Мариан Ткачев

Всё ж силу слов пусть борет сила слов[1]

Знаменитый почти всемирно писатель-фантаст Юрий Кузьмич Мещерзанцев, приняв бальзаковскую порцию кофе, как всегда по утрам, уселся за неоглядный письменный стол и попробовал написать нечто. Но нет, не смог. И так уж который месяц!

Гневно глянув на пустующий лист бумаги, он зажмурился и — сработала изжитая вроде привычка — нажал указательными перстами на глазные яблоки, большими энергически потирая виски. Тщетно! А ведь было же, было время, когда прием этот («кунштюк Мещерзанцева» называли его) действовал безотказно. Меж зелеными и красными кругами, проплывавшими за сомкнутыми веками, возникали смутные образы неземных существ и пейзажей, а в ушах, подобно прибою, рокотали нездешние голоса, изъяснявшиеся на загадочной космолингве, и в ней день ото дня открывалось все больше понятных слов. Мещерзанцев даже истолковал навершие своего организма как некое приемное устройство, улавливавшее из космоса кванты информационного потока. И скромно поведал об этом на страницах дружественных изданий, читательских конференциях, обещая дознаться: где, в котором из членов его тела сокрыт передатчик. А там — проще простого всем миром наладить обоюдную связь с томящимся во мраке универсума Вселенским разумом.

Восторженные собратья взвились, загудели, проча Кузьмича кто в писательские секретари, а кто и в генеральные секретари ООН.

Лишь теперь осознал Мещерзанцев: да, тысячу раз был он прав, всю жизнь холя себя и любя прочной любовью, избегая малейшего риска, волнения, неудобства. Не мерз в палаточных городках новостроек, не ковал, не пахал, не сеял, не летал в стратосферу, даже доносы строчил редко — только на самых-самых… Не пошел и на войну — не отступал по первоначалу от двоедушного врага, а потом с предвечным молодечеством не загонял назад в звериное логово. Правда, один или два раза (из-за точной цифры биографы Мещерзанцева грызутся по сей день, а документы, само собой, засекречены) — так вот, один или два раза он выезжал на фронт вместе с представителями героического рабочего класса и героического крестьянства Энской области и где-то в армейских тылах вручил героям-фронтовикам подарки и теплые вещи. Отсюда некоторые биографы Мещерзанцева делают смелый вывод: поездки (поездка —?), мол, состоялись в зимние месяцы. Но мы истории не пишем… Важнее другое: все, чего не совершил, не сковал, не засеял, не отвоевал сам, лично, Юрий Кузьмич, сделали за него герои его книг. И сделали по-нашенски — споро, добротно, не щадя живота. За то и пожалованы были Мещерзанцеву свыше награды, премии, ордена, пайки.

А когда подоспела наконец долгожданная победа и началась тяжелая борьба за мир, тут и Кузьмич не стерпел, ввязался-таки в баталию, предпочитая, как учил Генералиссимус, бить врага на его территории. Бесстрашно брал от писательской казны билеты, суточные и смелым маневром в салоне воздушного лайнера достигал чужедальних столиц. Пламенные речи мещерзанцевские изобличали поджигателей новой войны, открывая несчастным народам, кто их единственная надежда и опора. Он был отважен, непреклонен, всем прочим театрам боевых действий предпочитая банкетные залы. И враги мира, парализованные красноречием Юрия Кузьмича, не могли нанести никакого вреда его естеству, бесценному, уникальному средству общения с иными мирами.

«Умница, молодчина! — нашептывало его подсознание. — Уберег, прирастил нашу плоть. Доброй едою, вином усугубил диэлектрические ее свойства». По совету подсознания, он предоставил свой организм дружественным ученым на предмет скорейшей локализации органа-передатчика; претерпел анализы, просвечивания, диету. Увы, загадочный член не открылся и дружелюбным ученым. Тогда консилиум постановил: сменить диету и облучать Мещерзанцева пучками нейтрино — а ну как всепроникающая эта частица, мечущаяся из конца в конец Вселенной, запустит в дело физиологическую электронику. Его уложили в опутанный пестрыми проводами массивный металлический саркофаг и подвели из ускорителя пучки нейтрино. Потом извлекли на волю, обвешав датчиками, поворачивали, щупали, взирая на мерцающие дисплеи: ни черта! Ноль!

«Ладно, — вздохнул тогда Мещерзанцев, — перейду опять на прием». Пальцы к глазам, к вискам, круть-верть — ни черта. Диета ли новая подвела, или нейтрино, не включив передатчик вырубили приемник? Разгадать секрет не удалось. Ах, сколько раз день за днем пытался он снова подключиться к космической информации! Не щадил ни себя, ни близких. Месяц, два, полгода, год… Наконец, он пошел на смертельный риск: поднявшись на плоскую надежно огражденную крышу своей дачи, пытался оттуда, из поднебесья, наладить контакт. Ноль!.. Бросил диету, жрал что попало и к рюмке прикладывался. Дружественную науку вытолкал взашей. Все без пользы.

А тем временем писательский секретариат обновился без Мещерзанцева. И Генеральная Ассамблея ООН собралась и избрала кого-то другого. Вот тут-то Вселенная, открытая прежде во всех измерениях мещерзанцевскому взору и слуху, пожухла, скукожилась. Не стало вдруг больше простора для стартовавших прямо с зелени неоглядного письменного стола звездолетов с научно-освободительными экспедициями на борту. И уцелевшие на отдаленных планетах эксплуататоры всевозможных биологических, социальных типов получили наконец передышку.

Самое слово «космос» внушало Мещерзанцеву отвращение. Он прервал работу над четырьмя романами. Богатырь, колосс, чье собрание сочинений — приз победителям телевикторины «Что? Где? Когда?» — проносили перед камерой семь рослых мужчин, титан слова больше не напрягал мышцы и мозг. Умолкла его пишущая машинка, считавшаяся единственным действующим вариантом perpetuum mobile. И тотчас прохудился озоновый слой над Антарктидой. Погасла только что открытая сверхновая звезда в Магеллановом Облаке. Запылали леса в Пиренеях и на Урале. Во Флориде выбросилось на берег стадо китов. А в Москве попали под суд сто скупщиков макулатуры. И опять же в главном зоопарке Страны Советов скончался проживавший там с одна тысяча восемьсот девяносто второго года орел Кузя…

Кто сказал, что литературные критики глухи и слепы?! Неправда, именно они узрели, услышали и осознали случившееся. Профессор Велемудрин тот прямо обратился в печати к Мещерзанцеву, намекая на разразившиеся уже и грядущие роковые последствия его немоты для Отечественного Слова, судеб России и Матушки-Земли.

Но корифей молчал! Безмолвствовал космос. И умолк со временем Велемудрин со товарищи.

Тягостную паузу эту, как всегда, разрешил случай. Завязав с сочинительством, Мещерзанцев выехал из столицы в дом творчества. Там, само собою, встретил он давнего друга, поэта и эссеиста Побиска Протуберанского (Ивана Петровича Шмарина). Гуляя меж дружественными древесами в виду ампирных портиков и выгнутой подковою галереи, Юрий Кузьмич поведал другу о своих творческих трудностях.

— Ты, Юрашка, не кручинься, — отвечал стихотворец, принюхиваясь к исходившему от Мещерзанцева пьянящему духу парижской туалетной воды. — Дался тебе этот космос, о нем нынче только ленивый не пишет. Ухватись-ка, брат, за фантастику с другого конца. Зачем тебе с Земли-Матушки вспархивать? Все одно нам лучше нигде не будет. По ней, кормилице, и летай — из нынешней, как говорится, эпохи в былые да последующие.

В угасших очах мещерзанцевских проскочила искра. Он скосил их на петуший профиль Побиска.

— Милое дело! — вскричал распаленный собственной мыслью Протуберанский. — Я тут внучонкино чтиво листал, «Машина времени» называется. Вроде британец какой-то накарябал. Да ты не смущайся, идею небось он у нашего брата и спер. Тем паче, внучок сказал, и наши, молодые да ранние, идейку эту в оборот пустили. — Уловив косой взгляд собрата, он продолжал на прежнем запале: — Тебе, Юрушка, сосунки не препона, всех подомнешь своим весом. В классики выйдешь, поверь, брат!..

Поверил, подмял — только косточки юные похрустывали. И в классики вышел с быстротою неимоверной. Протуберанский сам диву давался. А суеты было, шуму! Восторженные братья истово чеканили на «эриках» и «оптимах» славословия, приветы. Один Велемудрин выводил хвалебные словеса по-старинному — перышком. Ученики же его, глядя в писания профессорские, как хористы в ноты, пели Мещерзанцеву аллилуйю с трибун и печатно. Сам академик Брянченко, даже на даче читавший только классику, обнародовал статью о мещерзанцевских творениях, объявив их редкостным сплавом реализмов социалистического с мифологическим при «легирующей» (sic!) добавке глубокой научной методы.

Одно плохо: читатели упорно держались в стороне от этого бума. Будто и не для них радели сочинители и профессура. Слепцы, они не покупали книг Юрия Кузьмича — даже на вокзалах, в аэропортах и на курортах. Тут книготорги с ума посходили — не шлют заказов и баста. Горят тиражи трех изданий. Свои человечки ходили, звонили наверх. Нет, и впрямь, наверно, наступили новые времена, мы, отвечали им сверху, давить не будем, пусть товарищи сами решают. Надумали было радетели распродажи с участием автора учинить — душевный творческий разговор, автографы. Поначалу (сыскалась заручка) даже телевидение приглашали. Раструбили, растрезвонили. Все всуе! Приходить иногда люди приходят — жидковато, правда; но чтоб купить книгу — ни в какую. Стоят, глазеют, как бывало на покойного орла Кузю. Иные, кто понаглее, даже спрашивают: «Для кого, интересно, вы, Юрий Кузьмич, пишете? Неужто лесов вам родных не жалко?» Гонорарами интересуются. Едва успели телевидению дать отбой. А то ведь штабеля нераспроданных книг и диалоги у прилавка запечатлели бы, бенефис писательский чуть в «острый сигнал» не переделали.

Был, правда, один-единственный случай. Пришел в магазин человек — чернявый с виду, не то кавказец, не то иудей, — купил с ходу двадцать книг мещерзанцевских, завернуть просит. Юрий Кузьмич фломастер достал из кармана, но покупатель автографа не востребовал. На расспросы же отвечал: книги, мол, все снесет в макулатуру за талон на «Трех мушкетеров» Дюма-пэра. Так, подлец, и объявил: «пэра»! Мещерзанцев — человек опытный, лезть в бутылку, конечно, не стал. Разузнал сердечно, кто таков, где трудится. А назавтра настрочил письмо на работу негодяя со всеми положенными словами: «патриотизм», «чистота идейная», «низкопоклонство». Налепил на конверт марку и сказал, как отрезал: «Честь имею!»

— Честь имею! — протрубил чей-то голос.

Мещерзанцев встряхнулся, открыл глаза и узрел на другом берегу стола незнакомца, махавшего ему рукой — так машут с причала матросские жены подплывающему кораблю.

— Честь имею! — повторил незнакомец. — Я — Теобор Тракеан, экстемпоральный судебный исполнитель. Прошу принять повестку.

И пустил рикошетом по сочной зелени столешницы прямоугольную белую пластинку — прямо на Мещерзанцева. Тот прихлопнул ее ладонью. Пластинка была гладкая, приятная на ощупь. «Слоновая кость!» — подумал писатель. На белой поверхности виднелись какие-то буквы, цифирь. Вздев на нос очки, он прочитал:

Мещерзанцеву Юрию Кузьмичу

— ЭМТ —

Экстемпоральный Межгалактический Трибунал

Повестка № 1

(абсолютный шифр 10–15 312 z-xy)

Ответчику: Мещерзанцев Ю.К.

Истцу: Совет по Непреходящим Духовным Ценностям

Надлежит явиться на слушание дела по иску «О целесообразности хранения книг Мещерзанцева в Вечном Депозитории Межгалактической Федерации»

Заседание ЭМТ состоится в 2 часа пополудни 28 числа 12 месяца 5983 года по земному летоисчислению (31 квазичас, 17 период, 214 341 цикл)

Защита: выбор ответчика

Место слушания: выбор ответчика

Примечание: экстемпоральный судебный исполнитель одновременно с вручением повестки вводит в мыслеорган ответчика телепатические записи следующих материалов: а) исковое заявление, исходные документы, проект решения ЭМТ; б) полный текст законов о статусе и защите культуры (Межгалактический генеральный кодекс — XXIV, 1-217).

Дважды пробежав глазами четкие черные строчки, Мещерзанцев бросил повестку на стол, брезгливо оттопырив нижнюю губу:

— Принять отказываюсь! Категорически!

— Поздно, повестка принята, — бесстрастно отчеканил Теобор Тракеан. — Как только вы дочитали ее, в космос ушел кодированный сигнал, а в мыслеоргане вашем закрепилось согласие на явку. Главный компьютер ЭМТ обеспечит вам к нужному сроку свободное время, отличное самочувствие и — что особенно важно — ясность мысли и памяти. Прогрессирующий склероз ваш, досточтимый Юрий Кузьмич, плохой на суде помощник.

Мещерзанцев, удрученный, махнул рукой: ничего, мол, не попишешь. Но исполнитель, игнорируя его жест, продолжал:

— Бляшки, отложения всякие со стенок сосудов ваших будут удалены; эластичность, просветы — все придет, как говорится, в ажур. Мы постараемся дополнительно…

И Юрий Кузьмич, сам не ведая почему, вдруг проникся твердой уверенностью: да, постараются; все выйдет — не будет склероза, будет ажур. Будет! Он чувствовал: в нужных центрах, сферах его мозгового пространства, накапливаются понятия и факты, обещанные повесткой. Одно оставалось неясным.

— А как прикажете понимать, — осведомился писатель с грубоватой прямотой гения, — как прикажете понимать пункт «защита»? Да и следующий пункт тоже? «Выбор»… Из кого выбирать придется? И трибунал ваш так-таки в любом месте и соберется?

Теобор пояснил безо всяких юридических уверток:

— В защитники можете взять кого угодно, любого устраивающего вас землянина — из современников ваших. А пожелаете, представителя любой цивилизации, состоящей на пять тысяч девятьсот восемьдесят третий земной год в Межгалактической Федерации. — И, видя в глазах Мещерзанцева не рассеявшееся до конца недоумение, добавил: — Вовсе не обязательно брать в защитники юриста. Тут нужен скорее не законник, а знаток литературы, прежде всего вашего, Юрий Кузьмич, творчества. Ведь немало людей писало о вас, и есть…

«Как же, как же!» — с неожиданной горечью вскричал про себя Мещерзанцев. Напыщенными, пустыми вдруг показались ему так радовавшие когда-то хвалебные статьи, публичные панегирики; привиделись лица панегиристов, лукавые, корыстные их ухмылки.

— …Писало о вас, и есть даже монографии, — не унимался Теобор Тракеан. — Пожалуй, коллеге и современнику лучше удастся отстоять ваши шансы. Его преимущества — конкретика, живое ощущение силы древнего искусства. Ну а категории Вечности, Совершенства, Абсолюта ближе моим компатриотам по галактическому кольцу, существующему сотни тысяч лет.

— Н-но мой соб-брат, — Юрий Кузьмич вдруг стал заикаться, — Отчего же не сможет! Выбранному вами защитнику тоже введут в мыслеорган необходимую информацию, и медики наши над ним поколдуют. Будет вполне, как у вас говорят, на уровне.

— К-когда н-надо выб-брать?

— Лучше всего сегодня, сейчас. Сократится расход энергии на установку моего экстремального поля, за счет чего увеличится лимит времени на слушание дела. Мало ли что может понадобиться?

— Н-ну а место?

— Любое! Экстемпоральный тоннель будет выведен в указанный вами пункт, лишь бы координаты его совпали с одним из пространственно-временных узлов нашей сети связи. Прошу, не стесняйтесь. Гавайские острова? Ницца? Монте-Карло?

— А н-нельзя прям-мо тут… у м-меня?

— Извольте. Дома, как у вас говорят, и стены помогают. Наша беседа транслируется в Центр. Минутку, сейчас там рассчитывают темпоральные совмещения… Итак, дело слушается завтра.

— Как! — воскликнул Мещернзанцев. — Завтра?!

— Успокойтесь. Событийный коэффициент времени вам увеличат: все, что наметили, пожелали, успеет случиться.

— Завтра, — прошептал Мещернзанцев.

— Полно, — сказал Теобор Тракеан. — Выберите уж заодно и защитника.

Сосредоточившись, Юрий Кузьмич вдруг ощутил в себе неведомую прежде силу: люди, события, отдельные факты и обширные тексты всплывали в памяти с пугающей четкостью, соединялись, выстраивались, расходились — послушные малейшему его желанию. Он восхищался и горевал. Да, горевал оттого, что в лучшие годы свои не обладал такой победительной умственной силой: сколько бы написал и как написал бы! Но, удручаясь, успевал с ледяным спокойствием вглядываться в рожденные памятью фантомы, и они, словно в наведенном искусной рукою фокусе, становились резче, ярче. Он видел теперь насквозь своих собратьев по перу, дружественных мыслителей, случайных знакомых. И сокрушался, отчего прозрение пришло так поздно! Наконец, махнув рукой, назвал человека, чаще других являвшегося его умственному взору:

— Протуберанский!

* * *

Назавтра Мещерзанцев проснулся в прекраснейшем настроении. Каждая клетка тела вскипала бодростью. Кофе он выпил, лишь отдавая дань традиции. Нет, не обманул судебный исполнитель — все дела, отмеченные в «поминальнике» вчерашним и сегодняшним числом, совершились чуть ли не сами собой ко вчерашнему вечеру. Даже гонорар — он ждал его через месяц — перевели вчера. Это и есть полный ажур!

Позвонил Протуберанский и сказал:

— Я в курсе, буду заранее.

Юрий Кузьмич вознамерился было перелистать свои творения, кое-что освежить, подытожить. Достал их из застекленного шкафа. Оказалось, он помнит каждое наизусть.

Его обуяла смутная тревога: они больше не казались ему прямыми шедеврами.

Он закрыл глаза и вдруг увидел воочию Вечный Депозитарий. Светлые залы возносились до семисотого этажа; всюду серебристые полки, забранные ячеистыми сотами, в каждом гнезде сверкающий кристалл с записями шедевров. К некоторым полкам приникли считывающие устройства — где-то в иных галактиках читали мчащуюся по лучу запись. Мелькнула мысль: «Нет, не стать моим книгам ясным алмазом!» И противления почему-то не вызвала. Вчера, прощаясь с Теобором Тракеаном, он спросил, нельзя ли с ходу, не вникая, увидеть хоть один шедевр русского писателя, представленного в Депозитории? Тот поднял руку, взял из воздуха сканер и, поиграв кнопками, зажег на экране строки:

Река времен в своем стремленье

Уносит все дела людей

И топит в пропасти забвенья

Народы, царства и царей…

«Не может быть! — снова горько вскричал про себя Мещерзанцев. — Не может быть».

…А если что и остается

Чрез звуки лиры и трубы,

— То вечности жерлом пожрется

И общей не уйдет судьбы!

Обновленная память мещерзанцевская тотчас услужливо назвала имя, отчество, фамилию — Гаврила Романович Державин, ни разу не востребованные у нее, у памяти, после школы: уж больно старомодными, скучными — до зевоты — казались его стихи. Вспомнилась зачем-то сама школа на берегу величавой сибирской реки, за которой по осени золотыми, багряными факелами полыхали березы с осинами в темной зелени пихт, сосен, елей не замученной еще людьми тайги. Потом — и висевшая в классе на стене у окна засиженная мухами репродукция знаменитой картины: перед Державиным читает свою оду тоненький как тростинка отрок с вознесенною ввысь рукою… Ох, как не любил кучерявого этого отрока (особенно в последующей взрослой его ипостаси) профессор Велемудрин! Каких только пакостей не привнес тот, по убеждению профессора, в российскую поэзию: и генетическую память — эфиопскую или того хуже; и пустые философствованья западного толка — с богохульствами, подрывом устоев; мерзопакостную эротику французскую; слог, чуждый исконному ладу великого языка россов.

Внемля вполслуха пояснениям Теобора: мол, знаменитые эти вирши, начертанные золотом на фасаде Депозитория, есть доказательство торжества творческого разума над временем и судьбой — пускай вопреки авторской мысли, Юрий Кузьмич отчего-то терзался вопросом: за что же, за что Гаврила Романович, удостоенный сияющего кристалла, так возлюбил кучерявого? Но подсознание шептало: «Прав, прав певец Фелицы! И кудрявый арап тоже там, в Депозитории, куда и близко не подпустят профессора Велемудрина»… Дослушав свое подсознание, Мещерзанцев вознамерился было узнать у судебного исполнителя: кто из ребят из стальной обоймы закристаллизован? Не может же быть…

Взорвался неистовой трелью дверной звонок. Прибыл Протуберанский. Он трижды впился в хозяйские уста и, хохоча заранее, изложил новейший сексуальный анекдот о пирожках и ватрушке. Посмеялись, перебросились новостями: морозов вроде нечего ждать и к Новому году, так все и будет киснуть; бумага из Союза насчет прибавления гонораров в Совмине застряла — похоже — навсегда; от драматурга Подвенечного опять жена к народному артисту ушла, он, говорят, грозится новый театр спалить… Подступавшее судоговорение упоминалось лишь по касательной: закон-де и через тысячу лет будет как дышло; слава, пусть даже вечная, не светит и не греет… Побиск Протуберанский, чуть было не закончивший в свое время истфак, даже воскликнул:

— Sic transit gloria mundi!

Но за всем этим чувствовалось — жажда бессмертия занозой сидит в литераторских мозгах. И не в силах извлечь ее корифеи постановили отобедать. Кто их осудит? Обед и сам по себе расчудесное дело, а тут ведь сил поднабраться надо, воспарить духом. Шутка ли, космический трибунал!

Распахнули холодильник. Ульяна Порфирьевна, супружница мещерзанцевская, отбывая с внучкой на дачу, набила его снедью — здесь тебе и разносолы, и серьезные блюда, и фрукты румяные. Юрий Кузьмич, со вчерашнего дня настроившись на возвышенное, тотчас поклялся в душе любить до гробовой доски одну лишь жену Ульяшу и завтра же поутру отречься от молоденькой (слаб человек) и прыткой любовницы Антуанетты — Таньки из Дома кино.

Закуски сразу метнули на стол. И пестревшие на клеенчатой скатерти овощи и плоды, причудливо слитые с античными масками (трофей, привезенный Ульяшей из Рима), стушевались, поблекли рядом с живой плотью фиолетово-юных томатов, пупырившейся зеленью огурчиков, янтарем лука, угольной чернотой «кавьяра». Протуберанский уже и уста отверз — прочесть по памяти из державинского «Вельможи»:

На то ль тебе пространный свет,

Простерши раболепны длани,

На прихотливый твой обед

Вкуснейших яств приносит дани…

Но, опомнившись, промолчал. И то — зажигавшему газ под кастрюлей и сковородками Мещерзанцеву ох как далеко до ясновельможного царедворца (всего-навсего член двух правлений, пяти редколлегий, трех советов), да и яства ему поставляет вовсе не целый свет, а один-разъединственный магазин, куда сам Побиск тоже вхож.

Зато он углядел в морозильнике бутылку «Столичной» и предложил спрыснуть успех предстоящего дела. Хозяин, сославшись на древние суеверия, торжествовать неодержанную победу отказался. Хотя, по правде, не поверия удержали его, скорее — боязнь растерять во хмелю кипенье ума, вдохновение, окрыленность. Воспламенившийся стихотворец решил пить один и за благопожеланиями (нет-нет, о трибунале ни слова!) и переменою блюд выкушал водку до дна.

Корифеи убрали грязную посуду, и Мещерзанцев, предложив «подессерствовать», воздвиг посреди стола расписанное синими рыбами фаянсовое блюдо (трофей, доставленный Ульяшей из Нидерландов) с огромной золотистой дыней, обложенной пепельно-ржавым сушеным инжиром, оранжевою хурмой, фиолетовыми виноградными гроздьями (все было куплено на Центральном рынке). Рядышком встали замысловатые серебряные ковши с финскими конфетами и печеньем, а у самого края столешницы — позолоченные тонкие лилии фарфоровых чашек японской работы. Писатели выпили по чашечке кофе и отщипнули по виноградинке, ибо всей этой роскоши Юрий Кузьмич назначил другое употребление. Он мечтал пригласить на кофе членов вселенского трибунала. Были, конечно, сомнения. По первому «космическому» периоду его творчества он знал, на разных планетах питание неодинаково, всюду — свое меню. И земным космонавтам — а он беспрерывно засылал их в другие миры — ни разу не удалось напрямую выпить и закусить с аборигенами. Но сегодня он лелеял надежду на пищевой контакт. Даже коньяк поставил на перекрывшую клеенку парчовую скатерть в окружении низких сферических рюмок венецианского стекла — именно из них истинные знатоки пьют благородный напиток.

После кофе прилегли отдохнуть — Мещерзанцев на софе, Протуберанский на диване. Разговаривали мало: с приближением урочного часа одолевала тревога и робость.

Тринадцать тридцать. В геометрическом центре хозяйского кабинета повисли две шаровые молнии — голубая и красная — возвещенный Теобором Тракеаном центр координат. Писатели, покинув ложа, перешли в кабинет, уселись в глубокие кресла и задымили: романист курил коллекционную трубку «данхил», поэт — крепчайшие французские сигареты «Житан». Оба воззрились на глухую стену против окна. Именно там, как уведомил их исполнитель, раскроется шлюз экстемпорального тоннеля.

Тринадцать сорок пять. Стена исчезла, прямоугольник ее заняли сомкнутые челюсти створок. Окно заслонил непроницаемый щит. На нем сразу вспыхнули два часовых циферблата — земного и среднего космического времени. Рядом замерцали цветные экраны, по ним потекли цифры, символические знаки, рубленые строки текста. Дверь из кабинета в коридор тоже перекрыл щит. Паркетный пол, стены со штофными обоями, беленый потолок сплошь затянул герметизирующий слой прозрачной низкомолекулярной пленки. По углам налились серебром бактерицидные лампы. Воздух стал суховат, почему-то запахло сиренью. Исчезла массивная бронзовая люстра, в вышине возник светящийся икосаэдр.

Тринадцать пятьдесят пять. Клинок света рассек шлюзовые створки, они разошлись с неправдоподобной легкостью. В проем проплыли пять капсул с членами трибунала. От Равноправных Штатов Тау Кита — архипастырь Тд Глд… От Галактических Союзов туманностей Крабовидной и Андромеды — координаторы Аас Оос и Кьюл Феан… От Планетарной Лиги созвездия Льва — демиург Жэ Зэ И… наконец, от Содружества ННТ (Населенных Небесных Тел) галактики R-296/2[2] — принцепс Арко Струго, председатель трибунала…

Вслед за капсулами через высокий золотистый порог шлюза переступил шестой член трибунала землянин Юст Солин, главный вершитель дел…

Человек из 5983 года! Мастера слова, позабыв на миг о судилище, глядели на него, не моргая. Мещерзанцев даже протер очки. Землянин был молод, высок, худощав. На загорелом лице выделялись серые с прозеленью глаза, зачесанные назад густые каштановые волосы открывали высокий выпуклый лоб. Облегавший тело костюм удивительной синевы горбом пузырился за плечами.

— Ну и мода! — гневно прошипел Побиск, выдающийся в прошлом борец против неправильных штанов и причесок.

А Юрию Кузьмичу пришелся по душе синий костюм Юста Солина — ладный, будто скроенный единым движением из цельного полотнища, стянутый струящимся серебряным поясом, и серебристые сапожки с низкими раструбами. Двигался Солин изящно, непринужденно. Подойдя к выросшему вдруг из пола раскидистому пластинчатому креслу, отливавшему медью, он уселся поудобней и, протянув руку, взял из воздуха персональный сканер. Нет, он определенно нравился Юрию Кузьмичу, подумавшему: «Славный они, должно быть, народ».

Через проем проплыли еще две капсулы с истцами — членами Совета по Непреходящим Духовным Ценностям… Аола Као (из созвездия Лебедя) — единственная дама в составе трибунала… Воло Браго — опять же от галактики R-296/2…

Капсулы, сохранявшие атмосферу и температуру, привычные для обитателей столь разных миров, изготовлены были из металлизированного стекла и снабжены особыми светофильтрами. Разглядеть восседавших внутри высоких особ, казалось, почти невозможно. Но вот за лиловатыми стенками шестой капсулы Мещерзанцеву с Протуберанским удалось проследить женственные извивы щупалец прекрасной Аолы Као. В первой — сквозь клубы желтого пара проступали кубические черты архипастыря с Тау Кита. А в пятой и восьмой капсулах сверкали багровыми ромбами трехглазий посланцы славной R-296/2. Остальные остались невидимы.

Все капсулы выстроились дугой вдоль неприметно сомкнувшихся створок; между пятой и седьмой сидел в своем кресле Юст Солин.

В центре же судебного зала (бывшего мещерзанцевского кабинета) за неоглядным столом помещались ответчик с защитником. Протуберанский протянул вперед руку, желая, наверное, подать Юсту Солину какой-то человеческий знак. Но в раскрытой ладони его тоже оказался небольшой ящичек со светящимся экраном.

«Это еще что такое?!» — мысленно возмутился поэт. И на экране выскочило: «Это еще что такое?!»

— Э-э, да он записывает мысли! — возопил Побиск.

«Да, я записываю мысли, — ответил ящик и, помигав экраном, добавил: — Записываю, храню в памяти, выдаю по первому требованию… Ваш персональный помощник. Сканер… Каналы связи — зрительный, телепатический».

Мещерзанцев, ревниво сверкнув очами, простер руку и обрел точно такой же аппарат.

На часах — земных и космических — высветились цифры «14» и «31».

«Вот оно — слиянье времен! — выдал образ мозг романиста. — Хмурый декабрь одна тысяча девятьсот восемьдесят третьего прижимает к груди распустившийся через четыре тысячелетия предновогодний день»…

Громыхнул невидимый гонг.

Над капсулами и креслом землянина зажглись овалы индикаторов. Протянувшийся во всю стену книжный шкаф завесили цветные сполохи ЭОС (экрана обратной связи). На нем по ходу дела будут демонстрироваться волеизъявления галактических аудиторий. Щелчком возвестил о готовности тотальный традуктор, переводивший синхронно со всех на все языки.

Председатель трибунала Арко Струго, принцепс Содружества Населенных Небесных Тел (галактика R-296/2) произнес древнюю формулу:

— Истина! Только Истина! Ничего, кроме Истины!

Процесс начался.

Прения открыла от имени истца кавалерственная посланница Аола Као.

В памяти Мещерзанцева фотографически отпечатались фрагменты записи судоговорения, светившейся на экране его сканера, и принятые по телепатическому каналу мысленные реплики его самого и Побиска.

(Первый фрагмент записи).

«Истец: — Литературные наследия, отдельные опусы выставляются на вакансии Вечного Депозитария через четыре тысячи лет после заключительного прижизненного пика изданий соискателя…

(Реп. Ответчик: «Как заключительного? Значит, издания, тиражи, гонорары побоку?..“).

— …Выводится коэффициент частоты изданий — КЧИ за 100, 200, 1000, 4000 последующих лет. У данного соискателя КЧИ соответственно: (100 лет) 0,001, (200) 0, (1000) 0, (4000) 0. Число ссылок — ЧС и число цитирований — ЧЦ за те же промежутки времени соответственно: (100 лет) ЧС=1, ЧЦ=2; (200) ЧС=1, ЧЦ=0; далее везде 0…

(Реп. Ответчик: „Господи!“)

(Реп. Защита: „Жаль Юрушку, но справедливость она… Против статистики нет приема“.)

— …Далее творческий цикл. От дебюта до первого пика — 9 лет, 7 изданий. Первый пик: длительность — 12 лет, 20 изданий. Пауза между пиками — 4 года, 0 изданий. Второй пик: длительность — 10 лет, 32 издания. Общий итог — 58 изданий.

Председатель: — Сторепот[3]. По вашим данным (7 + 20 + 32) общий итог равен.

Истец: — Ошкомпра[4]. Для второго пика верно — 19 изданий. Общий итог прежний — …Председатель: — Супрйз[5].

Истец: — Супрйз. Далее — хронограф. Дебют соискателя — 1948 года (новая эра, первичное земное летосчисление), возраст дебютанта — 30 лет. Возраст соискателя — 65 лет.

Защита: — Высокий суд! Не пудрит ли нам истец… Прошу прощения, прелестная мадам… мозги своей цифирью?

Председатель: — Сторепот. Коллега Аола Као — мадемуазель.

Защита: — Тем лучше! Э-э, прошу извинить… Но какой следует вывод из этого статистического потопа? Писателя… то есть соискателя, издают. И издают широко! Значит, он признан народом. Он любим, славен, увенчан премиями, орденами. Его книги нужны людям, учат правде, зовут на подвиги. Он создал типические образы своих современников, высокие ориентиры в жизни, в труде и борьбе. Читатель его увидел воочию светлое будущее. Вот почему наша партия, правительство…

Юст Солин: — Сторепот. Высокий суд! Мы, земляне, и сегодня, через тысячи лет, со стыдом и болью воспринимаем подобные книги и речи. В них звучит эхо тяжкого, скорбного времени в истории прекрасной страны — России. Они — порождение чудовищного закрепощения духа, террора и лжи. Сколько лет неустанного труда, целительства душ, утверждения добра потратил потом народ, очищая, преображая свою жизнь! Да, были и тогда честные писатели и поэты, нелегко, подчас трагически сложились их судьбы. Данный соискатель отнюдь не таков. Раскройте его книги первого пика — космического. Здесь не только извращена и оболгана земная жизнь; нет — и в другие миры переносит он бессмысленное изуверство классовых войн, ложные утопии. Его человек — муравей, общество — муравейник. Зло обретает вселенскую мощь. Один лишь пример. Прошу перевести в зрительный ряд сороковую главу романа „Землянин, ты мой брат“…»

(Конец записи.)

В массивной раме экрана метались толпы зеленокожих антропоидов с четырьмя глазами и ушами на затылке. Над ними реяли красные флаги. Из цилиндрического стеклянного небоскреба выволакивали аборигенов в белых мундирах с золотыми шевронами и заталкивали в колесные транспортные средства. Сканер зажег титры: «Штурм резиденции правительства. Арест министров, чиновников». Следующие кадры были сняты с высоты птичьего полета. Колесные транссредства, выехав из города, мчались по целине среди серо-буро-малиновых кактусов прямо к гигантскому каньону и на полном ходу рушились вниз с обрыва. «На мирной планете Плупитер, — пояснил сканер, — давно было ликвидировано все оружие. Пришлось разработать новые способы уничтожения правящей верхушки». На экране появился громадный звездолет, он стоял вертикально на выпущенной из кормы треноге. В тени звездолета, среди серо-буро-малиновых пальм, сидели кружком на складных брезентовых стульях четверо землян и десяток зеленых аборигенов. Один из землян водил указкой по разостланной на песке карте…

Размазавшись по широченному экрану обратной связи (ЭОС), гневно махали щупальцами черно-муаровые спруты с планеты Бомкомбр (Плеяды). В левом нижнем углу ЭОС замигала строка: «Против соискателя — 1 млрд 523; за соискателя — 0»… Потом на ЭОС взгромоздились желтые кубари («Тау Кита», — подсказал сканер). Они тоже были против.

Юст Солин поднял руку. ЭОС погас.

По экрану сканера побежал текст.

(Второй фрагмент записи.)

«Юст Солин: — У соискателя есть и обратные сюжетные ходы. Чего стоит рассказ „Космический красноармеец“! Марсианин, член экспедиции, посланной на Землю, опустившись где-то возле Урала, попадает в район боевых действий. Идет Гражданская война; белые наступают, красные держат оборону. Уверовав в идеалы пролетариата, наш марсианин подобрал винтовку и вступил в Красную армию. Силы противников неравны, положение красных критическое, марсианину стыдно их покинуть. Энергетический ресурс его защитно-транспортной системы иссяк, он погиб за правое дело…» (Конец записи.)

У Мещерзанцева опять зарябило в глазах от бушевавших на ЭОС представителей далеких миров. А Юст Солин «понес» второй пик его творчества — путешествие во времени. Особый гнев оратора вызвали романы «Ахилл — вождь россов» и «Этрусская царевна», где бросались в глаза злонамеренное искажение истории и раздувание националистического пламени.

Юрий Кузьмич, взяв слово, попытался втолковать трибуналу, что есть исторический процесс и какие именно народы движут историю вперед, а какие — вспять. Но понят не был и удручился.

После чего истица Аола Као завершила наконец свой статистический экскурс, клонившийся к его, Мещерзанцева, поруганию. Чрезмерно велик-де коэффициент повтора изданий (КПИ): одни и те же 5 опусов вышли 32 раза. И коэффициент комплиментарности критики (ККК) слишком высок — 7:1, при объективности оценок всего 3,17 %.

Это, тотчас объяснили ответчику с защитой их персональные помощники — сканеры, — намного ниже проходного балла. Одна остается надежда — универсальные индексы (УИ — число изданий на других планетах). Но тут истица провозгласила последний показатель: УИ равен нулю.

«Ну, и хрен с ним, с УИ!», — подумал удрученный соискатель. Мысли Протуберанского, однако, двинули вовсе не в ту степь. «Ты, медуха, — ярился Побиск, — гонорары бы лучше Юрушкины сочла с этих двух пиков!» И, видимо, потрясенный примерещившейся суммой, он позабыл вмиг долг защитника, отринул стыд.

(Третий фрагмент записи.)

«Защита: — Значит, до УЯ дошли! Все как на ладони — не светит другу моему вечный кристалл. И поделом! Да ведь свет на нем клином не сошелся. Вы на меня гляньте, может, и у меня последний пик в этом году кончился. Вон вышла книга месяц назад — тощенькая, а больше нигде, ни в каком плане не состою. Меня, меня — Побиска Протуберанского разберите!..» (Конец записи.)

И пошло-поехало. Лопнула вся процедура. Тотальный традуктор от стыда раскалился докрасна. А тут еще персональные сканеры Мещерзанцева и Побиска, расплевавшись, разили друг друга токами высокой частоты.

Едва удалось председателю Арко Струго вернуть заседание в законное русло. Выступил второй представитель истца, Воло Браго. Он напал на соискателя с эстетических позиций: скудость языка, убожество метафор, характеры однолинейны, в текстах сплошные штампы… Зарезал, сноб, без ножа!

Зачитан был проект приговора: соискателя отвергнуть. Объявили голосование. Над семью капсулами и креслом землянина Юста Солина зажглись красные огни индикаторов: отвергнуть!

Странное дело, Мещерзанцев вдруг нашел приговор справедливым. От последнего слова, махнув рукой, отказался. Заявил лишь официально: никогда, мол, больше писать не буду и переизданий не допущу; к защитнику своему претензий не имею, нервный его срыв прощаю от души.

И пригласил трибунал в полном составе испить кофею.

Но тут все начало гаснуть, удаляться, таять. Кабинет Юрия Кузьмича обретал привычный вид. Протуберанский трижды впиявился в хозяйские уста.

Пищевой контакт не состоялся.

* * *

Наутро Мещерзанцев проснулся в странном расположении духа. Вслушался в организм. Вроде вчерашние обретения остались при нем: бодрость, бурление крови, готовность свернуть горы. Не было лишь дивного парения духа. А память — обновленная — начала вдруг прокручивать ход злосчастного трибунала.

И обнаружилось: приговор уже не казался ему таким справедливым. Все движение дела виделось теперь по-иному. Аргументы обвинения явно преувеличены, подтасованы. «Как они яростно, злобно накинулись на меня, — размышлял Юрий Кузьмич, — будто распять желали. Да, вот оно: никакие они небось не братья по разуму! Демоны, бесы! Оттуда — из проклятого ветхозаветного бытия…» Ах, как сожалел Мещерзанцев, что не властен вызвать их снова, вселить в свиное стадо и обрушить в бездну! Но пособнику их не уйти от праведной мести!

Тотчас, не заглянув даже в сортир, стал он названивать профессору Велемудрину, прочим нужным человечкам. О вчерашнем, само собой, речи не было, поводы выдвигались сугубо творческие: мы, мол, и они… Постановлено было Протуберанского разоблачить, растоптать, уничтожить. «Попомнишь ты Юрушку!» — ухмыльнулся Кузьмич.

Затем решил двигать переиздания свои и новое (что ни напишется) пристроить. Обзвонил редакции, издательства; прочно условился насчет заявок, договоров, авансов. Покончив со звонками, ощерился:

— Вот, выкуси! Печатался, печатаюсь и печататься буду на всю катушку!

Наконец прошествовал в сортир, воссел на бархатистый круг черного унитаза. Стены и пол, облицованные черною же плиткой, будто бездонное зеркало, отразили раздобревшие телеса корифея. Постоял под занозистым душем. Фыркая, обтерся махровой простынею и пожаловал на кухню.

Распахнул холодильник, извлек закуски, поставил на плиту сковородки. Стол соорудил изысканный, как для дорогих гостей. Обозрел угощение благосклонным оком, но супружеского экстаза не ощутил. «…Кесарю, — подумал он, — кесарево».

К кофе плеснул себе коньяку марочного. И отхлебнув из венецейского стекла первый пряный глоток, набрал, нажимая кнопки, мало кому известный номер в Доме кино, дождался томного «алло» и сказал:

— Антуанетта, лапушка! Это я…

Примечания

1

Речь Ахилла из трагедии Эврипида «Ифигения в Авлиде», эписодий третий; перевод И. Анненского (Эврипид, Трагедии, т. 2, ИХЛ, М., 1969. с. 542). — Прим. ред.

2

СНОСКА. О галактике R-269/2 судебный исполнитель Т. Тракеан, сообщая ответчику и защите состав трибунала, информировал их особо. Вселенная, по Т. Тракеану, возникла в результате «большого взрыва», когда сверхуплотненная в некой «точке» праматерия — при сверхтемпературах и сверхдавлениях — стала стремительно расширяться, воплощаясь в кванты излучений, элементарные частицы скоплений галактики миллиарды лет «разбегаются» в пространстве. Но на крайних пределах возникает обратный процесс: галактики «сбегаются» к центру, материя «схлопывается» в сверхуплотненной точке. Затем следует новый «большой взрыв», «разбегание» — очередная Вселенная.

Однако иной раз галактики с отдаленной периферии не успевают вернуться к центру, в «точку схлопывания». Старые галактики остаются в новой Вселенной, как бы получая в ней право убежища; а существующие в этих галактиках цивилизации, отбывая еще один исторический срок, достигают немыслимого расцвета.

R-296/2 — как раз такая галактика. Содружество ННТ по всем статьям опережает прочих членов Межгалактической Федерации, и приоритет этот зиждется на незыблемой правовой основе — универсальных законах мироздания.

Вот почему представители R-296/2 заседают в каждом полномочном либо координационном органе Федерации, возглавляя абсолютное их большинство. От этого, подчеркнул Т. Тракеан, проистекает огромная польза. — Прим. автора.

3

Сторепот — стоп речевой поток. Аббревиатура процессуального термина, приятого в межгалактической юриспруденции.

4

Ошкомпра — ошибка компьютера. Аббревиатура процессуального термина.

5

Супрйз — сугубо признателен (-льна). Аббревиатура формы вежливости.

Content

Мариан Ткачев
Всё ж силу слов пусть борет сила слов

Примечания