Мария Львовна Конюкова

Защита Иосифа Винца

Светлой памяти моего мужа Миши

© Конюкова М. Л., текст, 2024

© ООО «Издательство АСТ», 2024

* * *

Ностальгирующим по Советской империи посвящается

Господа, что за шум слышен? А-а-а… Это темные воды совка с тяжким грохотом подкатывают к изголовью. Я приподнимаюсь и вглядываюсь в их даль. Странное чувство. Вроде вижу мир, в котором жила. А мира этого больше нет. И меня там, соответственно, больше нет. С ужасом ли я вспоминаю происходившее в той реальности? Вижу ли я ее в каком-то особом свете? В течение долгих лет я оценивала свою жизнь в Советском Союзе, да и сам СССР, скорее отрицательно. А потом вдруг поняла, что судьба сделала мне неоценимый и мной недооцененный подарок: я жила на другой планете, в мире, который не вернется.

Я не хочу вернуть Советский Союз. Не хочу воскресить мертвых – они мне ничего не скажут. Нет того странного мира. Нет тех людей, которые плыли рядом со мной по его мутным волнам. Нет того мирка, в котором я не без успеха пряталась от ударов этих волн.

* * *

Утром 7 ноября 197* года я проснулась поздно и с чувством счастья. Почему-то на бабушкином диване. Бабушка всегда вставала рано, и я, внезапно проснувшись, перебралась на ее диван часов в семь утра.

Из репродуктора на улице неслась песня на стихи убитого при Сталине поэта Бориса Корнилова: «Нас утро встречает прохладой…» Она усилила ощущение счастья. Я знала, что в этот день была демонстрация. Репродукторы, подвешенные на углах нашего большого многоквартирного дома, включали только в праздничные дни: 7 ноября и 1 мая.

Через короткое время мы с мамой вышли погулять. Спустились на Свердловскую набережную. По ней за несколько часов до нас прошла демонстрация. Протекла большой рекой – пышным шествием, неся огромные бумажные гвоздики, портреты вождей, какие-то лозунги и прочую советскую символику. На мостовой лежали обрывки пышных фальшивых цветов, маленькие флажки со сломанными древками, чей-то растоптанный раскидай из фольги…

Не было больше на улице праздничных людей. Остались только их следы, которые вскоре уберут.

И вдруг я ощутила прилив счастья.

Так почему же я почувствовала себя такой счастливой? Что это было? Почему я мечтала о том, как, взрослая и красивая, пойду в этих колоннах? Как буду весела, как запоет моя душа…

Господи… Ведь меня же пару лет назад водили на демонстрацию. Еще и в лучшее время года – на Первомай. И что я помню? Что я маленькая. Что всем по пояс. Что скучно. Что все скандируют какие-то не воодушевляющие глупости. Некоторых – счастливых – девочек несут на плечах. Меня нести некому, поэтому я вижу пряжки чьих-то брючных ремней. Зато слышу явственно, как кричит какой-то глашатай на трибуне:

– Кировский завод!

Часть толпы (видимо, состоящая из работников Кировского завода):

– Ура-а-а!

Глашатай:

– «Красный выборжец!»

Труженики – «красные выборжцы»:

– Ура-а-а!

– Научно-производственное объединение «Буревестник»!

Колонна маминого предприятия, в которой мы идем, дождалась кульминации действа:

– Ура-а-а!

Я хочу домой. Я очень устала. Да, есть счастливые девочки, которых мужчины несут на плечах…

* * *

А тогда… В тот ноябрьский день я проснулась от счастья.

А потом шла по улице. Тут был праздник. Он был здесь. Он прошел без меня.

Тогда я хотела стать частью той веселящейся толпы. Решила, что в будущем-то году пойду обязательно. Но и на следующую майскую демонстрацию не пошла. Не помню почему.

Так я на демонстрацию больше и не попала. Когда стала постарше, мне стало очень лень вставать рано, переться куда-то, где формируются колонны демонстрантов, маршировать в толпе. Нынче я вообще боюсь толпы.

Много лет понадобилось для того, чтобы я поняла: праздника не было. Я ничего не пропустила и никуда не опоздала в этой советской жизни.

* * *

Дедушка, небольшого роста, очень худой человек с длинным острым носом, выглядящий как старый аристократ, если бы не советская одежда, суетится на кухне. Я понимаю: он обихаживает себя и свое драгоценное здоровье. В нашей семье главная ценность – здоровье дедушки. Все остальное вторично и меркнет на фоне этого сложного сооружения. Спорить нельзя: в иерархии семейных ценностей приговор любой другой ценности окончателен. И обжалованию не подлежит.

Бабушка всегда где-то рядом. И тоже делает что-то важное и нужное для поддержания дедушкиного здоровья и налаживания быта. У бабушки пальцы изуродованы полиартритом. Она говорила, что раньше руки очень болели и опухали. А потом, после того как каждый палец выболел, он остался вот таким – толстым и уродливым. На руках у нее нет колец – даже обручального. У нее вообще нет колец – дедушка ясно объяснил, почему: драгоценности – это мещанство. Несмотря на то что в 1970-х советские граждане активно украшали себя золотом и серебром. И им даже была не чужда мода на определенные серьги, кольца и цепочки, тонкой струйкой какого-то ветра просочившаяся к нам с Запада.

Но бабушка ловко управляется своими испорченными болезнью руками. Она не жалуется. Но иногда смотрит на свои кисти и сетует:

– Раньше мне все говорили, что у меня пальцы как у пианистки.

Констатирует не то чтобы очень горестно. Вообще бабушка уравновешенный человек. Она практически не рефлексирует. Дает происходящему оценки. Иногда радуется. Иногда возмущается. Иногда вздыхает. И спокойно идет дальше. Думаю, такой склад психики и нервной системы – залог спокойной жизни. Правда, творчество рождается из чего-то другого. Так бабушка им и не занимается.

На моей памяти она занята другим.

Она занята дедушкой.

А дедушка занят собой, борьбой за более-менее благоустроенный быт и приличное состояние здоровья; а также потреблением произведений искусства и наблюдением за жизнью.

Его день забит делами до секунды. Список своих дел он то и дело объявляет. Надо ошпарить посуду. Сварить кашу. Сходить в аптеку за витаминами: сегодня заказ будет готов. А вечером еще и рыбу нужно почистить.

В расписание может вмешаться нечто неожиданное, типа футбольного матча.

На первый взгляд, жизнь советского человека состояла из унизительного мельтешения, цель которого – обеспечение нормальной жизни. Получения того, что в нормальной стране гражданин получает по умолчанию.

Впрочем, бабушка иногда вспоминает, как в еще в младенческие годы своего полиартрита, когда пальцы сильно болели и это ее мучило, особенно по ночам, она решила дать бой болезни. И в одиночестве отправилась в санаторий на грузинский курорт Цхалтубо. Важнейшую мысль ее рассказа о лечении вдали от дома я упустила, потому что бабушка в истории попытки избавиться от недуга делала акцент на другом: она поехала туда одна. Без Иосеньки. И больше она не поедет туда никогда, потому что Иосеньку оставить не может. Дедушка этот пассаж не комментировал – воспринимал жертву как должное. Какой-то наивный читатель скажет: муж, которому за пятьдесят, – не грудной младенец. Почему бы его не оставить в родной квартире на месяц и не заняться своим здоровьем? Ха-ха. Вы не знаете, что такое жертвенная любовь. Дедушка то ли не понимал, то ли делал вид, что не понимает, как организовывать свою жизнь, свой хитро устроенный быт без жены. И с какой стати она должна уехать? Так дело не пойдет. И – главный парадокс – в этой странной жертвенности бабушка была счастлива. Счастлива тем, что она рискнула, съездила в Цхалтубо, дед не умер. Но можно ли еще так рисковать?!.

А где же душа?

Почему такие приземленные планы?

* * *

Ну ладно, оставим на время разговор о физиологии. И поговорим о жизни советского духа.

Именно духа, а не души. Слово «дух» гораздо больше присутствовало в советской риторике. Дух советского патриотизма. Сильные духом герои. Дух свободы, которого не дано почувствовать несчастным, живущем на Западе.

От души, несмотря на поэтичность ее образа, по мнению коммунистов, попахивало чем-то поповским. Этого тогда не любили – в стране победившего атеизма главным богом был Ленин.

Впрочем, дух парил. Речь не о чугунном духе из советской риторики – он в принципе парить не может из-за огромного веса. Дух человеческий был убежищем от всего страшного, что творилось в империи. И к духу советского патриотизма имел такое же отношение, как тяжкий чугун к невесомым перышкам.

В семье в сторону советского духа делались обязательные реверансы – так, на всякий случай. На верхних полках книжного стеллажа у нас стояло собрание сочинений Ленина. Не помню, чтобы кто-нибудь из членов семьи в здравом уме решил освежить в памяти, в чем состояли задачи союзов молодежи, как им реорганизовать Рабкрин или как глубоко партийная литература должна была коррелировать свою деятельность с партийной организацией. И ознакомиться с еще какой-нибудь из бредовых фантазий неудачливого адвоката Ульянова, игнорировавшего исконные свойства человеческой натуры. Но собрание стояло. Пылилось. Играло две роли одновременно: реверанса в сторону власти, если что; и все-таки – или все еще – хранилища истины, которую не поняли, извратили, переврали, от которой отступили. Такого не то чтобы закрытого хранилища: хочешь – читай хоть до умопомрачения, но в которое никто не заглядывает. Как банка с маринованными огурцами, которая долго ждет своего – почти несбыточного – праздника. И пылится, пылится, пылится…

Дедушка большую часть своей жизни в Ленина верил. И Ленину верил. Старый вопрос, как умный человек может быть сталинистом, в его случае логичнее перефразировать: как умный человек может быть коммунистом? Но это потом.

До перестройки он с истинной убежденностью говорил, что СССР был бы совсем другой страной, не скончайся Ленин так рано – в 1924 году.

Какой? Наверное, стоит начать с того, что случилось после прихода к власти Сталина.

В нашей семье Отца народов ненавидели всегда. И задолго до его смерти. И после нее. Ненавидели и ненавидим мы его люто. Такой черной и лютой ненавистью, которой только может ненавидеть человек.

Он не принес в жизнь ни семьи, ни страны ничего хорошего. Если что-то положительное при нем и случилось, то это могло произойти и без него. Автор всего плохого – именно он. И никто другой. Отправной точкой ужаса, который взрастил такую личность, как мой дедушка, был именно его тезка Иосиф Джугашвили.

Знаете, меня всегда пугают эти семейные легенды: офицеры, сфотографированные в форме со всеми орденами. А сзади – доброе лицо генералиссимуса ухмыляется с портрета.

Дедушка носил орденские планки. Иногда он раскладывал ордена и медали по обеим сторонам пиджака. Звал меня и комментировал саркастически:

– Маша, иди посмотри на мой иконостас.

Дед был стопроцентным атеистом. Любую церковь считал опасной организацией, а религию – способом манипулировать общественным сознанием…

Конечно, тогда нарциссизм не был такой то ли распространенной, то ли бесстыдно демонстрируемой болезнью. Но я же помню ветеранов в военной форме, увешанных наградами.

Дедушка кривил нос:

– Это кадровый военный.

В его представлении такой человек был дважды грешен: во-первых, он похвалялся заслугами, во-вторых, выбрал для себя военную службу в качестве профессии. Хм… Что же не нравилось?

– Ну ладно, дедушка, у тебя же нет военной формы. Но я же видела ветеранов, которые надевали ордена и медали на обычные пиджаки…

– Ты с ума сошла! Зачем я буду дырявить мой хороший пиджак?! Да и по орденским планкам и так видны все мои награды!

Кому видны? Мне лично не видны. Я в погонах еще разбираюсь. Но как выглядит ленточка того или иного ордена или медали… Не знаю. Да и учить лень.

Единственной наградой, которую дедушка намертво приколол к своему черному парадно-выходному пиджаку, был лауреатский знак. На красной ленте. Блестящий золотым покрытием.

За что ему в свое время дали Государственную премию? Об этом я узнала годы спустя.

Гордость мирной наградой была важнее похвальбы военными подвигами. Даже орденом Красной Звезды. А целость пиджака важнее государственного признания и почестей. Тогда мне, маленькой сороке, хотелось увидеть деда в пиджаке, увешанном наградами. Чтобы был как те деды, которые ходили по улицам в День Победы. А сегодня я поняла, как коротка жизнь и как мало значат все эти значки и отметки.

Многие могилы на еврейском кладбище производят странное впечатление. Речь о тех захоронениях, где вместе с именем покоящегося под камнем почему-то высечена его должность. Какой-нибудь Хаим Соломонович Магендавидский, доктор технических наук. Или профессор Быковер. Или полковник Шмулянский. Видимо, родственники упокоившихся полагают, будто лиц с научными степенями, высокими должностями и серьезными званиями едят особые – аристократичные и утонченные – черви. И полковник на вкус всяко приятней лейтенанта, в особенности запаса. Карьера в условиях дискриминации многим приземленным моим соплеменникам кажется столь важной, что о ней стоит вспомнить за последней чертой.

Потребовалось время, чтобы это стало понятно.

* * *

Мой прадед Яков Иосифович военных наград не имел и иметь не мог: он умер в самом конце 1941 года в возрасте сорока девяти лет. Скончался полной развалиной – глубоким инвалидом.

Инвалидом его сделала сталинская тюрьма.

А начиналось все с наивных надежд. Как у многих тогда.

Яков был сыном талесника. Кто такие талесники? Это те, кто стирает талесы. Согласно традиции, еврей не может сам постирать эти черно-белые накидки, которые набрасывают на плечи мужчины в праздник Песах.

Одна знакомая в советское время после смерти своего деда в заветном его сундучке нашла талес и страшно обрадовалась: какой красивый белый шарф с черными полосками! Еще и с кисточками по краям! Интересно, почему в дедушкином сундучке рядом с потрепанной книгой на иврите и странной коробочкой, снабженной ремешками, хранился женский шарф? Может, он бабушкин? Но тогда почему в дедушкиной святая святых? Внучка носила его, пока кто-то знающий не объяснил ей, что к чему…

Еврей не может носить талес в качестве украшения. И не может сам его стирать.

Элемент одеяния религиозных соплеменников имел право стирать мой прапрадед. И стирал в каком-то адском растворе, в состав которого входила сера…

Тезка моего дедушки – его дед, ортодоксальный еврей Иосиф Винц – был женат трижды. Сына Якова родила ему третья жена. Со всеми супругами его разлучила смерть. Откуда такой злой рок? Никакого рока нет тут и в помине. Прапрадед стирал талесы в сере. А как оказывается, пары серы – настоящий курорт для бацилл Коха. Там носители туберкулеза счастливы – и размножаются. Прапрадед потерял двух жен. Нескольких старших детей. И умер сам все от той же чахотки, так и не отрекшись от своих убеждений и от дела, которое они ему продиктовали.

Младший сын от косности родителя, как сегодня сказали бы, обалдевал.

Он жил в доме, где постоянно кашляли, харкали кровью, хоронили умерших. Покорно предавали покойников земле. Покорно сидели шиву на низких скамеечках. Кротко принимали соболезнования родных и соседей.

Чехов сбежал от бацилл Коха в Ялту. Старший брат будущего царя Александра III – в Ниццу. Как и художница Мария Башкирцева. Неудачно. Туберкулез лечить не умели. Но они хоть пытались. А Иосиф Винц из Полтавы даже не думал бежать от проклятой болезни. Более того: он покорно и богобоязненно организовывал раздолье для бацилл Коха, где могли выжить даже самые не хищные и ослабленные из них.

– Папа, никто не просит тебя оставлять работу. Но стирай ты талесы в чем-нибудь менее едком и вредном для здоровья. Кто будет проверять, в чем ты их там мочишь?

Прапрадед отказывался: рецепт предков, продиктованный богом, был для него важнее здоровья – как собственного, так и родных.

Конечно, можно подумать, что он не связывал серу, которой, по слухам, пахнет сам диавол, с чахоткой, дирижировавшей жизнью дома. Да нет, вроде все понимал: ни в какой семье не умерло столько людей от туберкулеза.

И тогда младший его сын Яков взбунтовался. Его мучили мечты. Он хотел вырваться из проклятой черты оседлости, из этого душного, пропахшего серой местечка.

Кто ему обещал светлое будущее?

Нетрудно догадаться: Карл Маркс. К нему в нашей семье дольше всего относились с пиететом. Сначала – как к теоретику, чьи замыслы неверно реализовали. Потом – как к романтическому мечтателю, создавшему симпатичную теорию, которая оказалась невоплотимой в жизнь…

Начнем с того, что Маркс был тоже евреем – а наш человек плохого не посоветует.

И все оказалось так просто, и справедливость оказалась так возможна, и счастье так возможно.

И Яков ушел от этого пара, от этой стирки, от этой серы в другую жизнь. В революцию. Он стал членом Бунда.

А вот дальше с моим прадедом и с Бундом произошла совершенно феерическая история, которая подтверждает жизненный парадокс: иногда сбываются те мечты, которые более всех других казались абсурдными.

Вскоре он оказался в той части бундовцев, которая примкнула к коммунистам. После раскола в другое крыло организации попали те, кто считал: нужно строить собственное еврейское государство в Палестине. Этот проект в то время выглядел так же абсурдно, как озеленение Марса с последующей продажей участков на нем.

То ли дело – упразднить черту оседлости, сделать образование доступным для всех, создать справедливое государство трудового народа.

И прадед пошел за тем, что его вдохновляло, за тем, что казалось ему реализуемым и гораздо более реалистичным, чем строительство почти мифической страны на земле, которая явно не текла молоком и медом. Та суровая земля в той далекой Палестине, даже можно написать с маленькой буквы: в той далекой палестине, была суха и бесплодна. Яков, сын фанатика, в бога не верил. Так что рассказ о том, как дряхлая Сарра родила сына Исаака, казался ему такой же сказкой, как возрождение в Израиле на дряхлой, бесплодной земле, где пустыню сменяли болота, где жили арабы, которые уступать свое место не собирались, впрочем, как и облагораживать свою жизнь и землю вокруг себя. Дряхлые женщины и пустынные земли бесплодны.

Самым поразительным оказался тот факт, что мечтатели и фантазеры оказались правы. А марксисты, прагматики и реалисты, готовые строить новое общество «здесь и сейчас», оказались романтиками и утопистами. Мемуары Голды Меир поражают полным отсутствием тревожности и рефлексии. Сколько великих замыслов сгубили тревожность и рефлексия: это абсурд, это немыслимо, это не может получиться, потому что это не получится никогда. А непробиваемая уверенность в своих силах и правильности собственного выбора, ясное дело, свойственна недалеким людям.

Но Голда Меир, невпечатлительная американская учительница, состоящая в счастливом браке, женщина, которой светило благополучное будущее на Восточном побережье США, покинула спокойную Америку ради иссушенной солнцем Палестины. Ее образованный муж тосковал и рефлексировал. А Голда Меир, не теряя присутствия духа, занималась сельским хозяйством, ухаживала за скотом. И была счастлива. Потом так же невозмутимо она занималась политическим строительством нового государства. Так же легко и верно, не дергаясь и излишне не ковыряясь, она правильно действовала и давала верные оценки людям и событиям. А в то же время мой прадед мечтал о новом справедливом государстве здесь и сейчас. В России. В стране, которая была знакома и любима. Да и находилась под рукой.

В самом деле, зачем строить что-то новое в пустыне, на чужой земле, если можно просто отремонтировать сломанные политические механизмы на родине – не исторической, а той, где тихо и безропотно стирал талесы его малограмотный, косный и фанатичный отец?

Членство в ВКП(б) вдохновило прадеда, который до 1917 года как революционер пребывал на полулегальном положении, на профессиональные подвиги в области народного просвещения.

* * *

Сегодня весьма успешной могла бы стать книга, начинающаяся словами: «В нашей семье религиозную традицию соблюдали всегда. Помню, как каждый вечер пятницы мы совершали молитву». Можно было бы изобразить предков, которые пострадали за веру. И трогательного дедушку, который на заявление внучки-пионерки о том, что бога нет, кротко погладит ее по голове узловатыми пальцами и скажет: «Говори как хочешь, мое дитя, придет время, и ты сама все поймешь».

Дедушка религию и духовенство люто ненавидел.

Так что его хватил бы инфаркт, если бы он узнал, что я уверовала в бога. Любую церковь любой конфессии он считал коммерческим проектом, притом весьма опасным для общества.

– Дать полную свободу религии – это выпустить джинна из бутылки, – говаривал он.

А все началось с Якова и паров серы, которые убивали его семью при полном попустительстве ее главы.

Кроме ненависти к религии, прадед внушил ему еще одну важную мысль, которая звучит просто: знание, наука и просвещение – панацея от всех несчастий и пороков человечества.

До сих пор не знаю, что спасет нас, глупых, алчных и суеверных, от тех ям, которые мы сами себе роем. Но в составе этого лекарства главным компонентом будет определенно человеческий разум. Так считал мой дед.

* * *

Прадед Яков был самоучкой: он обожал читать и писал без ошибок. После революции он нашел себя в том, о чем мечтал: в просвещении и культуре. Он с семьей – моим дедом и прабабушкой – мотался по всей стране, организовывал ликбезы.

Карьера строилась. Борьба прадеда с безграмотностью шла успешно. Якова повысили: семью перевели в Ленинград. В нашем городе они получили три комнаты в коммуналке на первом этаже в новом жилом доме на площади Труда. У многих питерцев есть то, что мы называем фамильными гнездами. Сколько за свою жизнь мы слышали рассказов о том, что нынче мы, мол, живем в Купчине, в Дачном, на Ржевке, в Сукине-Зайцеве. Но когда-то наша семья проживала на Фонтанке, на Гороховой, на Фурштатской.

Бабушка подруги, собираясь съездить с проспекта Шаумяна в центр, заявляла семье:

– Я поехала в город.

Все остальное ей виделось глухой деревней.

Вот только одна маленькая подробность: все эти бывшие обитатели фешенебельных районов центра жили там в коммуналках. Те, у кого были отдельные квартиры в старом городе, давно почили в бозе. Ностальгируют по коммуналкам, как ни странно, те, кто жил в уже упомянутых мною выше адских прибежищах, где был представлен срез нашего общества.

Если даже отбросить ужасы быта, то все равно факт остается фактом: практически любая коммуналка состояла из надзирателей и надзираемых. Как метко это приметил прозревший (надеюсь, искренне) бывший соловей советской эпохи Роберт Рождественский в своей «Позапрошлой песне»:

Старенькие ходики.

Молодые ноченьки…

Полстраны – угодники.

Полстраны – доносчики.

На полях проталинки,

дышит воля вольная…

Полстраны – этапники.

Полстраны – конвойные.

Лаковые туфельки.

Бабушкины пряники…

Полстраны – преступники.

Полстраны – охранники.

Лейтенант в окно глядит.

Пьет – не остановится…

Полстраны уже сидит.

Полстраны готовится.

Нас сформировала и породила советская коммуналка. Даже тех, кто в коммунальной квартире не прожил ни дня. Наверное, только сейчас новое поколение пережило эту даже не родительскую, а дедовскую травму.

Коммуналка не грела и не подхватывала, как спасательный круг, в тяжелые минуты жизни. Там все друг друга боялись.

Вообще в СССР все друг друга боялись. Подчиненные боялись начальства. Начальство, как ни странно, – подчиненных. Мужья – жен, а жены – мужей. Родители и дети тоже боялись друг друга. Дело в том, что в жизни боявшихся всего на свете граждан самой большой страны в мире была еще одна яркая опция – возможность сесть.

Стоит ли повторять тысячи раз произнесенные и миллионы раз не услышанные счастливо оглохшими и ослепшими соотечественниками рассказы о политических репрессиях?

Речь о тех, кто жил незаметно, кто был тише воды ниже травы, кто все понимал, кто боялся и все понимал. Про нас. Про молчаливое большинство. Про людей в серой одежде, монотонно плывших по волнам советской жизни, боясь лишний раз поднять взгляд и с ужасом встретиться с происходящим глаза в глаза.

И о той цене, которую мы заплатили за молчание, сводившее к минимуму риск расстаться с жизнью.

* * *

В коммуналку на площадь Труда прадед, прабабка, ее пока не обзаведшиеся собственными семьями младшие брат и сестра и дедушка, тогда подросток, переехали в первой половине тридцатых годов. Дедушка родился в 1916-м в Нижнем Новгороде, куда сослали его отца. Он так и остался единственным ребенком в семье: в то время о причинах столь странной малодетности почему-то не принято было говорить. Вроде бы во время родов что-то пошло не так, прабабушке сделали операцию. И все. После этого она рожать не могла.

Свою «единственность» дедушка считал чрезвычайной удачей. Дома часто повторял лозунг, декларируемый в перенаселенном Китае: «Один ребенок в семье». Интересно, что пропаганда во все времена предлагала нам умиляться многодетным семьям. У дедушки на этот счет была противоположная точка зрения: ребенок требует повышенного внимания. Нет, не большого количества средств. Но развитие цельной личности требует столько времени и сил от взрослых, что такая личность может быть лишь одна. И не больше! Иначе просто невозможно справиться с такой тяжкой и ответственной работой, как воспитание.

Это убеждение он привил мне и моей маме прочно. Один ребенок в семье. Бабушка была третьей из пяти детей в нищем семействе. Сестры и брат любили друг друга. Всю жизнь тесно общались, пусть и жили в разных городах. Но дед, хотя и относился к свояченицам и шурину тепло (и объективно!), убеждений своих не менял.

В своем нежелании иметь больше одного ребенка дедушка шел еще дальше. Единственный ребенок может быть только девочкой. Почему? Дедом руководило не умиление перед маленькими ручками, щечками, оборочками и прочей галантереей, с которой принято ассоциировать девочек, – это было ясно. Про аскетизм эпохи, который стал частью его натуры, рассказ впереди.

– Почему должна быть именно девочка? – спрашивала я.

– Девочек не берут в армию. Они не участвуют в войнах, – не задумываясь, ответствовал дед.

Будущего писателя Василия Аксенова мама и отчим уговорили поступать в медицинский, мотивируя это тем, что медикам легче сидится. В том, что сидеть-таки придется, ни у кого в то время сомнений не возникало.

Дедушка не хотел отдавать в армию своих детей и внуков. У него была непоколебимая уверенность, что и служба в армии, и война неминуемы.

Бабушка говорила, что ребенок должен быть один, по той же причине: так легче в ссылке, в эвакуации, легче жить той, кого признали женой изменника Родины. Нет, семья с одним чадом, определенно, более удобная, компактная и мобильная система, чем «ячейка общества» с двумя и более потомками.

Пока страна, по словам ее вождей, готовилась к светлому будущему – коммунизму, наша семья готовилась к ссылке, войне, тюрьме, эвакуации, лагерям. В лучшем случае к нищете. И тут, понятное дело, чем меньше потомства, тем проще.

* * *

До начала процессов 1930-х годов жизнь семьи Винцев протекала относительно спокойно. У прадеда, красивого рослого мужчины, получалось строить новое общество. Прабабушка, тоже красивая, зеленоглазая, совсем не похожая на еврейку, работала где-то в кадрах и лихо руководила бытом семьи. В нашей семье все женщины хорошо готовят. А рецепты форшмака, пирога с корицей и вареньем, жареных пирожков с мясом и картошкой переходят из поколения в поколение. Это рецепты моей прабабушки Мейты Хононовны – в миру Марии Ефимовны. Меня назвали Марией в честь нее…

«Кац ойг» (кошачий глаз) – так назвал красивую, молодую, зеленоглазую прабабушку какой-то парень, проходивший мимо. Как она плакала, придя домой!

Но именно «кац ойг» спас ее от погромов. Зеленоглазая молодая женщина с прямым носом во время погромов в ее родной Полтаве надевала на себя украинскую кофточку с национальной вышивкой и смело расхаживала по городу. Петлюровцы – пришлые бандиты – ее принимали за украинку и не трогали. А вот ее маленький сын с родными сидели на чьих-то огородах. Им носила еду не только прабабушка, но и соседские женщины-украинки.

В апреле 1919-го деду исполнилось три года. Наверное, в те дни погромов родился Его Величество Страх и свил себе – пока еще маленькое – гнездышко в душе тогда еще маленького деда. Завязался ужас, который потом разросся, стал как будто частью «костного остова», каркаса его натуры, приобрел причудливые, разветвленные формы. Стал спутником жизни и одним из главных ее лейтмотивов…

Петлюровцы ушли. О жертвах того погрома дедушка мне почему-то не рассказывал: наверное, никто из близких серьезно не пострадал. В любом случае, если бы такое произошло, в семейной памяти это бы сохранилось. Он помнил только, что в воздухе, как тополиный пух, парили перья от распоротых саблями и ножами перин. В них искали ценности, спрятанные богатыми семитами.

Перья легли на землю, как снег, и смешались с дорожной пылью. Жизнь продолжилась. В нее пришел пролетарский интернационал. Но страшный зародыш поселился в душе. Появилось сознание того, что нет закона, нет справедливости, никто не будет слушать никаких объяснений. Просто есть сильная и несправедливая рука… Белый пух ляжет на свидетельства безнаказанных злодеяний.

Следующее воспоминание детства, которым дедушка делился, имеет к вероятной смерти гораздо более прямое отношение, чем несколько дней жизни на огородах во время погрома.

Дедушка, маленький мальчик, сидел на подоконнике в сарае. За окном гремела гроза. Он рассказывал мне, что молния ударила где-то рядом:

– Гром и молния были абсолютно одновременны.

Дедушка упал с подоконника. Он на всю жизнь запомнил, что рядом свалился на пол пузырек с какой-то жидкостью и разбился вдребезги. Кроме пары синяков, никаких травм дед не получил.

Такая вот картина в духе фильмов Андрея Тарковского…

Стихия, в отличие от человеческой мерзости, не внушила ему никакого ужаса. Он даже с некоторым восторгом объяснял мне, маленькой:

– Гром всегда немного отстает от молнии. Это потому, что скорость звука меньше, чем скорость света. Они тогда ударили одновременно, потому что я оказался точно в эпицентре грозы.

Наверное, восторг перед природной стихией, величественную и завораживающую работу которой можно описать численно, зародил в дедушке физика.

Во время грозы мы с ним хором считали промежуток времени между молнией и громом:

– Один, два, три, четыре…

Дедушка комментировал:

– Считай: один километр – одна секунда. Значит, гроза примерно в четырех километрах от нас.

Почему-то именно сегодня эти воспоминания приобрели для меня особенную ценность. Сегодня, когда общественное умиление вызовет скорее дедушка с рассказом о несмазанной колеснице Ильи-пророка с ее разбалансированными колесами…

В доме царил культ физики. И вообще точных наук.

Причина проста. Дедушка о ней говорил так:

– В гуманитарной области размыты критерии. Что правильно? Как правильно? Где доказательство? В точных науках ни один специалист не может опровергнуть точного доказательства. А в гуманитарном знании царит вкусовщина.

Гуманитария семья во мне признать никак не хотела. Глупо, на первый взгляд. Но руководили ими, как ни странно, не косность и ограниченность.

Советское гуманитарное знание в годы моего детства пришло к недосягаемым высотам ортодоксального марксизма. Все объяснялось с точки зрения справедливой классовой борьбы. Кровопролитная война за мир вооруженного до зубов государства победившей справедливости должна была вот-вот случиться. И гуманитарное знание, которое в нашей семье воспринималось как передовой фронт идеологической проституции, казалось чем-то неприятным.

То ли дело точные науки… Физику дедушка считал царицей наук. Я и сейчас так же считаю. И знаю: ее царственный трон не показал мне даже кончика своей ножки…

Я спрашивала дедушку:

– Ведь есть же порядочные и успешные гуманитарии. Например, писатель Анатолий Алексин.

На самом деле Алексин рассказал всей стране, что советская школьница может быть равнодушной эгоисткой, а ветеран Великой Отечественной – лгуном, предавшим любящую его прекрасную женщину.

Мне давали понять, что талантливые и не заидеологизированные до зубов писатели и поэты – исключения, которые ради своего места прошли все возможные и невозможные муки ада.

А не исключения… Не исключения писали малоправдоподобные произведения из жизни рабочих и колхозников. Там торжествовали какая-то валяно-суконная, грубая классовая справедливость и чистая любовь. Хотя я предполагаю, что герои даже иногда занимались сексом. После чего бы это в фильме «Высота» лежали в постели Рыбников с беломориной в зубах и Макарова в весьма девственного вида ночной рубашке или комбинации? Хотя не возьмусь утверждать. Все это – лишь робкие предположения…

* * *

В годы, когда деду пришлось учиться, система образования выглядела, мягко говоря, странно. Школы были семилетние. А потом всем – включая тех, кто собирался поступать в вузы, – следовало погрузиться в рабочую среду, пройти через ее горнило, очиститься и хлебнуть настоящей жизни. Для этого нужно было сначала поступить в фабзавуч (фабрично-заводское училище), пойти работать, слиться с гегемоном. Потом рабфак (рабочий факультет). И только пройдя все это, удостоиться чести поступать в вуз. В итоге ко дню поступления в университет деду исполнилось уже девятнадцать лет.

Внук рабочего, дедушка почему-то к рабочему классу симпатий не питал. Возможно, это было связано с люмпенизацией рабочего класса в советское время. И с пьянством, которое царило в рабочей среде. Правда, о высококвалифицированных рабочих, ведущих здоровый образ жизни, дед отзывался с глубоким уважением. Это уважение мне сегодня напоминает разговоры антисемитов о «редких птицах» – честных и бесхитростных евреях. Как у Галича: «Был он техником по счетным машинам, / Хоть и лысый, и еврей, но хороший»…

Моя мама, его дочь, инженер-конструктор по специальности, к высококвалифицированным рабочим, которые своими золотыми руками делали детали к сконструированным ею приборам, относилась с пиететом. Возможно, дедушка, физик-теоретик, расчетчик, сталкивался только с люмпен-пролетариями, проходя по своим делам мимо омерзительного магазина винно-водочных изделий на нашем Большеохтинском проспекте. Долгая осада и ежедневное взятие этой камерной Бастилии местными алкоголиками, которых в наличии дипломов о высшем образовании заподозрить было трудно, по всей видимости, сформировало такой неканонический, немарксистский взгляд на класс – предводитель коммунистической революции.

Дедушка говаривал:

– Стою в очереди, а за мной – два пьяных гегемона.

Я, маленькая, думала, что гегемон – это такое грязное, скользкое чудовище типа геккона.

Дедушка даже изобрел прилагательное «гегемонистый». Говорил так об одной знакомой:

– Она вроде интеллигентная женщина, а вот муж у нее подозрительно гегемонистый.

Позже я поняла: «жлоб» – синоним к слову «гегемон» в том значении, в котором его употреблял дед.

* * *

Вынырнув, слава богу, из чуждой рабочей среды дед стал думать о факультете Ленинградского университета, на который он хотел бы поступить.

Способности у дедушки были феноменальные – и в самых разных областях. Например, он никогда не занимался музыкой, но спокойно садился за пианино и подбирал одним пальчиком по слуху любую запомнившуюся мелодию. Я не могла этого делать и после долгих нудных месяцев занятий с учителем музыки. Собственно, учительница от меня отказалась, решительно заявив моей маме, что у меня нет ни желания заниматься музыкой, ни способностей к этому. Даже денег за занятия с таким юным дарованием, как я, скромной женщине не требовалось…

Дедушка спрашивал меня:

– Каких композиторов на «А» ты знаешь?

Я тогда не знала никаких. А он начинал перечислять:

– Альбинони, Алябьев, Артемьев…

Проще было с городами. Сколько часов мы провели за игрой в города! Готовя меня к «Городам», дед перечислял города на «А»:

– Ангарск, Антверпен, Аддис-Абеба…

Я взрослела, и задание усложнялось:

– Назови города СССР на «А»!

– Актюбинск, Архангельск, Алма-Ата.

– Ты знаешь, как переводится «Алма-Ата»? – И не дожидаясь моего отрицательного ответа: – Отец-яблоко! В Казахстане зреют прекрасные яблоки.

Дедушка никогда не был в Казахстане, тогда – одной из советских республик. Он никогда не был за границей. Но Казахстан ему, как и мне сейчас, представлялся теплым краем, который, словно на картине с изображением рая, усеян яблонями, чьи ветви гнутся к земле под тяжестью ярко-красных плодов. И воображение уносило меня куда-то вдаль от нашей типовой двухкомнатной квартиры на Большеохтинском проспекте.

Мое географическое просвещение не заканчивалось рассказом о прекрасных плодах, зреющих в Средней Азии. И бессмысленным запоминанием названий городов – советских и заграничных. В один прекрасный день дедушка принес большую политическую карту мира. И повесил ее над кухонным столом.

Я сначала сидела около Западного полушария. За дедушкой – и только за ним – у обеденных столов и в кухне, и в комнате закреплялось специальное место. Конечно, семья была не настолько патриархальна, чтобы все без лишних слов понимали: этот стул (в комнате) и эта табуретка (в кухне) закреплены за главой семьи, потому что он – глава семьи. Такое решение мотивировали: на этом месте всегда лежала аккуратненькая подушечка в желтой наволочке. Зачем? Не помню уже. То ли она не давала разыграться дедушкиному геморрою – эта болезнь мучила его организм. То ли она спасала дедушку от цистита, который давно подстерегал и от пластмассового холода табуретки также мог скосить несчастного больного в любую минуту. В комнате сверхкомфортный стул и место, где он стоял, оберегал дедушку от всех злокозненных ветров Вселенной, задувавших из коридора и из окон.

Так что несколько лет подряд меня на кухне сажали напротив Южной Америки. Когда появилась песня про «Парамарибо, город утренней зари», не знаю, как мои малопросвещенные соотечественники, а я, услышав знакомое слово, выпалила, как автомат: «Парамарибо – это столица Суринама». В принципе, не стоило затрудняться написанием песни. Меня и в три ночи можно было разбудить и спросить, что есть Парамарибо. И я ответила бы.

Потом дедушка то ли поработал над собой, то ли понял, что опасные ветры Вселенной дуют страшнее там, где Океания. И переместился вместе со своей подушечкой к Южной Америке. А я изучила Австралию, Тасманию, Новую Зеландию и многочисленные архипелаги в Тихом океане…

Европу и Азию я знала хуже: чтобы их рассмотреть, нужно было полностью оторваться от тарелки и встать во весь рост.

* * *

Почему дедушка выбрал именно физический факультет?

В последний год учебы на рабфаке, совмещенной с работой электромонтера (без хотя бы временного пополнения рядов пролетариата было никак не обойтись), он задумывался еще об историческом или даже о философском факультете…

История в исполнении дедушки, как практически все, что он мне рассказывал, звучала как литературное произведение.

Он рассказывал о страшном инквизиторе Торквемаде, о таинственной судьбе Франсуа Вийона, о фанатичных палачах времен Великой французской революции. Об Иване Грозном и смуте, об Екатерине II и Петре I, о бездарном расстрелянном царе Николае II и Октябрьской революции.

– Дедушка, но, пожалуй, понятно, за что расстреляли царя, – говорила я, уже несколько повзрослевшая. – Было Кровавое воскресенье, аресты инакомыслящих, еврейские погромы. Ну, царица, неумная женщина, мужа поддерживала и Распутина пестовала. Но за что убили царских детей?

– Как зачем? Чтоб они не стали знаменем контрреволюции, – отвечал он в тот же миг без тени сомнения.

В революцию, в Ленина дедушка долгое время верил. Но, как ни странно, мысль о поступлении на исторический или философский факультет отмел. Еще будучи молодым парнем, он понял: коммунизм коммунизмом, но какие рыцари, инквизиторы, трубадуры, труверы, римские императоры и древнегреческие ораторы, если над всей мировой историей в СССР нависли марксистская философия и теория борьбы классов, которая, согласно сталинской паранойе, должна была год от года нарастать?

От изучения философии он отказался по той же причине: трудно анализировать Канта и Спинозу с точки зрения диалектики марксизма.

О выборе, сделанном в пользу физики, дедушка не пожалел никогда.

Физика вошла в мою жизнь вместе с ним. Вошла как-то очень гуманитарно, что ли. И зафиксировалась в этом состоянии навсегда.

Началось все с рассказов о той грозе, которую он пережил в детстве. Вскоре оказалось, что радуга – тоже физическое явление. А Земля – одна из планет Солнечной системы. И есть небесные тела много большие, чем даже само Солнце. И мы – песчинка, даже меньше, чем песчинка, в бесконечной Вселенной.

– Ну какой может быть бог? Как он может руководить всем происходящим на многих миллиардах объектов?

– Дедушка, а как Вселенная может быть бесконечной? Ведь все же кончается.

– Правильно. Но ты же понимаешь: за любой стенкой что-то есть…

Когда я пыталась представить себе бесконечность, у меня кружилась голова. И я пожаловалась на это.

– Не пытайся представить себе то, что вообразить невозможно. Просто уясни для себя это – и все.

Астрономия казалась очень интересной наукой: как здорово представлять себе бесконечность с купающимися в ней холодными и горячими планетами, звездами разных типов, таинственными черными дырами и квазарами, кометами… Став взрослее, я разочаровалась, поняв: астрономия – это химия, спектральный анализ, математика, расчет орбит и прочие совершенно не интересные мне вещи.

Физики вошли в мою жизнь, как толпа дедушкиных друзей, которые почему-то не могут с нами общаться лично. Тогда я не представляла себе, какой серой скукой для меня окажутся бесконечные ряды формул и расчетов. Как слепа я, не способная понять красоту науки. Словосочетание «красивое доказательство» до сих пор для меня пустой звук. Но как не пусто оно было для дедушки!

Зато отлично представлялась лирическая или романтическая сторона науки. Как веселые физики творили свои открытия. Как они дни и ночи – весело!!! – зависали в лабораториях, как шутили, как были легки и прекрасны.

Потом, уже на занятиях физикой, возникли эти чертовы непонятные формулы и задачи…

А тогда дедушка рассказывал про Томаса Эдисона, который изобрел лампочку накаливания.

– Смотри, лампочка, которая у нас в люстре, мало отличается от той, что изобрел Эдисон.

Про Эйнштейна, который понял, что при перемещении в пространстве на сверхвысоких скоростях время сжимается.

– Представляешь, они летели, к примеру, всего год, а на Земле за это время прошел целый век.

– И они вернулись на Землю, а там живут совсем другие люди – не те, которые их провожали в полет?

– Да.

Чудеса, да и только эта физика! О том, что за доказательством теории относительности стоит длинный ряд малопонятных мне и сегодня расчетов, я тогда не задумывалась. Красота мне виделась как полет через прекрасные миры Вселенной, которые предстанут в иллюминаторе во всем своем ярком разнообразии.

А потом был рассказ о том, как вполне земной физик Нильс Бор улетал из родной страны в бомбовом отсеке. Его долго не могли убедить, что ему, еврею, грозит опасность из-за фашистов. А потом великий физик мерз в продуваемом отсеке самолета, не предназначенном для перевозки людей. И растворил свою медаль Нобелевского лауреата в царской водке. И, вернувшись в Данию после войны, восстановил награду.

Но кумиром дедушки был не Эйнштейн и не Бор. Его героем был советский академик Ландау.

Почему именно он? Почему именно Ландау стал героем моего детства? Потому что он получил Нобелевскую премию? Но ее лауреатами стали и советские физики Басов и Прохоров. И Капица тоже.

Личность Ландау вошла в историю наравне с его открытиями. Остроумный, едкий, колоритный, автор забавного житейского кодекса, академик остался в памяти многочисленных учеников как самое яркое воспоминание в жизни.

И я по совету дедушки читала книги про Ландау. И вслед за ним восхищалась атмосферой знаменитых семинаров, которые он вел. И с замиранием сердца изучала список физиков, которые смогли-таки сдать ему учрежденный им же самим теоретический минимум.

Что же нас обоих так восхищало? Наверное, дух, который царил в обществе, которое эксцентричный академик сделал святилищем науки.

Дедушку в Ландау восхищало решительно все.

А потом прошли годы. Дед мой умер. Я стала женой и матерью. И даже докатилась до преподавания – не физики, естественно, а журналистики.

И перечитала все, что некогда штудировала с таким восхищением. И пришла в ужас. И никакого смеха и доброй иронии не вызвал у меня «Брачный пакт о ненападении» Ландау, в котором он утверждал, что только лентяй не изменяет жене. И меня поразило терпение его супруги Коры.

Не поленюсь привести здесь его же «Классификацию женщин по красоте»:

I класс. «Красивые» с прямым носом. Невозможно оторваться.

II класс. «Хорошенькие» со слегка вздернутым носом. Хочется смотреть.

III класс. «Миловидные» с прочими формами носа. Ничего особенного. Можно и не смотреть.

IV класс. «Выговор родителям». Обладательницы хотя бы чего-нибудь приятного глазу. Лучше не смотреть.

V класс. «За повторение – расстрел».

Все остальные женщины. Не хочется смотреть.

Страсти господни! Чем же, кроме научных достижений, в нем можно восхищаться? Тем, что телефоны любовниц он записывал в порядке убывания красоты? Тем, что считал, будто наряд женщины должен быть прозрачным?

Эксцентричного академика разорвали бы в клочки не только радикальные феминистки, а просто более-менее адекватные женщины. В принципе, его можно назвать буревестником сексуальной революции, притом с эдаким патриархально-потребительским уклоном.

Так что же восхищало в нем дедушку, верного мужа и порядочного мужчину? Мне сегодня жаль, что не у кого об этом спросить.

Наверное, он сказал бы мне:

– Ну, к гению нельзя предъявлять такие же требования, как к нам, обычным людям…

* * *

Требования к обычным людям были высоки. И даже очень.

Дедушка всю жизнь переписывался с однополчанином, назовем его Ивашкевич. Я часто вынимала из почтового ящика письма, адрес на которых был написан четким почерком. Этот попутчик по дорогам войны мог посоперничать с дедушкой в скрупулезности: дедушка восхищенно предлагал всмотреться в эти конверты:

– Посмотри – он индекс по линейке выводит!

Высший пилотаж, что и говорить. Ивашкевич отыскал дедушку уже после войны. Эта переписка с Витебском длилась до 1996-го – года дедушкиной смерти. Потом я, кажется, написала этому человеку, что Иосифа Яковлевича больше нет. Не помню, пришел ли ответ в конверте с индексом, проведенным по линейке, и адресом, написанным жестким почерком. От этого многолетнего эпистолярного общения на память осталось фото двух офицеров: деда и мужчины, из-под чьей фуражки задорно выбивается кудрявый чуб.

Дедушка исправно отвечал на письма однополчанина. Думаю, содержание посланий было примерно такое: «Здравствуй, дорогой Виктор Иванович! Рад был получить от тебя письмо. У нас все по-прежнему: погода солнцем не балует. Мои дамы (так дедушка называл бабушку, маму и меня), как обычно, в делах. Лето провели, как всегда, на даче. Удалось немного пособирать грибов: мои дамы побалуют себя зимой парочкой супчиков».

Дедушка старательно и исполнительно переписывался с Ивашкевичем. Но я видела: эта переписка для него – обязанность. Не то чтобы неприятная. Но обязанность, не вызывающая особых чувств. И Ивашкевича он другом не считает. Почему? В какой-то момент я узнала, что этот житель Белоруссии – кадровый военный. Словосочетание «кадровый военный» в устах дедушки звучало как отрицательная характеристика. При этом за праздничным столом в нашей семье тех времен, в которые я еще не жила, сидели практически одни военные. Потом он мне объяснил: эти друзья и родные – военные по нужде. А Ивашкевич, наверное, был достоин порицания, ибо его не вынудили, не мобилизовали, не уговорили: он сам выбрал для себя карьеру военного.

Прохладное отношение к однополчанину более четко объяснилось для меня позже. Когда я стала старше, дедушка рассказал мне о том, что перед отправкой на Лавенсаари, самую западную точку обороны РККФ, их часть стояла в каком-то городе. Дальше последовало возмущенное признание:

– Там почти все офицеры нашли себе каких-то баб!

– И Ивашкевич тоже?

– И он!

Спрашивать дедушку, завел ли он краткосрочную гарнизонную любовь в том городке, было так же глупо, как интересоваться у него, есть ли бог на свете.

Дед не мог простить однополчанину неверности женщине, которой сам никогда не видел. Ивашкевич, кстати, прожил с женой всю жизнь. Вырастил детей. Нянчился с внуками. Но того разврата на временной стоянке части дедушка не простил ему никогда.

Конечно, армия в его сознании однозначно ассоциировалась с войной – что может быть банальней? Войну дедушка, шедший дорогами Великой Отечественной с 1941-й по 1945 год, ненавидел. Что тоже неудивительно. Если вдуматься, можно быть военным и не любить войну, считая себя человеком, взвалившим на себя тяжкий груз защиты отечества во имя спасения страны и близких людей. Но нелюбовь деда к армии крылась в другом: в невозможности творить. Всю жизнь дед чувствовал себя птичкой, которой не дают целиком расправить крылья в полете. Свою профессию он воспринимал как творчество. А жесткая армейская иерархия, в которую он, кстати, в силу своего процедурного склада вписывался безупречно, не дала бы ему никакой возможности творить, придумывать, изобретать. В армии изобретают военачальники, а остальные им лишь подчиняются. А работал он всю жизнь на советскую ядерную программу. Читай – на войну. И эти самые «кадровые военные» должны были учиться использовать продукты дедушкиного творческого полета. За своим рабочим столом в научном институте он мог отвлечься от мимолетных и грубых походных амуров однополчан, которые вынужден был с отвращением наблюдать.

Почему же он прощал Ландау, который говорил, что мужчина, не изменяющий своей жене, просто лентяй?

Вроде ясно: гению прощается если не все, то многое. Тем более гению в области физики, благоговеющим жрецом которой был мой дед.

Ландау объяснял женщинам, что им нужно одеваться в прозрачное и облегающее. А дедушка любил строгие закрытые наряды. Серьги он в течение долгого времени считал пережитком африканского прошлого. Дикари протыкают уши, носы, губы. А некоторые еще и нечто вроде тарелки в нижнюю губу вставляют. Так, доводя ситуацию до абсурда, он отчитывал абсолютно взрослую свою дочь за то, что она проколола уши.

А потом я поняла, почему «серийные» супружеские измены великого физика дедушку веселили, а походные амуры однополчан отталкивали. И дело не только в гениальности Ландау и не только в том, что похоть военных была близка и почти осязаема, а великий Лев Давидович жил в Москве и знакомым не был.

Тут следует сделать лирическое отступление о советской половой морали, которая из революционной теории «стакана воды» как-то плавно перетекла в ханжество и пуританство.

* * *

Бабушку выбрали в местком или в партком – уж не помню куда. Добровольно-принудительно, конечно, – попробуй откажись! И вскоре она столкнулась с необходимостью регулирования чужой семейной жизни.

К ним пришла жаловаться на неверность мужа одна дама. Сотрудник их научного института, чья супруга решила удерживать мужа от измен с помощью местной ячейки КПСС, на самом деле отличался любвеобильностью и неразборчивостью в связях. Рогоносица надеялась: за ее визитом последует вызов «нарушителя закона» на заседание парткома, проработки, запугивание. А бабушка продемонстрировала деланое возмущение и предложила:

– Если вы хотите, чтобы он от вас ушел, мы это устроим.

Понятно, жена ловеласа больше на горизонте парткома не появлялась.

Этот эпизод объяснил, почему личность Ландау – вся – так согревала деда.

Веселый пушкинский разврат, в отличие от тайных чугунно-тяжеловесных измен под водку гарнизонных вояк, был проявлением свободы, которой так не хватало «хомо советикусу».

Тайный пакостный секс советских граждан контролировали партком и местком. Люди скрывались от жен и мужей иногда не меньше, чем от контролирующих органов. Ханжеская атмосфера только добавляла аморальности супружеским изменам. До академика Ландау партком и местком вряд ли бы добрались. Его уровень, который он себе смог отвоевать своей непререкаемой и бесспорной гениальностью, – редкий случай в практике совка – позволял ему не только немыслимую свободу, но и немыслимую открытость. Это-то и пьянило моего деда, которого отсутствие свободы мучило так, как никого другого.

Получалось, измены Ландау жене лежали в дедушкином воображаемом счастливом мире, где человек был свободен, где было тепло, ясно и радостно.

* * *

Дедушка обожал поэзию Пушкина. И пытался внушить мне эту любовь. Он говорил:

– Пушкин – это божественная легкость. Вот только послушай:

Под голубыми небесами

Великолепными коврами,

Блестя на солнце, снег лежит;

Прозрачный лес один чернеет,

И ель сквозь иней зеленеет,

И речка подо льдом блестит.

– Ну и чё? – отвечала я. – Небесами-коврами. Вот послушай – совсем другое дело:

Я буду метаться по табору улицы темной

За веткой черемухи в черной рессорной карете,

За капором снега, за вечным, за мельничным шумом…

И тут начиналась задорная ссора, которой я так ждала.

– Почему табор улицы? Табор – это место, где живут цыгане. Как черемуха может появиться в карете?

– Дедушка, ты не понимаешь, это поэтические образы. Тут не надо вдумываться в каждое слово.

– А я хочу вдуматься! Я хочу, чтобы мне объяснили каждое слово! Я не понимаю, за каким шумом, за каким чертом он мечется!

– В поэзии не должно быть все понятно дословно. Вот ты представь себе картину: ночь, беспокойство…

– Я такой картины не понимаю. Мне понятна картина:

Прозрачный лес один чернеет,

И ель сквозь иней зеленеет,

И речка подо льдом блестит.

– Ну и чё? Просто, как мычание. Что, есть кто-то, кто не знает, что ель зеленеет сквозь иней и речка блестит подо льдом? Кто сейчас так пишет?

– Во-первых, это гениальная простота. Так себе и представляешь морозный солнечный день! Это же чудо! А во-вторых, у тебя полностью отсутствует чувство историзма! Нельзя требовать от человека первой половины девятнадцатого века того, что делали спустя сто лет!

Дедушка обожал спорить. Спорил он всегда с неимоверным, иногда нелепым азартом. Часто предмет спора и оппонент не требовали и половины затраченных эмоций. И прав был дедушка также не всегда.

Споры его раззадоривали, тонизировали, приносили ему мимолетное забвение мрачной реальности – такое, какое другим дарит бокал игристого вина.

В случае с Пушкиным его частичную правоту (если есть Пушкин, то почему не может быть Мандельштама? И наоборот) я оценила спустя года четыре после его смерти. Помню, привела двухлетнего сына к бабушке перед тем, как идти по делам. Настроение было ужасное: сидела без работы, ребенок страдал аллергией почти на все продукты. Стало ясно: невдалеке маячит развод с ненавистным уже мужем.

У меня было еще сколько-то времени в запасе. Я уселась на диван, зачем-то взяла с полки том Пушкина – как раз тот, в котором напечатан «Евгений Онегин». И как будто провалилась.

Если бы со школьной скамьи я не знала сюжета романа в стихах, то, возможно, я его бы и не уловила. Вернее, не старалась бы уловить – я словно попала под гипноз, закружилась в каком-то легком, солнечном вихре. Вот она – божественная легкость.

Закрыла книгу. Быстро собралась и ушла. Мне стало заметно легче. Эта целительная, легкая музыка потом еще долго звучала где-то внутри. На душе стало тепло и спокойно.

И ведь странно: сюжет «Евгения Онегина» трагичен. Молодой повеса поздно созрел и научился отличать хорошее от плохого. Влюбленная в него девушка вышла за другого и «будет век ему верна». Их счастью не дано случиться.

Так откуда же этот тихий полет и неожиданное умиротворение?

Вот это и была та божественная легкость и высшая гармония, о которой говорил дедушка. И не объяснить словами, почему так прекрасно, когда ель зеленеет сквозь иней и блестит речка подо льдом.

Внутренний голос голосом дедушки произнес фразы из разных наших с ним диалогов, произошедших в разное время: «Пушкин – божественная легкость, Толстой – глыба, от Достоевского я надолго делаюсь больным».

Ни от Достоевского, ни Достоевским я не заболела и по сей день. Где-то вычитала, что Достоевский – проповедник: не люблю, когда проповедуют. Там же было сказано, что Толстой – терапевт. И опять правильно. Он говорит нам: в своей жизни мы проживаем множество жизней. За этой, тяжелой, жизнью последует другая, которая будет лучше, легче. Даже смерть князя Андрея Болконского писатель преподносит не как погружение в вечный черный сон, а как пробуждение для какой-то другой – возможно, лучшей жизни.

А Пушкин… Что Пушкин? Да не важно там, убили Ленского, Онегина или еще кого-то, получилось что-то у Онегина с Татьяной или нет, прекрасна эта самая в малиновом берете или такой она кажется Евгению. Плевать на все это! Главное – легкость, радость жизни, которая, что бы ни случилось, кружится в праздничном танце. И воздух легок и прозрачен. В любую погоду, в любое время года, в любое время дня и ночи.

Когда тебе уже не важно, о чем речь и что происходит, вместе они или она другому отдана. Просто играет музыка высших сфер. И все тут. И все будет хорошо. И счастье впереди. А о чем роман – не важно это.

Так же не важно, как оценивать с моральной точки зрения половую мораль академика Ландау. Главное – танец-вихрь, радость и свобода. То, чего так не хватало нам тогда.

* * *

Дедушку вряд ли можно было отнести к тем, кто говорит, что только на пенсии они начали жить по-настоящему. Но радостей в «неработе» он находил массу. И не скучал ни минуты. Как ни странно, одной из главных забот и способов времяпровождения было его собственное здоровье. И вовсе не то, что можно подумать: бег трусцой, отжимания и холодные обливания по утрам и вечерам. Тут все гораздо сложнее и заковыристей.

Не был дедушка ангелом. И не был он альтруистом.

Более того, его самооценка не была адекватной. Я бы даже сказала: оценивал он себя высоко там, где был далек от идеала. А способности, которые отличались уникальностью, ставил не столь высоко.

До сих пор мы почему-то храним стопки двойных листов в клеточку, сложенных, как толстенная тетрадь, но не сшитых. Они пожелтели от времени. И если не всматриваться и не замечать, что часть записей сделана шариковой ручкой, можно подумать, что это записки какого-то забытого историей гения времен Ренессанса. Помню, как он тихо что-то фиксировал на разворотах клетчатых листов, вырванных из обычной школьной тетради.

Такого почерка, как у дедушки, я больше никогда и ни у кого не видела: маленькие остренькие буковки, похожие на частокол, наклоненные влево. Дедушка не то чтобы уговаривал меня писать с обратным наклоном (он отлично понимал, что за это будет мне в советской школе), но искренне недоумевал:

– Не понимаю, зачем этот наклон вправо? Гораздо удобнее писать, как я. Рука гораздо свободнее…

И продолжал выписывать на своих листочках таинственные иероглифы – меленько, аккуратненько, не торопясь. Каждая страница была разделена вертикально на три части карандашными линиями. Длинных карандашей дедушка почему-то не признавал: всегда чертил по маленькой линеечке пятисантиметровым обрубком «кохинора», остро и старательно заточенным бритвочкой. Рядом – ластик. Если дедушка видел ошибку в своих записях, он так же, аккуратнейшим образом, бритвочкой ликвидировал оплошность. И накладывал сверху – иногда ручкой – таинственные письмена. Корректирующая жидкость до наших советских дебрей еще не долетела. Ручки, записи, сделанные которыми, можно стирать – тоже. Вот и довольствовался подручными средствами. Не помню, чтобы он хоть раз протер дырку в странице. Почему-то он не заклеивал «ложные» записи кусочками чистой бумаги. Именно стирал.

Дедушка всегда покупал бордовую ручку со стержнем, который выскакивал и исчезал от щелчка кнопки. Покупка ручки именно этого образца взамен сломавшейся становилась целой эпопеей. Старая ручка после нескольких лет использования приходила в негодность. Понятно, что до нее никто, кроме него, дотронуться не посмел бы. Не могу даже в страшном сне представить себе, чтобы я, безалаберно собираясь в школу, в спешке сунула в пенал его ручку. Но все равно – чудо из чудес: кто бы мог предположить? – ручка ломалась. То не был «Паркер» с золотым пером. Стоила она копеек шестьдесят. Но – господи! Сделай так, чтобы она была в ближайшем канцелярском магазине! Милосердный боже! Сделай так, чтобы шариковоручечное объединение «Союз» не сняло ее с производства! Взмахни своей всемилостивейшей рукой, чтобы стержни с упором для нее не перестали делать!

Ручка, пока он был жив, в канцелярском продавалась. И покупалась. Жизнь шла дальше. Письмена заполняли страницы.

Самой таинственной частью записей были графики – ломаные линии, напоминающие кардиограмму, начерченные по линейке и заполнявшие низ всех листов.

Что это все было? Новое открытие в области физики? Разгадка сигналов, посланных инопланетянами? Тайные шифры, подготовляемые для отсылки инопланетным цивилизациям? Истолкование еще не разгаданной письменности какого-нибудь древнего народа?

Ни фига. Дедушка описывал свое состояние здоровья. Много лет. Изо дня в день. Меленькими буковками. С одному ему понятными сокращениями.

– Зачем? – спрашивала я его.

– Я должен видеть, что мне помогало в аналогичной ситуации в тысяча девятьсот восемьдесят таком-то году.

Я смеялась:

– А что тебе помогало в тысяча восемьсот двенадцатом году, когда Наполеон к Москве подходил?

Дедушка не обижался и как будто шутки не понимал:

– Мне нужно знать, что я принимал тогда. Иногда приходится кое-что откорректировать.

– Господи, и не лень тебе!

Дедушка помаленьку заводился:

– Что значит «лень»?! Ты знаешь, где бы я был сейчас, если бы не мои записи?!

Бабушка, которая воспринимала дедушку с неизменной восторженностью – всего, целиком, без малейшего оттенка критики и раздражения – сразу же принимала его сторону:

– Иосенька лечит себя сам: врачи только чуть-чуть его иногда направляют. Он столько знает! Иосенька, помнишь, как Исаак Соломонович восхищался твоими познаниями в медицине? Говорил даже, что ты запросто мог бы работать врачом. У Иосеньки все записано!

Думаю, бабушка и дедушка не уловили ироничной интонации Исаака Соломоновича: доктор отлично знал, что такое ипохондрия, и таким «уважительным» замечанием поддел дедушку…

Иногда бабушка с восхищенным выражением лица потрясала этими фолиантами, приговаривая:

– Аккуратность! Все в системе!

Так вот, спустя много лет я узнала о болезни, которая называется ипохондрией. По-моему, у моего деда все симптомы этого психического расстройства были налицо. Наверное, процентов тридцать его болезней составляла соматика, спровоцированная мнительностью и тревожностью. Ипохондрики обожают вести подробную хронику своего здоровья. То, что моя бабушка – простая и добрая душа – принимала за гениальность, было, как мне кажется, проявлением психического заболевания.

Что же, кроме графиков изменения давления, содержали те фолианты, напоминающие записи Леонардо да Винчи?

Дедушка почему-то не хотел, чтобы кто-либо, кроме него, их изучал. Мне в детстве казалось, что в них содержится формула вечной молодости и здоровья.

Один раз мне удалось-таки дорваться до случайно забытого на столе листа. И я даже разобрала одну маленькую запись: «1/2 немб. на ночь». И всего-то! Полтаблетки снотворного нембутала перед сном! И никакого средства Макропулоса.

* * *

– Колит, гастрит, холецистит, простатит…

– Нитроглицерин, висмут, ацидин-пепсин, нембутал, циннаризин, фестал, аллохол, уголь активированный…

Сейчас уже не вспомню названий всех дедушкиных лекарств, которые тогда знала назубок. Да и название части болезней – возможно, важных – запамятовала. Время сделало свое дело.

Многие из тех лекарств сегодня, наверное, уже не выпускают. И диагнозы ставят иные. А в детстве я поражала взрослых своим знанием названий лекарств и медицинских терминов.

Эти слова упали на благородную почву – мою неплохую память. И я заучила их, как мантры, еще не понимая, от чего уголь, а от чего – циннаризин; что такое колит и что тревожит при простатите.

В нашей малогабаритной квартире, помимо меня, мамы, бабушки и дедушки, комфортно существовало огромное здание, которое занимало изрядную, а может, и большую часть нашей моральной территории, если можно так выразиться. Имя ему – дедушкино здоровье. Вернее, нездоровье.

О, как оно пышнело и развивалось. Как оно оккупировало часть моего детства. Каким особенным, уникальным цветом цвело. Как требовало к себе особого подхода, скрупулезного внимания и длительных обсуждений с бабушкой на полутонах.

Бабушка вздыхала:

– Иосенька, он такой больной, такой больной… Живет и держится на одних воле и дисциплине!

Вообще слово «дисциплина» бабушка произносила часто. В нашей семье умеют воспитывать дисциплинированных людей.

Сейчас, спустя почти четверть века после его смерти, до меня дошла грустная истина: дедова дисциплина родилась не из одной из главных советских ценностей – силы воли. Вовсе не из нее. Силу воли у нас тогда пропагандировали, ибо жизнь и работа многих в условиях совка могла держаться на одной только силе воли.

А вот дисциплина дедушки базировалась вовсе не на силе воли. Отнюдь. Ее основой был страх. И опять он.

Утро испуганного человека начиналось с гречневой каши со сливочным маслом, которая запивалась заварным кофе со сливками. Кофе варился в кофейнике. В таком – советском, металлическом, с фильтром в дырочку.

На обед был суп с мясными фрикадельками на бульоне, с картошкой, кругами моркови и горстью овсянки. За ним – говяжьи тефтели из того же фарша (в них добавляли булку после того, как откладывали часть фарша на фрикадельки!) с картофельным пюре. Вечером – тоже пюре, но с вареной рыбой. То был хек, минтай или путассу. Еще были чай и кусочки белого батона – только городского, самого пресного. В кофе поначалу добавлялся сахар. Но потом дедушка громогласно и во всеуслышание объявил, что виновник его бед – сахар, этот белый яд человечества. И от него отказался. Легко. Бабушка, как обычно, восхищалась:

– Какая у Иосеньки сила воли! Если бы не она, его давно бы уже не было.

Бабушка, добрая душа, вспоминала, как в шестидесятых Иосенька «чуть не умер». Но его дисциплинированность и сила воли вытащили больного с того света. Жизнь дедушки бабушка воспринимала как ежедневный подвиг. А мне всегда ежедневным подвигом казалась жизнь бабушки.

(Я как-то раз сильно объелась клубникой – началась аллергия. Зудящая сыпь покрыла все мое тело. С тех пор прохладно отношусь к этой ягоде и легко от нее отказываюсь. Никакой силы воли. Один страх.)

Подвигом ее жизнь сделал Совок. На вопрос, чем она занимается на пенсии, бабушка с иронией отвечала: «Обслуживаю». Только это слово оставалось свидетельством того, что она все-таки осознавала свою роль.

Ха. В благословенном СССР обслуживание сводилось не к подаче кофе на серебряном подносе и наливании сливок из молочника. И роскошная музейная фарфоровая супница не входила в арсенал обсуживающего.

Никто не спрашивал у обслуживаемого участливо:

– Вам сливок побольше или поменьше?

Нет, все было гораздо заковыристей. Этот лабиринт Минотавра, этот квест, которым для советского человека оборачивалась охота за банальными продуктами питания, с успехом преодолеть было дано не каждому.

Ну вроде – что нужно-то? Ну говядина, ну картошка, ну масло, ну греча.

Вергилием по советскому миру охоты за продуктами питания, по этим кругам повседневного ада была моя бабушка. Встав часов в семь утра, она темной улицей шла в соседний универсам. Бабушка всегда хвасталась: «Я всю жизнь легко рано встаю». Погода могла быть любая. Но – сами понимаете – охота пуще неволи. И бодренько – к восьми утра, к открытию заветного продмага.

И вот сонный соотечественник лениво отворяет стеклянную дверь в Царство еды.

Но это не просто некое сонное мурло – это Страж и Повелитель наших бедных желудков.

И все. Врата распахнуты. Вперед! Ура, товарищи! К прилавкам!

Вот мясной отдел. Там продавщица с руками, как у кариатиды, взвешивает мясо. По ее красной роже видно, как она нас, жалких физиков, мерзких лириков, ничтожных ученых, презирает. Робко тыкаешь ей в приглянувшийся кусок говядины. Она лихо «вешает» его и выдает вместе с «чужой» костью и куском серо-коричневой очень экологически чистой бумаги (правда, мы тогда понятия не имели о безвредности и натуральности оберточной бумаги, которая размокала и прилипала к продуктам). В цене же был глубоко нечистый экологически полиэтилен. Мешочки из этого материала берегли: стирали и вывешивали сушиться на батарею парового отопления. Главное – хорошо стирать. И помнить, из-под чего ты мешочек стираешь! А то бабушка как-то дала мне яблоко в школу в мешочке из-под дедушкиного хека. Как вонял этот мешочек!.. О стиральных машинах-автоматах тогда, наверное, можно было прочитать в фантастических романах…

Так вот, среднестатистический советский универсам. С мясом в корзине – это главное – к новым победам. Дальше – сливочное масло. Оно бывает заводской фасовки в белой бумаге с красно-синими надписями, упаковками по двести граммов. Килограмм – три рубля шестьдесят копеек. Развесное по три пятьдесят похуже. Да. Похуже. Его вывозят в огромных металлических корзинах. Расфасованным – все в пергаменте. И с ценой, нацарапанной все тем же простым карандашом.

Но что масло?! С маслом не было такой проблемы, как с ветчиной. К корзине с ветчиной требовалось подлететь быстрым ястребом. Высмотреть орлиным глазом хороший кусочек – мало жира, много мяса – и схватить, цапнуть, вырвать из рук конкурентов.

Российский сыр средней паршивости и сельдь иваси на вес, как и минтай, и путассу, и хек, были к услугам граждан страны победившей свободы и равенства. Над рыбой в СССР нужно было колдовать отдельно.

И о сырах – отдельно. Сыроваренная отечественная промышленность работала строго и аскетично. Разнообразием граждан СССР не баловала. Перепроизводство – это не наш метод. Оно, знаете ли, чревато кризисом. Помните, что было во время Великой депрессии в Америке? Помните, как распоясались преступники, всякие разные бонни и клайды? А бедность? А безработица? Об эффективной борьбе с ней в СССР написано выше.

Недопроизводство и недозакупки рождали не только дефицит, но и здоровый аскетизм. Не надо было мучиться проблемами выбора. Не надо было страдать от непонимания того, почему сыр с плесенью. Все просто: вот тебе сыр «Российский», вот «Пошехонский», вот «Костромской». Аскетично и патриотично. Мелькал «Рокфор». Дедушку его нерусское название почему-то отталкивало. Ему самому сыры было есть нельзя, поэтому он делал рекомендации нам. Рекомендовал сыр «Российский». Дед предпочитал все простое и безыскусное. Мне кажется, что и сегодня он не отошел бы от своей привычки к добротному аскетизму. Да. Добротный аскетизм был его коньком – личной традицией, от которой, я думаю, он и при сегодняшнем изобилии в магазинах не отступил бы ни на шаг. Страх и нежелание привлекать к себе внимание при желании все же жить с известным комфортом сформировало эту разборчивую скромность.

Разделка рыбы была прерогативой дедушки. Он знал, что с ней делать, этот мудрец. Если срезать кожу и весь ржавый слой, свидетельствующий о том, что скудный жир разложился от многочисленных заморозок-разморозок, потом нарезать аккуратными кусочками, залить водой, добавить лука и морковки, нарубленной кружками, несколько горошин черного перца, в конце – лаврового листика, то получится вполне себе милая вареная рыбка. На ужин. К пюре…

Если сельдь иваси обработать примерно таким же образом (только не варить, конечно), то ее даже можно есть! И форшмачок миленький из нее сварганить.

С растительным маслом все обстояло намного проще. В советских магазинах оно продавалось одного вида – подсолнечное, пахучее, нерафинированное. Такое не люблю. Особенно не люблю картошку, поджаренную на нем. Тут главным было – выбрать бутылку, где поменьше осадка.

Картошка – в коричневых бумажных пакетах. Гнилая. Перемороженная. Тут надо, опять же, уметь чистить: отделять зерна от плевел. Но ничё. Всего десять копеек за кг. Ах, благословенный Советский Союз, ах, низкие цены, ах, ничего, что ничего не было! Зато можно было за десять копеек кг нажраться говна.

Картошка – еще ничего. А вот вонючая колбаса по два двадцать кг – это было таки да! И почему говорят, что в СССР были качественные продукты? Неужели апологеты совка забыли адский запах этой липкой колбасы, от которой невозможно было отодрать серо-коричневую, оч-ч-чень чистую экологически оберточную бумагу?

Или кто-то из секты Восторженных Свидетелей совка не помнит, каким нефтяным запахом отдавало, как шипело на сковороде странно-бледного оттенка масло по три пятьдесят кг?

Плохое масло по приказу дедушки не отправлялось в масленку. Оно считалось маслом «для жарки». Продукты, приготовленные на нем, были вкуснее, чем поджаренные на «вонючем» растительном масле.

«Нефтяное» масло топилось на сковородке. Несъедобного вида пену выбрасывали. А остальное складывали в стеклянную банку. И на этом – теперь уже топленом – масле жарили…

* * *

Уже часов в девять утра бабушка, нагруженная, как мул, добычей, возвращается домой. Ее несчастные полиартритные пальцы оттягивают две тяжеленные сумки. Дедушка только поднимается. Он рад жене. Он называет ее Бусик.

– О, Бусинька пришла! – искренне радуется он.

Я спрашиваю:

– Дедушка, а почему ты не сходишь в магазин вместо бабушки или вместе с ней?

В ответ – приступ благородного гнева. Ранний поход в магазин может оказаться первым и последним в его биографии. С его-то болезнями! Бабушка так же возмущена – никак не меньше.

Непонятно, испытывал ли он к ней благодарность за ее вечное служение. Правда, за столом дедушка поднимал тост за то, что самой большой удачей в своей жизни он считает женитьбу.

Городская охота за мясом была ничем по сравнению с сельской. Бабушка вставала часов в шесть утра на даче, которую мы снимали в поселке Рощино под Ленинградом. Ехала несколько остановок на автобусе до станции. Садилась на раннюю электричку. Проезжала две остановки до станции «Зеленогорск». Выходила. Попадала к открытию вокзального гастронома. И вот в ее руках опять вожделенная говядина!

Почему не купили для дачи морозильную камеру? Их не было в продаже? Их не производили? На них записывали только героев Советского Союза и кавалеров орденов Славы трех степеней? Почему не могли как-то усовершенствовать диету, чтобы не мучить бабушку? Нет ответа. Бабушка вставала легко. А дедушка – тяжело. Бабушка как бы была здорова. Дедушка – нет. Во всяком случае, он был тяжело болен. А бабушка – легко. Она в принципе не могла тяжело болеть, ибо нет человека, который болел тяжелее, чем дедушка. Что нам чума, холера и оспа? Тьфу на них! А у дедушки уникальные, великие, особенные болезни – как по отдельности, так и в уникальном, словно созвездие, сочетании. Такое испытание не каждому выпадает. И только его личное мужество и феноменальная дисциплинированность помогают стоически выносить подобный удар судьбы. Был бы на его месте кто-то другой, менее уникальный… Эх… Давно бы он почивал в своем неуютном сосновом гробу. Лежал бы и не пиликал. Но судьбе было угодно одарить этим букетом такого героя, такого борца…

Как-то я наивно и недальновидно спросила дедушку: мол, не находит ли он, что его давний друг и коллега Владимир Николаевич тоже весьма нездоров? И даже, может так статься, не менее не здоров, чем наш герой. Дура я, дура! Кто меня за язык тянул? Что тут началось! Да как я могла! Да как я посмела! Да нашла, что с чем сравнивать! Да он в волейбол на даче каждое лето играет!..

Этот коллега из-за болезней, на которые он жаловался, умер на несколько лет раньше дедушки. После его кончины я не решилась вернуться к тому разговору. В любом случае выяснилось бы, что он был старше. Или не соблюдал диету и режим. Или переиграл в волейбол. Или… Уникальность дедушкиных недугов мог оспаривать только дурак.

Меня можно обвинить в цинизме. Но почему бабушка на даче совершала еще большие подвиги? Почему она часами простаивала с бидоном в очереди за молоком? Ведь молоко для сливок и творожка к каше дедушке можно было купить обычное – заводское-городское. Но дедушка настаивал на разливном: в течение трех летних месяцев он должен был получать хоть капельку натуральных продуктов! Чтобы напитаться ими на весь холодный ленинградский год вперед!

За качеством продуктов дедушка зорко следил. Впереди рассказ о том, как в нашей семье усовершенствовали продукты, ловко отделяя зерна от плевел. Но не всегда это оказывалось возможно. Как известно, не в каждой битве нам уготована победа.

Итак, в сумке, которую бабушка приносила домой в своих изуродованных полиартритом руках, всегда лежала пара больших кусков мороженой говядины. Кости шли на диетический супчик.

Мякоть бабушка – больные руки – с трудом перемалывала на ручной мясорубке. Электрическая при жизни дедушки в семье так и не появилась. Знали ли мы, что такой агрегат существует в природе? Не помню.

Бабушка крутила мясо. Иногда я ей – в силу детских своих возможностей – помогала. Бабушка чертыхалась. Бабушка вынимала жилы, намотавшиеся на нож. Что-то выкидывала. Что-то молола заново. Дедушка возмущался. Он не понимал, куда девается качественная нежная мякоть. Подозреваю, что она оседала в желудках представителей привилегированных каст.

Дедушка всеми фибрами души желал помочь бабушке. Но не мог: любые усилия пагубно сказывались на его больном кишечнике.

Но все закончилось. Мясо прокручено. Тефтели (те, что с городским батоном за девять копеек) налеплены. Фрикадельки (те, что без булки) варятся в супе. И вот уже дедушка положил себе на тарелку пюре из картошечки, очищенной от всякой скверны. И рядом – две аккуратненькие тефтелечки. О ужас!

– Бусик! Мясо опять резиновое!

Бабушка на мгновение прерывает свои дела. Она уже не прокручивает мясо. Она теперь моет посуду в трех водах, или подметает пол, или… Или делает еще что-то важное по дому. Бабушка морщится от возмущения.

Отечественные мясоделы советской эпохи, по всей видимости, унесли в могилу тайну «приготовления» безвкусной говядины практически резиновой консистенции. Чем они кормили этих своих чертовых драных коров? Резиновыми презервативами, которые в СССР были в дефиците? Резинками от трусов, которых было достаточно (в смысле – и самих трусов, и резинок для них, которые мерили деревянным метром). С наступлением новых времен резиновые эти коровы улетучились куда-то в невидимые дали вместе со съездами КПСС и «историческими» пленумами ЦК КПСС.

Не буду лгать: иногда мясо оказывалось вполне себе ничего. И даже не резиновое. И очень даже съедобное. Что и говорить – баловала власть советский народ. Ой, баловала.

* * *

– Жург-жург-жург, – раздается с дедушкиной кровати.

На даче мы – бабушка, дедушка и я – спали в одной комнате. Мама, приезжавшая на выходные, – на раскладушке на веранде. А что? Обычный расклад для советской дачи.

Дедушкина кровать – самая ровная, самая широкая, самая удобная. Он долго выравнивает матрац с помощью хитросложенных одеял. Потом хвастается бабушке своей сноровкой. Бабушка только руками всплескивает от восхищения. На самом деле только человек с такими уникальными способностями мог так выровнять обыкновенную советскую кровать с металлической спинкой, украшенной проржавелыми шариками. Подушка дедушки уникально плоская – остеохондроз у него пошаливает. Ни у кого так не пошаливает. И никто не умеет так мужественно и стоически, преодолевая нечеловеческую боль и мучения, противостоять его козням.

Все спят под одеялами, вдетыми в пододеяльники. А дедушка – под старинным солдатского вида одеялом с простыней. Пододеяльников он не признает. Почему? В минуты жары можно легко скинуть одеяло и остаться под одной простыней. И зачем эти пододеяльники?

Дедушка вообще плохо спал по ночам. Виной тому был простатит. Жург-жург-жург. По ночам он раз пять-семь, а может и больше, писал в баночку. Это был тоже подвиг. Просыпаться. Потом опять мужественно засыпать.

Это я в течение долгого времени искренне считала подвигом, в отличие от соблюдения диеты. Повзрослев, я узнала, что существует весьма распространенная и отработанная отечественными хирургами операция по удалению аденомы предстательной железы. Что она избавляет от еженощного жург-жург-жург. Правда, тогда ее делали в два этапа. Но люди шли на это, чтобы избавиться от назойливой проблемы.

Я рассказала об этом дедушке. Собственно, даже не рассказала, а спросила, почему он до сих пор не сделал операцию. И опять допустила ошибку, как в случае с упоминанием болезней Владимира Николаевича. И кто меня за язык-то тянул! Что тут началось! Да как ты не понимаешь, что человек с таким больным сердцем, как у него, моего деда, никогда не выдержит наркоза. И скончается на операционном столе. Всенепременнейше и обязательно. И тут я опять не сдержалась, заявив:

– Что-то не помню, чтоб ты жаловался на сердце…

Что было дальше – догадаться нетрудно. В общем, такого уникально, феноменально больного сердца мир еще не видывал. Да и увидит ли… Бабушка соглашалась: все, что происходило с дедушкой и вокруг него, было феноменально и гениально.

Дедушка дожил до восьмидесяти лет именно благодаря тому, что у него было относительно здоровое сердце…

А подвиг… Подвиг в советской системе жизни занимал особое – почетное и уютное – место. Я бы сказала, он был рутиной. А в мечтах правящего класса подвиг подчиненных им бездумных баранов, совершенный ради продления господства дорогого правительства, должен был стать приятной повседневностью, необходимой, как воздух.

Меня возмущало то, что дедушка не восхищался героями. Это мне казалось предельной степенью его немужественности. Он болел. Жаловался. Читал книги и газеты. Смотрел телевизор. Просвещал меня. Знал все на свете. В общем, делал все что угодно. Только не совершал подвиги.

* * *

Нас растили в атмосфере жажды подвига. Мы читали про Зину Портнову, Зою Космодемьянскую, Гулю Королеву, еще кого-то и мучились вопросом: способен ли я на подвиг? Вот как выдержать такие пытки, которым фашисты подвергли несчастную Зою?

Потребовалось много десятилетий, чтобы понять: в случае с подвигами надо в первую очередь смотреть в корень. Ради чего все делалось. Какого черта командир отряда отправил фанатичную Космодемьянскую на индивидуальное задание? Было неясно, что ее поймают? Юную поджигательницу выдали фашистам соотечественники. Почему люди должны были умирать в муках, не выдав врагам какие-то шифры? Оказывается, израильским военным рекомендуют выдавать арабам шифры: их можно сменить, а человеческую жизнь не вернешь.

Нас воспитывали на примерах героев для того, чтобы мы чувствовали себя неполноценными, не совершая подвигов. Барон Мюнхгаузен из пьесы Григория Горина включал пункт «Подвиг» в свой ежедневный план. Сатирик зло высмеял советскую повседневность. Смысл «подвигопропаганды» был прост: ради сытости и благополучия кремлевских бонз люди-винтики должны были выносить пытки током, кидаться на амбразуры (очень изобретательный подвиг), прыгать под танки.

Слава богу, слово «подвиг» ушло из нашего повседневного лексикона. Смело и спокойно могу признаться себе: я выдала бы врагам шифры, деньги, пароли, явки, карты, ставки, однополчан, соотечественников, соплеменников, цитаты из Маркса, Энгельса, Ленина, Гегеля, Гоголя, размер собственных трусов и факты из биографии самого Пушкина.

Сегодня понимаем: требовать от человека подвига настолько же глупо и бестактно, насколько думать о том, способен ли ты выдержать пытки. Так же бестактно, как спрашивать у кого-либо, верит ли он в бога. Так же глупо, как рассказывать, в какое из божеств ты веришь, как с ним общаешься и насколько истово это делаешь.

Дедушка не думал о героизме. И не размышлял о том, что было бы, «если бы он нес патроны». Он боролся с болезнями. Казался бабушке героем. А мне – занудой и эгоистом. Молодости не понять старости с ее бедствиями и печалями. Дедушка не бренчал латами, не звенел щитом и не размахивал копьем. Он не плевал в лицо врагам. И не стоял у стены в ожидании расстрела, выкрикивая нечто побудительное для соратников и оскорбительное для врагов. Он зарос бытом и болезнями.

Итак, дедушкино здоровье представляло собой сложное здание, функционирование которого поддерживалось не с помощью радикального ремонта, способного улучшить действие всех систем, а с помощью полумер: каких-то заказываемых в аптеке витаминчиков в порошках, каких-то четвертинок таблеточек, завернутых в калечку, каких-то баночек, тряпочек, я не знаю, чего еще. Так дырявые трубы заматывают скотчем, осколки чашек пытаются соединить клеем, а трещины в оконных стеклах скрепляют замазкой.

* * *

Дедушка всю жизнь лечился и делал это очень странно – эдак танцевал вокруг медицины на мягких лапках. Вместо того чтобы сделать операцию, он платил огромные деньги за нечастые визиты к нам домой некоего урологического светила. Светило – импозантный и седовласый – являлся. Я как-то имела наглость высунуть мордочку из комнаты – любопытно было посмотреть на того, кто творит чудеса, продлевая дедушке жизнь. Потом мне влетело за беспардонность…

Самое интересное, что Светило был хирургом, делавшим операции, которые на веки вечные избавляли от ночных жург-жургов. Уверена, что Светило в первую очередь предложил дедушке операцию – обычную, даже в совке давно поставленную на поток. В ответ дедушка вряд ли взорвался, как сделал бы в ответ на мое непрофессиональное аналогичное предложение. Но терпеливо и пытливо объяснил звезде ленинградской хирургии, что его состояние уникально. Его крайне слабое сердце держится на ниточке и замрет сразу – мгновенно – от первого прикосновения хирургического скальпеля к противоположному концу тела. Не думаю, что Светило этому поверило, но за те деньги, которые ему платили, он решился бы консервативно лечить растущий рог на лбу или ежедневно удлиняющийся хвост на жопе. Вообще, думаю, врач понял, что иногда выгоднее с полного согласия пациента ограничиться странными полумерами, получая регулярно хорошие деньги, чем сделать операцию – хоть за хорошую взятку, но раз.

Для домочадцев все выглядело так: хирург отказался отправить под нож феноменально больного пациента. И разработал сложную и уникальную методику лечения этого героического человека. И тот стоически переносит адские муки лечения. Во имя жизни. Все. Точка.

С годами здание дедушкиной болезни увеличивалось. Оно бронзовело и мраморнело, становясь все значимей и величественней. Кажется, в нем стали проявляться замысловатые элементы барочного декора. Дедушка в нем успешно прятался. От чего?

А вот от чего.

Дедушкины феноменальные, уникальные заболевания придавали ему особое героическое величие в глазах домочадцев.

Он не получал удовольствия от неприятных физических ощущений. Но в своих болезнях, в своем домашнем величии, в своей камерной гениальности и внутриквартирном героизме он был счастлив.

Его история – не о жалком, маленьком человеке, убогом хомо советикусе, который прожил свою жизнь в бедном закрытом государстве с плохой медициной.

Она о том, как человек улизнул от века-волкодава. Того, кто ушел и от медведя, и от льва, и от зайца, и от него, хищного мерзавца.

Каждый день жизни был гонкой на выживание и избегание.

Все началось, наверное, как у всех – в 1937-м, когда стало ясно, что никому уже не скрыться, если его захотят загрызть.

В нашей семье все с первых дней понимали: репрессии исходят от самого Сталина. И именно он их вдохновитель, руководитель, стоящий во главе этой кровавой вакханалии и упивающийся ею.

Вторая волна ужаса накрыла в 1939-м, когда арестовали прадеда.

* * *

В какой-то книжке я прочитала, что еще сравнительно недавно богословы спорили о том, ходил Иисус Христос в туалет или нет. В общем, решили: если сын человеческий, то все же ходил.

Не знаю, где он это делал на Святой земле. Наверное, проблем не было. Кругом оливковые рощи. Камни, за которые можно зайти. Наконец, холмы какой-нибудь там Галилеи. И никто на тебя не будет пялиться из окон многоквартирного дома. Всем, извините, насрать, где ты срешь. Простите за тавтологию.

А сейчас времена другие.

Заявляю во всеуслышание: главной проблемой СССР были общественные туалеты. Они же, мне кажется, были его символом.

О, мои дорогие читатели, дайте мне свои руки! И я отведу вас ТУДА. Я вам покажу, как ЭТО было.

Но начну с небольшой классификации. Итак, уборные в СССР делились на три большие категории:

– личные;

– лично-общественные;

– общественные.

Физиология была дома, рядом. Секс – в другом мире, вернее, на другой планете.

Личные туалеты в отдельных квартирах, которые советский бог послал далеко не всем гражданам империи, простиравшейся от Калининграда до Владивостока, давали разгуляться робкой и скованной фантазии советских граждан. О, эти маленькие барельефы с писающими стоя мальчиками и сидящими на горшочках девочками с круглыми попками! О, эти мягкие кирпичики из искусственного материала на стенах! О, эти фанерные шкафчики с инструментом, скрывающие неприглядные водопроводные трубы! О, этот единственный в Советской империи освежитель воздуха «Тойлекс» с резким и мерзким запахом!

Извините, что я все про туалеты. Про жизнь духа рассказ впереди.

Да, собственно, какой дух, если не удовлетворены главные физиологические потребности. Вы скажете: на другое надо было смотреть. А я отвечу: много ли вы знаете лагерных воспоминаний о любви? Мало. Чувства в застенках расцветали странным, причудливым цветком на помойке. А много ли существует воспоминаний о чисто физической стороне жизни в лагере? Море. Лев Разгон писал, что страсть в тех условиях выглядела абсурдно, наверное, как рассказ о жизни в недосягаемой галактике.

Я почему-то думаю, что первым признаком возврата в прошлое станут именно грязные туалеты, а также их дефицит. Помяните мои слова – если вы мучительно кружите по местности в поисках уборной, а когда ее находите, выясняется, что туда войти тошно, знайте: настала духовность.

Кроме личных туалетов, еще более уютных благодаря милому домашнему китчу, существовали лично-общественные. Что это такое?

Ну, это места хоть и ОБЩЕГО пользования, но используемые ограниченным кругом людей. То есть круг клиентов унитазов и деревянных построек, я чуть позже расскажу, какой конструкции, был постоянным.

Начнем с туалетов в коммуналках. И сегодня в Питере немало коммуналок. Прошлая их жизнь почему-то для многих стала покрываться каким-то романтическим флером. Поэт Евгений Евтушенко написал даже странные строки: «Плачу по квартире коммунальной, / будто бы по бабке повивальной…» Понятно, что про бабку – это для рифмы. Ну чего ностальгировать-то по коммуналке? Нет, понятно: коммуналка – это лотерея. Аксакалы рассказывают: бывали такие вполне ничего себе коммуналочки. Лубочные такие и теплые. Где все друг друга угощали-кормили-поддерживали. Но мне почему-то кажется, что это нечто из области фантастики. Как в фильмах, когда круглолицая пролетарка Зина утешает беспомощного в быту соседа-интеллигента Моисея Залмановича, у которого ночью люди, высадившиеся из черной машины, увезли жену. Такая Зина с таким Моисеем Залмановичем – редкие птицы, рождающиеся преимущественно в сознании телевизионных сценаристов.

Коммуналка была образованием уродливым и зловещим.

Итак, мой дорогой читатель, продолжим нашу экскурсию по местам общего пользования. Там не было барельефов с писающими ангелочками и ангелицами. Суровость имя этим туалетам. Суровость: удовлетворение физиологических потребностей и отсутствие даже намека на печать индивидуальности. Дверь белая, грязная. И снаружи, и изнутри. На стене – личные сиденья тех, кто брезгует. Деревянный потемневший от времени стульчак. Или черный потертый пластмассовый он же. Бачок наверху – под потолком. От него – труба вниз, покрытая холодными каплями. В сам унитаз смотреть страшно: там коричнево все то ли от ржавой воды, то ли от дерьма. Ой, страшно. Главное: когда идешь в гости к кому-нибудь в коммуналку, то лучше перед этим не есть и не пить. Тогда выше вероятность того, что потом в туалет не захочется. Не придется полустоять, боясь опуститься на вонючий стульчак. Правда. До сих пор меня мучает вопрос: почему там унитазы часто стояли на низеньких бетонных пьедесталах? Чтобы хоть чуть-чуть почувствовать себя не униженным и возвышенным?

А коммунальные кухни… Евгений Александрович, не знаю, как там все любили друг друга в вашей коммуналке. А я помню эти страшные плиты – две конфорки на семью. Я помню эти страшные раковины с дырочками посередине для стока воды. Вода оттуда текла наверняка прямиком в преисподнюю – я точно знаю. Эти плиты и эти ободранные квадратики линолеума коричнево-непонятного оттенка не отмывались никогда! А бывало и похуже – дощатый пол. И хорошо, если доски свежевыкрашенные.

А запах… Что это? Моча? Картошка, жаренная на масле от консервированных шпрот (адская отрава – сама однажды нюхала)? Запах трупов невинно убиенных старушек? Нет ответа. Но однажды побывавший на коммунальной кухне не забудет этого жуткого и сложносоставленного амбре никогда. Какой там тонкий цитрусовый аромат с нотками хвои и пачулей… Это жило в другой галактике.

Впрочем, выбор советской парфюмерии был суров, как коммунальный быт. Духи «Красный мак» – жуть! Думаю, дело было в том, что маки практически не пахнут: аромат этого спиртового раствора выработали на советских парфюмерных фабриках. «Ландыш серебристый» грубо пах ландышем серебристым – искусство не терпит прямолинейности! И, наконец, «Красная Москва» – урожденный «Букет императрицы», изобретенный еще дореволюционными парфюмерами. Эти духи в картонной красно-золотой коробке стояли у нас на пианино. Я до сих обожаю этот аромат – не как запах духов, а как память о бабушке. Она берегла «Красную Москву», душилась только по праздникам. А где праздники, там гости, пахнущие теми же духами. Там салат оливье, для которого достают давно припасенную баночку единственного советского майонеза «Провансаль». (Баночки из-под него не выкидывали – в них потом сдавали мочу и кал на анализ.) Там жаренные во фритюре пирожки с картошкой. Там свекла с орехами и изюмом с тем же майонезом. Там сельдь под шубой. Там сыр и яйца все с тем же майонезом. Там бабушкина наливка – совсем не пьяная и сладкая, как сок. Там соленые грибы с луком под растительным маслом. Там праздник. Там его чудесные запахи. Там разговаривают, едят, пахнут «Красной Москвой» и главным мужским одеколоном «Шипр» (тоже адский запах, скажу я вам) люди, которых давно нет на свете. Те, кому не довелось пользоваться изысканной иностранной парфюмерией. В общем, и черт с ней. Не в этом был главный ужас совка. И даже не в том, что какие-нибудь нынче пахнущие старообразно духи «Клима» на черном рынке стоили аж сорок рублей. Ужас запахов туалетов в коммуналках и кухонь там же перекрывал многажды запах уже абсолютно общественных туалетов, ничейных, как бродячие собаки. Одним из ужасов моего детства был тот факт, что может так захотеться, что до дома не дотерпишь. И тогда придется пойти ТУДА. И еще пойди найди.

Я ничего не забыла. Я помню все.

Я помню все их виды. Начнем с сельских. Сбитая из досок кабинка. Почему-то всегда выкрашенная в темно-зеленый цвет. Советский тренд. В этот же КОЛОР красили стены на кухнях, в лично-общественных и общественных туалетах и больницах, стены в коридорах поликлиник и больниц и еще бог знает что из списка народного добра общего пользования. Почему именно этот цвет, на фоне которого электрическая лампочка без плафона на темно-сером шнуре выглядит особенно зловеще? Может, потому что он ассоциируется с безбрежными хвоями России? Эдакий уголок природы дома. Но какая там природа, если мне всегда казалось: это дерьмо не отмыть и перекрасить никогда. Правда, время показало обратное: где хотели, там и вымыли, и покрасили. Но кто знал тогда, спрашивается, кто знал?..

И вот мы входим, наконец, в зеленую будку. Вернее, нет, еще не входим. Содрогаясь от отвращения, мы тянем за ручку двери. Ручка чаще всего не металлическая, а эдакая деревянная, прибитая гвоздиком. Что там внутри? Холодный ужас пробивает до костей. Страшное обосранное и описанное сиденье со свисающим сзади сталактитами из дерьма? Господи, и как же встать над ним, чтобы ни до чего не дотронуться? И как вовремя отскочить, чтобы не отбрызнуло? Ну, вы сами понимаете, в общем. А запах, этот запах…

Еще страшнее были общественно-общественные туалеты. Нет, я не оговорилась: это такие, где дырки в ряд. И почему-то без дверей, за которыми можно скрыться во время интимного действа. Ну ладно. В средних школах были туалеты без перегородок. Просто три унитаза в ряд. В самом деле, чё этим соплякам скрывать? Как нас учили в школе, нам нечего скрывать от комсомола. Воистину. Аминь.

Еще одна модификация, которая почему-то чаще встречалась на юге нашей бескрайней родины: дырка между двумя кирпичами. Тут простому смертному нужно было показать незаурядную способность держать равновесие. Правда, дверная ручка в таких заведениях была чаще всего металлической, в форме буквы «П». Она-то и становилась оплотом равновесия в этом шатком зловонном мире.

А запах, этот запах… Ой… В городских вонючих общественных туалетах он часто смешивался с запахом хлорки, которым посыпали говно в целях дезинфекции. То есть говно, посыпанное хлоркой, становилось, по всей видимости, не просто безопасным, но и полезным для здоровья.

Вы спрашиваете, что я все про туалеты? Где духовность? Где скрепы? Где дружба народов? Где счастливая многонациональная страна? Где империя незаходящего солнца?

Нет счастливой империи. И не было вовсе. В счастливой стране не может быть таких апокалиптически кошмарных туалетов. В Империи Счастья и Радости человека принимают в комплексе – таким, какой он есть, со всеми его духовными и физиологическими отправлениями.

Так что извечный вопрос советского человека «Где?» касался не только секса. И даже, посмею сказать, не столько секса.

Физиологическая жизнь советского человека проходила в нескольких ипостасях: в чистой, открытой – под портретом Ленина, в красном уголке. И в двух грязных. В этой части были не только описанные выше туалеты. Была еще баня. Нет, не та – счастливая – из современности, куда разной степени нравственного совершенства люди приходят за разными удовольствиями: кто – хватить легкости от очищающего пара, кто – выпить и закусить в предбаннике в хорошей дружеской компании, кто – сначала помыться, а потом запятнать себя грязноватой любовью купленных женщин.

Такая баня тогда была гораздо менее доступна. Помню, в рощинской бане висело объявление, которое уведомляло, что-де разнополые человеческие особи могут получить тридцать три удовольствия только после предъявления свидетельства о браке.

Баня в СССР была отражением суровой и сермяжной жизненной необходимости. Здесь избавлялись от физической грязи. Точка.

Дедушка, с его мучительными баночками, с его ночными бдениями, с его стеснительностью и страхом перед хирургической операцией, был воплощенным протестом против советского дискомфорта.

В Рощине он совершил героическую попытку сходить в баню. У бабушки аж дух захватило от его безропотной готовности к подвигу, из которых, по его представлению, состояла вся дедушкина жизнь – от рождения до последнего вздоха.

И он пошел. Долго складывал вещи в сумку. Советовался с бабушкой, что взять. Бабушка трепетала. И он вышел за дачную калитку, имея вид одновременно мужественный и обреченный. Я, конечно, понимала, что это первый и последний визит в баню. Конечно, робкая надежда теплилась, но… В общем, вы все поняли.

Из бани дедушка вернулся чистым и несчастным. Я даже не помню, была это общая баня или душевая кабина. Но в любом случае то, что он вышел живым (и нельзя сказать, что невредимым) из этой переделки, – просто чудо.

Слушая балладу о походе в баню, я вполне себе представляла завязку, кульминацию и развязку. Бабушка краснела, бледнела и всплескивала руками, как в первый раз.

Итак, едва отойдя от дома, дедушка понял, что сумка слишком тяжела. Еле дошел до автобусной остановки. Весь взмок, как цу-цик.

Автобуса ждал долго – в результате давка.

Но самое страшное ждало его впереди. В бане был хамоватый банщик. В очереди стояли жлобы, которые так и норовили дедушку оттеснить. Все место в раздевалке дедушка устлал газетами. Но все равно он рисковал заразиться самой страшной болезнью. В принципе это могла быть лихорадка нижнего Нила или что попроще: типа чумы либо холеры. Конечно, в дедушкиной сумке были специальные закрытые тапки – герметичные, как отсек подводной лодки. Но вроде туда как-то забралась нечистая, отравленная грибком вода с пола.

Один бог знает как добравшись домой, дедушка упал на кровать и долго лежал, полузакрыв измученные веки.

Боже, неужели на свете есть люди, готовые проводить время в этом нестерильном аду с парилками, вениками, шайками, холодным бассейном, пивком и прочими атрибутами глубоко чуждой, жлобской, грубой, нахрапистой культуры? Неужели кто-то с адскими, жизнелюбивыми, восторженными воплями ухает после парилки в прорубь? Нет, это инопланетяне. Мы их не знаем и не понимаем.

Дедушка приоткрыл дрожащие веки. Он с трудом поднялся с кровати и пошел обедать – бабушка молниеносно подогрела нежный супчик с овсянкой и говяжьими фрикадельками.

Дедушка ел, дуя на ложки горячего кушанья. Но мысли его были далеко. Он ждал. Ждал симптомов опасного заболевания, которые должны были в скором времени проявиться.

И они, конечно, не заставили себя ждать! Слава богу, обошлось без бубонной чумы. Но не прошло и пары дней, как дедушка обнаружил у себя признаки того самого, злонамеренного грибка стопы. Что-то показывал бабушке. Она охала. Не помню, чем он лечился от страшного недуга. И скоро ли излечился. Понятно, что в последующие дни речи ни о чем, кроме самого страшного паразита из бескрайнего царства грибов, не шло. Бой был выигран. И результат был предсказуем: больше на банную Голгофу дедушка не взошел ни разу.

Как он мылся на даче? Помню, бабушка занавешивала окна на веранде. Был какой-то тазик. Или тазики. Грелись чайники. Кипяток разбавляли холодной водой, которую бабушка таскала в ведре из колонки. Колонка, понятное дело, находилась метрах в пятидесяти.

Подробности этого почти ритуального омовения мне вряд ли предстоит узнать. Меня отсылали кататься на «гигантских шагах». Я приходила – а дедушка уже доволен, умыт, и грибок ему не угрожает. Опять уцелел, ускользнул от очередной напасти.

* * *

В 1941-м с дедушкой, двадцатипятилетним парнем, попавшим на войну после последнего госэкзамена на физфаке, произошла история, счастливая и ужасная одновременно.

Они сидели с однополчанами в землянке и обсуждали тему, тогда более чем актуальную: когда же будет победа? Тут надо отметить, что не только фашисты со своим планом «Барбаросса» твердили, будто поставят СССР на колени за пять месяцев. Советская пропаганда также утверждала, что мы разгромим фюрера в те же сроки.

И дедушка, уже тогда дальновидный, разумный человек заметил, что Гитлера мы-де разгромим обязательно, но не так быстро: как минимум за год-полтора. На следующий день его вызвали в политуправление полка. Политрук, убедившись, что их никто не слышит, показал дедушке донос, который на него написал один из участников того разговора. Автор обвинял деда в пораженческих настроениях и просил принять меры. Трудно себе представить, что после 1937 года доносчик не понимал, что произойдет с моим будущим дедом, если доносу дадут ход.

И политрук тоже отлично понимал, чем история может закончиться. Ему наверняка было жаль молодого парня, который в июне 1941-го закончил физический факультет Ленинградского университета, женился в феврале того же года, был полон интересов и надежд. И политрук порвал бумажку перед глазами дедушки, предложив впредь быть осторожней и держать язык за зубами.

И потом, всю последующую жизнь, дедушка был осторожен, держал язык за зубами, боялся, терзался страшными фантазиями и прятался, прятался, прятался в книги, в физику, в болезни.

Остатки «небоязни» дедушка потерял 13 января 1953 года, прочитав в «Правде» материал без подписи: «Подлые шпионы и убийцы под маской профессоров-врачей». Даже дело ЕАК (еврейского антифашистского комитета), даже страшная смерть Соломона Михоэлса не приводили к такой оторопи, потому что были направлены против тех, кто не сидел тихо, как завещал мне дедушка. Стало ясно: теперь всем евреям ждать беды.

Следующие без малого два месяца 1953-го были, наверное, одним из самых страшных воспоминаний в его жизни. После ареста прадеда в 1939-м.

Дед, как и многие советские евреи, знал, что в жилконторах составляют списки «безродных космополитов» (что может быть омерзительнее советских эвфемизмов?). Проезжая мимо Московского вокзала, он видел сцепляемые вагоны. Все знали: на них ленинградских евреев повезут в Биробиджан, чтобы уберечь от «справедливого гнева» советского народа. Уже подготовили письмо за подписями дрессированных соплеменников, которые просто умоляли дорогого товарища Сталина спасти их от этого гнева.

В давке в метро кто-то обозвал дедушку жидом. На работе проходили собрания, на которых клеймили продавшихся реакционной организации «Джойнт». Весь зал при этом пялился на сидевших рядом – пока еще рядом – «лиц еврейской национальности».

В «Крутом маршруте», воспоминаниях Евгении Гинзбург, автор, попавшая в лагеря еще в 1937-м, говорит, что некоторые скрывались от сурового и справедливого советского правосудия, просто уезжая в провинцию. Став никем, ничем, нигде. Превратившись в комок глины в какой-нибудь глухой деревне, слившись с серым пейзажем, нырнув вглубь грязи на какой-нибудь всеми забытой проселочной дороге, которыми и сегодня пронизана вся огромная Россия.

Иногда думается: ведь была же возможность скрыться. И вполне законная. Собрать вещи, купить билет и сойти на каком-нибудь безвестном полустанке. Но это, видимо, легко только сказать. Простому человеку предстояло путешествие по грязным и холодным чужим углам. Кроме того, отлов евреев наверняка шел бы по всей стране – вряд ли от всевидящего сталинского ока можно было скрыться в самой глухой провинции…

И жизнь наполнилась страшным ожиданием неотвратимого.

* * *

О старом добром антисемитизме руководство СССР вспомнило в войну. Почему? Вероятно, в армии, ставшей в то время главенствующей силой в обществе, юдофобия сидела давно: жесткая иерархия диктует желание искать во всем виноватого среди нижестоящих, которыми могут считаться представители нетитульной нации. Для этой роли евреи подходили, как никто. Впрочем, в верхушке Красной армии было много потенциальных безродных космополитов. Они и гибли в репрессиях, и уцелевали в них так же, как все. До ареста жизнь многих вызывала зависть – обычная спутница преуспевающих евреев, которые живут не в своей стране.

Дедушка поражался некоторым нашим соплеменникам – правоверным сталинистам. Их символом и собирательным образом он считал командарма I ранга Иону Эммануиловича Якира, который в 1937-м за несколько дней до расстрела написал практически любовное письмо Сталину. И, согласно легенде, принимая грудью пулю, воскликнул: «Умираю за товарища Сталина!»

* * *

Если вдуматься, жизненная цель дедушки формулировалась просто: уцелеть, выскользнуть из лап века-волкодава, улизнуть, скрыться, просочиться между струй, стать прозрачней воздуха, превратиться в камень из камней, слиться с почвой.

Он был умен, чертовски умен. Его корректная полуулыбка, скромные наряды в неброских тонах, его негромкий на людях голос служили одной цели: уйти от волка. В каком бы обличье тот ни предстал из-за ближайшего куста.

Этого сурового жизненного принципа, продиктованного опытом, дедушка придерживался и после начала горбачевской перестройки. Именно тяжкий опыт заставлял его смотреть на ужимки и прыжки неожиданно вышедших на сцену соплеменников. Абрамович, Березовский, Вексельберг и иже с ними приводили его в бешенство:

– Скажите мне: куда они лезут?! Они что, не понимают: в их «подвигах» обвинят всех нас. А они к тому моменту будут наблюдать за происходящим из своих вилл на берегу Женевского озера!

Любой человек, жаждавший жить, в представлении дедушки должен был рядиться в одежды серого ископаемого – какие бы яркие перья ни приходилось прятать под неброскими нарядами. Сидеть тихо. А еврей в чужой стране – тем более. Дед наверняка не знал девиза еврейской благотворительной организации «Джойнт», которую в СССР считали реакционной: «Все евреи ответственны друг за друга». Когда я впервые прочитала эти слова, мне они показались предельно простыми: соплеменники должны помогать друг другу. Но дедушке, не столько битому, сколько видевшему чудовищные вивисекции, эти слова наверняка виделись бы в другом – более объемном – свете. Любой представитель еврейской диаспоры всегда должен жить с оглядкой: как его деяния скажутся на соплеменниках? Я возмущалась:

– Нет, скажи мне: какую лично я несу ответственность за то, что делает Березовский или Абрамович?! Они что – со мной деньгами поделились, нажитыми непосильным трудом? Это же абсурд!

Дедушка отлично усвоил сталинскую логику. И из своей двухкомнатной на Большеохтинском проспекте взывал к совести и нравственности новоявленных олигархов. Ха-ха.

То, что ха-ха, он понимал, конечно, отлично. Но явление нуворишей-соплеменников внушало ему едва ли не больший страх перед возможными карами, чем Дело врачей в начале 1950-х. Страх более абстрактный, но, несомненно, острый. Стратегия уцеления не изменилась. Высовываться все равно было нельзя. И какого черта налаживать ситуацию в чужой стране, из которой в любое время могут попросить на выход?

Дедушкину стратегию уцеления можно разделить на две части: сверхосторожное поведение в обществе и сверхзаботливое отношение к собственному драгоценному здоровью. Во втором он заметно опередил свое время. Сегодня психологи разной степени квалифицированности с утра до ночи талдычат нам о любви к себе как о высшей ценности и лекарстве от всех болезней. Дедушка мог бы вести тренинги по любви к себе. Я существовала в советской парадигме, которая нас учила жертвовать собой. Ради чего? Ради счастья советского народа.

Трудно представить себе человека, менее готового поступиться хоть одним из элементов своего комфорта и ухода за своим драгоценным здоровьем, чем дедушка. Мне казалось: мужчина должен плевать на себя, быть каменной стеной для своих близких. А дедушке казалось: он должен жить. Во что бы то ни стало. Вопреки болезням. Вопреки тому, что неслось из телевизора. Вопреки императивам, внушаемым теми, кто хотел остаться у власти подольше, жить получше и пользоваться плодами трудов бесплатных или почти бесплатных рабов. Я хотела, чтобы дедушка разбирался с обидчиками. Все вопросы решали мама и бабушка. Мне хотелось, чтоб он набил морду злому мальчишке во дворе, который попал в меня камнем.

Но все проблемы я решала сама. Мне не могло прийти в голову подойти к дедушке, чтобы пожаловаться на что-то или на кого-то. Почему? Букет смертельных болезней, которыми он страдал, мог расцвести небывало пышным цветом от моих жалоб. Уж что-что, а нервы дедушки нужно было беречь денно и нощно. Всем известно: волнения провоцируют обострения недугов.

Дедушке и в голову не пришло бы принять на себя роль опоры и защитника семьи. С его-то болезнями. Только хамка и нахалка посмела бы предложить ему защитить себя. Конечно, другие мужчины становились поддержкой и опорой. Конечно, они могли себе позволить такую роскошь, эти здоровенные жеребцы.

Приверженность к здоровому образу жизни дедушка прививал и мне. Он был радикальным противником курения. Даже тогда, когда курили все. Даже в войну, когда папироса могла заменить еду и успокоительное.

И он не пил. Пьяниц люто ненавидел. Не особо задумываясь, болезнь алкоголизм или форма распущенности. И читал мне лекции о вреде курения. Дедушка отлично понимал: алкоголизм мне вряд ли светит. С моей-то здоровой в этом смысле еврейской генетикой! А вот никотиновая зависимость дедушку определенно страшила.

Понятно: мама, успевшая попасть в последнюю волну шестидесятников, покуривала в компаниях. В то время это считалось чем-то прозападным, шикарным, полузапрещенным. Маникюр, сигарета, ресницы, густо накрашенные грубой отечественной тушью (на щеточку от нее приходилось плевать, потом слипшиеся ресницы разделяли иголкой), капроновые колготки. Красота! Томность! Загадка! Ох уж эти дурацкие понятия о женственности…

Дедушку роковые красотки, «сшитые» по западным лекалам, нисколько не влекли. Он думал об одном: курение – враг здоровья. И рассказывал мне об ужасах, которые влечет за собой эта дурная привычка. Тогда слово «зависимость» ассоциировалось с чем-то необоримым, с болезнью. Помню, как дедушка говорил со свойственной ему экзальтацией:

– Если ты будешь курить, то у тебя легкие станут черные.

Прямо как у Высоцкого: «легкие, от никотина черные».

Во мне все сжималось от ужаса: мои маленькие, миленькие, розовые легкие почернеют. В рассказе о вреде курения эта подробность заставляла все во мне сжиматься. Теперь я знаю и про другие ужасы курения: эмфизему, рак, проблемы с сосудами. Но образ черных, страшных легких навсегда отвратил меня от курения. Даже пребывание в компании, где курили все остальные, не заставило меня взять сигарету в рот.

Маминым курящим друзьям я пыталась читать лекции о вреде курения. Они смотрели на меня с презрительным удивлением. Маме было за меня, носатую малолетнюю нравоучительницу, стыдно. Тогда я верила, что сакральное знание, полученное мною от дедушки, им не ведомо. И они, обретя его, бросят курение в одночасье. Дедушка тоже считал: как можно курить, зная об ужасных последствиях этой привычки? Здоровье и так от жизни портится, так зачем ему в этом помогать?!

Во время войны к продовольственному пайку участникам боев прилагались обязательные папиросы и водка – чтоб не так страшно и тяжко было жизнью рисковать. Деда смерть страшила: по природе он был мрачным пессимистом. Но он, с его верой в силу человеческого разума, понимал: никакое затуманивание сознания объективную ситуацию не изменит.

Дедушка оставлял полагавшиеся ему спиртное и «палки с никотином» и уходил. Все это богатство забирали однополчане. Он не знал и не хотел знать, кто. Так ему легче было принимать тот факт, что он поощряет пьянство и табакокурение.

Но именно эта вынужденная благотворительность принесла дедушке добрую весть. Уже в 1944 году на ставшем уже почти родным острове Лавенсаари он в один из каких-то обычных дней привычно отказался от спиртного и папирос. Но на раздаче его остановили:

– Подождите! Можно взамен взять плитку шоколада.

Дедушка тогда еще ел шоколад. И с радостью взял сладость. То был пористый шоколад американского производства. Он сразу понял: дело фашистов – швах. Союзники, так долго медлившие и наблюдавшие за страшной войной со стороны, открывают второй фронт.

* * *

Отмашку Делу врачей, как и многим другим, дал Сталин. Его дочь в своих воспоминаниях писала, что отец ее не любил евреев. После войны, почувствовав себя чуть ли не единоличным победителем фашистов, вождь народов решил реализовать свою очередную параноидальную фантазию.

Сталин умер 5 марта – в Пурим. О том, что на 5 марта 1953 года пришелся праздник спасения, нерелигиозные мои родные узнали только в XXI веке.

Странно, но, рассказывая о тех страшных – возможно, самых страшных в жизни семьи – первых месяцах 1953-го, дедушка не говорил о скандалах в коммунальной кухне «родового гнезда» на площади Труда.

А раньше – именно в самые первые послевоенные годы – чуткая соседка по коммуналке почувствовала то, что витало в воздухе. И поняла: можно.

Пока не разрешали разделять счетчики электричества, плату «за свет» делили между жильцами. Соседка, не внося за себя достаточной суммы, говорила про моего деда:

– Ничё, жид заплотит.

И жид платил. Безропотно. Как миленький. До того момента, пока не разрешили разделить счетчики и у каждого жильца не появились свой выключатель светильника в прихожей, свой выключатель лампочки в кухне, свой выключатель света в туалете.

После войны соседка во время обычных ссор на коммунальной кухне стала говорить:

– Если вам что-то не нравится, езжайте в свою Палестину.

Израиля еще не было. Он появился спустя пару лет. Была земля обетованная Палестина, куда стремились некогда те, кого считал утопистами мой прадед.

Эмигрировать из страны никто не разрешал. Соседка об этом знала. И потому глумилась с еще большим удовольствием. В переводе на русский язык ее «теплое» пожелание означало:

– Никуда ты от меня не денешься, жидяра. Будешь тут, рядом. А я буду делать с тобой все, что захочу, и ничего мне за это не будет.

Большую часть совместной «жизни» евреев и других народов России власть поддерживала антисемитизм и подстрекала антисемитов. Особенно в тяжелые периоды, когда нужно было найти виноватых во всех бедах. Или когда у кого-то разыгрывалась паранойя.

После войны, в которой погибли шесть миллионов евреев (это число только невинных жертв Холокоста, не включающее в себя тех, кто лишился жизни на полях сражений), Сталин, по всей видимости, позавидовал Гитлеру, который сделал с евреями то, о чем вождь народов только мечтал. Фюрер мог себе позволить.

И Друг детей начал действовать. Но прикрываясь все теми же старыми добрыми советскими эвфемизмами: не «жиды пархатые», как вертелось на языке, а «безродные космополиты».

Поэтому такие соседи по коммуналке чувствовали себя абсолютно безнаказанными. И не просто безнаказанными, а еще и одобряемыми властью и основной частью общества. Полуеврей Высоцкий писал:

Зачем мне считаться шпаной и бандитом —

Не лучше ль податься мне в антисемиты:

На их стороне хоть и нету законов, —

Поддержка и энтузиазм миллионов.

Дедушка и отлично понимал, как партийные бонзы умеют жонглировать словами. И ему был прекрасно известен смысл слова «космополитизм».

* * *

Я возмутилась:

– Дедушка, зачем, пока не разрешили разделить счетчики, ты вносил плату за электричество за эту суку?!

– Ты не понимаешь, какое было время. По доносу можно было посадить любого и в любой момент. У меня была особая форма секретности. Значит, за мной наблюдали по-особому.

Чем занимался мой дед после окончания физфака, вернувшись с войны живым?

Семья знала только о том, что он служил старшим научным сотрудником и участвовал в военных разработках.

Больше он ни о чем не говорил дома – такова была реальность сверхсекретной работы.

Незадолго до смерти часть разработок рассекретили: оказалось, что дед рассчитывал центрифуги для обогащения урана, используемого в советской атомной бомбе.

Помню, как он мне рассказывал про некие центрифуги:

– Там все вертится «на иголочке», которую нужно рассчитать так, чтобы она стояла вертикально. Представляешь, все нужно было просчитать до микрона!

Это восхищало так, как восторгает то сложное, важное и интересное, к чему не обладаешь ни малейшими способностями. Но внутри ничего не дрожит.

У меня не дрожит. А у дедушки в душе звучали веселейшие вальсы, когда он понимал: там иголочка, как танцовщица из волшебной шкатулки, которая вертится и не падает под аккомпанемент прекрасной музыки.

Зато леденящий – отнюдь уже не музыкальный – трепет я почувствовала от другого его рассказа:

– Каждый год мы заполняли анкету на тринадцать страниц. Нас бесконечно проверяли.

– А зачем так часто заполнять? Что, за год у многих что-то в корне менялось? Можно было обязать сотрудников самих сообщать о переменах в первый отдел. Например, кто-то неожиданно вспомнил, что его троюродная бабушка провела месяц на оккупированной территории…

– Ты не понимаешь. Их цель была – сравнить предыдущую анкету с последующей.

– И если найдут расхождения, то?..

– Могли и арестовать за сокрытие. Я образец той анкеты всегда хранил дома – у себя в столе. И просто его копировал каждый год.

Дедушка определенно был везунчиком: ему нечего было скрывать от партии и правительства. Все чисто: происхождение – пролетарское, на оккупированных территориях – никого, в тюрьме – ни души. Живи себе и радуйся. Везунчик: и рад был бы скрыть чего-нибудь от бдительного ока родной партии, да нечего. Вон читала тут воспоминания, где автор вначале интригует читателей: мол, была у него страшная тайна. Что за тайна? Он убил свою мать? Пек мацу с кровью христианских младенцев? С опозданием поднял руку на голосовании? Нет. Всего лишь его сестра была замужем за младшим сыном Троцкого. Представляю, чем стала бы жизнь для дедушки, если бы его было в чем уличить. Уличить было не в чем. Впрочем, кого это тогда волновало?

* * *

Почему дедушка позволял никчемной хамке с коммунальной кухни так с собой разговаривать и платил по ее счетам за электричество? Его Величество Советский Страх внушал ему – и небезосновательно, – что он в ее руках. Уборщице было легче отправить на Колыму старшего научного сотрудника, чем наоборот. Да. В то время сажали всех без разбора, не разделяя сословий. Но посадить образованного, умного и успешного руками кухарки, которая, по мнению Ленина, может управлять государством, как-то приятнее. Кухарка власти социально как-то ближе, родней, что ли. Да и какая из нее конкурентка кому-либо в какой-либо области, если честно, с ее-то «менеджерскими» способностями? Не подсидит. Будет покладиста и бездумна…

Так вот, рассказывая о страшных днях Дела врачей, дедушка никогда не упоминал, что соседи по коммуналке распоясались. А ведь они именно в тот момент должны были испытать приступ счастья: вот оно! Теперь совсем все можно!

Но об этом рассказов не было. В минуты большой трагедии некоторые неприятности, казавшиеся значимыми, блекнут на фоне более апокалиптических, отходят на задний план.

* * *

Спасло жизни моих родных, как и многих других, счастливое событие – смерть Сталина. Как сладостны, наверное, для некоторых были минуты, когда радиослушателям сообщали бодрящую, внушающую надежду информацию о плохом анализе мочи Друга физкультурников и о «периодическом чейн-стоксовом дыхании». Господи! Какими прекрасными людьми были эти Чейн и Стокс!

В тот радостный Пурим 1953 года мама застала свою бабушку, дедушкину маму, в слезах. И спросила ее:

– Отчего ты плачешь?

– Это слезы радости, Эллочка. Цербер сдох.

Так закончилась для нашей семьи кошмарная сталинская эпоха. Про это время столько прочитано, столько рассказов домочадцев выслушано; столько пережито и обдумано, что, мне кажется, я сама там была и боялась вместе с ними. А ведь пели песни, танцевали вальсы, читали книги, восхищались пергидрольной блондинкой Любовью Орловой, с замиранием сердца ловили новости о полярниках на льдине, летчиках в воздухе и трактористах на полях. Сидели в лагерях, мучились от пыток, умирали на лесоповале и хватали пули затылками.

Связать сталинизм с коммунистической теорией пока никому в нашей семье в голову не пришло. Дедушка связывал репрессии с искаженным, неверным представлением о коммунизме. Он правильно считал, что сталинская хунта захватила власть. И искренне мечтал: если бы Ленин был жив, если бы к власти пришли другие – чистые – люди, то реальность стала бы другой, и развитие страны пошло бы по другому пути – по тому, который был завещан Карлом Марксом.

Наверное, дедушка прошел стандартный путь разочарования во власти.

Мы знали, что в Израиле, ясное дело, нет антисемитизма. Мы знали, что на Западе за антисемитизм наказывают. Мы знали практически все о сталинских репрессиях до того, как в годы перестройки на страницы книг и периодических изданий хлынул поток разоблачительной литературы.

Дедушка смотрел телевизор. Оттуда он черпал информацию – так же успешно, как из газет. Конечно, многочасовые речи Брежнева, прочитанные по бумажке, были испытанием не для слабонервных.

Но дедушка всегда смотрел программу «Время». Там он все считывал привычно между строк.

Еще была «Международная панорама». Из нее мне больше всего запомнились два ведущих: Фарид Сейфуль-Мулюков и Александр Бовин. Дедушка всегда интересовался ситуацией на Ближнем Востоке. Точнее, Израилем. Сейфуль-Мулюков Израиль ненавидел. И нес обычный параноидальный антисемитский бред про израильскую агрессию в отношении арабского мира.

Дедушка возмущался:

– Ты понимаешь, что они сделали?! Они пихнули Израиль в самую гущу арабского мира! Это сумасшествие какое-то!

Дедушка был категорическим сторонником ассимиляции.

– Зачем эти тысячелетние мучения?! Чего ради? Антисемитизм исчезнет вместе с евреями.

В связи с этим не стоит, конечно, считать дедушку сторонником и оправдателем холокоста. Наоборот, боль за погибших утвердила его в мысли об ассимиляции: не было бы евреев – не было бы Холокоста. Косность, фанатическую религиозность и нежелание смешиваться с другими народами, присущие нашим предкам, он считал корнем всех зол. И если уж решили создать еврейское государство, то оно должно было возникнуть в Европе, а не посреди арабского мира:

– Сделали не страну, а пороховую бочку какую-то!

С детства я знала, кто такой Насер. Частушку об этом враге Израиля и еврейского народа знала наизусть:

Живет в песках и жрет от пуза

Полуфашист, полуэсэр

Герой Советского Союза

Гамаль Абдель на всех Насер.

Но патриоты Израиля хотели вернуться на Святую землю. Дедушка их не понимал: он был глубоким реалистом. Религиозная составляющая сионизма вызывала в нем глубокий протест.

Дедушка просвещал меня в области светской еврейской истории.

Подробности шестидневной войны мне рассказали еще в детстве.

История дела Дрейфуса, как и все, о чем он рассказывал, превратилась в страшный и захватывающий триллер с хорошим концом. Много лет спустя, рассказывая студентам о том ужасном эпизоде в истории человечества, о памфлете Эмиля Золя «Я обвиняю», о том, как общественность может противостоять вопиющей несправедливости, чинимой властью, я как будто слышала голос деда. Рассказывала современным молодым людям об этом как будто с его голоса.

Как оказалось, в сионизме нет ничего плохого – теперь я знала, кто такой Теодор Герцль. Именно дедушка рассказал мне, какую боль испытал этот глубоко ассимилированный еврей, видя, как ломают шпагу над головой другого ассимилированного еврея – Альфреда Дрейфуса. И как это событие перевернуло успешного журналиста и драматурга Герцля. И как из него родился фактически манифест сионизма – книга «Еврейское государство». И дедушка объяснил: сионисты мечтают собрать всех евреев мира в одной стране. И всего-то. Почему термином «сионист» эвфемистически замещают слово «жид»? Ну, во-первых, жидом еврея называть все-таки не очень хорошо. А во-вторых, израильтян-сионистов кормит глубоко враждебная СССР Америка – то, что импонирует проклятым империалистам, не может радовать нас, советских граждан. Дедушка все мне объяснил.

Александр Бовин, который позже стал послом России в Израиле, напротив, дедушке импонировал именно тем, что его взгляд на ближневосточный конфликт оказывался при чтении «между строк» очень даже произраильским.

Дедушка не скрывал своего отношения к войне, которая тогда шла между Ираком и Ираном, и к опереточной роли СССР в этом конфликте: Советский Союз суетливо поддерживал то одну, то другую сторону. Дед уже тогда мне говорил, что вмешиваться в конфликты между мусульманами – себе дороже. И те, кто это делает, либо идиоты, либо преследуют личные интересы: например, делят сферы влияния или хотят наложить лапу на природные ресурсы.

То, чего дедушка не мог увидеть, услышать или прочитать между строк официальных СМИ, он черпал из передач радио «Голос Америки». Помню, как долго и старательно дедушка настраивал наш радиоприемник VEF-201 на «вражеские волны». И как слушал пробивающиеся через глушилки «голоса». «Свободу», BBC и прочие западные радиостанции часто заглушали почему-то выступлениями русского народного хора. Видимо, так о любви к Родине ненавязчиво напоминали.

Был ли дед диссидентом? Сложно дать однозначный ответ на этот вопрос.

Индикатором диссидентства в то время можно было считать отношение к опальному академику Андрею Сахарову и его деятельности. Вся история о том, что власть делала с самым выдающимся советским инакомыслящим, в дедушкином сознании также превратилось в историю антисемитизма. Его внимание обращали на себя не столько сам академик и его правозащитная деятельность, сколько кампания, развернутая против Сахарова в советской прессе. И не столько вся, в общем, предсказуемая, травля, сколько один ее аспект, о котором сегодня не очень помнят или не слишком хотят вспоминать. Речь о том, как характеризовали в этих публикациях Елену Боннэр, жену академика. Легковерным простолюдинам Андрея Дмитриевича преподносили как человека, который простодушно отрекся от советской системы ценностей, попав в лапы и под влияние заядлой сионистки Боннэр. Дедушка не верил в плодотворность борьбы Сахарова – за что бы тот ни выступал и как бы праведны ни были его требования. И оказался прав: заслуги Сахарова признал Горбачев, пришедший к власти законным путем. Займи после Черненко пост главы государства кто-то другой, травля благополучно продолжилась бы, возможно, в еще более живодерском формате.

Интересно, что в отношении Бродского дедушка придерживался еще более канонической позиции. Тот ему казался бездельником. Поэзию его он не воспринимал и не принимал. Опять же, по воспоминаниям, дедушку гораздо больше всего прочего задела антисемитская нотка в кампании против поэта.

* * *

Время поменялось. В следующем месяце после смерти Сталина деду исполнилось тридцать семь лет. Сталина не было. Страх остался. Дедушка больше не изменился. Он остался в том времени, старательно и мучительно выискивая в следующих эпохах его признаки. Страх до конца его дней волочился за ним, как гремящая консервная банка, которую живодеры привязали к хвосту кошки.

Жизнь часто нас сводит с ретроградами, которые остались навсегда в своей молодости: и молодежь нынче пошла дурная, и мода развратная, и искусство бездарное. А как прекрасно было при прошлой-то власти. Чудо просто: порядок и чистота; коммуналки, жители которых то и дело братались в коммунистическом экстазе, высокое искусство в стиле социалистического реализма, когда герой под тихую песню девушек-красавиц идет в забой.

Дедушка остался в ужасах того времени. И они так и не отпустили его никогда. Таких Илья Эренбург, успешный писатель сталинской эпохи, отлично все понимавший, называл «ужаснувшимися». Ужаснувшимися раз и навсегда.

Я силюсь и никак не могу сообразить, что из молодых лет (какие-то приятные моменты молодости у любого человека окрашены ностальгией) дедушка вспоминал со сладкой грустью. Нет, не могу. Бабушка упоминала про веселье. А у деда никакая примета прошлого не вызывала укола счастья. Он, как никто другой, умел жить «здесь и сейчас». И радоваться тому, что есть сегодня. Ипохондрия и мрачнейшая подозрительность в нем причудливо сочетались с умением иногда отрешиться и воспарить.

Да, несмотря на все вышесказанное, он быть счастливым умел. И очень даже. При этом не от радостных воспоминаний о тех днях, когда воздух был свежее, колбаса вкуснее, а сахар слаще. И товарищ Сталин был всем как отец родной.

* * *

Итак, Друг советских физкультурников склеил ласты. Страх остался навсегда. Болезни мучили. Диета соблюдалась. И становилась строже с каждым днем. Из телевизора неслась тоска зеленая. Про какой-то там ленинский университет миллионов, какой-то сельский час, какие-то ужасы капитализма. Почему-то больше всего партийные пропагандисты любили пугать нас, волею судеб оказавшихся в числе их соотечественников, попавших под их власть, как бык под овцу, безработицей.

Вот у нас все работают. А там, на гнилом Западе… Маются, болезные, не имея возможности заработать на хлеб насущный.

На нашем Большеохтинском проспекте так называемый магазин винно-водочных изделий был в одном доме с канцелярским. И вот, поднимаясь по лестнице туда, где покупались тетради по две копейки и ручки по тридцать пять, я невольно косилась правее – на место, где шла настоящая драма. Там алкаши боролись за глоток спасительного пойла. Грязные организмы мужского пола, пропитанные насквозь запахом перегара, штурмовали ступени соседнего магазина. Очередь была страшная: продавали то, что называется бормотухой, – так называемое плодово-ягодное вино. Еще его именовали плодово-выгодным: оно стоило рупь с небольшим. Небогатые отечественные алкоголики скидывались на него, чтобы «сообразить на троих». Некоторые, уже готовенькие, дремали поблизости – прямо у стен здания. Пили из горла по очереди. У особо «интеллигентных» оказывались при себе стаканы. Как говорится, что за падение это было! Пьянство в СССР было истовым, истошным, апокалиптическим. Дедушка, видя толпу серотелых гуманоидов, собравшихся у соответствующего магазина, комментировал:

– Очередной симпозиум бормотологов. – И добавлял: – А все-таки безработица – это не так плохо. Должна быть небольшая безработица, чтобы никому не надо было таких держать на работе.

Дедушка был очень впечатлителен. Как-то он услышал разговор между продавцом магазина и грузчиком:

– Ты почему вчера не пришел на работу?

– Пьян был, – простодушно ответил «гегемон».

Пересказав нам этот диалог, дед добавил:

– В какой еще стране стали бы такое терпеть?

Боже, какой ужас, какая крамола! Какое попрание главной гордости СССР – отсутствия безработицы!

Вообще наша признающая только бинарные оппозиции ментальность требует описания какого-нибудь «радикального» дедушки. Такого, который, к примеру, вместо советских газет читает Тору и колдует над чем-нибудь кошерным у плиты. Или дедушки-диссидента, который пусть и не знаком с Андреем Сахаровым, но засыпает и просыпается под его портретом. Возможен еще дед – кондовый сталинист, который не только спит под портретом вождя, но и кладет ночью под подушку трофейный пистолет, чтобы, если что, отстреливаться от классовых врагов и шпионов. У нас все было сложнее.

* * *

Итак, к шестидесятым годам прошедшая кошмарная эпоха наделила дедушку болезнями, страхами и ипохондрией. Он многое понял. Общее несовершенство системы до него не дошло. Мечтал ли он о капитализме? О том, чтобы страна развивалась по сценарию, к примеру, Англии или США? Мне кажется, вряд ли. По крайней мере в те годы, на которые пришлось мое детство.

* * *

Но залы по-прежнему разрывались от аплодисментов вождям, переходящих в овации. Первые полосы газет и обложки журналов украшали фото шахтеров c закопченными лицами и белокожих оярок. Очередной пленум ЦК КПСС, как обычно, становился историческим. Трудно было представить себе потомков, которые лет эдак через пятьдесят с любовью откроют пожелтевший томик материалов этого пленума или – бери выше – материалов какого-нибудь съезда компартии и, не отрываясь, прочитают его, не в силах начать никакие важные дела.

Эту скучную жвачку, из которой состоял газетный официоз, невозможно было читать в здравом уме и памяти. Так же, как и смотреть на эти каменные рожи с дебильными улыбками.

Мама говорила прямо:

– Господи! Но когда же все это вранье лопнет?!

Мамиными богами были Хемингуэй и Фолкнер, Феллини и Антониони, Модильяни и Ренуар. Дедушка смотрел на мир иначе – с позиций классического стиля.

Внутреннее культурное диссидентство мамы, которая, понятное дело, поставила за стекло в книжный шкаф фото Хемингуэя в грубом свитере с горлом, а рядом – репродукцию картины Модильяни, было чуждо дедушке. В ответ на вопрос мамы о том, когда лопнет лживый советский официоз и на страницы печати хлынет правда, он лукаво улыбнулся:

– Ты просто не умеешь или ленишься читать между строк. Официоз официозом. А в газетах и так все написано.

– Скажи, что там написано между строк? Ну что они там могли написать?

– Вижу твою иронию. Думаю, это у тебя просто лень и нежелание вчитываться.

Между строк дедушка узнавал все. Улавливал малейшие перемены интонации даже в сообщениях самой «Правды». По этим, едва различимым признакам он делал верные выводы о международной обстановке:

– Ага, опять на Ближнем Востоке обосрались – поверили палестинцам. Теперь посмотрим, как будут утираться.

Или:

– Говорят об изобилии товаров в нестоличных городах. Ага. Значит, колбасу на прилавки во Владимире выбросили на пару дней.

Древняя исконно-посконная владимирская традиция диктовала жителям этого небольшого города на русской реке Клязьме поездки в Москву за едой. Электрички, набитые не голодными, но жаждавшими более разнообразного питания владимирцами, в столице именовали «колбасными». Привокзальные гастрономы ломились от товарищей, сошедших с этих поездов дружбы столицы и провинции. Рюкзаки чуть не лопались от столичной снеди. А потом от них и их авосек, котомок, сумок с палками колбасы ломились электропоезда, направлявшиеся в обратный путь. Колбасы из сумок торчали, как какие-нибудь огнеметы…

Плетеная сумочка-авоська, кондовая, неудобная, как советский быт, легко помещалась в кармане. Ей бы впору служить символом СССР, в котором ни от партии, ни от комсомола у советских граждан не могло быть никаких секретов – через огромные «штатные» дыры в нитяной авоське каждый дурак увидел бы добычу: и апельсины, и сосиски, и даже баночку икры… Увидел бы и сделал бы выводы.

Выводы о снабжении продовольствием нестоличных городов я сделала в возрасте примерно десяти лет.

Со школой мы поехали в Пушкинские Горы. Из поэтической части запомнились две картины: заснеженная скамья в парке, которую там принято называть Диваном Онегина. И засыпанную снегом же аллею, которую местные именуют аллеей Керн. Пушкин по ней прогуливался со своим личным «гением чистой красоты». Это словосочетание мне всегда казалось холодным и пошлым. А классическое лирическое стихотворение о любви – насквозь искусственным. Какова же была моя радость, когда я узнала «историю великой любви» Керн и Пушкина: про то, что он считал ее дурой и в письме своему другу Сергею Соболевскому грубо хвалился интимной связью с Керн. И никакого чудного мгновенья, одна ничем не прикрытая физиология. Пушкин, как было рассказано выше, пришел намного позже – в трудную минуту, вместе с божественно легкой, привносящей в жизнь гармонию музыкой «Евгения Онегина».

Про Болдинскую осень рассказывал дедушка. До сих пор во мне звучат произнесенные его голосом слова о том, сколько Пушкин успел написать, сидя в холерном карантине. Тогда думалось: ну писал, ну карантин. И что? А дедушка говорил:

– Представляешь, что такое за один день написать целую главу «Евгения Онегина»?!

Теперь представляю. Теперь завидую, когда думаю, как кто-то чуткий и великий водит твоим пером. Теперь думаю о счастье, которое может доставить только такое вот беспрерывное творчество. Теперь восхищаюсь поэтом, который, не зная, состоится ли его свадьба, не передумает ли молоденькая красавица Гончарова, смог полностью погрузиться не в тревогу, а в творчество. Но тогда, в СССР, меня не занимали высоты творческого полета.

* * *

Главным впечатлением были не сами Пушкинские Горы, а славный город Псков. И черт с ним, с этим физкультурным залом, где мы на бугорчатых матах (вот вам и Тригорское!) в диком холоде спали в верхней одежде! Псков начала 1980-х был воплотившимся в жизнь видением из ада! И не надо думать, что Псков тех лет – это милый старый Кремль в центре города! Кремль – ничто по сравнению с рядами куцых, абсолютно одинаковых пятиэтажек, которые, как солдаты, будто шли к невидимому горизонту. Шли по голым асфальтовым дворам.

В Питере охота на продукты при определенных знаниях и навыках в большинстве случаев завершалась возвращением домой с добычей. Во Пскове охоты не было, поскольку отсутствовала добыча как таковая. Самым ярким и неприятным впечатлением был визит в продовольственный магазин, в который, не помню зачем, мы забрели. Что там было? Там не было ровным счетом ничего. Вообще. Вернее, не совсем: в каких-то страшных металлических эмалированных судках лежали куски маргарина серого цвета. Наука не знает ответа на вопрос, посерел ли он от времени, был ли таким от природы, или свет в магазине так «установили», чтобы все виделось в этом оттенке мышиного.

Так это отнюдь не поэтическое место мне и запомнилось. Никакой поэзии. Никакого Пушкина. Настоящая Россия. Дефицит. Параллелепипеды пятиэтажек. Истинное лицо СССР. Тоска. Скука. Пустота. Ой, и только не надо тут про «не хлебом единым»…

Сегодня многие с придыханием произносят слово «культура». Агитируют молодежь за чтение. И сетуют на то, что-де молодое поколение не любит книжки читать. Ай-ай-ай. Они счастливые, эти молодые. У них есть свобода получения информации.

А мы? А что мы? Мы строили огромные здания. Причудливые замки. Башни из слоновой кости. Хлипкие, но уютные убежища, в которых, как нам временами казалось, мы могли укрыться от этого серого маргарина, от этих параллелепипедов, от этой безнадеги.

Башни из книг. Дедушка, спасибо тебе за материал, из которого я тогда построила свой дом.

* * *

Думаю, не стоит здесь преподносить дедушку как пророка, который видел будущее на много лет вперед. И про коммунистов все понял, и про ситуацию на Ближнем Востоке, и про диссидентов. Не стоит его причислять к сонму эдаких святых дедушек, которые на этом свете знали все. И с того света чутко руководят жизнью любимых внуков.

Дедушка не во всем, но во многом был человеком своего времени. Как ни крути. И если политической части советской пропаганды он рано назначил верную цену, то в своих культурных пристрастиях он оказался гораздо ближе к идеям, которые газеты несли в массы.

А идеи были весьма занятные. Например, что кроссовки и джинсы – ветераны отечественного черного рынка – вредны для здоровья. В принципе, чтобы не производить и не покупать самую популярную на Западе обувь и одежду, можно просто объявить их элементами тлетворного влияния вредоносного Запада. Дедушка тряс газетой и восклицал со свойственной ему экзальтацией:

– Идиоты! Как можно это носить?! Обувь на вредной резиновой подошве! Они быстро допрыгаются до ревматизма! Джинсы обтягивают ноги и пережимают важные сосуды!

Особой гордостью дедушки была его особенная – легкая – походка, которая позволяла ему десятилетиями носить уродливую советскую обувь: какие-то грубые, невзрачные советские туфли, какие-то допотопные ботинки, купленные в сети магазинов «Военторг». Он считал: главное – надежность и функциональность. Без всяких украшательств! Еще одним объектом гордости дедушки стал тот факт, что у него не потели ноги. Он носил носки – обязательно из чистого хлопка – неделями. Менял их раз в неделю – после мытья. Советским людям назидательно рекомендовали мыться целиком не чаще раза в неделю. А лучше – раз в десять дней. Многие советские люди с целью заботы о собственном здоровье соблюдали этот суровый график. И это при том, что к моменту моего вхождения в более-менее сознательный возраст в распоряжении большинства соотечественников-горожан имелись ванные комнаты. Но что горячий душ по сравнению с бесценными рекомендациями советских гигиенистов? Набитый битком советский общественный транспорт кишел людьми с жирными волосами и плечами, усыпанными перхотью, как снегом. Этот снег сдула с плеч перестройка, объявившая частое мытье добром и благом.

Молодежную культуру дедушка не переваривал. Возмущался:

– Что это за танцы?! Вертят задницами, закидывают ноги, трясут головами, как обезьяны!!! Мы танцевали вальс!

И вдохновенно насвистывал нечто из Штрауса.

– Какая музыка! Чудо! – комментировал он собственное исполнение.

Ах, эти белые юбки, синие глаза, светлые локоны, закружившиеся в ритме «раз-два-три, раз-два-три»! Тут нет места порочному року, где «вокалисты поют не своими голосами и корчатся на сцене». Правда, как-то дедушка, человек, способный соотносить прошлое с настоящим, сказал мне задумчиво: «Знаешь, вальс до того, как он захватил весь мир, считали неприличным: тогда ни в каком другом танце партнеры так сильно не приближались друг к другу».

* * *

Меня долго не могли научить читать. До шести лет. Причина была проста: мне с ранних лет читали вслух, приучая к литературе. После, к примеру, рассказа об увлекательных приключениях луковицы-коммуниста Чиполлино меня заставляли читать «мама мыла раму». Я уворачивалась как от уроков чтения, так и от мысли, что настанет в моей жизни такой час, когда мне придется читать самостоятельно. Дедушка вопрошал:

– Кто тебе будет читать, когда ты вырастешь?

– Ты. Или мама. Или бабушка, – нагло парировала я, отлично понимая, что рано или поздно придется пуститься в самостоятельное плавание.

Дедушка не отступал. В нем как-то удачно сочетались авторитаризм, умение показать увлеченность предметом рассказа, способность увлекать собеседника тем, чем сам был увлечен.

Он рассказывал о чудесах, опасности и сокрушительной силе ядерной энергии. Как будто на моих глазах в пар обращались некогда живые, веселые и теплые люди. Кипели пурпурной лавой жаркие звезды, замирали и холодели белые карлики. Светились синим льдом холодные планеты.

Все это имело отношение не к физике, а к поэзии. Часто думаю: чтобы почувствовать в физике поэзию, звуки и краски гармонии высших сфер, нужно достичь в науке уровня, которого, вероятно, достигают не все специалисты. Дедушка был там, где цифры и формулы сообщали интересные истории. Человеку с моим интеллектом эти прекрасные научные пейзажи недоступны…

Дедушка рассказывал о том, как изобрели атомную бомбу. Как советские и американские ученые спешили с тем, чтобы их не опередили физики, работавшие на режим фюрера. Помню, что он говорил про ядерную реакцию:

– При ядерной реакции выделяется огромная энергия. Например, на Солнце в каждую единицу времени происходит множество ядерных реакций.

Перед глазами вставали картины: клокочущая лава, красная магма, оранжевые лучи.

Изобретение атомной бомбы в дедушкином исполнении звучало как самый увлекательный триллер. Оппенгеймер спешил. Гитлер, недальновидно выгнавший из страны всех физиков-евреев, не мог не просчитаться. И бомба уникальной разрушительной силы оказалась в руках у американцев. И ее применили на практике.

– Как ты относишься к бомбардировкам Хиросимы и Нагасаки?

– Американцы таким способом погасили очаг противостояния на Востоке. И закончили Вторую мировую, страшную и кровопролитную войну. Вот подумай: после этого Япония из самурайского государства, где толком ничего не было, кроме рисовых полей, где нищие люди работали по колено в воде, превратилась в восточное экономическое чудо. Они стали закупать технологии. И теперь у них великая страна. Вторая мировая научила их больше никогда не ввязываться в войны. Они Нобелевские премии по физике получают!

В стране, граждане которой получают Нобелевские премии по физике, определенно все хорошо.

Дедушка войны ненавидел.

Да, физика в его устах превращалась в картины космической красоты.

Изобретение ядерной бомбы – в триллер. Легендарный шахматный поединок между Алехиным и Капабланкой – в увлекательный детектив. Но я открывала учебник физики и умирала от скуки. Дедушка учил меня играть в шахматы – я зевала. И он бросил это неблагодарное дело. Стало ясно: если занятие не превращается в жанр литературы, мне оно неинтересно.

* * *

А дед строил дом. Даже не дом – убежище. Очень хлипкое. Очень шаткое. Очень сомнительное. Он и сам вряд ли верил в его надежность. Но оно возводилось. Что это было? Башня из слоновой кости? Бункер из свинца? Терем из сосны? Скорее, строение из знаний.

Еще один положительный герой сегодняшних воспоминаний – основательный и хозяйственный предок, строивший прочный дом, на долгие годы становившийся святилищем для семьи. Дедушка физически не мог построить дом. У него был блестящий абстрактный ум. Он творил моральное убежище.

Если вдуматься, то каждый искал себе убежища. Кто-то – в кондовом коммунизме. Кто-то – в культуре. Кто-то – в науке.

В Советском Союзе материально лучше всех жили работники торговли, нечистые на руку. Иногда их ловили и показательно судили. Даже расстреливали. Воровали от этого нисколько не меньше. И, что особенно интересно, в качестве жертвы преступления преподносилось государство. Так и писали в газетах: украл у государства товаров на столько-то миллионов рублей. У дедушки от таких сообщений темнело в глазах от ярости. Странно: ведь он к семидесятым годам отчетливо представлял себе цену этому государству. Почему тогда его волновали какие-то людишки, стащившие нечто у того, что лучше умело казнить, чем миловать, и ненавидеть, чем любить? Думаю, тут сказывался примат нравственного над безнравственным без всяких оговорок и отсылок к специфичности ситуации. Воровать нельзя. И точка. Получается, для дедушки был неприемлем лозунг, под которым проводили свою политическую кампанию большевики: «Грабь награбленное!»

До нас доходили слухи о том, как живут те, кто не ходит в обычные продовольственные магазины, – советские чиновники. Нетрудно было догадаться: осуждаемые интеллигенцией «торгаши» воровали именно у них, пытаясь незаконно создать себе жизнь, которую те получали по закону как приближенные к закрытым распределителям.

По большому счету, они друг друга стоили. И вторые грабили награбленное у первых.

Что покупали себе приближенные к таинственному месту, которое в прессе именовали «закромами Родины»? Машины марки «Волга». Хрустальные вазы – сегодня их можно приобрести за копейки на блошиных рынках. Ковры, которые нынче стали символом провинциальности и плебейства. Дубленки, джинсы, кожаные куртки – все это давно превратилось в прах и тлен.

Интересно: сегодня часто хвастают количеством. К примеру, величиной дома, размером банковских счетов. А тогда нередко достаточно было демонстрировать просто наличие: дубленки, хороших джинсов, кроссовок, хрустальной вазы.

* * *

Я читала книги. Читала без конца. Пряталась на полу за спинкой бабушкиной кровати. Бежала из школы, чтобы поскорей узнать, как там дела у Луизы Пойндекстер с Морисом Джеральдом.

Но и тут дедушка был мной недоволен.

Мы ругались. Мы страшно ругались. На этот раз ему не целиком импонировали мои литературные пристрастия.

Дедушка орал на меня и брызгал слюной:

– У тебя полностью отсутствует чувство историзма!

– От твоего Диккенса сдохнуть можно! Скука смертная!

– Тебе непонятен тонкий английский юмор! Ты посмотри, как тонко показаны мистер и миссис Микоберы!

Ничего смешного. Ничего остроумного. Скука смертная.

Моих друзей ругали за грубость, лень и изгвазданную во время уличных прогулок одежду. Дедушку возмущало другое. Он патетически обращался к маме:

– У нее полностью отсутствует пространственное воображение!

Это говорилось с такой интонацией, как будто у меня отсутствует мозг. Проблем было немало: и с чувством историзма, и пространственным воображением, и с интересом к точным наукам в их негуманитарном исполнении…

Какая сегодня разница, понятен или не понятен мне тонкий «аглицкий» юмор? И какое имеет значение, нравится или не нравится мне Диккенс и совпадает ли мой литературный вкус со вкусом деда? Главное – то, что меня научили выбирать, что мне нравится, а что нет. И очень простым способом: предлагая мне самые разные книги для чтения.

* * *

Советский Союз был империей граждан, у которых отсутствовал выбор. Понятно, что в империи лжи и лицемерия фраза Лебедева-Кумача «Молодым везде у нас дорога» звучала, мягко говоря, нереалистично.

Профессиональный выбор советского образованного человека зиждился на трех китах: профессиях врача, учителя и инженера. Медицина была отвергнута сразу из-за нелюбви к биологии и химии. Карьера учителя просто пугала. Значит – инженер!

Карьера инженера родственникам виделась практически идиллично. Милое НИИ, интеллигентные полудиссидентствующие коллеги, некая работа, чаепития, обмен новинками художественной литературы и литературно-художественными журналами вроде «Нового мира» и «Иностранной литературы». Грустная ирония в отношении власти. Тайные симпатии к инакомыслящим. Небольшие обязательные реверансы в сторону власти – чтобы не трогали. А так – сны о чем-то большем.

Сон о чем-то большем. И опять интеллектуальное убежище.

Еще в годы ранней перестройки в прессе затеяли дискуссию о том, чем же определяется настоящий интеллигент. Мыслей было много: порядочностью, совестливостью, образованностью и тому подобным.

А мне кажется, его определяют уют и гармония вот этой самой хлипкой внутренней башни из слоновой кости.

Как мы строили их! Как нам временами было в них хорошо! Как мы защищались в них от растекающегося душного сургуча советской действительности!

* * *

Говорили, что бард Юрий Визбор увел людей в горы от советской власти. Тут ключевое слово «увел». Наверное, большинство советских граждан занимались организацией безопасного ухода от реальности.

Одна часть страны погрязла в апокалиптическом пьянстве. Алкоголизм был, конечно, болезнью, нормой социального поведения, иногда – предметом бахвальства и признаком ложной мужественности, но в любом случае времяпровождением.

Другие уходили в секту коммунистов, убеждая себя в правильности всего происходящего.

Третьи погрязали в быту. Доставание продуктов, одежды, лекарств, строительных материалов, парфюмерии, косметики, драгоценностей, посуды, бытовой техники, автомобилей и всего, чего душа пожелает, превратилось в увлекательный спорт, в соревнование с ближними, в то, что сегодня можно превратить в компьютерную игру-квест.

Четвертые, выражаясь словами Окуджавы, «отрешались и воспаряли». С отрешением важно было не переборщить: а то так и до пустого холодильника и обуви фирмы «Скороход» рукой подать. А воспарять удавалось. И помогали в этом нам именно барды. Да, те самые в свитерах с оленями, в шапочках с помпонами.

Среди бардов было из кого выбирать. Был Окуджава с его лиричным городом, был Визбор с его голубыми горами, был Высоцкий с его миром мужественных и независимых людей.

Дедушку барды не вдохновляли. Как уже было сказано выше, его представления о хорошей поэзии не шли дальше пушкинских гармоний. Маму он ругал за снобизм, к которому он относил, например, ее увлечение Цветаевой и Пастернаком.

Мама заводилась:

– Что тебе в Пастернаке не нравится? Вот, к примеру: «Мело, мело по всей земле / Во все пределы. / Свеча горела на столе, / Свеча горела».

– Ну, это неплохо, – милостиво снисходил дедушка.

Мне, стоявшей рядом, эти строки Пастернака, в отличие от какой-нибудь бурямглоюнебокроет Пушкина, казались божественно прекрасными. Дедушка настойчиво продолжал:

– Но разве это можно сравнить с Лермонтовым: «Ночевала тучка золотая…»

Мама срывалась на крик:

– Маразматик! Живешь в прошлом веке! Твоя тучка давно мхом покрылась!

Дедушка только этого и ждал. Он почти визжал:

– Ты сноб! Вот объясни мне, зачем твой Тарковский перепутал порядок частей в «Зеркале»?! Для выпендрежа?! Я желаю видеть фильм, где мне последовательно расскажут историю – в нормальном хронологическом порядке.

Они спорили. Дедушка был феноменальный, я бы сказала, самоотверженный спорщик. В его спорах с кем бы то ни было истина и не думала рождаться – сейчас я понимаю, что он просто выпускал пар, развлекался, самоутверждался.

И был у него целый ряд наивных личностей, которые имели несчастье вступать с ним в споры. Спор о Тарковском был очевидно бессмыслен: что может сказать человек, который почувствовал нечто прекрасное, посмотрев какой-то его фильм, человеку, в котором творения великого режиссера не пробуждают никаких чувств?

Телефонные споры с другим любимым «партнером» по дискуссиям – Риммой, дочерью дедушкиного лучшего друга дяди Саши – были более предметны. Главным камнем преткновения стала религия.

Религию дедушка ненавидел. Ненавидел черной, лютой ненавистью. Он жил стопроцентным атеистом и умер стопроцентным атеистом – воинствующим безбожником. Иногда мысленно радуюсь, что дедушка не дожил до нашего времени, когда собор, на котором выбирали нового патриарха, показали по одному из каналов центрального телевидения. Думаю, это зрелище убило бы его. Как и вид толпы людей с крестиками на шее. Что же они свои крестики-то не носили тогда, когда при бурном одобрении общественности их срывали с шей на комсомольских собраниях? Или когда за это исключали из партии? Дедушка считал любую церковь коммерческой конторой, которая создана для управления людьми и их же обирания. Мама, помнится, робко вякала:

– А сколько живописных полотен великих мастеров основано на религиозных сюжетах?

– Я этих сюжетов не вижу! Понимаешь, не вижу!

– Ну хорошо. А, к примеру, рембрандтовское «Возвращение блудного сына»?

– Ну и что? Ну и что?! – срывался на крик дедушка. У него была мерзкая привычка кричать на домочадцев. На людях он представлял собой воплощение сдержанности. – После долгих странствий и мытарств вернулся непутевый сын к отцу! И что? Зачем мне для восприятия этой картины нужна религия?

На самом деле незачем. В страсти Христовы дедушка не верил категорически:

– Скажите мне, как он мог вознестись? Тогда не действовали законы физики?! И объясните мне, как производить непорочное зачатие!

Мама отступала – у нее и сегодня туго с религиозностью. Она лишь пыталась окунуть дедушку в культурный контекст Ветхого Завета.

Римма была намного смелее. Она говорила:

– Дядя Иося, любая религия прекрасна! Люди неверно ее трактуют. Религия – это про добро и любовь.

Дедушка взмывал к потолку, сильно ударялся о него и делал несколько кругов вокруг люстры. Воздух свистел.

– А крестовые походы?!! А религиозные войны! Сколько людей зря погибло! Где религия, там войны и кровь!

Римма опять что-то говорила про искажение, неправильное понимание, манипуляции плохих людей хорошими. А мне думалось не о добрейшей идеалистке Римме, а о тех, кто утверждал и до сих пор считает, что Сталин ничего не знал о репрессиях, что псевдокоммунистическое правительство СССР извратило идеи Ленина и что, как нас учили говорить, «учение Маркса всесильно, потому что оно верно».

* * *

Чем дольше живем на этом свете, тем больше историй о героических дедах читаем. Делятся они на две категории: тайные праведники – прямо как в еврейской мифологии – и бравые воины. Первые, несмотря ни на что, соблюдали религиозную традицию. И учили советских пионеров религиозным догмам – эдак ненавязчиво, без нажима.

Примерно так.

Вариант первый:

«– Т(В)анюша, разве это мучения? Твое горе – не беда. Как ОН страдал за всех за нас!

– Кто он, дедуля? – спросил(а) я, не понимая, о ком речь.

– Да так, был один очень добрый хороший человек. Я хочу, чтобы ты был(а) таким же добрым, как он.

Я посмотрел(а) в синие глаза дедушки. Они были полны слез, но смотрели на меня добро. Сейчас я понимаю: дедушка сказал мне главные слова в моей жизни. Дедушки давно нет, а я листаю его потрепанную Библию, которую он перелистывал своим заскорузлым указательным пальцем, и вспоминаю тот разговор».

Вариант второй:

«Мой дед прошел всю войну в действующей армии. До сих пор у нас в шкафу лежит его китель (гимнастерка с орденами, буденовка). Он о войне вспоминать не любил (любил вспоминать, как он в составе своего гвардейского полка дошел с боями до Берлина). Дедушка был самым смелым и честным человеком из встреченных мной в жизни. Помню, как он говорил мне:

– В любой ситуации, Т(В)аня, нужно оставаться человеком, вну(к)чка.

Дедушка скрипнул портупеей (сверкнул стальным зубом, блеснули на солнце его ордена Славы трех степеней). Я никогда не забуду его взгляда».

* * *

Из всего вышенаписанного следует простой вывод: мой дедушка был личностью сложной и противоречивой. Такие личности не накалывают ордена на любимый ватник, не отращивают пейсов, не вешают икон и не штудируют «Капитал» Маркса всем смертям назло.

Кем он был? Представителем бессчетного сонма жертв тоталитаризма, его несчастным изуродованным продуктом, который, к несчастью своему, понимал, что происходит. Сначала – по большей части, а потом – полностью.

* * *

В жизни советского человека важнейшую роль играли газеты. Важно было все – и форма, и содержание.

Дедушка был членом партии. Он вступил в КПСС в начале войны, будучи на фронте, в противовес фашизму. Партия требовала от своих членов многого и разного. Иногда кинуться на амбразуру пулемета. Иногда – проголосовать фактически за чью-то гибель. Иногда – чего-нибудь попроще.

Например, выписывать газеты. Подписка на политическую прессу в СССР была принудительной. СМИ распространялись или, лучше сказать, распределялись лихо. Члены партии были обязаны подписаться на местную и центральную «Правду». Моя бабушка, врач, подписалась на «Медицинскую газету». Октябрят подписывали на «Ленинские искры». Пионеров – на «Пионерскую правду». И, наконец, комсомольцев – на «Комсомольскую правду». Ясно: хотя «Правды» назывались по-разному, но правда в них была одна – советская. Обязательная. Обязаловка выглядела так. Классная руководительница в субботу объявляла детям:

– Все раскрываем дневники. И пишем: в понедельник принести полтора рубля на подписку на «Ленинские искры» («Пионерскую правду», «Комсомольскую правду»).

Я училась в рабочем районе, поэтому примерно у трети класса родители были пьяницы. Отечественные алкаши в своем бормотушном полете не видели препятствий. Им не мешали ни дети, ни работа, ни погода, ни бедность. А уж какой-то там рупь с мелочью на детскую газетенку… Да как они смеют просить на такое, отнимая от святого – от алкоголя?!

В понедельник начиналось. Я, конечно, как заинька, сразу же получала свой желтый бумажный или металлический рубль с мелочью. Душа моя пребывала в покое и безмятежности. Что нельзя сказать о некоторых моих одноклассниках.

– Миша, ты принес полтора рубля на подписку?!

Миша опускал глаза долу. Все знали, что мать у него пьяница. И начиналось. Каждый день бедного Мишу дергали с этими полутора рублями. Мамаше звонили домой, вызывали в школу – требовали сделать этот недорогой патриотический реверанс. Мамаша на бровях доползала до школы. То ли говорила, что денег в семье нет. То ли высыпала из шершавой ладони мелочь…

В нашей семье подписка работала как часы. Дедушка, не задумываясь, выкладывал деньги на все: и на обе «Правды» – центральную и ленинградскую. И на мою газету. Так отдавался долг идеологии.

* * *

Но партия, этот ненасытный молох, нет-нет да и требовала большего. Даже глубоким пенсионерам полагалось быть прикрепленными к какой-нибудь партийной ячейке. Поскольку Ленин считал, что полноценный член партии должен не просто в ней состоять, но и работать, КПСС заставляла своих членов работать на себя. Вот тут-то все и начиналось.

И пресса играла в этом не последнюю роль. Бабушка и дедушка – глубокие пенсионеры, разочаровавшиеся в коммунизме, до смерти напуганные сталинской эпохой, не отошедшие от страха ни при Хрущеве, ни при Брежневе, – должны были работать в партии. Тут возникала загвоздка: открепиться от своей ячейки на бывшем месте службы или нет. Открепившиеся оказывались навек прикованы к ячейке при жилконторе.

Бабушка, которая чувствовала себя более бодрой, чем дедушка, осталась при родном научном институте. И не прогадала. Ей поручили всего-то делать политинформации. Не помню, как часто…

Наша семья – кузница ответственных людей. Вот и бабушка подошла к задаче ответственно. Понимая, что сакральное коммунистическое знание страницы центральной и ленинградской «Правд» ей не откроют, бабуля подписалась на профильные СМИ – одно из них мне даже нравилось. Я про симпатично оформленный красненький «Блокнот агитатора». Мне он всегда нравился – с самого раннего детства. Его листочки, очень удобные по фактуре и по формату, аккуратненько лежали в тех самых кармашках с вышивкой, украшавших стены дачных туалетов. И не надо газеты нарезать!

Кроме чудесного «Блокнота агитатора», бабушка выписала совершенно бесполезный в быту журнал «Коммунист» со скучной грязно-голубой обложкой и еще более скучным грязно-красным логотипом. На страницах его были напечатаны какие-то огромные марксистские тексты – почти без абзацев. Фолкнер отдыхает. Об утилитарном применении этого журнала приходилось только догадываться… Бабушка, помню, сидела вечером и что-то подчеркивала карандашиком в этих двух бесценных неиссякаемых источниках марксистского знания. Она готовилась к политинформации.

Дедушка плохо себя чувствовал и поэтому прикрепился к жилконторской партячейке. Сил ездить на партсобрания в свой научный институт у него не было.

И повезло ему, как покойнику: он и представить себе не мог, что в общественном помещении в торце нашего дома находится гнездо кондовых сталинистов. Почетное место «проводителя» политинформаций уже было занято кем-то, более преданным делу партии. Но Ильич все еще грозил пальчиком: в партии нужно работать. Из-за слабого здоровья дедушка не мог работать как вол на строительстве коммунизма. После долгих мытарств ему нашли-таки нагрузку. Два раза в месяц полная энтузиазма ячейка проводила партсобрания. Объявления, анонсирующие эти мероприятия, должен был кто-то писать. И этим кем-то стал дедушка. Проблема состояла в том, что дед писал как курица лапой всю жизнь. Думаете, почему я практически ничего не могла разобрать в его гениальнейших записях о здоровье? Такого не обучишь чертежному шрифту. Видимо, микрорайонные сталинисты не заставляли его конспектировать политинформации. Увидев его конспекты, они не посмели бы поручить ему ответственное дело написания объявлений.

Но хитрый дедушка знал: мама, его дочь, всегда подаст руку помощи. И вот раз в две недели моя мама, инженер-конструктор, притаскивала с работы половинку ватмана. Дальше было целое действо: она чертила простым карандашиком строчки и писала на них красным и синим фломастерами: «26 октября 198* года состоится отчетно-перевыборное собрание…» На следующий день объявление красовалось за стеклянной дверью в логово.

Однако сталинисты не дремали. Они хотели от моего маленького, худенького дедушки большей политической активности. И его вызвали на ковер. Некий тип – назовем его Фишманом – наорал на дедушку. Не знаю, что он орал. Думаю, требовал от больного человека семидесяти с лишним лет высокого градуса политической активности. Как в молодости. Как в войну – враг не дремлет. Как в 1937-м, когда боролись с внутренним врагом. Как в 1941-м, когда сражались с врагом внешним.

Дедушка пришел после воспитательной беседы с Фишманом и слег. Мне, девочке-школьнице, повод для страданий тогда казался абсурдным. Какой-то Фишман. Чего-то там орал… Что он сделает дедушке? Пенсии его лишит? Посадит? Отправит в ссылку? Смешно, ей-богу.

Теперь мне очень жалко дедушку. Знаю, как тонко устроенного человека можно обидеть или даже убить словом. Понимаю, какие «светлые» воспоминания всколыхнул этот огрызок «правоверного» сталинизма. Осознаю, как все это комично, если вдуматься: один старый еврей, брызжа слюной, орет на другого старого еврея. И требует от него служить партии, в начале пятидесятых организовавшей Дело врачей, которое, не помри Сталин, закончилось бы высылкой всех евреев в Биробиджан на малярийные болота. И трудились бы оба бок о бок на благо отечественной ирригации.

Дедушка слег. Он не мог больше предложить партии никакой своей общественной работы. Конфликт разрешила бабушка. Она вроде звонила этому Фишману. Говорила о дедушкином слабом здоровье. Тот сжалился и отстал. А потом и вовсе умер. Наверное, на том свете его встретил Сталин с ключами от уютной камеры в тюрьме «Кресты».

* * *

Проклятущая общественная работа в партии для менее тонких личностей оборачивалась анекдотом. Да, время, как говорила Ахматова, стояло уже вполне вегетарианское.

Мамин приятель «добровольно-принудительно» в партию вступил в армии. В течение долгого времени все было относительно тихо. А потом на работе на него тоже стали давить: в партии-де надо трудиться.

И – эврика! Он смог себе надыбать завидную общественную нагрузку. Он стал в своем НИИ главным по атеизму. Счастью не было границ, ибо можно было ничего не делать. Синекура продолжалась годами. Но потом случилось страшное: выяснилось, что некая коллега окрестила ребенка. Догадаться нетрудно: в советской церкви было полно стукачей, которые по долгу службы сообщали на работу о «провинностях».

Я уже не помню, как вывернулся из всей этой ужасной ситуации мамин приятель. В принципе, сейчас он мог бы придумать душещипательную историю о том, как спас верующего человека от партийного порицания…

* * *

О советской прессе не следует думать свысока. Ее четко можно было разделить на три категории: трескучая скучнейшая партийная риторика, которой целиком были заполнены применимый в быту «Блокнот агитатора» и никчемный «Коммунист»; сентиментально-нравоучительные тексты в жанре социалистического реализма и на самом деле отличные тексты – многие из них и сегодня звучат актуально.

Подписка делилась на обязательную, о которой говорилось выше, и дефицитную.

Дефицитная пресса организовывалась гораздо тоньше: она была рассчитана на разную целевую аудиторию. Часть изданий из списка дефицитных – как раз тех, произведения из которых обсуждали ниишные интеллигенты, в числе коих меня хотели видеть родные, – были чем-то вроде пропускного клапана: через него власть избавлялась от недовольства граждан. Подписка на «Новый мир» могла стать приятным подарком на день рождения. Главное – оформить получение ежемесячного журнала на почте. Чтобы из почтового ящика не украли.

Почтовые ящики многих граждан СССР практически ежедневно были набиты до отказа. Нация, что и говорить, была самой что ни на есть читающей. А что еще делать-то, если у нас зима полгода – на улицу часто и выходить не хочется?

Интеллигенты зачитывались новинками отечественной и современной литературы, опубликованными в «Новом мире», «Иностранной литературе», «Юности». Интересно, что вокруг толстых литературно-художественных журналов группировались люди с разными взглядами. Например, национал-патриотические силы изливали свои взгляды на страницах изданий типа «Нашего современника».

Романы с продолжением, которые дедушка почел стоящими, аккуратно вырывались из толстых журналов, складывались вместе и отправлялись переплетчику. До сих пор у нас стоят эти красные тома в жестких обложках из искусственной кожи. Именно в них я прочитала много хороших повестей и романов.

* * *

Вот уж воистину: поэт в России – больше, чем поэт. Для того времени эти слова подходили. И писатель – больше, чем писатель. И режиссер больше, чем режиссер. Боже, как ловко спускали напряжение в литературных дискуссиях на страницах прессы тех времен! Как эмоционально переживал дедушка споры о том, чья экранизация пьесы Островского «Бесприданница» лучше: Якова Протазанова (1936) или Эльдара Рязанова, снятый в 1984 году «Жестокий романс».

Конечно, дедушке больше нравился довоенный вариант. И он кричал маме с пеной на устах:

– Я не понимаю, почему Лариса поет романс на стихи Ахмадулиной! Что – Ахмадулина жила в девятнадцатом веке?! У создателей фильма отсутствует чувство историзма! Я не желаю никого видеть в роли главной героини, кроме Нины Алисовой! Не же-ла-ю!

Так сказать, от добра добра не ищут. И от совершенства совершенства – тоже.

Была еще одна категория дефицитных подписных изданий, которые нас не интересовали. А ведь они – тоже интересная иллюстрация к эпохе. Взять, к примеру, журнал «Работница». Или издание «За рулем» для автолюбителей. В нем, конечно, о тест-драйве новой модели «Бентли» не рассказывали, но о родных «Жигулях», в очередь на покупку которых лучше записаться было еще при Ленине, можно было узнать нечто занятное.

В нашей семье журнал «Работницу» не выписывали: считали его изданием низкого пошиба. Однако он был яркой иллюстрацией иллюзий, в которых держали советских граждан.

Вот блюда из черствого хлеба. Очередная порция мочи ударила в голову главам государства: вдруг начали кампанию за хлебосбережение. Помню плакат, который висел на каждом углу: «Хлеба к обеду в меру бери. Хлеб – драгоценность. Им не сори».

На самом деле хлебосберегающие мероприятия были обусловлены тем, что страна, некогда – мировая житница, в один прекрасный день стала импортировать пшеницу.

Вот на наши бедные головы посыпались рецепты изысков из черствого хлеба.

Журнал «Работница» выполнял роль чисто женского издания.

Он пропагандировал здоровую советскую семью.

В одном тексте совмещали пропаганду нескольких кампаний.

Сюжет мог быть такой: некую тетку, мать многочисленных детей, бросил муж-пьяница (тут вкрапление антиалкогольной кампании), но она познакомилась с добрейшим отставным военным (о, любимая армия!), они все вместе уехали в деревню, работают в колхозе, безмерно счастливы и питаются исключительно блюдами из черствого хлеба.

Помню, в газете «Комсомольская правда» я прочитала про девушек, которые пишут солдатам в армию, наобум, вот, такие письма: «Здравствуй, счастливый солдат! Пишет тебе незнакомая девчонка…» И кто-то так даже вышел замуж. Сегодня примерно такого содержания послания пишут очень странные женщины в места заключения. И даже создают семьи с уголовниками. Впечатлениями делятся на специальном форуме под названием «Жду не дождусь».

Но качество советской прессы не стоит умалять: в «Правдах» же дедушка что-то там вычитывал между строк. Интересно, можно было в речах советских вождей услышать нечто между звуков? А в пропагандистских картинах увидеть нечто между кадрами?..

Итак, каждую неделю в деревянный почтовый ящик нашей 136-й квартиры просовывали толстую шестнадцатиполосную «Литературную газету». На всю жизнь я запомнила очерки, которые там публиковали. Авторы вступались за несправедливо обиженных, поднимали тяжелые социальные проблемы, рассказывали о чем-то хорошем, пребывавшем вне идеологии. Здесь писали выдающиеся советские очеркисты: Фрида Вигдорова, Ольга Чайковская, Татьяна Тэсс, Аркадий Ваксберг.

Я помню, как первой хватала «Литературку»: меня больше интересовала юмористическая шестнадцатая страница «Клуб 12 стульев». Там печатали выдающихся юмористов.

* * *

Газета в жизни советского человека была не только источником знаний – открытых и тайных, которые дедушка получал, читая между строк.

И не только в прелестных карманчиках дачных туалетов лежали нарезанные до удобного формата листики из газетной бумаги.

В газету не особо чистоплотные люди заворачивали продукты питания. Светлый образ алкаша с «водкой и селедкой», завернутой в газету.

Дедушка использовал два вида оберточной бумаги: газету и кальку.

В газету оборачивалось то, что не требовало стерильности. Например, стопка каких-нибудь архиважных бумаг. В кальке были пищевые продукты: недоеденная часть батона, кусок масла, шмат сыра.

Газетами обклеивали стены под обоями. Газеты использовали в качестве суперобложек для книг – особенно если книжка была чужая. На газету иногда чистили овощи, чтобы потом очистки завернуть в нее и выкинуть. Газетами устилали старые чемоданы. Из газет делали елочные игрушки, которые потом обклеивали цветной бумагой.

Мне кажется, что пробоины в нашем утлом судне затыкали газетами… А может, так и определялась цена партийного слова?

* * *

Скучая, я ручкой рисовала на полях газет женские профили и сердечки. Делала я это за столом в большой комнате, куда складывали содержимое почтового ящика. В этой комнате ел дедушка. Почему-то он именовал ее столовой, хотя она же была бабушкиной и дедушкиной спальней, телевизионной, гостиной, читальней и дедушкиным кабинетом. Во второй комнате обитали мы с мамой.

Видимо, привычку есть в комнате дедушка принес из коммуналки, где все несли готовую еду по своим углам. Как же он возмущался, увидев газеты, которые читал за едой, с изрисованными полями!

– Газету неприятно взять в руки. Она как будто грязная! Ты не понимаешь?

– А как рисунки мешают тебе читать? Я же не на тексте рисую.

Дедушка не находил что ответить. То, что газета пачкала типографской краской, его нисколько не смущало. И наверняка ему было наплевать, что там напечатаны материалы очередного «исторического» пленума ЦК КПСС.

Прочитанные газеты, не использованные сразу в качестве оберточной бумаги, складывались на столик под электрическим счетчиком в углу коридора.

Использовались они не только в вышеуказанных целях. Дело в том, что одной из тайных правительниц СССР была макулатура. Сдавшие двадцать килограммов макулатуры получали право купить дефицитную книгу! Почему-то из всех этих интеллектуальных дефицитов помню только серию исторических романов «Про́клятые короли», которую создал французский писатель Морис Дрюон. За каждый том с интригующим названием типа «Узница Шато-Гайара» или «Яд и корона» нужно было сдать родной стране почти четверть центнера макулатуры. Дедушка читал эти романы с удовольствием. Я ни тогда, ни сейчас не открыла бы коричневые тома со страницами из дешевой бумаги, произведенной, видимо, из переработанной макулатуры. Но дедушка счастливо летел в книжный с заветной бумажкой, на которой были наклеены четыре марки с надписью «5 кг».

Однако книжные магазины не смогли монополизировать наши стопки прочитанных газет. На них зарился серьезный конкурент. Это моя средняя школа, где дважды в год объявляли сбор макулатуры. На него надо явиться с утра, перед уроками, как минимум с двумя килограммами макулатуры. Дедушка лез на стены от раздражения. Дрюон требовал бумаги, и ее приходилось отрывать от сердца буквально с мясом. Дедушку было жалко. Он, морщась, самолично складывал газеты из заветного уголка в ровно двухкилограммовую стопку. Завязывал ее шпагатом, взвешивал на безмене и скрепя сердце отправлял их вместе со мной в школу. Там макулатуру еще раз взвешивали. Спрашивали мою фамилию и из какого я класса.

Я училась в трех школах. И во всех трех каким-то мистическим образом попадала в классы, которые сдавали меньше всего макулатуры. На следующий день после сбора макулатуры на доске объявлений в раздевалке нас встречал плакат, написанный фломастером: «Позор! Позор! Позор 7 „Б“, который собрал всего 20 кг макулатуры!» Потом нас прорабатывала классная руководительница: объясняла, как собирать макулатуру. Я молчала: не говорила об этой черной дыре – Дрюоне, который поглощал большую часть драгоценной ненужной бумаги. Учительница вещала:

– Не выкидывайте газеты! Складывайте в стопки!

Слава богу, она не предлагала нам собирать заветную макулатуру по помойкам.

Кто-то из одноклассников возразил:

– А мы ни на какие издания не подписаны.

Бедняга! У него в семье, видимо, не было ни членов КПСС, ни медиков, ни работников образования. Литературой эти несчастные не интересовались. Вообще никого из представителей авангарда советского общества среди них не было.

Учительница поделилась собственным сакральным ноу-хау:

– Мы с дочерьми ни кусочка оберточной бумаги не выбрасывали, складывали аккуратно всю бумагу, в которую были завернуты сыр и колбаса.

Для ностальгирующих по натуральным советским продуктам о колбасе по два двадцать кг, пахнущей помойкой, и обертках из темной бумаги, которые прилипали к клейкой желеобразной жидкости, выделяемой этим зловонным продуктом.

Понуро шла я домой. Мне было жаль дедушку, и думалось мне: может, в самом деле складировать в заветном макулатурном углу обертки от пищевых продуктов, чтобы никто не лишал больше ненасытного Дрюона вожделенной макулатуры?

Дедушке, чтобы он не нервничал, я не сказала о ноу-хау учительницы. С мамой поделилась. Она пришла в ужас:

– Так эти обертки воняют!

Не решились мы осквернить наш красный макулатурный угол грязными вонючими бумажками.

И причиняла я дедушке-книголюбу невыразимые страдания по-прежнему.

Впрочем, сбор макулатуры – это еще был режим «лайт». Предыдущие поколения в Ленинграде, кроме макулатуры, собирали еще и металлолом. Так что мы с дедушкой и Дрюоном еще легко отделались.

Очень обрадовала, помню, информация об отмене сбора металлолома, в котором участвовали пионеры предыдущих поколений. Почему-то это действо представлялось особо страшным: больное мое воображение рисовало какие-то куски ржавых рельсов, грязную проволоку, которую нужно было с силой выдирать из земли, горы проржавевших гвоздей… От этого судьба наше поколение избавила. Впрочем, как и от наказания за недостаточное количество макулатуры. В вегетарианских восьмидесятых страна, недополучив прочитанных газет с малолеток, не отправляла никого на Колыму. Все ограничивалось общественным порицанием и, возможно, головомойкой классному руководителю от завуча.

* * *

Интересно, что на маму иногда накатывало желание найти рациональное зерно во всем этом абсурде. И она заявляла с пионерско-агитационной интонацией:

– А как еще собрать макулатуру? Ведь это же правильно – делать новую бумагу из старой, не вырубая лесов!

Когда нас на первом курсе вуза отправили в совхоз собирать морковку и я заявила, что намерена в вузе постигать премудрости науки, а не морозить жопу на полях родины, мама возразила:

– А кто будет собирать урожай?!

Ответы вроде того, что это не наша забота и горе стране, которая для сбора урожая использует дармовой труд студентов, не принимались.

С началом перестройки макулатуру смогли собирать без участия школьников, а выезды студентов «на овощи» канули в Лету. Советский лозунг «Если не я, то кто?!» оказался пустым звуком.

И страна не погибла – стоит до сих пор. И морковь в магазинах не переводится.

* * *

Советский быт остался одним из самых страшных моих воспоминаний. Партийной верхушке была выгодна такая сложная организация повседневности хомо советикус. Быт полностью структурировал время, по крайней мере, части тех, кто мог бы, призадумавшись на досуге, понять, в каком дерьме мы все погрязли.

Но необходимость избавляться от физического дерьма иногда не оставляла времени для раздумий о дерьме моральном.

Утро начиналось с боя за место в общественном транспорте. При этом фразы «Ждал автобуса», «Не впихнулся в автобус» не служили уважительными причинами для опоздания на работу. При Сталине за опоздание на год сажали в лагеря. Этих «уголовников» называли «указниками» – по «имени» указа, согласно которому можно было лишать свободы за опоздание. Несчастные осужденные за это страшное преступление до последнего не верили, что им много месяцев предстоит провести в страшных сталинских застенках рядом с настоящими уголовниками.

Кстати, при царе, которого с такой ненавистью свергли большевики, политические преступники вместе с уголовниками не сидели. При вожде народов не просто мотали сроки бок о бок: администрация учреждений пенитенциарной системы управляла тюрьмами и лагерями во многом именно руками блатных. Те чувствовали себя привилегированным классом: мы, мол, всего-то воры и убийцы. Зато Родину любим и на иностранные разведки не работаем…

После силовых упражнений в общественном транспорте люди прибывали на работу. Некоторые технари в СССР были счастливы если не заработком, то содержанием работы.

К этой категории и относился дедушка. Главным эпитетом, который он употреблял в отношении работы, было слово «интересная». После его рассказов я представляла его рабочий день так: он подходил к рабочему столу. Брал из сейфа некие ценные бумаги. И усаживался за расчеты, нанося на бумагу тайные неразборчивые знаки своим бисерным почерком с обратным наклоном. Почему-то, рассказывая с ужасом о многих событиях прошлых лет, например, о жизни советских евреев в период Дела врачей, он никогда не отзывался с ужасом о работе. Я спрашивала его:

– Ты понимал, что участвуешь в создании оружия, которое вмиг может уничтожить тысячи людей?

– Никто не говорил о применении. Просто, чтобы был мир между нами и американцами, должен был существовать паритет.

Хм. Странная логика: чем больше смертоносного оружия, тем прочнее мир на Земле. Главное, чтобы оружия было поровну у двух самых опасных и сильных врагов.

Счастье, которое дедушка получал от работы, как-то приглушало боль от разнообразных гадостей совка – слава богу, в основном более мелких и безопасных, чем Дело врачей и все остальные сталинские репрессии.

Как-то без особой боли он относился к добровольно-принудительным поборам в виде облигаций. Не волновало его и то, что после войны в течение долгого времени у работающих граждан СССР был всего один выходной в неделю.

Он, как и многие фронтовики, по-настоящему воевавшие, не любил вспоминать о войне. Но даже когда он говорил, как их провожали на остров Лавенсаари, словно в последний путь, в его голосе не было ни ужаса, ни негодования. А ведь на войне вероятность гибели все же, я думаю, не ниже, чем в сталинских застенках.

Ужас внушали именно репрессии, а не страх перед гибелью от пули фашиста. И дело даже не в том, что он был более готов принять смерть от чужих, чем от своих. Какие там свои, если речь о палачах-соотечественниках? Дело в склизком ужасе, который охватывает человека, которого в любой момент чья-то своенравная рука может выхватить из обоймы и сделать с ним все что угодно. Садизм и прихотливость паранойи страшнее, чем прямая атака. Ночь на шконке в лагерном бараке страшнее, чем военная ночь на снегу под шинелькой.

* * *

Дедушка с упоением рассказывал, как он со своими коллегами – многие из них были замечательными людьми и выдающимися физиками – в сжатые сроки решал сложнейшие задачи. В его речи звучали фамилии Сахарова и Кикоина – впрочем, неизвестно, был он с ними знаком лично или восхищался на расстоянии.

Дневные рассказы были повествованием о ярком и осмысленном движении вперед. Ночью дедушку не посещали светила отечественной секретной науки. Ночью им овладевал все тот же Его Величество Страх.

Утром он рассказывал:

– Мне опять снилось, что я, уходя с работы, забыл закрыть бумаги в сейфе и расписаться. И меня вызывают в первый отдел…

После окончания рабочего дня каждый сотрудник сверхсекретного учреждения собирал все до последнего клочка бумаги со стола. Копировальную бумагу – тоже, ибо на ней могли остаться тайные советские письмена. Расписывался. На проходной любого потенциального шпиона и диверсанта могли обыскать.

Ночью дедушку пугали тюрьма и лагеря – страхи, которым в его жизни не суждено было воплотиться в реальность. Он боялся даже дольше, чем мог бы теоретически просидеть…

Природа Советского Страха высшего разбора не раз анализировалась в самых разных трудах – и исторических, и литературных, и научных. Не стоит повторять эти рассуждения. Гораздо более интересно то, что в душе советского героя жили два разных страха: гибели от рук своих и смерти от рук чужих. И вроде – какая разница? И разве важно, какая рука выпустит пулю тебе в сердце?

Вот тут-то и главный парадокс. Дедушка легко, с иронией рассказывал, как пуля пробила козырек его фуражки. А ведь именно в тот момент смерть дохнула на него своим холодом. Дохнула – и улетучилась на много десятилетий собирать свою страшную жатву с других несчастных. Более страшным оказался окрик чертова Фишмана из жилконторы. А ведь после скандала с этой престарелой отрыжкой диктатуры дедушка лежал в своей постели. Время черных «воронков», которые вынимали тепленьких советских граждан из кроватей, прошло.

Почему он не боялся пули, притом вполне материальной, но страшился ареста, лагерей, каторги? Ведь вероятность погибнуть там была ниже, чем на войне под обстрелом врага. И слова Булата Окуджавы «Чужой промахнется, / А уж свой в своего всегда попадет» все-таки выглядят поэтическим преувеличением. Да и какая разница, чья пуля тебя убьет. Главное – чтобы не убивали.

Тут, наверное, стоит вернуться к набившим уже оскомину рассуждениям о том, что есть подвиг. И зачем он нужен. Один мудрец как-то сказал мне, что терпение – высший подвиг. Терпение не было дедушкиной добродетелью. Ожидание незаслуженного наказания непонятно за что стало для него гораздо более страшным испытанием, чем наведенное на него дуло противника. Самые страшные испытания – неизвестность, непредсказуемость и бессмыслица. Некоторые фронтовики сетовали: на войне было ясно, кто свой, а кто чужой. И рядом были свои, а за линией фронта – чужие. А здесь, дома, лежа в своих теплых и чистых постелях, люди боялись намного больше, чем в то время, когда мерзли на снегу под шинельками или зябли в сырых землянках. Сталинский страх был главным испытанием для терпения и воображения.

Набоков как-то сказал, что трусость – не более чем богатое воображение. Бедностью воображения дедушка явно не страдал. И избыточной доверчивостью тоже. Ему казалось, что у стен есть уши. Что любой, даже самый завалящий, дворник – агент органов. Что какой-нибудь вполне благообразный знакомец может удариться об пол, дунуть, плюнуть и обратиться в сотрудника тайной полиции. И это будет прологом к чему-то очень страшному, длительному и полному неожиданных кошмарных поворотов.

Так трусость или богатое воображение? Думаю, второе. Богатое воображение рисовало картины босховских ужасов. Но оно же делало доступным то, что недоступно тем, кто не умеет фантазировать.

Как-то раз дедушка пришел из книжного магазина «Дом строительной книги» очень счастливым. Этот магазин находился в самом начале нашего Большеохтинского проспекта. Ничего скучнее этой советской до мозга костей книжной лавки в жизни не видывала. Какие-то перечни документов, брошюры с нормативами и на закуску – материалы очередного, понятное дело, «исторического» съезда КПСС.

Но дедушка, видя книги, не мог не воспарить и не посетить сию обитель строительного и партийного знания. Я, видя скучнейшие обложки сборников нормативных актов, и через стекло витрин чувствовала запах пыли.

Так вот, однажды дедушка явился из этой обители советской тоски и печали совершенно счастливым. Он положил передо мной книгу в мягкой обложке. Я, тогда маленькая девочка, увидела фото странного дома: многоэтажного, высоченного. Дедушка объяснил мне, что это небоскреб. И что так строили в большом американском городе Нью-Йорке из-за дороговизны земли.

Какое счастливое лицо у него было, когда он листал этот фотоальбом! Сейчас я понимаю: дедушка так путешествовал в пространстве. Интересно, если бы СССР был страной с открытыми границами, куда ездил бы дедушка? Почему-то думается, что феноменальные болезни не пустили бы его дальше съемной дачи в Рощине. А надо ли ему было перемещаться в пространстве? В том-то и дело, что воображение, рисовавшее кагэбэшников за каждым пнем, дарило и царские подарки.

Дедушка приближал лицо к политической карте мира, которая висела над нашим кухонным столом. Наклонялся над правым нижним ее углом. И мечтательно проводил пальцем по двум островам, которые составляют Новую Зеландию. Какой-нибудь мистик сказал бы, что он чувствует излучение, которое испускает далекое государство. Ах, Новая Зеландия, ее зеленые холмы и жирные пастбища, ах, страна мечты! Дедушка победно тыкал в это государство на карте и говорил:

– Вот страна, в которую я уехал бы без разговоров и обсуждений.

Я спрашивала:

– Чем она тебя так привлекает?

– Географическим положением. Новая Зеландия так далека от всего ЭТОГО.

– А что там, в этой Новой Зеландии, кроме географического положения?

Дедушка ответил со свойственной ему авторитарной уверенностью:

– Там совершенно потрясающее сливочное масло! Как-то его завезли в СССР. Нежный, натуральный вкус!

Уехать бы от всего ЭТОГО на заливные луга и любоваться Южным Крестом, не ожидая того, что из-под ближайшего зеленого холма покажется пасторальный пастушок с удостоверением сотрудника органов за пазухой.

А культура? А прекрасный русский язык, к которому дедушка был так привязан, который и для меня всегда звучит как сладчайшая музыка? Дед носил свой мир с собой, и этот мир не мог никуда деться из его худенького тела. Наверное, в Новой Зеландии дедушка нашел бы какие-нибудь русские книги. И спокойно бы их читал в безопасности. Вдали от вечно беспокойной Европы и пороховой бочки, которой виделась ему Святая Земля, куда так стремились веками предки.

Он не понимал, как можно уехать в Израиль и сидеть, дрожа, на этой самой пороховой бочке.

* * *

Интересно, что сегодня появился партнерский тип брака, когда, кроме всего прочего, мужчина и женщина в выходной день вместе отправляются за продуктами на неделю в большой продовольственный магазин. А в Советском Союзе, стране очередей и давок, хамства и битв за хорошую колбасу (в столицах) и за колбасу вообще (в провинции), очереди за продуктами выстаивали одни женщины. Видимо, пока не появился выбор вкусных продуктов и продовольственный шопинг не стал развлечением, мужчины предпочитали отлеживаться в окопах, которыми для них стали диваны. Между прочим, вместе со свободой в нашу страну пришли и удобные диваны. До этого мы часто сидели на жестких раскладных лежбищах с короткими твердыми спинками…

Мои окна смотрели на автобусную остановку – помню, как из забитых до отказа автобусов вываливались измученные матери семейств, неся в двух руках сумки с едой – от яиц до картофеля. Утром сумки были пусты – в них не лежало ничего, кроме пластмассовых контейнеров для яиц, которые спасали яйца от крушения в автобусной давке.

Вечером счастливицы возвращались домой с добычей.

Готовка из сверхнатуральных, экологически чистых, вкуснейших советских продуктов превращалась в целое действо. Речь, конечно, о тех, кто хотел вкусно питаться. Дедушка все оборачивал в действо, которое развивалось по законам драмы: завязка, кульминация (борьба с практически непреодолимыми трудностями) и счастливая развязка (победа).

Иногда дедушка – когда он не очень плохо себя чувствовал – отправлялся в магазин. Чувствовал он себя очень плохо почти всегда. Но когда самочувствие было просто плохим, дедушка сам отправлялся в продмаг. Конечно, ничего тяжелого ему таскать было нельзя. Сумки с картошкой носила бабушка. Своими изуродованными полиартритом руками она таскала тяжеленные сумки. В последние годы бабушка страдала выпадением матки – думаю, эти чертовы тонны картошки сыграли в этом немалую роль. Но дедушка всяко был больнее. Все люди больны, но некоторые больнее других.

К походу в магазин дедушка готовился задолго. Для начала он из укрытия изучал погоду. Смотрел на термометр за окном. Вычита́л пару градусов: считалось, что градусник немного нагревается от солнца. Дальше начиналось одевание.

Мне кажется, гейшам, с их многослойными кимоно, не снились такие сложные алгоритмы напяливания одежды. Дедушка мерз, и от холода у него мог начаться цистит. Честно говоря, частые позывы к мочеиспусканию – симптом однозначно имевшегося у него не оперированного простатита. И как дедушка отличал цистит от простатита – загадка, ответ на которую он унес в могилу.

Дедушка никогда не носил брюки на трусы: мерз. Так что роль трусов играли тонкие и очень хлопчатобумажные кальсончики. Потом иногда шли просто «обрезы» – так дедушка с юмором называл обрезанные кальсоны, более толстые, надеваемые на тонкие для тепла. Если на улице было похолоднее (при температуре ниже восьми градусов мороза он из дома не выходил: бабушка шла на улицу «и в снег, и в ветер, и в звезд ночной полет»), он надевал толстенные кальсоны с начесом. Снизу – две пары носков. На моей памяти бабушка под давлением мамы перестала носить чулки с поясом, а дедушка – подтяжки для носков, которые не давали сползти очень натуральным хлопчатобумажным носкам, натянутым на верхние кальсоны.

В этой пуленепробиваемой экипировке дедушка отправлялся на войну. Жили мы тогда близко от Невы. Место было ветреное. Наш дом и дом напротив были длинными. И в огромном дворе между ними разгонялся ветер. Дедушка перед выходом в холодный враждебный мир старательно слушал сводку погоды: его интересовали главным образом направление и сила ветра. Направление, которое дедушка выбирал, чтобы обогнуть наш дом, зависело от того, куда дул ветер и с какой силой. Даже если путь лежал налево, где была аптека, дед, следя, чтобы ветер дул в спину, поворачивал направо: эти несколько десятков лишних метров помогали ему избежать страшной простуды, которая, без всяких сомнений, такой уникально слабый организм уничтожила бы на корню.

После путешествия дедушка приходил домой, полный отрицательных эмоций. Бабушка встречала его так, будто он вернулся с поля брани. Рассказы о приключениях начинались с порога. Несмотря на то что дождь не обещали, он таки пошел. И дедушка промочил ноги и замерз. Снимались ботинки – бабушке показывался чуть промокший кончик носка. Она всплескивала руками, словно изо лба у дедушки торчала пуля. Но рассказ о самых больших ранах был еще впереди. Начиналось с того, что, несмотря на правильный выбор направления движения и хорошо намотанный вокруг шеи шарф, в шею все равно надуло. Потом все-таки из последних сил удалось как-то добрести до аптеки. Там было ужасно: тесная очередь из кашляющих и чихающих. Он прятал нос в шарф. Но самое страшное – фармацевт зло смотрела на него, читая протянутый ей рецепт витаминов. Сзади зло пялилась баба антисемитского вида. Срок изготовления витаминов в порошках вырос на два дня. И стоит ли вообще их заказывать в этой аптеке? По его ощущениям, в витамины там добавляют глюкозу, нагло воруя ценную аскорбинку. Бабушка краснела от негодования. Она вспоминала об аптеке, которая располагалась на полквартала дальше. Там фармацевтом служила вроде милая женщина, которая не посмела бы позариться на аскорбиновую кислоту.

В продовольственном было еще страшнее. Хек был ржавый. Под руководством дедушки хамоватая продавщица еле выбрала пяток менее ржавых тушек. И теперь бог знает сколько времени уйдет на чистку рыбы.

Бабушке было искренне дурно. Она говорила:

– Иосенька, я бы сходила в аптеку и за рыбой. Пойду сама в следующий раз. Ну что ты так из-за этого нервничаешь?

Дедушка ничего не слышал. Он продолжал. На обратном пути он не просто промочил ногу. Все было гораздо катастрофичней и опасней: ветер хлестал в лицо, морда аптекарши не исчезала из памяти, путь лежал мимо магазина винно-водочных изделий, где дрались за капли живительной жидкости «пьяные жлобы» или «гегемоны». До дома побитый внешней жизнью дед добрел каким-то чудом. Он с явными усилиями снимал верхнюю одежду. Оставался в тонких кальсонах. Надевал на них домашние брюки. Сверху были обычная домашняя рубашка (хлопок 100 %) и старый галстук. Да, он был из той ныне отмершей породы людей, которые даже к завтраку выходят при галстуке.

Из последних сил дедушка в домашних брюках и домашнем галстуке валился на диван, предварительно подложив под голову очень плоскую подушечку, – от остеохондроза не спасал перцовый пластырь, наклеенный на затылок. Он падал и закрывал глаза. Только веки дрожали. Бабушка спрашивала:

– Суп греть?

– Бусик, подожди немножко.

Дедушке нужно было пережить увиденное.

Он раздражал меня неимоверно. И я все думала: неужели это тот человек, который в войну спал на снегу под шинелькой? В том, что все рассказанное дедушкой о войне – правда, я не сомневалась: он не был склонен врать ни себе, ни другим.

Боже, каким дерьмом занята его голова! Что ему сделает эта несчастная аптекарша? Каким местом ему вперлось пьяное быдло у местного магаза? Кто умирал от ветра при температуре пять градусов ниже нуля в одежде, в которой можно пережить антарктическую зиму? Как можно обращать внимание на отставных сталинистов типа этого Фишмана? И вообще – как может мужчина быть такой размазней?!

* * *

После обеда в столовой, которая была одновременно и спальней, дедушка по совету врача ложился подремать не меньше чем на час.

После отдыха начинался следующий акт жизни советского человека: готовка вкусной, здоровой и диетической пищи.

Для этой цели на столе стояли обезглавленные тушки хека с кожей. Дедушка шел на разделку рыбы, как на войну. Он набирался мужества. Он принимал позу, сходную с той, что принимает пловец перед прыжком с вышки. И начиналось.

Дедушка разделывал рыбу, ожесточенно комментируя свою борьбу:

– Сколько ржавчины! Срезаю уже третий слой! Сколько раз они ее размораживали и замораживали!

Он обязательно ранил руку. Процесс прерывался: нужно было остановить кровь. Если бы кто-нибудь слышал комментарии дедушки, не видя, что порезан пальчик, этот кто-нибудь решил бы: речь идет о ране, не менее серьезной, чем Пушкин получил на дуэли.

– Как хлещет! Не остановить! Где стерильный бинт? Бусик, принеси из ящика напальчник! Только бы инфекция не попала. А то начнет нарывать.

Бабушка неслась на кухню со стерильным бинтом и напальчником. Что-то они там долго смазывали йодом и бинтовали. Дедушка ойкал. Бабушка успокаивала.

Потом он мужественно доделывал рыбу. Но было ясно: на ближайшие две недели этот раненый боец увольняется с кухонного фронта.

Перед очередным увольнением дедушка из последних сил варил рыбку с лучком, морковкой и перчиком горошком. Последним штрихом выступало добавление лаврового листа. Но с ним вышла проблема. Оказалось, что буквально в последний год сухой лавровый лист безнадежно испортился. У него появились парфюмерный запах и парфюмерный же привкус. Именно поэтому каждый пакетик с лавровым листом вскрывался. Каждый листочек из него дедушка надламывал и нюхал. Звал меня:

– Вот понюхай – чувствуешь запах одеколона?

Мне казалось, что я чувствую.

– А вот этот лист не пахнет.

Мне казалось, что и в самом деле не пахнет. Вернее, пахнет, но лавровым листом, а не парфюмом.

Неправильные лавровые листики отправлялись в помойное ведро. Правильные – в жестяную коробочку для хранения лаврового листа.

Мама и бабушка чистили курицу. Печеночки, пока дедушке их можно было есть, доставались ему. А мне так хотелось куриной печеночки!

Но меня убеждали:

– Вон сколько всего тебе можно есть. А дедушке ничего нельзя. Вот – для тебя белое мясо и ножки.

Бедные бабушка и мама, если у меня был хороший аппетит, довольствовались спинками и крыльями.

Господи! Благодарю тебя! Мы дожили до тех светлых лет, когда куриную печенку можно покупать хоть тоннами. И есть, не смакуя каждый микрокусочек, а сделав паштет, который в СССР едали разве что партийные бонзы и обкрадывавшие их работники пищеторга и общепита.

Девочкой я мечтала о светлых днях, когда можно будет объесться глазированными сырками. Иногда в молочном магазине рядом с маминой работой их «выкидывали», как тогда говорили. Но давали не больше двух штук в одни руки.

Создатель! Спасибо! Я дожила до тех вожделенных дней. И теперь редко ем эти прекрасные молочные изделия: от них растет вес. И очень хорошо знаю, какие молокозаводы выпускают вкусные сырки, а какие – нет. В общем, капризничаю.

* * *

Иногда меня тоже приобщали к ведению домашнего хозяйства.

Вместе с дедушкой мы перебирали дефицитнейшую гречку, без которой, вместе с домашним творожком, невозможен был его завтрак.

Черные чешуйки складывались в кучку. Чистую гречу прямо со стола смахивали в кастрюлю для варки. Потом дважды промывали.

Поначалу дедушка ругал меня за небрежное перебирание драгоценного продукта:

– За тобой надо перебирать еще раз!

Потом я научилась это делать так, что ко мне не было нареканий.

Как мы перебирали гречу! Что за действо это было! Какой божественный ритуал! Как истово и честно мы трудились! Как радовал нас результат! Своим перебиранием мы призывали бога гречихи, чтобы он без перебоев слал нам этот ценный продукт.

И божество превзошло наши самые смелые ожидания. Не прошло и двадцати лет, как мы дожили не только до эпохи потрошенных кур и изобилия глазированных сырков, но и до времени абсолютно чистой гречи, которую можно приобрести в любом продовольственном магазине…

А тогда… Тогда жизнь продолжалась. Очередная проблема была решена.

Если задуматься, то изрядная часть жизни хомо советикуса посвящалась очистке чего-то от чего-то, чтобы это первое «чего-то» стало съедобным. Растительное масло – от осадка, сливочное – от таинственной химии, рыбу – от ржавчины, гречку – от шелухи, картошку – от гнили.

Тот, кто ничего ни от чего не очищал, проигрывал вчистую. Этот жалкий, неловкий лузер ел ржавую рыбу. Дедушка объяснил мне: ржавчина – это прогорклый жир, который образуется под кожей рыбы после того, как ее неоднократно заморозили и разморозили.

Неудачники ели масло со странным химическим привкусом, заглатывали осадок от подсолнечного масла, давились шелухой гречки, ели гнилую картошку. Правда, в СССР встречалась не только гнилая картошка. Был еще более изощренный способ досадить зарвавшимся советским гражданам. Это способ – продажа картошки перемороженной. Если гниль картофельная имела отвратительный цвет и запах, которые ни с чем не перепутаешь, то замороженные части выглядели вполне себе благообразно: как радиация – не светит и не пахнет. Но гадость. Никогда я не забуду омерзительно-приторного вкуса перемороженного картофеля.

* * *

Эпоха, которую сегодня называют застоем, в моей памяти ассоциируется с двумя вещами: тотальным дефицитом и тотальной же скукой. Дефицит был отцом скуки. Ой, и не надо думать, что советского человека оживляли и бодрили бесконечная борьба в очередях за самым необходимым!

Конечно, развлекались по-разному. Решение сложных бытовых проблем и очереди, в которых мы росли, мужали и закалялись, занимали массу времени.

Можно было бороться за гуманизм и дело мира в жэковской партийной организации, внимая каждому слову передовицы из «Правды».

Можно было спиваться и тратить время на драки у магазинов винно-водочных изделий.

Можно было по уши погрязнуть в быте: проводить дни за соленьем огурцов, маринованием перцев и разведением герани.

Был еще один путь, который выбрала для себя советская интеллигенция. Собственно, именно этот путь определял принадлежность человека к интеллигенции.

Споры о том, кто такой интеллигент в России и чем он отличается от, например, западного интеллигента, не утихают и по сей день.

Охота на еду заканчивалась. Отрезок графика самочувствия был достроен. Посуда вымыта.

До рассказа о том, что было самым главным в дедушке для меня, и о том, что меня не раздражало, опишу мытье посуды.

Посуду для дедушки мыли в трех водах: в теплой с хозяйственным мылом, в холодной и в кипятке. Вытирали его посуду отдельным кухонным полотенцем, которое висело на отдельной же вешалке так, чтобы оно не соприкасалось с другими.

Мне было жаль бабушку, которая ненавидела мыть посуду. И практически всегда этот несчастливый жребий выпадал ей. Она старалась: дедушка боялся, что с каплями горячей воды в его изможденный пищеварительный тракт попадет нечто нестерильное.

Самым страшным мытьем посуды было мытье посуды на даче. Помню, как по будням бабушка, а в выходные мама простаивали над этими чертовыми тазиками целые часы. О канализации за городом тогда решались грезить только самые смелые мечтатели, решившиеся сбросить с себя оковы, наложенные суровой советской жизнью.

Не знаю, сколь положительно влияла стерильность посуды на состояние дедушкиного здоровья. Но однажды он меня чуть не убил, увидев, что я вытираю руки его посудным стерильным полотенцем. Он кричал:

– У меня кровь течет! Я теперь знаю, почему!

Я не знаю, почему у дедушки кровоточил кишечник. Но дедушке, наверное, было важно знать: виновата в этом я. Я орала в ответ:

– Старый дурак! Параноик!

Дедушка заводился с пол-оборота:

– Теперь! Я! Понял! Отчего! Я! Болею! Бусик! Она вытирает руки моим полотенцем!

Бабушка бежала за чистым полотенцем. Но было явно поздно. Руки и раньше были вытерты не тем полотенцем. А потом им же вытерли ЕГО посуду. И микробы сделали свое грязное дело.

Бабушка никогда не одергивала дедушку. И всегда была на его стороне. От этого я выходила из себя еще больше. Фанатичную страсть к стерильности у человека, который принимал душ раз в неделю, она, родившаяся в простой семье, почему-то принимала за высшую степень культурности.

Дедушка на меня кричал. Он краснел и брызгал слюной. Я не отставала:

– Чем ты живешь! От тебя жизни никому нет!

– Позор семьи!

Семью я позорила систематически. Не знаю, что за светлый образ этой самой семьи сформировался в дедушкином сознании. Мне почему-то кажется, что младшим членом этого чинного, благовоспитанного семейства должна была оказаться светловолосая, гладко зачесанная девочка с милой улыбкой, очень сдержанная и послушная. Но при этом бунтарски настроенная против власти (тайно, конечно), увлеченная физикой и шахматами, абсолютно покладистая и вся исполненная страхов.

Я не хотела бояться. Меня учили.

* * *

Бабушка никогда меня не защищала. Став взрослой, я поняла: ей следовало просто вежливо меня попросить пользоваться общим полотенцем. И сказать мужу, что слухи о его скорой смерти сильно преувеличены.

Но бабушка почему-то боялась, что после такой истерики дедушка умрет или лопнет от какой-то болезни, словно мыльный пузырь. Манера дедушки упражняться с помощью крика научила важному: в моей семье запрещено повышать голос. Конечно, изредка такое с кем-нибудь да случается. Но этот кто-нибудь знает: он – злостный нарушитель правила, единого для всех. С годами, вспоминая о дедушкиных истерических экзерсисах, я постепенно научила себя и учу тех, кого могу учить, отвечать за свои слова и не срываться на близких. Разнузданно хамить внучке из-за сущего пустяка, если какого-то жилконторского Фишмана ты выслушал молча и после стычки с ним едва не упал в обморок, – это довольно гадко. Дома дед ничего не стеснялся. Не то чтобы был домашним тираном. Но в словесных выражениях и в выражениях недовольства себя не ограничивал. Тем более в другом настроении дедушка мог бы наплевать на неправильное вытирание рук. Вспоминаю его и часто думаю о том, что человек дома и в обществе может представлять собой двух совершенно разных людей. Тихий, терпеливый и внимательный интеллигент на людях дома выливал на меня то, что не мог вылить на каких-то козлов на партийных собраниях. И факт этот более чем прискорбен.

* * *

Итак, когда все утихало, когда Фишман оказывался подзабыт, стерильность быта устраивала и борьба за сносную жизнь увенчивалась победой, наступало самое интересное.

Дедушка открывал мне мир, недоступный моим сверстникам. Как трудно мне было врастать в обычную жизнь советской пионерки! Как далека я была от реалий! И как высоко потом это оценила.

Дело в том, что дедушка в полете своего прекрасного ума и замечательного воображения достигал таких высот, какие не снились Фишману с его пугающей, но от этого не менее вонючей жилконторой. Позволяя себе отлетать в прекрасные эмпиреи, дедушка определенно заключил пакт о взаимном ненападении с отцом-дефицитом и его дочерью-скукой. Были такие области жизни, в которых он оказался недосягаем для этой сладкой парочки. Там он был счастлив и прекрасен. И даже без лат, щита и копья.

Не помню, с чего начинались разговоры наши обо всем на свете.

И как появлялась тема. Одной из главных тем для обсуждения была самая больная – еврейство и антисемитизм.

Как долго он водил меня по мрачным закоулкам юдофобии. Как мне было страшно и плохо. Какой прокаженной я себя чувствовала. Я выходила во двор. Там играли дети. На меня смотрели люди. И мне казалось, что меня все ненавидят. Что я должна делать что-то особенное и особенно: то ли быть лучше всех, то ли тише всех, то ли… не знаю, что.

Дедушка это самоощущение во мне только подогревал:

– Ты должна быть такой, чтобы к тебе было невозможно придраться! Ты должна быть безупречна! Бе-зу-преч-на!

Сколько психологических статей мне пришлось прочитать, чтобы выбить из себя этот страх оказаться небезупречной.

Целая жизнь должна была пройти для того, чтобы прийти к пониманию: желающий придраться найдет повод всегда. А смотрящий позитивно не будет считать твои ошибки фатальными. А уж если кто евреев не любит, то ты для него русским не станешь. И гори он огнем.

Сейчас психологи учат людей бежать от своих страхов, вырываться из зоны комфорта, действовать вопреки боязни: мол, страхи нас тормозят в полете к вершинам карьеры и счастью в личной жизни.

Дедушка учил в первую очередь подозревать всех в злом умысле: кругом гэбистские стукачи, которые глазом не моргнув лишат свободы кого хочешь. После кончины Сталина многие интеллигенты понимали: теперь одна половина страны прямо посмотрит в лицо другой половине. Перестрелка взглядами не состоялась. Палачей не наказали. Немногие из выживших заключенных тихо вернулись по домам, своим и чужим. Палачи остались если не у власти, то с персональными пенсиями.

Наверное, жизненную позицию дедушки можно охарактеризовать словами «мы в их руках». И как веревочке ни виться, все равно совьется в кнут. Надо присесть, пригнуться, затаить дыхание, стать камнем из камней так, чтобы быть одновременно безупречным и малозаметным, чтобы прошли мимо, не тронули, чтобы гроза пронеслась мимо и обрушилась на чью-то чужую несчастную голову.

Дедушка учил меня «всегда выдавать минимум информации о себе». Дедушка сеял паранойю, любя единственную внучку и заботясь о ее безопасности. Ему казалось, то, что он называет «предельной осторожностью», спасет от всех невзгод и несчастий. Смех, да и только. Сталинский молох жрал самых верноподданных детей.

Дед учил меня бояться, чтобы я, как ни парадоксально, была счастлива. Стенами страха ограждался его внутренний мир. Такие же стены он хотел выстроить вокруг моего. Дед так же старательно набивал это, как мне кажется, довольно хлипкое, сооружение начинкой.

* * *

Итак, дедушка выныривал. И начинал меня лечить от скуки. Безнадега была какая-то тотальная: и политическая, и психологическая, и бытовая. Все было каким-то куцым и аскетичным.

Пустые улицы, серокожие люди – мы, граждане СССР, ленинградцы, коммунисты. Пустые магазины. Очереди за всем. Летом в очередях потели. Зимой – мерзли.

* * *

Когда мы с дедушкой размышляли о том, в какой стране предпочли бы родиться, если был бы выбор, я выбирала Испанию или Италию.

Мне хотелось танцев, страсти и веселья. Сейчас я понимаю, что Италия – место, где жизнь нелегка и коррупция велика. А в Англию устремились все богатые россияне, как в страну мечты.

Дедушку, члена КПСС и обладателя особой формы секретности, влекли тихие зеленые лужайки Англии. Он всегда говорил, что хотел бы быть англичанином. А жить мечтал в Новой Зеландии, «подальше от этого всего».

В его убежище царили не Сталин и не нажитый в то время Его Величество Страх, а тихий мир домиков в английском стиле.

Дедушка чувствовал себя человеком Викторианской эпохи. Любимыми его авторами были Конан Дойл, Голсуорси и уже упомянутый Диккенс.

Последнего он обожал за хеппи-энды. И заявлял со всей страстью:

– Ради бога, пусть мне покажут любые муки и страдания! Сколько угодно! Но я желаю видеть в конце хеппи-энд! В жизни столько мрачного и грустного, что я не желаю ничего подобного видеть в кино и литературе.

Он любил оперетту. Он обожал комедии и водевили.

Ему нравилась свадьба в конце. Наверное, этим ему импонировал Диккенс, который, как я уже писала, казался мне пресноватым, скучноватым и архаичным.

Тогда мне хотелось полутонов и недоговоренностей Камю и Кортасара. Дедушку они, мягко говоря, не вдохновляли. Потом я поняла: из экзистенциалистов с годами вырастают, как из детской одежды.

В Конан Дойле он видел то, что потом стало самым главным и для меня в этом писателе: круг света перед камином, вечно любезную хозяйку дома миссис Хадсон и чудеса, которым находится рациональное объяснение.

Викторианский век в Англии был веком жестоких колонизаторов и эксплуатации колоний. И в самой стране существовали долговые тюрьмы и работные дома, о которых с такой болью писал любимый дедушкин Диккенс.

Дедушка очень любил конан-дойловские «Записки о Шерлоке Холмсе». Чуть ли не в младшей школе я проглотила три тома собрания сочинений Артура Конан Дойла – три первых черных тома с красными надписями на корешках. В них собраны все повести и рассказы о Шерлоке Холмсе. Конечно, занимала интрига, конечно, согревало гармоничное и мерное повествование, отличающее стиль писателя.

Но потом стало ясно, почему до сих пор у меня теплеет на душе, когда я в очередной раз перечитываю «Шерлока Холмса». Ведь за жизнь были проглочены сотни детективов разных авторов, которые, как говорится, были ни уму ни сердцу.

А тут… Почему тянет перечитать именно эти повести и рассказы? Там все решается. Там царит человеческий разум. И никакой мистики. Шерлок Холмс ценил то, чему меня учили ценить в моей семье: разум, логику, науку. Английский писатель создавал бессмертные детективы в Викторианскую эпоху – время, когда люди поверили в силу науки и человеческого разума.

Вот цитата из любимой «Собаки Баскервилей»:

«– …Все они рассказывают о чудовищном привидении, почти слово в слово повторяя описание того пса, о котором говорится в легенде. Верьте мне, мистер Холмс: во всей нашей округе царит ужас, выходить на болото ночью никто не отваживается, разве только самые отчаянные смельчаки.

– И вы, человек науки, верите, что это явление сверхъестественное?

– Я сам не знаю, чему верить… Собаке, о которой говорится в предании, нельзя отказать в реальности, если она смогла загрызть человека. И все же в ней было что-то демоническое…

– В двух словах дело обстоит так, – сказал он наконец. – Вы считаете, что некая злая сила делает Дартмур небезопасным для Баскервилей… Но если ваша теория о сверхъестественных силах правильна, то они могут погубить этого молодого человека не только в Девоншире, но и в Лондоне. Трудно представить себе дьявола с такой узкоместной властью. Ведь это не какой-нибудь член приходского управления»[1].

Сегодня, когда экстрасенсы по просьбам отчаявшихся родственников берутся расследовать кровавые преступления, какие-то чернявые тетки с дутыми кольцами в ушах рассказывают, кто виноват в том или ином злодеянии, книги английского писателя кажутся небывалым откровением, от которого прямо дух захватывает.

Где был рай нашей семьи? Нет, не в дружеской компании, не на какой-нибудь очередной комсомольской стройке века, не на работе, не в объятиях любимого человека. Все это было шатко и в любой момент могло быть прервано каким-нибудь властным шумом.

Рай был в находящейся где-то в почти воображаемой галактике старой доброй Англии, в полукруге света перед камином, где сидит этот сухопарый мужчина. Он шевелит угли кочергой. Он думает. Он ничего еще не делает. Он просто думает. А потом он повернет голову и скажет, как решить проблему. И все решится. И дьявол – огромный, всемогущий, таинственный – окажется вовсе не дьяволом, а просто каким-нибудь хитрым зарвавшимся ничтожеством с большими связями, в которых задействованы такие же алчные проходимцы, как он сам. И он исчезнет прямо там – в этом полукруге света перед камином, где царит человеческий разум.

Никакой мистики. Вот главное в «Записках о Шерлоке Холмсе». Зловещий великан оказывается злобным ничтожеством, которое, чтобы завладеть имуществом беззащитной падчерицы, убивает ее довольно изобретательным способом в «Пестрой ленте». Уродливый калека – всего лишь молодой человек из приличной семьи, который, одержимый жаждой легкого заработка, притворяется нищим в «Человеке с рассеченной губой». За страшной желтой маской скрывают личико девочки-негритянки в «Желтом лице». Конан Дойла расизм отталкивал…

Почему он не пугает и нам не страшно? А потому что мы уверены: всем ужасам скоро найдется вполне рациональное объяснение. И мы ждем его.

Громадная собака с пылающей пастью? Ничего страшного, никаких проклятий. Просто помесь мастифа с ищейкой, вымазанная особым соединением фосфора. Вот так.

Сегодня мы и мечтать не смеем о сыщике, который, услышав о чем-то мистическом, исполнится иронии. Появился новый жанр – мистический детектив. В нем расследователь преступлений непременно найдет некое невинное на вид зданьице, в котором-то как раз и располагается вход в преисподнюю. Собственно, в рамках расследования и нужно ответить на вопросы, за каким углом находится вход в ад и кто из этих очаровательных крошек – приспешник сатаны. Человек, который вслед за сыщиком прикладывается к иконке с глазами, увлажненными слезой умиления, не может быть преступником в принципе.

Да, конечно, были потом и патер Браун, и Эркюль Пуаро, и даже Глеб Жеглов. Но в том-то и дело, что они боролись со всякими смрадными гадами. А Шерлок Холмс боролся за беззащитных, запуганных, обманутых, угнетенных.

По большому счету серию детективов Конан Дойла вполне можно охарактеризовать как часть дедушкиного жизненного манифеста. Все имеет рациональное объяснение. Если что-то кажется или считается необъяснимым, значит, эта загадка останется для решения будущим поколениям. Все остальное – мракобесие. Дедушка часто употреблял это слово. Чаще всего, когда речь шла о ненавидимой им религии.

Всеобщее воцерковление нации шло, помню, мелкими шагами. Дедушка высовывал голову из окошечка своей башни из слоновой кости. И в ужасе быстро засовывал голову обратно. Все началось с книги Чингиза Айтматова «Плаха». Почему-то вскоре после выхода этого произведения интеллигенция заговорила о пользе религии как источнике нравственного очищения. Стали говорить что-то вроде: я исповедую веру моих предков. В «Плахе» слово «бог» было написано с большой буквы. Дедушка был в ужасе. Он восклицал:

– Мракобесы! Идиоты! Они выпустят джинна из бутылки.

Мракобесы мне представлялись чертями из пушкинских «Бесов», которые с трезубцами в передних копытах пляшут на фоне темного неба. Наверное, я недалеко ушла от истины.

А кругом постились. Крестики надели те, кто еще вчера клеймил верующих за те же крестики на комсомольских и партийных собраниях. Мусульмане надели на своих женщин хиджабы. Одна знакомая заявила мне, что Господь оберегает только крещеных детей. Предстоятели церквей приобрели статус кинозвезд: не сходят с телеэкрана.

Дедушка скончался в 1996-м. И не дожил до этого светлого праздника религии.

Впрочем, ненависть к религии у него была наследственная. Прабабушка Мария Ефимовна, та самая, с кошачьими зелеными глазами, не питала теплых чувств к религиозным соотечественникам. Юношей, которые до революции учились в религиозном училище – ешиве, она именовала не иначе как ишиботниками. Вроде и не ругательство, а звучит грубо и уничтожающе. Моя жизнь не пересеклась с временем, отпущенным моей прабабушке. Мне досталось только ее имя, которым она называла себя в миру, а не в паспорте. Дедушка очень лихо показывал, как его мать изображала ишиботника, который крутит пейс. Эта карикатура доказывала, что в семье любую религию считали опиумом для народа…

Дедушка часто повторял:

– Я не хочу жить вечно, но мне было бы очень интересно узнать, чем все закончится.

Сегодня смело могу подписаться под этими его словами.

* * *

Дедушка ненавидел недоговоренности. Наверное, поэтому ему так импонировал основательный и добротный, как английский твидовый костюм, Джон Голсуорси. Через «Сагу о Форсайтах» я продралась. Без ужаса, но и без особых восторгов. Дедушка поражался моей нечуткости и, как обычно, пресловутому отсутствию чувства историзма.

Мне хотелось трагедии, безнадежности и недоговоренности. Дедушка возмущался и в качестве последнего аргумента делал отсылку к авторитетам:

– Ты помнишь Надежду Андреевну, с которой я работал?!

Надежду Андреевну я помнила по упоминаниям о ней в разговорах.

Дедушка, не дождавшись моего ответа, эмоционально продолжал:

– Надежда Андреевна говорила, что «Сага о Форсайтах» – ее библия! У нее она всегда лежит на тумбочке у кровати!

И не таких знавали. У моей двоюродной тетки на тумбочке всегда лежит сам Марсель Пруст. И она утверждает, что не может уснуть, пока не прочитает страничек десять из Марселя Пруста.

Я же взахлеб читала «Триумфальную арку» Ремарка. Сострадала герою, безнадежно влюбленному в загадочную и прекрасную, как ее там звали…

Сейчас ничего, кроме сарказма, любовная интрига этого романа не вызывает: если взрослый, зрелый человек влюблен в идиотку и проститутку, то и поделом ему. Пусть расхлебывает то, что выбрал.

Дошла уже до того, что любовные страсти Цветаевой ничего, кроме зевоты, у меня не вызывают.

* * *

В семье все были любителями книг. Правда, несмотря на ожесточенные литературные споры и дедушкин авторитаризм, вкусы у всех были разные. Как-то мама сделала настоящую вылазку в стан врага: она выменяла сборничек стихов Саши Черного из малой серии «Библиотеки поэта» на книжечку из той же серии Марины Цветаевой. Какой скандал в благородном семействе маму ждал дома! Дедушка рвал и метал: он не понимал, как грустного и лиричного сатирика Сашу Черного можно было променять на какую-то Цветаеву. Творчества последней он не смог оценить.

Все нравственные, этические и мистические искания отечественной интеллигенции благополучно обошли дедушку стороной. Его полную независимость от модных течений я бы назвала стальным нравственным и интеллектуальным стержнем.

При упоминании о сексуальной революции он морщился. Никакая сексуальная революция не оправдывала поведения его однополчан «в домотканом деревянном городке». Фильмы, снятые упоенными сексуальной революцией – такими, как Антониони, вызывали в нем тошноту и осуждение:

– Мы люди, а не козлы! Человек должен контролировать свои инстинкты!

Конечно, дедушка-поклонник атмосферы и эстетики викторианской Англии был слишком умен для того, чтобы разделять половую мораль того времени, когда, к примеру, женская девственность ценилась, словно золото. Но такие ценности как супружеская верность, недоносительство, скрупулезная честность в делах денежных были для дедушки непреложны.

С деньгами у него были странные, эгоистические отношения. В семье все знали: деньги худой стопочкой лежат в картонной коробочке из-под яблокорезки за первым рядом книг в книжном шкафу в большой комнате. Аккурат за желтеньким десятитомником советского графа Алексея Толстого. В жизни не посмела бы залезть в эту маленькую картонную коробочку! Никто не заподозрил бы меня в воровстве. Но к деньгам прикасаться было нельзя! Почему?

Мне кажется, в этом выражалось отношение советского интеллигента к деньгам. Вопросы, связанные с тратами, обсуждались шепотом. После того как я брала в руки деньги, меня заставляли мыть руки. Дело не только в гигиене.

В перестройку стал откровением тот факт, что зарплата и гонорары – предмет не только обсуждения, но и торговли. В годы застоя разговоры о деньгах считались неприличными и не достойными интеллигента. Велись они шепотом. Слово «богатый» в семье не употреблялось. Категориями «богатый – бедный» в совке вообще не оперировали. Апологеты СССР относят это к равенству. Но равенством в стране и не пахло. Были богатые и бедные. Богатством пахло от работников торговли. Иногда богаты были писатели. Отлично жили партийные работники – они существовали при коммунизме, получая от страны-кормилицы все даром. Шиковали уголовники и фарцовщики – но эти каждый день рисковали свободой. Академики отнюдь не бедствовали. Однако их состоятельность казалась законной и заслуженной.

Помню, как в 1992 году в Америке удивляли разговоры иммигрантов о том, что кто-то богат, а кто-то беден, кому-то удается хорошо зарабатывать, а кому-то – нет. Я тогда приехала из страны, где такими категориями не мыслили.

Почему? Ведь плавал же у моей одноклассницы Юли папа в загранку. И у нее были такие наряды… А у Ани папа работал директором овощной базы. И он возил домой черешню ящиками. А Анина мама выменивала рубли на боны в магазине «Березка» и на сертификаты в магазине «Альбатрос». И там покупала Ане наряды. И еще она что-то приобретала у фарцовщиков.

Не то чтобы я им завидовала. Но это был мир инопланетян: людей, которые имели возможность что-то доставать. Что-то из того счастливого мира, где джинсы покупают, когда хотят и какие хотят. Где есть джинсы модные и немодные. Из того мира, в котором живем сейчас, где не покупают пресловутые джинсы, названные кем-то «ветераном» отечественного черного рынка, из-за того, что не подходит фирма, которая их произвела. Тогда инопланетяне не казались мне людьми, более счастливыми, чем мы. Хотя мне, как почти любому человеку, хотелось одеваться красиво.

Дедушка лютой, черной ненавистью ненавидел «торгашей»: всяких спекулянтов и фарцовщиков. Работников торговли он за людей не считал и презирал. Сегодня многие занимаются торговлей или имеют к ней отношение. Торговля и порядочность в дедушкином сознании были антонимами. Думаю, ему претил сам дух торговли. Само желание торгующего продать товар вне зависимости от качеств этого самого товара. Где реклама – там обман с целью личной наживы. Так дедушке виделся мир торговли.

Деньги в Советском Союзе не играли такой роли, как сегодня, потому что на них мало что можно было купить. Спекулянты продавали все втридорога. Тотальный дефицит в СССР организовали искусственно, чтобы занять людей охотой на самое необходимое.

Помню, как мама на страшном морозе стояла в очереди за сапогами и, дрожа, забегала домой глотнуть чаю. И обратно в очередь. На руке у мамы были написанный шариковой ручкой номер и подпись того, кто «держал очередь».

Кроме дефицита еды, одежды и книг в СССР был еще один очаровательный дефицит: нехватка строительных материалов. Желавшие построить дачу должны были доставать строительные материалы. Послевоенную раздачу участков под застройку тоже организовали для отвлечения людей. За жратвой охотились, за тряпками гонялись, за строительными материалами носились. Когда о судьбах человечества думать-то, господа присяжные заседатели?

* * *

Дедушка считал себя аскетом. И этим неимоверно гордился. У него все было уникальное: и болезни, и библиотека, и, к примеру, походка. Дедушкина экономичная походка позволяла ему каждую пару обуви носить десятилетиями. О переменчивости моды и о том, что какая-то вещь в личном гардеробе может надоесть, речь не шла. Нелюбовь дедушки к военным и всему, связанному с армией, не влияла на его любовь к покупкам надежной обуви в магазинах для военных. Только до покупки шинели в качестве пальто он не доходил.

На моей памяти у него было одно пальто, один плащ. Две-три пары каких-то невзрачных брюк. Два костюма: один – черный, глубоко парадный. Другой – серый. Для менее торжественных случаев. В полосочку. Его покупали на моей памяти. Долго выбирали. Ушивали у частной портнихи.

Дедушка хвастался долгожительством своей одежды. И своим аскетизмом – тоже.

Вспоминается его пугающая фраза:

– Я весь университет проходил в одном костюме!

Как это он умудрился? Видимо, благодаря каким-то особенным, экономичным правилам носки: например, сковывая движения. Если лекции слушать стоя, брюки не протрутся на заднице. По слухам, от стирки вещи портятся…

* * *

В разговорах также примат духовного рулил. Помню, какое неизгладимое впечатление произвели простые слова тети Риты, жены дяди Саши, дедушкиного лучшего друга:

– Женщина должна быть одета красиво…

У тети Риты на пальце был огромный перстень с бриллиантом. В ушах – старинные золотые серьги, тоже с бриллиантами. Одному богу ведомо, как она смогла пронести эту роскошь через все перипетии, произошедшие с государством. Коралловый шелк блузки приятно мерцал при свете люстры.

Дедушка считал, что женщина должна выглядеть приятно-скромно. Эдакая чистенькая белая блузочка. Какая-нибудь аккуратная серая юбочка. С мамиными серьгами (а проколола уши она в возрасте лет тридцати) он не сразу смирился:

– Ты еще нос проткни! Как африканский абориген! И кольцо в губу вставь!

Дедушка приносил какую-то книгу по этнографии с иллюстрациями. Там было изображение негритянки, в нижнюю губу которой вставили диск – судя по всему, глиняный. Помню, у аборигенки было очень грустное лицо. Наверное, ходить с диском в нижней губе – занятие не из легких и приятных. Загрустишь тут. А как питаться?

Маму же серьги радовали.

Эта самая тетя Рита, красивая и богато одетая, любила рассказывать, как дядя Саша привел ее, свою невесту, знакомиться с дедушкой. Дядя Саша и тетя Рита, кстати, прожили вместе счастливые полвека, если не больше. Но в тот день дедушка пришел в ужас: ему казалось, что его лучший друг гибнет. Мало того что тетя Рита проколола уши, так у нее еще и была на голове асимметричная шляпка с бантом.

В прихожей, куда дедушка, весь вечер силившийся изображать любезность, пошел провожать пару, тетя Рита услышала, как он шептал на ухо дяде Саше: «…и шляпка фик-фок». Непростая шляпка – это нечто зловещее. Пахнущее мещанством. А от него – полшага до бездуховности. Дедушкин мозг подал сигнал об опасности: Саша пропадает.

Потом тетю Риту дедушка простил: постепенно. Особенно после того, как выяснил: она – отличный хирург и прекрасный диагност. Несмотря на серьги и шляпку.

Именно, что несмотря на такие страшные недостатки, как богатые одеяния и любовь к ним.

Интересно, что, анализируя свои взгляды на жизнь, я прихожу к выводу, что практика советского интеллигента не выделяться из толпы привила мне страх перед всем роскошным. Машина – бюджетная. Одежда – не самых дорогих марок. Зарплата – средняя. Сегодняшние психологи предлагают целиться сразу в Луну. Но хочется чего-то поскромнее. Только сегодня и понимаешь, что в 1930-х тугая плоть перепуганного советского гражданина могла исчезнуть, сгинуть, раствориться в серости, неброскости, незаметности. Богатство, роскошь, шик, яркость, да и просто веселая походка и громкий смех притягивают к себе взгляды, сулящие что-то опасное.

Дедушке не нравилась певица Клавдия Шульженко. Не нравилась ВСЯ: и круглым лицом, и завивкой, и экзальтированной манерой исполнения. Ему не импонировало то, за что перед ней преклонялись не только современники, но и следующие поколения артистов эстрады: то, что она превращала каждую песню в маленький спектакль. Дедушка считал, что она переигрывает, как дурная артистка из провинциальной самодеятельности. Он говорил о ней: «Типаж гарнизонной буфетчицы».

Потом выяснилось, что еще так болезненно отзывалось в нем при появлении Шульженко на экране нашего черно-белого телевизора. Оказывается, во время войны она выступала перед войсками и «выходила к фронтовикам в черно-бурых лисах и в огромных серьгах!». О ужас! Перед войсками! В лисах! В серьгах!

Позже мне где-то попалось интервью Шульженко, где певица рассказывала, что в начале Великой Отечественной она выступала на фронтах в гимнастерке. Именно военные попросили ее одеваться «как женщина». Я рассказала об этом дедушке – Шульженко не была реабилитирована: «Ну и одевалась бы, как нормальная женщина! Без этих лис – атрибута мещанского шика!» Видимо, в те годы шкуры невинно убиенных животных наматывали на себя представительницы чуждого дедушке социального слоя. Подозреваю, те, кого он именовал «торгашами».

Скромный наряд, отсутствие украшений, шляпка не «фик-фок». Бедненько, но чистенько. Не надо выделяться из толпы. Пусть лучше пропустят, не заметят, и карающая десница проскочит мимо.

* * *

Партийные бонзы, чьи дети хватали бриллианты килограммами, учили нас аскетизму и умению отрешаться от материального.

Советская пропаганда была для дедушки пустым звуком. Но нельзя сказать, что он целиком улизнул из ее сетей. В вопросах отношения к материальному, если речь шла об одежде, избыточной жилплощади и драгоценностях, дед оказывался целиком солидарен с газетой «Правда». Процесс над проворовавшимся директором Елисеевского магазина, закончившийся расстрелом обвиняемого, дедушка горячо поддержал.

Яркая иллюстрация такой пропаганды «отрешения и воспарения» – фильм «Сладкая женщина». Его героиня в исполнении Натальи Гундаревой показана мещанкой. (Это слово дедушка употреблял часто и исключительно в отрицательном контексте.) Она хочет хорошо одеваться и мечтает об отдельной квартире. На этот алтарь она готова положить сына и мужа. В итоге змеюку раскусывает умный и бескорыстный пролетарий в исполнении Олега Янковского.

Советский Союз предлагал нам жесткую бинарную оппозицию духовного и бездуховного. Страсть к стяжательству ассоциировалась с нормальными требованиями к быту и к жизни. Ее антиподом выглядели подвижничество, аскетизм и нищета.

Получается, чистые люди жили в коммуналках на гроши, страдали от хамства соседей, пользовались общими туалетами, в которые и войти-то сегодня страшно, делили конфорки кухонных плит. И гордились собственной непогрешимостью, думая о высоком за ширмами перегороженных комнат в коммуналке. А за импровизированными перегородками занимались сексом их дети-молодожены…

Дедушка себя противопоставлял даже больше «торгашам», как он их называл, чем военным.

* * *

А тем временем на уроке музыки в школе нас заставляли исполнять песню:

Красивы в убранстве лесов и озер

Пятнадцать республик, пятнадцать сестер.

Эстонка и русский, грузин и узбек

С открытой душой породнились навек.

Если эстонка и русский вместе как-то представлялись, то грузин и узбек, как я ни билась над каким-нибудь высоконравственным сравнением, ассоциировались только с какими-нибудь скабрезными анекдотами.

Умильные отношения между народами СССР вообще были фантастикой со страниц газеты «Правда».

И как брутальная советская империя ни пыжилась, ни тужилась, выглядела она, если вдуматься, анекдотично. Я сравнила бы ее с коммуналкой, на кухне которой могут столкнуться набожный раввин, узбек в стеганом халате и галошах, представитель титульной нации и чопорный литовец. Интересно, как эта пестрая компания сидит за одним столом и трет за «жись».

Не было братства, не было равенства, для меня сейчас там и героев особенно не было, и свершений – тоже. Были мелочный повседневный быт и бегство от него в культуру.

Теперь понимаю, почему дедушка так восхищался физиками и их открытиями: за ними стояли титанический труд, феноменальная логика и правда, которую невозможно опровергнуть.

Вообще в точных науках в то время жила правда. В остальных местах разлеглась ложь.

* * *

У советской власти было много способов отвлекать граждан от мрачных мыслей о будущем страны и себя в ней. И не только «законными» способами типа дач и тотального дефицита.

Были методы и посложнее. Дефицит не зря назывался тотальным: он распространялся на все. А то, что было, или то, что вы могли достать, не отвечало никаким требованиям.

И вот тут в ход шел подручный материал. СССР можно смело назвать царством подручных материалов.

Папа моей подруги Лены еще до эры пластиковых окон, переехав в новую квартиру, ужаснулся ширине щелей между окнами и оконными проемами. Но такие мелочи не сломили ушлого мужчину. Он заткнул дыры рваными капроновыми колготками дочери и жены. Как всегда у Ленки дома было тепло! Правда, поначалу папа в заботе о тепле опрометчиво законопатил щели шерстяными колготками. В доме завелась моль. И семья не сразу поняла: гнезда – в колготках, которыми заткнули цели. И папа одумался. Выковырял шерсть и заткнул дыры правильным материалом.

Дедушка не был столь изобретателен: до колготок он не додумался. Но существовала еще одна отличная вещь: оконная замазка. Эдакий горчично-коричневого цвета пластилин без запаха. Им стекла намертво прикреплялись к рамам.

Стекла были тоже в дефиците, поэтому дедушка, помнится, на даче заклеил трещины в окне все той же липкой оконной замазкой. Сейчас, наверное, можно упасть в обморок от одного вида такого окна. А тогда быт на соплях был нормальной частью жизни. Той жизни, в которой продукты нормальные нормально не покупались, одежда доставалась, клей не клеил.

Счастливыми были те, кто умел делать все своими руками.

Мама вязала. Сама модели она разрабатывать не умела. Но они с подругами – такими же вязальщицами, как она сама, – умели доставать журналы с фото кофточек и свитеров и инструкциями.

Изрядную часть женщин СССР вполне можно было бы объединить в огромную секту вязальщиц. Вязали в перерывах на работе. Вязали в транспорте. Даже во время посиделок за дружеским столом.

Еще большими счастливицами были те, кто умел шить. Ткани достать было легче, чем готовую одежду.

Самыми несчастными, а их было большинство, оставались те, кто не умел ничего делать своими руками.

Почему вяжущие в советской иерархии оказались ниже шьющих? Во-первых, ткани, как уже было сказано, достать было легче. Во-вторых, отечественные мастера умудрялись шить даже джинсы. Часто распоров старые, изношенные до дыр. Впрочем, дыры не превращались в катастрофу для стойких советских людей. У нас все те же шьющие счастливчики овладели в совершенстве техникой их заделывания. Здесь имелись два пути: заделать, чтобы было незаметно, и заделать, чтобы было красиво. Незаметно – это какая-то заплатка, аккуратно простроченная, из той же ткани или из ткани близкого оттенка и похожей фактуры. Заметно и красиво – это заплаты из замши или кожи между штанин или на локтях. А я ведь еще застала конец того времени, когда штопали пятки на носках и поднимали спущенные петли на колготках. Я даже видела у бабушки штопаные чулки. Это было до эры колготок.

Женщины уже при мне узнали, что бывает красивое нижнее белье. Все стали охотиться за гэдээровскими комбинациями дивных нежных цветов… И опять очереди, и опять давка, и опять спекулянты и фарцовщики, у которых то же самое можно купить втридорога…

* * *

Мы жили другим. И этим гордились.

За закрытой дверью одной комнаты в советской коммуналке могли быть чад и мордобой. А в другой – светлый мир Пастернака или прекрасные всадники Майн Рида.

Из чего состоял этот мир? В первую очередь, из книг. Мы все время читали. Читали как сумасшедшие. В интеллигентной семье в одной комнате вполне могли одновременно присутствовать несколько человек, читающих разные книги. Что ж, сложные, мучительные бытовые ритуалы подошли к концу. И мы, как наркоманы, погружались в чтение…

Помню, с каким удовольствием дедушка читал мне, маленькой, стихи Ивана Никитина. И я представляла себе деревню, небольшие домики, свежий снег или благоухающие зеленые деревья.

Дедушка сам писал стихи. Мне на день рождения. Он не питал иллюзий в отношении их художественной ценности. Но так выражал свою любовь ко мне:

…И друзей тебе добрых и верных,

И успехов в учебе примерных…

Больше ничего в памяти не сохранилось. И где эти открыточки, не знаю: после смерти дедушки я не раз меняла место жительства.

Только помню эти строчки, написанные его диким почерком с обратным наклоном…

* * *

Дедушка был настоящим рыцарем русского языка. Других наречий он не знал, хоть немецкий преподавали в школе и в университете. Но, по всей видимости, не лучшим образом. А война с немцами окончательно отбила желание довести изучение до конца и читать, к примеру, Гёте в оригинале. Немецкий стал навсегда еще одним сигналом об опасности.

Зато русский был прекрасен. Но, повторяю, дедушка был не просто восторженным поклонником – он был рыцарем родного наречия.

Иногда, прослушав какую-нибудь передачу на радио или чье-то выступление по телевидению, он приходил к нам в предынфарктном состоянии, чтобы поделиться преужасной новостью:

– Вы слышите, как он (она) говорит!

Мы не слышали. Бабушка поднимала голову, понимая: ее муж сейчас изречет нечто абсолютно гениальное – как всегда.

– Диктор – вдумайтесь! – диктор центрального телевидения только что сказал: «Семь тысячами двести тридцати семью». А, кстати, как правильно?

Дедушка решил заодно проверить меня. Я выпаливала:

– Если это творительный падеж, то семью тысячами двумястами тридцатью семью.

– Правильно.

Он воспринимал мое знание родного языка как должное. В нашей семье хвалила в основном бабушка – и дедушку.

Подобно водопаду, он обрушивался на работников отечественного радио и телевидения:

– Кто их принимает на работу?! Кто их учит?!! В наше время и помыслить было невозможно о речи с такими ошибками!

Певица Алла Пугачева умерла в глазах дедушки навсегда после того, как в песне «Старинные часы» она спела «…и время не на миг не остановишь». Это был конец. Больше дедушка не готов был обсуждать ее новые хиты, внешний вид и творческую эволюцию. Все.

Он не дожил до того черного дня, когда спустя много лет та же звезда эстрады пропела: «Я отправлюсь за тобой – что бы путь мне не пророчил». Впрочем, этой ошибкой она бы только подтвердила глубину бездны своего падения.

А ведь дедушка заразил меня этой болезнью: я готова подозревать в самых страшных грехах того, кто путает «-тся» и «-ться», «в течении» и «в течение» и, конечно, «не» и «ни».

И очевидно: тот, кто неправильно склоняет числительные, не достоин ничего хорошего в этой жизни.

Думаю, если бы дедушка верил в ад, в каком-то из его кругов черти варили бы в котле тех, кто пишет по-русски с ошибками. Иногда эти рогатые и хвостатые твари поднимали бы крышку котла и предлагали бы снизить температуру адского варева тому, кто без ошибок просклоняет по всем падежам, к примеру, 178 439 562 942.

* * *

Дедушка был не чужд смены настроений. Резкий и авторитарный дома, он иногда становился очень уютным. Особенно приятными оказывались моменты, когда дедушкин пыл спорщика и скандалиста переключался с меня на что-нибудь другое.

Чаще всего это был спорт. Интересовался он главным образом двумя видами: хоккеем и фигурным катанием. Обожал смотреть трансляции олимпиад. Почему-то всегда зимних. Летом на даче у нас был телевизор – дедушка именовал его «телевичком»: «Электроника ВЛ-100», выпущенный к столетию Ленина. Этот приборчик с антенной и микроскопическим черно-белым экраном с жуткими помехами что-то показывал. Легче было даже не пытаться смотреть состязания летней Олимпиады.

Лучших комментариев, чем дедушкины, к спортивным соревнованиям я никогда не слышала.

Если честно, то вместе с дедушкой я любила смотреть только фигурное катание. Там все выглядело понятно и симпатично. У деда были фавориты: помню, ему нравилась одиночница Елена Водорезова. Млел от Пахомовой и Горшкова. Боялся пропустить выступления Бестемьяновой и Букина.

Больше всего дедушка обожал ставить оценки фигуристам – тогда выступления оценивали по шестибалльной шкале. Он натаскался оценивать выступления фигуристов практически всегда так же, как судьи. И радовался, как дитя, когда они совпадали с судейскими:

– Я же говорил, что шестерку она не получит. В акселе была помарка!

На втором месте по популярности «среди меня» пребывали лыжные гонки. После смерти дедушки я их больше не смотрела: потеряла к ним всяческий интерес. Пока он был жив, я, прислонясь к дедушкиному боку, на нашем по-советски жестком диване с деревянными подлокотниками болела за Раису Сметанину. Восхищалась Гунде Сваном и Марьей Лизой Хямиляйнен.

Лыжников мне всегда было жаль. И неспроста: третьей четверти учебного года я всегда ждала с ужасом – с января по март занятия физкультурой проходили на лыжах. В этой физре меня ужасало все: лыжная неудобная одежда, которую надо было каждый раз носить с собой из дома, лыжи, которые тоже приходилось везти до школы. И увозить их оттуда. Надевание креплений: в дырки для штырей вечно набивался снег. Жесткие, заскорузлые лыжные ботинки. Злобные гадины – учителя физкультуры, которые ненавидели меня за то, что я бегала на лыжах хуже всех. И сейчас даже помыслить не могу о том, чтобы купить себе эти чертовы штуки, на которых ездят по снегу. И пусть лыжи стали пластиковыми – их поганая суть для меня не изменилась.

А дедушка создавал для меня камерный лыжный рай на диване под своим теплым боком. Мы не бегали. Бегали другие. А мы наблюдали.

С хоккеем было сложнее. Мне любые командные игры очень скучно смотреть. Я не в состоянии уследить за ходом состязания. Чего-то они там елозят по льду с клюшками. Или по полю с мячом. Тоску нагоняют. Но атмосфера сидения на диване оказывалась заманчивей. Так мы и сидели на диване. И все равно, что было в большом мире за окном. С кухни пахло тридцать раз очищенным от намеков на ржавчину хеком. В доме напротив зажигались окна. Бабушка суетилась на кухне. Наш утлый, но уютный челн плыл по тихим и гладким водам. Но мы готовились к шторму – по крайней мере, морально.

* * *

Дедушка, прошедший всю войну в составе гвардейского зенитного дивизиона, как-то не ассоциировался с тем тревожно-мнительным сухоньким человеком, вусмерть перепуганным советской властью, в спокойные моменты запирающимся в своей хлипкой, продутой ветрами всех возможных тревог, башне из слоновой кости.

Конечно, бравым жеребцом-офицером, как и сермяжным мудрецом-живчиком Василием Теркиным, от него не пахло никогда. Но каким он был тогда, в армии, отвращение к которой в нем окончательно закрепила война?

Ответ на вопрос пришел недавно и неожиданно.

Я разбирала старую антресоль и нашла там картонную коробку с письмами, которые дедушка писал бабушке с Ленинградского фронта. Бабушка отвечала ему из Тбилиси, где оказалась после того, как в марте 1942-го ее, маму дедушки и его тетку эвакуировали из блокадного Ленинграда по «Дороге жизни».

В моих руках – больше двухсот посланий, написанных друг другу моими дедушкой и бабушкой с 1942-го по 1944 год. Я держу в руках странички, к которым прикасались их молодые руки… Руки бабушки, с тонкими пальцами, еще не изуродованными полиартритом.

Эту коробку когда-то долго искали. Потом решили, что ее случайно выкинули при переезде. Корили себя. Бабушка рассказывала, что посланий было больше: они писали друг другу каждый день – в течение всей войны. Но свекровь выбросила часть переписки, сочтя ее неинтересной. Оставила примерно треть, сложив ее в эту картонную коробку. Этот поступок был практически единственным, за который бабушка осуждала мать своего мужа.

Дедушка умер в сентябре 1996-го. Ему было восемьдесят. Бабушка – в 2001-м. Ей исполнилось восемьдесят четыре. Они прожили вместе больше пятидесяти пяти лет: с февраля 1941-го. Когда кто-нибудь говорил, что из «стажа» их семейной жизни стоит исключить четыре года войны, оба возмущались:

– Мы всю войну переписывались каждый день! И считаем, что и в эти годы не расставались!

И спорщики соглашались с ними.

Взяв в руки стопки этих посланий, я, конечно, испытала некоторый трепет: бабушки и дедушки давно нет. А я держу в руках листочки, на которых они писали друг другу, треугольнички, которые в те годы все научились ловко складывать.

И начинаю читать…

Как ни странно, содержание писем меня разочаровало.

«Работы много… Замполит хвалит… Провела политинформацию… Была на лекции».

Дедушка вторит ей: «Работы много… Встаю рано… Ложусь поздно».

В конце каждый писал, что «целует нежно и крепко много раз». Я не то чтобы оправдала, но поняла свою прабабушку. Видимо, она просто подумала: зачем хранить столько посланий, которые так мало отличаются друг от друга?

В дедушкиных письмах «оригинальная» информация появилась буквально один раз. Он описал свой сон: «Бусинка! Мне сегодня снилось, что мы гуляем по огромному городу, вдоль набережной широкой реки, очень похожей на Неву. Но этот город во сне почему-то назывался Тбилиси…»

Бабушкины письма выглядят живее: она рассказывает о новых подружках-грузинках. (С одной из них она переписывалась до конца жизни. После отъезда бабушки домой в Ленинград им больше не суждено было увидеться.) О том, как они счастливы с «нашей любимой мамочкой», то есть со свекровью, как ходили в кино, какие книжки она прочитала…

В письмах обоих довольно много газетной риторики тех времен: «когда мы свернем шею немецко-фашистской гидре», «когда наша страна станет свободна от фашистских псов» и тому подобное.

Дедушка закончил войну в Кенигсберге. В действующей армии он был уже 24 июня 1941 года – уходящим на фронт разрешили досрочно сдать последний госэкзамен на физическом факультете ЛГУ, где он учился вместе с бабушкой.

Большую часть Великой Отечественной дедушка был на острове Лавенсаари (сейчас он называется Мощным) в артиллерийском расчете: рассчитывал траектории снарядов, которыми сбивали немецкие самолеты на подлете к Ленинграду. Те, кто провожал их на эту передовую базу фронта, прощались с ними, как будто навсегда. Были уверены, что с островка, окруженного немцами и финнами, никто не придет живым. Они ошибались. Дедушка вернулся с войны. В ноябре 1946 года у них с бабушкой родилась дочь, моя мама.

Но вернусь к письмам. Что же меня в них смутило? То, что в них оба, особенно дедушка, были совсем другими – совсем не такими, какими я их помнила. Конечно, нельзя не сделать скидку на прошедшие годы: я помню их примерно с 1975-го, когда обоим было под шестьдесят. Но все же…

Дедушка никогда не называл ни Россию, ни СССР «нашей страной», как в своих военных письмах. Он говорил «эта страна». Думаю, изменения произошли после Дела врачей, когда он, проезжая Московский вокзал по дороге на работу, видел, что там сцепляют эшелоны. И знал, кого и куда они повезут в ближайшее время. Семье также было известно, что в жилконторах составляют списки евреев. Пятого марта 1953 года в еврейский праздник Пурим умер Сталин. Евреи остались в своих домах. После Дела врачей «наша страна» для дедушки навсегда стала «этой страной».

Военная цензура и самоцензура не давали им рассказать в письмах, что они переживали на самом деле. Что «любимая мамочка» чуть не умерла от голода в блокаду. Если бы они выехали они из Ленинграда неделей позже, моей прабабушки уже не было бы в живых. Что грузовик, ехавший рядом через Ладогу, ушел в полынью. Что теплушка, в которой они выбрались из блокадного города, везла всех на Северный Кавказ. Туда им прислала вызовы в Тбилиси дедушкина тетя, чей муж служил в столице Грузии. Евреев, оставшихся на Северном Кавказе, вскоре убили фашисты…

А мои родственники жили вшестером в одной комнате в тбилисском переулке Николадзе. И страстно мечтали вернуться в Ленинград. И вернулись. И прожили там жизнь.

Бабушка служила синоптиком на военном аэродроме в Тбилиси. Она, как и дедушка, из-за общей атмосферы секретности не сообщала в письмах о подробностях своей работы.

Она не рассказывала, сколько их сокурсников погибло. Она вспоминала о них всю дальнейшую жизнь: «Какие были мальчики…»

Дедушка не писал бабушке, как осколок пробил козырек его фуражки, пройдя в паре сантиметров от головы. И о том, как с ними прощались, когда они отбывали на тот забытый богом остров в Финском заливе.

Они писали о скорой встрече как о чем-то решенном.

Мне жаль, что дедушка не писал о том острове. А бабушка – о Тбилиси военных лет.

Но главным было, наверное, другое: не темы, не оглядка на цензуру, не самоцензура, а то, что они писали друг другу каждый день. Несмотря ни на что: на усталость, на отсутствие писем в течение долгого времени (подводила почта), на отсутствие новостей. Каждый день каждый писал минимум по странице.

Основная часть посланий сводилась к нескольким словам: «Я жив(а). Жду с нетерпением встречи…»

После войны они оба развивались, умнели. У них сформировались художественные вкусы. Много чего случилось. Много чего пришлось пережить. Дедушка окончательно и бесповоротно примкнул к другой «армии» – неофициальной, но многочисленной. Он был рядовым одного из полков армии раз и навсегда ужаснувшихся советских интеллигентов.

Бабушка стала начитаннее под влиянием мужа, в состоянии благоговейного восхищения которым провела всю жизнь. Абсолютно не критичное отношение к супругу можно считать ее единственным недостатком. Писатель Довлатов как-то отметил, что одна его родственница была такой хорошей, что о ней и писать-то нечего. То же можно сказать и о моей бабушке, веселой, миловидной, доброй и беззаветно преданной семье…

И оба они умерли не в тяжкие страшные годы. Оба скончались в преклонном возрасте в своей постели, прожив долгую жизнь, в которой сбылось все, о чем они мечтали…

* * *

Любимый город, в который дедушка мечтал вернуться после войны (и мечта сбылась!), мне кажется, существовал в его воображении во многих ипостасях. У дедушки был отменный вкус. Время научило его не любить помпу – во всех ее проявлениях. Когда дело не касалось, к примеру, одежды, от которой требовалось выглядеть бедненько, но чистенько. Дедушка и в городе не любил помпу и ложную торжественность. Ему нравился мрачный и гармоничный Исаакий. Он любил Медного всадника – думаю, из-за поэмы Пушкина, в которой этот конный памятник царю Петру выглядит как зловещее предзнаменование, как символ безжизненного стоицизма, как знак победы неживой стихии над жизнью.

Не помню, чтобы дедушку вдохновляли конные фигуры правителей, пышное барокко и даже тяжеловесные монументы советским вождям. Любимой скульптурой в Ленинграде для дедушки была статуя адмирала Крузенштерна. Не конная. Пешая. Установленная в позапрошлом веке на набережной Лейтенанта Шмидта. Помню, дедушка показывал мне фото этой статуи. Говорил, что это очень хороший памятник: «Смотри – он стоит и спокойно смотрит на реку».

Дедушке нравился человек без сабли, без кепки в руке, не призывающий ни к чему светлому, преподносимому как вечное. Ему нравился мореплаватель, который совершил кругосветное путешествие – плавал по тем морям, которые дедушка воображал. В самом деле, если смотреть на памятник легендарному адмиралу справа, то кажется, что этот человек со сложенными на груди руками устремил спокойный взгляд на реку. О чем он думает? О том, что все бури в прошлом? О вечности? О том, что все в жизни преходяще, как вода, в Неве? Малоизвестный, какой-то молчаливый памятник Крузенштерну стал для дедушки воплощением высшей гармонии. Человека, который так спокойно и твердо стоит, глядя на реку, не сдвинут с места никакие фишманы. Он глядит на вечность поверх их ничтожных голов.

* * *

Итак, Совок, с его многократно упомянутыми здесь страхами, вечным бегством от них к тому, что отнять невозможно, породил породу перепуганных интеллигентов.

Писатель Набоков ассоциировал трусость с эмоциональностью и богатым воображением. Этого дедушке было не занимать. Вот только пугливость и тревожность – не есть трусость.

Как ни странно, в экстремальных ситуациях дедушка, который вечно боялся всяких каверз, исходящих от государства, и прислушивался к своему организму (где-то стрельнуло, где-то кольнуло, а где-то пырскнуло по-особенному), проявлял чудеса разума. Рефлексия – эта вечная верига, ограничитель скорости интеллигентов – отключалась.

И тогда он совершал маленькие подвиги.

Кроме искусства, диванного спорта и разгадывания газетных «ребусов» – чтения между строк – у дедушки была еще парочка нерегулярных, летних, увлечений.

Первым хобби было собирание грибов. Вообще всю жизнь дедушки можно было разделить на подвиги и священнодействие. Эта тихая охота относилась к священнодействию – типа чистки рыбы и перебирания гречки.

Нашу семью можно отнести к категории охотничьих неудачников: природа не наделяет нас своими дарами. Крокодил не ловится. Не растет кокос. Укроп у нас жидкий. Лук тощий. Морковь скудная. И даже грибы, «посаженные» явно не нами, как-то не любят показывать свои яркие головы из-под зарослей. Кажется, чуя приближение кого-то из нас, они прикрывают шляпки руками и приседают поглубже.

Дедушка благодаря тому, что весил мало, практически до последних дней жизни довольно легко ходил. Прочесывание леса не даровало ему богатого грибного улова. Ну и что? Даже над скудными трофеями он колдовал увлеченно и с восторгом. Грибы сортировал по двум кучкам: на жарку и на сушку.

Жарочная группа отправлялась в руки женской части семьи: мои, мамины и бабушкины. Мы их чистили по своему усмотрению, варили, жарили, мариновали…

Дедушке есть грибы было нельзя. Но зато перед ним открывалось бескрайнее поле для священнодействия над потенциально засушенными дарами леса. Манипуляции свои с грибами он громогласно комментировал:

– Вот смотрите, как надо ножки чистить: ювелирным движением я счищаю тончайший слой. Надо внимательно смотреть, нет ли ходов. Если есть ходы червяков – выкидываем эту часть гриба безжалостно! Резать надо на ровные некрупные кусочки.

Дальше наставал следующий, не менее волнительный, момент. Дедушка продевал белую (цвет имел значение!) ниточку в остренькую иголочку и нанизывал на нее кусочки ранее разделанных им породистых грибов. Эти самодельные ожерелья, если погода была холодная, вешались на печку. В вёдро кусочки грибочков раскладывали на кальке, которой устилался металлический поднос. Его выставляли на солнце. За подносом дедушка неусыпно присматривал, как за непутевым сыном, внимательно следя за ходом солнца: грибы должны были оказаться на самом солнцепеке.

Жесткий и скукожившийся скудный улов дедушка складывал в заранее приготовленные бумажные мешочки из-под гречи. Он, конечно, придумал единицу измерения грибов: мерил их супами, объявляя:

– В этом мешочке три полноценных супа!

Дедушка грибы не ел, но нюхал их с удовольствием. Смотря на него, бабушка, как всегда, умилялась почти до слез: мол, какое мужество, какая выдержка!

* * *

С грибочками связана история, превратившаяся в семейную легенду, которую мы до сих пор любим вспоминать со смехом. Она гораздо больше похожа на подвиг, чем «грибное воздержание» и героическая сушка белых и красных не собственной радости во имя, а чужого удовольствия для.

Однажды ясным августовским днем дедушка отправился за грибами один. Ненадолго. В руках у него были тупой, как пробка, фруктовый ножик с пластмассовой ручкой и полиэтиленовый мешок с ручками. Возможно, грибы относились к нашей семье без пиетета, с одного взгляда замечая: перед ними дилетанты. Какой серьезный человек пойдет за грибами с мешком, а не с корзиной? Такой большой, которую так тяжело нести домой. Полная корзина прикрывается папоротником – чтобы встречные завистники не пялились. А то еще пристанут с расспросами: где там-де эти злачные грибные места? Сами ищите, бездельники и халявщики!

Несмотря на неосновательное отношение к сбору грибов, большая часть мешка в тот день оказалась заполнена. По пути домой дедушка чуть не стал жертвой жестокого грабителя. На лесной дорожке деду пришлось оглянуться – он услышал окрик (с каким-то ростовским акцентом):

– Отдай хрыбы!

Дедушка говорил, что с этим непристойным предложением к нему обратился «здоровенный жлоб».

И тут хрупкий, худенький дедушка, не ускоряя шага, больше не оборачиваясь, показал за спиной руку с ножиком. И, насвистывая, двинулся дальше.

Жлоб – уже чисто для проформы – добавил:

– Щас дохоню.

Дедушка темпа не увеличил. И добрел до дома, не лишившись сокровищ.

Фразу «отдай хрыбы!» у нас в семье произносят, говоря о чьей-то неудачной попытке обидеть кого-то из нас или о преувеличенном страхе перед кем-то пугающим. А ведь, если вдуматься, дедушка повел себя смело: не побоялся здоровенного амбала, с которым столкнулся в лесу нос к носу. И не отдал ему ни одной, даже самой тщедушной, сыроежки.

* * *

Изредка в дедушке все-таки просыпался мелкий хищник, готовый лично уничтожать живые существа в целях поедания их свежей плоти.

Дед рыбачил. Этим в России, стране охотников и рыболовов, никого не удивишь. Правда, времена немного поменялись. Сегодня часто хвастаются не столько добычей, сколько снастями и оружием.

А «в те времена укромные, теперь – почти былинные», когда на рыбалку ходил мой дед, гордились уловом. Но и снасти, конечно, играли роль.

Слезы наворачивались при виде худосочной удочки, которая стояла в углу прихожей нашей городской квартиры. Но дедушка с ее помощью не то чтобы творил прямо чудеса. Однако умудрялся извлекать нечто из прочесанных людьми и бедных живностью водоемов Ленинградской области. Все делалось, естественно, с целью укрепления дедушкиного хлипкого здоровья.

Сборы начинались с вечера. Для начала дедушка отправлялся на некую заветную помойку, где копал червей. Черви в закрытой баночке приносились домой уже как часть добычи. В пластмассовой крышке баночки просверливали отверстия для воздуха, чтобы будущие жертвы рыбьей глупости и всеядности не погибли раньше назначенного часа. Потом была долгая подготовка скудной удочки: наматывание каких-то лесочек, цепляние крючочков. С вечера дедушка с особым вниманием изучал прогноз погоды. Если дождя, урагана, тайфуна, торнадо, смерча, извержения вулкана не обещали, готовил одежду: старенький клетчатый пиджачок, прохудившийся на локтях, коричневые допотопные брючки с зашмырганными коленями, старые растрескавшиеся туфли, которые, не испорться их верх (не умеют нормально выделывать кожу!), конечно, еще сто лет прослужили бы верой и правдой благодаря дедушкиной летящей походке. Под брючки надевались самые тонюсенькие кальсончики – лето на дворе. В калечку заворачивались бутербродики: городской батон с тонким слоем масла, чтобы не растаяло, разрезанная пополам тефтелька. Завтрак туриста завершал четвертьлитровый термосок с чаем.

Во всеоружии рыбак отправлялся на промысел. Бабушка волновалась. Но дед возвращался. И практически всегда – с добычей. В полиэтиленовом мешочке, упакованные с любовью, как запеленатые родные дети, были парочка «окушков» и штучки эдак три «плотички». Какие там охотники на привале! Хотя кто знает, может, их улов и не жирнее? Они же хвастаются.

Дедушка был счастлив и горд – думаю, не меньше, чем какие-нибудь здоровенные краснорожие мужики с их огроменными лодками, набитыми жирными судаками. Не знаю, осознавал ли он простую истину: по мощам и елей.

Потом бабушка варила какую-то чрезвычайно диетическую пресную ушицу из заветного улова. И дедушка ее поедал, дуя на горячий суп. Наверное, в эти минуты здоровье вливалось в него тонкой струйкой.

* * *

Мне казалось, что дедушка никогда не умрет. Как гласит грубая русская поговорка, трухлявое дерево долго скрипит.

И он скрипел из последних сил. Хватался за жизнь, боролся за нее. И все эти калечки, скляночки, фитюлечки как будто в такт ему повторяли тихую, но ровную мелодию его жизни.

Несмотря на страхи, на болезни, на химеры, которые преследовали его всю жизнь, он, как никто, умел быть счастливым.

Изредка, когда дедушка решал, что здоровье ему это позволяет, он брал меня с собой. И мы совершали очень интересные вылазки.

Однажды мы вместе отправились гулять по дворам пятиэтажек в какой-то захолустной части нашего Красногвардейского района. Почему именно туда? До сих пор не знаю. А может, и знаю: он хотел мне показать радость красоты в повседневности.

И дворики вдруг расцвели какими-то теплыми тонами. И в окнах заиграла тихая уютная жизнь. И в душе зазвучала умиротворяющая музыка. Она играла в душе дедушки, заглушаемая омерзительными звуками грубых маршей, ранних побудок и заводских гудков.

Она звучала, заглушая шуршание пакетов, позвякивание баночек, помешивание чего-то стерильными ложечками.

Весна приходила с черемухой. Лето радовало зеленью. Пушкину больше всего нравилась осень. И в Болдине он творил, как одержимый. Зиму все того же Пушкина я не понимала. А дедушка так упоенно читал, как великолепными коврами снег лежит на солнце.

Дедушка не восторгался бардами. Но тогда он мне напомнил песенку Новеллы Матвеевой: «Было волшебно все: даже бумажный сор!..»

Он сеял то, что японцы, с их маленькой страной и большим населением, возвели чуть не в ранг государственной идеологии. Речь о поисках красоты в малом. Человек, который никогда не был за границей, умел, подобно самураю в минуты отдыха, любоваться сосновой иголкой, цветком яблони, видом с Пухтоловой горы, которая ничто по сравнению с осененной белой вершиной Фудзиямы.

В нем – наверное, одном из самых непростых людей, мною встреченных, – странно сочетались тонкое чувство какой-то необъяснимой словами гармонии высших сфер, которую он распространял вокруг себя в лучшие минуты, и бытовое занудство, которое могло свести с ума мертвого.

И вдруг – как будто подскок вверх, прорыв сквозь духоту и Совок – туда, где меж волнистыми туманами пробирается луна…

Этот мир он носил с собой. Его он унес с собой. Это было совсем не хрупкое счастье: такое можно отнять только вместе с жизнью или разумом.

С ним он был бы счастлив в любой точке мира. Это было то счастье, тот праздник, который дан не каждому, но который всегда с тобой. Это была его маленькая и счастливая Родина.

Праздник, который дедушка научил меня всегда носить с собой, напоминает какой-то предмет из фантастического приключенческого романа. Когда потомки просто по случайности не выкидывают нечто непонятное и вроде совершено не нужное. А потом – спустя много лет, после смерти владельца этого самого предмета – выясняется, что это ключ от комнаты, где счастье. Или главная деталь звездолета, переносящего в лучшие миры.

Я росла, взрослела и все время думала: почему у нас дома так тревожно и беспокойно? Почему родные подруг спокойно себе живут, покупают еду в холодильник и хрусталь в сервант, даже читают какие-то книги, ездят летом в Сочи или Сухуми, спокойно планируют будущее? В общем, как говорила советская пресса, «советские люди с уверенностью смотрят в завтрашний день». А мы вот в завтрашний день смотрели с Его Величество Страхом. Позже, много позже я поняла, что такое быть умным в СССР и быть евреем в СССР.

А тогда я на дедушку, вечного сеятеля паники и тревоги, злилась. А он был прав. Он помнил все. Он ИМ ничего не забыл и не простил. И строил прогнозы, опираясь исключительно на свой отрицательный жизненный опыт.

Потом недовольство тревожностью (возможно, на самом деле, чрезмерной; во всяком случае, не стоило ее так откровенно демонстрировать, сея панику и нервируя домочадцев) куда-то улетучилось. После смерти дедушки оно как-то само собой забылось. Зато на первый план вышел яркий мир, который он оставил мне в наследство.

Из чего состоял этот мир? Из добрых и безобидных героев Диккенса, из его гомерических злодеев, из книг Жюля Верна, которого ты так любил и которые я так и не осилила, из зеленых двориков хрущевок, где под твоим взглядом оживал спокойный и добрый мир, из классической музыки, которую ты напевал, а я плоховато знаю, из воспоминаний о прекрасных людях, с которыми мне так и не довелось увидеться. Из ясной и гармоничной системы нравственных ценностей, с однозначными оценками, без экзистенциальных полутонов и «сложных, двойственных» отношений и ситуаций. Из умения радоваться малому и понимания: деньги – предмет, не заслуживающий долгих разговоров, и обилие разговоров о них – признак бездуховности и бескультурья.

Из знания о том, что человек может довольствоваться немногим – только бы жить никто не мешал. Что звания и чины – для того, чтобы идиоты-родственники гравировали их на могилах. Что свобода духа – великая вещь, и, как бы ни было плохо, ее никто не может у нас отнять. Что человек может быть счастлив. И счастье есть.

Что, как бы ты ни был одинок, всегда можно найти интересное занятие, потому что в жизни главное – то, что она чертовски, невозможно, бесконечно интересна. И ни один короткий человеческий путь не может исчерпать малой доли ее красот и загадок. И именно поэтому человеку не может быть скучно. Никогда. Ни одной минуты. Ни одной секунды.

И что внутренняя опора базируется на культуре, отсутствии иллюзий, полном осознании происходящего, а вовсе не на избегании реальности.

Даже в прекрасной, пышной центральной части города дедушка находил для себя какие-то особенные уголки тихой и гармоничной прелести. В городе, на площадях которого стоят воинственные и помпезные статуи императоров, дедушка нашел для себя совершенно другой любимый памятник. И это была, к примеру, вовсе не фигура великого физика (коллеги по профессии) и диссидента Андрея Сахарова, человека с чистой душой и больной совестью. Впрочем, памятник Сахарову воздвигли уже после дедушкиной смерти.

Когда я спрашиваю себя, что ассоциируется для меня с Родиной, то вспоминаю солнечный июльский день в Рощине, где мы с бабушкой и дедушкой летом жили на съемной даче. Мне лет десять-одиннадцать. На мне мокрый ситцевый сарафанчик, сшитый маминой подругой: я иду с речки, и с моих кос, стянутых капроновыми бантиками, льется вода. Мы с соседской девочкой-ровесницей несем домой мокрющий надувной матрас, с которым наплавались и наигрались власть. А дома бабушка с дедушкой обедают на веранде. И ждут меня.

* * *

Мне казалось, что дедушка никогда не умрет. Но он умер, дожив до восьмидесяти лет. Не в добром здравии, зато в здравом уме.

Когда его унесли, я почему-то выглянула из окна и увидела, как оранжеватые носилки с ним, очень маленьким, накрытым с головой простыней, погружают в специальную машину.

И я заплакала. И почему-то вспомнила строки из Мандельштама, которого дедушка не любил и не понимал:

Человек умирает. Песок остывает согретый,

И вчерашнее солнце на черных носилках несут.

Ах, дедушка, зачем ты запихнул в мою дурацкую голову эти химеры? Зачем ты наполнил мое сознание этими страхами, книгами, поэтами, жизненными принципами, стихами, чрезмерной рефлексией? Счастье ли такая интересная внутренняя жизнь? Зачем ты нагрузил меня такой изнурительной духовной работой? Приемлемая ли это цена за интересную жизнь в старости?

Кого из моих друзей и одноклассников ругали не за изгвазданную одежду, плохие оценки и дурные поступки, а за отсутствие чувства историзма? Господи, мой боже, зеленоглазый мой, расскажи, чей еще дед, возведя глаза к потолку, тяжко вздыхал о том, что у его единственной внучки нет пространственного воображения и это определенно губительно скажется на ее будущем?

Ох, как тяжело было вываливаться из этих эмпиреев в мир обычного ленинградского двора и советской школы! Как трудно было переключаться! Как невозможно было рассказать друзьям о том, какие разговоры идут у нас дома…

Дедушка, зачем мне эта мачта раздумий и интересов, за которую держусь из последних сил на скользкой палубе жизни, пока через нее перекатываются темные воды, так и норовя смыть в океан?..

* * *

Теперь, через четверть века после дедушкиной смерти, меня не отпускает только один вопрос: каким бы он был, если бы не эти чертовы большевики, не диктатор-параноик Сталин, не СССР, не прочие радости и прелести местного разлива?

Как бы сложилась его жизнь, не бойся он так сильно? Кем бы он был, если б не было Его Величества Страха? Что осталось бы в нем без страха? Каким бы он был? Ровным? Веселым? Неистеричным? Или другая реальность породила бы в нем другие боязни? Чем бы заполнилось место, занятое страхом? Может, он получил бы Нобелевскую премию? Ездил бы на всемирные конгрессы физиков? Спорил бы о науке с великими? Работал бы в лучших библиотеках и лабораториях мира? Жил бы в своем уютном доме с палисадником и личной библиотекой, на тома которой так мило отбрасывало бы блики вечернее солнышко?

Как бы он существовал без этих калечек, баночек, трубочек, коробочек, оконной замазки? Чем бы заполнилась пустота, набитая этим хламом?..

Банальная мысль: история не знает сослагательного наклонения.

Но одно знаю точно: пусть будут прокляты все, кто сделал это с ним. Пусть не будет им покоя, ни радости, ни счастья ни на этом свете, ни на том. Всем как одному. Ныне, присно и вовеки веков.

Примечания

1

Перевод Н. Волжиной.

Content

Мария Львовна Конюкова
Защита Иосифа Винца

Примечания