Настасья Реньжина

Сгинь!

STEKLO. То, что всегда происходит с кем-то другим

© Реньжина Н., 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

Пролог

Объявления о пропаже молодой женщины когда-то висели по всему городу. За несколько месяцев они отклеились, истрепались, поверх них наклеили другие объявления: поиск квартиры славянской парой и компьютерный мастер, что живет рядом, оказались куда важнее.

Еще одна женщина, не молодая и не старая, но превратившаяся в развалюху за эти месяцы, вот уже в который раз звонила в полицию:

– Есть какие-нибудь новости по нашей Оленьке?

Лейтенант вздыхал. Ему было жаль женщину, но она его уже достала. Новостей не было. Он прощался с ней дежурным «Мы позвоним», клал трубку и наверняка знал, что сейчас женщина начнет рыдать.

И она рыдала.

Смотрела на мужа, прикованного к постели недавним инсультом, –  не выдержал. Смотрела в окно, смотрела на стены. Лишь бы не смотреть на шкаф. Там, в шкафу, фотография Оленьки в деревянной рамочке. Там Оленька улыбается, а на руках у нее годовалый сын. Внук.

Там на фотографии все хорошо.

– Оля-Оля, как же так? –  расходилась женщина. – За что ты меня оставила? Господи, дай мне знак, что она еще жива.

Но знака не было.

Молчаливый Господь не выдаст Оленьку, оставит ее мать страдать.

– Оленька… Степашка… –  всхлипывала женщина. – За что мне все это? –  вспоминала о муже и добавляла: – За что нам все это?

Муж согласно стонал.

– Сейчас-сейчас, –  говорила женщина, начинала суетиться, ухаживать за мужем, чтобы хоть как-то себя занять.

Не то захлестнет.

– Еще же и Андрей, –  шептала она, поднося ложку с бульоном ко рту мужа.

Муж согласно моргал. Хотя оба они знали, что хоть Андрея и жалко, да не до него сейчас, не до него всегда. Своя дочь всегда важнее. Поэтому Андрея упоминали всегда вскользь, полушепотом, двумя-тремя словами, чтобы не обижать.

– Господи, как все это выдержать?!

Женщина включила телевизор.

Дикторша равнодушно чеканила:

– В лесу Вологодской области егерь обнаружил три трупа. Личности погибших, как и причины их смерти, не установлены. Ведется расследование.

– Час от часу не легче, –  пробормотала женщина и выключила телевизор.

Им и своих бед предостаточно, нечего на чужие смотреть. Чего доброго, еще один инсульт у мужа случится.

* * *

Кто первым оказался у трупа – тот и убийца.

Кто из них был первым?

Она лежала на кровати, сжимала одеяло. Не могла пошевелиться, лишь кулаки хватали-отпускали ткань. Хватали. Отпускали.

«Дожить бы до конца зимы, –  думала она. – Дотянуть. И можно будет уйти».

Сейчас никак – сейчас лес не пустит. Съест.

«Зачем я на это согласилась? Зачем за ним пошла?» Меньше чем за полгода это уединенное место превратилось для нее в тюрьму.

Она уставилась глазами в потолок, хотя высматривать там было нечего. Просто с закрытыми страшнее. Она вытаскивала воспоминания одно за другим, но до того, как они нашли труп, ничего не случалось. В их лесной избушке посреди великих снегов однотипные дни тянулись друг за другом.

Менялась лишь погода.

Сначала была оттепель.

Припекало хорошо. Казалось, вот она – весна. Пришла. Проходи-садись, красавица. Пора бы уже – март по календарю давно настал.

Сосульки на крыше устроили прощальный перезвон: не знали бедняжки, что это не последний их день, скоро нарастут они с новой силой, заматереют вновь. Сейчас же, раззолоченные солнцем, пели свою грустную песню: «Кап-кап-кап. Как-как-так. Кап-кап-кап. Как-так-как-так».

Снег подтаял. Исчезал быстро, словно не намело за зиму сугробы чуть ли не по пояс. Вон там ступи – до земли провалишься. Из леса то и дело доносился глухой шум: сосны сбрасывали с ветвей снежные одеяла – осточертели они им за зиму, тяжело. Эх, несчастные, скоро вас снова укроет-укутает, но хоть передохнули немного, и то хорошо.

– По воду не пойду, –  сказала она мужчине осторожно, почти вопросительно, точно разрешения просила.

Он лишь кивнул в ответ.

К реке сейчас и впрямь спускаться опасно. Высоченные сугробы могут ухнуть и опасть в любой момент. Проглотят вместе с ведром и обратно не выплюнут. И вдруг река пойдет. Лед на ней толстый, еле прорубь сделали, сама речушка узкая, чуть ли не канава, но и такая может враз вырваться из ледяных оков, вылезти недовольно из берегов и захлестнуть студеной водой.

Да, по воду пока лучше не ходить.

Женщина решила устроить уборку: захотелось обновления. Весна на пороге, надо встретить как полагается.

Она выволокла тканые половики, раскидала по снегу, припорошила сверху – пускай освежаются. Простучала палкой, оставив на белых сугробах темные пятна пыли, развесила половики на заборе.

Подрядила на работу и мужчину.

– Пойдем, –  мотнула головой. – Надо лавки перетащить. Пол мыть буду.

Говорила вкрадчиво: стеснялась и просьбы своей, и того, что уборку вдруг затеяла.

Они зашли в избу.

Грубый сруб в один этаж, с грубой же крышей, покрытой дерном. По весне она обещала расцвести ярким и зеленым, превратить избу в хоромы лешего или какой другой лесной нечисти. А пока это приземистый домишко, чуть сутулый под тяжестью снега, черный от времени и лесной сырости, мрачно зыркающий крохотными оконцами на лес.

Первой в дом зашла женщина. Тусклые волосы ее были стянуты в косу, которая доходила до середины спины. Впалые щеки, нахмуренные брови, грустные карие глаза под нависшими веками, серая кожа с ранними пигментными пятнами и несколько морщин – между бровями, на лбу, у уголков губ. Ничего привлекательного. Сплошная усталость и скорбь. Ей всего тридцать пять, хотя легко можно дать лет на десять-пятнадцать больше. Говорят, о возрасте женщины можно судить по рукам. У нее же руки до того огрубели от работы, что по ним узнаешь лишь то, сколько белья она перестирала в ледяной воде.

Женщина сняла с себя старомодную безразмерную фуфайку, под ней обнаружилось хрупкое, чуть ли не девичье тело – узкие плечи, маленькая грудь. Остальная одежда тоже ужасно старила ее: мешковатая юбка в пол, растянутая серая кофта. А перед кем здесь красоваться? Перед белками? Или перед соседом? Вот еще!

Он зашел следом. Скинул на пороге валенки, на правой ноге размоталась портянка, волочилась теперь, оставляя за собой мокрый след. Странная привычка носить портянки поверх носков. Ты уж выбирай – или одно, или второе. Он не выбирал: как хочу, так и ношу.

Мужчина прихрамывал: это врожденное, сколько себя помнит, всегда хромал. Может, конечно, он приобрел этот недуг в раннем детстве, но разве точность сроков избавит от проклятой хромоты? Да и он к ней привык. Приноровился с ней жить и даже бегать. Просто делал это чуть неуклюже.

Лицо мужчины непримечательное, не за что зацепиться. Обычные глаза, обычный нос, обычный рот. Смотрел на все угрюмо, не улыбаясь. И всего одна особенность – шрам во всю щеку. Выпуклый, красный, так и притягивает взгляд. Волосы с сединой на висках, нечесаные, залысин нет. Под ногтями – грязь.

Мужчина недовольно ворочал лавки, кряхтел и поглядывал на женщину злобно, топал и грохал мебелью. Она же повернулась к нему спиной и пол принялась намывать. Спина ее то и дело вздрагивала, будто женщина вспомнила что. По избе разнесся запах хлорки. Закрой глаза – и ты словно в больнице.

Она и закрыла. Она и представила. Прижала к бедру мокрую тряпку. По голой ноге побежали грязные ручейки, но женщина словно не чувствовала их. Вот бы в больнице его найти, маленького, жалкого, в палате, в бинтах, с синяками под глазами. Почему не в больнице? Почему даже не в гробу?

Вот бы в больнице, все было бы не так и не здесь.

Уборка не обновила, не сделала весенним их жилище.

Приземистая снаружи, внутри изба была столь же неуютна. Стены и потолок давили, прижимали к полу. Оконца потемнели от печной копоти. Электричества нет. Вечером в избе царил уютный полумрак: мужчина развесил по потолку лампы-фонари на батарейках, но им не хватало сил осветить каждый уголок.

Одна большая комната. Все деления на коридоры, кухни и закутки – условные. Стены возведены мысленно.

Правый дальний от входа угол отгорожен красной занавеской на натянутой леске – там кровать женщины. Посреди комнаты неуклюжая печь, не большая, не маленькая, сделанная не по уму – как попало. Кирпичик не к кирпичику, цемент кой-как намазан. Затопишь ее, как поползет меж кирпичей едкий дым, а от топки вверх чернота. Женщина когда-то оттереть ее пыталась, да только размазала, хуже сделала.

Сразу у входа – череда самодельных вешалок, на них ворох тряпок. В углу, где больше окон, пристроился неуклюжий деревянный стол и две не менее неуклюжие табуретки. На столе – скатерка с мелкими голубыми и розовыми цветочками да чайник на подставке. Цветочки от времени поблекли, а сама скатерть покрылась дырками, но заменить ее нечем, приходится терпеть такую.

Далее – полупустой шкаф. Скорее, гроб для вещей. Махина, грубо сколоченная из необработанных досок, неровные полки, кривые ножки, кое-как собранные из тех же досок дверки. Шкаф самодельный, собирали его наспех и без любви. Этакому уродцу и названия нет, но по привычке именовали шкафом.

На нем покоилось радио, ужасно старое, барахлящее и большую часть времени бесполезное. Иногда вдруг поймает волну, заиграет песню, становится чуточку веселее. А то притащились в такую даль без телефонов (условие мужчины), телевизора не имели, книг тоже, довольствовались друг другом (ха!), лесом и скукой.

Скука – то еще удовольствие.

Еще одна красная занавеска, на сей раз в другом углу, и кровать мужчины за нею же. Сундук – тоже самодельный из досок, тоже больше на гробину похож. И лавки, лавки, лавки вдоль стен.

Когда-то по стенам еще и нары были прибиты – постели в два этажа, но их в первые же дни разобрали, а доски на растопку бросили. Без нар стало уютнее.

Были также половики, старые, серые, затертые до дыр, но женщина их уже на улицу вытащила.

Лавки на место поставили, полы просушили. Стали весну ждать.

А та и не пришла.

Обманула.

* * *

Март выдался не весенним.

После оттепели поднялась такая пурга, какой за всю зиму не видали. Фонарь над входной дверью раскачался от ветра до громкого протяжного скрипа, невозможно слушать – ноет и ноет. Словно знал, что вот-вот беда случится. Словно оплакивал умершего. Словно предупреждал: «Высоко сижу, далеко гляжу, ярко свечу – открывайте ворота несчастью, оно уже на пороге».

Женщина выглянула в окно и не увидела ничего: белая снежная стена закрыла собою двор и лес. Зачем-то она побежала к другому окну, потом к следующему, но везде показывали одно – снег. Ветер уже пробрался в печную трубу и гудел там, запугать хотел.

«Ничегошеньки у тебя не получится!» – подумала женщина и хлопнула заслонкой.

Застынет печь – мерзни потом.

За полчаса сугробы намело по самые окна. Мужчина попытался открыть входную дверь, та двинулась на три сантиметра и встала – завалило. Через щелочку пурга тут же попыталась ворваться в дом: в трубу не пустили, так я тут войду!

В приоткрытой двери вьюга выглядела еще страшнее: снег раздирало ветром, он метался в разные стороны, затем поднимался столбом вверх и, усталый, бросался на землю.

Фонарь над входом заскрипел настойчивее и громче, будто завидев людей, умолял его спасти и забрать в дом.

Мужчина захлопнул дверь, мрачно глянул на снег в коридоре. Женщина намек поняла, сбегала за метлой, сгребла все в кучу, затем на совок. Долго стояла: думала, куда же выбросить. Свалила в таз. После присела к печи, где уже грелся сосед. Сунув в валенки руки, он задумчиво елозил ими друг о друга.

Женщина прижалась спиной к печи плотнее, еще ближе к драгоценному теплу, так, чтоб аж через лопатки жар проник в тело.

К ночи потушили свет – каждый фонарь пришлось отщелкать. Отправились каждый за свою занавеску.

Женщина осторожно разделась, оставив на себе лишь простенькую хлопковую рубашку и такую же незамысловатую юбку. Замерла, и дыхание задержала: ме-е-едленно положила снятое на стул возле кровати. Вот так, тихонечко, не брякнуть.

Осторожной такой она не всегда была. Когда-то шумно сбрасывала с себя одежду, раскидывала вещи по квартире, швыряла с ног сапоги, те разлетались по квартире, собирай потом поутру.

Когда-то – это задолго до прихода в лес. Сейчас она не могла себе этого позволить.

В самый первый день здесь, после того, как они обустроились, повесили занавески, отгородили себе по личному пространству и разошлись по углам, женщина принялась раздеваться. Не тем развеселым способом, а как обычный человек. Стянула свитер, тот щелкнул – синтетический. Села на кровать, потянула за носок, потеряла равновесие, чуть не шлепнулась. Ойкнула. Побродила взад-вперед, раздумывая, куда бы свое барахло пристроить.

Тут мужчина рявкнул из своего закутка:

– Что там развозилась, что собака шелудивая?

Женщина замерла. Потом резко сунула свитер и носки под матрас и улеглась. Остальное снимать не стала, так спала и шелохнуться боялась.

На следующий вечер повторилось. На сей раз мужчина сравнил ее с кошкой, что блох без конца вычесывает. Что за желание такое – уподобить ее животному?

С тех пор женщина раздевалась медленно, тихо, боясь потревожить чуткий слух соседа.

Сам мужчина засыпал моментально. Иногда не раздеваясь и не расстилая постель. Зачем? Так сойдет. Почти сразу начинал храпеть. Громко, раскатисто, аж крошечные оконные стекла дребезжали, им вторила посуда в полупустом шкафу.

Поначалу женщина не могла заснуть от этого заполняющего всю избу храпа, а если и начинала дремать, то часто видела сны о землетрясениях и взрывах, иногда вскакивала посреди ночи, но вскоре привыкла. Даже больше – теперь не могла уснуть без привычного «Хрр-р-р-р-р-р-р-р».

* * *

Наутро ветер стих. Снег тоже присмирел. Он медленно падал на землю крупными хлопьями.

Такую зиму женщина любила, хотя за четыре месяца эта северная злая зима ей осточертела. Таких вот безветренных и по-снежному красивых дней было всего ничего. Два, может, три.

И вот сегодняшний.

Проснулись одновременно. Молча прошли к умывальнику, каждый со своим полотенцем на плече.

По осени, когда они только заселились в эту избу, мужчина приспособил кособокую пристройку под душевую и туалет. Здесь было холоднее, чем в доме, намного холоднее, но все же лучше, чем ходить умываться на улицу.

Туалета изначально здесь тоже не было, даже деревянной будки где-то снаружи с оконцем в виде сердечка и с пугающей дырой в полу, с оранжевыми сосульками мочи и отсыревшей бумагой.

За уборную мужчина принялся чуть ли не в первую очередь. Возился долго, особенно с выгребной ямой. В итоге не обошлось все же без злосчастной дыры в полу, но теперь хотя бы не нужно было тащиться через двор и прятаться за соснами для того, чтобы справить нужду.

Душ вышел спартанским.

Под него пристроили старую лейку – ее дырчатый кончик. Сверху мужчина подвесил ржавый бак – больше непонятная емкость. Уж что нашлось. Вода в таком баке остужалась быстро, заканчивалась тоже быстро – хватало только на то, чтобы наспех намылиться и окатиться, надеясь на то, что скудную пену с кожи получится смыть.

Слива, разумеется, не было. Вместо него в полу зияли щели, из которых бесконечно дуло. И снег наносило. Душевая вода полностью не стекала под пол, доски то и дело покрывались коркой льда.

Каждый день один из них непременно поскальзывался.

Ближе к входу мужчина установил умывальник – железное древнее чудовище, откопанное в сарае позади избы. Вместо раковины под него поставил ведро. В нем, конечно, не было нужды, воду из-под утренних и вечерних умываний тоже можно было преспокойно лить на пол, чтобы та убегала в гигантские щели, но мужчина вдруг решил, что с ведром доски будут гнить чуточку медленнее.

Единственное крошечное зеркало с отколотым правым краем и затемнениями по краям повесили тут же, грубо прихватив его с четырех сторон ржавыми гвоздями.

Мужчина умывался первым.

Женщина скромно стояла за его спиной, пыталась разглядеть себя в мутном зеркале. Привычка из прошлой жизни – потаращиться на отражение мятого утреннего лица перед тем, как привести его в порядок. Не красотка, не уродка – нечто бесполое, безвольное смотрело на женщину в ответ. Серые крапинки ползли по лицу.

Ее крапинки или зеркала?

Мужчина умывался долго, основательно, всякий раз тщательно намыливал шею, прочищал уши и проходился мыльным пальцем внутри волосатых ноздрей. Толстый палец с трудом пролезал в нос, пытался там провернуться, нос морщился недовольно, волоски покрывались мыльным налетом – победа. Мужчина считал, что этакая экзекуция поможет избежать простуд: мыло убивает все бактерии в носу.

После завтракали.

Завтрак простой, но сытный: чай с молоком, пресные лепешки – вода, мука и соль. Женщина пекла их накануне, чтобы с утра долго не возиться. Отварные яйца, мед. В дни, когда мужчина возвращался после вылазки в поселок, на столе появлялись сыр, масло или колбаса.

Пир горой!

– Дорожки почищу, –  сказал он, выходя из-за стола.

Женщина едва заметно кивнула и тут же принялась убирать остатки еды, хотя не допила чай и не доела лепешку.

Мужчина надел потрепанную ушанку – они нашли ее здесь, чуть изъеденную то ли молью, то ли мышами, что странно, так как казалось, в таком гиблом месте ни те, ни другие не водятся. Натянул тулуп – тоже наследство от прежних хозяев. Стащил с печи валенки, влез в них.

Входная дверь опять не поддавалась: за вьюжную ночь ее еще больше прижало снегом. Тщетная попытка замуровать их в избе до весны.

Минут пятнадцать мужчина провозился с дверью и на последнем гневном рывке распахнул-таки.

В избу бесцеремонно ввалился сугроб.

– Морозно, –  сказал мужчина, пнув непрошеного гостя.

Протянул руку к лопате, та стояла прям рядом со входом, и стал расчищать дорожку. В избу нападало еще немного снега. Стоя спиной к комнате, мужчина буркнул:

– Убраться надо.

Женщина набросила на плечи теплый платок и бросилась уничтожать снег: выкидала его на улицу, вылила и тот, что со вчера натаял в тазу. Затем вернулась в комнату, села растоплять печь: изба за ночь порядком выстыла.

Закончив с домашними хлопотами, женщина оделась потеплее и вышла на улицу.

Безветренно, но мороз, непривычный после вчерашней оттепели, больно щипал щеки. Женщина закрыла платком пол-лица: обветрится, как всегда, а мазать-лечить особо нечем. Обветренная кожа долго болит, будто обожженная, особенно неприятно такую кожу умывать холодной же водой. Клин клином не лечится.

День выдался хмурый. Видимо, злился на зиму за то, что та не ушла.

Мужчина уже разгреб дорожку от избы до калитки. К чему она им? Все равно в поселок он ходит редко, раз в две-три недели, не чаще. Женщина там и вовсе не показывается.

До ближайшего поселка мужчина добирался на охотничьих лыжах – двух широченных деревяшках, некогда ярко-зеленых, с железно-тряпичными креплениями для валенок. Сейчас же краска стерлась, оставив в напоминание о себе лишь несколько бледных полосок. Лыжных палок не нашлось, но они мужчине и ни к чему, только руки занимать.

Сейчас он прокладывал тропинку к реке. Пока подморозило, нужно воды натаскать. Женщина забежала в дом за ведром, чтобы спуститься, как только тропа будет готова. Иначе мужчина опять раскомандуется:

– Воду носи!

Всякий раз неприятно действовать по его указке. Словно она сама не знает, что ей делать. Словно она лентяйка какая! Лучше опередить его приказы, чтоб не выслушивать, чтоб понимал сосед – она и сама все знает, она и сама может. Ни к чему напоминания, ни к чему указки, пусть избавит ее от грозных взглядов.

Женщина встала за спиной мужчины, чуть поодаль, чтобы не мешать работе. Ведро на правую руку повесила.

За самым забором, ну как забором – продольные палки-балки да столбы, начинался резкий спуск к речке. По осени, когда они только прибыли сюда, пробираться по нему было боязно: песчаный берег под ногами то и дело осыпался, женщина падала, не в силах удержать равновесие, пару раз шлепалась в холодную речку. Утонуть тут не утонула, но кому приятно мокрым ходить?

Зимой из-за снега обрыв стал не столь резким, а вниз по тропинке мужчина выдолбил несколько ступенек – они заметно облегчали спуск-подъем, но вода из ведер то и дело выплескивалась, мороз ее тут же схватывал, образовывалась наледь. Чуть оступись, будешь танцевать до самой речки или катиться на заднице, бренча ведром на весь лес, отбивая об лед свое несчастное тело.

– Может, вбок тропинку пустить? –  еле слышно предложила женщина. – Эта совсем уже скользкая стала.

Она боялась этого подхода к реке, давно думала попросить проложить новую тропку, да все стеснялась или даже боялась заговорить об этом.

Мужчина рявкнул:

– Нечего!

И дальше раскидывать снег. Мерно-мерно, каждое движение точное, каждое движение не лишнее. На очередном взмахе лопаты замер.

– Что-то случилось? –  спросила женщина.

Мужчина молчал. Чуть наклонил голову, разглядывая что-то. Затем осторожно, буквально по горсточке, начал откидывать снег кончиком лопаты.

Женщине стало любопытно, что там происходит. Она вытянула шею, ничего не увидела. Присела: вдруг снизу лучше обзор? Тоже ничего. Тогда она шагнула в самый сугроб, зачерпнув снег валенком. Еще шаг вперед, поближе, ближе, ближе.

Ближе.

Ближе.

Мужчина ткнул лопату в снег и принялся рыть руками.

«Да что с ним такое?» – подумала женщина, подбираясь вплотную.

Теперь она находилась с соседом на одном уровне, с той разницей, что он стоял на тропе, а она в сугробе. Ноги у нее совершенно промокли.

Тут он откопал что-то круглое. Мяч? Камень? Прямо посреди тропы? Раньше тут ничего не было! Она день за днем, почти без пропусков, ходила по этой самой тропе, не спотыкалась. Круглого, квадратного, прямоугольного – какого угодно здесь никогда не было. Уж она бы не пропустила.

Мужчина присел на корточки и начал судорожно раскидывать снег. Спустя несколько минут он отрыл голову.

Голова! Господибожетымой!

Человеческая голова – закрытые глаза, замкнутый рот, впалые щеки. Человеческая голова прямо посреди тропы, ведущей к реке. Прямо у них во дворе! Вся синюшная, будто изо льда, но человеческая, но голова.

У них во дворе труп!

Мужчина продолжал раскидывать снег руками, вот уже показалась шея, за ней плечи. Женщина в непонятном ей самой порыве – внутри ее все рвалось от жгучего страха – кинулась к соседу и тоже начала копать.

Они отрыли его по пояс. Нужно бы целиком, чтобы убедиться, что это и впрямь труп. Словно будь это только голова, или голова с шеей, или даже половина тела, это бы не считалось. Но тело вмерзло в землю. Та была как камень и не поддавалась.

У них во дворе лежал труп. Не манекен. Руки сложены в последней молитве: «Господь, возьми меня на небо!»

Мужчина и женщина уставились на тело. Стояли и смотрели. Молчали и смотрели. Смотрели и смотрели.

Скорее всего, это был труп мужчины: острые скулы, впалые щеки. Он весь словно усох, сжался от холода. Кожа сине-черная, будто от обморожения.

Мертвец был голый.

Кто зимой ходит с голым торсом, а то и вовсе без одежды? Как вообще здесь оказался труп? В этом богом забытом месте, где-то глубоко в лесу между Ленинградской и Вологодской областями – толком не поймешь, в какой именно. В такой глуши, в таких непролазных лесах никому и в голову не пришло поделить территорию ровно – это вот Ленинградская, это вот Вологодская. Здесь, где в гости к тебе заглядывают только зайцы да глухари. Здесь, где не было ни души с тех пор, когда отсюда ушел хозяин избы. Не он ли это сейчас бездыханный валяется посреди тропы, ведущей к реке? Не собирался ли он выдворить непрошеных гостей?

И почему он мертв?

– Как по воду теперь ходить…

Женщина первой прервала молчание. Ей казалось, не заговори она сейчас, тоже превратится в синий труп. Ей было все равно на эту чертову воду, но что-то же нужно было сказать, что-то нужно спросить. Тишина тоже убивает.

Они словно опомнились разом, начали озираться.

Лес молчал. Хранил тайну убийцы, не выдаст теперь, как ни спрашивай. Плохой из леса свидетель. День тоже притих и еще больше посерел – задумался, окончательно ли он испорчен.

Женщина вжала голову в плечи. Резко оглянулась: показалось, что стоит кто-то за спиной. Возьмет и хрястнет по голове. Уложит рядышком с мертвецом – покойтесь с миром, недорогие, –  и будет сам теперь за водой ходить, прям по ее мертвому телу. По глазам, по носу, по губам – пяткой, пяткой. По груди, по пузу, по ногам – обеими ступнями.

Но никого там не было.

Оглянулся и мужчина – скрип снега услышал. Но и ему показалось. Не было там никого.

– Там кто-то есть! –  рука женщины дрожала и указывала на сосну. На эту или на соседнюю – не разобрать. На любую.

Мужчина ринулся было туда прям по сугробам, но замер на полпути, развернулся.

– Никого.

Привиделось. Придумалось.

Стало казаться, что со всех сторон таращатся. Те, что убили. Те, что труп приволокли. Один или несколько – неважно, опасность где-то рядом. Может, это не метель бушевала, а убийца. Пустил снег в глаза, дверь, в окна, чтоб не было свидетелей, и совершал ужасное. Может, кричал несчастный, да уносил ветер крики его в сторону, подальше от чужих ушей.

– Надо осмотреть, –  робко предложила женщина.

Мужчина коротко кивнул.

Они исползали весь двор. Рука об руку, мокрый бок о мокрый бок, словно если вдвоем, то сильнее будут, то никто их не тронет, не посмеет. В сарае, за сараем, за домом, перед домом, вдоль забора, за забором – ничего. Ни следа. Ни намека.

Они здесь были одни.

Словно убийца – один из них.

Кто первый?..

* * *

В избе сели за стол напротив друг друга. Головы опустили: не хотели в глаза смотреть. Он руки перед собой положил. Она под стол спрятала. Минут десять так сидели.

Молчали.

Вот женщина уставилась на мужчину. Что она хотела прочесть на каменном лице его? Как мало она знает о прошлом соседа. Как могла вообще доверить себя этому жесткому человеку, согласиться на все его условия, молчать в тряпочку, сносить колкости, варить ему, обстирывать его, убирать за ним, таскать тяжелые ведра с водой, в конце концов, падать, биться об лед, разбивать колени в кровь?

Смотри же, смотри на него внимательнее: не такие ли лица мелькают в полицейских сводках. «Разыскивается». А далее на выбор: убил/изнасиловал/избил?

И этот шрам на лице. Нужно было раньше узнать, откуда он, как появился, а не сидеть сейчас и не гадать: это его в драке так изуродовали или какая-то женщина полоснула перочинным ножом, отбиваясь от него в темном переулке, чтобы этот огромный угрюмый мужик слез с нее наконец.

Мужчина уставился на женщину в ответ. Внутри ее все скукожилось, мысли превратились в точку. Жаль, спрятать себя от соседа некуда. И зачем только села так близко к нему! Пристроилась бы на лавке – чем дальше, тем надежнее.

Дура какая!

Мужчина смотрел на нее пытливо, пристально, будто читал с лица. По спине женщины побежал холодок. Словно взгляд его прочесал изнутри, прошелся по позвонкам, прощупал всю.

– Ужинать будем? –  неожиданно спросил сосед.

Обычный и одновременно такой страшный вопрос. Ведь не его сейчас нужно задавать.

Женщина поднялась. В прежние времена начала бы суетиться, хлопотать. Сейчас же тело отказывалось ее слушаться, двигалось, словно опутанное вязкой, липкой паутиной.

Это все он наплел! И не избавиться, не скинуть, не оттереть.

Женщина спешно выгребала из шкафов, сундуков, мешочков все, что можно поставить на стол. «По сусекам поскреби, по амбарам помети», –  думала она, заглядывая на нижние полки. Тут же мысленно принялась жалеть бабку из «Колобка»: вот же не повезло с дедом, принуждал к неблагодарному труду вместо того, чтобы сходить да купить муки.

В детстве она представляла, как бабка именно метет амбары и скребет неведомые сусеки, затем грязную муку, смешанную с пылью и мусором с пола, отправляет на совок, потом из этого печет Колобок. Выросла, догадалась, что дед имел в виду «поищи там, посмотри сям, найдешь остатки по полкам, наберется на один круглый хлеб», но от мысли о том, что Колобок – грязный и в еду негодный, так и не избавилась.

Пожалела бабку и сейчас. После преисполнилась жалости к себе: ищи теперь еду, думай, как и чем накормить упрямого деда.

Кинула на печь сковороду, разжарила на ней банку говяжьей тушенки, нарезала черного хлеба, отыскала несколько холодных отварных картофелин, открыла банку кукурузы. Вот и весь ужин.

Обычно он возмущался таким несытным для столь огромного и вечно голодного мужика столом. Говорил недовольно:

– Пожалела, что ли?

Сейчас же смолчал. Съел всю тушенку, вычистил сковороду кусочком хлеба, запил водой. Женщина съела лишь чайную ложку кукурузы.

– Надо спать, –  сказал мужчина, вытирая сальные руки о свежее полотенце.

Конечно, не ему потом в ледяной воде жирные пятна отстирывать!

– Спать? –  удивилась женщина. – Но…

– Надо спать, –  отрезал он.

– …рано же.

– День был тяжелый. Нужно поспать. Я устал.

– Так иди, –  еле слышно сказала женщина. – Если устал, иди. Я не хочу пока. Я посижу.

– Тебе тоже надо спать.

Сказал так резко, словно огромным кулаком своим по столу стукнул.

Это был самый долгий их разговор за последние дни, за последние недели. Обычно они перекидывались лишь парой слов. Самых необходимых слов, когда уже знаки не помогали. Может, и не нужно было им говорить. Может, не хотелось.

Так было не сразу. Поначалу они много общались, но никогда не переходили на личное. Обсуждали быт, еду или погоду. Словно муж и жена, что справили на днях жемчужную свадьбу – тридцать лет со дня росписи в загсе, и высказавшие друг другу за эти годы все самые важные слова. Неважные – тоже. И теперь им нечем делиться, нечего добавлять.

Женщина не хотела спать, но и ослушаться мужчину боялась. Вот она сейчас скажет: «Нет», а он как встанет из-за стола, как поднимет свои тяжелые руки, как сомкнет длинные пальцы на ее шее, как выдавит из нее жизнь, а потом оттащит к безымянному синему телу.

Опять она себя рядом с трупом представила. Наваждение какое-то.

Лучше не перечить.

Лучше не нарываться.

Женщина убрала со стола. Делала это нарочно медленно, дожидаясь, пока мужчина умоется без нее. Как закончила, юркнула за свою занавеску. Здесь ей стало чуточку спокойнее. Родной угол почти как родные стены – лечит, защищает.

Мужчина побродил по комнате, после тоже улегся. Но не раздался привычный храп ни через пять минут, ни через десять, ни через полчаса. Они лежали и таращили глаза в потолок. До самого вечера. День вышел страшный и бестолковый.

Никогда прежде они не валялись подолгу в кроватях, хотя не было в их лесу уймы дел, с которыми непременно нужно управиться до вечера. Все суетились, сновали туда-сюда – из избы во двор, со двора в избу, все находили себе что поделать – подмести, вынести, растопить, сварить, убрать, разобрать. Отдыхали лишь за чаем или усаживались на несколько минуточек на лавку возле печки. Передохнули, и снова за работу.

А теперь вот – пожалуйста. Лежи. Жди чего-то.

Оба боялись, думали, что вот-вот отодвинется занавеска и убийца придет и заберет еще одну жизнь. Что ему стоит.

* * *

Она лежала на кровати.

Сжимала, отпускала одеяло.

Сжимала. Отпускала.

Вспомнить бы все. Восстановить события, собрать их по снежным комочкам, рассмотреть пристально.

Да поможет ли?

Вчера, в метель, они сидели дома, бок о бок, считай. Даже если бы и захотел он из дома выйти, то не смог. Пытался же. Известно, чем закончилось.

Позавчера, в оттепель, тоже все вместе были, убирались. Она рьяно, он с неохотой, но это сейчас неважно. Да и она подходила к тому месту, когда думала спуститься к реке, –  трупа не было. И какая же глупость – оставлять тело на виду, ведь лучше было бы скинуть его хотя бы за забор. Туда женщина носу не сует, в жизни бы не узнала о смерти, пришедшей в их двор.

Может, мужчина несчастного пришиб, да не до конца? Решил, что убил, схоронил где-нибудь подальше, оставил умирать в полупустом сарае или за забором. А мертвец, который и не мертвец тогда был вовсе, очухался, вылез. Слабый, но живой. Тут его метель и добила. Застала на тропинке, засыпала снегом.

Покойся без мира.

Мужчина оттого и удивился, оттого и испугался, что не ожидал жертву свою здесь, прям под носом, повстречать.

Привет тебе из Преисподней, убийца!

Но отчего же он такой синюшный?

Женщина поняла, что до этого видела мертвецов только в гробах. Мирных, покойных, наряженных в лучший костюм или платье, припудренных, расчесанных. Откуда ей знать, что случится с телом, если выбросить его на улицу, на мороз, если оставить под метелью на целую ночь.

Но как же можно пропустить, прослушать, просмотреть появление человека в их захолустье? Такое не могло затеряться в снегах. Установившуюся здесь тишину даже хруст снега под чужой ногой разорвал бы, растрескал.

Чем женщина занималась в тот день? Если убийство случилось за день до оттепели.

Да все как всегда. Мела полы, готовила суп. Шумно, но не грохотно. Может, убийство произошло, когда она радио включила? Коротенький такой отрезок времени, когда в избу ворвался голос Пугачевой: «Позови меня с собой, я приду сквозь злые ночи». Приемник барахлил, шипел, плевался звуками, но песню можно было слушать. Конечно, лучше бы поймать что посовременнее или хотя бы веселее, поднять чуть настроение, но и на том спасибо. Да, точно, она тогда прибавила звук ровно на куплет и припев, после радио зашипело и отказалось ловить волну.

Прекратить веселье!

Достаточно ли одного куплета, чтобы убить человека?

Хватит ли припева на то, чтобы спрятать труп?

* * *

Сжимала. Отпускала.

Глаз не сомкнуть. Не уснуть.

Ближе к ночи под окнами завыл. Волк. Ветер. Мертвец. Кто из них троих? Выходи, посчитаемся! Покажись, поквитаемся! Вой протяжный, вой печальный. Почти стон. Почти плач, причитание:

– Оооооооооооо. Ууууууууу. Ооооу.

То не волк. Волки здесь не частые гости. Чего бы это им вдруг выть вздумалось, да еще и под самыми окнами.

То не ветер. Ветра тут сильнее, настойчивее, громче. Если уж начнут завывать, то не забудут и по крыше постучать, и дверь подергать, и окнами подребезжать.

Мертвец, ты ли воешь-ноешь? Оплакиваешь судьбу свою, жалуешься на холод, что съел тебя снаружи и внутри.

«Пустите в дом! Пустите погреться! Теперь вы за меня в ответе».

Но не слышат хозяева воя. Таращатся в потолок, друг друга боятся, друг друга сторожат, а уличные звуки мимо них проносятся.

Тише, мертвец, тише. Не до тебя им пока.

Она

Женщина хотела уснуть. Чтобы приснилась ей она сама, только прежняя. Не безымянная серая женщина, а та, красивая, молодая, у которой есть имя – Ольга. И чтобы все у Ольги было хо-ро-шо. Необязательно как в сказке, а просто хорошо, как до того черного дня.

Уснуть не получалось. Женщина прислушивалась: не встал ли мужчина, не раздаются ли его шаги.

Боже! Что она здесь делает? Зачем согласилась тогда на этот лес?

Уж лучше бы прыгнула.

Когда-то у нее была прекрасная жизнь. Тихая, спокойная, которой не хвалятся, которой вслух не завидуют, но от которой никто не откажется. Такая жизнь, в которой у нее было имя – Ольга.

Излюбленный ребенок своих родителей, что ты делаешь в этих злых краях? О, Олечкины родители безумно любили дочку, холили, лелеяли, покупали кружевные платьица, яркие банты, сладости и вообще все, что ни пожелает их маленькая принцесса.

Папенька и маменька, ищете ли вы свою дочку сейчас, зовете ли, поминаете ли не лихом?

Ольга лежала на кровати, слушала избу, а в голове перебирала события своей жизни, выискивая ту травму, из-за которой все рухнуло в один момент. Хорошо, рухнуло из-за самой Ольги. Но почему она так поступила? Понять бы.

Травма никак не отыскивалась. Счастливое детство, спокойный переходный возраст, потом – студенчество. Было ли что-то там? Да нет, прекрасное время: шумные компании, бессонные ночи, студенческие мероприятия, квартирники, немного безденежья и дешевого алкоголя. Все как у всех.

Виновата ли первая несчастная любовь? Ольга так сильно страдала, когда Витька предпочел ее первокурснице Надьке, противной тощей старосте второго потока филологов. Зазнайке, что вечно всех исправляла:

– Правильно говорить не по срЕдам, а по средАм! Не жАлюзи, а жалюзИ! И откуда вы такие понаехали?

Правильно-то оно правильно, но зачем сообщать об этом с задранным кверху носом? Тьфу, противная особа была!

Но все чувства к Витьке перекрыла любовь к мужу, Андрею. Да и было бы по кому страдать: прыщавый заика, и чего она только в нем нашла? Нет, любовь к Витьке – нечто такое, о чем вспоминают редко, а если и вспомнят вдруг, вот как сейчас, то лишь пожмут плечами:

– Бывает.

А Андрей? Было ли что не так в их браке?

Нет. Все ладно. Все как по писаному: познакомились, встречались столько, сколько нужно, предложение Андрей сделал ровно через год, поженились пышно и красиво с кучей неизвестных ни жениху, ни невесте гостей, плачущей матерью Ольги, чуть выпившим свекром, танцами свидетелей до утра. И даже драка была. Так, двоюродный брат со стороны невесты чуть разворотил нос племяннику троюродного брата жениха. Ничего страшного, даже крови мало, но все же драка. В лучших традициях русских свадеб.

После свадьбы медовый месяц, точнее – медовая неделя, в санатории под Адлером. Соленые от моря молодые тела, смех через край, жаркие во всех смыслах ночи. И даже цикады под окнами – очень кстати, очень романтично.

Тем временем родители: и свекры, и теща с тестем – обставили молодым квартиру. И обстановка, и сама квартира – свадебный подарок от любящих мам и пап.

Даже классического противостояния со свекровью не случилось: чудесная женщина, приняла Ольгу как родную дочь.

Можно перебрать каждый год их совместной с Андреем жизни, но ничего там не отыщешь, никакой травмы. Работали, путешествовали, ходили в гости. Любили. О, как они любили друг друга. Неправ господин Бегбедер – не три года любовь живет, а гораздо дольше.

Любовь живет до первой смерти, как оказалось.

В тридцать Ольга забеременела. Да, не сразу после замужества. Нет-нет, никаких проблем. Просто они так и планировали с Андреем: сначала пожить для себя, а потом, когда для себя надоест, для ребенка. Конечно, несостоявшиеся бабушки, и даже пару раз дедушки, заводили разговоры про тикающие часы. Все как всегда – никаких аргументов, кроме дурацких часов и заек с лужайками, люди так и не придумали, но в целом родители решение не заводить детей сразу после свадьбы принимали.

Было ли что не так в беременность? Может, тогда что-то сломалось в Ольге? Под действием гормонов, например. Да нет же! Нет! Беременность протекала отлично: никаких токсикозов, давлений, смены настроений, бессонных ночей, отеков. Что там еще бывает у беременных? Дайте этот длинный список, напротив каждой графы Ольга уверенно поставит прочерк. Даже клубники посреди зимы не хотелось. Или ананасов с горчицей. Или селедки в шоколаде. И до конца беременности Ольга пробегала резво, словно не чувствуя тяжести живота.

Повлияли ли роды? Процесс, конечно, тяжелый, болезненный, но вся боль забывается, едва только на грудь кладут твоего ребенка, твоего первенца, твоего сына.

– Привет, Степа, –  прошептала Ольга, нежно касаясь своего младенца. – Степа, Степашка мой. Слышишь? Это твое имя. Степа. А я твоя мама.

Как странно искать травму в материнских буднях, рыться в том, что называют «истинным счастьем» и «настоящей любовью, которой прежде не доводилось испытывать».

Колики были? Были. Зубы лезли? Лезли. Бессонные ночи случались? Не очень-то и много. Да, про полноценный сон пришлось забыть – покорми, поменяй подгузник, успокой младенца, –  но Ольга высыпалась. Прям совсем без сна была одна ночь или две, ну, три. Не больше.

Первое время помогала Ольгина мама, затем свекровь, а там и Андрей отпуск на две недели взял. А потом Ольга осталась одна. Ну как одна, с сыном.

В материнских буднях все понятно и однотипно: покормить, постирать, поменять подгузник, погулять, уложить спать, покормить, развлечь, погулять, уложить спать, покормить. И так бесконечно. В промежутках слушать истерики, с ними по выбору матери – перетерпеть, попытаться пресечь, успокаивать.

Нужное подчеркнуть. День сурка. Ребенок растет, в «покормить-менять подгузник-укладывать спать» добавляется новое, например – играть в новую машинку, лепить, собирать пирамидку, но интереснее от этого не становится.

День сурка продолжается.

Андрей работал допоздна, бабушки и дедушки вернулись в свои жизни, лишь изредка наведываясь в гости и развлекая Степу издалека: щелкали языком и хлопали в ладоши, пока внук сидел на коленках у мамы. Едва та пыталась сунуть его кому-нибудь из них, ну хотя бы на минуточку, хотя бы в туалет сходить, как бабушкам и дедушкам срочно нужно было домой.

«Прости. В другой раз».

За время декрета Ольга ни разу не встретилась с подругами. Конечно, те забегали сперва, но поговорить по душам при часто хнычущем ребенке не получалось. Она не сходила на ноготочки или к парикмахеру, не прогулялась по торговому центру. Волосы в неизменной гульке, растянутые спортивки и дырявая футболка – такой стала Ольга. Дай бог, успела принять душ.

Во что превратилась?

Единственная отрада – сходить одной в продуктовый. Не важно, за чем. В «Пятерочку» возле дома, дальше нельзя, дальше Андрей не справится с сыном, полчаса – не больше.

Как-то по весне, Степе тогда уже было почти три, Ольга пошла в супермаркет за батоном и молоком. И до того ей было хорошо: птички поют, ручьи бегут, теплый ветер пытается растрепать гульку на голове, прохожие куда-то спешат или наоборот – замирают после улицы, вслушиваются в весенние звуки, целуются парочки, орут дворовые коты. Так ей было хорошо, что домой она в тот день не вернулась. И на следующий – тоже. И через день – тоже.

Она ушла от мужа и сына.

«Вот же дикость!» – скажут одни.

«Матери не бросают своих детей!» – воскликнут другие.

А Ольга и не бросила. Просто на время оставила.

* * *

Что делают люди, почувствовав свободу? Глотают ее жадно где-нибудь в горах или на берегу моря, танцуют беспечные танцы на пляжах, поют песни, возможно, Кипелова. Путешествуют. А Ольга бродяжничала, скиталась от знакомых к знакомым, нигде подолгу не задерживалась, причину своего появления не объясняла, едва только кто-нибудь заводил: «Я слышал, что Андрей…» – тут же исчезала.

К родителям не приходила, знала, что те отправят ее обратно к мужу со словами:

– Семья – это самое важное в жизни!

И они правы. Вот только Ольге в семью не хотелось. И семьи не хотелось. Устала она от нее.

Вырвалась ли она из своего дня сурка? Да.

Нравилась ли ей ее нынешняя жизнь? Непонятно.

Скучала ли она по сыну? Безумно.

Любила ли она мужа? Несомненно.

Но вернуться домой… нет, пожалуйста, нет, не надо, не просите.

А потом нельзя же вот так запросто прийти спустя столько месяцев, открыть дверь:

– Привет. Я дома!

И протянуть мужу молоко, а сыну – батон.

– Мама! Мама пришла! –  закричит радостный Степка.

– Проходи, я там ужин приготовил, –  смущенно скажет Андрей.

Так не будет.

А будет так:

– Где шлялась? –  спросит почти бывший муж.

– Папа, а кто эта тетя? –  прячась за спину отца, прошепчет ребенок.

– К нам кто-то пришел? –  раздастся незнакомый женский голос с кухни, с ее бывшей кухни.

* * *

Ольга уехала в другой город. Любой, лишь бы ее там не знали. Любой, на билет до которого хватило денег, что она насобирала перед входом на вокзал. Люди, ужасно злые и недоверчивые, ворчали на нее, кричали, отталкивали, били по протянутым рукам. Один паренек пожалел и сунул тысячу. Щедрый. Плюс немного мелочи набралось.

Так, куда на эти деньги можно уехать?

Выбор пал на Н-ск. Тот встретил Ольгу проливным дождем, грубыми таксистами и разбитыми дорогами.

Есть в России немало таких городков, где одна улица отличается от другой только количеством серых пятиэтажных панелек, где найдется всего лишь одно здание с колоннами, обещающими вот-вот потрескаться и развалиться, где посреди города гордо торчит недавно отстроенная местным меценатом церквушка, ею горожане и гордятся – как-никак единственная достопримечательность – и про нее же по углам шепчутся, что отстроил ее А. Г. только лишь для того, чтоб грехи свои замолить, все бандиты так делают. Где на весь город один кинотеатр (дай бог есть), одно кафе, одна пирожковая в здании вокзала, один Дом культуры с извечными «вечерами за столиками». Мимо таких городов проходят поезда, и лишь некоторые делают остановку – не больше минуты, –  во время которой ни один пассажир не выходит на перрон, и проезжающие не запоминают название города, ведь некому потом хвастаться тем, что ты в Н-ске бывал.

Здесь по весне все затапливает канализационными водами, поэтому резиновые сапоги – самый ходовой с конца марта по май товар. Здесь в местных магазинчиках все еще можно брать в долг – тебя запишут в специальную тетрадку и в конце отчетного месяца обязательно спросят все до копеечки. Здесь такая концентрация вежливых алкоголиков, что невольно пересматриваешь свое отношение ко всякому пропойце: можно и простить сей недуг, когда человек тебе и дверь приоткроет, и сударыней назовет, и доброго здоровьица пожелает.

И рынок. В таких городках есть рынок. Хотелось бы добавить «непременно»: непременно есть рынок, но это не так. В некоторых городках рынок стихийный, случается раз в неделю благодаря гастролирующим торгашам, что, не сговариваясь, выбирают для посещения этого города один и тот же день.

Или все же сговариваясь.

В Н-ске был рынок. Не стихийный. С местными продавцами. Небольшой и неуютный. В первых рядах торговали бытовыми мелочами: крышками для банок и самими банками разных литражей, полиэтиленовыми пакетами, отпугивателями кротов, шлангами, точилками для ножей, фольгой для запекания, вантузами, замками для чемоданов. Сам чемодан на рынке не купишь, это надо в «Смешных ценах» искать.

Книги не хватит, чтобы описать все то добро, что встречает вас при входе на Н-ский рынок.

Далее – одежда, в основном китайский ширпотреб с базы в Москве, продают его по слишком высоким ценам. Всякий раз удивляешься, что кто-то это покупает, когда куда легче и дешевле заказать на маркетплейсе, ведь они и до таких вот городков давно добрались.

В углу ютятся длинные вешалки с шапками и лотки с перчатками. Летом шапки сменяют шляпы и панамы, а перчатки пропадают до осени.

В самом же конце рынка – гастрономический рай. Единственное, ради чего вообще стоит сюда заглядывать. Здесь соседствуют друг с другом молочный и мясной отделы: местный СанПиН не запрещает, местный СанПиН сам тут закупается. Длинные ряды кондитерских изделий: торты, печенья, конфеты, вафли. Крошечный прилавок со специями. Раньше здесь продавали соленья, но то оказалось невыгодным: местные сами все выращивают, сами же солят, чужие соленья покупать и есть брезгуют.

И потом уже – длинный овощной ряд. Фрукты, правда, там тоже продают. И ягоды. Но жители Н-ска говорят коротко: «Овощной». А то пока выговоришь «фруктово-ягодно-овощной», забудешь, за чем пришел, то ли за капустой, то ли за бататом.

Неправда. Никакого батата здесь отродясь не продавали! Кому он тут нужен, этот батат? Его и приготовить-то не понять как, и н-ский мужик такое есть не будет!

Ольга медленно брела меж рыночных рядов, рассеянно разглядывая товары на прилавках. Покупать ничего не собиралась, да и не могла: денег в кармане – три копейки. На рынок ее притянуло. Центр городской сутолоки. В Н-ске даже на вокзале спокойнее.

Она дошла до конца рядов, замерла напротив последнего прилавка и уставилась на зелень. Зелень Ольге ни к чему, просто так уставилась – не знала, что делать дальше, куда идти.

– Девушка, вам чего? –  услужливо спросил продавец-узбек. – Петрушки? Укропчику?

Разговаривал узбек почти без акцента, лишь с легким таким восточным налетом, особенно при произношении «е», она у него к «э» стремилась. Сам худющий, загорелый, словно год провел на морском берегу, на голове тюбетейка, из-под которой торчала нелепая, почти кудрявая челка.

Он выбежал из-за прилавка, отщепил пучок укропа:

– Вот, укроп сейчас хорошо, укроп сейчас полезно, держите.

Ольга зачем-то схватила зелень и прижала к груди, словно то был букет ландышей, подаренный на первом свидании. Дают – бери.

– Петрушки надо? И петрушки отщиплю. Или, может, салата? Мне вот сегодня привезли, свежайший, Турция. Что еще надо, красавица?

– Работу, –  неожиданно и для продавца, и для себя сказала Ольга.

– Работу? –  переспросил узбек.

Ольга медленно моргнула в ответ – все еще не верила, что сказала это вслух первому встречному.

– Но я не вешал объявления, –  растерянно сказал узбек и опустил нащипанную зелень в ведерко с водой.

Укроп так и остался в Ольгиных руках. Не вырывать же.

– А надо бы! –  донесся низкий, с хрипотцой женский голос из-за прилавка.

Следом за голосом (сначала раскаты, потом – молнии) показалась миниатюрная узбечка с огромным животом. Беременный живот же не влияет на миниатюрность женщины? Особенно если он растет, а остальное тело – нет. Черные блестящие волосы стянуты в две тугие длинные косы, голова повязана платком, на темное платье в пол накинута жилетка, похожая на ободранного кота. Того и гляди мяукнет.

Узбечка сложила руки на груди, свела густые брови, сверкнула глазами-угольками:

– Тибэ эт работ нужна?

А у нее акцент заметный.

Ольга кивнула. Она немного робела перед беременной, как перед старшей родственницей, хотя на вид узбечка была Ольге ровесницей.

– Знащит, так. Эт-о Шавкат, –  беременная ткнула пальцем в продавца. – Он мой муш. Понила? Муш.

Она дождалась, пока Ольга опять кивнет, лишь после этого продолжила:

– На муша моиго не смотри.

Ольга отвернулась от Шавката.

Узбечка ухмыльнулась:

– Та не в том смысле. Как на мущину не смотри. В остальном смотри. Можна-можна. Меня Гульнора зовут. Тибэ можна Гуля звать. Минэ рожать скоро, не могу уже тут сидеть. Надо замену минэ. Шавкат обычно по складам туда-сюда, а я тут сижу, продаю. Но сейчас совсем плоха минэ. Надо каждый день тут быть, в девять приходить, в восемь уходить. По деньге договоримся. Согласна?

– Согласна, –  сказала Ольга к немалому удивлению Шавката и его жены.

Странная женщина: не торгуется, не узнает условия, не интересуется размером зарплаты, не спрашивает, белая ли та. А та и не белая, а та в конверте, но потенциальной сотруднице на это плевать.

– Ну завтра и выходи, –  предложила Гульнора. – Ты где живешь?

– Пока нигде, –  стыдливо ответила Ольга.

– Как так? –  удивился Шавкат. – Не может человек жить нигде.

– Я не местная, –  пояснила женщина. – Вот только что в ваш город приехала, с поезда сюда, работу ищу. А могу я прям тут ночевать?

Ольга кивнула в сторону прилавка.

Что, прям посреди капусты надумала улечься? Шавкат с Гулей переглянулись. Секунды три, не больше, смотрели друг на друга муж с женой, а все сумели взглядами сказать: и то, что можно эту странную женщину к себе приютить. Кровать есть, еда есть. Да она такая худая, что явно много не съест. Что можно за еду и кров взыскивать с Ольгиной зарплаты сколько угодно, хоть всю сумму, что получают они почти бесплатную рабочую силу, а от такого подарка никто не отказывается.

Ольгу тоже все устроило.

* * *

Оказалось, что Гуля и Шавкат – счастливые родители семерых детей, ждут восьмого.

– Малчик будет, –  гордо сообщила Гульнора Ольге. – Богатыр! Баходир назовем.

Таких богатырей у них было уже трое, и четыре девочки. Счет вот-вот сравняется.

Зухра, Алтынгуль, Соня, Дильфуза, Бахтияр, Фархад, Мансур – сложно Ольге запомнить имена детей Гули и Шавката. Не стоит и пытаться. Можно лишь обратить внимание на младшего, Мансура, ему три с половиной. Пухлощекий и все еще неуклюжий, все еще малыш, хотя к этому возрасту большинство детей уже израстается, вытягивается, расстается с младенческими округлостями. Мальчик то и дело падал, спотыкаясь на ровном месте, бился головой о дверные косяки, задевал руками и ногами мебель, на теле оставались синяки. Старшая дочка, Зухра, вторая мама всех остальных детей Гульноры, за каждое падение шлепала Мансура в довесок, отчего мальчика становилось неизмеримо жалко.

Ольга сразу стала главной утешительницей младшего. После каждого удара или падения она неслась к нему, усаживала на руки, дула на ушибленное место, целовала в ушибленное место, гладила ушибленное место.

– У собачки боли, у кошечки боли, у Мансурчика не боли.

Зухра, наблюдая за этой неприятной сценой, хмурила брови: чужачка отнимает у нее брата?

Вскоре Мансур перебрался к Ольге на кровать, чем вызвал полное негодование старшей сестры. Ведь раньше он спал с ней! У этой посторонней кровать и у´же, и жестче, и стоит прям у двери. Не то что у Зухры: постель широкая, перина мягкая, одеяло большое верблюжье, и недалеко от окна, но так, чтобы солнце поутру в глаз не светило и чтоб сквозняк не продул. Идеальное расположение! А Мансур от него отказался. Предатель!

Когда Ольга уходила на рынок, Зухра нарочно не обращала внимания на младшего брата. Ставила для него еду, брала на прогулку, укладывала спать – все это нужно было делать, иначе влетит от родителей, но никто не обязывал при этом играть, шутить, веселиться с Мансуром. И даже разговаривать с ним необязательно.

Но от этого мальчик еще больше привязался к чужой тете.

Иногда, утешая Мансура, Ольга закрывала глаза и представляла, что обнимает своего Степку. Сначала пыталась вдыхать его макушку, но узбекский мальчик пах иначе. От Ольгиного сына исходил аромат овсяной каши, аромат же Мансура был острый, словно перченый. Любопытный и даже приятный запах, но не родной. Зато по ночам так легко представлять, что это не Мансур – Степа жмется к ее животу, запрокидывает на нее маленькие ножки, в полудреме гладит ее руку, чтобы успокоиться, пытается расковырять мелкие болячки на ее теле. Это от Степана она прогоняет ночные кошмары, это сыну она шепчет на ухо:

– Все хорошо. Мамочка рядом.

Проработав некоторое время на рынке, Ольга начала одеваться как Гульнора – длинные широкие платья, прячущие фигуру, мохнатая жилетка из неизвестного зверя, темная косынка на голове.

Местные шептались, да что там шептались – нагло судачили о новой продавщице. Вот невиданное дело: узбеки русскую наняли!

Все законы жизни в Н-ске были попраны.

Одна бабуля – кудрявая шапка сиреневых волос, шерстяная юбка, трясущиеся руки, –  щелкнув вставной челюстью, спросила у Ольги:

– И тебе не стыдно?

Та не поняла:

– Что не стыдно?

Ольга принялась осматривать яблоки, которые только что взвесила для старушки, –  не положила ли червивого.

– Не стыдно на чурок работать?

Ольга нервно оглянулась – не слышал ли этого Шавкат, но тот отправился в машину за ящиком огурцов. Не слышал. Хорошо. Всегда неловко, когда при тебе других обзывают: какое-то чувство вины за то, что ты эти черные слова выслушиваешь.

– Сами вы – чурка! –  в сердцах выпалила Ольга и свалила яблоки обратно в лоток, а целлофановый пакет из-под них на пол бросила и ногой прихлопнула.

Недовольная старуха побрела через весь рынок, без остановки ругая и Ольгу, и Шавката с Гулей, и их яблоки, разнося по рядам весть, что эта безумная не только к узбекам работать устроилась, так еще и защищает их, нахалка какая. И как таких только свет носит?!

Впрочем, такие истории только на руку владельцам. Горожанам было любопытно посмотреть на безумную женщину, что «кланяется в ноги узбекам», поэтому все тащились к Шавкатову прилавку. А так как тот находился в самом конце рынка и овощного ряда, сделать вид, что мимо шел, а самому скосить любопытные глаза на Ольгу, не получалось. Приходилось подходить, интересоваться овощами да фруктами и, чтобы уж точно не попасться на своем любопытстве, что-нибудь купить – хоть яблочко, хоть пучок петрушки.

Толпы зевак ежедневно.

Потом распространялся новый слух. Какая-нибудь мелочь, вроде того, что Ольга начала носить платок, повязывая его на узбекский манер. Обязательно поспорить при этом, существует ли вообще узбекский манер и чем он отличается от русского.

И любопытные проходили через прилавок Шавката по новому кругу.

Продажи росли, денег в кошельке Шавката прибавлялось, чему Гуля, чье семейство к тому моменту увеличилось на еще один рот, была несказанно рада.

* * *

Ольга потеряла счет времени. Сколько она уже живет в Н-ске? Сколько работает на рынке? Какое сегодня число? Какой день?

Точно не четверг. В четверг у Ольги выходной. По четвергам рынок не работает. На этой неделе Ольга с Мансуром в четверг идут в парк аттракционов. Гуля ворчит, говорит, что от парка там только одна аллея несчастных тополей, а от аттракционов – название и гора металлолома. Ворчит, но не противится: это Ольгин выходной, пусть проводит его как хочет. И минус ребенок в доме – хорошо.

Мансур же ждет четверга с нетерпением, хочет прокатиться на чертовом колесе. Он не будет бояться нисколечко, только тетя Оля пусть разрешит держать ее за руку на самом верху. А если будут работать машинки, то он будет ездить на них целых десять, нет, двадцать минут. А можно час?

Можно. Мансурчику все можно.

Кроме выходного четверга, который Ольга всегда проводит с Мансуром, остальные дни похожи один на другой: ранний подъем, чашка крепкого чая, работа на рынке, возвращение домой, ужин, игры с младшим, сказка на ночь, сон.

А это не день сурка, Оль? Ты такой жизни хотела, когда оставляла мужа и сына?

О них Ольга старалась не думать – слишком больно, слишком щемит где-то в груди. Едва только зацепишься мыслью за Андрея или за Степку, как начнет крутиться: а как они там, а что ели на ужин, а не болеет ли сын – сейчас сезон простуд, а читает ли муж Степе сказку перед сном, а какую сказку, а зовет ли Степа маму, а что Андрей ему на это отвечает, а что было бы, если…

И так много этих «если», что голова становится тяжелой – не удержать.

Четверг наступил, как всегда, неожиданно. Вдруг возник посреди одинаковых дней. Позволил Ольге поспать подольше, понежиться в кровати.

– Теть Оль! Теть Оль! Открой глазки, теть Оль!

Мансур легонько тряс Ольгу за плечо и тыкал в глаза маленьким пальцем. Ай, неприятно!

– Ты меня так без глаз оставишь, –  ворчала Ольга, отворачиваясь от Мансура к стене.

Мальчик же не отставал, переползал через женщину и вновь принимался ее трясти:

– Вставай! Нам уже в парк пора! Вставай! Вста-вай! Вста! Вай! Вста-вай!

– Да успеем, –  зевала Ольга.

– Все машинки займут, –  настаивал Мансур.

В итоге Ольга сдалась. Встала, заправила постель, умылась, наскоро собралась – наряжаться и краситься давно уже перестала – позавтракала, заглянула в комнату Гульноры и Шавката:

– Мы ушли.

Отец большого узбекского семейства с утра пораньше убежал по делам. Гуля же кормила младенца грудью. Ольга часто наблюдала эту картину, и всякий раз у нее словно чуть-чуть набухали груди. Совсем недавно она вот так же кормила своего Степашку, прижимала к себе, смотрела ему в глаза, и во всем мире существовали только они – мать и сын. А теперь вот нет матери у сына, нет сына у матери.

Для Гули сейчас тоже ничего не существовало, кроме нее и младшего (теперь это уже не Мансур), поэтому она вяло махнула рукой: идите, не мешайте нам.

До самого парка Мансур припрыгивал. Не мог идти спокойно. В парке – тоже. Шаг – прыжок, шаг – прыжок, шаг – прыжок. Рука то и дело вырывается из Ольгиной ладони. Попросил купить ему сладкой ваты и сразу потащил к колесу обозрения. Ольга всегда в уме называла его «колесом оборзения», сама не знает почему.

В закрытой кабинке они были вдвоем. Мансур постоянно вскакивал и показывал Ольге достопримечательности:

– Это дом моего друга. Это серый дом. Там дерево большое. Там облако.

Чем выше они поднимались, тем спокойнее становился Мансур. На самом верху он сел рядом с Ольгой и крепко-крепко схватил ее за руку:

– Теть Оль, тебе не страшно?

Женщина улыбнулась, обняла мальчика и сказала:

– Рядом с тобой, Мансурчик, мне ничего не страшно.

– И мне с тобой, –  признался мальчик, а сам крепче вцепился в Ольгу.

Они вышли из кабинки, договорились все же сходить и проверить, работают ли машинки, не заржавели ли окончательно. Все, как и планировали.

Вдруг со стороны аллеи тополей раздался пронзительный детский крик:

– Мама! Мама! Мамочка!

Какой-то ребенок, кажется, мальчик, вон тот – в синей кепочке, споткнулся и упал, больно упал, и теперь зовет свою маму.

Ольга резко повернулась на этот крик и чуть было не бросилась к мальчику в синей кепочке, позабыв про Мансура. Внутри ее что-то оборвалось, треснуло, рассыпалось на мельчайшие осколки и впилось в каждую клеточку тела.

Мама.

Как давно ее никто так не называл.

Мама.

Оля, Ольга, тетя Оля, тетя – как угодно, только не мама.

Мама.

Конечно, дети Гули каждый день произносили это слово, но лишь пронзительное «МАМА!», требующее внимания, любви, заботы, лишь это кричащее «мама» вытащило Ольгу из вязкого забытья.

Мама.

Ей так необходимо снова услышать «мама», обращенное к ней. Все бы за это отдала.

– Теть Оль! Теть Оль, мы идем на машинки? –  дергал ее за рукав Мансур.

Какой-то чужой мальчик. Зачем она держит его за руку? Темные, чуть раскосые глаза, черные, жесткие волосы, смуглая кожа – ничего общего с ее Степашкой. Ничего общего с ней. Зачем она обнимает и целует не того ребенка? Зачем с ним катается на чертовом колесе? Почему не со своим сыном?

– Нет. Мы никуда больше не пойдем, –  оборвала Мансура Ольга.

Мальчик, впервые услышавший в голосе любимой тети Оли жесткие ноты, спорить не стал, пошел из парка, торопливо перебирая своими коротенькими ножками, чтобы поспеть за широким и быстрым Ольгиным шагом.

– Мне срочно нужно домой, –  все, что сказала Ольга растерянной Гуле.

Она собрала свои вещи. За вычетом платьев Гульноры, которые остались висеть в шкафу – чужого, спасибо, не надо, вещей оказалось немного.

– Гуль, дай денег на билет.

– Нэ дам, –  воспротивилась Гульнора. – Ты нас подставляешь. Работать некому, ты уезжать. Где я тебе до конца дня кого найду?

– Гуль, но я ж и так без денег все эти месяцы пахала. Хотя бы на билет себе заработала или нет? –  уставясь в пол, спросила Ольга.

– Нэ! Нэ! Нэ! –  чуть ли не кричала Гуля. – Ничего нэ заработала. Мансура до слез довела. Шавкат вечером придет, у него ынфарк будет.

Мансур выглядывал из комнаты и хлюпал носом, готовый разреветься, но пока не понимал, по какому поводу слезы лить и стоит ли.

– Аааааа! –  вдруг застонала Гуля, осела на пол, схватилась за грудь. – У меня молоко пропало. Аааа. Вот что ты наделала со мной.

Ольга сама кормила грудью и понимала, что вот так резко, да еще и по такой незначительной причине молоко у женщины пропасть не может. Манипуляция. Молочная манипуляция кормящей женщины.

– Ладно. Не хочешь давать, не надо. Сама найду. Прощай. Шавкату привет. И спасибо вам за все. Не обижайся, мне правда очень надо.

Ольга тщательно проговаривала слова, словно стараясь не забыть ничего, сказать все, что нужно говорить в таких ситуациях. Смотрела в пол, а тот убегал из-под ног. Положила ключи на тумбочку и вышла, осторожно закрыв за собой дверь. Лишь бы не хлопнуть, а то совсем некрасиво получится.

Уже на улице Ольгу догнала Зухра, неловко сунула ей в руку тысячу рублей. Бросила:

– Мама сказала передать.

А потом стояла и смотрела вслед этой чужой женщине: лишь бы та не передумала, лишь бы та не вернулась в их дом. Лишь когда чужачка в конце длинной улицы свернула за угол – направо, в сторону вокзала, –  Зухра улыбнулась и побежала вприпрыжку к своим. Теперь можно Мансура за уши потрепать. Или пощекотать. Да, пожалуй, пощекотать.

Ольга ехала домой.

А существует ли ее дом или это уже совсем чужое место?

* * *

Вот она – знакомая дверь. На обшивке длинная царапина: Степка когда-то провел железной машинкой, нетерпеливо дожидаясь, пока мама роется в сумке. У Ольги есть ключи, но воспользоваться ими сейчас как-то неправильно. Чувство, что готовишься вломиться в чужую жизнь.

Странно, конечно. Это же и ее квартира тоже.

Помедлив, Ольга нажала на дверной звонок. Звук вышел слабый, неуверенный. Женщина выслушивала шаги или детские возгласы, но за дверью было тихо.

Ольга позвонила еще раз, чуть настойчивее. Потом еще.

Тишина.

Видимо, дома никого нет. Наверное, Андрей со Степкой ушли гулять или в магазин. Скоро вернутся.

Ольга, выбрав из связки звякающих ключей нужный, вставила его в скважину. Не успела она повернуть его в замке, как дверь открылась. На пороге стоял Андрей. Взлохмаченный, с помятым лицом, в мятой же футболке, носках и без штанов. Он никогда так не ходил по дому.

– Взламываешь? –  спросил Андрей.

Слишком ровный, слишком спокойный голос. Словно Ольга не отсутствовала несколько месяцев. Словно она только час назад вышла в магазин, и вот вернулась. Сразу. С батоном и молоком.

А что она, собственно, ждала? Радостных воскликов и жарких объятий? Может, ей еще хлеб-соль предложить и оркестр заказать? Нет, Ольга понимала, что так не будет. Но хоть какая-нибудь эмоция. Даже самая неприятная: злость, гнев. Но никак не безразличие.

– Нет, я… –  пролепетала Ольга и заглянула мужу за спину.

Квартира тонула в полумраке, хотя день стоял солнечный, словно лучи до окон не дотягивались. Внутри бардак, запустение. И даже запах сладко-тухлый с примесью пота.

– А где Степа? Он у мамы? –  спросила Ольга нетерпеливо. – У твоей или моей?

Она готова была ринуться за сыном сейчас же. Поначалу хотелось обнять и мужа, но тот держался отчужденно, так что от этого пришлось отказаться.

– Степа…

– Да, где мой сын?

Мой. Не наш. Нет никакого «наш» больше, Ольга это поняла.

Мой сын. Твой сын.

– Где мой сын? –  повторила она.

Андрей опустил голову.

Отчего-то тело Ольги начало неметь. Это было так ощутимо: сначала свело в груди, потом отказали руки, шея, голова. Тяжелый камень опускался все ниже и ниже. Сейчас дойдет до ног и обрушит Ольгу на пол. Внутри зарождался страх, но женщина отчаянно давила его.

– Тебе лучше сесть, –  сказал Андрей и жестом указал на пуф у двери.

Глубже в квартиру он не собирался ее пропускать.

Страх уже хватал за горло, хотелось выпустить его наружу, прокричав:

– Аааааааааа-аааааа!

Ольга рухнула на пуф. Андрей медленно закрыл за ней дверь. Затем уставился в дальнюю точку в конце коридора и сказал:

– Степы больше нет.

Страх задушил Ольгу. Внутри все обвалилось.

– То есть как нет?

Мелкие молоточки застучали в голове: «Неправда. Неправда. Неправда. Неправда. Неправда. Неправда. Неправда. Неправда. Неправда. Неправда. Неправда. Неправда. Неправда. Неправда. Неправда. Неправда. Неправда. Неправда. Неправда. Неправда. Неправда. Неправда. Неправда. Неправда. Неправда. Неправда. Неправда. Неправда».

– Неправда, –  сказала Ольга вслух.

– Он выпал из окна, –  продолжил Андрей. – Десятый этаж. Смерть мгновенная.

Ее Степашка, ее сынок умер.

Умер. Какое ужасное, какое жестокое слово, как больно оно хлещет по щекам, как беспощадно режет пополам. Сына больше нет. Больше никогда не слышать его смех. Больше никогда не видеть его улыбку. Больше не успокоить его слезы.

Ничего больше нет.

– А ты где был? –  дрожащим голосом спросила Ольга.

Словно это имело сейчас значение. Словно ответ на этот вопрос вернет ее сына. Степы больше нет, и какая, к черту, разница, где находились в момент его падения все остальные!

– На кухне, –  вздохнул Андрей. – Варил ему кашу. Оль, я не хочу это обсуждать. Я нахожусь под следствием, я не могу выходить из дома. Я считаюсь преступником, потому что по моей вине умер мой же сын. Я недоглядел и теперь не имею даже права нормально страдать, потому что убийца – я, а убийцы не плачут по своим жертвам.

По его вине.

Но что, если виноват не Андрей, а Ольга?

Это она надолго оставила сына одного. Бросила его. Ушла и не вернулась. И ничего не сказала, а Степа наверняка ждал. Каждый день ждал, каждую минуту. Он так соскучился по матери, что залез на окно и стал смотреть, не идет ли она домой, не возвращается ли из такого далекого магазина с ненужными уже батоном и молоком? Что, если по улице в тот момент шла очень похожая на Ольгу женщина, мало ли их таких ходит, в черных штанах и черной куртке? Что, если Степа высунулся наружу, чтобы как можно громче крикнуть: «Мама!»

И с этим криком летел до самой земли. И умер, думая, что мама наконец вернулась.

Все стало окончательно чужим: эта квартира, этот дом, Андрей. Он больше не муж ей.

Теперь уже точно.

И Ольга ушла от Андрея во второй раз.

Теперь уже навсегда.

* * *

Утро снова хмурое, словно тоже не выспалось.

Ольга села на неудобной кровати, свесила ноги, поболтала ими в воздухе, перестала болтать – слишком беззаботно, слишком не по ситуации, опустила ноги на пол, потянулась за юбкой, повертела ту в руках, словно увидев впервые, натянула юбку, натянула кофту.

– Жрать будем или как? –  гаркнул вдруг мужчина.

Но гаркнул как-то неуверенно: начал громко, требовательно, а последнее «или как» зажевал, почти проглотил, будто к концу фразы засомневался.

Ольга нахмурилась: вечно эти требования, вечно эти недовольства.

Она вышла, задумчиво уставилась в окно, лишь бы на соседа не глядеть – до того опротивел.

За окном все еще зима. Неужели она надеялась увидеть там нечто другое? Не белую землю, утыканную мертвыми стволами деревьев. Не окно полностью в инее. Боже! Она ж морозные узоры на стекле только вот тут увидела впервые за много лет. На городских стеклопакетах мороз не рисует. Брезгует.

А помнится, в детстве встанешь поутру, подбежишь к окну и ну рассматривать картинку: вот тут ледяная волна застыла, под ней морские ежи понатыканы, а над волной завитки облаков, из которых идет снег. На окнах же избы узор хаотичный, бессмысленный и не столь красивый, как в детстве. Как ни всматривайся, не найдешь ни волны, ни морских ежей, ни облаков. Ни-че-го.

Может, они остались в детстве?

Ольга вздохнула, накинула фуфайку и отправилась на улицу.

– Ты куда? –  окрикнул ее мужчина. – А завтрак мой где?

Но женщина его словно не слышала.

Он вскочил из-за стола, опрокинул с грохотом табурет и побежал за Ольгой.

Что это ей вздумалось?

Мужчину трясло, не от холода – от злости: как это посмела она не накормить его, не поставить с легким поклоном перед ним тарелку с яичницей и чашку горячего чая! Отправилась по своим делам. Да какие у нее могут быть дела? Что, распорядок позабыла, нахалка?

Ольга дошла до того места, где вчера они обнаружили труп, упала на колени и стала смахивать с мертвеца свежий снег. Пожалела сперва, что не взяла варежки – поторопилась. Как теперь без них до трупа дотрагиваться? Но с первым же прикосновением к холодной и гладкой мертвой коже поняла, что ей безразлично. Никаких эмоций. Никакого неприятия. Все равно. Все ровно. Это как сосульку трогать: чуть щиплет кожу, долго не подержишь, но в целом ничего особенного – отпусти, на руки подыши, согрейся и вновь возьмись.

Мужчина наблюдал за Ольгой.

Она же, наскоро очистив труп, поднялась, обошла тело кругом, чуть постояла справа, чуть поторчала слева, нагнулась, попыталась взять мертвеца за руки, но те закоченели и не давались – не хотели прерывать посмертную свою молитву.

Тогда Ольга подхватила мертвеца за подмышки, задержала дыхание, что было лишним, потому как от трупа не пахло, совсем-совсем, разве что морозной ночью да ледяным днем. Мертвец доверчиво уткнулся Ольге в грудь. Про доверие, конечно, Ольга выдумала. Вряд ли у трупа есть чувства.

Мертвец уткнулся Ольге в грудь, и в этом не было ничего романтичного. Скорее, наоборот. И было бы странно считать сей момент особой близостью живой и мертвого, но тем не менее Ольга чувствовала именно это. Словно какая-то благодарность исходила от трупа. Ольга и ее выдумала, но правда же – никто не хочет быть брошенным посреди дороги даже после смерти.

– Ты что делаешь? –  мужчина наконец ринулся к Ольге.

Но что он может? Вырвать мертвеца у нее из рук? Толкнуть в снег? Глупости какие. Да и потом, соседка правильно поступает: труп с тропинки нужно убрать.

Мужчина остановился.

Освободив мертвеца от нападавшего на него за ночь снега, Ольга вспомнила, что вторая его половина замурована в землю. Женщина проползла по сугробу к сараю – к нему мужчина вчера не успел расчистить дорожку, отвлекся на мертвого гостя, –  с трудом открыла дверь, проскользнула внутрь. Окинула взглядом внутреннее: не тут ли сосед спрятал орудие убийства? Нет, ничего подозрительного. Женщина обшарила углы, нашла маленькую острую лопатку и по своим же следам, но все равно утопая, загребая валенками колкий снег, вернулась к трупу.

Больше часа возилась Ольга с ногами мертвеца, пытаясь вырвать того из заточения. Сначала пришлось продолбить не толстый, но крепкий слой льда, потом буквально разбивать землю. К счастью, тело находилось неглубоко, так что вскоре удалось разворотить холодный плен и вызволить труп.

Пришлось чуть ли не вырывать его из ледяных объятий мерзлой земли.

Ниже пояса мертвый мужчина – теперь точно мужчина – тоже оказался голым. Может, он и умер от переохлаждения? Но где же тогда его одежда? Вряд ли кто-то в здравом рассудке станет разгуливать нагишом по зимнему лесу.

Кто его раздел?

Ольга вновь схватила мертвеца под мышки и поволокла.

Мужчина посторонился, уступая странной парочке дорогу. Соседка какую-то дикость удумала. Куда она его тащит? Отпнула бы с дороги, да и достаточно. Похоронить по-человечески все равно не выйдет. Устроить вскрытие – ума не хватит.

Женщина подтащила труп к дому, свалила прям под окнами, повозилась с ним, пытаясь поровнее уложить ледяные костлявые ноги мертвеца.

Мужчина встал за спиной соседки, дышал глубоко, будто себя успокаивая: вдох – глубже, медленный вы-ыдох.

– Ты зачем это делаешь?

Женщина оставила труп в покое, вытерла со лба несуществующий пот – на таком морозе да с ледяным телом в руках не вспотеешь – и бухнулась на скамейку.

Какая прекрасная тишина! Идеальный зимний день посреди марта. Только мрачный немного. Нет, в этих краях весна никогда не настанет. Можно не ждать.

Вот в городах зиму прогоняют: дворники долбят на тротуарах лед, самосвалы вывозят остатки сугробов с шоссе подальше в пригород. А горожане обращают лица к небу, словно весна оттуда спустится: «Давай-давай, приходи уже, растопи наши снега, протеки ручьями, мы тут тебе уже подсобили маленько». В деревнях же зима задерживается на подольше, сидит, нахохлившись в поле, и ворчит:

– Не прогоните, не уйду!

Можно не жечь чучела Маслениц – бесполезно.

В лесу же зима и вовсе словно всегда живет. Не уходит отсюда, властвует вовсю. И будет им вечная мерзлота, и не успокоятся бесконечные ветра, и умрут они в этих глубоких снегах.

Ольга всматривалась в серое низкое небо: ну хоть бы крошечный клочок того высокого, звенящего, голубого весеннего показался. Нет – сомкнулись тучи, нависли над избой, густеют. Накроет скоро снова метелью.

Женщина сидела на скамейке, труп лежал возле ног ее – странное свидание. Мужчина пристроился рядом. Рядом с Ольгой, разумеется, не с мертвецом.

– Зачем ты это сделала? –  повторил сосед в третий раз.

Уже настойчиво, не отвяжешься.

– Мне стало его жалко, –  вздохнула Ольга как-то театрально, точно немного издевалась над мужчиной.

– Жалко? Но он же мертвый! –  возмутился тот. – Кого тут жалеть-то?

– А если бы ты умер, я ни на что не намекаю, если бы ты умер, ты бы что выбрал: лежать посреди тропинки или чтобы тебя похоронили с почестями?

Мужчина, не задумываясь, ответил:

– Похоронили, конечно.

И добавил:

– Можно и без почестей.

– Вооооот, –  протянула Ольга. – И я о том. Похоронить его надо.

– Обязательно для этого было под окна тащить? –  мужчина указал рукой на путь Ольги и мертвеца. – Можно ж было прям там это сделать.

– А скажи мне, милый мой, –  Ольга опять осмелела. Никогда она не называла мужчину «милым моим», да еще и с такой интонацией, словно тот в чем-то перед ней провинился. – Ты можешь прокопать хотя бы на метр в глубину землю, промерзшую до самого ядра?

Он хотел ответить, что ближе к ядру точно не мерзлота, но вместо этого ответил коротко:

– Нет.

– Вот и у меня нет, –  развела Ольга руками. Все еще театральничала. – Поэтому, пока мы не придумаем, как этого бедолагу похоронить, он будет лежать здесь. Это и нам напоминание, и ему спокойствие.

– Да ему и так спокойнее некуда, –  буркнул под нос мужчина.

Не нравилось, ох, как не нравилось ему все это: труп во дворе, труп под окнами, Ольгина неожиданная смелость. Словно надвинулось нечто, готовое стереть здешнюю тишину, снести установившийся посреди леса порядок, подмять по себя мужчину, лишить его покоя.

Хватит! Нахозяйничался!

– Можно подумать, ты много знаешь о жизни после смерти, –  сказала Ольга.

Мужчина промолчал.

– То-то же, –  Ольга встала и пошла в дом.

* * *

Весь этот день в подозрительных взглядах. Глаза бегают, веки приопущены, сжаты в ниточку губы.

Нет доверия.

Ближе к ночи оба занервничали. Сумеречные страхи растекались внутри, липли к сердцу, почкам, селезенке, хватали за конечности, не позволяли шевелиться, заползали в мозг и грызли его, грызли. Не прогнать никак.

Прячась от страхов, мужчина и женщина разошлись по разным углам. Разлеглись по разным кроватям. В тишине, в темноте увязали и слушали, слушали, слушали. Распахнутые глаза вновь уставились в потолок – больше смотреть некуда, от напряжения слезятся, жмурятся, покоя требуют, об отдыхе молят. Но засыпать нельзя. Никак нельзя. В маленьком избушечном мире случилось убийство. А где одно, там и до второго недолго.

Так кажется. Так очень даже может быть.

Чуть-чуть за полночь мужчина сдался, мужчина захрапел. Сон оказался сильнее страхов.

Ольга долго маялась, думала о мертвеце, вырисовывала его образ в голове, морщилась, пыталась сбросить, но он засел в ней. Едва заслышав забористый храп соседа, выдохнула, расслабилась, уснула.

По окну царапало. Царапала? Царапал? Царапали?

Мерзкий скрежещущий звук, рвущий барабанные перепонки. Заткнуть уши. Заткнуть уши. Заткнуть уши. Сберечь перепонки.

Не получается.

То был не тот звук, с которым непрошеный гость пытается ворваться в твой дом, разбив вдребезги окно, растрескав тишину. То был звук-напоминание: «Эй, я здесь, я рядом, ты не забыла про меня?»

Тело Ольги оцепенело, руки и ноги свело, как от студеной воды, сердце в груди забахало – бах, бах, ба-бах. Слышно сквозь грудь, через одеяло – бах, бах, ба-бах.

Она же не успела заснуть! Это ей не снится, нет. Нужно успокоиться, вдохнуть поглубже и укрыться одеялом с головой. Как в детстве. Одеяло – лучшая защита от монстров. Там тебя никто не найдет. Теперь тебя нет. Исчезла. Все.

Звук нарастал, становился громче, настойчивее. Уже больше не скрежет – стук. Кто-то без конца долбился в окно: «Впусти меня. Мне холодно».

Ольга не слышит этих слов, ведь на самом деле никто их не произносит, она лишь чувствует это требование в бесконечном стуке.

Заткнуть бы уши! Не слушать. Не слышать.

Большая девочка, а все еще верит в страшилки. Встать бы да посмотреть: наверняка на улице всего лишь поднялся ветер и ветви кустов стучат по стеклу, не давая спать. Конечно, может случиться, как в фильмах ужасов, где глупая героиня идет навстречу звуку, навстречу своему страху, непременно перед этим крикнув в темноту: «Кто здесь?», и ее убивают. Обязательно убивают, потому что нужно было оставаться под одеялом до самого рассвета.

Ольга встает. Ольга идет. Ольга – та самая глупая героиня того самого дешевого фильма ужасов. Разве что «Кто здесь?» она не крикнула. Забыла.

В избе темно.

Сейчас бы повключать свет, но нельзя: мужчина храпит, а лампы его разбудят. Не надо.

Занятно: мужчину Ольга боится больше, чем монстра, что стучит в окно. Ей еще бабушка говорила: «Не бойся мертвых. Бойся живых. Мертвые тебе ничего не сделают, а вот живые что угодно». Ольга следует бабушкиным заветам и больше боится соседа, но и того, что за окном, остерегается.

Темная изба затаила в себе сотни кошмаров. А что, если звук тот раздается не снаружи, а изнутри?

Ольга уставилась на окна: которое из них стало причиной ее полуночных страхов? Ничего не видно, ничего не слышно – скрежет прекратился. Показалось все же? Мрак давил на Ольгу со всех сторон. И уличный фонарь, как назло, погас, не выдержал. Теперь на улице тоже темным-черно. Даже лунного света нет. Тонкий месяц только-только начинал становиться луной и, стесняясь своих изящных форм, прятался за плотным облаком.

«Хоть глаз выколи», –  вспомнила женщина выражение про такую темноту. Вспомнила и испугалась: а что, если и впрямь царапающее по окну ей глаза выколет. Можно, конечно, закрыть на всякий случай – все равно от них никакого толку, ничего не видно. Жаль, что веки не цементные, не железные, из тонкой кожи вылеплены, наспех над глазами пришиты, бессмысленными ресницами усыпаны – не защитят.

Ольга всматривалась в окна – где-то в этой стороне должны быть их прямоугольники. Окна же безмолвными черными пятнами уставились на женщину в ответ: «Что тебе от нас нужно?»

А Ольга смотрела и смотрела, не оторваться. Чернота плыла в ее глазах.

Узкий серп месяца вырвался наконец из тугих объятий облаков. Неяркий бледно-желтый свет его заскользил по улице. Лизнул скрипучий потемневший от обиды фонарь, пробежал по снегу к двери, ткнулся в нее, завернул за угол, чуть подсветил окна.

В дальнем окне восстал мертвец. Может, он все время тут и торчал, но Ольга его увидела только сейчас. Мертвец прижался к стеклу и медленно провел по нему ногтем. Синяя рука его плохо разгибалась, поэтому палец скользил с трудом, точно через силу. Глаза мертвеца были закрыты, но Ольге казалось, что сквозь сомкнутые веки он смотрит прямо на нее. Прямо в нее.

Заиндевелые брови не дергаются, сжатые бескровные губы не шевелятся, не хмурится мерзлый лоб, но Ольга мысленно дорисовала гостю злобную ухмылку, кривой рот, гнилые зубы.

И вскрикнула.

Крик вырвался глухой, едва слышный, как все в том же фильме ужасов, где неглавная героиня (вот сейчас ее точно убьют, недолго осталось) теряет от страха голос. Дальше по сценарию теряет жизнь.

Бежать!

Но некуда.

Мертвец провел ногтем от самого верха стекла до самого низа – противное ииииииииииииииии. Замер. Выждал. Выдержал паузу. И заскрипел вновь. На середине окна остановился и постучал – тук-тук-тук – мерно, но требовательно.

Пусти.

Ольга отшатнулась, потеряла равновесие, чуть не упала, замахала руками, пытаясь ухватиться за воздух, а когда вновь взглянула на окно, мертвеца там уже не было.

Женщина ринулась к себе за занавеску, на кровать, скорее же – там безопаснее, там нет окна, мертвец там не будет смотреть сквозь сомкнутые веки. И скрип его там станет тише, а под одеялом и вовсе исчезнет.

Сделав пару неровных шагов, Ольга вдруг вильнула в сторону, как если бы кто-то возник на ее пути. Так обходишь на улице случайного прохожего, резко вставшего перед тобой, чтобы прочесть название улицы или завязать шнурок.

Огибая темноту, Ольга всмотрелась в нее пристальнее: нечто более плотное, более черное торчало посреди комнаты. Воздух в этом месте едва заметно колебался.

Игра воображения или сущность?

Сущность… Сразу вспомнились рассказы бабушки о домовых и чертях, о суккубах и инкубах, о прочих нечто, что просачиваются в мир людей. Ольга тогда смеялась: навыдумывают же. Сейчас же все бабушкины россказни повылезали наружу, растопырились в голове, напомнили о себе. А что, если это все правда – все эти порталы, иные измерения, темные материи?

Сущности.

Вся нечисть, что приходит по твою душу.

Ходячие мертвецы.

Ольга бросилась к кровати – подальше от темного, плотного, задернула занавеску и, как завещала сама себе в детстве и несколько минут назад, накрылась одеялом с головой. Так действительно спокойнее. Все стихло, тени остались за занавеской, сюда не просочатся, а если и просочатся, то Ольга их не увидит, они ее не найдут.

Страх отступать отказался, прилип к Ольге намертво. Временное спокойствие оказалось обманчивым. Сквозь ватное одеяло, сквозь прикрытые ладонями уши услышала Ольга скрип снега. Кто-то бродил вокруг дома. Мерил неторопливыми шагами каждую стену.

Ольга еще недавно так любила этот скрип! В городе снег иначе звучит. В городе он безмолвно притаптывается, позволяя делать с собой все что угодно: хотите – пните, хотите – столкните с тротуара, хотите – помочитесь на меня. Здесь же, в лесу, снег под ногами поет, снег под ногами стонет, если сильнее на него надавить. Здесь он хрустит так, что чувствуешь, как под пятками крошатся снежинки.

Ольга любила этот хруст.

Но не сейчас. Сейчас слушать его мучительно. Слушать и гадать: кто бродит вокруг избы, что он задумал.

С глухим стуком непрошеный гость задевал стены. Легкое касание, будто споткнулся и чуть тронул избу, чтобы удержаться на ногах. На ледяных ногах своих. Легкое касание, но оно звенело в ушах так, будто по стенам колотили, будто пытались выломать бревна, разрушить жилище, добраться до тех, кто в нем обитает.

Потом все стихло. Долгожданная тишина оказалась еще более пугающей. За полным безмолвием обычно следуют самые жуткие вещи.

И впрямь.

Сначала резко зашумела крыша: то ли кто-то скакал на ней, то ли пытался сорвать, сбросить снег, скинуть дерн, разворотить доски, добраться до внутренностей.

В трубе ухнуло.

Не проберется ли нечто в избу через печь? Остановит ли его жалкая чугунная дверка?

Одновременно с этим начали долбиться во входную дверь, да так громко, что того гляди – выломают. Дверь предательски трещала. Дверь предательски ходила в ржавых петлях. Петли скрипели: «Мы долго не протянем!»

Ольга сжалась под одеялом и зашептала судорожно:

– Отче наш, иже еси на небеси, да святится имя Твое, да пребудет воля Твоя, да приидет Царствие Твое. Аминь. Отче наш, иже еси на небеси, да святится имя Твое, да пребудет воля Твоя, да приидет Царствие Твое. Аминь. Отче наш, иже еси на небеси, да святится имя Твое, да пребудет воля Твоя, да приидет Царствие Твое. Аминь.

Ненабожная Ольга знала лишь одну молитву. Да и ту не целиком, а лишь начало. Вот и шептала ее по кругу, повторяла без конца: «Иже еси… на небеси… святится… Отче наш… наш… да святится имя Твое… да святится… Аминь. Аминь. Аминь».

Пыталась креститься, да путала руки. Вспоминала, что нужно правой, правая тяжелела и не слушалась. Крест до конца не доводила, ход обрывался посреди груди. Три сложенных пальца не донести до плеча. Получался не крест, а какая-то наискось.

Стук не прекращался, несчастная деревянная дверь трещала, дрожала, грозилась не выдержать и впустить монстра. На крыше шумело, на крыше скакало, на крыше выло и рвалось через печную трубу в избу.

Еще и проклятый мужчина не слышит ни черта! Не встанет, не защитит Ольгу, себя самого не защитит. Храпит себе громко, размеренно, словно вторит разразившемуся шуму.

А звуки-стуки-бряки-шорохи все нарастали и нарастали. Изба превратилась в один большой грохот. Еще немного, и ворвется внутрь мертвец, схватит женщину, изломает всю, вышибет дух, призовет к себе, заставит и ее стучать по чужим избам, шуметь по другим крышам. Еще немного – и не станет Ольги.

Еще немного, и Ольга сойдет с ума.

Вдруг все смолкло. Так же резко, как и началось.

Перепуганная Ольга выждала, а затем приоткрыла одеяло. К ней под занавеску нырнули розовые лучи.

Рассвет. Спаситель.

Еще один некрест наискось вдоль вздымающейся женской груди.

Наутро мужчина проснулся бодрым, свежим.

Ольга смотрела на него и думала: «Неужели он действительно ничего не слышал? Или все же затаился у себя в уголке, забился тоже под одеяло от страха и не высовывался?»

* * *

Утро разогнало ночные страхи, рассовало их по углам, забило солнцем под избу. От тревожной ночи не осталось ни следа, ни вздоха.

Наскоро хлебнув чая, Ольга выскочила из дома. Сон то был или явь? Явь или сон?

Ни возле дома, ни вокруг него нет следов – сплошные сугробы.

Ольга покосилась на труп: его занесло, намело белый рыхлый саван. Проклятый снег! Сообщник монстров и мертвяков. Замел следы преступления.

Но с крыши-то должно было все обвалиться, попадать на землю: не могла же после такой буйной ночи остаться в целости снежная шапка, наросшая на избе за зиму.

Ольга отошла на несколько шагов, задрала голову: вот она, крыша, целехонька, а шапка чуть съехала набок, но то, скорее, от снежной тяжести.

Не могло же все это Ольге привидеться-послышаться!

Она же не сошла с ума.

Или сошла?

Ольга сходила в дом, вернулась оттуда с метлой, принялась обхаживать труп, освобождая от снега, и приговаривать:

– Ты уж прости, что я тебя метлой, но руками холодно.

Замерла вдруг, задумалась – отчего заговорила чуть ли не нежно с мертвецом. Он ночью стоял под окном, смотрел, скрипел, стучал. Пугал ее. Ольгино сердце уходило в пятки, потом подпрыгивало до горла и вновь начинало путь к самому низу. К пяткам – до горла. К пяткам – до горла. Чудом не вырвалось.

Но утром мертвец безобиден, при свете дня он и не вздумает хоробродить. И вдруг решила Ольга, что не по ее душу мертвец приходил, не ее высматривал – мужчину. Зачем же ему Ольга? Безобидная, беззащитная, случайно тут оказалась, рядом постояла. Чем могла прогневить?

Мертвецу нужен виновник его смерти. Мертвецу нужен мужчина. Это его он по стеклу выскребал. Это ему он стучал. Это к нему пытался залезть через трубу.

А виновник все прохрапел.

Ольге же мертвеца теперь нужно задобрить, чтоб не вздумал впредь по ночам ее пугать. Чтоб встал в полночь, глянул в окно, не увидел своего обидчика и успокоился.

Женщина посмотрела на труп и спросила:

– И чем же тебе угодить?

Ответ тут же нашелся. Ольга скользнула в дом, воровато озираясь, чтобы сосед не застукал, подошла к шкафу, села перед ним на колени, вновь по сторонам посмотрела – не видит никто. Достала бутылку водки, спешно налила ее не то в пробку металлическую, не то и впрямь в стопку, просто странную.

Оглянулась. Не видит. Бутылку обратно засунула, да подальше, чтоб не нашел сосед. Шкаф закрыла тихонько, чтоб не хлопнул.

Откопала сухарь, прикрыла им пробку-стопку, чтоб не разносился водочный дух. Пронесла по улице, поднесла мертвецу. Воткнула в сугроб.

Сначала нужно поминаемого освободить от снега, а то некрасиво как-то.

Еще раз прошлась по трупу метлой. Очистила. Взглянула на мертвеца. Сдвинулся, что ли? Вчера вечером ноги у него лежали вместе, а теперь широко расставлены. И голова словно бы чуть набок наклонилась. Да и весь труп изначально был прямехонек, что бревно, а тут какой-то изгиб в теле появился. Едва заметный, но все же.

– Эй! –  крикнула Ольга. – Ты труп ворочал?

В дверях показался мужчина, заполнил собой весь проем.

– Мне это зачем?

Он глянул на труп, на Ольгу, нахмурился.

– Мне почем знать, зачем тебе, –  пожала Ольга плечами. – Но он сдвинут. Я вчера по-другому его укладывала.

– Так сама и сдвинула. Трупы ворочать – по твоей части. Есть мне дело трупы трогать?! Че пристала?

Не нравилась ему эта возня с покойником. Раздражало, что труп лежит прямо под окнами.

– Надо бы его укрыть, –  перевела тему Ольга, будто бы почувствовав растущее недовольство соседа.

– Может, еще одеяло ему принести да подушку пуховую? –  фыркнул мужчина.

– Может, –  не заметила иронии Ольга. – Подушка ни к чему, а вот одеяло можно. А то лежит тут как-то не по-людски.

– Лишних одеял нет, –  отрезал он.

Вот же удумала: трупы укрывать! Не по-людски! А человек ли тот, кто уже умер? Да ему все равно, что на подушке лежать, что на камне. И одеяло его не согреет. Труп – он и есть труп, ему и в Африке холодно. Совсем головой поехала.

– Ничего, родной, я тебя все равно утеплю, –  ласково пропела Ольга.

Все еще старалась умаслить, все еще задабривала, все еще отводила от себя ночные беды. Тьфу-тьфу, не мои страхи!

Мужчина вздрогнул, услышав этот нежный тон, это неожиданное «родной», сразу и не сообразив, что обращаются не к нему, а к мертвецу.

С головой у соседки явно не в порядке.

Ольга осмотрела двор. Ничего. Затем она уставилась в чрево леса, ахнула и ринулась к воротам.

Лишь однажды Ольга шагнула за подобие забора – когда пришла вот сюда вслед за мужчиной, и больше никогда не выходила наружу. Ее новый мир ограничился несколькими метрами двора, самыми дальними прогулками стали спуски к воде. Опасалась ли она леса или просто не хотела ходить дальше, гулять шире? Сложно сказать.

Поэтому то, что случилось потом, –  это нечто невероятное. Такое и не представить уже.

Ольга перелезла через забор, открыть калитку не смогла – та не поддалась, а просить помощи у мужчины не хотелось. Тут же повалилась в огромный мягкий сугроб, вылезла из него вся белая, встряхнулась, правда, это не помогло избавиться от налипшего к одежде снега. За шиворотом неприятно обожгло – попавший под куртку снег медленно и противно таял, прикоснувшись к жаркой женской коже. Теперь уже не вытрясешь.

Ольга осмотрелась: в какую сторону пойти, какое дерево выбрать?

Придумала она накрыть тело сосновыми лапами, соорудить подобие шалаша, колючий гроб, хвойный курган.

Все не под открытым небом трупу валяться.

Плывя по огромному сугробу, прорезая себе путь замерзшими руками в мокрых варежках, Ольга добралась до ближайшей сосны. Какие ж тут дурацкие сосны: огромный длиннющий ствол, идеально ровный, почти гладкий, если не считать чуть потрескавшейся коры, а нужные Ольге ветви где-то там, высоко-высоко, у самого неба. Не допрыгнуть – не достать.

– Тебе жалко, что ли? –  крикнула женщина дереву, вскинув голову к самой его макушке.

Нет, а действительно, от кого сосна свои ветви так высоко держит? От кого прячет? Подняла, будто руки, вверх, но сдаваться не собирается. Вот же гордая.

Спотыкаясь то и дело, окунаясь в сугробы, Ольга добралась до следующей сосны: та же история. Вредные сосны! Разрослись тут, стоят важные, не коснись – не подойди. Строят из себя недотрог. Еще и другие деревья в свой сосновый мирок не особо пускают – нет тут места чужакам, под соснами отбор строгий.

А Ольге что делать?

Ну видно же было еще издалека, что ветви сосен высоко, не достать, даже если подпрыгнуть, но Ольга все равно поперлась в зимний лес, надеялась на обман зрения. Либо на Двенадцать месяцев: появятся сейчас, встанут перед ней, поклонятся в пояс. Март растопит сугробы, подарит Ольге подснежники.

Тьфу ты! На черта ей подснежники? Ей ветки нужны.

Да и знает она этот северный Март – ни черта он не может растопить! Он у февраля в приспешниках.

Тут Ольга заметила маленькую пушистую елку: протиснулась в сосновый мир, пропихнула свою хвою. Растет теперь потихонечку. Хорошенькая. Такую идеально под Новый год срубить, в дом принести, запах вдохнуть, в железную распорку воткнуть, шарами да гирляндами украсить, хороводы вокруг водить. Нет, не получится хороводы – одной стороной елка к стене будет стоять, без шаров и внимания. После старого Нового года выбросить за ненадобностью.

Но этой елке суждено быть обломанной, ободранной, стать лысой, принести себя в жертву ради безымянного трупа, возвести алтарь тому. Все равно бы ее никто тут не нашел, ни к какому Новому году – ни к нынешнему, ни ко всем тысячам последующих не принес, не украсил.

Так пусть же хоть Ольге полезной будет.

Елка сопротивлялась, била Ольгу по лицу ветками, колола ей руки, гнулась, но не ломалась. Ольга злилась, ругалась, пиналась и никак не хотела от строптивого дерева отстать.

Не на ту напала!

Наломав побольше еловых лап, женщина вновь поплыла по сугробам. С не очень тяжелым, но весьма неудобным грузом ползти обратно оказалось в разы труднее. Вроде и дорожка проторена, да вот все равно нелегко. Сугробы осыпались, ноги в них вязли. Ольга то и дело заваливалась на бок, окуналась в холод. Нахватала вновь снега за шиворот. Уже не так обжигало. Уже терпимо.

Мужчина стоял у избы, наблюдая за тем, как продирается Ольга по великим снегам, как падает лицом в сугробы, воет от беспомощности. И лишь когда она добралась-таки до дома, перекинула еловые ветки по одной через забор, потом уже перелезла сама, он сказал:

– Надо было лыжи взять. С ними бы не увязла.

Вот издевательство! Не мог крикнуть про лыжи сразу? Или сам вышел бы на них, чтобы помочь хотя бы ветки дотащить. Все он мог. Но предпочел остаться у двери, наблюдать за мучениями соседки, возможно, тихонько посмеиваться над ней.

Злясь на мужчину, Ольга принялась укладывать растерзанную елку на труп. Старательно пристраивала ветви, нежно похлопывала их, укрывала каждый промерзший кончик мертвого тела. Сначала ступни, дальше – колени, ляжки. Чуть отворачивалась, будто стыдясь, и с особой осторожностью клала ветки на гениталии. Чтоб не уколоть. Живот, руки. На правой отломан палец – безымянный, как и сам мертвец. Сразу ли труп без пальца был? Сейчас и не вспомнишь. Может, Ольга отломала, пока тащила до избы. Может, убийца лишил. Или мертвяк сам вчера до чего добродил, до чего достучал, палец потерял.

Искать безымянный по двору бесполезно. Если и был, то снег давно его упрятал. Такова уж его природа, все скрывать: грязь, мусор, оторванные пальцы, мертвые тела.

Такова уж природа трупа – не рассказывать, как там было на самом деле.

Вырос над трупом колючий гроб. На голову веток не хватило – торчали нос, мочки ушей и лоб. Но это ничего. Это можно будет позже чем-нибудь прикрыть. Не ползти же второй раз по сугробам в лес, не хватать же вновь за ворот снега, не искать же еще одну елку!

Стопку с водкой и сухарь сунула Ольга мертвецу под бок, спрятала тоже еловыми лапами, чтоб не нашел сосед, не отобрал.

Это не ему подношение.

* * *

Ольга позабросила домашнюю работу. В один день перестала готовить, мести и мыть полы, стирать. Воду тоже больше не таскала.

Не захотела и дальше за мужчиной ухаживать. Хватит! Не служанка она ему! Пусть сам теперь управляется. И плевала она на изначальные уговоры! Довольно.

В своем маленьком бунте не заметила Ольга одного – она все равно прислуживала, правда, теперь уже мертвецу. Видимо, таков ее крест.

Или привычка.

Затащил мужчина Ольгу в эту глухомань. Провел потайными тропами – никак ей теперь отсюда не выбраться.

«Неужели здесь можно жить?» – думала Ольга, оказавшись в этих краях впервые, совсем-совсем глубокой осенью с ее пожухлыми листьями и затяжными дождями. Местность была настолько мрачная и дикая, что казалось, именно тут обитает вся русская нечисть.

Она шагала за мужчиной несколько дней, десятки километров от прогнившей остановки, на которой их выкинул старый автобус с мрачным водителем. Черные палки борщевика, глубокие канавы, наполненные мутной водой, –  тут нечем было любоваться.

Ольга вспоминала, что едва показался лес, едва он сменил бесконечные болота с кривыми березками, ломаные кривые ельники, заброшенные поля, захваченные кустами, ей отчего-то стало легче. Дышать легче. Идти легче. Все легче.

Едва она ступила в бор, как почувствовала себя… дома, что ли.

Осенний лес прекрасен. Осенний лес чарует. Влажная земля источает теплый, чуточку сладкий запах. К нему примешивается разнотравье, запах смолы, текущей по стволу сосны, пожухлых листьев, хвои, чуть пыльный аромат мхов, едва различимый ягодный дух. И вершина осенних лесных ароматов – грибной. Манит, дразнится: найдешь или нет тот боровик, что так пахнет? Ольга жадно втягивала в себя этот воздух как можно глубже – аж голова закружилась.

Лесная дорога сузилась до тропинки, тропинка спустя несколько километров поросла травой, а после и вовсе закончилась. Мужчина словно наугад, словно вслепую вел их среди деревьев.

Ольга всматривалась – искала зверей. Да зря: от дороги сопровождали путников две толстые сороки, летели чуть впереди и трещали без умолку, предупреждали лес и всех его обитателей о приходе чужаков:

– Берегись! Берегись! Берегись! Убегай! Убегай! Убегай!

А сами любопытничали, кружили над непрошеными гостями и трещали, трещали, трещали. Аж голова от них разболелась! Но то была приятная боль: не от переживаний, не от стресса, не от удара – от лесной жизни, от природы.

Так разве ж это боль?

И вот лес словно расступился, просветлел. Сороки пошумели на прощание и улетели рассказывать всему лесному зверью о том, что чужаки здесь надолго.

Ольга выглянула из-за широкой спины мужчины и впервые увидела ее – избу. Та ей сразу приглянулась. Какое-то ощущение, что здесь их ждали. Не хватало только уютного дымка из трубы, предвещающего долгожданное тепло и, например, пирожки. Допустим, с грибами. С чем же могут быть лесные пироги? Еще с ягодами, в северных лесах полно брусники, но все же грибной аромат так сводил с ума, что ни о чем другом не думалось.

Забор вокруг избы покосился, сам дом местами подгнил, внутри все было пыльным, грязным, темным, но ощущение бесконечного уюта оттого не улетучилось. Да и беда ли эта пыль?

Ольга обвела взглядом избу, вспомнила, как прогоняла в день прибытия мотыльков, сметала из углов жирные паутины. Она таких отродясь не видела. Пыль была всюду – в белье, одеялах, подушках, на полках, на лавках, под лавками, на окнах, на печи, на потолке, на стенах. Через несколько часов – в ноздрях и волосах самой Ольги. Пыль под стать паутине тоже оказалась тяжелой: утрамбовывала сама себя годами, с песком, приносимым через щели сильными ветрами, смешивалась.

А сколько было выкинуто хлама, переворошено чужих вещей. В шкафу-гробине чего только не нашлось: заржавевшие патроны, полусгнившие коробочки, старые тряпки, перепачканные мазутом, таблетки с истекшим сроком годности, спички с облезшими головками и куча прочего хлама.

Стояла тут и бутылка водки, та самая, про которую вспомнила женщина, задабривая мертвеца.

Ольга в водках не разбиралась, но вроде эта нормальная: на белой этикетке красный курсив «Столичная». Название знакомое. Поверх него неровно наклеен белый кусок пластыря, на нем выведено: «АЙ! УБЬЕТ». Шутка такая? Кто-то пометил свою бутылку? Оставил послание соседям: мое, не трогать без меня?

Ольга отвинтила крышку, приложила горлышко к носу: пахнет спиртом, не выветрился. Женщина пожала плечами и сунула бутылку обратно в шкаф: спирт в хозяйстве может сгодиться. Но припрятала подальше, чтобы сосед не нашел, вдруг он под алкоголем буйствует.

Остатки пыли и грязи смывала речной водой, в которую щедро налила белизны. Пахло словно в больнице, но то был запах чистоты. Тогда же впервые выволокла на улицу подушки, одеяла, покрывала, половики и долго колотила их палкой.

А теперь все! Хватит! Никаких уборок больше.

Мужчина бунт заметил, но унимать не стал. Не знает он, как с женскими бунтами справляться. Поступил как умеет: взял лыжи, рюкзак на пятьдесят литров, оделся потеплее, сообщил:

– Я за продуктами.

И ушел.

* * *

Ближайший к ним поселок, оставшийся для Ольги безымянным, находился в трех-четырех часах лыжного ходу от их обители. Тут от скорости лыжника зависит.

Возможно, Ольга и глянула на указатель мельком, когда брели они мимо того в лес. Возможно, даже не мельком. Но запомнить название не удосужилась. Зачем? И в поселок заходить незачем. Подумаешь, не увидела толпу однотипных деревянных домов под серыми шиферными крышами, пропустила четыре пятиэтажки, не узнала, что здание администрации поселка – двухэтажное и желтое, но, несмотря на это, местные называют его «Белым домом». Ничего страшного, все необходимое сосед закупал без нее. Не нужно Ольге бегать от «Продуктового» до «Магазина № 1», а потом в «Хозтовары».

В поселок мужчина ходил раз в три недели. Зачем собрался сейчас? Ведь неделю назад был. Продуктов хватало.

– «Роллтонов» куплю, а то жрать нечего, –  ответил он на этот Ольгин вопрос.

Допытываться не стала. «“Роллтонов” куплю» – это ж ей в укор. Вот только ей ничуточки не стыдно.

Ушел мужчина быстро, торопясь.

Ольга его взглядом проводила: встала в дверном проеме и долго-долго смотрела вслед, пока мужчина не исчез, не растворился в соснах вместе с лыжами, пятидесятилитровым рюкзаком и всеми своими тайнами.

Что это сосед вдруг сорвался с места? Не надумал ли бросить Ольгу тут посреди лесов один на один с трупом? Великие снега обступили избу. И даже если они превратятся в наст, все равно не пропустят Ольгу к людям. Едва ступит она, как потрескается, разверзнется, затянет вниз.

Погибай, замерзай, несчастная!

Еды ей хватит недели на две, может, на три, а если чуть экономить, то с месяц, может, и протянет. Потом растает снег, убегут суетливые ручьи, просохнет земля, и уйдет Ольга по лесным тропам подальше от проклятой избы, от трупа, который тоже непременно оттает, начнет разлагаться и вонять.

Но не знает Ольга леса, не ведает его троп. Привел ее, доверчивую, сюда мужчина. Заблудится Ольга, заплутает, вовек к людям не выйдет. Вот и выбирай: потеряться в лесу или сгинуть в избе?

А что, если он ее сдать надумал? Доберется до поселка, найдет полицию, расскажет там, что Ольга неизвестного мужчину убила. А полиция возьмет да и поверит. Приведет он полицию в избу, выволокут Ольгу под белы рученьки, и не видать ей никогда больше света белого.

Белее, чем рученьки, под которые ее выволокут.

– Вот мразь! –  сказала Ольга вслух и плюнула на землю.

Сама придумала, сама разозлилась, сама плюнула. А земле сносить.

Делать нечего. Бежать некуда. Хорониться негде. Разве что вон к трупу под лапы еловые улечься.

Он

На широких охотничьих лыжах невозможно бегать легко. Не имея должного опыта и хромая на одну ногу, он и вовсе ходил на них чуть ли не как на снегоступах. За несколько поездок в поселок приноровился, но завидь его любой охотник, непременно поднял бы на смех.

Эта неумелая, по охотничьим меркам, ходьба была для мужчины успокоением. Будь он чуть современнее, рассказал бы, что прогулка по лесу заменяет ему сеанс у психолога. Но это не про него, он не верит в психологов, хотя в мыслях своих покопаться любит.

Сейчас, например, думает, что ему необходима эта отлучка. Сильный и грубый, он все же опасается Ольги, боится проявившихся в ней странностей.

В день появления мертвеца она вела себя подозрительно. Зачем попросила тропинку сделать чуть в стороне, когда куда удобнее проложить ее прямо? Не хотела, чтобы обнаружилось тело? Это же ясно, как тот день, в который Ольга убила несчастного. И заметив, что мужчина продолжил чистить снег по старой дорожке, встала за спиной – выглядывала, высматривала, надеялась, что обойдется, что не вылезет из сугроба ее тайна.

Но не обошлось.

Вылезло.

И вся эта ее торопливость, мельтешение, мол, я быстрее по воду хочу, мне аж не терпится, были пустыми. Мертвец все равно себя обнаружил. А как натурально она отыграла испуг! Бросилась зачем-то на помощь. Словно хотела проверить, не оставила ли улик.

И зачем он только притащил ее сюда? Жил бы себе один. Пожалел? Навязалась? Может. Конечно, поначалу с ней было легче – готовила, убирала, стирала. Женщины для того и созданы. Вот и она отрабатывала свою женскую карму. А тут вдруг отъехала. Забросила все дела, словно забыла, на каких условиях он ей в избе находиться позволил.

Экая наглость!

И что теперь с ней делать?

Смотреть, как она обхаживает труп, –  тошно. Замаливает, замасливает перед мертвецом свой грех – противно. Плюнула бы уже на него, к чему теперь вся эта возня?

Вот правда, лучше бы жил один.

Всю жизнь один, и здесь бы справился.

Зимний лес скучен: сосны, сосны, сосны, сосны. Одна похожа на другую. То и дело чудится, что ногами перебираешь, а сам на месте стоишь. Эта сосна была уже? Не разберешь. Пни, поваленные деревья, кусты и травы укрыты толстым снежным одеялом. Спрятались до весны. По ним можно было бы понять, движешься или нет, но сейчас исчезли лесные маячки.

Столь однотипный путь уматывает, укачивает. Повалиться бы на снежную перину и уснуть. Да нельзя – сон такой станет вечным. Лишь изредка рядом вспорхнет испуганный глухарь и обвалится с шумом снежная шапка с вершины сосны. Ухнет снег, зависнет на секунду белый столп, взбодрится мужик. А потом опять все смолкнет.

И вновь сосны, сосны, сосны, сосны.

* * *

Игорь никогда не любил свое имя. Свое настоящее имя. Впрочем, сейчас оно перестало таковым быть (боже, храни МФЦ), осталось лишь именем, которым называла его бабка.

Именно бабка и вызвала это отвращение, протяжно и громко кричала на всю улицу:

– Ваааааа-ааалька, домой.

Валя! Кто дает такое имя мальчику? Что за изверг так поступает со своим ребенком? Валентин – еще куда ни шло, а вот Валя – совершенно по-девчоночьи.

Вероятно, за этот поступок Бог и прогневался на родителей Игоря, и прибрал их к себе, чтобы отчитать хорошенько при личной встрече. Как именно Бог забирал родителей, Игорь не знал – бабка не рассказывала, словно это какая-то невероятная тайна. Поэтому мальчик вообразил ужасную аварию, в которой столкнулись пять машин, нет – десять, и не выжил никто, в том числе его мама и папа. А до аварии они его любили сильно-сильно, сильнее всего на свете, обнимали крепко-крепко каждый день, целовали без конца, и наверняка звали не Валей, а как-нибудь по-другому, поприятнее.

Уже в школе, классе в шестом, Игорь узнал, что родители его упились до синей кочерги, курили пьяные в кровати, уснули и сожгли дом. Точно неизвестно, кто из них не докурил ту роковую сигарету.

Имеет ли это значение?

Маленького Игоря, тогда еще Валю, спасла лишь родительская безответственность: мама и папа выставили его в коляске на улицу, пусть спит на свежем воздухе, а если проснется и завопит, не станет мешать.

Так Валя оказался у бабки. Он никогда не звал ее ласково – бабушка, потому что ласки от той не дождешься. Это была грузная женщина, возраст которой с одного взгляда не определить. Со второго, впрочем, тоже.

Валину бабку боялся весь двор: дети, их мамы, кошки, собаки, дворники-таджики, суровые мужики и другие бабки. Она никогда не выбирала выражений, их же не стеснялась, считала должным раздавать советы направо и налево, делать резкие замечания и учить людей жизни.

Возможно, Валю жалели бы друзья, вытягивали чумазые лица, когда тот рассказывал бы об очередной бабкиной выходке, и никогда не просили бы вынести попить. Но у Вали не было друзей. Ни одного.

Однажды мальчик встретился с щенком, бездомным, пятнистым, веселым, пригласил его в дом, назвал Дружком, но бабка выкинула Дружка с пятого этажа. Валя слышал, как шмякнулось об асфальт крошечное пушистое тельце, как взвизгнул щенок перед смертью и замолк навсегда. Мальчик испуганно выглянул в окно – вдруг Дружок жив, но бабка оттащила внука от окна за волосы: «Нечего туда пялиться!»

Похоронить щенка тоже запрещалось.

Тело Дружка пролежало под окнами дня три, пока дворник не выкинул его в мусорный бак. Вообще, дворник пытался сделать это сразу, но едва только он приближался к телу погибшего, из окна высовывалась бабка и орала:

– Не сметь трогать! Пусть лежит тут, чтобы моему гаденышу неповадно было всякую мразь домой таскать!

На третий день бабка увлеклась борщом и пропустила приход дворника. Дворник несмело потоптался возле трупика и, не услышав привычного крика, решил-таки убрать тельце щенка.

А что, если бы у Вали появился настоящий друг, человеческий, какой-нибудь рыжий мальчишка из соседнего подъезда, а бабка бы и его вот так же… из окна… ну…

Валя рос нелюдимым. Его все сторонились, но не из-за самого Вали, нет, он был обычный мальчишка, разве что неулыбчивый. Но мало ли в мире неулыбчивых детей. Сторонились из-за бабки: та вечно орала на внука и заодно на всякого, кто оказывался с ним рядом. Приятного мало.

Даже когда Валя стал гулять один, без бабки, ничего не изменилось – его обходили стороной. Валя в ответ начал избегать детских площадок, футбольных полей, хоккейных кортов, зоопарков, планетариев, парков развлечений, словом, любых мест скопления детей. Он ужасно сутулился, нарочно сгибался, пытаясь спрятаться от случайных взглядов, свернуться улиткой.

Жаль, у Вали и впрямь не было домика, в котором можно было укрыться в любой момент.

Если бы вы его спросили, какой суперсилой он хочет обладать, Валя без раздумий ответил бы: «Становиться невидимым».

Он выходил на улицу, стараясь остаться незаметным, сворачивал сразу за угол и спускался в подвал. Отчего тот вечно стоял открытым – вопрос к коммунальщикам. В подвале обитали бездомные кошки, но Валя их не гладил, боялся, как бы бабка не прознала и кошек за это не поубивала. Словно в бабку был впаян радар, с помощью которого она с легкостью определяла, с кем контактировал ее внук.

Здесь, в подвале, Валя устроил нечто вроде личной игровой: качели из отломанной доски и старого ведра – жаль, не с кем качаться, кривую и некрепкую скамейку из почти прогнивших палет, домик из картонных коробок. Каждый вечер его площадку разбирали дворники, наверняка ворчали при этом на таджикском, но каждое утро Валя возводил ее вновь.

Из жестяных банок и подручных материалов мастерил себе безмолвных друзей. Лепил им глаза из пластилина, из него же делал носы и рты. Волосами служили обрывки газет или драные тряпки. Палки – вместо рук и ног. У одного даже имелась широкополая шляпа из ржавой крышки от небольшого ковшика.

Друзья получались косые, кривые, неказистые, но за таких было не страшно – они ж не живые, им не сделать больно.

Прошли месяцы, прежде чем бабка отыскала Валину игровую. Ворвалась туда с неизменным криком:

– Так вот ты где, гаденыш! Сволочь такая! Бабушку изводит! Бегай, его ищи! Больше никаких гулянок, слышь ты? Черт!

Разозлившаяся бабка схватила железного Валиного друга, того самого, со шляпой, с громким звоном упавшей на пол, сжала его:

– Это что еще за мерзость?

Валя молчал. Потупил глаза и молчал. За столько лет он выучил, что спорить и объясняться с бабкой бесполезно.

– Смотри на меня! –  взревела бабка.

Мальчик поднял голову, и тут ему в лицо прилетел весь искореженный, с рваными острыми краями железный друг. Вернее, то, что от него осталось. По щеке потекло. Но Валя не заплакал. Нет! Мальчик провел рукой по лицу. Кровь. Друг распорол ему щеку. Бабка распорола ему щеку. Она верещала, словно Валя сам это сделал, специально, чтоб ее позлить. И назло не останавливала внуку кровь и не обрабатывала рану целый час после пореза.

Вот и вся история появления шрама. Грустная, но не трагическая. Такую не рассказывают направо и налево, чтоб похвалиться. Такую стараются позабыть, спрятать внутри, да поглубже.

Однажды Валя нашел черно-белую фотографию в старом серванте. Ее зажало между полками. Возможно, это фотографию и спасло. Валя аккуратно вытащил ее, высвободил – цела, только нижний уголок оторвался. Почти всю карточку занимал трактор, на ступеньке которого стоял веселый усатый парень. Кепка залихватски сдвинута на затылок, рубашка расстегнута на груди, небрежно закатаны рукава. Парень уставился прямо в камеру, отчего Вале показалось, что смотрит он на него.

Позади фотографии было написано: «Лене с любовью на долгую память». Слова почти стерлись, Валя разобрал их с трудом. Может, когда-то здесь и подпись была: кто это подарил себя Лене на долгую память? Леной звали маму Вали. Это он знал. А вот тракториста – нет.

– Это кто? –  спросил мальчик у бабки.

Та остервенело толкла пюре и явно не желала отрываться от столь важного занятия.

– Это кто? –  повторил Валя.

Бабка покосилась на фотографию, разглядела в ней что-то, плюнула прям в кастрюлю с пюре и, продолжая толочь картошку, сказала:

– Мразота это! Мразота и сволочь. Батька твой. Скотина безрогая. Пьянь подзаборная. Леночку мою, дочку мою, окрутил, сволочь такая, и споил. Она ведь знаешь какая умница у меня росла? Училась на отлично, в университет поступать собиралась. А эта мразота ее окрутил, к самогоночке пристрастил, и все, и пропала моя Леночка. Тоже такой же мразью стала, глаза б мои ее не видели.

Бабка задумалась, словно решая, стоит ли сейчас пустить слезу по умершей дочке или ни к чему, оставила в покое пюре – все равно вечно выходит с комочками, лихо повернулась к Вале, выхватила из его рук фотографию и со словами:

– Нечего этой мерзости в моем доме храниться, –  подожгла карточку зажигалкой и кинула в раковину.

Фотография в мокрой раковине тлела медленно, словно сопротивлялась, но в итоге от нее осталась лишь горстка пепла, и ту бабка смыла прокисшим куриным бульоном.

Валя зажмурил глаза, но не от страха: он восстанавливал в уме фотографию, все-все до мелочей – усы, кепка, взгляд, усы, кепка, трактор можно не запоминать, усы, усы. Только так он мог навсегда запомнить, как выглядел отец.

Мамины фотографии бабка тоже прятала. Но хотя бы не сжигала, поэтому раз в месяц, когда бабка уходила куда-нибудь надолго, Валя доставал старые альбомы и листал их, задерживаясь лишь на фотографиях с мамой. Вот она совсем маленькая, пухлощекая. Интересно, на кого больше похож Валя, на маму или на папу?

Валиных детских фотографий не сохранилось: бабка его не снимала, на школьные фотосессии не водила, презрительно фыркала:

– Оссспади, не могли никого получше Д`Артаньяна придумать? Пьеро? А кто ж тогда пудель? Училка ваша?

Вот мама с большущими бантами и букетом астр пошла в первый класс. Вот она на экскурсии в Бресте. На общей фотографии очень много школьников и целых три учителя, но Валя быстро отыскал свою маму – четвертая справа в среднем ряду. Прилежная девочка, тонкие косички. Вот на этом фото ей примерно столько, сколько сейчас Вале. Нет, они ничуть не похожи. Видимо, Валя все же пошел в отца. Может, поэтому бабка так не любит внука? К тому же в школе он учится так себе, твердый троечник, не то что мама. Ни на какие экскурсии не ездит, в походы не ходит, на концертах не поет. Словом, неудачник.

Валя доучился до одиннадцатого класса и остался незаметным для своих одноклассников. Может, оно и хорошо, что так, а то дразнили бы, задирали, били бы, в конце концов. Нет, про Валю ходили лишь две шутки: «Кто здесь?» и «Кто это?». Мальчика это вполне устраивало. Совсем не обидно.

В университет бабка Валю не отпустила. Да и сам он туда не особо рвался, так что у них это обоюдно вышло. Но и в местное ПТУ, где обучали лишь на трактористов, относить документы не позволила.

– По пути своего батьки-алкаша решил пойти? Не дам!

Валя бабку послушался. В итоге никуда не поступил. Проторчал бездельно дома целое лето, выслушал немало брани и к середине сентября свалил. Не важно куда, лишь бы от бабки подальше.

* * *

Валя без бабки зажил не то чтобы счастливо, да и не то чтобы свободно. Он вообще не понимал, как эту жизнь жить. Не научили. Не показали.

Знаковых событий – никаких. Важных встреч – не имеется.

Даже после побега из-под бабкиного гнета Валя оставался одиноким и столь же незаметным. И дни его однообразны: проснулся, поел, пошел куда-то и молчал, молчал, молчал.

Лишь два человека пробили его броню, правда, до самого сердца так и не добрались. Да и как пробили – так, постучаться смогли, но внутрь их не пустили.

Первой была Светлана. Она была из того типа женщин, что от жизни ничего не берут, но и сами ничего не дают. Жизнь вообще Светлану не замечала – проходила мимо, упрямая.

Светлану на самом деле сложно заметить: такая серость. Серые волосы, серое лицо, серые руки, вечно вытянутые вдоль серого тела, серые одежды, серая даже тень.

К моменту встречи со Светланой Валя уже превратился в Игоря. Пока еще не официально, но внутри себя он прежнее имя уже стер. Новое выбрал случайно, по простому принципу: присвоить себе первое, что услышит, лишь бы более-менее звучное.

У ларька с мороженым мама ворчала на сына:

– Игорь, ешь аккуратнее! Все лицо уже грязное.

Игорь. Неплохой вариант.

Игорь столкнулся со Светланой лоб в лоб, но это было не как в романтических историях, где у девушки из рук падают книги и разлетаются листы бумаги, а она не в силах их поднять, потому что уставилась на прекрасного незнакомца, что оставил шишку на ее чудесном лобике.

Нет, Светлана просто врезалась в курящего посреди тротуара Игоря. Он стоял неудобно для пешеходов. Она шла, разглядывая носы своих серых туфель. Столкнулись. Посмотрели друг на друга без удивления, без недовольства и уж точно без восторженной влюбленности. Она не извинилась, он не разворчался.

– Я Света, –  сказала она вместо извинений, словно имя дает иммунитет: назвал его и можешь делать что вздумается.

– Игорь, –  ответил Игорь.

Не то чтобы он хотел знакомиться, но ему вдруг захотелось произнести свое новое имя. Проверить, как оно звучит, и сможет ли он вообще его сказать вслух.

Смог. Сказал.

Выглядело это все же как желание познакомиться.

Дальше они не знали, что делать, потому как прежде ни с кем не знакомились, но игра уже началась, поэтому Светлана пригласила Игоря на солянку.

Она просто сообщила:

– У меня дома солянка.

– Хорошо, –  ответил Игорь, потому что это на самом деле хорошо, так что он просто это отметил.

Светлана же решила, что новый знакомый желает попробовать ее солянку.

– Так пойдемте.

И он пошел, потушив неторопливо сигарету, отстав от Светланы на два шага. Всю дорогу он не пытался расстояние сократить.

Как бы не вместе.

Игорь поел солянку. Та оказалась вкусной, наваристой, жирной.

Многое могло случиться после: душевные разговоры на кухне до ночи, и два одиночества обрели бы друг друга. Или стал бы Игорь каждый день приходить к Светлане, изучать ее кулинарные способности, затем привыкнуть, расслабиться, раскрыться, после стали бы они жить вместе долго и, возможно, счастливо. А мог бы просто случиться секс, и два одиночества обрели бы друг друга, но ненадолго. Минуты на три.

Секс, кстати, мог бы случаться неоднократно, но без какого-либо душевного сближения.

Но ничего. Совсем ничего из этого.

Игорь поел солянку, встал и ушел. Светлана не пыталась его задержать. Ей было неинтересно, почему этот суровый и грустный мужчина просто поел, не попрощался и свалил.

Значит, так надо – решила Светлана.

И дальше хлебала солянку и другие харчи в одиночестве, потому что больше ни с кем не сталкивалась, хотя по-прежнему ходила, уставившись на носки своих серых туфель.

Почему человек без семьи, пары, дружеских привязанностей считается одиночкой? Ежедневно мы сталкиваемся с десятками людей на улицах, в магазинах, автобусах, у подъездов, в лифтах. И этого может быть достаточно для того, чтобы понимать – в этом мире я не один, вон нас сколько тут бродит.

Можно держаться особняком: не заходить в переполненные вагоны метро, не улыбаться кассирам в супермаркетах и вообще пользоваться кассами самообслуживания, с аптекарями говорить только по существу – анальгин, две пачки пластырей, зодак, не отвечать на вопросы навязчивых прохожих, которые ищут такую-то улицу или такой-то дом.

Приходить в квартиру, в которой тебя никто не ждет, кроме равнодушного пыльного коврика у двери. Самому никого не ждать. И так день за днем. Ночь за ночью.

Когда так, одиночество ли? Полное ли? Ведь ты все равно поговорил с этим чертовым аптекарем.

Игорь большую часть жизни прожил с бабкой. И новое «дома никто не ждет» его не беспокоило. В конце концов, всегда можно кошку завести. Или канарейку. Но зачем? В тишину квартиры тоже приятно ступать.

* * *

Был еще один человек, «постучавший по Игоревой броне».

Валерик.

Он так и представился:

– Валерик.

Это был бородатый мужчина шестидесяти лет. Человека в этом возрасте представляешь Валерием Александровичем, не меньше. Почтительно называешь – Вы. Но Валерик был именно Валериком – не больше того. Черные суетливые глаза, морщинки лишь мимические. Волосы темные, что смола, ни намека на седину или лысину. Уши Валерика при разговоре смешно подергивались, точно поддакивали. И даже борода сама по себе шевелилась, даже если Валерик молчал.

Родом он был из Вологды, но, вопреки расхожему мнению, не окал и вообще никаких речевых особенностей не имел.

Называть Валерика Валериком было как-то неловко, что ли.

Сошлись они довольно просто. Без столкновений.

Игорь зашел в магазин «Охотник» за новыми штанами и курткой. Такими камуфляжными, их можно купить где угодно, но в магазинах вроде «Охота и Рыбалка», «Рыболов», «Сплав» одежда намного крепче, чем, например, на рынке. Невероятно практичная. Идеальная для Игоря, что работал то грузчиком, то курьером, то еще каким-нибудь принеси-подай.

Магазин «Охотник» мог снарядить пару тысяч охотников. Все здесь было сделано с любовью к предстоящим убийствам животных. В стеклянной витрине – манки на все виды диких птиц, рядом – стенд с биноклями.

Игорь взял в руки один из них, желтый болтающийся ценник чуть ли не в глаз ему попал. Триста тридцать две тысячи! Да, в такой бинокль можно рассмотреть разве что свою мизерную зарплату. Игорь аккуратно положил его на место: уронит – за год не расплатится.

Дальше – стеллажи с дробью, витрины с патронами, ящики с пыжами. Целый раздел патронташей на любой охотничий вкус. Рации, ножи, обувь и святая охотничьих святых – ружейная комната.

Ружье Игорю не нужно, ему бы пройти дальше в скучный отдел одежды, но он уставился на стены, увешанные дробовиками и пневматикой, не мог оторваться. Как же это волнующе! Нет, в Игоре не проснулось древнее, давно дремлющее желание убивать. В нем просто все еще жил мальчишка, который с радостью бы побегал по улице с пистолетом, громко крича: «Пиу-пиу». Бабка всегда была против оружия, даже игрушечного, даже безобидного водного, так что Игорь только подозревал, какое это счастье – вот так вот… Пиу-пиу…

– Подсказать что?

Игоря вырвали из детства, которого у него не было.

– Что?

Игорь оглянулся. За спиной стоял Валерик. Игорь принял его за консультанта, ведь в магазине «Охотник» у консультантов нет спецодежды. Они ходят вот как Валерик: серая футболка, спортивки, даже бейджи не всегда надевают.

Игорь принял его за консультанта и вежливо поспешил от него избавиться:

– Нет, спасибо, я так, смотрю.

– Жаль. Я б тебе такое ружье подобрал, что лет двести бы стреляло!

Потом протянул Игорю руку и произнес уже известное:

– Валерик.

Пришлось знакомиться.

– Игорь.

Каждый раз приятно произносить.

– А у тебя сейчас какое ружье? –  продолжал допытываться Валерик, проследовав за Игорем в отдел с одеждой.

Прилип так прилип. И почему именно к Игорю? Мало, что ли, тут мужиков, которым на самом деле нужно ружье. Штаны уж Игорь себе как-нибудь сам выберет, без всяких там Валериков.

А тот просто так подошел. Захотелось. Валерик часто так поступал: легко начинал общение, легко заводил новые знакомства. Людей для случайных разговоров выбирал по велению сердца, что ли.

Так бывает: смотришь на незнакомого человека, а он тебе противен. Ты ничего о нем не знаешь, ты даже голоса его не слышал, а уже про себя решил, что человек этот – говно. И общаться с таким заранее совершенно не хочется.

Наоборот тоже случается: стоит перед тобой в очереди человек, ну очень симпатичный, не то чтобы внешне, а словно изнутри приятный. И ты это как-то чувствуешь. И хочется сразу с таким человеком завести знакомство или хотя бы что-то хорошее ему сказать.

Например:

– Какая у вас красивая куртка!

Или:

– Эта прическа вам ужасно идет.

Нет? Не бывает такого? А у Валерика – каждый день.

Вот и Игорь его притянул. Вот и с Игорем он заговорил. Спросил, какое у того ружье.

– Никакого, –  ответил Игорь, роясь в ворохе однотипных штанов, выискивая нужный размер.

– Тогда тем более нужно купить! –  воскликнул Валерик.

– Я не охочусь, –  признался Игорь. – Я даже стрелять не умею.

Валерик насильно ввязал в разговор. Взял напором. Пришлось общаться, а это так непривычно.

– Вот те раз! –  хохотнул Валерик. – Впервые в охотничьем вижу того, кто не охотится.

Игорь ничего не ответил, вытащил из стопки штанов те, что подходят по размеру, и направился к кассе. Валерик, к счастью, застрял в отделе с одеждой.

Может, тоже решил штаны приобрести.

Игорь оплатил покупку, сунул пакет под мышку и вышел на улицу.

– Эй, стой! –  услышал он оклик. – Ты куда сбежал?

Валерик, странный Валерик, никак не хотел отвязываться.

– Слушай, –  сказал он, поравнявшись с Игорем. – Я че подумал-то. Может, с нами на охоту рванешь? Я тебя стрелять научу. Ну, не из ружья, из него без разрешения нельзя. Извиняй уж. Но воздушку прихвачу. По банкам побахаешь. У нас там хорошо – лес, речка, тишина. Сезон начинается через два дня. Мужики против не будут. Ну что?

Игорь растерянно пожал плечами. Валерик сунул ему листочек с номером телефона, у него таких листочков по карманам рассовано немало, на всякий такой вот случай.

– Короче, если надумаешь, звони. Выдвигаемся в субботу в семь утра на Михалыче. Там ехать несколько часов, но подумай, там красотень такая и спокойствие. А ты уже вон готов, амуниция есть.

Валерик кивнул на пакет со штанами.

Игорь сунул бумажку в кошелек. Из вежливости пожал на прощание руку Валерику и ушел.

* * *

Поначалу никуда он не собирался. Странно вообще ехать в лес с незнакомыми мужиками. И зачем им на охоте такая обуза?

Не знал Игорь, что Валерик уже не первый раз тащит незнакомцев с улицы прям как бездомных котят то на охоту, то на рыбалку, выбирает самых потрепанных жизнью и, на его взгляд, жалких.

Какое-то неистовое желание их взбодрить.

Неизвестно, почему Игорь в итоге поехал на охоту. В голове оба дня крутилось: «Поезжай, поезжай, поезжай, поезжай». Других знаков свыше не понадобилось. Он набрал Валерику, и в субботу с утра уже трясся в темно-зеленой буханке, набитой мужиками, ружьями и собаками.

Мужиков, кроме Валерика и Игоря, было еще четверо: Михалыч – владелец и водитель той самой буханки, Николай – упитанный весельчак, хозяин Набата и Лады – неупитанных гончих, Алексей – тихий парень, года на три постарше Игоря, и Сан Саныч – ответственный за еду и питье.

Сан Саныч решил, что на охоте нужно больше водки и меньше воды. Веселенькое намечалось дельце.

Тряслись долго. Игорь успел несколько раз пожалеть о том, что принял предложение Валерика. Но как только пошел лес, такой густой, величавый, позабылась долгая дорога и ухабы стали нипочем, хотя сейчас они только участились. Буханку подбрасывало вверх, Михалыч матерился, Николай прижимал к себе собак, те скулили то ли от недовольства, то ли от нетерпения, Саныч следил за водкой, чтобы не разбилась ненароком. Валерик посмеивался и подмигивал Игорю. А тот завороженно уставился в окно.

Мелькающие сосны и ели превращались в зелено-коричневое полотно, которое расступалось, являло в деталях каждую хвоинку, каждую трещинку на коре, когда Михалыч притормаживал перед очередной ямой.

Как всякий новичок в лесу, Игорь всматривался: не пробежит ли заяц, не высунется ли еж или лисица, а вдруг, если повезет, сам лось выйдет хотя бы вон из-за тех кустов. Не знал он, что лесное зверье давно разбежалось-попряталось, едва заслышав автомобильный шум.

– Прибыли! –  крикнул Валерик.

Буханка дернулась в последний раз и заглохла. Едва открылась дверь, как собаки с лаем вырвались наружу и ну носиться туда-сюда, радостно взвизгивая и слишком рьяно махая хвостами.

– Добро пожаловать в наш дворец! –  усмехаясь, сказал Валерик выходящему из машины Игорю.

Тому жилище и впрямь показалось хоромами. Окруженная со всех сторон лесом, избушка с почерневшими бревнами, низкими окнами казалась выросшей из земли. Копни вон тут у крыльца, да поглубже, увидишь корни, толстые, бесконечные корни избы. Ни за что ее отсюда не выкорчуешь. Грубый забор и небольшой сарайчик чуть поодаль говорили о том, что ставили эту избу с любовью, а о месте заботились.

Оно и правда: долго ее строили охотники всем своим охотничьим миром, обживали, доводили до ума, превращали из временного жилья в почти постоянное. И если поначалу жить тут можно было только летом, да и то не больше двух-трех дней, желательно не дождливых, то спустя много лет изба вполне могла приютить в любое время года и на любое количество дней – все в ней было для комфортной лесной жизни.

В охотничьих делах Игорь не участвовал, водку не пил, стрелять из воздушки тоже отказался. По вечерам прислонялся к печке, закрывал глаза и слушал охотничьи байки. Иногда гладил собак, которые по непонятным причинам лезли к нему больше, чем к хозяину.

На второй же день охотники принесли добычу: лося.

«Мечты сбываются, но не так, как я хотел», –  грустно подумал Игорь, потому как сохатого разделали на месте убийства, а к избе притащили по кускам.

Хочешь собрать пазл и увидеть лося целиком? Приступай! Вот правая нога. Вот огузок левый. Правда, шкура осталась там, в лесу, на месте убийства – месте разделки. Впрочем, ее собаки, скорее всего, уже разодрали в клочья.

Лосиную голову охотники бросили за забор. Игорь глянул на нее: большой волосатый нос, зубы в разверзнутом рту (кричал ли лось перед смертью?), глаза открытые, темные и пустые.

Что он хотел в них увидеть? Животный страх перед смертью? Отражение несущихся на лося собак?

– Во! Тебе на память!

Игорь отвлекся от лосиной головы. Позади стоял Валерик и гордо протягивал ветвистый рог. Не слишком широкий, да и «ветвей» не так и много.

– Вешалку там сделаешь, –  продолжал навязывать рог Валерик. – Можешь даже рассказывать, что это ты завалил. Мы не обидимся, потому что не узнаем.

Валерик гоготнул.

Игорь от рога отказался:

– Да некуда мне его вешать. Я комнату снимаю, хозяйка злая, не разрешает ничего в дом тащить.

Тут Игорь соврал – никакой хозяйки он не видел. Только хозяина, и то один раз, когда тот ключи передавал, а так все онлайн – общение, переводы, прочие вопросы.

– Ну как хошь, –  немного обиделся Валерик. – Я ж от души.

Потом Сан Саныч долго-долго, часов пять, тушил лосятину в котелке на печке.

– Лосятина жесткая, –  объяснял он Игорю, которому не так и важны были эти мясные особенности. – Потому ее лучше хорошенько протомить. И тогда она станет ничуть не хуже говядины. Как по мне, так даже лучше. Лосей хотя бы не пичкают всякими ГМО.

От лосятины Игорь отказался, придумал, что не любит дичь. Ему, конечно, не поверили, но настаивать не стали: не хочет человек, да и ладно.

На третий день охотники пили водку, доедали тушеного лося, а Игорь бродил по лесу, стараясь при этом не упускать избу из виду. Заблудиться тут на раз-два можно.

Бело-сизый мох приятно хрустел под ногами. Это особенная мелодия леса: тонкая, тихая, чарующая. Можно высоко поднимать ноги, пытаясь громко топнуть, прыгать или бегать, а то и вовсе повалиться кувырком на землю, но мох под тобой все равно будет звучать так, словно ты крадешься. Мирно перешептывались где-то высоко над головой сосны. Вдалеке стучал дятел, но как ни пытался Игорь к нему приблизиться, чтобы высмотреть красноголового, так и не сумел.

Набат и Лада, весело виляя хвостами, сопровождали Игоря в каждой его прогулке. Насытившиеся охотой, да и в целом послушные, они не уносились с громким лаем за зверем, хотя время от времени вставали в стойку – поднимали уши, нюхали воздух – чуяли, может, зайца или еще одного лося, но интересоваться ими уже не интересовались. Куда лучше облаять наглую белку, для острастки встав на задние лапы, а передними скребя по стволу дерева. Или разрыть землю возле пня, сунуть в корни нос и чуть взвизгнуть, вспугнув мышь.

Под конец прогулки Игорь садился возле небольшой речушки, прорезающей плотный лес. Собаки устраивались по обе стороны от мужчины, чуть прижимались к нему рыжими боками, усмиряли свои хвосты. Все трое созерцали, впитывали природу.

Собакам, может, и все равно, они просто компанейские – человек сидит, ну и мы с ним заодно, а вот Игорь чувствовал себя никчемной частью чего-то большого и непостижимого.

Удивительное чувство. Всем бы его испытать.

Игорь не раз катался в избу. Охотиться так и не начал. Мужики и не настаивали. Охота – личное дело каждого. Дичь тоже не ел. И это прощается. От доли отказывался, да и права на нее не имел: мясо достается добытчикам. Игорю и предлагали-то из вежливости.

За несчетное количество поездок он изучил этот лес от и до – от хвоинки до высоких крон, от муравейников до лисьих нор. Но казалось, что лес в ответ его так и не принял.

Чужак. Он навсегда останется здесь чужаком.

А так важно быть своим.

Лес, что плотно обступает, враждебно таращится изо всех кустов, и лес, что ласково распахивает свои хвойно-лиственные объятия, –  это два разных леса. Во втором ты чувствуешь себя в полной безопасности: даже если и заблудишься, лес сам тебя на нужную тропу выведет. А в первом приходится вздрагивать от каждого шороха, быть внимательным, даже – напряженным, а не то вберет тебя и вовек не отпустит, искромсает и бросит лежать посреди тропы, что ведет в самую глушь.

В один день все кончилось.

В тех краях запретили охотиться, объяснив это снижением популяции лосей. Валерик и компания пожали плечами, расстроились, но ненадолго – новое место для охоты было найдено быстро. И новая изба поставлена. Пока не столь обжитая, как прежняя, но вполне сойдет для ночевки и томления лосятины на буржуйке – нормальную печь на этот раз решили не ставить.

Игорь в лес больше не ездил. К другим соснам не хотел: это ж предательство.

С Валериком общаться тоже перестал.

Из-за леса страдал, из-за Валерика – нет.

* * *

Что спустя столько лет потянуло Игоря обратно к бабке?

Да и не к бабке вовсе – к дому, к детской площадке, на которой маленький Валя всегда был изгоем, к подвалу, в котором прошло его детство. Тоску по родным местам трудно объяснить. Даже если все там было плохо, даже если надо всем огромной тенью стояла ненавистная бабка. Но вдруг вспомнилась любимая липка возле подъезда. Как она там? Не спилили еще? Вспомнился уютный пустырь за домом и вид на город со школьного забора. И к этому всему так потянуло, что аж сдавило.

В квартиру заходить не хотелось. И бабку видеть – тоже. Но стало интересно: жива ли еще или померла, не присвоила ли квартиру соседка, теть Люда. Всю жизнь жалась в однушке, она не упустила бы шанс прибавить метраж, чтоб завести, наконец, кошку. В однушке, по мнению теть Люды, для кошки места ну совсем нет.

Игорь встал перед подъездом. В теле колко, и сильно тянет внизу живота – все нутро противится. Пришлось заносить себя в подъезд чуть ли не силой. Ноги ватные, колени мягкие – хочется на ступеньки сесть и не идти дальше.

Возле двери Игорь замер. Она все та же, как в детстве: коричневая кожаная обивка, дурацкие коричневые же и кожаные же кругляшки, между которыми натянуты коричневые ромбы.

«В коричневом-коричневом городе, на коричневой-коричневой улице», –  подумал Игорь и ухмыльнулся.

Он тянул время, гадая: обнаружит ли он за дверью бабку или там живут чужие люди?

Впрочем, бабка тоже теперь чужая. Впрочем, никогда она и не была родной. А спустя восемнадцать лет разлуки – и тем более.

Он позвонил. Потом еще раз. Лишь только на третий – Игорь не то чтобы сделался настойчив, так, по инерции звонил – за дверью зашуршали, ручка опустилась, дверь приоткрылась, и в щели показалась бабка. Она сильно усохла, будто ее взяли и выжали, и все жизненные соки из тела стекли по канализационным трубам. Некогда прямая гордая спина согнулась в поклоне и никогда уже не разогнется. Волосы поредели, торчали солнышком вокруг обтянутой морщинистой кожей головы.

– Кого тебе?

Руки бабки дрожали. Голос стал совсем скрипучим, будто по стеклу пенопластом ведут.

– Это я… –  Игорь запнулся.

Он не смог произнести свое старое имя.

Но она и без того все поняла. Возможно, едва открыв дверь. Возможно, едва заслышав звонок. Возможно, еще с утра почувствовала.

– Где тебя черти носили? –  просвистела бабка, открывая дверь шире и пропуская внука в квартиру.

Этот последний шаг, когда нужно всего ничего – перенести за порог ногу, дался Игорю сложнее всего. Внутри опять закололо, пришлось убеждать тело с удвоенной силой: мы посмотрим и уйдем, не волнуйся, мы ненадолго, всего на пять минуточек.

– Жрать нечего. Угощать не буду! –  бабка, как всегда, проявила гостеприимство.

Игорь и не скучал по ее стряпне, так что даже если бы бабка все же предложила что-нибудь поесть, он бы отказался. Готовила она отвратительно. Конечно, это нетипично для бабушек, но она бабушкой и не была – только бабкой, а от таких пирожков не жди.

Игорь прошел по коридору и замер у своей бывшей комнаты. Дверь с нее бабка сняла еще при Игоре – это чтобы он не удумал непотребствами в ее квартире заниматься. Но тогда в комнате стояла лишь узкая кровать, заправленная унылым серым покрывалом, и чтоб подушка обязательно треугольником, как в пионерском лагере, рядом с кроватью – стул, и тут же стол, чтобы уроки делать, над столом – книжная полка. И все. Никаких игрушек, молодежных постеров, моделей кораблей или ракет… или что там еще в мальчишеских комнатах бывает?

Сейчас же она была заполнена всяким хламом. Какие-то коробки, завявшие цветы, пустые горшки, разбросанный дренаж, оберточная бумага, рулоны разномастных обоев, швабра с ведром и так далее.

Бабка использовала комнату Игоря вместо кладовки, словно пыталась захламить его прошлое, надругаться над всем, что было с внуком связано.

– Ты где застрял? –  орала бабка из кухни. – Золота у меня нет, и не ищи.

С чего она взяла, что Игорь ищет золото – непонятно. Может, действительно, прячет пару колечек да вставную золотую челюсть под одной из досок в полу? Раньше, конечно, бабка цацками не увлекалась, золота себе не покупала – жмотила. Да и челюсти золотой не имела. Но кто ж знает, как все изменилось за столько лет.

Игорь приплелся на кухню. В принципе, можно было ставить точку. Заглянул в прошлое, и будет. И хватит. Но какие-то неведомые силы тянули его… к бабке, что ли? Может, те самые силы, что держали мальчика подле нее целых восемнадцать лет? Те самые, что позволяли над ним измываться, бить, таскать за уши, крыть трехэтажными матами.

– Ну так что? Что тебе надо, Валя? Че приперся?

У бабки тряслась голова – от гнева ли, от нетерпения ли, от какого заболевания ли. Непонятно. Вот-вот отвалится и покатится по кухне.

Катится-катится голова, а навстречу ей Игорь.

– Я не Валя.

От старого имени, произнесенного бабкиным голосом, Игоря передернуло. Но он его повторил. Пришлось. Повторил чуть слышно, с трудом произнося каждую букву. В. А. Л. Я. Нет в этом мире ничего увесистее. Привязать на шею и в реку сигануть – утащат на дно мгновенно.

Бабка криво улыбнулась, улыбочка мерзкая:

– Считаешь, я совсем дура старая стала? Думаешь, не узнала тебя? Да ты как был уродом, так им и остался. Я своего урода и через пятнадцать лет узнаю. Или сколько ты там шлялся?

– Больше. И я не Валя. Я теперь Игорь, –  и стукнул кулаком по столу.

Бабка равнодушно отвернулась, включила воду зачем-то и сказала:

– Хрен ты моржовый, а не Игорь. Херней какой-то страдаешь.

– Могу паспорт показать, –  сказал Игорь и принялся шарить по карманам, где-то здесь должен быть.

– Не ищи, мне по херу.

Бабка закрыла кран, повернулась, улыбнулась еще более мерзко, голова у нее опять затряслась, вместе с ней и руки, будто бы из бабки выходила вся ее чернота, вся ее нутряная гниль. Сейчас как изрыгнется, как зальет собой все вокруг, прибежит соседка снизу, начнет ругаться, кричать, что у нее по обоям течет, и не заметит, как сама прогниет от бабкиных извержений.

– Валя! Валя! Валя! Валя! Валя! –  Заездил по стеклу пенопласт. – Валей был, Валей и останешься! Похер мне на твой паспорт. Валя! Валя! Валя! Валя!

Вот сейчас нужна суперсила, такая, чтоб можно было убавить бабкину громкость, выключить звук совсем, и саму бабку поставить на паузу.

Но суперсилы не было.

А бабка продолжала орать:

– Твой дебильный папаша тебя хотел Борисом назвать! Говнисом! В честь своего отца, видите ли. Нам такая честь не нужна.

Игорь попытался примерить на себя это имя, но не село, потому что бабка верещала дальше, децибелы все выше и выше.

– Я им с маткой твоей бестолковой сказала, что, если Валей не назовут моего внука, я им ничего не дам. Они и назвали, но я все равно ничего не дала. Алкашам проклятым.

Лицо Игоря покраснело.

– Заткнись, –  прошипел он.

Бабка не затыкалась.

– Они приходили ко мне, ноги целовали, у порога ночевали. Ох, я и оторвалась. Вынесла им помои и заставила жрать. Твой папаша-недоумок все и сожрал. Свинья-а! И ты весь в него! Свинья-а!

Игорь понимал, что бабка врет, бабка выдумывает. Не могли они так. Незачем им. Было бы ради чего помои хлебать. Врет бабка, выводит только.

– Что думаешь, не знаю я, что имя твое дебильное? Папаша твой дебильный. Дочь моя тоже с ним дебильной стала. И ты дебильный вышел. И жизнь твоя дебильная. Все подходит, Валя!

– Я не Валя!

Громко. Злобно.

– ВАЛЯ! ВАЛЯ! ВАЛЯ!

Игорь тряхнул головой, выкинул оттуда бабкины крики, растопырил ладони и зарычал:

– Задушу!

Он не собирался душить бабку. И вообще трогать ее не собирался. Но бабка испугалась. Сказала:

– Ой.

И осела. Сгорбленной спиной проехалась по кухонному гарнитуру, прижала руку к груди и сказала:

– Помогите.

Больше бабка не произнесла ни слова. Никогда. Скорая (Игорь плохой внук плохой бабки, но человек порядочный – вызвал врачей) констатировала смерть, предположительная причина – остановка сердца.

Бабку увезли в морг, перед этим подробно рассказав Игорю, как потом получить тело, куда можно обратиться, чтобы организовать похороны.

Ничего этого Игорь не собирался делать.

Можно было бы побегать, собрать документы, получить в наследство квартиру, продать ее, жить на эти деньги недолго и, скорее всего, несчастливо. Но как на все это наплевать. Не хотелось даже обшаривать бабкину квартиру в поисках того самого золота или пачки денег, что были скоплены на похороны. Это все гниль! Такая же бабкина гниль. От этих денег руки почернеют и отвалятся. Не надо такого «добра».

Не надо.

* * *

Смерть бабки Игоря не тронула. Наоборот – ему стало чуть легче дышать. Словно даже через километры, что разделяли Игоря и бабку все эти годы, последняя отравляла воздух внука своим гнилым дыханием.

А теперь все. А теперь лежит себе в морге и не дышит. Лежит в морге и никого не дождется: ни безутешного внука, что не в силах решить – хоронить или кремировать, ни толпы рыдающих подруг, родственников, соседей, похоронных зевак, вежливо хлюпающих носами в ожидании халявных салатов и халявной же долгожданной водки за упокой.

Что делают с телами, которые никому не нужны?

Да какая, в общем, разница?

Игорю вон все равно.

Перелома не было, но чертово «Валя» било по ушам бабкиным голосом даже после ее смерти, со скрежетом пролезало в мозг и оседало там, принося нестерпимую боль. Нужно было постоянно что-то делать, чтобы не думать о бабкином «Вале», чтобы он не проник в голову, не застрял там, не сверлил изнутри. Но бабка приходила во сне, и оттуда было ее не прогнать. А иногда заявлялась даже перед сном и не позволяла переключиться хотя бы на овечек, что прыгают через забор: те испуганно разбегались при ее появлении, застревали меж перекладин и истерично блеяли.

И не до сна.

Она приходила вместе с кухней, на которой померла, кастрюлями и холодильником за спиной и кричала:

– Валя! Валя! Валя! Валя!

Из беззубого рта летели слюни, попадали Игорю на лицо.

Игорь вскакивал. Бабкины слюни превращались в пот, тот ручьями стекал по щекам и дальше, вниз по шее.

Игорь затыкал уши руками, открывал рот, мотал головой, пытаясь вытрясти оттуда бабку.

Не получалось.

Бабка всюду следовала за Игорем. Он менял съемные квартиры, но она уже сидела в них на диване. Он уезжал в другие города, но бабка находила его и там. Он громко слушал музыку, до стука соседей по батареям, до вызова полиции. Он не слышал ни стуков, ни дверного звонка, ни шума на лестничной площадке, ни музыки, что сам же и поставил орать, –  одну только бабку в своей голове, а та скрипела без конца: «Вааааааля».

Игорь сделался раздражительным. Его бесило все: как дворник метет под окнами асфальт, как смеются дети во дворе, как сосед хлопает дверью, как медленно переключается светофор, как быстро мигает поворотник у машины, как шумит по подоконнику дождь, как светит солнце, как бегут по небу облака.

ВСЕ!

В одну из бессонных ночей он вышел на улицу, наспех накинув куртку, шнурки на ботинках не завязал, бежал от бабки, надеялся, что та останется в комнате, будет кричать там, а не у него в голове.

Улицы темные, пустые – не за что зацепиться, чтобы отвлечь себя.

Игорь зажег сигарету и побрел в сторону кафе «Мечта». План был прост: сосчитать, сколько шагов до кафе, перевести их в уме в метры, высчитать время и свою скорость. Не то чтобы это важно. Он вообще ни разу не заглядывал в «Мечту», не ел там пересоленный суп или рыхлые котлеты с пюре комочками, не заказывал кофе.

Просто нужно занять мозг. Вытеснить оттуда бабку.

От кафе можно пройти до гаражей. Вглубь лучше не соваться, вдруг какая шпана выжидает одинокого путника и только рада будет попинать Игорево белое брюхо. От гаражей обратно к дому через соседний район.

И считать шаги.

И переводить в метры.

И сравнивать скорость до кафе со скоростью до гаражей.

В соседнем районе под девятиэтажкой пошатывался мужик. Асфальт тянул его к себе, мужик сопротивлялся, изгибался в спине, кренился вбок, но не падал. Сначала он что-то мычал неразборчивое. Потом собрался с силами и заорал:

– Ва-АА-аля!

Игорь вздрогнул.

– Ваа-ааля! –  продолжал орать мужик, пытаясь смотреть в окно то ли на пятом, то ли на четвертом этаже, но окно убегало от него, уплывало, растекалось. – Ва-Ааля! Пусти меня! Вааааа-аля! Пусти, сука! Ва-АА-ааля!

Мужик звал свою жену. Или любовницу.

Но у Игоря внутри заклокотало, закипело, словно это ему кричат, словно это он – сука.

Не стоит обращать на пьяного внимания.

Не стоит.

Пройти мимо.

Сжать зубы и пройти.

Закурить еще одну сигарету и пройти.

Считать шаги.

Переводить в метры.

Игорь поравнялся с мужиком. Тот оглянулся, взглянул на Игоря пустыми осоловелыми глазами и вновь заорал:

– Вааааааааля-аааааа-АА!

Пьяные всегда медлительные, вот мужик и не успел повернуться к окнам. Вот и смотрел на Игоря. Вот и орал:

– Валя-аааааа!

И тут Игорь врезал мужику по морде. Пьяница свалился на асфальт и не шевельнется. В окне на четвертом (все же четвертом) этаже зажегся свет, потом с грохотом открылась форточка, в ней показалась лохматая голова той самой Вали.

– А ну отойди от него! –  верещала голова. – Я сейчас полицию вызову! Ты ж его убил! Лю-уу-ди! Да что же делается! Убили! Лю-у-уди! Помогите!

В нескольких окнах позажигался свет. Лохматая голова засунулась обратно в форточку.

«Вот дураки, –  подумал Игорь. – С выключенным светом лучше видно, что на улице творится».

Кинул сигарету на асфальт, потушил ее ботинком, взглянул на пьяницу – живот того мерно вздымался, будто тот решил поспать посреди улицы. Жив. И ладно.

Быстрыми шагами, уже их не считая, Игорь направился домой. К чему ждать, пока Валя – жена или любовница – вылетит из подъезда и с ходу вцепится в лицо обидчику ее мужа.

Или любовника.

И весь город превратился в одних Валь. И каждую хотелось ударить. И того, кто эту Валю окликнул, позвал, назвал, –  тоже ударить.

– Валя! Валя! Валя! Валя!

Со всех сторон. На все лады.

Старыми дрожащими голосами: «Валя! Валентина Петровна, слышишь? Напиши-ка мне рецепт твоих маринованных огурчиков».

Детскими звонкими: «Валя! Ты водишь!»

Мужскими грудными: «Валя, ну зачем ты сама сумки тащишь? Дай помогу».

Женскими тонкими: «Ой, Валя, дорогая, да не нужны ему никакие отношения! Ему от тебя только секс нужен!»

Голосами кассиров: «Валя! У нас отмена!»

Голосами официантов: «Здравствуйте, меня зовут Валя, что будете заказывать?»

Голосами телеведущих: «Трехлетней Вале срочно требуется операция».

Валя. Валя. Валя. Валя. Валя. Валя. ВАЛЯ! ВАААААААА-АААААЛЯ!

Игорь приходил домой и орал в подушку.

– Аааааааа!

Чтобы вывалить Валю из себя.

– Аааааааа!

А потом он решил бежать. Из этого города Валь, туда, где нет никаких имен, где из звуков скрип деревьев, крики птиц, шум ветра и писк комаров теплыми летними вечерами.

Свалить.

В лес. В лес.

Иначе Игорь убьет кого-нибудь, одну из Валь или ее спутника, того, что громко позовет ее по имени.

В лес. В лес.

Жива ли еще та изба? Найдет ли Игорь к ней дорогу?

* * *

Ольга измучилась, извелась, гадая, отчего Игорь рванул в поселок. Она то и дело выходила на улицу, вглядывалась в даль, щурила глаза, пытаясь увидеть: не возвращается ли, хотя он никогда не оборачивался одним днем.

В очередной раз открыла Ольга входную дверь. Уже стемнело. Морозный черный вечер дыхнул на женщину – заберись!

Нет, не вернется сегодня сосед. Засыпать без храпа Игоря всякий раз сложно.

Мороз уже под юбку забрался, в голые ноги вцепился. Замурашил. В дом, в дом, скорее в дом!

Глянула Ольга на мертвеца – лежит себе смирно, не шелохнется.

Сказала ему:

– Ну, спокойной ночи, что ли.

Глаза отвела спешно и дверь торопливо закрыла. Хлопнула на прощание.

Отужинать придумала шпротами. Осталась в закромах последняя банка. Вытащила ее на свет, не нашла железки, за которую тянуть, чтоб открыть. Нужно ножиком, а Ольга неумелая, безрукая. Без мужчины-то. Разозлилась: и сама смогу! Всадила нож в банку – тот застрял. Дернула вбок, чуть пошел и еще сильнее застрял. Дернула в другой, сорвалась рука, скользнула по ножу и по банке сразу. Закровил палец.

Шпроты в томатном соку и крови – то еще угощение.

Ольга больной палец в рот сунула, сама в аптечку полезла, а там ни бинтов, ни пластырей, ни ваты. Бесполезное все! А Игорь, ишь, за «Роллтонами» направился. Лучше бы в аптеку сходил.

Кровь все не останавливалась. Вроде и порез неглубокий, а вон как хлещет. Вспомнила тут Ольга про пластырь на бутылке водки, достала ее, подцепила пластырь ноготком. Тот не хотел поддаваться, но она ж настырная: сорвала вместе с буквами, обмотала им палец – плохо, но держится. От надписи осталось только «Ай».

Не стала Ольга шпроты есть, выкинула. Выпила чашку чая с сушками перед сном себе в удовольствие. Умылась, причесалась, разделась. Давненько она так тщательно ко сну не готовилась. Теперь она хозяйка в доме! И никто ей слова поперек не скажет.

Погасила Ольга лампы в доме. И обратно зажгла. На окна глянула.

Смелая-то она смелая, да только с детства тянется за ней какое-то беспокойство, появляющееся при полной темноте. Лежать на кровати не страшно. Сидеть за кухонным столом в темноте – тоже не страшно. Даже в туалете без света не страшно. А вот пересекать темноту по комнате – жутко. Откинуть посреди ночи одеяло – боязно.

А если никого в доме, так и вовсе невозможно. Всякий звук посторонним, потусторонним кажется, а если вдруг лампочка моргнет, и вовсе вздрогнешь, от визга еле сдержишься.

Так что зажгла Ольга еще и фонарик, осветила (освятила) им на всякий случай углы, обозначила лучом дорогу до кровати и быстро-быстро к ней прошагала. Осветила (освятила) и кровать. Пусто. Ни одного кошмара не притаилось. Улеглась поудобнее, одеялом до самого носа накрылась и только тогда фонарик выключила.

Без Игорева храпа поворочалась немного – непривычно в полной тишине – и задремала.

* * *

Ток-ток-ток. Что-то ползет по полу. Ток-ток-ток. Маленькое и шумное. Ток-ток-ток. Сейчас найдет Ольгу. Тук-тук-тук. Открывай, красна девица, глаза.

Ольга подскочила на кровати, а в избе темным-темно, все лампы разом погасли. Уж не перегорели хоть?

Вслушалась.

Ток-ток-ток. Медленно. Не торопится. Не останавливается. Знает, куда ползти.

К Ольге.

Звук слишком тихий, но отчетливый. Его и не сравнить ни с чем. Мыши скребутся иначе. Теннисный мячик катится по полу иначе. Мертвец стучит в окно иначе.

Не игры ли то разума?

Ток-ток-ток. Звук все ближе.

Ток-ток-ток. Звук все страшнее.

Этот тихий равномерный стук пугает больше, чем гулкие шаги, чем скрип тонким черным ногтем по стеклу, чем стоны сдираемой с петель двери.

Ток-ток-ток.

У Ольги внутри все сжалось. Это самое верное описание ее страха – сжалось. Такое вот банальное, но иначе и не скажешь. Страх один, страх един, поджимает внутренности друг к другу, блокирует сердце – ни вздохнуть, ни пошевелиться.

Лоб, подмышки, спина между лопатками покрылись мелкими каплями пота. Ольга судорожно пошарила рукой рядом с кроватью, нащупала фонарик, включила его лишь с третьей попытки – так сильно тряслись руки. Фонарик зажегся, выхватил край шторки, потом с еле слышным потрескиванием – сегодня ночью все звуки осторожные – заморгал часто-часто. Отключился – включился – отключился – включился – отключился – предпринял еще одну попытку включиться и окончательно сдох.

Ольга с силой ударила фонариком по ладони:

– Работай же, проклятый!

Не помогло. Но он же новый был! И батарейки вчера только меняла.

Ток-ток-ток. Не узнаешь – не догадаешься, кто-что к тебе ползет. Не увидишь – не насмотришься.

Ольга обливалась потом. Пот стекал со лба, попадал в глаза, глаза начало щипать, женщина жмурилась, не могла ничего толком разглядеть. Вспомнила вдруг, что на полке над кроватью свеча есть, и спички должны быть. Ольга поставила их туда на всякий случай. Вот он и настал.

Оглядываясь в темноту (а толку-то?), села женщина на колени, протянула к полке руку, принялась по ней шарить.

Шух-шух-шух – возит по стене Ольгина рука.

Ток-ток-ток – вторит ей нечто.

Шух-шух-шух – сейчас будет свет.

Ток-ток-ток – не успеешь.

Нашлась! Нашлась свечка. А рядом с ней и спички. Руки дрожат, спички по кровати рассыпают, те на пол падают и тоже шумят аккуратно – тук-тук-тук. Словно мало в этом доме осторожных звуков.

Ольга ругается, по кровати ладонью возит, хоть одну бы спичку найти. Зажигает первую – та тут же гаснет. Зажигает вторую – не успевает до свечи донести. Зажигает третью, да не дается фитилек.

Проклятье!

Четвертая спичка над Ольгою сжалилась, горела долго, ответственно, дождалась, пока проснется фитиль, когда займется огонь. И только тогда погасла.

Поднимает Ольга перед собой свечу, словно защитилась ею. Чуть помедлив, отодвигает шторку.

Ток-ток-ток – раздается совсем рядом.

Свет от свечи дрожит, будто сам боится. Плохой помощник: не хочет показывать, что же это стучит, что Ольгу пугает.

Женщина опускает свечу ниже к полу и видит, как в бледном дрожащем круге света появляется палец.

Безымянный.

Как мертвец.

Безымянные пальцы всегда самые неуклюжие. Вот и этот кривится, кренится на правый бок (есть ли бок у пальца?), словно прихрамывает. И ползет прямехонько к Ольгиной кровати.

Ольга верещит на всю избу. А зачем? У пальца нет ушей, он визга не слышит. Можно спросить:

– Что тебе надобно?

Но у пальца нет рта – он не ответит.

Сам палец уродливый: мертвецки-синий, а на конце, который должен с рукой сочленяться, чернота. Крохотная такая чернота, не более двух сантиметров диаметром, но смотрит на нее Ольга, и чернота ее будто засасывает. Не только в космосе бывают черные дыры.

Ноготь у пальца длинный, коричневый и неровный. Будто старческий. Это он ток-ток-токал. Говорят, после смерти слишком быстро вырастают ногти и волосы. Вот этот и нарос, и ничего, что неказистым.

– Чур меня! Чур! –  визжит Ольга.

А пальцу хоть бы что. Ползет себе к кровати.

Стоит ли так его бояться? Ну что сделает несчастный палец? Задушить не задушит. Отлупить не отлупит. Просто мерзко. Палец движется отдельно от руки, от тела. Что он хочет? Есть ли у пальца желания?

Возьмет и выдавит Ольге глаза. По одному, медленно и мучительно. Ольга заорет, а палец в тот же миг прыгнет ей в глотку, перекроет воздух. Вот и все. Вот и нет Ольги. Задохнется-умрет.

Дрожат у Ольги руки вместе с ее безымянными пальцами, дрожит все тело, не слушается. С большим трудом дотягивается Ольга до чашки, что ставит каждую ночь на стул у кровати, чтобы попить воды. Чашка переполнена, но нет времени ее опустошать. Прям так, вместе с водой обрушивает Ольга ее на палец.

Ага! Попался!

Но чашка тоже движется – то вправо дернется, то влево. Того и гляди, опрокинет палец чашку, а там уже известно, что – глаза, рот, глотка, смерть.

Бежит Ольга по темноте к печи. Там камень лежит: бог знает, зачем он в избе, может, именно вот этого вот часа дожидается.

Кладет Ольга камень на чашку. Тот не раздавит ее – не такой уж и тяжелый. Но достаточный, чтобы чашка больше не двигалась. Палец внутри беснуется, бьется о фарфоровые стенки. А все, попался! Нечего по ночам приличных барышень пугать.

Осторожно, по сантиметру отодвигает Ольга чашку вместе с пальцем, вместе с камнем подальше от кровати. Вот тут оставит, у скамейки. Пусть себе бьется, пусть себе шумит безымянный, только подальше от нее.

Вынести бы его вовсе на улицу, да вдруг он снег подкопает и обратно в дом пролезет – мало, что ли, у избы щелей? Ему это раз плюнуть. Вот только пальцы не умеют плеваться.

А потом, на улице мертвец. Там его царство. Там его Ольга боится, когда ночь на дворе стоит, и ни за что до рассвета дверь не отворит.

Присела она на лавку, чашку меж ступней зажала, чтобы точно не сбежал пленник.

Палец внутри беснуется, на стенки бросается, пытается чашку разбить, да ничего у него не выходит.

Выдохнула Ольга шумно, долго – остатки сна из себя выпустила, спиной к стене прижалась, голову назад откинула. Отдыхает. Ногами будто бы чувствует палец, а вот страх уже совсем отошел. Ну правда: чего бояться какого-то обрубка? Тут главное – не уснуть теперь.

А глаза закрываются, слипаются, не слушаются. А в глазах щиплет. А глаза слезятся, молят: «Не мучай нас, хозяйка! Поспи чуток. Дай отдохнуть и себе, и нам». И промеж бровей будто тоже камень положили. Не тот ли самый, что чашку прижимает?

Смотрит тяжелыми глазами Ольга себе в ноги – нет, тут все надежно: палец в чашке, чашка под камнем, камень в доме.

Но все равно не спи! Нельзя.

Под утро сдалась Ольга. Задремала. Уж скоро светать должно, уж скоро нечего будет бояться. Сквозь сон слышала, как бродит опять вокруг дома мертвец, снегом хрустит, а внутрь не заходит (тьфу-тьфу-тьфу!). И что-то так разозлилась Ольга, вскочила, к окну подбежала:

– А ну сгинь! Сгинь, нечистая!

Снаружи сумрачно. Мертвеца не видать.

Замолкла Ольга, вслушалась. Хрустит снег под мертвецкой тяжестью. Ходит он возле дома, бродит, мучительные круги наворачивает.

– Проклятый! –  плюнула Ольга.

Вот прям на пол плюнула, слюны не пожалела. Жаль, мертвец все равно не увидит ее презрения.

Бросилась Ольга к другому окну, застучала по стеклу:

– Слышь ты! Чего пристал? Я ли тебя убила? Что тебе от меня надо? Он ушел. Нет здесь твоего губителя. Угомонись.

В мрак вгляделась, нетронутую еловую кучу рассмотрела. Стало быть, под ней мертвец. Стало быть, не встал – не восстал. Неужели какая другая нечисть приперлась? Этого еще не хватало.

Сощурила Ольга усталые глаза, потерла их, избавляясь от сонного морока. Все равно ничего не увидела – не разглядела.

А снег все хрустел. Ни громче ни тише. Ни ближе ни дальше. Ровненько так. Иногда замолкнет незримый враг, остановится. Но через мгновение вновь раздается хруст.

Ольга металась от одного окна к другому: кто придумал их такими маленькими, ничего же не разглядеть! А страх свой непременно нужно увидеть. Посмотреть ему в глаза. Зачем-то.

Меж сосен небо посветлело. Рассвет неторопливо пожирал сумрак.

И возник перед Ольгой лесной гигант – лось. Тщательно скрывала его могучее тело темнота. Медленно бродил лось вдоль забора, словно вход искал, словно хотел к избе поближе подойти. Останавливался и смотрел грустно на ее крохотные оконца. Потом начинал свой неторопливый ход заново.

Теперь вот солнце показало его.

Ольга со сном окончательно распрощалась, глаза вытаращила – впервые она с сохатым встретилась. Прежде только на картинках видела. До чего огромен он. До чего красив.

Вот только отчего у него вместо глаз кровавые реки текут? Почему из носа черный пар идет?

Безрогий лось искал свои рога. Задерживался возле места, где некогда лежала отрезанная голова его. Ноздри раздувал – нюхал воздух, пытаясь понять, куда собаки утащили растерзанную шкуру.

Затрубил вдруг лось громко, протяжно. Ответили ему все звери, охотниками убиенные, вот в этой вот избушке обезглавленные, обесшкуренные, на кусочки разделанные. Поднялся великий гвалт. И резко смолк. И пропал лось.

И солнце засветило ярко-ярко.

Ольга в лес вглядывалась-вглядывалась, но так и не увидела, чтоб брел сохатый через кусты, ломая их, не услышала, как трещат под ним ветки.

Ти-ши-на.

Словно и не было никого.

И палец тоже притих. Умаялся.

Ольга осмелела, на улицу вышла, хотела следы лося отыскать – убедиться, что взаправду все. А следов и нет. Не тронуты сугробы, не нарушен их снежный покой.

Поежилась Ольга, но не от холода: как-то не по себе стало.

Вернулась в дом, придумала замуровать палец, да понадежнее. В железную банку из-под чая, например. Сняла с чашки камень, положила рядом открытую банку, приподняла чашку.

Вот те раз! А пальца-то и нет! Исчез. Испарился.

Глянула на свои руки – ее пальцы на месте все. С больного пластырь слетел и не нашелся больше.

Избави, боже, от этой мистики.

* * *

В истерике Ольга разбрасывала еловые ветви.

Это была безмолвная истерика: внутри все рыдало, кричало, визжало, а на лице даже бровь не поднялась, не дернулись уголки губ. Это такая истерика, при которой рот плотно сомкнут, за него говорит тело. Шаги широкие, резкие, руки летают быстро, то и дело поправляют фуфайку, чешут щеку, хватаются за ухо. Плечо дернется – успокоится, дернется – успокоится. А потом все тело сотрясается, словно через него пустили ток. И замирает. А через секунду опять начинает дергаться.

Ольга отбрасывала ветви с мертвеца, приговаривая:

– Вот тебе! Вот! Будешь знать, как надо мной издеваться! Будешь знать, как по ночам меня пугать!

Да, этой ночью мертвец не стоял под окном, не глядел на Ольгу сквозь сомкнутые веки. Но палец его? Его. Не сам же по себе он к Ольге полз – то хозяин его прислал. Из-под еловых веток встать не смог, приказал пальцу Ольгу пугать. А безымянный и расстарался.

– Я к тебе со всей душой! –  ворчала Ольга. – Я тебя укрыла, чтоб по-человечески все было, по-божески, понимаешь, а ты вон как со мной! Как сволочь последняя, вот как!

Ветки по двору разбросаны, мертвец вновь свету явился. Спокойный. Замер.

Схватила Ольга труп и потащила от избы. Выбрала самый дальний угол, самый неуютный. Бросила мертвеца к забору: пусть тут валяется.

Еловые ветки собрала и замерла посреди двора с колючей охапкой: куда ее девать? Сжечь бы в печи, да и дело с концом, но ветви эти в дом тащить не стоит – вдруг пропитались мертвечиной, вдруг вместе с ними и страхов нанесет. Еще больше, чем прежде.

Поднесла Ольга ветки к мертвецу, свалила небрежно в ногах его:

– Забирай. Твое.

Не разложила, не возвела новое еловое надгробие. Не заслужил.

Оттащить бы мертвеца, да подальше в лес, пусть бродит себе меж сосен, пусть ищет тропу к избе, пусть не найдет ее. Оттащить бы, да боязно – сугробы высокие, сугробы рыхлые: упадет Ольга в снег, а сверху на нее мертвец наляжет, вовек не отпустит. Так и сгинет она, будет потом бродить себе меж сосен, искать тропу к избе.

И не найдет ее.

Тихо. Вблизи – тихо. Вдали – тихо. Снег – и тот тихо падает, словно боится женщины: вдруг она и на него прогневается да прогонит, куда ж ему тогда прикажете падать?

На мертвеца.

На мертвеца.

Укрой его.

Спрячь.

С глаз долой.

Игорь не пришел.

Весь день высматривала его Ольга, выглядывала. И боялась, и ждала. Боялась, что с полицией придет. Ждала, чтоб не спать одной.

Ночь опять растревожила. Всю смелость Ольгину с последним солнечным лучом проглотила. Принесла с собой шорохи.

Ольга не спала. Сидела на кровати и таращилась в темноту.

За окном не то ветер, не то шепот:

– Шшшш-шшшшш. Ты умрешь-шшшшшшшш-шшшшь. Шшшшш. Ты умрешь-шшшшшь.

Ольга уши закрыла руками, но от «ты умрешь» не скроешься. Шипит оно в голове, смерти Ольгиной просит. Убрала женщина от ушей ладони, вслушалась – вдруг и впрямь ветер, вдруг и впрямь мерещится.

У самого уха просипело:

– Умрешь-шшшшшь.

Вздрогнула Ольга, оглянулась, но лишь тьма за спиной. Неужто она ей нашептывает? Неужто она бедную пугает?

Многострадальный фонарь за окном замигал быстро-быстро и погас. Тьма сомкнулась вокруг испуганной женщины, ни просвета, ни надежды.

Раздался тихий стук в дверь. Тихий, но настойчивый. Укрылась Ольга одеялом с головой – нет меня, не стучите, нет меня.

Но стук и под одеяло проник, трясет Ольгу за плечи – вставай, хозяйка, отпирай дверь. А может, то Игорь посреди ночи домой просится? Припозднился. Замерз.

А его и не пускают.

А от него прячутся.

Нет, то не Игорь. Игорь бы кричал, Игорь бы звал. Игорь бы в дверь долбил громко обоими своими кулачищами.

А незваный гость стучит легонько, будто напоминает: гони – не гони, отправляй под забор – не отправляй, все равно приду, все равно найду, все равно из-под одеяла достану.

Сколько человек может не спать?

Нет. Не так.

Сколько человек может не спать и оставаться в своем уме?

* * *

Игорь вернулся к вечеру следующего дня. Молча вывалил из рюкзака десятка четыре пачек «Роллтона».

Ольга тоже ничего не говорила, хотя, завидев Игоря на пороге, обрадовалась. К радости тут же примешался страх – вдруг привел за собой сосед полицейских, а когда Ольга их не обнаружила, к ней пришло отвращение.

Женщина глянула на кучу желто-зеленых пакетиков, фыркнула и отвернулась. Игорь «Роллтоны» вывалил и оставил небрежной кучкой, не нужной никому.

В поселковом магазине он растерялся: что покупать-то, вот и набрал макарон быстрого приготовления, сколько нашлось в магазине. Продавщица даже на склад бегала, «Роллтоны» искала, все кудри растрепала.

Ночевать напросился к Пал Дмитричу – школьному сторожу. Пал Дмитрич не стал выведывать, отчего Игорь вместо одной ночи, на которую останавливался у него примерно раз в три недели, провел в сторожке две, отчего явился сейчас, когда совсем недавно был. На том и строилась своеобразная дружба этих двух мужчин: не допытываться.

Зазнакомились они просто: когда Игорь появился в поселке в первый раз, в поисках магазина наткнулся он на Пал Дмитрича, тот дорогу указал.

Во второй приход Игорь узнавал у школьного сторожа, где у них в поселке гостиница.

Сторож смеялся:

– Скажете тоже, гостиница! Такого у нас отродясь не бывало. Это вот ежели в райцентр пожалуете, то там, кажись, что-то имеется.

– А далеко до райцентра?

– Ну вот если пешком, то часов восемь, наверное. Если на велосипеде, то за четыре-пять можно управиться. Тут уж насколько хорошо ездить умеете. Если на автобусе, то двое суток.

Игорь не понял:

– Отчего же на автобусе дольше всего?

Пал Дмитрич хитро улыбался:

– Так это ж его ждать надо, он только послезавтра к вечеру сюда приедет. А тебе что, переночевать надобно?

– Да, –  коротко ответил Игорь.

– Так можно у меня, в сторожке вон. И кровать имеется. Узкая, правда, но ночку ничего, можно поспать, –  предложил Пал Дмитрич.

А Игорь возьми да и согласись.

Две кровати вдоль стен – одна, действительно, узкая, маленькое оконце напротив входной двери, на окошке синяя, тоже маленькая, шторка, по деревянным стенам пейзажные картинки из старых календарей, на полу тканые коврики, на буржуйке, еще не раскаленной до покраснения, дремал рыжий толстый кот.

– Сколько с меня? –  спросил он, оглядывая сторожку.

Сторож воспротивился. Нос сморщил, словно ему тухлых яиц предложили:

– Буду я еще с тебя деньги брать!

– Да неудобно как-то, –  сказал Игорь.

– Ну коли неудобно, так купи в магазине красненькую, за ужином выпьем, вот и рассчитались.

«Красненькой» Пал Дмитрич называл настойку на бруснике. Или на клюкве. Или на смородине. На какой угодно ягоде, лишь бы напиток был красного цвета и градусов не меньше сорока.

С тех пор и останавливался Игорь у Пал Дмитрича, не забывая прихватить бутылочку красненькой. На сей раз взял две. Больше ночей – больше настоек. В оправдание:

– Что-то снегопад.

Пал Дмитрич в окно глянул:

– Да разве ж это снегопад…

И осекся. Бывало, уходил Игорь обратно в лес и в буран, ничего его не останавливало. Сегодня снег крупный, но тихий, по такому любо-дорого гулять, но раз не хочет человек, то его дело. Снегопад так снегопад. Как скажет.

Хотелось, конечно, узнать, не случилось ли чего, но раз уж решили не лезть друг к другу, то нечего и начинать.

Мог бы Игорь рассказать, что там, в глуши, осталась чужая ему женщина, которую он с недавних пор боится, что женщина эта сошла с ума – носится с заледенелым трупом, заботится о нем, как о младенце. Но не сказал он ничего Пал Дмитричу, не поделился бедой. Просидел в сторожке безвылазно два дня, на третий с утра да пораньше в лес ушел.

Можно бы и не возвращаться. Оставить в глуши и Ольгу, и труп. Да разве ж так можно? Это же его лес! Его избушка. Его забор. Его сосны вокруг. Нет, не позволит он вот так просто взять и забрать это все у него.

Не позволит!

* * *

Игорь скользил по своей же лыжне. И впрямь, не такой уж и снегопад, раз лыжню не замело. Мелькали сосны, а он все об одном думал: как слабая женщина могла убить человека?

Игорь продолжал прокручивать в голове этот вопрос, уже глядя на Ольгу. Что-то в ней изменилось. Другая она стала. Делает вид, что боится, всего шарахается, вздрагивает то и дело, а сама вон какая – непокорная. Больше неподвластна она Игорю. Вон как смотрит на груду «Роллтонов»: с усмешкой, зачем и уходил.

А Игорь и сам не знает зачем. Думал, решится проблема сама. Раз – и нет ее. Вернется он, и не застанет в избе ни Ольгу, ни труп. Словно не было тут смерти. Словно не было тут никогда этой женщины.

Едва шагнув за забор, решил Игорь, что наполовину сбылось его желание: труп исчез. И так легко стало.

Мужчина втянул в себя свежий морозный воздух, в горле защипало. Закашлялся тут же – увидел кучу еловых веток в дальнем углу двора. Здесь проклятый мертвец! Здесь. Никуда не делся.

Сел Игорь за стол, левым мизинцем дырку на клеенке ковырнул. Ольга неторопливо пересекла комнату и плюхнулась напротив. Между ними высились «Роллтоны», делили стол на его и ее половину.

Мужчина с женщиной уставились друг на друга. Безмолвно. Выжидающе. Кто кого? Сколько всего хотелось друг другу сказать. И ровно столько же оставить при себе.

В печи тихонько потрескивали поленья, напоминая о былом уюте, покое, мирных днях, проведенных в лесной избушке. Неужели это все закончилось?

– Надо что-то с этим делать, –  начал Игорь.

– С чем? –  спросила Ольга и закинула ногу на ногу.

– С ситуацией нашей.

– А что за ситуация?

Ольга принялась шепотом пересчитывать пачки с вермишелью, будто сейчас нет ничего важнее: «Раз, два, три, четыре…»

– У нас труп, вообще-то, во дворе, –  нахмурился Игорь.

– Заметила.

«Пять, шесть, семь, восемь…»

– Надо от него избавиться.

«Тьфу, сбилась!»

Игорь одним махом скинул все пачки с «Роллтонами» на пол.

Ольга подняла на него глаза, уставилась и почти не моргала. Ответила ему громче привычного, чуть ли не срываясь на крик:

– Ты убил, ты и убирай. Ты убил, ты и решай! По твою душу мертвец каждую ночь приходит, спать не дает!

– Что ты несешь? Какой мертвец? Куда приходит? –  растерялся Игорь.

– Тот самый мертвец, что лежит у нас во дворе. Приходит под окно и стоит. Тебя высматривает.

«И впрямь совсем с ума сошла», –  подумал Игорь.

– Я не убивал, –  опомнился вдруг.

Ольга зыркнула на него и усмехнулась. Не верит.

* * *

И просидели до самой ночи.

Утонули в темноте сугробы. Пропали в сумраке сосны – одна чернота осталась.

По избе побежали длинные тени. Ночные страхи, что днем прятались по углам, теперь таращились оттуда, выжидая, жертву себе высматривая. А жертвы сегодня две. Друг на друга глядят исподлобья, глазами сверкают, зубами скрипят, того и гляди – зарычат и глотки друг другу перегрызут.

Хап! Хам! И не оставили ничего ночным страхам.

По избе рокот прошел: животы разворчались от голода. Не наготовила Ольга, не накормила их.

– Может, по «Роллтону»? –  предложил Игорь.

Зубами сверкнул, намекнул: или «Роллтон», или тебя, Ольга, съем, так что давай на «Роллтон» соглашайся, дели с врагом своим трапезу.

– Давай, –  согласилась Ольга. – Зря, что ли, за ними бегал!

А сама скривилась, чтобы понятно стало: зря.

Вскипятили воду, поставили тарелки: Игорь себе, Ольга себе. Торопливо раскрыли по пакету лапши. Игорь предварительно разломал внутри всю, Ольга же оставила длинной. Насыпали специй. Залили кипятком. Сели ждать, пока приготовится.

Минуты через две взяла Ольга тарелку и слила воду в ведро с отходами. Не любит она воду из-под лапши, а саму лапшу предпочитает чуть жесткую, не размякшую.

– Мне бы оставила бульон, –  сказал Игорь, с грустью глядя на помойное ведро. Оттуда уже лакать не будешь.

– Еще чего! –  ответила Ольга.

Ничем с Игорем она делиться не будет! Даже химозным бульоном, который ей даром не нужен.

Были бы часы, пробили бы двенадцать.

Игорь встал из-за стола, бросил взгляд на пустую тарелку, задумался – помоет ее Ольга или самому придется. Так ничего и не решил, на столе оставил.

– Спать пора, –  сказал, не глядя на соседку.

Та пожала плечами.

Долгая-долгая пауза растянулась до самого леса и в сугробе увязла.

– Умываться идем, –  почти приказал Игорь.

Ольга не выполнила этот приказ.

– Ладно, –  выдохнул Игорь.

– Ладно, –  повторила.

Прошел в уборную, зажег там свет и заверещал:

– Твою ж мать! Ты зачем его сюда притащила?

Ольга устало поднялась, пробрела к уборной, глянула внутрь.

Рядом с туалетной дырой, прислонившись к заиндевелой стене, сидел мертвец. Сидел ровно, руки вдоль тела, лишь голову опустил, будто уснул ненадолго. Казалось, что мертвец влез сквозь туалетную дыру.

И устал.

И присел отдохнуть.

Но дыра не столь велика. Можно ли через нее втащиться? А больше лазеек нет.

Игорь продолжал орать:

– Как он здесь оказался?

Вроде бы обвинял Ольгу, но понимал, что она здесь ни при чем, она сидела весь вечер напротив него, пила чай, ела «Роллтон».

Чертовщина какая-то!

Ольга обмерла. Про такое говорят «потеряла дар речи», но и все остальные дары – дышать, смотреть, думать, слышать – она тоже утратила. Ольга на себе почувствовала, как легкие отказываются работать, воздух в них поступает урывками, ничтожными дозами, иногда и вовсе задерживается, как при удушье. В глазах стояла пелена, то ли от слез, то ли от нежелания видеть труп. Голова перестала соображать, из всех возможных мыслей сплошное «ааааааааааааааааааааааааааааааааааа».

Игорь что-то говорил, говорил, говорил, кричал, кричал, кричал, но не разобрать ни слова.

Аааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааа.

Мертвец у них в доме.

Ааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааа.

Ольга думала, что мертвец приходит по Игореву душу, но мысль эта забылась, едва женщина увидела труп в уборной. Какая теперь, к черту, разница, за кем пришел мертвец?

Он в избе.

Он рядом.

Только от этого дрожат ноги, проступает венка на лбу, по спине течет холодный пот.

– Как он тут оказался? –  не успокаивался Игорь.

Ему тоже страшно. Мертвец тут. Мертвец у них в доме. Мертвец пришел за ними. Мертвец утащит их за собой.

Были люди.

Жили люди.

Не стало людей.

Мысль о смерти, не о чужой, а о своей, пришла так неожиданно, что Игорь аж вздрогнул, прокрутив ее до конца. Он обретет в этом лесу покой, но не тот, на который рассчитывал. А покой вечный.

Никто и не спохватится. Не вспомнит о несчастных Игоре с Ольгой. Они отказались от большого мира. Мир вычеркнул их в ответ. Сами живите, сами крутитесь, сами со всем справляйтесь.

Так ужасно не хотелось умирать. Раньше Игорь об этом не думал, к смерти относился равнодушно: рано или поздно все равно настанет. Теперь же понял, что охотно оттянул бы встречу с ней.

Заморгал свет. Истерично. Угрожающе.

Заморгал.

И погас.

Игорь и Ольга одновременно почувствовали себя словно во сне. Глухом. Беспробудном. Том самом, в котором ноги становятся тяжелыми, ватными, такими непослушными, что не можешь бежать.

И враг тебя настигает.

И убийца тебя настигает.

И страх тебя настигает.

И мертвец тебя настигает.

И тут бы проснуться, но никак.

Свет вновь зажегся.

Мертвец уже лежал возле раковины, в паре сантиметров от Игоря. Мужчина взвизгнул. «Как баба», –  подумала Ольга. А сама тоже завизжала. Тоже как баба. Впрочем, она и есть баба. Ей, получается, можно визжать.

От совместного визга им стало еще страшнее.

Игорь медленно попятился к выходу. Подальше от трупа. Шаги давались с трудом, будто мертвец привязал ноги Игоря к холодному телу своему невидимыми веревками, чтобы не сбежал.

Мой! Ты теперь навеки мой! Напрягайся, рви эти веревки, рви.

Рви или умрешь!

Рви давай!

РВИ!

И так жутко оттого, что не почувствовал движения в темноте, а мертвец оказался совсем рядом. Ни звука, ни шороха, ни колебания морозного туалетного воздуха – ничего, не считая сбивчивого Ольгиного дыхания. Та вбирала в себя воздух шумно, со странным присвистом, словно кислород вот-вот закончится. Между тяжелыми ее вздохами стояла мертвая тишина.

Мертвая тишина – это та, в которой бесшумно движутся мертвецы?

Игорь допятился до Ольги, втолкнул ее спиной в избу. Свет в уборной снова заморгал. Игорь втащился в дом и быстро захлопнул дверь.

Свет погас.

В избе – тоже.

Игорь ухватился за ручку двери, ведущей в уборную, согнутой ногой уперся в стену. Едва он принял эту позу, дверь задергалась, загромыхала. Ольга вновь принялась визжать.

– Молчи! –  рявкнул на нее Игорь.

От пронзительного женского визга ему одновременно хотелось заткнуть уши и самому тоже хорошенько прокричаться. Сдержался. Стыдно. Разок уже сорвался.

Ольга замолчала. Зажала рот ладонью, чтобы уж точно ни один звук из нее не вырвался.

– Неси швабру! –  приказал Игорь.

И этот приказ она бросилась выполнять. Бес-пре-кос-лов-но. На ощупь по темной избе искать швабру. Страшно. Шарить по углам (надо же дура – забыла, куда швабру поставила!) и надеяться, что не напорешься на очередное чудовище. И палец мертвеца некстати вспомнился. Где он сейчас? Вернулся ли к хозяину или притаился, спрятался и вот-вот объявится посреди избы?

Глаза, рот, удушение.

Тьфу! Швабра-то у мертвеца. Оставила Ольга ее в туалете после последней уборки.

Думай же, глупая, думай! Выдохни и придумай уже хоть что-нибудь.

Кинулась к печи. В трубе завывало: не то ветер, не то сонм мертвецов пел прощальную песню о рабе божьей Ольге. Гудел, надрывался. Некогда ей песни слушать! Нащупала Ольга палку, ту самую, которой половики выбивала. Сгребла ее и понесла на шум.

Там Игорь боролся с дверью, боролся с мертвецом и, возможно, самой смертью. Мужик он крепкий, но дурацкий страх выжимал соки так быстро, что руки слабли, ноги подкашивались. Еще немного, и сдастся, и пустит мертвеца в дом, и упадет ему прямо в объятия.

Больше не могу. Принимай.

Дверь ходила ходуном.

Дверь трещала.

Где-то в глубине, уж насколько позволял страх, Игорь радовался, что в свое время не пожалел ни сил, ни времени и поставил сюда добротную, толстую дверь, хотя это было и не нужно. А вот решил бы обойтись тонкой фанеркой, был бы уже наверняка мертв. Стукнул бы мертвец по такой двери, да разбил бы ее враз, просунул в прореху костлявую синюю кисть свою, вцепился Игорю в горло мертвой хваткой.

И все. И конец тому.

Ольга протянула мужчине палку. Ткнула требовательно в бок. Темно ж, не видно ничего: куда протягиваешь, во что попадаешь.

– Не мне, –  процедил Игорь сквозь зубы. – Через ручку просунь.

Руки Ольги тряслись, руки Ольгу не слушались. Лишь с третьей попытки сумела она просунуть палку в дверную ручку да протолкнуть до стены, убедиться, что засела та надежно, не даст двери открыться, как ни тряси ее мертвец, как ни дергай.

Только тогда Игорь ослабил хватку. И рухнул обессиленно на пол.

Дверь тряслась и тряслась. Грохотала и грохотала. Бесновался труп, рвался в избу, к людям, в тепло.

Пустите обогреться, авось не трону, пощажу.

Бежать хотелось из дома, да подальше, но вот некуда. Лес не примет, лес предаст, лес мертвецу отдаст.

Через час все смолкло. Разом. Шум прекратился, дверь успокоилась. Утихомирился мертвец.

Стало легко-легко. Отпустило. Ослабило.

Глубокий вдох. Выы-дох.

Вдох. Выы-дох.

И накатила новая волна страха: вдруг набирается мертвец сил перед новым нападением. Не выбрался ли он из уборной? Не стоит ли уже на пороге?

С трудом поднялся Игорь, добрался до входной двери, проверил замок – закрыто. Не проберется никто.

Остаток ночи бодрствовали. Пытались разглядеть лица друг друга в темноте, но выхватывали лишь тени. Вздрагивали от каждого шороха и по очереди проверяли то замок на входной двери, то палку, то замок, то палку. То палку, то замок. Всю ночь по кругу на ощупь в темноте.

С рассветом отключились на полу, как сидели, так и уснули. Игорь чуть коснулся пальцев на правой Ольгиной руке. Ольга пошевелила ими: я чувствую.

Спать.

* * *

Сон путался с явью, явь – со сном. Где реальность, где видение – не разберешь. Отмахнуться не получится. Прогнать морок – тем более.

Ольга разлепила глаза. Проснулся и Игорь. Сел с громким выдохом. Тряхнул головой – прогнал остатки докучливых кошмаров и решительно прошел к уборной. Чуть помедлив, вырвал палку из ручки. Выждал еще пару секунд, набрал побольше воздуха в легкие, толкнул дверь, заглянул внутрь.

Дрогнул.

– Все еще здесь, –  сообщил он Ольге.

Мертвец лежал в уборной, к двери впритык, лицом в избу, словно только и ждал приглашения войти.

Мужчина выругался, плюнул на пол, сходил на улицу, оставив открытой нараспашку дверь в уборную, помочился в сугроб – сил терпеть больше нет – и вернулся в избу.

Ольга все это время сидела на полу, таращилась в темный проем туалета. Может, это туалетный сумрак – через щель-оконце почти не проникает внутрь свет – позволил мертвецу даже днем оставаться в доме? Страшно до онемения. Ночные кошмары оказались явью. Ольга отчаянно затрясла головой, стала хлестать себя по щекам: вдруг все же мерещится. Не помогло.

Темным холодным пятном зиял мертвец в дверном проеме.

– Надо его отсюда убрать, –  сказал Игорь, тщетно пытаясь скрыть дрожь в голосе.

– Убирай, –  ответила Ольга.

Ее слова тряслись и тонко блеяли.

– Нравится в одном доме с мертвецом спать?

Ольга промолчала. Конечно, не нравится, но какой толк выпроваживать мертвеца, когда он в любой момент может заявиться в гости? Не постучит – не спросится. Зайдет, и все. Хотите – принимайте, хотите – нет, а я все равно нагряну.

Игорю надо, пусть и возится.

Ему надо, но ему тоже страшно. Взрослый мужик, а боится. Так сильно, как никогда еще и ничего в этой жизни не боялся.

Игорь накинул куртку и вышел из избы. Вернулся с длинной палкой, на конце – изогнутая железяка, что-то вроде багра. Не снимая куртки, двинулся к туалету. Внутрь заходить не стал: ступишь туда полностью, как затянет-засосет, дверь за спиной захлопнется, и все, и нет больше человека – сгинул. Да и зачем внутрь, когда мертвец – вот он, рядом, лежит себе нахально, только что не ухмыляется.

Левой рукой Игорь за косяк дверной ухватился, замахнулся багром и всадил его в ногу мертвецу, поелозил там, чтоб покрепче засел, схватился за древко двумя руками и втащил труп в избу.

Ольга ойкнула.

Хотелось ей накричать на соседа, спросить, какого черта он творит, приказать, чтобы бросил, не кликал большей беды на их головы, оставил мертвеца в покое. Но слова не шли. Застряли в груди, скомкались там – не выплюнуть ни звука.

Игорь багром выволок труп на улицу. Надел лыжи и оттащил подальше в лес. Кинул под сосну. Мертвец ухнул в сугроб, провалился полностью, один багор торчит. Попытался Игорь вернуть инструмент, да тот застрял накрепко. И бог с ним! Пригодился лишь раз – вот сейчас, чтоб труп из избы вытащить. Пусть тогда с ним и остается.

Присыпал Игорь мертвеца снегом, затем шапку с себя снял, к груди прижал, голову склонил и сказал:

– Ну, покойся с миром.

Похоронил, получается.

Может, после таких похорон успокоится?

Ольга негодовала. Ольга бесновалась. Ходила вдоль печи и плевалась:

– Дурак! Что наделал?

– Избавил нас, –  ответил Игорь.

И не к месту добавил:

– От лукавого.

– Ага! Избавил! –  крикнула Ольга. – Как же! Я тоже избавлялась. А толку? Все равно явился. Теперь вон еще ногу ему проткнул. Этого мертвяк точно не простит.

– Избавил-избавил, –  настаивал Игорь. – Я его далеко уволок, ему оттуда ни за что не выбраться. Больше он нас не достанет.

Ольга покачала головой. До самого вечера она то и дело всматривалась в лес и шептала словно заговор:

– Не возвращайся, не возвращайся, не возвращайся.

Пыталась убедить себя, что слова эти имеют силу, защитят от мертвеца, скроют от него дорогу к избе. Умоляла сосны встать стеной, окружить труп, если тот вновь восстанет, не пропускать, задавить, хоть и знала, что сосны спят, ее не слышат.

* * *

Игорь проснулся посреди ночи. С Ольгиной половины тянулась тонкая полоска света: женщина почем зря включила фонарик. Нашла тоже оружие от ночных страхов!

На Игоревой половине царила приятная темнота, уютная, обволакивающая. Темнота ворожила, сон наводила. Мужчина и уснул было снова, да привиделся ему впотьмах знакомый предмет.

Фу, морок!

Нашарил Игорь фонарик, посветил в угол. Насветил багор. Сердце забилось часто-часто, рука принялась метать фонарный луч по сторонам: нет ли рядом и мертвеца? Никого. Только багор немым укором торчал в углу возле Игоревой кровати. И едва от багра отползал луч, как он принимался шевелиться. Еще немного – и упадет, Игорю в ногу вонзится, поелозит там, чтоб покрепче засесть. В лес оттащит, в сугроб кинет. Шапку снимать не станет – не носят багры шапок.

Тело Игоря свело от страха. От страха же совершил он немыслимое. То, чего прежде не делал, о чем даже не помышлял. То, что было под негласным запретом: он прошел на Ольгину половину.

Возле шторки откашлялся:

– Да? –  задрожал Ольгин голос.

– Это я. Не бойся, –  прошептал Игорь. – Я это… можно я… это… можно с тобой побуду… ну, не в том смысле… ну, просто посижу.

– Нет. Уходи.

И потащился Игорь к печке. Обратно в свой угол – страшно. Устроился на неудобной лавке. Про багор соседке рассказывать не стал. Ни к чему ей об этом знать.

Не приняла? Не приняла.

Прогнала? Прогнала.

Начало войны? Положено.

Так и просидели: она – на кровати, он – на лавке, оба ноги поджали, шарили по углам и темным щелям фонариками, прислушивались к звукам, которых, вот подозрительно, не было совсем. Не слышались шаги вокруг избы, не стучали двери, не скрипели оконные стекла. Стояла такая тишина, что казалось, ты оглох, ты в пустоте, тебя нет больше.

С рассветом оба выдохнули.

Игорь к себе за занавеску заглянул. Багор исчез. Словно и не было его там.

Отперли замки. Распахнули дверь. На тропинке лежал мертвец. Лицом к небу. Руки в стороны раскинуты, будто распят прям на снегу.

Ольга завизжала и заплакала одновременно. Игорь рухнул в сугроб возле избы.

– Господи, что делать-то?

Ольга не первый раз за эти дни упоминает Господа, а ведь когда-то до него ей и дела не было. Всю жизнь была полуверующей. К Богу мысленно обращалась, когда уж совсем тяжко было, но в церковь не ходила, молитв не знала, икон дома не держала и, если верить Библии, много грешила.

А после смерти сына она и вовсе в Боге разуверилась: как он мог забрать ее чистое и светлое дитя? Был бы Бог, не допустил бы Степашкиной смерти.

Верить в Рай легче: куда проще думать, что сын твой сейчас сидит на облаке, пьет амброзию, следит за тобой и в этом вечном светлом мире абсолютно счастлив. Куда счастливее, чем на Земле. Куда счастливее, чем с тобой. Но нет, после смерти Степана Ольга на Бога роптала, на Бога гневалась, кричала ему:

– Нет тебя! Нет тебя! Нет!

Кулаком грозила в потолок: если такой всемогущий, то через несколько этажей и крышу разглядит ее кулак.

Сейчас же бросилась женщина на колени, обратила лицо к небу и начала молиться, уж как умеет, теми словами, что сами пришли. Молилась неистово, от мертвеца избавить просила. В эту страшную минуту Бог опять появился в Ольгиной жизни, опять воскрес.

И снова Пасха, получается.

Игорь вновь оттащил мертвеца подальше в лес, сопровождаемый Ольгиными криками:

– Зря! Все равно вернется!

На сей раз не багром тащил – тот пропал. За ноги волок. И страшно, и противно, но хочется убрать труп подальше и поскорее.

Шапки снимать не стал. Создавать видимость похорон – теперь лишнее. Хотел со злости накопившейся плюнуть на труп, да побоялся. Неизвестно, как аукнется.

* * *

Мужчина продрался к кустам, скинул с них снег и безжалостно обломал ветки. Так, сяк, беспорядочно, варварски, кусты не жалея. Приволок ветки в избу, скинул возле печки, бечевку притащил и принялся стругать.

Ольга пристроилась неподалеку: что такое сосед задумал.

Вскоре рядом с Игорем выросли две кучки: ветки покороче, ветки подлиннее. У длинных один конец остро вытесан, вроде колышка. Но кол тот не осиновый – ольха, скорее всего. По зимним голым кустам так сразу и не скажешь, где какой.

Игорь брал длинную и короткую ветки, складывал их крестом и перематывал бечевкой. Торопился, психовал, бросал в сторону палки, если не получалось их с первого раза связать вместе. Рвал веревку зубами, плевался. Рычал.

Ветки исцарапали руки Игоря в кровь, несколько неловких движений ножом – и крови стало еще больше. Ладони саднило, но мужчина не останавливался, знай себе кресты вязал. Добрую половину веток окропило Игоревой кровью.

Спустя пару часов лежал перед ним ворох самодельных крестов, неровных, неказистых, не таких, какими задумывались. Не Христовых крестов, но кровью пропитанных. Почти жертвенных.

Через боль – священно ли?

Даже неверующие в минуту величайшего страха «Отче наш» судорожно пытаются вспомнить. А потом, едва чуть отпустит, бегают по квартире, роются в комодах и шкафах, заглядывают на захламленные балконы: где же та несчастная иконка, что подарила мне перед смертью бабушка?

В минуту спокойствия, когда все страхи далеки и нереальны, неверующие не знают, что с иконками делать. Особенно когда их внезапно дарят. Не принять – обидеть бабулю. Принять, и куда их потом? Поставить в красный угол? Какой из множества углов квартиры «красный»? У нас таких не водится! Водрузить на шкаф, полку, комод, куда угодно? Это весь дизайн квартиры испортит. Иконы только в церквях гармонично смотрятся, а в нашем минимализме – нет. Вот и суют неверующие икону куда попало. «Куда попало» – это самый дальний, самый темный, самый пыльный угол квартиры. А как страх накатывает, ищут. Словно в иконе последнее спасение заключено. И только в ней одной.

Вот и Ольга про иконы вспомнила. На кресты Игоревы нагляделась и вспомнила. И как раньше не догадалась? От нечисти только иконы и спасут, отгородят избу от мертвеца, не пустят внутрь.

Когда Ольге было лет десять, снился ей сон кошмарный. Каждый день один и тот же. Словно просыпается она посреди ночи в своей постели, в своей комнате, луна в окно светит, вещи на стуле висят, как она их перед сном оставила. Все как наяву. И заходит в Ольгину комнату Нечто. Она его не видит толком – лишь очертания, будто воздух чуть плотнее стал. Едва Нечто появляется на пороге, тело Ольгино немеет, ни руками, ни ногами не пошевелить. Садится Нечто на кровать, та проминается под его тяжестью. Девочка смотрит перед собой и даже зажмуриться не может. И начинает ее Нечто душить. Душит, душит, душит, душит. Душит до тех пор, пока Ольга не теряет сознание. Словно маленькая смерть. Лишь тогда просыпается.

Луна светит в окно ровно так же, как и во сне. И вещи все на том же стуле. Руки-ноги уже шевелятся, но тяжело и медленно.

И боязно.

Стала Ольга плохо засыпать, под глазами синяки появились, сама рассеянная, забывчивая, невнимательная. Родители то заметили, стали допытываться, в чем дело. Ольга и рассказала. Родители растерялись: вроде просто детские кошмары, но ведь страдает ребенок, не спит толком. Папа плечами пожал и не нашел ничего лучше, чем поставить у Ольгиного изголовья икону. Уж не припомнить какую.

Но и на эту ночь пришло к девочке Нечто. Тело вновь сковало. Нечто опять село на кровать. Вот только душить Ольгу не стало, а заговорило с ней. Впервые заговорило. Нечто оказалось не из болтливых, так что бросило одну фразу низким, чуть сиплым голосом:

– Зачем ты это сделала?

И больше в ее снах не появлялось.

Вспомнилась Ольге эта давнишняя история, уже почти стертая из памяти. Вот и появилась вновь вера в силу иконы.

Да только водятся ли иконы в этой избе?

Вряд ли. Зачем они охотникам? У охотников в лесу другие боги. Ни Христу, ни Богу, ни Божьей матери, ни одному из апостолов они не обращают речи свои. Лишь лешего могут попросить подсобить в охоте. Да и то не всякие охотники, да и то не всякий раз.

Обшарила Ольга каждый закуток, каждый ящичек. На всякий случай, вдруг не замечала за ненадобностью. Пусто.

Отрыла тогда она лист бумаги, старый, аж пожелтевший от времени, на одной стороне цифры столбиком – кто-то подсчеты вел, вывел двенадцать тысяч триста пятьдесят три. Другая же сторона чистая. Ну как чистая – без рисунков, без цифр. А так пара сальных пятен, отпечатки чьих-то пальцев, измазанных в черном. Но ничего, сойдет.

А рисовать чем? Карандашей и ручек у них в хозяйстве не водится. Ни к чему они до сих пор были. Нечего записывать, нечего подсчитывать.

Походила-походила женщина по избе, подумала-подумала, потом на печку наткнулась, и нашлось решение. Выгребла углей, выбрала из них самые тонкие, самые острые, высыпала на стол и принялась творить.

Из всех икон более-менее помнила лишь Богоматерь. Тихвинскую ли, Казанскую ли, Донскую ли – тут уже не скажешь. Ольга не больно-то в Божьих матерях разбирается.

Начала с глаз – вывела грустные, веки полукругом вниз опускаются, брови прямые, чуточку сердитые и от угля слишком черные, слишком широкие. Вздохнула Ольга и нос нарисовала. Черточка и точка сбоку – вот и весь нос. Подробнее не нарисуешь: под капризным печным углем тот станет лишь угольным пятном. Губы тоже в виде двух черточек: чуть опустились, обиженными вышли. Овал лица, крохотное ухо – эти удались.

А что дальше? Помнит Ольга лишь круг у головы, а саму голову что венчает? Задумалась Ольга, а сама пальцы, углем испачканные, прям на лист опустила, пятно оставила. Пятно заметила, чертыхнулась, попыталась оттереть, да только хуже сделала. В итоге вокруг уха Божией матери чернота образовалась, вроде тучи грозовой. Решила Ольга платок Матери нарисовать. Но тот вышел несуразным, примятым будто, и вся голова из-за него казалась неестественно приплюснутой. Попыталась Ольга платок выше подрисовать, да только начернила зря. Хмыкнула недовольно и твердой рукою вывела круг. Ну хоть тот получился как надо. Шея, от нее две полоски убежали к краям листа – плечи там, тело там. Кажется, должна Божья Матерь руку приподнимать, в таком легком, изящном и вместе с тем предупреждающем жесте. Но как Ольга ни старалась, рука ее Богоматери изящной не получалась: не пальцы, а крючки. Что ж, уж как вышло.

Задумалась женщина: а не должно ли быть рядом с Божьей Матерью сына ее, Христа? Должен. Но есть ли иконы, где Мать одинока, где оставил ее Божий сын? В любом случае Иисуса уже не пририсуешь – на слишком маленьком листе да слишком грубым углем тот выйдет не более чем темным пятном.

Нельзя так с Иисусом Христом.

Отошла Ольга в сторону, на работу свою оценивающе глянула: печной уголь по листу рассыпался, пятна наоставлял, Богородица словно из мрака выглядывала. Нахмурилась Ольга – плохо получилось. Поставила лист к стене, уголь еще больше осыпался, появились под глазами Божьей Матери черные точки. Словно заплакала.

«Замироточила», –  порешила Ольга.

Тут бы задуматься: а икона ли то, есть ли у нее силы, защитит ли угольная Богоматерь от бед, свалившихся на Ольгину голову, остановит ли мертвеца? Ответ ясен как божий день: не защитит, не остановит. То мазня, не икона.

Некоторые такое творчество за богохульство приняли бы.

Но нет осуждения Ольге: она совсем уже отчаялась. Ей так нужна эта ложная надежда на спасение. Ей можно простить даже то, что окунула она пальцы в чашку с водой (простой водой, не святой, откуда в лесу святая), брызнула на «икону» и промолвила:

– Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа. Аминь.

Что знала, то и промолвила. И тут же в силу своей угольной иконы уверовала.

Приступили к защите.

Игорь по сугробам чуть ли не на пузе выползал, веточные кресты вокруг дома выставил, втыкая их острым концом в снег. Можно было бы и не заострять: податливый снег принял в себя кресты, не сопротивлялся. Плотным рядом, перекладина к перекладине, веточка к веточке, выстроились неказистые нераспятия неровным некругом. Образовали защитный забор возле избы. Еще один большущий крест сколотил Игорь из тонких стволов все тех же кустов. Воткнул этот «крест» возле самых ворот, чтобы мертвец издали видел: защищен дом, открещен, нечего соваться.

Ольга по избе бродила, искала, куда бы «икону» пристроить. Чем больше ходила, тем чернее становилась Богоматерь, словно серчала, мутнела от недовольства. Пристроить бы ее поближе к выходу, да там мокро, грязно – сотрется окончательно. Повесить бы на печь, ровнехонько напротив входной двери, да загореться может. Настоящие иконы горят, а фиктивная – уж и подавно воспламенится, и явно не божьим огнем.

Прилепила в итоге меж окон. Это чтоб мертвец в них не заглядывал. Со стороны глянула: хорошее решение, правильное место выбрала.

* * *

Ветер в печной трубе выл всю ночь.

Ольга вскочила, заслонку проверила – не открыта ли, не пустит ли непрошеное-незваное внутрь. По нескольку раз прощупала, чтоб наверняка. Осмотрела жилище – тоже на всякий случай.

В избе темнота стояла столь плотная, что и дышать трудно, и двигаться сложно. Ольга словно прорывалась от кровати к печи, от печи – к середине комнаты. А мрак ее черными нитками опутывал, замедлял, не пускал. Еще немного, и опрокинет на пол, придавит, придушит.

Прислушалась Ольга: сосед не храпел, тоже не спал, тоже темноту рассматривал. А в черных углах потрескивало, шебуршало, а из черных углов готовилось к нападению.

По телу Ольги побежал озноб: начал с пальцев ног, поднялся к коленям, добрался до живота. Колкий озноб, неприятный. Не стала Ольга дожидаться, когда он до лица дотянется, кинулась к кровати, юркнула под одеяло, накрылась с головой.

Греться. Успокаиваться.

Ветер по крыше застучал. Точно ветер – не мертвец, не он пробирается, не он хочет сорвать крышу и прыгнуть сверху. Не он. Не прорвется мертвец сквозь кресты! Надежная защита вокруг дома, верная, почти святая. И Богоматерь не подпустит мертвеца к избе. Поднимет перст свой и прогонит проклятого.

Прочь отсюда!

Стены легонько задрожали, будто вся изба затряслась от страха. Или мерещится?

Игорь прислонил ладонь к стене: и впрямь вибрирует. Отдернул руку, словно обожгло. А ладонь и в самом деле горела, пришлось на нее дуть.

Изба мелко тряслась. Ольга под одеялом сложила молитвенно руки и зашептала:

– Помоги нам, Господи. Только бы не развалилась. Только бы не развалилась. Господи, помоги нам.

Под окнами ухало. Филин ли, ветер ли, нечисть ли – нечто носилось вокруг избы. Ни Игорю, ни Ольге выглядывать в окно, проверять не хотелось. Пусть носится, лишь бы внутрь не прорвалось.

Оконные рамы трещали, грозились вывалиться. Но верила Ольга, что удержит их сила Богоматери. Представляла она себе купол, светящийся над избой: не позволит он мертвецу к дому подойти, не даст людей убить. А вне купола пусть себе беснуется, пусть себе шумит. Пусть силы почем зря тратит.

Попыталась Ольга с рассветом уснуть, но не получилось. Попробовал задремать Игорь, но и к нему сон не шел. Из убежищ своих выбрели, друг на друга глянули, доброго утра желать не стали, из избы вон ринулись.

А там все кресты из сугробов выдернуты, на мелкие-мелкие щепки переломаны, по двору разбросаны. Большой крест разобран и сложен там, где его Игорь установил. А рядом со сломанным крестом лежит мертвец.

«Никуда вы от меня не денетесь».

Ольга перекрестилась – уж этот крест никому у нее не отнять – и в избу бросилась. К окнам подбежала, на Божью Матерь взглянула. На листе вместо грустных глаз, прямых бровей, носа – линии, вместо платка и удавшегося нимба – сплошная чернота. Словно кто-то рукавом тщательно весь уголь по листу растер. Избавился от Богоматери, надругался над иконой, уничтожил ее.

Посмеялся мертвец над Ольгиными и Игоревыми религиозными потугами. К чему кресты? К чему иконы? Не боится он их! Ему и настоящие нипочем были бы, а тут и вовсе пустышки.

Они

Игорь нашел Ольгу на пыльном мосту, перекинутом через крохотную реку без названия. Нет, название, конечно, у реки было где-нибудь на картах, а из местных никто его не помнил. Никто поэтому реку никак и не называл. Ее даже не замечали порой, удивляясь, зачем вдруг возник посреди дороги мост. В безымянной реке не купались мальчишки, предпочитая ей дальнее озеро, до которого не меньше часа на велосипеде. На безымянную реку не ходили по воду: та что ни сезон была мутной, коричневой, как крепкий чай. И казалось, что зачерпнет несколько женщин по ведру из безымянной реки, та и закончится сразу.

Прыгать в такую реку унизительно даже для самоубийц. Ржавая вода не примет тебя в свои объятия. В лучшем случае разобьешься о камни, но, скорее всего, останешься лежать под мостом вся переломанная, но живая. И никто не придет на помощь, потому что никто никогда не остановится на этом мосту, не полюбуется бегущей рекой, не заметит распластанного тела.

Положим, Ольга и не хотела прыгать. Встала к краю, чтобы пощекотать и без того расшатанные нервы. Проверить, действительно ли она больше не цепляется за эту жизнь. Она потеряла все: ребенка, мужа, прежние знакомства, работу, деньги. Впрочем, деньги в этом списке – самая незначительная потеря, стоит ли о них переживать?

Пыталась вернуться к Шавкату и Гуле, но оказалась там ненужной: они уже перекроили свою рыночную жизнь, Гуля приноровилась работать с грудничком на руках. Не нужна им больше Ольга. Не нужен лишний рот. Даже Мансур, вопреки ожиданиям, не бросился в объятия тети Оли. Он вообще словно не был рад встрече, глядел волчонком, хмурил густые черные брови. Дети могут долго таить обиду.

«Нашел на мосту» – не совсем верные слова. Игорь Ольгу не искал. Он искал вещи, необходимые для обустройства избы.

Решив отречься от мира, первым делом вспомнил он лес, охотничий дом. Разумеется, чтобы поселиться там основательно и надолго, необходимо было снарядить экспедицию, выяснить, цела ли изба, в каком состоянии.

Игорь нанял машину, добрался на ней как можно дальше в лес. Думал доехать прям до избы, но дорога вся заросла за долгие годы, да и несколько поваленных деревьев не позволили продвинуться далеко. Пришлось идти пешком, по памяти вспоминать маршрут. Чуть поплутал, куда без этого, но в итоге набрел на избушку. Нашел ее в приличном состоянии, провел ревизию, записал, что необходимо будет купить, и абсолютно довольный вернулся в город. Дал себе два дня на подготовку. Дольше среди людей Игорь не мог находиться.

Он предпочел бы обойтись без «приключения» с Ольгой.

Игорь буквально пять минут назад повздорил на рынке с продавщицей бытовой мелочи. Та обсчитала его при покупке гвоздей на целый рубль. Неслыханная наглость. Поначалу Игорь решил спокойно установить справедливость, объясниться, вернуть свой рубль и в целом остаться довольным покупкой. Пусть и с небольшим осадочком. Но продавщица неожиданно принялась верещать на весь рынок. Видимо, ей этот злосчастный рубль был не менее важен. Что конкретно верещала, не разобрать – голос у нее слишком высокий, громкий, с подтрещинами. Мужчины, заслышав такой голос, перестают понимать слова. Игорь настроился выждать крик и все же вернуться к разговору о рубле, но тут продавщицу окликнули:

– Валя! Что стряслось?

После этого Игорь обезумел. Едва заслышав ненавистное «Валя», он перестал себя контролировать и двинул продавщице в подбородок. Двойной, даже тройной, подбородок заколыхался. Вероятно, он послужил подушкой безопасности для своей хозяйки, но полностью от боли избавить не смог.

Продавщица заверещала еще громче, только на сей раз разборчиво:

– Милиция! Милиция!

Глупая какая продавщица. Не знает, что ли, что в стране много лет уже как полиция? В каком году она застряла? Не оттого ли у нее с подсчетами проблемы?

Игорь схватил гвозди, плюнул на рубль и ретировался с рынка, так и не узнав, что имя Валя ему послышалось. Продавщицу на самом деле Алей звали, и кричали тоже:

– Аля! Что стряслось?

Игорь шел так быстро, как только мог. Сердце бешено выстукивало: «По-го-ня. По-го-ня. По-го-ня». Ему вторили виски. Вдруг за спиной раздались шаги, так громко, так четко, что мужчина не стал проверять, гонится ли кто за ним или показалось, и рванул. Через несколько секунд его обогнал тощий конопатый мальчишка в рваных штанах и дурацком свитере.

– Ты че, дядя? –  спросил мальчишка, повернувшись к Игорю лицом и продолжая бежать спиной.

– Че? –  переспросил Игорь мальчишку, тоже продолжая бежать.

Стыдно взять и остановиться резко, увидев вместо полицейских пацаненка.

– Че припустил вдруг? –  не унимался мальчишка, видевший, как странный мужик сорвался с места.

Вариантов, как ответить пацану, немало: захотелось/я бегаю, просто передышка как раз была/показалось, что там пожар/понял, что опаздываю. И Игорь уже начал было решать, какой из них выбрать, но по итогу выбрал вот что: плевал он на всяких там тощих мальчишек, будет он перед ними отчитываться.

Так что Игорь ничего не ответил. Даже не хмыкнул. Резко остановился и перестал замечать пацана. Тот пожал плечами и унесся.

А Ольга уже стояла на мосту и готова была спрыгнуть. Конечно, интриги никакой. Известно, что спасение состоится, поэтому можно Игоря увести обратно в лес и вернуть лишь через три недели, и никто не будет за Ольгу переживать.

Игорь в лес не ушел. Но и не ринулся спасать непрекрасную незнакомку, едва ее заметив. Помятая, растрепанная и зареванная Ольга не была похожа на Ванессу Паради из фильма «Девушка на мосту». Только в фильмах и книгах случайные прохожие находят нужные слова, такие важные, такие точные, что отчаявшиеся люди на краю крыши или, вот как Ольга – на мосту, тут же передумывают и живут себе дальше новой счастливой жизнью.

Игорь подобных слов не то чтобы не находил, он и не искал их вовсе. Думал, глядя на Ольгу: «Оно мне надо?» Он не чувствовал себя героем, более того – не хотел им становиться.

Сценарий в голове прокручивался такой: он бежит к женщине, кричит ей «Стой!», женщина пугается, дергается и падает.

Получается, погибает по вине Игоря.

Может, она передумала уже прыгать и теперь просто любуется пейзажем. Будь у нее в вопросе самоубийства больше уверенности, она бы не стояла здесь сейчас. Она бы уже несколько минут назад перевесила ногу через край и прыгнула без лишних раздумий.

Сложно.

Игорь прошел мимо женщины: не торопиться, не бежать, не кричать, не пугать. Поравнявшись с Ольгой, осторожно взял ее за локоть. Женщина испугалась, шатнулась, но Игорь держал ее крепко, тянул чуть на себя, к безопасности.

– Вы… вы… что это тут?

Какой глупый вопрос! Понятно, что это она тут. Но Игорь растерял все слова.

Не нашлось их и у Ольги. Она шумно втягивала воздух и молчала. Смотрела на плечо Игоря, потому как совсем отвернуться некрасиво, а смотреть незнакомому мужчине прямо в глаза неловко.

Ольга ждала чего-то подобного. Ждала, что кто-нибудь придет, кто-нибудь отговорит, кто-нибудь спасет. Сама она никак не могла решиться: жить не хотелось, но и умирать – тоже. И прям на мосту, глядя на безымянную речку, Ольга отчетливо поняла: еще не время, и уж точно не место. Здесь умирать некрасиво. Всюду буйствовала осень с ее яркими красками, но несчастную речку она обошла стороной. Высокие берега коричневели пожухлой травой, многочисленными корягами, палками и вечно черными растениями. Ну кто в такой обстановке умирает?

– Вы… вы… не надо это, –  Игорь предпринял вторую попытку сказать что-то уместное.

Опять не вышло.

Да, не герой он, не герой.

Ольга прыгать не собиралась. Ей нужен был знак. И вот он. В лице Игоря. Да, неказистый, несмелый, но тем не менее знак. Вот только разрешить ситуацию теперь сложно. Сказать «Ах да, что это я?» и перелезть обратно кажется глупым. Ломаться, прижимать свободную руку трагично ко лбу, отклоняться в сторону реки – бессмысленным. А вдруг мужчина не удержит? Возьмет и отпустит. К чему тогда этот спектакль?

Как же себя вести?

Требуется пособие для несостоявшихся самоубийц: «Как выйти из ситуации достойно, если умереть не удалось».

Игорь спас их обеих – Ольгу и ситуацию. Немного неуклюже, но все-таки спас. Просто потянул Ольгу к себе еще сильнее, потом и вовсе схватил за талию и перетащил через перила.

Игорь выпустил женщину из своих неуклюжих объятий, теперь они были ни к чему, теперь она в безопасности.

Ольга неловко шлепнулась на асфальт – ноги отказались ее держать. Игорь так же неловко попытался ее поднять, но рухнул рядом.

Какая глупая, глупая сцена.

Ни спасение, ни постспасение не удались.

Два незнакомца лежали на асфальте. Если бы по мосту вдруг решила бы проехать машина, то история эта могла бы неожиданно оборваться.

– Совсем плохо, да? –  спросил Игорь, бросив попытки совершить идеальное спасение незнакомки.

– Сейчас? –  уточнила Ольга.

Голос ее был безразличным.

– Вообще, –  ответил Игорь. – По жизни.

– Совсем плохо, –  призналась Ольга.

– Жить не хочешь? –  спросил Игорь и тут же спохватился: вдруг после такого вопроса женщина вспомнит, зачем пришла на этот мост, и решит закончить начатое.

– Сама не понимаю, –  к облегчению мужчины ответила Ольга.

– Помощь нужна? –  неожиданно для себя предложил Игорь.

– Да я сама встану, –  сказала Ольга и действительно поднялась, принялась отряхиваться от дорожной пыли.

Игорь тоже встал.

– Да я вообще… По жизни тебе помощь нужна?

Ольга вздохнула и посмотрела прямо в глаза Игорю.

Ей нравилось, что вся эта история не похожа на любовный роман, где невероятный красавчик спасает несчастную девушку, они влюбляются друг в друга с первого взгляда… Что там дальше? Ольга не сильна в любовных романах. Да и Игорь – не красавчик. Ничто не екало, ни под какой ложечкой не сосало от взгляда на него. И это было чудесно.

Игорь ощущал ровно то же – ничего.

– Я собираюсь уйти жить в лес, –  заявил он случайной прохожей.

– Хорошее решение, –  одобрила Ольга.

– Если хотите, можете со мной, –  предложил Игорь.

Оно как-то само. Хотелось поддержать несчастную, а больше нечем, а больше никак. Не то чтобы ему была необходима сожительница. Нет. Игорь и один прекрасно бы прожил в лесу хоть до конца своих дней. Подумалось, что Ольга никак не помешает его уединению. Да, это уже будет не полное затворничество, но кто сказал, что Игорю именно оно требовалось? Нужно было только держаться подальше от города и нескончаемых «Валь».

Ольга нахмурилась. Она раздумывала, но Игорь решил, что оскорбил женщину своим предложением.

– Ничего непристойного не имею в виду, –  уточнил Игорь. – Это мне от вас не надо. Там две кровати есть, если интересно.

– Я ничего такого и не подумала, –  покраснела Ольга.

– Мне это от вас не надо, –  повторил Игорь. – Если интересно, то могу вас взять с собой на условии, что вы будете выполнять всю женскую работу. Помощь мне не помешает.

Игорь говорил строго, неторопливо, выделяя чуть ли не каждое слово. Нахлебница ему не нужна, так что если эта женщина надумает с ним идти, то пусть будет полезной.

– Хорошо, –  согласилась Ольга.

Женская работа ее не пугала нисколько. И тон мужчины тоже не пугал. Более того, если они не сумеют сейчас договориться и он уйдет, то Ольга не знает, что делать дальше – у нее никаких планов на эту жизнь. Потому она и не раздумывала над ответом.

Да, конечно, да.

– И еще условие: никаких телефонов, планшетов и вот этого всего.

– Хорошо, –  Ольга и на это согласна.

Она тут же вытащила из кармана телефон, повертела его в руках и решительно кинула в реку. Та благодарно вобрала смартфон в себя, запрятала его поглубже, на самое дно – ну, хоть что-то досталось ее водам сегодня.

– Я просто хочу жить в полной тишине, понимаете, –  уточнил Игорь, уставившись на то место, где недавно булькнул Ольгин телефон. – Там лес, птицы. Без всяких там гаджетов лучше.

– Согласна, –  кивнула Ольга.

– Там радио, если что, есть. Радио я оставил. Это если совсем скучно будет. Или новости там послушать чтоб. Ловит, правда, плохо, нужно хорошенько покрутить, но нет-нет да и поймает что.

– Хорошо.

Такая кроткая. Такая послушная. Такая со всем согласная. Кажется, с ней не будет хлопот.

Можно и познакомиться.

– Игорь.

Она протянула ему свою тонкую слабую ручку:

– Ольга.

Не Валя. Прекрасно. Подходит.

* * *

Как так вышло, что они друг другу доверились? Прохожие без прошлого.

Теперь поздно узнавать друг друга.

Смотрит Игорь на соседку и гадает: могла бы она убить человека? Ольга вся такая смирная – лишь в последнее время распоясалась, глаза в пол. Не человек, а мышь. Недаром Игорева бабка, будь она неладна, припомнилась некстати, говорила: «В тихом омуте черти водятся».

В Ольгиных омутах не только водятся, но повылезали вон.

Но каков же мотив?

Быть может, это Ольгин муж. Пришел за ней, отыскал среди сосен, хотел забрать обратно, умолял вернуться, а она его раз – и огрела по голове. Скрыть хотела, да не вышло – обнаружился. Докучать стал. И не боялась она мертвеца поначалу, потому что некогда родное. Родное не утащит на тот свет, пожалеет. Да нет же! Бред какой! Он должен за смерть свою мстить. Родной, не родной… Кому умирать приятно? Мстить и Ольгу искать. А она бояться его должна была с самого начала, а не орать, что он по Игореву душу приходит. Да и как этот муж нашел бы лесную избу, пробрался по сугробам?

Развалилось.

Нет больше версии.

Отвечает Ольга Игорю злым взглядом, искры из глаз. Пусть знает, что она его не боится! Пусть думает, что это ему нужно Ольгу опасаться. Играют в гляделки, жгут друг друга глазами. Еще немного, и лишь пепел от обоих останется.

Вспоминает Ольга, что за день до того, как труп обнаружили, сидел Игорь у печки и валенок об валенок тер. Зачем их тереть? Отряхнул от снега, ну метлой прошелся – вот и вся чистка. А он натирал тщательно.

От крови избавлялся. Не иначе.

Кинулась Ольга в прихожую, схватила Игоревы валенки, принялась рассматривать, пятна крови выискивать.

Игорь хмуро проследил за женщиной, ни слова не сказал, но правила игры принял. В три шага оказался на Ольгиной половине, одним движением раскрыл шторку, прикрывающую Ольгину кровать, и проник в святая святых, в женскую обитель. Охнула Ольга. Разворотил Игорь кровать ее, белье на пол скинул, подушку растерзал, перья по избе разлетелись, тумбочку прикроватную вывернул.

Искал. Сам не знал что, но искал.

Бросила Ольга валенки. Нет, она насилия над своими вещами не потерпит. Мелкими шажочками пробежала к Игоревой кровати и тоже все разметала там. Ничего не искала, просто беспорядок наводила. В отместку.

Игорь хмыкнул и к Ольгиному сундуку ринулся. Полетели во все стороны немногочисленные платья. Сундук перевернул, крышка у того треснула – сломал. Сел Игорь на переломанный сундук сверху, а сам на Ольгу вызывающе смотрит: что ты мне на это ответишь?

Она в уборную прошла, сорвала умывальник с гвоздей, грохнула им по полу. Зеркало со стены сняла, размахнулась и разбила. На мелкие осколки разлетелось несчастное. Лейку-душ сдернула и в дыру туалетную кинула. Ведро ногой пнула, оно с грохотом покатилось по полу, загудело возмущенно: «Я-то тут при чем?»

Вышла Ольга из уборной, смотрит на Игоря дерзко. Смотри! Все твои труды попрала, сделала напрасными!

Игорь чайник со стола скинул, бок тому помял. Никакого больше чая!

Ольга печку разворотила: уголья выкинула, дровами принялась бросаться. Одним поленом чуть Игорю в голову не угодила, в последний момент увернулся.

Увернулся, рассердился, вспыхнул, сдернул Ольгину фуфайку с крючка. Затрещала фуфайка и от обиды порвалась в нескольких местах.

Ольга Игореву куртку дернула. Та трещать не стала, в швах расходиться не надумала, петля, и та уцелела. Кинула тогда Ольга куртку на пол и ну ее ногами топтать.

Игорь занавеску у Ольгиной кровати содрал, в лицо ей кинул.

Ольга, долго не думая, Игоря шторки лишила. И захихикала мелко-мелко, противно-противно.

Игорь в Ольгу чашкой запустил. Ольга увернулась. Чашка о стенку стукнулась и разбилась. Принялась Ольга осколки поднимать и ими в Игоря бросаться. Один осколок по старому шраму прошелся, тот закровил. Оскалился Игорь и ну вытирать лицо Ольгиными юбками да кофтами: всю одежду кровью своей перепачкал. Не отстираешь теперь!

Весь дом перевернули. За час управились. Устали, запыхались. Уселись посреди погрома, дышат шумно, лицами пылают, к красным щекам ладони прижимают.

Убирать ничего не стали, бардаком оставили. Игорь решил, что это женское дело. Ольга посчитала – да пошел он к черту, этот Игорь!

Так и бродили, пиная свои и чужие вещи, показывая: плевать мне на твое имущество, плевать и на хаос, на все мне теперь плевать.

* * *

Бессонница. Одно слово усыпляет своим шипением. Бесссссссссссс-сонни-тссссссссссс-а.

Не слово – обман.

Бесконечные, шепелявые, ласковые «сссс» не убаюкивают.

Бессонница ворвалась в избу бесцеремонно, обвела взглядом новые владения, уселась возле печки и заявила: «С вами теперь буду жить».

Сон прогнала. Кыш! Уходи! Пшшшел прочь! Не нужен ты тут больше. Усталый сон чуть посопротивлялся и поддался наконец. Что с бабами спорить?

По ночам ни Игорю, ни Ольге спать не хотелось. От бесконечного ужаса сон никак не шел. Нужно было таращиться всю ночь в темноту – бдеть. Уснешь – умрешь. Кажется, теперь такие правила установились.

Но днем-то было спокойнее. Мертвец не пугал. Спи да спи. Но сомкнет глаза Ольга, приляжет на разворошенную кровать Игорь, как тут же подскакивает. Бессонница начинает тормошить, с боку на бок переворачивать, руки-ноги неудобно устраивать – затекают сразу, и на ухо шептать без конца: «Неспинеспинеспинеспинеспинеспинеспи». Пытаются они отмахнуться от Бессонницы, а она не отмахивается, настырная такая попалась. Примется Ольга овец считать, а Бессонница всех разгонит и забор, через который овцы перепрыгивать должны, в щепки раскрошит. Попробует Игорь расслабиться, а Бессонница ка-ак дернет за ногу или за руку – не даст даже задремать.

Совсем измаялись Игорь с Ольгой. Глаза их слипаются, но не уснуть никак. Под веки будто песка насыпали – больно. Тело обмякло, не слушается, спотыкается о воздух, но нет ему отдыха. Бровь нервно дергается, никак не успокоить.

– Мама! Мама! МАМОЧКА!

После нескольких бессонных ночей Ольга, наконец, задремала. Это было сложное состояние между сном и явью: организм сдался, но мозгу казалось, что он все еще не спит.

– Мама! Мама! Мамочка! Ты где? –  услышала Ольга через полусон детский голос.

– Степашка?

Голос сына звучал глухо, будто из подпола.

– Ты где, мамочка?

Ольга шагнула с кровати так торопливо, что запуталась в одеялах-простынях, в раскиданном, в разбросанном, споткнулась и чуть не упала.

– Сынок?

– Мамочка, ты где?

Тихо, слишком тихо, слишком сложно понять, откуда раздается голос. Но так нежно, переливисто, маняще. Невозможно не откликнуться.

Ольга, все еще спотыкаясь, подбрела к печке и увидела своего сына. Степа сидел на распахнутом окне спиной к комнате. Эти окна, оказывается, распахиваются настежь! Они чуть расширились, раздвинулись в рамах, словно подстраиваясь под Степашкин рост.

В избу врывался лунный свет, обтекая мальчика. Казалось, будто тот светится сам. Ангел с прической, которую неуважительно называют «под горшок», но которая удивительным образом всегда так шла Степашке, делала его особенно хорошеньким! Чуть согнутая спина – Степа смотрел вниз, словно оценивал: высоко ли, далеко ли до земли. Пухлые ручки вцепились в оконную раму. Лица не видно, но Ольга была уверена – это он, это ее сын. Вот бы оглянулся!

И сын услышал материнскую просьбу.

И обернулся сын.

Лицо его мертвенно-бледное, огромные, багрово-черные синяки под глазами. По шее мальчика расползались синие, чрезмерно ветвистые вены, такие неестественные, будто ручкой нарисованы. На месте глаз зияли черные дыры, они сверлили Ольгу насквозь, прожигали, превращали ее саму в большую дыру.

– Где ты была, мамочка?

Голос Степы дребезжал. Оконные стекла вторили ему. Мальчик кривил рот в мучительной гримасе, а вместо зубов была все та же чернота.

Полый внутри Степка.

Черный внутри Степка.

Ольга замерла. Хотелось одновременно и обнять сына, и убежать от него как можно дальше.

– Убежать вздумала, мамочка? –  мальчик читал ее мысли. – Ты уже однажды бросила меня. И что из этого вышло? А, мамочка?

Голос Степки ломался и шипел, звучал зловеще, казался потусторонним. Звуки отскакивали от стен, раздваивались, растраивались, повисали в воздухе, собирались тут же в какофонию и звенели-звенели-звенели в ушах. Так громко, так настырно, что хотелось запрыгать на одной ноге, наклонив вбок голову, чтобы их оттуда вытряхнуть.

Степа рассмеялся. И черный смех его заполнил всю избу. И из черного рта его поползли черные тараканы, побежали по стенам, спрятались по углам. А мальчик все смеялся и смеялся. Смех ехал вниз, из тонкого детского превращался в грудной, басовитый, почти мужской, потом смялся зажеванной пленкой. И Степан вот таким вот мятым голосом вновь заговорил, съезжая на гласных звуках последних слогов:

– Так что-о, мама-а? Что-то ты-ы мне скаже-ешь? Ве-едь это-о ты-ы виновата-а в мое-ей смерти-и. Ты! Ты! Ты!

Степа резко перестал зажевывать голос и перешел на крик.

– Ты ушла от меня, бросила меня, кинула, оставила, –  мальчик кидал в Ольгу слова. – Я скучал по тебе, мамочка. Я всюду тебя искал, мамочка. Я каждый день спрашивал у папочки, где моя мамочка, почему она ко мне не идет? Неужели разлюбила меня моя мамочка? Я больше не нужен тебе, мамочка. Вместо меня ты полюбила чужого узбекского мальчика. Так ведь, мамочка? Но и его ты больше не сможешь любить, мамочка. Я убил его, мамочка. Задушил вот этими вот руками. Я глядел твоему Мансуру в глаза и шептал: «Это тебе за мою мамочку!» Он даже не пикнул. Не смог. Ты думаешь, на этом все, мамочка? Нет-нет, не затыкай уши, ты должна это услышать. Нашего папочки тоже больше нет в живых. Он повесился на своем галстуке, мамочка. Том самом, что ты подарила ему в честь выхода его на новую работу. Помнишь, мамочка? Это ты довела папочку. Это ты подарила ему орудие убийства. И не стыдно тебе, мамочка?

– А-А-А-А-А-А-А-А-А! –  завопила Ольга, медленно опускаясь на колени.

Просьба прекратить. Мольба о прощении. Все и сразу.

– Кричи-кричи, мамочка! Кричи-кричи. КРИЧИ! КРИЧИ, ГОВОРЮ!

Черные дыры Степкиных глаз бездушно уставились на Ольгу. Черный рот сомкнулся. Черные тараканы перестали бежать, затаились в темных углах своих.

Вдруг за окнами стало светло-светло, словно зажглись десятки фонарей. Степа тоже начал светиться, еще сильнее, чем прежде, будто он сам и есть фонарь. Волосы зазолотились, щеки порозовели, губы из синих превратились в алые. Мальчик очень медленно моргнул и вместо черных дыр появились голубые глаза. Голубые Степкины глаза. Голубые. Как у папы.

– Мама, я тебя люблю, –  сказал Степка своим звонким мальчишечьим голосом с этим трехлетним акцентом, когда вместо «люблю» выходит «липлю».

Мальчик потянул к матери руки, словно прося обнять его, но тут же отвернулся и выпрыгнул в окно. И обрушилось Ольгино сердце, и полетело вслед за сыном. Там всего полметра до сугроба, но Степкин удаляющийся крик звучал так, словно он летел с десятого этажа. А потом глухой шмяк. И тишина.

И свет погас.

И сердце разбилось. Глухой шмяк.

И все погасло.

Ольга бросилась к распахнутому окну, высунулась из него чуть ли не наполовину.

– Степа-а-а-а-а-а! –  закричала она и тут же замолкла.

Сугроб, до которого и впрямь полметра, а не десять этажей, лежал себе нетронутый, непотревоженный, словно никто и не прыгал в него.

А сына нет.

Ольгин крик приняли на себя сосны, зашумели недовольно – кто осмелился их тревожить? Сильнейший порыв ветра растрепал, размотал деревья, пытаясь прижать к самой земле. Они в ответ заскрипели от боли и обиды: «А нам-то за что? Зачем втягиваете нас в свой конфликт?»

– Не меня ли ищешь, мамочка? –  раздалось за Ольгиной спиной.

Окно захлопнулось, ударив женщину по голове. Сжалось до привычных размеров – больше не нужно подстраиваться под Степочку.

Ольга упала. Темнота вокруг нее стала плотной – можно зачерпнуть рукой, рассовать по карманам. Не видно ничего, даже собственных рук.

Такой темноты и не бывает.

«Я что, умерла?»

– Нет, это я умер, мамочка. И хочу забрать тебя с собой. Мне так скучно, мамочка.

– Я умер, умер, умер, мамочка. Я умер, умер, умер.

– Я умер.

Ольга встала на четвереньки и на ощупь поползла, не разбирая дороги, лишь бы подальше от проклятого окна, словно именно здесь скопилось зло, здесь его источник, и нужно отсюда убраться – так будет безопаснее.

– Ты куда, мамочка? А как же я?

Нет, это не Степка. Это не ее сын. Это нечто мерзкое, нечто пустое и черное, нечто потустороннее. Нечто. Оно хочет свести Ольгу с ума, а то и вовсе убить.

Убить.

– Я умер, мамочка.

– Мамочка! Мамочка! Мамочка! Мамочка! Мамочка!

Он был одновременно всюду.

– Мамочка! Мамочка! Мамочка! Мамочка! Мамочка!

От него не уползешь.

– Мамочка!

Как в один миг самое ласковое, самое теплое на свете слово может стать самым ненавистным. Ольга с этой «мамочкой» некогда прошла все стадии:

– ожидание: когда сын еще не умел разговаривать;

– умиление: когда научился-таки;

– привыкание: когда стала слышать его по сотне раз в день;

– боль: когда Степки не стало.

И вот теперь новое – ненависть. Когда нечто потустороннее, измываясь над Ольгой, издеваясь над Ольгой, зовет ее мамочкой.

– Я не мать тебе! Не зови меня так!

Женщина споткнулась, распласталась на полу.

– Тебе больно, мамочка? Хочешь, подую?

Ольга не успела ответить. Ее обдало холодным, нет – ледяным воздухом. Колючим и мертвым.

Ольга заплакала. Тихо так, как могут плакать лишь обессиленные. Уже не можешь рыдать, всхлипывать, размазывать по щекам слезы, шумно сморкаться в конце. Три трусливые слезинки покатились из глаз Ольги и замерли на середине щек, боясь двинуться дальше.

Женщина медленно и почти бесшумно втянула в себя воздух. Это вместо всхлипа. Показалось, что наполнила себя темнотой. Внутри стало так пусто. Отступил даже страх.

Ни-че-го. Лишь безразличие.

Ко всем.

Ко всему.

Умирать так умирать.

Значит, пора. Значит, зря она от смерти бежала.

Избавление близко. До искупления далеко.

Ольга неторопливо поднялась, выставила перед собой руки, готовясь раздвинуть сгрудившуюся вокруг нее темноту, и, шумно шаркая ногами, –  отяжелели, не разбирая пути, на ощупь пошла к выходу.

Избавление близко.

Еще немного.

Еще чуть-чуть.

В голове шумело:

– Отдайся ему. Отдайся ему. Отдайся ему. Отдайся ему.

– Отдайся мертвецу, подчинись, пусть сломает тебя до конца. Сколько можно прятаться под одеялом?

Ольга нашарила в темноте замок, тот поддался с большой неохотой. Дверь распахнулась, и сразу посветлело. Настолько, насколько бывает светло зимней лунной ночью. И пусть луна лишь прибывала, ее сияния хватало, чтобы посеребрить великие снега, раскинувшиеся вокруг избы, отразиться от них и с небывалой, чуточку неправдоподобной силой и яркостью оттолкнуться, осветив все вокруг.

Ольга осмотрела двор, затем лес, выискивая мертвеца. Пора посмотреть смерти в лицо. Но мертвеца нигде не было.

– Где же ты прячешься? Вот она я. Перестала тебя избегать. Я по-прежнему тебя боюсь, но сейчас я не чувствую этого страха. Должно быть, твое ледяное дыхание убило во мне все чувства, заморозило мои внутренности. Сердце больше не гонит кровь по моим венам, сердцу уже все равно.

– Мне все равно.

– Так где же ты? Почему не идешь?

Темнота из избы стала выливаться на улицу, растекаться по белому снегу, попутно лизать Ольге то руку, то ногу, то вдруг в спину ударяться.

Женщина шагнула за порог, пропуская тьму. Что ей толпиться-томиться внутри? Клубами дыма рвалась наружу чернь, покрывала темными пятнами белый-белый, чистый снег.

Ольга все шагала и шагала вперед, пытаясь дать темноте дорогу: очень не хотелось вновь в нее погрузиться, в ней даже дышать было трудно.

Чернота все равно толкалась, кусалась. От очередного ее толчка Ольга упала в сугроб лицом. И не захотелось больше вставать. Тут, в сугробе, покойнее. Тут, в сугробе, больше не нужно ни с чем бороться.

* * *

Всю ночь не спал Игорь, но не слышал он ни черного голоса мальчика, ни безутешных криков Ольги, ни стука оконных рам.

Его словно парализовало – от кривых пальцев на ногах до самой макушки. Лишь глаза моргали. И с огромным трудом поднималась от дыхания грудь. Воздух стоял густой, втягивался крохотными порциями – еще немного, и совсем закончится.

А вокруг темнота беспросветная.

– Я умер?

Вот она, вечность, вот оно, послесмертие: черно, душно, глухо, мертво. И посреди всего этого обездвиженный Игорь.

Мужчина закрыл глаза: безумно хочется спать. Но не выйдет, не получится.

Бессссссссссссонница.

Игорь открыл глаза. И так – темнота, и этак – темнота. Может, он ослеп? Попробовал пошевелить мизинцем левой руки. Не вышло. И правым не вышло, и ногой – тоже, и шеей повертеть не удалось. Он сам себе теперь не хозяин.

Ужас медленно пополз по телу Игоря, поднимаясь от ног, скручивая живот, давя на грудь, хватая за горло. Холодный, голодный ужас лип к мужчине, просачивался внутрь него. И вот Игорь весь стал безмолвным ужасом. И не открыть рот, чтобы хоть часть кошмара выпустить из себя.

АААААаааааа – не получается крикнуть. Никак.

Промаялся до самого утра, промучился до самого рассвета. Игорь смирился было со своей участью, но едва в избе посветлело, как он прозрел. Тело на тяжелом выдохе вновь стало послушным, чуточку тугим, затекшим, но хозяину подчинялось. Пошевелил ногами – шевелятся. Покрутил головой – крутится. Поднял руку – поднялась.

Вздохнул громко. Удалось.

Счастье-то какое!

И вот в эту минуту неподдельного счастья, такого простого и такого внезапного, ощутил Игорь холод. Самый обычный холод, не потусторонний, а такой, как если избу не топить несколько дней, а окна и двери держать настежь распахнутыми.

Мужчина накинул на плечи одеяло, неуклюже поднялся с кровати – тело еще было деревянным, отопнул занавеску из-под ног. Глянул на вход. Так и есть – дверь в избу раскрыта, окна настежь, внутрь налетели сугробы снега.

– Эй! –  крикнул Игорь.

Нужно разбудить, нужно поднять Ольгу. Пусть помогает. Но Ольга не откликалась.

– Э-эй!

Тяжело ступая по ледяному полу, Игорь бродил по дому. Сперва захлопнул окна, с трудом переборов порывистый ветер, пытающийся удержать старенькие хлипкие рамы. На одном из окон заметил черную липкую слизь и поморщился: гадость какая! Что это? Мазут? Вакса? Чернила? Пусть Ольга убирает, он об это руки марать не собирается.

– Эй! –  еще раз крикнул Игорь.

И вновь ему не ответила Ольга. Как может она спать при этаком холоде? Насквозь же пронизывает, выдувает до костей, морозит до инея на ресницах. Тут и одеяло не поможет.

Игорь прошлепал к входной двери. Ее замело, пришлось дергать, чтобы высвободить из лап сугроба. И еще дернуть. И еще. До тех пор, пока не поддастся.

В огромном сугробе перед самой избой разглядел Игорь ноги. Босые женские ноги. Чуть ли не прозрачные от мороза, такие нереальные, будто видение. А дальше от ног – тело, грудь, припорошенные хорошенько снегом, в белой вуали лицо.

– Ольга?

Мужчина бросился к ней, скинув с плеч одеяло, чтоб не мешалось. Снег тут же принялся хлестать Игоря в лицо: «Не тронь! Это мое! Не отдам!»

Мужчина сунул руки в сугроб, нащупал Ольгину талию, руки свело от холода – не поднимешь, не вырвешь из зимних объятий соседку.

С трудом приподняв женщину, поволок ее в дом.

Она еле слышно застонала.

Жива. Жива, значит. Не замерзла насмерть.

И что это она вздумала?

Игорь свалил Ольгу на кровать, накрыл двумя одеялами. Женщина вновь застонала, приоткрыла глаза, но тут же сомкнула, рука ее обессиленно свесилась с постели, коснувшись кончиками бледных пальцев ледяного пола.

Варварски ворвавшиеся в избу сугробы торчали под окнами, толклись в дверях. Кажется, они расположились тут до самой весны. Ничего-ничего, сейчас прогоним.

Нужно поскорее растопить печь.

Игорь накинул куртку, сунул ноги в валенки, натянул рукавицы и вышел на улицу. Снег тут же залепил ему глаза. Метель буйствовала вовсю: чуяла, что последняя в этом зимнем сезоне, вот и пыталась отыграться по полной, отплясать свое, отскакать по деревьям. Всюду свои следы оставить – за весну не выметешь.

Видимость никакая.

Снег колкий, бьет по щекам. Снежинки маленькими ножичками врезаются в кожу, так и поранить могут. Ветер сбивает с ног, хочет, чтобы Игорь пал ниц перед стихией, покорился ей, признал ее силу. Ветер неутомим. Снег неумолим. Все вокруг кружится. Еще немного, и в воздух поднимется сарай, Игорь, изба, лес. Получится сказочка про Элли на северный лад. Улетит изба за тридевять земель, вот только никакого Изумрудного города там не окажется. И никакой дорожки, вымощенной желтым кирпичом. Просто рухнет где-нибудь посреди непролазных лесов и от удара об землю развалится. Вот и сказочке конец.

Игорь выставил перед собой руку, защищаясь от ветра и снега. Но метель залезала под куртку, щекотала ребра. У, противная! Насилу Игорь пробрался сквозь столпы снега в сарай, набрал дров, да побольше.

На обратном пути ветер толкал его в спину, подгоняя смельчака, рискнувшего сунуться в саму метель и пройти сквозь нее. Такому дерзкому можно и помочь немного.

«Только смотри не упади! Вот я еще тебя подтолкну. Эй! Ну что ж ты! Держись на ногах крепче!»

Огонь пожирал дрова, те приятно трещали от предсмертного удовольствия. Уже через час в избе стало достаточно жарко для того, чтобы снег, проникший внутрь, разомлел и растаял. Зиял теперь посреди избы огромной лужей.

Игорь выругался: не догадался повыбросить снег на улицу. Всего-то с десяток взмахов лопатой. Теперь не дом, а озеро какое-то. Хоть резиновые сапоги натягивай. Ольгу бы заставить пол вытереть, тряпкой поелозить, от разомлевших сугробов окончательно избавиться. Да Ольга без памяти, в бреду. До половых ли ей тряпок, до сугробов ли.

Игорь пощупал ее лоб: горячий. Тут и без градусника ясно: температура высокая. Под тридцать девять, не меньше.

– Пить, –  простонала Ольга.

Игорь чуть помешкал, но принес ей стакан воды. Задумался: в рот ей воду влить или сама справится? Оставил стакан возле кровати. Пусть сама за собой ухаживает. Он ей не сиделка.

Прижался к печи: теперь и самому нужно как следует прогреться. Разомлел, задумался: стоит ли об Ольге заботиться?

Больные его всегда раздражали, хотя по-настоящему больной он застал лишь бабку. Та хворала невыносимо: охала на весь дом, сморкалась так, что соседи стучали по батареям, кашляла так, что Игорь подскакивал на кровати. Каждый день вызывала скорую, мучила медсестер и медбратьев мнимыми болячками, всегда смертельными, по мнению самой бабки. Заваливалась в кровать под три одеяла даже с температурой тридцать шесть и восемь, заставляла Игоря выносить утку (о да, у нее имелась больничная утка), готовить горячий бульон, таскать ей таблетки и дежурить по ночам возле постели.

Так что спасибо, он на всю жизнь вперед наухаживался.

Вдруг Ольга не выкарабкается?

Впервые поймав себя на этой мысли, Игорь улыбнулся, внутри разлилось приятное, теплое. Тут же вздрогнул – разве можно так, но успокоился. А что такого? А что в его мыслях постыдного? Вдруг все же Ольга убила человека, навлекла на них беду, разбудила потусторонние силы, разворошила нечисть, а теперь мертвец заберет ее с собой в могилу и успокоится.

А там весна, благодать, птицы прилетят, все зацветет, Игорь один на один с лесом останется, все произошедшее из головы выкинет, воздуха свежего, звонкого, чистого побольше вберет и заново начнет жить.

Один, как и хотел того с самого начала.

Разомлел Игорь от таких мыслей, да тут же испугался: а что, если после смерти своей Ольга к мертвяку присоединится? Станут они вдвоем Игоря изводить, по ночам вокруг избы шастать, в окна заглядывать, в двери стучать, в туалет пробираться.

Поморщился Игорь, встал, подошел к шкафу, нашарил на полке аптечку, вывалил содержимое на пол. Вот таблетки: парацетамол, анальгин, цитрамон. Каждого по пачке. Уже неплохо. Игорь достал таблетку парацетамола, отнес ее Ольге, молча положил рядом со стаканом воды. Сама пусть решает – принимать или нет. Не силой же в нее заталкивать.

– Воды, –  просипела Ольга, хотя полный стакан все еще стоял возле кровати.

Игорь взял его, поднес к Ольгиным губам, но тут же резко поставил на место. Одна капля упала на женщину, она облизнула губы и вновь прошептала:

– Воды.

Таблетку пить не стала, даже когда чуть пришла в себя. Сквозь туман болезни чуяла она: доверять соседу нельзя. Он злой, он ненавидит ее, он может сделать что угодно. Мало ли что этот сумасшедший решил ей подсунуть – крысиный яд, цианистый калий, мышьяк. Ольга не знала, как все эти вещества выглядят, но вдруг вот так – безобидной белой таблеткой.

Воду бы тоже не стоило пить, но как же мучает жажда.

Хорошо, что Игорь не лезет, не докучает с заботой.

Забота. Ольга б рассмеялась, если б были силы. Откуда в этом чурбане взяться заботе?

Ольга и без того не терпела, когда над ней тряслись, суетились, бегали, стоило ей заболеть. Конечно, есть большая разница между тем, как муж участливо ставит стакан воды у постели больной, поправляет на ней одеяло, целует ласково в горячий лоб, стоит подолгу под дверью, прислушиваясь к дыханию жены – не сипит ли, не задыхается ли, и между тем, как Игорь ставит тот же стакан, взваливает на больную два одеяла, трогает шершавой ладонью ее лоб.

От Игорева внимания еще больше знобит.

Вот стоит он за занавеской, думая, что Ольга не видит торчащих его ног в носках с дыркой на большом пальце. Стоит и слишком шумно дышит, выдавая себя с потрохами.

Знала бы она, что ровно в эту секунду Игорь пытается решить – помочь ей помереть или нет. Это же так просто: придушить беззащитную женщину подушкой. И никто об этом не узнает. И никто ее никогда не найдет.

Вдох. Выдох.

Вдох. Выдох.

Убить нельзя оставить жить.

Вдох.

* * *

Метель разошлась. Гудела под окнами громко, протяжно, пугающе, стучала по стеклам, умоляя впустить. Нет, не обманешь: откроешь тебе дверь, ворвешься, перевернешь тут все с ног на голову. Ветер кружил столпы снега в неистовом танце. И ветер, и метель, и метель с ветром прорывались в щели, скатывались с визгом по крыше.

Безумные пляски. Безумные вопли. Все потонуло в них. Входная дверь тревожно пошатывалась.

Игорь подкинул поленьев в печь, но уютнее не стало.

Сплошное напряжение.

Ольга вслушивалась в завывания ветра, боялась и одновременно хотела уловить в них знакомые нотки детского голоса. Наваждение какое-то! Это был не он, не ее сын. Это сам черт приходил, сам дьявол, укравший ангельский образ Степки. Но ради единственного мгновения, ради той секунды, когда монстр обратился в Степу – ее мальчика, без черных дыр вместо глаз, когда заговорил с ней знакомым звонким голосом, таким родным, таким чистым, таким нежным, Ольга готова была вытерпеть весь кошмар той ночи еще раз.

И еще.

И еще.

И, быть может, умереть наконец от этого нескончаемого страха, что обуял ее. Зачем Игорь спас ее? Зачем вытащил из сугроба? Она должна была умереть и воссоединиться с сыном на том свете.

Есть ли он – Тот свет?

Или существует лишь Не та тьма?

В болезненном полузабытьи причудилось Ольге, что шепчет ей Степа на ухо: «Мам, вставай. Не время умирать».

Конечно, то был не он.

Ей вообще никто и ничего не шептал на ухо.

В такую метель и мертвец притих. Не бродил под окнами, не стучал в двери, не пугал Ольгу с Игорем, не наводил на них морок. Видать, сильно снегом занесло – не встать. А может, и ходил. А может, и пытался запугать. Но в бешеной пляске метели, в диких воплях ветра не разберешь, где мертвец, а где стихия. Сходят вместе с ума. Кружат над избой. Воют на хозяев. А те слушают, слушают, слушают. И боятся, боятся, боятся. И дрожат. Не от холода – от страха.

И Бессонница не делась никуда. Сидела рядышком, тормошила за грудь, хихикала злобно. Ей нипочем метели.

Не спать! Слышите? Не спааааать!

Игорь подкрался к Ольгиной постели. Двигался медленно, стараясь быть бесшумным, но женщина все слышала: шаги его отзывались в ушах ударами молотка. Бах, бах, бах – идет твой сосед. Бах, бах, бах – несет в руках смерть.

Замер Игорь. Вслушался в дыхание женщины – вдруг болезнь взяла свое, вдруг обессиленная жаром Ольга крепко уснула.

Взять подушку, подойти ближе, задержать дыхание, положить подушку на лицо больной, прижать покрепче и не отпускать, пока Ольга дергаться не перестанет.

Какие черные мысли! Чернее самой темноты. Как хочется держать подушку на Ольгином лице. Как страшно от таких желаний. Руки задрожали, Игорь уставился на них – неужели смог бы… вот этими вот… взял бы… и… неужели смог бы?

В детстве было правило – не бей лежачего. Игорь мало водился с другими мальчишками, но дворовые правила знал. Лежачего бить нельзя.

А лежачую?

Про девчонок в дворовых правилах не было ничего сказано. С ними другие мальчишки не водились.

Как и с Игорем.

* * *

Ольга проболела три дня.

Игорь промучился ровно столько же, то и дело подходя к Ольгиному углу, вслушиваясь в дыхание соседки и с трудом отгоняя от себя мысли про подушку, прижатую к женскому лицу.

Три дня бушевала метель. Иногда затихала, но лишь на мгновение, а после начинала танцевать с новой силой, с новыми взвизгами, новыми стонами.

Стонал вместе с ней и мертвец, но ветер уносил его плач в лес, раскидывал по соснам. Стоял мертвец у окон, но прятала его от Ольги и Игоря белая стена снега. Стучал мертвец в дверь, но прогоняла его метель: «Иди-иди, я сама тут управлюсь. Я и сама неплохо в двери стучусь».

На третью ночь метель начала стихать. Уже не шумел по крыше ветер, не стучался в окна снег. Уже можно разглядеть забор. Наверняка и лес виден, но не сейчас, не в ночи.

Игорь сидел за столом спиной ко всей остальной избе. За метельные ночи он чуть успокоился, почти перестал бояться мертвеца, уверовал в то, что тот оставил их в покое. Хотя бы на время.

Тусклый фонарик догорал свое. Освещал стол не ярче свечки. Поменять бы батарейку, да лень. По стенам дрожали тени, но Игорь перестал их шарахаться. Привык.

Вдруг мужчина почувствовал движение за спиной – легкий толчок дрогнувшего воздуха. По спине пробежали мурашки. Неприятные. Колкие. Игорь попытался разглядеть в отражении окна, что там происходит, не причудилось ли. От увиденного чуть не рухнул на пол: белое пятно плыло прямо на него. Бежать некуда. Оборачиваться незачем. Сидеть и смиренно ждать своей смерти.

Вот он – их мир. Либо белое, либо черное, иного не дано. Либо белое, либо черное, но все одно – несет погибель. И не тебе выбирать, но тебе умирать.

Пятно ближе, ближе. Вот оно обрело человеческие черты – женское тело, запрятанное в сорочку. Это же Ольгина сорочка! И волосы будто ее. Только взлохмаченные, вздыбленные. Руки безвольно повисли вдоль тела, голова вбок вывернута, что у повешенной. И плывет прямо на него.

Тут Игорь осознал: Ольга умерла.

Умерла-таки.

Сама.

И подушка не понадобилась.

То-то Ольга притихла в последние часы. Ушла мирно – без хрипов, без криков, без проклятий. Никого не звала, никого не ждала, ни на кого не надеялась.

Умерла, и теперь ее призрак надвигается на Игоря, хочет забрать его с собой, утащить во тьму, отправить в ад. Ольга примкнула к мертвецу, стала его сообщницей.

Смерть пришла за Игорем. Еще и в таком неподобающем виде. Ольга не была страшна при жизни, но смерть ей все же не к лицу – обезобразила, забрала последние крохи красоты.

Как не хочется умирать.

Но смерть в лице Ольги прошла мимо одеревеневшего Игоря, отодвинула с грохотом соседний стул, неуклюже плюхнулась на него, уставилась на мужчину. Дразнится. Играет. Мертвая Ольга – кошка, живой Игорь – мышка. Сейчас примется она кусать Игоревы уши, он побежит, она нагонит, куснет-отпустит, а потом вновь нагонит. И так, пока не уморит.

Игорь посмотрел в глаза своей смерти в лице Ольги. Серая-серая кожа, синие-синие круги под глазами, веки опущены, ресницы дрожат, готовые пропустить сквозь себя слезы, губы бескровные, грудь тяжело вздымается под сорочкой.

Смерти в лице Ольги трудно дышать.

Дышать.

Почему она вообще дышит?

Господи! Это и не смерть вовсе.

Все мышцы Игорева тела обмякли разом. Сердце успокоилось.

– Отвратительно выглядишь, –  сказал он Ольге.

И смерти в ее лице.

Ольга отвела от лица спутанный клок волос, подняла веки и вновь опустила, оставив лишь тонкие щелки, словно смотреть на Игоря ей было неимоверно тяжко.

– Это все ты сделал, –  просипела женщина.

Простуженный голос ее звучал глухо, с присвистом, тяжелели слова, упирались, не хотели идти. Игорю казалось, что с ним говорит сама преисподняя.

– Что я сделал? –  спросил Игорь.

Старался говорить спокойно и безразлично, но споткнулся на собственном «я», выдалась ненужная пауза, и потому слово «сделал» мерзко протянул, почти проблеял. Сглотнул шумно слюну – проглотил позор.

– Вот это все, –  Ольга сонно обвела рукой избу.

Там царил кавардак, устроенный ими и Степкой-дьяволом. Чуть ли не до середины избы доходили огромные черные пятна от талого снега. Ольга пошлепала босыми ногами под столом.

Встала.

– Вот это вот все, –  сказала.

И принялась стаскивать с себя сорочку. Показались тонкие лодыжки, угловатые колени, нежные бедра, небольшой животик, все еще красивая грудь. Игорь это отметил и тут же стряхнул наваждение – до груди ли сейчас. Все тело Ольги в синих, почти черных, пятнах. Словно ее хватали сотни крепких рук, стискивали ее ноги, щипали ее живот, скручивали кожу («Хочешь, покажу крапивку?»), тыкали в нее палками.

Кто ж тебя так, родная?

Игорь поначалу засмотрелся на Ольгу: давно он не видел обнаженного женского тела. Это вообще редкое для него зрелище. И так необычно голой видеть соседку свою, одетую вечно в сто шуб, смущающуюся, когда в жарко натопленной избе приходится ходить в одной лишь футболке, женщину, которая носит старомодные юбки, непременно в пол.

И вот она нагая перед ним. Вся в синяках, бледная, лохматая. Женщина.

Игорь только сейчас осознал, что Ольга – Женщина. И тут же устыдился открытия своего, помыслов своих. И тут же отвернулся, прикрыв глаза рукой.

– Да нет же! Смотри! –  приказала Ольга и стала руки его от лица отдирать. – Смотри же! Это все ты виноват.

Грудью к Игорю прижалась, животом об него тереться начала. Тело ее горячее, и жар сей передался Игорю, побежал по венам. Еще немного, и закипит мужчина.

– Оденься, –  прохрипел он.

Ольга захохотала, отодвинулась от Игоря, сорочку свою схватила да на пол кинула, и ну ее топтать.

– А нечего мне больше надеть! Нечего! Нечего! Нечего!

Игорь ринулся к Ольгиному углу. Там, среди разбросанных и загнанных под кровать вещей, отрыл две ночных рубашки – длинные, до пят, такие и надеть удобно, и прикроют все, что нужно прикрыть. Сунул рубашки Ольге и повторил:

– Оденься.

Ольга с хохотом, все тем же громким и безумным, порвала рубашки, бросила на пол и стала на них плясать. Отплясывала вяло, неумело – последние силы болезнь забрала, больше топталась. Босыми ногами. Голая. Безумная. Истоптала все, извозила по грязному полу.

Игорь принес кофту и юбку, кажется, грязную, но сейчас это не имеет значения, лишь бы срам прикрыла. Ольге не стал вручать, попытался сам надеть их на женщину. Та увернулась, одежду вырвала и вновь растоптала.

Игорь стащил с Ольгиной кровати простыню, накинул ее на голое тело соседки. Сбросить не позволил, зажал концы, женщина в простынном коконе задергалась, заверещала. Недовольная. Вырывается Ольга, хочет вновь обнажиться, не по нраву ей одеяния, даже такие. Игоря прогнать-укусить норовит. Игорь увертывается, не дается.

Дернулась Ольга посильнее, отскочила на середину избы да на четвереньки опустилась. Оскалилась, что дикий зверь. Простыню распахнула. Уселась на корточки, закачалась, забормотала:

– А ты следующий. Верь – не верь, следующий – ты. Придет мертвец и за тобой. Сведет и тебя с ума. Придет мертвец и за тобой, а вместе с ним придет твое прошлое. Все-все-все грешки твои разом на тебя обрушатся. Мертвец все про нас знает, насквозь видит. Все больные места сковырнет, старые раны зудеть заставит. Ты следующий. Ты. Я свое прошлое уже посмотрела. Я в свое прошлое заглянула. А там тьма, там бездна. И теперь меня в эту бездну затягивает, а у меня и сил нет сопротивляться. Ничего. Ничего. Ничего. Скоро и ты сядешь со мной рядом у этой бездны. Мертвец пригонит тебя ко мне. Вот увидишь. Ты – следующий. Я не спрашивала тебя, зачем ты от мира отрекся, зачем в лес ушел. А теперь и неинтересно мне. Теперь знаю, что не просто так бежал. Теперь знаю, что от грехов своих прятался. А они всегда при нас, грехи наши, куда ни пойди, где ни спрячься. Хоть в могилу сойди, они рядом лягут. Мертвец придет и за тобой. Жди. Жди. Жди. А я тебя у бездны встречу.

Ольга отползла в свой закуток и бормотала оттуда: «Жди. Жди. Жди. Он придет за тобой».

Растоптана одежда Ольги. Разбросаны вещи. Разбита посуда. Перевернуты сундуки. Опрокинуты стулья. Распахнуты дверцы шкафов. Оборваны занавески. Повсюду мусор. Дом заболел.

Его жильцы тоже тяжело больны.

Игорь печально смотрел на беспорядок: того ли хотел, так ли себе представлял уединенную, спокойную лесную жизнь? Нет, не так. Все разрушилось, чуть ли не прахом пошло. Появился чертов труп, и все полетело в тартарары.

Все, к чему прикасался Игорь, портилось. Он сам – часть той разрушительной силы, что сметает все на своем пути, крушит города, ломает судьбы. Он принес хаос в этот лес. Нужно было послушать Ольгу и пустить тропинку в обход. Не нашли бы тогда труп, не мучились бы сейчас. Всплыл бы мертвец по весне, а весной все оживает, и смерть весной не так страшна. Справились бы, упрятали, закопали, пережили.

Ольга в закутке своем стонала-хохотала. Поежился Игорь: чего доброго, прикончит его посреди ночи, схватит нож и прирежет. И будет хохотать своим новым адским смехом, склонившись над его окровавленным телом.

Игорь еще раз осмотрел царящий в избе бардак и вдруг осознал: бежать! Срочно нужно бежать! Да как можно дальше.

Вот только ночь за окном.

По темноте прорываться через мертвеца? Страшно. До чертиков, до стынущей в жилах крови, до онемения рук и ног. Страшно, как никогда раньше. И темный лес, наполненный неизвестными звуками, сгустками, плотностями, готовый спустить на перепуганного путника всех своих волков, пугает не меньше.

Заблудиться в темном лесу можно на раз-два. Мужчина знает дорогу до поселка, но не настолько, чтобы двигаться по ней чуть ли не на ощупь.

Остается ждать утра, оно, всем известно, мудренее. Просто пережить всего одну ночь. Последнюю. Беспокойную, как и все предыдущие, но одну. Это не так и много, с этим можно справиться.

А после бежать как можно дальше от всего этого безумия.

Во имя своего спасения.

* * *

С самого детства Игорь плохо спал при свете. Бабка заставляла включать ночник, чтобы заглядывать посреди ночи в комнату внука, проверять, не занимается ли тот непотребствами. Игорь выкручивал лампочку за лампочкой в этом прикроватном монстре, что должен быть похож на луну, но больше напоминал уродливый желтый глаз. Бабка крыла трехэтажными, хлестала притворяющегося спящим внука по лицу, доставала новую лампочку, и Игорь опять ворочался, маялся, часто вскакивал, не высыпался.

Крепко спится лишь в кромешной темноте.

Мужчина уставился в потолок, принялся шарить по нему глазами, выискивая паутинки. Просто так, скуки ради. Кто-то перед сном овец считает, Игорь же перед бессонницей пауков ищет. Каждому по своей твари.

В другом углу стонала-выла Ольга. «Жди-жди!» – кричала. Колотила по кровати, по стенам, пытаясь достучаться до Игоря. Подойти бы, треснуть ей пару раз по лицу, чтоб заткнулась, нахлестать по щекам до красноты, нос разбить до кровищи. Пусть знает, как его донимать.

Вдруг Ольга замолкла.

Настала тишина.

Игорь обрадовался – наконец-то покой.

Свет погас.

Мертвец.

Пришел-таки!

Явился.

Пробрался сквозь снега.

Давно тебя, немилый друг, не было.

Дом погрузился в темноту. Она залепила уши и глаза, заползла в нос, проникла в горло, спустилась к легким. И все – и не вздохнуть.

Игорь попытался позвать:

– Ольга!

Но вместо этого засипел, закашлялся, не смог сказать ни слова.

Ольга узнала ее – эту темноту, не похожую ни на одну другую. Она погрузилась в нее и теперь открывала рот, словно пытаясь проглотить ее, впитать в себя, впустить в себя, слиться с ней, самой стать темнотой. Ольга хотела разгрести ее руками, пропустить сквозь пальцы. Почувствовать. Схватить. Задержать. Но тело стало непокорным: не двигалось, словно залили бетоном. Лишь влажные глаза могли бесконечно шарить по непроглядной тьме: бегали-бегали, вглядываясь в черноту, искали-искали его, сына, Степашку. Где же он? Где?

Но знала Ольга, понимала Ольга – не придет Степка, не объявится, ни в ангельском обличье, ни в бесовском. Не по ее душу эта темнота. Не по ее.

Сейчас Игоря очередь.

И не услышит Ольга ни криков его, ни стонов его, ни плача его. Не разберет и других звуков. Будет лежать, в темноту таращиться, а уши словно заложит, воском закупорит. Состояние мучительное. Хуже бессонницы. Лежи себе, бездействуй, зная, что мертвец тем временем прошлое возвращает. Но не тебе. Не твое.

Смирись. Держись. Крепись.

Время тягучее, бесконечное. Лежи. Страдай. Считай в уме секунды, складывай в минуты, а затем в часы. Сбивайся. Начинай сызнова. Злись.

Лежи.

Молчи.

Терпи.

* * *

Игорь почувствовал, как кто-то трясет его за ногу. Нервно, требовательно. Так его в детстве бабка будила, словно боялась до остального внука дотронуться, вот и хваталась за ступню, вонзая в нее коричневые от старости ногти, дергая то вправо, то влево. Воздух, и без того невыносимо тяжелый, наполнился знакомыми Игорю ароматами – корвалола, пыльной одежды, дешевой пудры и духов, которые больше отдавали спиртом.

Так пахла бабка.

Игорь не выносил этого запаха, он задыхался от него. Он задыхался даже от каждой отдельной его ноты. На счастье, мало кто пользовался такими же духами. Да и духи ли то были? Больше похоже на одеколон «Саша». Возможно, «Красная Москва». Или чем там в бабкиной молодости обливались? Пудра тоже лишь у бабки была такая вонючая. Да и пылью от людей редко пахнет. Вот только корвалолом иногда несло от старушек в магазинах или возле подъезда. Игорь от этого запаха убегал.

Но сейчас бежать некуда.

Но сейчас бежать никак.

Чья-то рука теребила ступни Игоря. Чьи-то ногти вонзались в его ногу. Все глубже и глубже. Глубже и глубже. Игорь почувствовал, как рвется его кожа, как острые когти входят в его плоть, разрезают мышцы на стопах, рвут сухожилия, добираются до самых костей.

Он застонал. Громко крикнуть не получилось. В горле пересохло, даже – сдавило.

– С добрым утром, Валенька.

Бабкин голос звучал из темноты. Игорь не видел ее, но отчетливо представил бабкино могучее тело, огромную грудь, широкие плечи, полные руки, волосы под сеткой, влажный лоб, мясистый нос и злющие-презлющие глаза.

Вдруг все это возникло прямо перед лицом Игоря. Ради этого даже сама темнота расступилась.

Отдернулся бы, да некуда.

– Вставай, Валя. Завтракать будем.

Рот бабки черен – ни одного зуба. Это на нее не похоже. Утратив все зубы, бабка тут же сделала себе вставную челюсть и без нее даже ночью в туалет не ходила. Изо рта пахло трупным смрадом и мокрой землей. Несло холодом. Игорю показалось, что ресницы после бабкиного «вставай» покрылись инеем.

– Валя, Валя, Валентинка, нарисована картинка, –  напевала бабка, следуя на кухню.

Тьма отступала перед ней, уплотняясь ради этого по углам.

Игорь раздражался от каждого «Валя», злился, щетинился, но сказать освободительное «Заткнись!» не мог. Он понимал, что это не настоящая бабка: настоящая померла давно, настоящая не называла его «Валентинкой», настоящая не пела, у настоящей не было черного рта.

Нет, рот бабки при жизни был еще как черен, но лишь из-за гнусностей, что вечно из этого рта вываливались. Но она больше не жива! Это либо нечистая шутит, либо все же сама бабка вернулась с того света, а там у них свои правила.

– Идешь ли, Валя?

Потусторонняя бабка смаковала ненавистное имя. Она знала, что для Игоря слышать его – самая страшная пытка. Вот и издевалась. И произносила давно выброшенное напевно, растягивала гласные, наслаждаясь каждой буковкой. Какая прекрасная «в»! Какая нежная «а»! Какая мягкая «л»! Какая звонкая «я»!

– Вааааааа-ляяяяяя-аааааа!

Тело слушалось не Игоря. Тело повиновалось потусторонней бабке. Будь у Игоря воля, он остался бы лежать в кровати. Вжался бы в матрас, укрылся бы одеялом. Заткнул бы уши.

– А где Игорь?

– А нет его!

– А где Игорь? Ку-ку!

– Нет. Нет. Нет Игоря.

НЕТ!

Но ноги предательски опустились на пол, ноги предательски подняли тело и понесли его к бабке. Прямо во чрево-объятия.

– Садись! –  приказала бабка, указав коричневым длинным ногтем на табурет.

Игорь подумал, что настоящая бабка не стала бы отращивать ногти до такой длины. Настоящая бабка всех с длинными ногтями обзывала проститутками. Настоящая бабка не стала бы и беспорядок игнорировать. Настоящая бабка уже отчитала бы внука за отвратительное отношение к жилью своему. И обязательно прибавила, что растила она аккуратного мальчика, а он от рук отбился, зараза такая, и теперь стал неряхой – аж смотреть тошно.

И убираться заставила бы, под своим грозным надзором, то и дело выкрикивая неприятное.

Но бабке с черным ртом все равно. Бабка с черным ртом следит за неуверенными движениями псевдовнука, дожидается, пока тот, корячась, усядется за стол. Бабка с черным ртом поворачивается и словно из черного воздуха берет в руки тарелку. Швыряет ее под нос Игорю и шипит:

– Ешь-шшшшшшь.

А на тарелке ворочаются черви. Черные дождевые черви, чернее бабкиного рта. Слизкие, мокрые, свешиваются они с краев тарелки, словно пытаются сбежать, словно они и сами не хотят быть съеденными. С червей капает нечто вязкое, липкое, тягучее, вонючее.

Игорь опускает голову вниз и рыгает.

– Жри-и-и! –  злобно повторяет бабка.

Игорь ощущает во рту что-то мерзкое, холодное и живое. Черви. Он вновь свешивает голову и блюет. Блюет и блюет в попытке исторгнуть из себя всю слизь, а черви во рту все появляются и появляются. Слизь медленно стекает изо рта на подбородок, не торопится, подбирает остатки рвоты. Слизь медленно пробирается по стенкам горла к желудку.

Игоря вновь рвет.

Бабка неистово хохочет.

И сквозь звуки собственной рвоты, сквозь громкий бабкин смех слышится Игорю тонкий Ольгин голосок, почти шепот:

– Я же говорила, ты следующий. Я же говорила. Я же говорила, он и за тобой придет. Я же говорила. Я же говорила. Я же говорила. Я же говорила. Я же говорила. Я же говорила. Я же говорила.

Игорь блюет.

Черви резко заканчиваются. Тарелка тоже исчезает. Раз – и нет ни того ни другого.

Во рту все еще стоит их земляной слизкий привкус. И даже немного хрустит песок на зубах.

Игоря рвет. Он надеется, что в последний раз, потому что больше нечем – все же ни одного червя он так и не проглотил. Вспоминает их шевеление во рту и опять блюет.

Бабкин черный рот опять оказывается близко к лицу Игоря:

– Наелся, внучек?

На всякий случай Игорь кивает: больше бабкиных деликатесов он пробовать не хочет.

– Ты никогда не любил мою стряпню, –  бабка вздыхает, это видно по тому, как вздымается, а затем опускается ее грудь, но вздох этот больше похож на утробный рык. На угрожающий рык.

– И в морге меня кинул.

Тут Игорь хочет возразить или хотя бы объяснить, оправдаться. И хотя он не любит оправданий, считает их ненужными, сейчас готов прибегнуть к ним. Лишь бы бабка не сожрала. Ага, именно так – не сожрала. Нафаршировала червями и вот-вот проглотит. Чистый белок в нечистом человеке. Уникальное блюдо. Кто от такого откажется?

Игорь хочет объяснить, что все это случайно. Что он не хотел. Просто вот вышло так. Он не виноват ни в чем.

Прости, бабка.

Голос не идет. Не объясниться. Застряло внутри оправдание, не вырвется наружу никак. И даже губ не разомкнуть.

Зато у бабки кулак сжат, словно в него она поместила голос внука и теперь ни за что не высвободит. Урсула. Сама на Игоря смотрит пристально, будто мысли читает.

Бабкин голос задребезжал, что чайный сервиз и вазы из Гусь-Хрустального в ее старом неустойчивом серванте:

– Я лежала там месяцами, медленно разваливалась, раскладывалась по органам. Никому не нужная, кроме санитара, что иногда открывал мой ящик, сверяя по срокам – не пора ли от меня избавиться. Мне было так одиноко, –  бабка заплакала, вместе со слезами вниз потекло и лицо ее, растянувшимися щеками легло на плечи. – И холодно. Как мне было холодно. Я промерзла до мозга моих старых костей. Но я была мертва и не могла даже приобнять себя, потереть свои синие плечи, чтобы хоть чуточку согреться. Мне было так холодно. Так холодно. Вот так!

Бабка щелкнула пальцами, и Игорь ощутил этот холод. Мужчина моментально оледенел. Чувствовал, как замедлилось биение его сердца. Чувствовал, как почки превратились в ледышки. Изо рта пошел пар.

– А потом еще холоднее.

Бабка вновь щелкнула пальцами, и стало еще холоднее, как она и обещала, хотя казалось, куда больше.

Игорь почувствовал, как в венах стынет кровь. Еще немного, и он станет одной огромной сосулькой, сорвется с крыши и разобьется на тысячи мелких льдинок.

Бабка чуть ослабила ледяную хватку, вероятно, хотела закончить рассказ о своем теле до того, как Игорь умрет от холода.

– Я лежала там полгода, целых полгода, а потом меня сожгли. Сунули в печь, не попрощавшись со мной, не назвав моего имени в последний раз, не произнеся надгробную речь. Впрочем, и гроба у меня не было. Даже тряпицы какой, даже несчастной клеенки, мусорного пакета, в который обмотали бы мое разлагающееся тело, не было. Мне не сказали «прощай». Два грубых молчаливых мужика с каменными лицами безжалостно сунули меня в печь и заставили гореть. Сначала мне даже понравилось. Потому что наконец-то сделалось тепло, а я так устала мерзнуть. Но потом стало слишком жарко. Остатки моих органов полыхнули. Я хотела закричать, но не смогла, потому что рот мой был охвачен огнем.

Лед на ледяной реке, бегущей по венам Игоря, затрещал и тронулся. Река нагревалась, закипала, превращалась в лаву. Внутренности нестерпимо жгло. Кожа стягивалась, будто от ожогов. Изо рта валил дым. Игорь закашлялся.

– Во-от, –  сказала бабка, ткнув в него пальцем. – А я даже покашлять не могла. От легких не осталось ничего. И когда я сгорела, меня оставили остывать, а после соскребли в некрасивую урну. Неужели я за свою жизнь не заслужила хотя бы красивой вазы, в которой будут держать мой прах? Я превратилась в сажу и золу. Сажа до сих пор хранится на стенках печи, в которой меня сожгли. А вот зола. Это была не только я, но и еще несколько безымянных покойников, которых сожгли до меня, и тоже не полностью выскребли. Каждой сожженной частичкой своего тела я чувствовала их присутствие в моей уродливой урне. Они прижимались ко мне, терлись о меня, проникали в меня. Становились мной! Я прочувствовала их от и до, и теперь я знаю, что состою из бомжа, пропахшего мочой и боярышником настолько, что даже огонь и дым не смогли их перебить. Мне досталась его шея, часть левой руки и жопа! Вся его жопа. В моей урне лежал неизвестный, найденный без документов в парке. У него случился сердечный приступ, а паспорт он с собой не носил. Никто не искал его, и бедненький парень истосковался в ожидании, когда его престарелый отец сможет подняться с постели и опознать тело. Не дождался. Сгорел. От него мне достались кишки. И те не полностью. Это мерзко, потому что перед смертью парень наелся хот-догов, а ты знаешь, что я не терплю хот-доги, но теперь их вонь навечно со мною. Мне достался мозг наркоманки. Я чуточку под кайфом. Мы чуточку под кайфом. И много чьих-то ушей, глаз, остатков волос. Такие мелкие, что я ничего не могу почувствовать об их хозяевах. Думаю, они все были твари редкостные. А теперь они часть меня. Я заслужила такую участь? А, Валя?

Игорь дернулся, услышав ненавистное имя в очередной раз, но тело настолько одеревенело, что он попросту свалился с табуретки, упал солдатиком, даже руки перед собой не сумел выставить, чтобы хоть как-то смягчить падение.

Бабка нагнулась над Игорем, из ее черного рта несло уже не сыростью и могилой, а дымом и запахом горелого мяса.

– Знаешь, что было дальше? –  продолжила бабка, склоняясь над обездвиженным внуком. – Дальше меня вывезли за город и вывалили в яму, что сами они называют общей могилой. Представляешь, мне даже не оставили ту уродскую урну. Я даже ее не заслужила. И к чему было вываливать нашу с бомжом, любителем хот-догов и наркоманкой золу в эту чертову яму? Почему бы не развеять наш прах над городом? Но нет, у них, видите ли, правила. И по этим правилам меня стало еще больше. К моим останкам примешались сотни чужих пальцев, ногтей, ресниц, хрящей, желчных пузырей с камнями, невырезанных аппендиксов, зубных коронок и прочего дерьма. При всем этом не каждого предавали огню, поэтому тут же лежали чьи-то кости, черепа, не совсем разложившиеся тела. Знаешь, как я выгляжу теперь?

Бабка стала расти, из ее огромного тела с громким чпоканьем вылезали разномастные руки, одна детская, за руками последовали ноги. Бабка превратилась в сороконожку-сорокоручку. По обеим щекам высунулось по лицу – мужское и женское, они загалдели разом, споря друг с другом, но о чем конкретно, было не разобрать. Да и до них ли!

По всему телу бабки, будто прыщи, повыскакивали глаза – серые, карие, зеленые, один голубой, с длинными ресницами, с белыми ресницами, с рыжими ресницами, без ресниц вовсе. Глаза заморгали и уставились на Игоря. Бабка обрастала и обрастала чужими частями тел: десятки ушей, несколько пупков, всюду пальцы, ногти, носы, подбородки.

Лишь черный бабкин рот оставался один.

– Не позволю никому говорить за меня, –  пояснила бабка.

Тело ее зарастало волосами – рыжими, черными, русыми, кудрявыми, прямыми, короткими, длинными. Увеличивалось. Пухло. И вдруг лопнуло. Но не разлетелось на множество частей, а просто пропало.

Игорю мгновенно полегчало. Тело вновь стало слушаться. Дышать стало свободнее. Он поднялся. Подумал: «Неужели все закончилось?»

– Даже не мечтай, –  раздалось за его спиной.

Бабка приняла свою прежнюю форму. Лишь чье-то ухо прилипло к ее лбу. Бабка оторвала его и отправила в рот, хрустнула аппетитно хрящиком.

– Молоденькое. Свеженькое. Прям как ты.

И потянулась ртом своим к Игорю. Игорь отпрянул и избежал бабкиного КУСЬ!

Лучше на всякий случай отойти еще дальше. И еще. И еще. А бабка наступала. Медленно шла на внука, растопырила руки – сейчас схватит.

Игорь врезался в стену, больно стукнулся затылком. Сверху на него свалилась тяжелая вешалка вместе с куртками.

Игорь отключился.

– Эй! Эй! Я ее вырубила!

Сквозь чуть приоткрытые глаза Игорь видит Ольгу. В светлых одеждах она вновь похожа на призрак. Призрак, который держит в руках полено.

– Эй! Эй! Я ее вырубила!

Сквозь чуть приоткрытые глаза Игорь видит бабку. В темных одеждах она, тем не менее является призраком. Призраком, который держит в руках полено.

– Эй! Эй!

Переходящее полено вновь в Ольгиных руках.

– Эй! Эй!

Кто это был на сей раз?

Игорь уже ничего не различает. Перед глазами все плывет: светлое, темное, поленья, Ольга, бабка, черный рот.

Потерю сознания можно приравнять ко сну?

Тогда спокойной ночи.

* * *

Как холодно. Как жутко-жутко холодно. Так замерзала бабка в морге, и теперь этот мертвый холод проник в Игоря, расселся инеем по костям – навсегда останется внутри. Игоря бил озноб. «Бил» – какое точное слово. Мужчина дергался, словно получал удары по телу. Тело вскидывалось в попытке увернуться. Зубы отстукивали неровный ритм – никак не успокоить.

Как холодно. Как жутко-жутко холодно.

Игорь пришел в себя. Он был подавлен, разбит, избит. Так плохо ему никогда прежде не было.

Глаза не открываются – не слушаются. Веки отяжелели: не покажут, что вокруг, даже через щелочку. Нос словно не дышит, не поднимается грудь, не гонят воздух легкие – все залито свинцовым страхом.

И тишина. Полнейшая тишина. Ни одного звука. Хоть что-то же должно шаркать, щелкать, свистеть, шуметь. Хоть что-то. Но нет – безмолвие. Будто вакуум.

Может, это и есть смерть?

Наступила, наконец.

Как холодно. Как жутко-жутко холодно.

Нужно сделать три глубоких вдоха и три долгих длинных выдоха, попытаться расслабить мышцы, расслабить все тело. Кровь быстрее побежит по венам – станет теплее. Простое упражнение, но оно никак не получалось. Дышать было больно, воздух сопротивлялся, замирал возле ноздрей и внутрь лишь на чуточку заходил. Выдох получался неровным, дерганым. Так не расслабишься, не погонишь по венам кровь.

Как холодно.

Как жутко.

Жутко.

Жутко.

– Очухался?

Ольга пнула Игоря по ногам. Легонько, совсем не больно, но очень обидно. Голос ее звучал глухо, едва различимо, словно ей рот ладонью зажали.

Как жутко.

Игорь разлепил глаза. Прямо перед его лицом торчали грязные босые Ольгины ноги, деревянный пол туалета.

– Сегодня солнечно и морозно, –  чуть ли не празднично сообщила Ольга, выглянув в крошечное туалетное окно, явно восторгаясь погодными условиями.

Вдруг она резко, с грохотом упала на пол, не щадя коленок и локтей, и поползла к Игорю. Теперь мужчина видел не только грязные ее ноги, но и чумазое безумное лицо, окончательно спутавшиеся в один огромный колтун волосы, бегающие глаза и крючковатые пальцы, что пытались вонзиться в дерево пола, но у них не получалось, на пальцах ломались ногти, ломались неровно, до мяса. Пальцы кровили. Тело Ольги изгибалось, будто в попытке сломаться во всех суставах разом.

Ольга оказалась лицом к лицу с Игорем. Изо рта ее пахло несвежим. Хотелось отодвинуться, но Ольга лишь прижалась посильнее, словно хотела поцеловать соседа. Или съесть его.

Съесть.

Как бабка-призрак.

– Что? –  пахну´ла Ольга на Игоря нечищеным ртом. – Добрался и до тебя?

Она мелко-мелко засмеялась. Неестественно, натужно. Резко оборвалась.

– Я говорила, что и твой черед настанет. Говори-ила. Предупреждала? Предупрежда-ала. Слышала, как ты стонал ночью. Слышала и слушала. И слушала, и слушала, и слушала. И ничего не сделала. Я страдала, ты тоже должен был пострадать. Страда-ать. Ты должен был через это пройти.

– Но ты же…

Игорь попытался встать, но Ольга надавила ему на плечо и опрокинула обратно на пол. Сама поднялась над мужчиной, голову набок склонила, языком по шершавым губам провела и прохрипела:

– Что «ты же»? Я же была там, хочешь сказать?

Игорь вяло кивнул.

– И полено тоже держала? –  спросила Ольга.

Игорь не ответил. Предыдущий кивок и без того отнял у него много сил.

– Тебе привиделоооось, –  Ольга наклонилась, прям пополам сложилась, и вновь оказалась близко-близко к лицу соседа. – Меня там не былооооо. Это все галлюцинации-и. – Она тянула слова, словно разговаривала с умалишенным. Ну, или сама таковой являлась. – Это все мертвец дурил твою-уу башкууу. Понимааааешь? Неееее было меня тааааам.

Ольга разогнулась. Пнула Игоря еще раз грязной босой ногой. Опять не больно. Опять обидно.

– Отлежись еще немного, –  противный протяжный голос сменился на резкий, четкий, приказной. – Но потом вставай. Нечего разлеживать тут. Нечего.

Игорь закрыл глаза. Полежит. И впрямь. Отдохнет. Поищет в себе силы встать, одеться, выйти в коридор, надеть лыжи и свалить.

Больше здесь оставаться нельзя.

До сумасшествия один шаг.

Всего один.

И он не намерен его делать.

Валить. Нельзя остаться.

Спустя час – раньше не смог оклематься – вышел Игорь из уборной. Шатался, что пьяный, никак не мог совладать с телом. Оно не слушалось, стало деревянным, тяжелым, чужим.

Мужчина глубоко вдохнул. Втянул в себя запахи избы, чтобы убедиться – бабкин вышел, духу ее здесь не осталось. Но нет. Легкий, буквально невесомый, запах спирта, напоминающий отдушку бабкиного парфюма, все еще витал в воздухе. Знать бы, где он задержался, понять бы, где проклятый притаился, выгнать бы его оттуда поганой метлой да сегодняшним свежим морозным воздухом!

Но нет. Не поймаешь. Только нюхай и трепещи. Нюхай и терпи.

Нюхай, нюхай, нюхай.

Игорь осмотрел избу, прикидывая, изменилось ли в ней что за прошедшую ночь. Все по-прежнему: тот же бардак, тот же хаос, та же грязь. Посреди всего – Ольга. Мерзко улыбается: ощерилась во весь рот, зубы проветривает.

– Чай будешь? –  спросила Ольга.

Чашку подняла высоко, будто чокнуться предлагает.

– Буду, –  ответил Игорь.

Чай на дорожку – милое дело, можно ли от такого отказываться? Да, давненько Ольга чайник не ставила. А где же он? Откуда Ольга чай наливать собралась?

А она окно открыла-расхлопнула, за подоконник махом перегнулась, чашкой снег зачерпнула и, румяная-довольная, в избу обратно влезла, окно захлопнула, в чашку со снегом чайный пакетик бросила, а саму чашку бережно на печь поставила.

– Через час готово будет, –  сообщила. – Может быть. Точно не знаю. Покуда закипит, наверное. Но вообще не жди – не закипит: печь-то не горячая. Пей, как только снег потает.

– Дура, –  закатил глаза Игорь.

На крыше щелкнуло. Игорь дернулся, плечи вжал, глаза зажмурил.

Ольга вновь ощерилась:

– Ты не боись. Ушел твой кошмар. Больше не вернется.

И заговорщицки прибавила:

– Будем новых ждать.

– Он тут? –  спросил Игорь, осторожно выглядывая за окно.

Мужчина пошарил глазами по двору, ожидая увидеть труп. Может, даже бабку. Или то, что от нее осталось. Но за окном ярко светило солнце, и чистый, прямо-таки девственный снег переливался золотом, обманывал – дарил надежду на то, что снаружи все спокойно… покойно.

Покойно. И впрямь.

– Мертвяк-то? –  Ольга вынула из чашки размокший сухарь и шумно присосалась к нему, пытаясь вытянуть из того всю жидкость. – Не-а. Нет его.

Игорь вздохнул, словно все закончилось.

Но Ольга добавила:

– Снегом мертвяка завалило. Там, где крест ты свой поставил. Ну, этот, который самый большой.

Крест. Кресты. Черная угольная икона с размазанной Богоматерью, ночные шорохи, тягучая тьма, бабка, вечный страх – все это разом свалилось на Игоря, одной огромной кучей влезло в голову, начало там колобродить, стучать изнутри по вискам.

Игорь зажал руками уши и, медленно приседая, застонал:

– Ооооооооо!

Невыносимо ооооо.

Затем взял себя в руки, вскочил, опять неуклюже – пошатнулся, чуть не упал. Куртку в ворохе вещей выискал, штаны кой-какие, лишь бы не рваные и не мокрые, носки теплые, валенки. Натянул все это на себя спешно, отчего штаны оказались надетыми навыворот, носки – дырявыми, куртку неправильно застегнул – перепутал местами пуговицы.

И так сойдет!

Рукавицы отыскать не сумел. Наткнулся на Ольгины перчатки, примерил их. Малы. Пальцы еле-еле влезли. Повертел-покрутил, оставил – все лучше, чем с голыми руками.

– Это мои-и-и, –  равнодушно пропела Ольга.

А на соседа и не смотрит. Крутится на табуретке, скрипит, чайный пакетик в талую воду опускает-поднимает, опускает-поднимает.

– Было ваше, стало наше, –  ответил ей Игорь и перчатки натянул, те аж треснули от напряжения.

На крыше вновь стукнуло. А затем еще раз, и вниз покатилось с грохотом. Игорь дернулся, перепугался, за печь спрятался.

– А оно и через печь залезет, –  загоготала Ольга.

– Ч-что? –  прошептал Игорь, испуганно выглядывая из-за печки.

– То, чего ты испугался.

Игорь на середину избы вышел, грудь, гусь этакий, выпятил:

– Ничего я не испугался.

– Ну-ну, –  кивнула Ольга. – Ну-ну. Верим-верим.

«Какая же все-таки дура!» – подумал Игорь.

Больше ни дня он с этой дурой в одной избе не проживет.

– Мать твою! Твою мать! Мать твою! Твою ж мать!

Голос Игоря грохотал и вздрагивал в коридоре, дотягивался до Ольгиных ушей и рядом с ним взвизгивал:

– Твою мать!

Вскоре и сам Игорь вместе с дрожащим голосом вбежал обратно. Мужчина раскраснелся, разрумянился, будто бегал по морозу часа этак два, не меньше. Глаза бешеные, злющие-презлющие, а изо рта слюна течет.

– Это ты сделала? Ты? Отвечай. Ты? Твою ж мать! Ты?

Разорался, раскричался – слова не вставить, ни поперек, ни вдоль. А сам трясет какими-то деревяшками, в каждой руке по обрубку, над головой их поднял и трясет.

К чему ему деревяшки эти сдались, спрашивается?

– Ты сделала? –  срывая голос, уже не визжа и мать ничью не поминая.

Ольга прищурилась, типа, всматривается, и деревяшки в руках соседа признала: то ж лыжи. Охотничьи. Игоревы. На которых за продуктами он ходил. Вот только испорчены нещадно – в щепу превращены. На таких лыжах далеко не уедешь. Никуда не уедешь, что уж там.

– Надо оно мне, –  пожала плечами Ольга и принялась усиленно дуть на и без того холодный чай.

Лыжным остатком Игорь запустил в женщину. Не попал. Бывшая лыжина треснулась об стол и еще больше развалилась, на совсем-совсем мелкие щепки. Такие даже на растопку не сгодятся.

– Понимаешь ли ты, что мы теперь подо`хнем тут? –  взревел Игорь.

– С самого начала, –  невозмутимо ответила ему женщина. – С самого, самого начала…

– Мне теперь даже за продуктами не сходить! –  бесновался Игорь.

Он принялся ходить по избе взад-вперед, измеряя пространство, в один миг превратившееся в тюрьму. Два шага до печи, три – до двери. Со смертью не разойтись.

– Ничего. Мы несколько дней как на подножный корм перешли, –  невозмутимо отметила Ольга.

– Я уйти хотел! –  признался Игорь и спрятал в ладони лицо.

– Не получилось, –  подытожила Ольга.

Игорь сел на пол – в двух шагах от печи, трех от двери – и разрыдался. Рыдал не по-мужски – тихонько, скупо, а навзрыд, с всхлипами и трагичным хлюпаньем носа.

Совсем расклеился.

– Ну-ну, будет тебе, –  сказала ему Ольга, продолжая сидеть за столом, дуть усиленно на чай и не глядеть в сторону соседа.

– Я уйти хотел, –  повторил тот дрожащим голосом. – Уйти.

Еще раз громко всхлипнул, лег на пол. Того и гляди – начнет бить по неповинным доскам руками и ногами, что непослушный ребенок в супермаркете, требующий от слабовольных родителей конфету или жвачку.

– Я уйти хотел, –  чуть ли не шепотом, словно сообщая тайну. – А ты все испортила!

Игорь уткнулся лицом в доски пола, ища в них защиты и успокоения. Нашел лишь запах сырой древесины да легкий холодок, тянущийся к носу из половых щелей.

– Я тут при чем? Мне и силенок-то не хватит, –  заметила Ольга.

Действительно, не сломать ей толстые, широкие охотничьи лыжи, сделанные на правду, на века.

Игорь успокоился, задумался, притих. Попытался представить, как Ольга пробирается посреди ночи в коридор, тянет тонкие руки к лыжам, снимает одну со стены и – хрясь об острую коленку, снимает вторую – и опять хрясь. Смотрит на обломки – результатом недовольна. Поднимает одну деревяшку – сжимает ладонями, рвет на части, потом еще один, за ним еще, и еще, превращая старые лыжи в груду щепок.

Нет, не получается, не сходится. И впрямь силенок маловато у Ольги на такие бесчинства.

– Ирод!

Это Игорь уже мертвецу крикнул. Нужно же кого-то обвинить. С Ольгой не вышло, так на труп можно все повесить. Убить бы его за такие проделки. Жаль, что тот уже мертв.

Игорь подполз к столу, сгреб лыжные щепки, подтащил к остальным обломкам, принялся собирать деревянный пазл. Не клеилось. Да и клея не было. Игорь плевал на деревяшки, прижимал их друг к другу.

– Давайте… давайте же, родненькие, –  нашептывал мужчина.

Чуда ждал, да не случилось. Сейчас не время чудес.

Пробрался Игорь к забору, лесу прямо в лицо посмотрел: нет, не пропустит тот несчастного мужичонку, потопит в сугробах, обвалит горы снега с верхушек прямо на голову. Не пройдешь и десяти метров – завязнешь, застрянешь, умрешь.

Не выбраться Игорю отсюда. Не сбежать.

Вернулся он в избу, валенки с ног смахнул, куртку стянул, к столу прошел – там все еще Ольга, талые чаи гоняет, чашку сгреб, окно открыл, за подоконник перевесился, снега в чашку набрал, Ольге чуть ли не под самый нос сунул:

– Пакетиком делись!

Ольга ухмыльнулась, перекинула из своей чашки в Игореву мокрый чайный пакетик «Нури».

– На печь поставь. Прогреется, –  посоветовала Игорю.

Он глаза закатил: учить меня будешь, женщина.

– Холодный попью.

И принялся на снег дуть. Снег из кружки полетел на заляпанный стол и стал тихо таять.

* * *

Где начинается сумасшествие?

Ольга пила чай-воду, из-под окошка добытую. Пила без конца, пока челюсть не свело. После бродила бессмысленно полуголая по избе. Лямка сорочки – грязной, с пола поднятой – с плеча свесилась, обнажилась грудь со светлыми полосками растяжек, грудь некогда кормящей матери. Весь стыд из Ольги вышел. Раньше она постеснялась бы щеголять в таком виде перед Игорем, а сейчас хоть бы что.

Разве ж она сумасшедшая?

Волосы не чешет какой день. Может, ни к чему. Зубы не чистит. Некоторые вон всю жизнь не чистят. Был, например, один егерь, который для чистки зубов жевал смолу и хвою. И ничего – зубы до семидесяти лет во рту стояли крепче крепкого. Может, и дольше бы простояли, просто егерь помер в семьдесят. И никакого запаха изо рта. Разве что дух хвойного леса, и то если егерь впритык подойдет, в лицо дыхнет.

Ну, выбежала Ольга босая на улицу, ну, зарычала на лес. Может, она медведя учуяла и прогнать решила. Не было медведя? Зима на улице, какой медведь, не проснулся еще? Но вдруг то шатун был, прятался, готовился порвать всякого, кто на пути попадется.

А Ольга его рыком своим прогнала. Может быть.

Разве ж она сумасшедшая?

Ну, рухнула на пол. Ну, завыла громко, протяжно, заполнила воем своим всю избу. Звала Степку – сына своего ненаглядного. Соскучилась, сил больше нет, желания жить без него больше нет. Боролась-боролась, пыталась существовать, да не вышло, да все равно рухнуло. Чувство утраты велико, а материнской утраты – еще больше. Как тут не выть. Хлынуло все наружу – попробуй удержи.

Ну, звала мертвеца, просила, чтоб тот ей еще раз Степку показал, только бы без черных глаз. Ну, умоляла. Обещала душу свою за одну-единственную встречу отдать. Жизнь отдать. Что угодно отдать. Пусть за миг, за секундочку, хоть мельком бы глянуть.

Разве ж она сумасшедшая?

Потом хохотала без удержу. Хохотала громко, до икоты, до осиплого горла. Хохотала беспричинно. Хохотала, рот раскрыв широко, чтобы всю себя высмеять до остатка.

Может, это щербатые доски пола пятки Ольгины щекотали.

Может, паук, которого перестали гнать из избы, забрался под сорочку, захотел свить в ложбинке между грудями паутину, и бегал теперь по ребрам, и щекотал Ольгу.

Может, солнечный луч прямо в глаз попал – так обрадовал, что до хохота.

Может, вспомнилось что.

Может, позабылось.

Разве ж она сумасшедшая?

Вдруг кастрюлю схватила и стала кидать в нее все, что под руку попадется: пакетик чайный, соль, сахар, два сухаря, стакан талой воды, лавровый лист, щепки лыжные, зубную пасту, грязь с половой тряпки и саму тряпку, подумав, тоже в кастрюлю бросила, три капли перекиси водорода, мыла брусок, меха кусок. До вечера все не перечислишь. Поставила кастрюлю на печь.

– Суп будет, –  провозгласила.

Стояла да помешивала.

Разве ж она помешалась сама?

Может, детство вспомнила, когда на суп все подряд шло, и за два дубовых листочка у дворового повара можно было целую тарелку (лист лопуха) такого супа купить. Хорошо же было, отчего б не вспомнить.

По тарелкам суп разлила-рассыпала. Игоря за стол пригласила – кушать подано. Тот не пошел, отказался. Ольга разозлилась, да и опрокинула все на пол: сначала тарелки, а следом и кастрюля полетела. Со звоном об пол ударилась.

Разрыдалась Ольга:

– Я старалась! Я готовила! А ты вон как!

Разве ж это сумасшествие? Любую хозяйку такое отношение к ее стряпне расстроило бы.

Под вечер успокоилась Ольга, притихла. У стены, подальше от входной двери, пристроилась, глаза закрыла: образ сына вызывала, а тот все не шел, расползался, растекался, пропадал в тумане, не мог собраться в маленького мальчика. Из закрытых Ольгиных глаз медленно текли по щекам слезы. Крупные, тяжелые. Горькие.

Разве ж это сумасшествие?

А что ж Игорь?

По избе ходил туда-сюда, туда-сюда. Словно бы бесцельно, но по одной траектории. Да и в голову к нему не залезть, вдруг там внутри думы тяжелые. Такие, что не дают на месте усидеть.

Он сегодня дров не натаскал, печь не затопил. Та еще отдавала скромное тепло, но избе жар нужен, настоящий, нестерпимый, иначе промерзнет насквозь и жильцов своих заморозит. Придет холод, станет властвовать, и не будет ему Игорь мешать – все равно ему.

Но это безразличием зовется, а не сумасшествием.

Вот он услышал, как упала в лесу сосна, с громким хрустом повалилась на землю, обломала ветки у соседних деревьев, подняла ворох снега. Вздрогнул Игорь и сжался, на пол лег, к окну подполз и одним глазком на улицу выглянул.

Ольга сзади подошла, захотела узнать, откуда шум, а Игорь под стол залез, руками лицо закрыл да как закричит:

– Нет! Нет! Не надо! Не надо! Нет!

Ольга плечами пожала – не надо, так не надо. Босиком на улицу выбежала, дверь настежь оставила, сама на лес выдумала рычать.

Вернулась в дом, уселась чай пить, да задела Игоря под столом холодной босой ногой. Легонько совсем. Почудилось Игорю, что не нога то вовсе, а гигантский червяк, бабкой присланный. И придумалось, что придется этого червяка сейчас съесть. Целиком, не разжевывая. Затошнило Игоря, талый чай наружу запросился. Игорь губу нижнюю прикусил, прокусил до крови – лишь бы не открыли рот, не заставили эту мерзость съесть насильно. Врете! Не разомкнете уст моих! А никто и не собирался. Червяк уполз, червяк исчез: Ольга всего-то раз Игоря и задела.

Обошлось.

Вылез Игорь из-под стола и вновь по избе бродить принялся. Взад-вперед, взад-вперед, влево-вправо, влево-вправо. Ходит-бродит и дергается, голову в плечи вжал, руками нелепо взмахивает, будто пытается равновесие удержать. А потом – р-раз – и весь пружинится, словно к прыжку готовится, но прыгать не умеет, лишь трясется, пытаясь оторваться от пола.

Несколько раз неровной походкой к двери подходил. Головой в нее бился, и обратно. Открыть не решился. Открыть, увидеть улицу, лес, через который до весны не пройдешь, яркое издевательское солнце. Зачем себя терзать? Но дверь манила, звала, предлагала выйти за нее и никогда не возвращаться. Не знает, что ли, что нет больше у Игоря лыж? Не знает, что ли, что застрял он здесь на веки вечные?

Ушел в уборную, лег на пол, ровно как мертвец когда-то, как сам он после той ночи, в которую приходила бабка. Лежал и думал, что неудобно, что грязно, что вонюче. Сквозь широкие щели на Игоря подуло холодом, он вскочил, решив, что бабка вернулась. Вскрикнул, аж самому стыдно стало перед Ольгой. Засмеет же та своим новым ощерившимся ртом! Захохочет.

А та суп сварила. Позвала. Игорь есть не захотел. Не шел кусок в горло, и все тут. А как Ольгино варево увидел, так и совсем аппетит потерял. Головой покачал – не хочу, мол, супа твоего. На кровать улегся, одеялом не накрылся, ботинок не снял. В потолок уставился. По потолку тени бежали, длинные, тягучие.

Ольга на кухне бушевала, орала-плакала, тарелками швырялась. Варево свое никудышное разлила. Словно мало бардака в доме, давай теперь еще и по недосупу босыми ногами ходить будем.

– Я старалась! Я готовила! –  кричала Ольга.

А хлам из супа летал по избе.

Игорь пролежал в кровати до самого вечера. Потолочные тени удлинились, сгустились, потянули тонкие мрачные пальцы к мужчине. Нужно выбираться из-под них. Бежать, бежать, бежать.

Ольга сидела на полу посреди избы, под нос что-то бормотала, глаза закрыла. Игорь соседку обошел стороной, руку к печке приложил – чуть теплая, от такой не согреешься. Надо заново растоплять. А дров и нет. А на дворе смеркается, страшно идти, неохота идти.

Шапку нашел, шапку надел – все теплее будет.

К столу подошел, табуретки вслух сосчитал, будто забыл, сколько в доме табуреток водится:

– Раз. Два. Три.

Три. Кому третья? Уж не мертвеца ли на незваный ужин ждут? Проходи, гость недорогой, усаживай свою промерзшую задницу вот сюда, на почетное место. Будем тебя байками кормить да чаем, тебе под стать – холодным. Больше нечем.

Схватил Игорь табуретку, ту самую, что мертвецу назначил, к печке ее подтащил да внутрь засунуть попытался. Печь табуретку в лоно свое не приняла: слишком уж та широка. Треснул тогда Игорь табуреткой об пол, а та, хоть и хлипкая на вид, а не развалилась. Треснул еще раз. Табуретка жалобно затрещала. Ольга очнулась, глаза раскрыла, на Игоря уставилась. А он вновь табуретку об пол приложил. Та пожертвовала свою ножку, но того мало. Игорь не успокаивался – бил да бил, бил да бил, пока не расколошматил всю. Покидал табуреточные останки в печь, спичкой чиркнул, поджег. Огонь не сразу занялся.

– Лыжи еще туда брось, –  посоветовала Ольга.

Игорь гневно глянул на женщину: ишь чего удумала, лыжи – да в печь! И как только язык повернулся! Лыжи! Сжечь! Родные! Сжечь! Они столько дней и верой, и правдой! Сжечь!

А вдруг восстановятся…

В этом доме ничему уже не удивляешься.

Табуретка прогорела быстро. Тепла почти не дала. Разве чуть-чуть, и то все внутри печки осталось. Зря погибла. Ни за что отдала деревянную жизнь свою, лаком покрытую. Это ж надо такой цикл иметь: деревом быть, расти преспокойно в лесу – умереть – очнуться вновь табуреткой – терпеть чужие задницы всю жизнь – умереть в печи ни за что ни про что – взлететь к небу негустым серым дымом, рассеяться над лесом – остаться золой.

Прогорела она быстро, не согрела никого.

Изба остывала, остывала и остыла совсем.

На дворе ночь. Еще одна ночь, которую нужно перетерпеть, пережить. Да стоит ли? Выйти во двор и крикнуть мертвецу:

– Забирай меня уже! Не мучай! Забирай! Прекрати все это!

И ждать, пока придет он, разомкнет глаза свои и примет в холодные объятия.

Тени перебежали в углы. Притаились.

Ольга накинула на плечи одеяло, укуталась в него, только лицо торчит. Выдохнула ртом шумно – пар пошел, скоро в избе совсем как на улице станет, скоро и одеяло перестанет спасать.

Игорь перчатки натянул. Опять Ольгины. Ей, кажется, не нужны. Выдохнул воздух и он: пар идет, смерть близко.

Полночь

На улице сделалось совсем черно, хоть глаз выколи, только, пожалуйста, не надо ничего выкалывать, этого еще не хватало.

Ольгу и Игоря притянуло к окнам: пришли и уставились в них одновременно, не сговариваясь.

– Что-то будет, –  шепнула Ольга, оставив на стекле потное пятнышко своего дыхания.

Игорь почувствовал, как по телу вновь расползается страх, только на сей раз он был не столь липкий, не столь колючий. Словно где-то в глубине души копошился, пытался дергать за ниточки нервов, а те никак не давались – ослабли, оборвались.

Умирал потихоньку страх.

Осталась лишь привычка ждать очередную ночь и новые выходки мертвеца. Даже интересно, что он на этот раз приготовил? Чем еще запугает?

Ольга сына ждала, не мертвеца. Какой тут может быть страх. Ждала, хоть и знала, что тот больше не появится. Теперь только если она к нему. Прямиком из избы да на небеса.

Так оно и будет.

Так оно и будет.

* * *

Началось

Вдоль забора со стороны реки стали подниматься тени. В почти кромешной темноте вырисовывались очертания человеческих тел. Десятки их поднялись и выстроились вдоль забора.

Армия мертвеца. Призвал своих на помощь. И они пришли. И они уставились на избу. И смотрели сквозь стены. И заглядывали прямо в сердца Ольги и Игоря.

Глаза мертвецов горели в темноте красно-желтым, обещали кровь. Огоньки не моргали.

Мертвецы не моргали.

Позади них шумел лес. Его было слышно даже сквозь закрытые окна. Лес на стороне покойников. Он сбрасывал с крон деревьев своих снег, заставляя гудеть и землю. Темная огромная стена качалась за бледными спинами восставших мертвецов – тоже рвалась в бой.

Мертвецы подхватили стоны леса. Их песнь была жутка: словно хрустели, ломаясь, кости, щелкали челюсти, и зуб о зуб стучал, не попадал, сбивался с ритма. А сквозь хруст и треск раздавался еле различимый гул. Больше – мычание.

Мертвецы вцепились в забор. Их замерзшие пальцы врезались в серое дерево. Заборный штакетник заныл – бооооольно, отпустиииите, пощадиииите, но мертвецы продолжали его сжимать, пытаясь сломать полностью. Забор не поддался. То ли он оказался слишком крепким, то ли мертвецы слишком слабыми.

Слабыми, но настойчивыми. Продолжая хрустеть, стучать и щелкать, они медленно переползали через забор. Им некуда торопиться – ночь впереди долгая. Сегодня особенно. Ночь впереди черная с кровавыми всполохами.

Мертвецы перелезали сверху, с трудом перебрасывая свои закоченелые тела, падая с забора с грохотом и треском. Они проползали снизу, застревали между штакетин, озлобленно скрипели зубами. Они карабкались друг по другу, наступали друг другу на руки, ломали друг другу ноги, выбивали челюсти – каждый хотел оказаться первым во что бы то ни стало.

Наконец, все мертвецы пробрались во двор. Переломанные, перекошенные. Нестройный ряд синих, промерзших тел выстроился перед домом. Он двигался медленно, очень медленно, едва заметно расползался, ширился. Мертвецы окружили избу. Вот-вот двинутся на нее, сдавят, задушат в холодных костлявых объятиях.

Вдруг замерли. Лишь еле заметно пошатывались то ли на ветру, то ли от усталости (устают ли мертвые?), то ли в немой угрозе.

Ольга и Игорь таращились в окно. Хотелось отвернуться, убежать, спрятаться, но нечто держало их, заставляло смотреть в лица мертвецов, прямо в горящие их красно-желтые глаза. Странная игра в гляделки: кто кого. Кто первый моргнет, тот и проиграл. Мертвецы совсем не моргают. Замерзшие веки открылись и больше не двигаются. Прилипли к глазницам. Победитель известен до начала состязания.

Игорь не чувствовал своего тела. Не разбирал своих мыслей. Стоял и смотрел смерти в лицо, во множество ее лиц. Страшные черные лица смерти. Ее ли они принесли?

Вдруг Ольга отлипла от окон. Игорь почувствовал резкое движение справа, подумал, что соседка освободилась от навязанного зрелища, смогла от него оторваться. Попытался и он отойти вглубь избы, но не вышло, так и стоял, словно цепями прикован, мог лишь моргать да слюну глотать.

В окно увидел, что Ольга выбежала на улицу. Господи боже мой! Опять босая! Выбежала и принялась кружить в неистовом танце. Подняла руки кверху, плавно качала ими, будто не руки у нее, а ивовые ветви. Глаза закрыла, лицо темному небу подставила. Кружила, кружила, кружила. Резко изогнулась, словно кто в спину ударил, руки распростерла беспомощно. И застыла. А потом рррр-раз – и в другую сторону согнулась: спина дугой, ладонями чуть ли не до пальцев ног достает.

Ольга прошлась вдоль хоровода мертвецов и скрылась за углом, не видать больше.

Так и пропадет?

А мертвецы стоят, не шевелятся. Даже покачиваться перестали. А сами будто не на Ольгу смотрят, а на Игоря уставились, но плясать того не зовут.

Показалась Ольга с другой стороны дома. Не утащили ее, не тронули. Станцевала-изогнулась перед каждым мертвяком, ни одного не пропустила. Остановилась Ольга, выдохнула. И ну по новой по кругу ходить. На сей раз что-то вроде цыганочки исполняла. Руки в стороны, грудью трясет, на мертвецов наступает, в синие лица их смотрит, зубы скалит, чуть ли не нос к носу приближается.

И вновь скрылась за углом.

И так еще раз, да еще раз, еще много-много-много-много раз.

Движения ее все более дерзкие. А Игорь смотри, не отрывайся. Хотя хочется. Очень-очень хочется оторваться. Но даже глаз не сомкнуть, чтоб не видеть это все. Моргать получается, а держать веки закрытыми хоть чуточку подольше – нет, нельзя, запрещено.

Ольга танцевала как в последний раз.

Может, это он и был.

Раскраснелась вся. Запыхалась. Но продолжала наворачивать круг за кругом, круг за кругом, дразня мертвецов, качая игриво бедрами, потряхивая грудями, что молоденькая девчонка, пытающаяся привлечь к себе внимание парней на дискотеке. А мертвые парни выстроились в ряд, и нет им дела ни до грудей молодых, ни до бедер. Уставились в одну точку и скучают. Танцуй не танцуй, зря все это.

Зря.

Протанцевала Ольга всю ночь. Под конец уж совсем без сил, руки обмякли, ноги подкашиваются, бедра не виляют.

Вот она пошла по сто пятому кругу с вялыми покачиваниями тела – не то танец, не то конвульсии. Мертвецы зашумели, защелкали челюстями, загремели костями. Неужели танец разонравился? Раскачались мертвецы пуще прежнего, сдвинулись в круг плотнее – плечом к плечу, чтобы Ольга через них не прорвалась. Женщина то заметила, но танец свой прервать не смогла, переминалась с ноги на ногу в ленивой чечетке.

Один мертвец шаг вперед сделал. Тело его тонкое, хлипкое, ребра взглядом пересчитать можно, локти и колени угловато топорщатся, спина ссутулилась до торчащих острых позвонков. Пошел мертвец на Ольгу, дергаясь, чуть подскакивая. Руки-ноги бестолково шевелятся, но идет мертвец медленно, не торопится: жертве некуда от него деться. Глазами сверкает, челюстью щелкает – угрожает, мол, вот так сейчас твой нос откушу.

Ольга закружилась, но с места сдвинуться не смогла. Приросла. Вот бы приставным шагом утанцевать отсюда, но нет – не получается.

А мертвец приближается, еще немного, и настигнет Ольгу.

Бежать некуда.

Бежать незачем.

Бежать никак.

Танцуй! Танцуй, Ольга!

Вытанцовывай смерть свою!

Мертвец все ближе и ближе. Ольга все кружится и кружится. Плывет все перед ее глазами: темный лес, белый снег, синяя рука мертвеца, что тянется к ней.

Рассвет

На горизонте посветлело. Лучи солнца не касались земли: не было еще никаких лучей никакого солнца. Только светлая полоска неба, только крошечная надежда на грядущий день.

Мертвец вспыхнул и пропал. Ольгу обдало едким запахом разложения. По привычке она втянула воздух поглубже, убедиться, что не померещилось, что пахнет трупом, да так посреди вздоха и рухнула на снег.

И остальные мертвецы вмиг исчезли. Словно и не было их тут вовсе. Распался круг.

Вместе с Ольгой рухнул и Игорь.

«Опять босая. Опять застудится», –  подумал Игорь про соседку, но сил затащить ее в дом не нашел.

«Ой, да и пусть. Один раз спас, будет с меня», –  так порешил.

Ольга втащила себя сама. Переползла на руках через порог и упала лицом в пол.

А в избе холодно. Обмерзшие ноги не согреть. Тело разгорячено бесконечными танцами, а стопы в ледышки превратились.

* * *

Ольга очнулась спустя…

Сколько времени прошло? Бог его знает. Никто здесь больше за ним не следит. Оно и раньше жителей избы интересовало мало – некуда спешить, некуда бежать, некуда опаздывать. Живешь себе размеренно, спокойно, только успевай все сделать до темноты. А с недавних пор им и вовсе до времени дела нет.

«Согреться. Согреться. Согреться», –  стучало у нее в голове.

Ольга попыталась встать. Не получилось. Ноги не слушались. Ступни кололо. Ольга оперлась на руки, приподняла тело, словно отжиматься надумала, затем встала на колени – поза собаки называется, а дальше никак, дальше никаких поз.

Упала навзничь.

Она провела рукой по полу, скользнула к ногам, будто эти скромные ласки переубедят их, заставят забыть о боли. Попробовала пошевелить пальцами ног и поняла, что чувствует и не чувствует их одновременно.

Женщина с громким стоном перевернулась на спину. Отдышалась. И вновь опора на руки, положение сидя принять. Р-раз, два. Одним рывком сесть не удалось. Пришлось раскорячиться: вправо наклониться, затем влево, вперед и вбок, расшатать туловище, чтоб хоть немного выпрямиться. Глубокий выдох. Упражнение закончено. Раз. Два.

Ноги в коленях согнула, над ступнями склонилась, а там – ужас: по обеим стопам волдыри, сине-красные, водянистые. Пальцы и на правой, и на левой ноге темнеть начали. Мизинцы уже совсем черные.

Обморозила.

Это Ольга сразу поняла, что обморозила. Вот только что с этим делать, не знала. Надо бы в горячую воду их опустить – первое, что на ум пришло. Да нет в избе горячей воды. Вообще ничего горячего нет. Шерстяные носки, и те инеем покрылись.

Отбегала свое раба божия Ольга.

Оттанцевала.

Дорого обошелся ей последний танец.

Он же и первым был: Ольга никогда прежде не плясала. Разве что на свадьбе с мужем. Да и то танцем не назовешь: так, пошатались музыке в такт. Возможно, и не в такт вовсе.

А на ночные пляски ее мертвец пригласил, не иначе. Тело само начало выкорячиваться: и в таком твисте, и в этаком, и с притопом, и с прихлопом. И откуда это только в Ольге взялось? Остановиться не могла. Зарыдать не могла. Мертвец и слезами ее распоряжался. Всюду пробрался, всюду свои костлявые щупальца протянул. И заорать невозможно: «Стоп! Хватит! Пощади! Отпусти!» Рот и голос тоже теперь только мертвецу подчиняются.

Не орала. Не отпустил.

Танцевала. Не простил.

Решила Ольга растереть ноги ладонями, разогреть, помочь себе хоть чуточку, да не смогла: только дотронулась до ступни, как резкая боль пронзила пятку и потянулась через все тело. До самого горла проползла. Там и застряла. Слезы потекли из глаз. Жгучие, обидные, потоком хлынули. Оплакивала Ольга свою угловатую походку, неумелые прыжки, несостоявшиеся танцы, бег по росе, шарканье по полу, скромное притопывание в такт музыке. Ничего этого не будет у нее никогда больше.

Ни-ког-да.

Совсем близко застонал-заворочался Игорь. Ольга оглянулась: вот же он, под столом валяется. Игорь смотрел на соседку, но словно бы сквозь, словно нет ее здесь вовсе.

Интересно, чем он всю прошедшую ночь занимался. Неужели не мог помочь Ольгины пляски остановить?

Трус!

Согреться бы. Хоть немножечко. Хоть самую малость. Ольга легла на живот и поползла. Чтоб согреться, нужно двигаться. Уж как умеешь теперь. Уж как можешь. И найти хоть какой-нибудь источник тепла. Один такой Ольга вспомнила. К нему и ползла, по-пластунски, словно в детство вернулась, к истокам.

Медленно, но верно.

Волочить больное тело тяжело. Обмороженные ноги то и дело задевали пол, друг друга, боль простреливала снизу доверху. Приходилось останавливаться, ждать, пока утихнет, а та лишь притуплялась самую малость.

Но этого достаточно для еще одного рывка.

«Давай-давай, родная! Давай!»

Игорь провалился в пустоту. Ничего вокруг. Только он и пустота. Но в это уютное «ничто» ворвались неприятные звуки, ввинтились в покой Игоря, расшаркались – бесконечное шевеление, такое громкое, такое надоедливое. За ним волочение.

«Что вообще происходит?!»

Игорь с большим трудом вытянул себя наружу. Нелегко. Такая усталость, будто на него заботливо положили бетонную плиту: не резко уронили, а медленно, аккуратно водрузили, прихлопали сверху ладошкой: хорошая плита, лежи ровно. И ты, Игорь, лежи ровно, не двигайся. Вот так, умница.

Игорь застонал, заворочался, пытаясь сбросить с себя плиту. Не вышло.

Мужчина разлепил глаза. Все расплылось, покрылось пеленой. И в этом зыбком тумане прямо на Игоря ползло Нечто. Ползло шумно, грохотно. Уверенно.

Игорь закрыл глаза, снова открыл. Стало чуть яснее. Нечто обрело почти-Ольгин облик. Мужчина разглядел ее сорочку и ее же спутанные волосы – неизменная прическа соседки. Ольга уже не в первый раз пугает Игоря, являясь перед ним не то призраком, не то сумасшедшей.

Что с ней стряслось на этот раз?

Ольга подползла к шкафу. Сюда, да, точно сюда засунула. Где же она?

На пол полетели старые тряпки, громкие железные кружки, помятая алюминиевая кастрюля, коробка с использованными батарейками – надо же, хранили, не выкидывали, словно надеялись когда-нибудь сдать, щетка для обуви, вторая щетка неизвестно для чего, ненужные крышки, спичечные коробки без спичек. Сколько же барахла!

А ведь не так давно выметала-выкидывала.

Вот же она! Вот! Бутылочка. Драгоценная! Ольга нетерпеливо вытащила ее за горлышко, встряхнула, словно в наказание за то, что та долго пряталась, таилась в самом дальнем углу шкафа, не шла в руки. Жидкость приветливо булькнула. Только бы не выветрилась! Сколько эта бутылка тут уже стоит? Ольга вспомнила пластырь с надписью «АЙ! УБЬЕТ!». Задумалась: вдруг и впрямь убьет. Вдруг не случайное предупреждение.

Да нет же! Просто кто-то пометил водку, чтоб товарищи не тронули. Пометил и забыл про свое водочное сокровище. Теперь оно Ольге досталось. Спасибо, неизвестный человек. Быть может, спасешь сейчас одну несчастную.

Ольга откупорила бутылку и на всякий случай понюхала содержимое: спирт, как есть чистый спирт. Не «Уайт-спирит» какой-нибудь, не белизна, не «КРОТ». Водка! Чистейшая! А водку нужно пить! Особенно когда такое.

Но сначала протереть ступни. Так делала мама маленькой Оле, промочившей зимой на горке ноги. Зачерпнула обоими валенками снега, не заметила и продолжила кататься. До ног ли! А снег растаял, носки хоть выжимай. И ноги холодные-холодные. Мама лила на них водку, которая всегда стояла под раковиной на кухне для таких вот случаев. Семья у них была непьющая, поэтому алкоголю отводилось такое непочетное место. Мама лила водку и растирала ступни дочери своими мягкими добрыми руками. Немного ругалась, но совсем чуть-чуть и совсем нестрого. Терла долго, до жжения. Запах водки стоял такой, что от него опьянеть было можно. Растерев накрасно Олины ноги, мама натягивала на них вязаные носки, обязательно из собачьей шерсти, другие, по маминому мнению, не помогали, не лечили, и отправляла дочку под одеяло.

Ольга налила спирт на ступни. Совсем немного – незачем тратить спасительный напиток зря. Сейчас разотрет, а после выпьет, большой глоток, нет – два, нет – три, да хоть всю бутылку залпом. Выпьет. Это в детстве после горки нельзя было согреться водкой изнутри, а сейчас можно. Сейчас все можно.

Ольга принялась растирать ноги, те отозвались еще большей болью. Да, мама это делала куда приятнее. Но все же на Ольгином лице появилась блаженная улыбка: это простое действие напомнило ей о временах, когда было хорошо, когда было уютно, когда была любовь. Странно, конечно, что о детстве напоминает запах водки. Вдвойне странно, что воспоминания эти самые теплые. Вот если бы в них был орущий отец, еле стоящий на ногах, мать с фингалом под глазом, разбитая посуда, кричащая в колыбели младшая сестренка, тогда да, тогда не было бы ничего странного в связке «водка-детство».

Но это не про Ольгу. И не про ее детство уж точно.

Игорь наблюдал за ней. Зрение его прояснилось настолько, что он даже разглядел бутылку, которую так любовно вытащила Ольга из шкафа. Видел, как она потрясла ее, как лила зачем-то на свои ноги. Игорю срочно нужна она.

Не Ольга – водка.

Игорь – не алкоголик. Он даже не любитель. Просто навалилось. Стаканом водки можно заглушить печаль, но Игорь намерен был глушить сразу все: боль, злость, ненависть, страх, холод, воспоминания о бабке – и о той, что давно умерла, и о той, что приходила пару ночей назад. Забыть от водки, что не вышло у него сбежать от прошлого, что настигло оно его так легко и так быстро. И лес не спрятал, не уберег.

Мужчина встал на четвереньки – в отличие от Ольги, его ноги слушались, но были слабыми, вялыми, и пополз к Ольге.

– Да-ай! –  прохрипел он. – Да-ай.

Ольга вздрогнула и прижала бутылку к груди: делиться она не намерена. Это ее сокровище!

– Да-ай, –  хрипел Игорь.

Он полз на Ольгу, а та не могла отодвинуться. Это нужно снова лечь на живот и ползти по-пластунски, но даже так Игорь окажется быстрее.

Женщина решила не сопротивляться и протянула соседу бутылку, надеясь на то, что тот не выпьет водку в одно лицо, оставит и ей хоть немного. Ольге бы всего пару глотков – достаточно, чтоб согреться.

Игорь выхватил бутылку из рук женщины, присосался к горлышку и начал жадно пить.

Один большой глоток. Громкий хлюп.

Второй большой глоток.

Третий глоток.

Четвертый.

Кадык Игоря, что поплавок, двигался вверх, потом вниз.

Пятый.

Шестой.

Ольга с ужасом поняла, что Игорь решил опустошить всю бутылку. Она протянула к нему руки в немой мольбе, но мужчина отвернулся. Ничего не вижу, ничего не знаю, ничего не понимаю. Отстань!

Седьмой глоток, восьмой, девятый, десятый.

Хлюп. Хлюп. Хлюп.

Словно нарочно, словно издевается.

Игорь оторвался от бутылки, громко и пахуче рыгнул, поставил недопитую водку за спину. Делиться с Ольгой он не собирался. Все, что осталось, –  его. Тут вообще все его: его изба, его лес, его снег, его правила! Понятно?

По груди мужчины разливалось долгожданное тепло, от глотки до легких все прожгло, и то был приятный огонь – пусть жжет до конца, без остатка, несет искры по телу.

Закусить бы, да нечем. Игорь поднял руку и занюхнул локоть. Тут его резко закружило, все поплыло, появилась тошнота, накрыла головная боль. Игорь застонал, испугался собственного же голоса – грудного, хриплого, незнакомого. Звук невероятной боли и страха.

Конечно, он давно не пил. Конечно, организм отвык. Но отчего так неприятно, так больно?

* * *

Не знал Игорь, что задолго до его появления в охотничьей избе знакомый ему Валерик купил как-то бутылку водки в ближайшем поселке, том самом, в который наведывался за продуктами Игорь. Купил у местного пропойцы, умолявшего «избавить его от лукавого». Сам пропойца купил эту водку в каком-то бреду, не знает, как и зачем купил, а он уже месяц в завязке, а водка теперь зовет, а водка манит, требует ее испить, а жена дома ругаться будет, а то и скалкой шарахнет по голове, она любит так делать. Избави от греха, добрый человек.

Ну, Валерик и избавил. Ему какая разница, где покупать – в магазине или с рук. Пусть будет. Водка на охоте не лишняя. Но у них как заведено: сначала охота – потом алкоголь. Пока зверя не добудешь – пить не смей. Зверя они добыли лишь на третий день. Все это время водка стояла на окне, скучала, ждала охотников.

На третий же день, когда Валерик и остальные разделывали заячьи тушки, вышел к ним Пал Дмитрич. Глубоко в лес забрался школьный сторож: искал брусничный лист для чая от простуды, да заплутал. Валерик пообещал назавтра вывезти его в поселок, а пока предложил заночевать в избе и разделить с охотниками скромный ужин из тушеной зайчатины.

– У нас и выпить чего есть, –  выдал Валерик самый веский аргумент.

Сторож и согласился: все равно не успеет выбрести к поселку засветло.

Зайца разделали – распяли за длинные ноги в дверном проеме, сдернули пушистую шубку, выкинули под куст хвост, вывернули кишки, протушили с лавровым листом.

На стол поставили. Водку с окна достали.

Пал Дмитрич, едва бутылку увидел, нахмурился:

– А водку где покупали?

– Да у вас и покупали, –  весело ответил Валерик. – В поселке.

– В магазине? –  уточнил сторож.

– Да не. С рук, –  махнул рукой охотник. – Мужик какой-то продал.

– Какой мужик? –  допытывался Пал Дмитрич.

Валерик голову почесал:

– Да фиг знает. Обычный мужик. Сутулый такой, фуфайка с оторванным карманом, нос красный, но он, наверное, у всех алкашей красный.

– И кепка мятая белая? –  спросил Пал Дмитрич, еще больше хмурясь.

Валерик палец вверх поднял:

– Точ-но! Он самый. Кепочка белая, мятая. Личность опознана. Давайте уже тяпнем!

– Вот же сволочь! –  выругался сторож и по столу кулаком бахнул. – Догадался же продать! Не постыдился. Нельзя эту водку пить, ребята.

– А что такое?

Тут уже Валерик нахмурился.

– Да такое дело, –  ответил Пал Дмитрич. – Завезли к нам паленку. Не знаю кто. Не знаю откуда. Вот с рук так продавали за копье. А наши-то и рады! Дешевое пойло. Ну и нажрались. И померло несколько человек. Двух ли, трех ли откачать успели, а штук десять померло. Неделю назад вон хоронили. Считай, массово. У нас же народу в поселке раз-два и кончились. Так люди-то добрые водку эту повыкидывали, повыливали. А Васька, значит, сволочь, решил чужакам продать. Ну, сволочь и есть. Вам, наверное, продал, а себе на эти денежки в магазине нормальной водочки прикупил. Ну, сволочь. Приеду – убью. Это ж надо догадаться! Еще бы троих на тот свет отправил! Не знаю, что там с водкой этой не то. Может, метиловый спирт налили. Говорят, он на вкус и цвет не больно отличается. Я, к счастью, не знаю. Я, к счастью, не пробовал.

Валерик мрачно бутылку отставил:

– Ну вот. И охоту отметить нечем. Давайте, что ли, чаю.

Остальные охотники расхохотались:

– Валерик, ну ты чего? Какой чай? Вчера родился, что ли? В машине вон целый ящик самогонки. Забыл, что ли?

Валерик обрадовался, сам в машину поскакал. А эту, паленую, водку отчего-то не вылил. То ли оставил в назидание, то ли надеялся как-то приспособить в хозяйстве. Достал из автомобильной аптечки пластырь, рванул его зубами неровно и подписал «АЙ! УБЬЕТ!». Мужикам показал, да и убрал бутылку в шкаф.

И забыл, видать.

И вот только сейчас она всплыла.

Сердце Игоря забилось часто-часто, как у загнанного зайца. Воздух почти закончился, мужчина жадно хватал его ртом, но не мог поймать. Х-хап. Х-хап. Х-хап. А дышать не получается. В голове помутнело. Игорь попытался встать на ноги, его зашатало, заштормило. Еле успел ухватиться за стол.

– Ты, –  прошептал Игорь, ткнув в Ольгу пальцем.

Прошептал, потому что ни на что другое не осталось ни сил, ни воздуха.

– Ты-ы, –  еле слышно.

Ноги Игоря подкосились, и он упал на колени, будто собрался прощения у Ольги вымаливать. Но дело не в прощении вовсе. Оно здесь лишнее. Игорь ссутулился, голову в плечи втянул – плохо ему. Отяжелевшее тело настойчиво тянуло к полу. Упасть бы и лежать пластом.

Он пролежал с минуту или десять или весь час. Время тоже пьяно расплылось. Когда очнулся, Ольга полулежала на прежнем месте. То ли тоже оцепенела, то ли и впрямь всего минута прошла, не успела коварная скрыться.

Вдруг сделалось нестерпимо больно глазам. Свет, обычный солнечный, даже не особо-то и солнечный, резал глаза. Ножом по глазным белкам, сотней игл, вогнанных в зрачки. А те расширились, готовые принять мучение.

– Аааа, –  застонал Игорь и прижал ладони к лицу. – Аааааааа.

Хотелось вытащить глаза, выкинуть их в снег – пусть там болят, Игоря не мучат. Все сдавило, все сжало. Мужчина скреб грязными пальцами по лицу в попытке выцарапать глаза, но те не поддавались, прикрывались веками, крепко засели.

Он не мог смотреть на Ольгу. Не мог видеть ее испуга, ее широко раскрытого от страха и удивления рта. Казалось, что Ольга хотела крикнуть, поддержать Игоря, но голос сорвался, а рот остался открытым. Безмолвная яма. Глаза женщины тоже расширились. Она понимала, что с соседом творится что-то неладное. Только вот что?

Это ведь не очередные проделки мертвеца: день, сейчас не его время, сейчас он не имеет власти над людьми.

Игорь не видел Ольгиного смятения. Он лишь представлял, что она злорадно ухмыляется, скалит зубы, вся такая довольная собой, откидывает спутанные волосы с лица, чтобы лучше рассмотреть Игоревы страдания. Прикинулась больной-несчастной, а сама…

– С-сука, –  прошипел Игорь. – Сс-укаа! Отравить меня решила?

Ну конечно, это она специально: соблазнила Игоря водкой, зная, что он увидит, понимая, что он захочет. Сама же в бутылку яд положила. Где только и раздобыла? Яд положила, потому сама и не пила, потому на ноги спирт лила, чтоб водочный дух по дому разнесся, до Игоря добрался, пощекотал тому ноздри, залез в нос. Завлек.

Сука!

Глаза щипало, оттуда хлынули горячие слезы – выплеснулся наружу огонь. Стало еще больнее. Игорь зажмурился, начал шарить рукой по полу: где же бутылка, куда же он ее поставил, сейчас насильно вольет яд Ольге в горло, будет знать, как его травить, будет знать, как он сейчас страдает, будет вместе с ним страдать.

Встав на четвереньки, Игорь пополз прямо на Ольгу.

Та попыталась спрятаться, да некуда. Хотела уйти, да никак. Женщина чуть пятилась прямо на заднице, но это было медленно, очень-очень медленно. Так никогда не спасешься. Обмороженные ноги задевали пол, саднили, болели, но не время кричать – время терпеть.

Игорь настигал ее.

Он приоткрыл глаза, их уже не резало, но и света больше не было – сплошная темнота. Не та, что приходила по ночам. Не та, что нагонялась мертвецом. Не та, в которой вязли Ольга с Игорем.

Только его темнота.

Личная.

Игорь ослеп, и оттого разъярился еще больше. На ощупь настиг он Ольгу, шаря по полу огромными своими ладонями. Схватил ее за ногу, Ольгина ступня отозвалась резкой болью. Женщина вскрикнула.

– Кричи-кричи, –  прохрипел Игорь и еще крепче сдавил.

Ольгин крик раззадорил его. Какое, оказывается, приятное чувство, когда тебя боятся. Захотелось заставить Ольгу кричать еще больше, еще громче, еще пронзительнее.

Визжать от боли и страха перед Игорем, перед приближающейся смертью в лице его.

Плакать навзрыд.

Умолять о пощаде.

О да! Кричи, Оленька, кричи! Хочу слышать твой сладкий крик!

Рука Игоря поднималась выше и выше, по колену, по бедрам, к животу. Ольга дернулась, попыталась откатиться, но Игорь навалился на нее сверху, придавил своим могучим телом – теперь не шелохнется.

Ольга судорожно шарила глазами вокруг: нет ли рядом чего-то увесистого – стула, сковороды, кирпича – чего угодно, чем можно ударить Игоря по голове.

Оглушить.

Пришить.

Прибить.

Нет. Сплошные половицы. Не туда ползла.

Рука Игоря уже поднялась к женской груди, но равнодушно скользнула выше, достигла горла. Вот оно – беззащитное горло врага. Ольга помотала головой, поняла, что бессмысленно, набрала побольше воздуха в легкие. Замерла. Ладонь Игоря сжала тонкое Ольгино горло. Сжала крепко. Игорь забрал Ольгин крик. Теперь он им управляет. Женщина дернулась, но Игорь навалился на нее с большей тяжестью – никуда теперь она не денется.

Не убежать. Моя. Моя. Моя.

Моя.

– Все, все, все! –  шептал Игорь Ольге на ухо, найденное на ощупь губами, будто успокаивал. – Все. Успокойся, не дергайся. Убить меня задумала, сука? Отравить? Так получай же сама.

Ольга опять попыталась вырваться, но Игорь подтянулся и накрыл ее полностью своим могучим телом, придавил к полу.

Мужчина устроился на Ольге поудобнее, второй рукой тоже схватился за ее горло. Тоненькое, что у птички. Такое и переломить на раз-два можно.

Вот только не ломается.

Игорь душил соседку терпеливо, медленно сжимая ладони, не тряся свою жертву, без лишних движений, аккуратно, словно всю жизнь только и занимался тем, что душил женщин. И получал от этого огромное удовольствие.

Как жаль, что не видит Игорь посиневшего Ольгиного лица. Набухли ли венки на ее висках? Катится ли по лбу предсмертный пот? Закрыты ли ее глаза? Игорю хотелось, чтобы Ольга на него смотрела. Прямо на своего мучителя, не отрываясь. Видела его силу. Видела его уверенность. Запечатлела его образ перед смертью и унесла с собой на небеса.

Или под землю. Такие, как Ольга, вероятнее всего, попадают в ад.

Там они с Игорем и встретятся.

Открыт ли ее рот? Пытается ли она ухватить хоть немного воздуха? В порыве страсти Игорь жадно припал к Ольгиным губам. Припал неловко, сначала мимо, затем прошелся по левой щеке жертвы слюнявым ртом и наконец нашел рот своей жертвы. Ольгины губы оказались раскрытыми и слишком твердыми: напряглись в ожидании спасительного кислорода. Напряглись от отвращения к Игорю и липким поцелуям его. Игорь дунул женщине в рот – вот твой последний глоток воздуха, получай – и оторвался от губ ее.

Ольгины руки били Игоря по спине яростно, но удары слабели, и вот уже она словно гладила своего обидчика, поддерживая: «Не останавливайся. Ты на верном пути. У тебя все получится».

Вдруг рядом с Ольгой сел Степа – светлое лицо, голубые глаза, крошечные крылышки за спиной.

– Мамочка! Вот ты где. Идем со мной.

Это не дьявольский мальчик, посланный мертвецом, это сын ее! Он пришел за своей матерью, вот и встретились. Теперь всегда-всегда будут вместе.

И Ольгины руки обмякли. Глухо шлепнув, упали на пол. И вся Ольга тоже обмякла. Перестала хрипеть. Перестала бороться.

Перестала жить.

Игорь ее подушил еще с минуту. Так, на всякий случай. Слепому сложно убивать наверняка. Ведь жертва может обмануть, прикинуться мертвой, чтоб убийца ее отпустил. А сама вскочит, убежит. Обидно.

Но не знала Ольга, что сосед ослеп, не понимала, что этим можно воспользоваться. А может, в смертельной схватке она просто перестала соображать.

Сдалась.

Игорь вновь прижался к Ольгиным губам. Безвольные губы целовать куда приятнее. Не так часто Игорь целовался с женщинами, потому и не смог отказать себе в этом скромном удовольствии. К тому же его так просто теперь осуществить. Быстрее же, пока тело не остыло!

Игорь целовал мертвую Ольгу, страстно впивался в нее, облизывал ее посиневший рот, пытался дотянуться до языка, кусал ее губы. Вдыхал в Ольгу воздух, словно проверяя, оживет или нет. Устал и отвалился, упал рядом с телом женщины, выдохнул и проблевался.

Голову закружило. Зрение так и не вернулось.

Тошнота накатила с новой силой, и Игоря опять вырвало. Если бы он не лишился зрения, то видел бы, что блевал он на свою жертву.

А теперь будешь ее целовать?

Горло жгло от рвоты, блевать было нечем, словно внутренности из себя извергал.

Хуже, чем от червей.

Мужчина надеялся, что яд, каким бы он ни был, подействовал не полностью: все токсичное, вредное вытошнилось, организм очистился.

Но отчего же так плохо? Отчего в глазах темно? Почему так кружит?

Кружит, кружит, кружит, кружит, кружит, кружит, кружит, кружит, кружит, кружит, кружит, кружит, кружит, кружит, кружит, кружит, кружит, кружит, кружит, кружит, кружит, кружит, кружит, кружит, кружит, кружит, кружит, кружит, кружит, кружит, кружит, кружит, кружит, кружит, кружит.

Каждый новый вдох причиняет боль. Кислород почти не проникает в легкие Игоря, упирается, давит на стенки горла, перекрывая самому себе путь.

Мужчина закашлял, пытаясь исторгнуть застрявший в нем воздух, чтобы набрать новый, более покладистый. Но следующий глоток оказался еще тяжелее, еще плотнее. Игорь впускал его в себя мелкими порциями и понемногу задыхался – воздуха легким не хватало.

Это наказание за удушение. Воооот, вот тебе, получай, прочувствуй, каково это – лишиться воздуха.

Ну как?

Приятно?

Игорь пополз на четвереньках к выходу. Сердце грохало, колотило по груди, грозилось вырваться. Мужчина останавливался, прижимал к телу ладонь, пытаясь утихомирить непокорное. Но сердце било и по ладони. Дыхание сбилось окончательно, будто Игорь пробежал марафон, а не прополз два метра от мертвого Ольгиного тела до порога.

Он задышал мелко-мелко, что собака, высунув язык.

Дорога в десяток шагов ослепшему Игорю показалась долгой, но вот он нащупал дверь, надавил на нее, дверь открылась, и Игорь вывалился наружу. Он стал жадно хватать руками снег и заталкивать его в рот.

Снега! Снега! Больше снега! Очистить снегом себя.

Игорь перестал чувствовать холод. Снег не обжигал ладони, почти голым ногам было жарко, даже пронизывающий ветер был мужчине нипочем. Мороз почтительно отступил перед отравленным.

Вдруг Игорь повалился на спину и задергался: тело его свело в судороге. Мозг отключился. Темнота, суматошное биение сердца и непослушное тело, сведенное от конвульсий. Руки беспорядочно загребали горячий снег, тот подхватывал Игоря, подставлял себя под бьющуюся об землю голову страдальца, немного смягчая удары.

Судорога отпустила столь же резко, как и началась.

Игорь распахнул глаза и сквозь темноту увидел склонившегося над ним мертвеца. За его спиной маячила черная многорукая бабка и шипела:

– Добей его! Добей! Добей!

Руки бабки потянулись к Игорю, но потонули в вязкой темноте.

Мертвец склонился над мужчиной, заглянул ему прямо в лицо. Глазницы мучителя пусты.

«Добей меня», –  хочет попросить Игорь, но губы его не слушаются, рот онемел.

Мертвец медленно расплывается.

Тело сводит новой судорогой. Игорь не противится ей. Он впускает ее в себя с благодарностью. Сердце рвется наружу. Разрезать бы грудь да выпустить его – пусть скачет по лесу, свободное.

Но если это смерть, то почему же в темноте? Зачем в темноте? Неужели не придется больше никогда увидеть белый свет, белый снег, белый лес? Разом забылось, как все это выглядит. Образы пропали из головы, и не вернешь их. Солнце – это что? Солнце – это как? Какого оно цвета? Желтый – это как понимать?

«Господи боже, верни мне зрение хоть на пару секунд. Дай в последний раз посмотреть на покидаемый мною мир».

Господи боже не слышит или не хочет слышать. А может, его мертвец шугает: не вмешивайся, это наши дела, вот умрет, попадет к тебе, тогда и будешь решать, что с ним делать, а сейчас не тронь, а сейчас мое.

Вот ведь мертвец каков: обхитрил, довел. И делать ему ничего не пришлось: эти людишки сами друг друга поубивали.

Или таков и был план?

Очередная судорога скрутила Игоря крепко – выжала и вывернула наизнанку. Тело больше не принадлежало ему. Внутри загорелся огонь и мгновенно охватил все органы: превратился в уголь желудок, лопнул мочевой пузырь, стали пеплом легкие, расплавилась селезенка, кишки распались и тлели.

Выгорел Игорь изнутри полностью.

Беспокойное сердце его само бросилось в пламя. Вспыхнуло и перестало стучать.

Три мертвых тела распластались посреди леса – одно в охотничьей избе с широко раскрытыми глазами, покрытое блевотиной, второе – посреди двора, уставясь пустыми глазами в небо, третье в сугробе погребено.

Ветер нагнал к охотничьей избушке серые тучи, сгрудил их в одну свинцовую, и пошел снег. Последний снег этой зимы. Теперь уже точно последний. Крупные снежинки падали на почти остывшее тело Игоря, ласкали его синие губы, целовали в щеки. До Ольги им было не дотянуться, хоть и рвались они в открытую избу, заметая коридор.

* * *

Весна пришла резкая, резвая – слишком уж долго ждала, когда ее время настанет. Пришла и начала порядки наводить: топить сугробы, пускать ручьи, колоть на реке лед.

Река, долго томившаяся в ледяном заключении, вышла из себя, разворотила все, вылизала берега, наполнилась водой с сугробов, утащила пески себе на дно.

Берег, тот самый берег, по которому неуверенно и шатко ходила по воду Ольга, на который взбиралась, таща в каждой руке по тяжелому ведру, обвалился, рухнул в реку: забирай меня полностью, нечего по чуть-чуть подмывать. И всплыло на поверхность с десяток тел. Все голые.

Некогда здесь было древнее захоронение, курган. Мерзлота злых северных земель сохранила тела, не приняла в качестве удобрения.

Река год за годом медленно меняла свое русло, придвигаясь к кургану все ближе. И вот добралась наконец. Вылизала тела, выгнала из земли.

Первое самое настигла в оттепель – вывернула наружу, бросила на тропинку, напугала Игоря с Ольгой, заставила подозревать друг друга.

Остальные тела из земли не успела достать – опять морозы пошли. Зато сейчас дело свое довершила.

И понесла река оттаивающие тела потоком своим, течением своим. В добрый путь.

Но не дотянется она до своего первенца: утащили его Игорь с Ольгой далеко, гнить теперь ему под сосной. Впрочем, ему все равно. Он мертв, и давно уже.

Мертвая река несет приемных детей своих подальше от этого места.

Content

Настасья Реньжина
Сгинь!

Пролог

Она

Он

Они

Полночь

Рассвет