Эйта

Фактор Ч

Глава 0. Завязка

Мико называет Освальда Кларой, а я называю Освальда Освальдом. Он полон сюрпризов: в очках у него спрятана камера, в кармане диктофон, а в жидкий хвостик волос на затылке на манер индийского пера воткнут карандаш. Забавный он парень — мой первый прикормленный репортер. Но только до тех пор, пока он видит в тебе человека, а не сенсацию.

Стоит ему почуять свежую сплетню, и в голове будто что-то перещелкивает. Он начинает… докапываться. Даже Крейг, из-за разницы культур как никто способный случайно растоптать человеческие чувства (что динозавры вообще знают о человеческих чувствах, толстокожие!) и не заметить, не сравнится с Освальдом. Потому что Освальд топчет чувства, чтобы статья вышла подраматичнее, и он-то знает, а какую именно болевую точку ткнуть каблуком, чтобы выдавить побольше, побольше, побольше эмоций.

Как парфюмер, добывающий миллилитр эссенции из тонны лепестков, Освальд днями и ночами роется в интернете и мотается по местам, куда зовет его интуиция. И как творец он жаждет одобрения.

Как вышло, что черновики его статей я обычно читаю первой? Ну, наверное, началось с того, что именно Освальду мы с Мико дали первое интервью после судьбоносного суда, который сделал нас первыми в истории клонами-секхе во владении у кее-ци. Странно радоваться, что тебя уровняли правами с домашними животными навроде обезьянок, которых держат сородичи Крейга, но для нас с Мико это значило получение хоть каких-то официальных прав. И мы ликовали.

Ради того интервью Освальд разыгрывал дружбу, любовь и эпилептический припадок, и на последнем я сдалась, но заставила пообещать, что он покажет мне итоговый вариант. Пообещать-то он пообещал, но потом торговля пошла на второй круг, и он уже куда лучше подготовился, так что в итоге мы все-таки сошлись на черновике.

— Слушай, — сказал мне как-то Освальд, — У Эрсенина, говорят, новый фильм скоро выйдет?

Я сразу напряглась: у Сеньки в последнее время постоянно что-нибудь, да выходило, и мы почти не виделись. В его графике сложно было урвать время для дружеских встреч. Боюсь, даже Освальд больше проводил с ним времени, как журналист, чем я, Мико и Крейг вместе взятые — как давние друзья. Так что с чего бы Освальду задавать вопросы мне, а не самому Сеньке?

В такое время звонок Освальда значил две вещи: во-первых, карьера Сеньки пошла в такую крутую гору, что им заинтересовался журналист, который по определению интересовался только по-настоящему эксцентричными и популярными звездами. (Или что Сенька кого-то расчленил и утопил в бочке с соленьями — леденящими кровь преступлениями Освальд тоже не брезговал.) Во-вторых, что от падения с актерского Олимпа Сеньку, вполне возможно, отделяют те считанные сантиметры, что Освальду нужно преодолеть, чтобы дотянуться до клавиатуры.

— Я что хотел спросить, — продолжил он, — а почему проводится кастинг на актера для переозвучки песен? — тут он сделал маленькую паузу, и нужно было очень хорошо его знать, — а я хорошо его знала, — чтобы превратиться в этот момент в само внимание, — Он что, принципиально не поет? Почему? Он же обучался у самого! Самой…

— Самого кого? — Переспросила я.

— Ну, кхм. Песни хорошие. В любом случае, зачем зарывать такой талант в землю?

— У кого песни хорошие? — Я абсолютно не понимала, о чем он.

Я тогда даже не знала, что диплом музучилища у Сеньки липовый, а так догадалась бы гораздо быстрее, наверное.

— Ну, как бы то ни было, наставник Эрсенина уже мертв! — Почти жизнерадостно выдал Освальд, — Еще бы, столько операций перенести!

— Каких операций?! — рявкнула я, — Освальд, чтоб тебя, кто мертв?!

— Наставник Эрсенина. Сеньки. Эр-ка. Ну, который обучил его музыке.

— В музучилище кто-то был, что ли? — Терпеливо переспросила я.

— Не было музучилища! В том-то и дело! Его учил Шури!

— В первый раз слышу, — пожала плечами я.

— Ну так послушай! Да его именем картофельное поле назвали!

Я потерла висок.

— Освальд, ты пьян или накурен? Какое еще картофельное поле?

— То, что внесено в книгу рекордов Гиннесса, как самое большое во вселенной, — молодец, Освальд, объяснил непонятное еще более непонятным, — родная планета Эрсенина, Долгиппа, может похвастаться только своим самым большим во вселенной картофельным полем, и тем, что на ней родился знаменитый… тая… Шури, короче говоря.

И тут я окончательно сдалась.

— Ладно. Я поняла. Приезжай вместе с компроматом, мне интересно.

— Ты оплатишь мне гостиницу? — вкрадчиво поинтересовался Освальд.

— Я приглашаю тебя в гости, — буркнула я.

Денег у меня было негусто. Все-таки сложно устроиться на нормальную работу, когда ты домашний питомец. Оставались гонорары за многочисленные вторые, третьи и сотые интервью, но… Я пока их не трогала, зарплаты ассистентки Крейга на необходимое хватало, благо за коммуналку платить меня никто не вынуждал.

— Ты на Цеери-ки сейчас? — деловито уточнил Освальд.

— А где еще-то?

— Возьму палатку и надувной матрас. Ненавижу эти ваши глиняные полы, лежанки вместо кроватей и дырки для звезд в потолках.

— Если Крейг еще раз увидит палатку в доме, он тебя съест к черту!

— У него открылась тяга к людоедству? Помедленнее, я записываю!

— А-а-а, черт с тобой, делай что хочешь.

И я бросила трубку.

А потом дошла до холодильника и достала лимон. Обычно я разрезаю его на дольки и посыпаю дольки сахаром, но в этот раз съела так. А то мне совсем не нравилось улыбаться на манер полоумной идиотки.

Сенька был весь в своих проектах, Крейг воскресил каскадерскую школу и теперь днями пропадал на тренировках (я пару раз тоже их посетила, и больше туда ни ногой — меня чуть не затоптали), Мико уехала в какую-то дыру обозревать мультирасовую театральную постановку уже в качестве самого настоящего популярного блоггера, одна я торчала у Крейга дома неприкаянная и никому не нужная. После того самого суда нам с Мико проходу не давали, и когда внимание общественности пошло на спад, я очень радовалась передышке.

Но передышка затягивалась, и мне становилось скучно. Настолько, что я уже почти ответила на упавшее недавно на почту письмо с приглашением на планету клонов. Ну а что? По Цеери-ки я уже напутешествовалась, хотелось еще куда-нибудь махнуть.

Так что звонок Освальда был как нельзя вовремя.

А еще я его знала, и понимала, что никакое близкое знакомство не спасет Сеньку, если Освальд докопается до чего-то действительно животрепещущего. Как ассистентка я была просто обязана проследить за журналистским расследованием, вовремя Освальда напоить и отпечатать его палец под подпиской о неразглашении (то, что уговоры не подействуют, я знала точно, так что это был единственный способ).

Да и самой было интересно: у Освальда просто нюх на всякое разное, до чего так просто и не дознаешься от самого человека. Он щелкает людей, как орешки.

Может, вместе с Освальдом Крейг меня наконец по галактике полетать отпустит… Хорошо бы, а то из дома не выходи, с незнакомцами не знакомься, в подозрительные машины не садись: а ведь по законам моей исторической родины я уже совершеннолетняя!

Параноик чешуйчатый.

Хотя… Тере-Пере могущественна, и я у нее как кость в горле. Но, мне кажется, если бы Варус действительно хотел меня поймать, он бы не отпустил еще тогда, когда мы с Мико бежали с Олхении. Что уж говорить о рыбках покрупнее: если бы меня захотели убить, похитить и сдать на опыты, давно бы это сделали.

В общем, я ждала, что Освальд привезет с собой приключения или хотя бы, как всякий хороший рассказчик, легко развеет мою скуку, поведав интересную историю.

И я не ошиблась.

Глава 1. Явление первое. И второе

— Таня, нам надо поговорить.

Так себе начало разговора. А уж как приветствие точно никуда не годится.

— Для начала привет, я рада тебя видеть.

— Я тоже, — отмахнулся Освальд, и скинул на пол здоровущий походный рюкзак.

Внутри что-то звякнуло… кан? Вы не подумайте, Цеери-ки цивилизованная планета, куда принято ездить с чемоданами, а не экипироваться, как в горы. Нет, есть тут и свои горячие точки, и мини-государства с диктаторами, плотненько умостившими свой шикарный птичий таз на красной кнопке, но в основном тут безопасно и комфортно.

Просто Освальд всегда таскал с собой походную экипировку. Если бы кто-нибудь затеял конкурс по установке палаток в аэропорту, на лужайке перед домом знаменитости, или даже на райском острове, где звездные новобрачные просто жаждут провести время в одиночестве, Освальд, несомненно, взял бы заслуженное первое место.

С маскировкой у него было чуть похуже: его палатку было хорошо видно почти на всех типах местности кроме, пожалуй, цветущих полей рапса.

— Я же говорила тебе, Освальд…

Сама идея чужого дома в его доме приводила Крейга в ступор. Нет, я серьезно, в прошлый раз его не на шутку заклинило, когда он увидел посреди собственной гостиной палатку жизнерадостного грязно-желтого цвета. Он замер секунд на десять, потом три раза обошел палатку по кругу, потыкал когтем задней лапы (очень смешно было смотреть, точно так же мерзлявые купальщики проверяют воду — кончиком большого пальца тык, и сразу поджимают ногу), хвостом и попробовал на зуб…

По счастливому стечению обстоятельств Освальд проснулся вовремя, и обошлось без трагических случайностей с протыканием тел или откусыванием конечностей. Но с тех пор эти двое друг друга почему-то сильно недолюбливают.

— Не волнуйся, я не собираюсь распаковываться. Я же тебя знаю. Ты же уже приготовила мне самую мягкую на свете лежанку из еловых ветвей, — перебил Освальд, — Истинная скво. Но… Нам надо поговорить.

— В пампасах кончились бизоны? — фыркнула я.

— Хуже. Я задолжал бледнолицым за огненную воду.

— И много? — Напряглась я.

— Неважно, — отмахнулся Освальд, — отдавать-то не собираюсь.

— И-и-и…

— Ты же меня не выдашь? Ради нашей дружбы. Ей вот-вот исполнится годик! Или два? Когда у нас годовщина?

Я невольно улыбнулась.

— А под пытками?

Освальд глубоко задумался. Снял очки, подышал на стекла, протер.

— Под пытками ладно, — наконец заключил он, возвращая очки на место, — но они должны быть, как минимум, крррровавые.

Кажется, я плохо на него влияю. Еще пару лет назад он был куда как менее остер на язык и совсем чужд театральности. Хотя у него и тогда получались неплохие подножки, да и лицо держать он всегда умел.

А вот внешне совершенно не изменился со дня нашего знакомства. Все тот же хилый вьюноша задротского вида, чуть ли не меньше собственного рюкзака. Та же мятая рубашка в клеточку, те же повидавшие виды походные штаны. Те же берцы с подошвой на клею. Глаза спрятаны за древними очками с кривоватой оправой… Даже в мое время они были бы старомодными, а сейчас и вовсе какой-то анахронизм и антиквариат.

Ну, разве что волосы отрастил. И зачем отращивать, когда выходит крысиный хвостик мышиного цвета? Чтобы было, куда карандаш пристроить?

А потом я отвлеклась от хвостика и подумала, что Освальд влип, и влип серьезно, раз уж сбежал на Цеери-ки. У него и раньше случались проблемы — у человека, который пишет статьи про сильных мира сего, они вообще часто случаются, — но никогда он не заявлял о них с порога. Чаще я узнавала уже постфактум, от Мико, которая вращалась в той же тусовке и охотно делилась свежими сплетнями.

И если уж Освальд счел необходимым предупредить, то это может быть опасно…

Так волнующе!

Мой организм определенно недополучал адреналина в последнее время, так что я не собиралась отделываться от его единственного источника.

От скуки люди глупеют. Или хотя бы немножко теряют осторожность.

Мне мог бы вправить мозги Крейг, но он пропадал в своем клубе. А с мозгами наперекось я готова была умчаться хоть на край света, если там не будет скучно.

— А мне стоит их ждать, этих кровавых пыток? Тогда развлекай хозяйку интересными байками, что ли, чтоб потом не жалко было, что я тебя приютила, — предложила я, — что там за Шури?

Я повела его за собой вглубь дома. Он из тех людей, что и порог не переступят без приглашения — если, конечно, за порогом не живет какая-нибудь звезда, вот ему уже не до вампирских замашек.

— Певец-агендер с Долгиппы, — пояснил Освальд, — Широчайший диапазон, хорошие песни, да и для пиара позиция просто замечательная. Раскрутили его даже слишком удачно. В итоге меньшинства видели в нем своего рода знамя, но, кажется, ему это не слишком нравилось… по крайней мере, я читал его интервью, и да. Не слишком… Очень популярен был лет двадцать назад. И это при том, что его с Долгиппы не выпускали. Ушел на пике славы — повесился. У него было несколько весьма серьезных нервных расстройств… многие гении таким страдают. Где-то убыло, где-то прибыло. Так что официальная версия — самоубийство. Есть еще конспирологическая: патриархальное правительство Долгиппы не могло больше смотреть, как человек, ложившийся на операцию по смене пола чуть ли не раз в полгода, становится главной достопримечательностью их планеты и… сыграли за картофельные поля. Устранили конкурента.

Повесился, значит? Везет Сеньке на висельников.

Но если это и правда правительство виновато, то оно нехило облажалось. Зуб даю, теперь Долгиппа известна всем как та самая планета, где певец-агендер повесился. Против такого скандала у полей нет никаких шансов.

Я толкнула дверь, проделанную прямо в огромной глиняной дверище.

Цеери-ки не придумали своим дверищам никаких замков и ручек, это просто глиняные или каменные плиты на петлях. И открывают их чаще головой, всегда внутрь. Иногда — плечом, но это в храмах, где двери очень толстые и тяжелые.

А для слабосильных секхе придумали маленькие деревянные двери, которые работают по тому же принципу, что и все эти дверки для собак и кошек, которые люди сделали, чтобы не вставать с утра по десять раз, выпуская питомца на прогулку и обратно.

— Ого! — Прервал свой монолог Освальд, — Да это комбо! Прикольно.

Как раз дверку для кошки я и устроила в своей маленькой двери. Освальд всегда меня понимал, когда дело касалось таких вещей. Телевизор в телевизоре, зеркало в зеркале, человек, который спит и ему снится, что он спит… Есть в рекурсии что-то дьявольски притягательное. И прикольное.

— Секхе для секхе? Ты завела кошечку или собачку?

— Кота, — коротко подтвердила я.

Хотя это был не совсем кот, так, клыкастый зверек из леса, который издавал звуки, слабо напоминающие мяуканье, когда жрать хотел … Но и я не совсем секхе.

— Класс. А на входной я не заметил…

— Там окна не застекленные, зачем? — Удивилась я, — Он через них спокойно шныряет.

В традиционном доме кее-ци слишком много дырок. По сути своей это просто огромное гнездо, в которое замешали ну очень много глины. Стены и дверищи здесь нужны лишь для того, чтобы кое-как прикрывать от особенно сильного ветра и позволить членам семьи не мозолить друг другу глаза. Они не защищают от краж и ограблений, потому что для этого есть мужчина кее-ци.

Возможно, в этой культуре и рождался когда-нибудь дверной замок или непробиваемая стена, но они настолько оскорбляли чувства всей мужской половины здешнего населения, что немедленно уничтожались. Вместе с обладателем.

Крейг относился к замкам спокойнее, потому что его маскулинные инстинкты были здорово притуплены. Он и из дома без проблем выходил, и на чужой территории не нервничал. И в космосе не пытался строить гнездо из всего, что под лапу попадется. Все-таки повезло ему с той сумкой-холодильником несказанно.

Агорафобия у мужчин кее-ци даже не считается заболеванием. Это просто как у нас… раннее облысение, например.

А еще у их мужчин в крови умение строить себе дома. Поэтому нет у них ни строительных компаний, ни строителей… А те, что есть, в основном подставные, не строят жилых гнезд, да и работают там в основном инопланетяне.

Несмотря на заскоки мужской половины, туризм на Цеери-ки очень развит. Путешествуют самки. Думаю, когда-то очень давно, когда в дело еще не вмешивался чрезмерно развитый мозг, они выбирали гнезда, а не мужа.

Мужчина-кее-ци редко прогоняет девушку, которой вдруг взбрело в голову поселиться в его доме. Гораздо чаще это делает женщина, которая поселилась там раньше… Потому что это их вариант брака, и далеко не каждая кее-ци согласна делить с другой даже не мужа (кого вообще волнует муж? Это же просто бесплатное приложение к гнезду) а гнездо и птенцов.

Освальд вошел в комнату и снова сбросил рюкзак.

— Все-таки поставила стекла, да?

Я и правда застеклила все дыры, которые не смогла заложить. Не буду говорить, во сколько мне это обошлось, хоть сумма и вышла астрономическая. Но оно того стоило: это место даже стало похоже на настоящую комнату. Ну, тут был глиняный пол, глиняные стены и окна формы «однажды Крейг шел мимо и случайно пробил стену хвостом», но, в общем и целом, получилось уютненько. Особенно когда я поставила книжный шкаф и прибила над дверью настоящие тикающие часы. И заказала кровать. И компьютерный стол. И компьютер. Возможно, хватило бы только компьютера, но зачем ограничиваться малым, если Крейг дал тебе свою кредитку?

Я называла этот стиль «стилем этно» и ради него я по максимуму использовала свои слабые дизайнерские навыки. Может, какой-нибудь гений на моем месте и смог бы лучше, но если бы я здесь вдруг захотела жить в чем-то, хоть отдаленно напоминающем благоустроенный человеческий дом, мне бы пришлось переехать в больницу.

Больницы кее-ци строят в сотрудничестве с тайканами, тайканы же в основном их и лечат. Мне они напоминают маленьких птичек, живущих меж зубов у крокодилов. Когда-то давно их колонизационный корабль упал сюда, и с тех пор они живут в своеобразном симбиозе с доминирующей расой.

Это очень таинственная раса. О них мало известно даже кее-ци, а уж инопланетным исследователям хорошо если удается узнать об их существовании. Как мне.

Они как будто от кого-то скрываются. Хрупкие маленькие пернатые существа, юркие, с очень точными и быстрыми движениями, тонкими ножками и клювами, усеянными острыми игловидными зубками: я ни разу не видела их на улице, они живут либо в своих тайканских общежитиях, тщательно замаскированных под обычные гнезда, либо в гнездах у своих кее-ци, либо в больницах. Своеобразные домовые, такие же незаметные, проказливые и исполнительные.

И они-то как раз и умеют вешать замки. И многое другое. А еще у них есть перья, что доказывает их внецеерикинское происхождение: тут не появилось пока никакого аналога птиц, хоть и есть мелкие зверьки, похожие на летучих мышей.

До того, как тайканы прилетели, кее-ци жили в затянувшемся средневековье. В учебниках есть точная дата начала местного Возрождения, и, думаю, именно тогда тайканы и сконтачили с правительством. Но про самих тайкан — ни слова. Потому что они — большой-большой секрет.

Если бы Крейг был женат, у нас был бы настоящий тайкан. А то и целая семья.

В общем, если человеку, чтобы обустроить дом «полную чашу» нужно все-то жениться и завести парочку детишек, то кее-ци нужно зазвать в гнездо жену, уговорить ее на кладку, дождаться, прибегут ли птенцы из пустыни, леса или гор (тут от расы зависит и места проживания), договориться с отцом и забрать из его гнезда пару-тройку тайкан, желательно, целую семью… и не забывать всю эту ораву как-то кормить и защищать.

Понятно, почему Крейг так долго проходил в холостяках.

Впрочем, я не просто так пару раз ходила в его зал, я присматривалась. И оказалась права: была одна молоденькая тренерша, из тех юных едва окончивших техникум физкультурниц, которым Крейг сдавал помещения, потому что в округе просто больше негде было тренировать девочек… Ну, знаете, не то чтобы я хорошо разбиралась в признаках влюбленности у динозавров, особенно у тех разновидностей, что самой сексуальной частью мужчины считают его гнездо; но она…

…она явно запала на Крейга. Я чуяла это печенкой или где там у женщин гнездится интуиция. И конечно я не удержалась и Крейга подколола. Пару раз. Ну ладно, не пару. Много-много-много раз я его подколола.

Особенно когда узнала, что еще в техникуме Хина подрабатывала на паре его фильмов каскадершей.

Не думаю, что я запустила процесс. Возможно, эту лавину стронул совсем другой камешек. Но есть ли разница, отчего именно тронулся лед? Главное — результат.

У Крейга была пара любимых учеников, которые иногда заходили в гости на бадью салата с протеином, так один из них предупредил меня, что Цекхекхин (вот почему я зову ее Хиной) уже даже знает адрес своего кумира — а адреса актеров на Цеери-ки хранятся лучше, чем личная переписка президента.

Несомненно, чтобы узнать адрес, Хине пришлось немало постараться. И я знала, кто был источником утечки, хоть и не собиралась никого в этом винить. Я уверена, ученики молчали бы как рыбы, если бы Крейг не позволил им чуточку проболтаться: как видите, процесс ухаживания тут тоже жутко сложный, в свои брачные танцы пары могут включать столько посторонних, сколько захотят. Возможно, и я была всего лишь сложным па со стороны Хины — кто знает, когда именно эта девчонка решила, что будет жить у Крейга? Вряд ли мы с ней когда-нибудь будем близки достаточно, чтобы она мне рассказала.

Короче, я ждала ее со дня на день.

Но не ждала ее сегодня.

Глава 2. Вечный бунт

Я думала, что сейчас я постелю Освальду на пол футон Мико, мы немного поспорим о мягкости еловых ветвей и о том, отвернет ли Мико Освальду голову за футон, если мы ничего ей не расскажем (я бы врала, что она не заметит, хотя и знала бы абсолютно точно, что Мико почует, даже если я его после этого десять тысяч раз постираю, и обязательно Освальду припомнит, — и все равно я бы надеялась на удачу), а потом мы пойдем, выпьем чайку, обсудим его гениальную идею. Может быть, все кончится какой-то авантюрой, может, я просто узнаю сплетню про старого друга; но разрази меня гром, если я ожидала, что когда за Освальдом захлопнется дверь для секхе, я услышу грохот выбитой входной дверищи.

Напомню, кее-ци открывают двери головой. У них очень крепкий череп. А у каскадерш — особенно крепкий. Иногда они на него падают — и хоть бы хны!

Девушки кее-ци очень решительные особы. Особенно если их мама в свое время очень хотела себе сыночка-другого и закопала яйца в холодном тенечке под сосенкой, а потом какие-то придурки-лесорубы срубили дерево, чтоб им пусто было. Уверена — Хина из таких. Подобное тянется к подобному, как говорил великий грек… или англичанин… здесь я сомневаюсь, но я почти стопроцентно уверена, сказано это было на латыни.

На Хину я вообще не подумала. Я решила, что это Крейг почему-то вернулся на два часа раньше запланированного.

Поэтому вместо того, чтобы достать из шкафа футон, я запихнула Освальда в шкаф, а сама пошла встречать хозяина как всякая добропорядочная секхе. И морально подготавливать Крейга к тому, что в доме завелся Освальд…

Знаете, что Хина сказала первым делом?

— Ой! — зачирикала она, — Привет, мюмюмюсечка, лапушка, прелесть какая! Я и не знала, что Крейг любит секхе! Он сказал мне, что можно покормить в любое время, но…

…но фраза «можешь зайти ко мне покормить секхе» с языка кее-ци переводится примерно так же, как с человеческого «ну, ты можешь остаться на чашечку кофе» которую говорят после удачного свидания часа этак в три ночи. В подъезде. Приоткрыв входную дверь и непринужденно поправляя растрепавшуюся прическу.

Я была ошеломлена и обескуражена, потому что это было ну очень неожиданное явление. То есть… женщина? В доме? В этом доме?!

Я ожидала ее, но я не была к ней готова. Она была как… сессия? Говорят, сколько бы ты не готовился, первые зачеты все равно как снег на голову. Или как дедлайн. Вроде бы до него еще недели три, а потом оказывается, что завтра крайний срок, так что ад начинается прямо сейчас.

Я не была уверена, говорить ли мне, что я вообще-то разумная, или я этим Крейгу всю личную жизнь разрушу, но чем дольше я слушала Хину, тем больше мне хотелось эту самую личную жизнь грохнуть специально, чтобы эта женщина вымелась отсюда вместе со своей наивной жизнерадостностью и попытками меня приласкать.

Кому вообще нужна жена, которая новостей не смотрит, и не знает самую скандальную секхе Цеери-ки в лицо?

Мое гнездо! Я пришла сюда первой! Какого черта ты перетаскиваешь лежанку для гостей? Ты тут что, хозяйка?! Вот ведь охамевшее создание! Да с каких пор Крейг вообще стал таким неосторожным, что раздает намеки любой дамочке, готовой его услышать? Кто тот дебил, что дал тебе адрес, стерва?

Со мной впервые сюсюкались, как с домашним зверьком, и ровно столько же считались, и я начинала понимать, почему мой кот иногда ни с того ни с сего пытается перегрызть мне лодыжку или запястье.

Крейг мог бы и предупредить, вообще-то. Меня предупредить, что она припрется, — я бы спряталась куда-нибудь; ее предупредить, что в этом доме живет его ассистентка гуманоидной расы, которая…

Я задохнулась от возмущения на полумысли. Меня погладили хвостом по голове. Я попятилась: сейчас еще лапками с во-о-от такими когтищами прижмут к груди и буду я затискана… ну, не насмерть, конечно, но все равно неприятно.

Я мысленно поклялась купить коту вкусняшек и никогда, никогда больше не брать его поперек живота и не тащить на кровать гладить против воли. Какой у меня, оказывается, терпеливый кот, медаль ему на грудь!

И почему я не Мико? Мико бы не позволила с собой так обращаться!

Я уже совсем было решилась на каминг аут, но тут поняла, что у Хины нет спасительной бусинки переводчика в ушной… дырке. (У динозавров не бывает ушных раковин, поэтому, мне кажется, формулировка «в ухе» в данном случае будет неправильной) Так что бы я там не говорила, самая адекватная реакция, которую я от нее дождусь — это умиление. Можно спеть — тогда меня примут за певчую птичку. В разговоре кее-ци используют сложную жестикуляцию, в которой участуют лапы, хвост и движения головой и шеей, так что даже настрой я переводчик на трансляцию вовне, у меня бы не получилось сказать хоть что-то осмысленное. У меня хвоста нет, пять пальцев на руках вместо шести, и шея недостаточно длинная… а только звуковой ряд ничего не даст.

Я хихикнула, полностью осознав всю абсурдность ситуации, и меня немного отпустило.

Из книг и фильмов я помнила несколько способов доказать свою разумность. В одной стыковались два космических корабля и люди демонстрировали друг другу красоту математических формул, лучших произведений искусства и своих идеальных тел. Но там основную роль в определении разумности все-таки сыграли жутко сложные в проектировании и постройке корабли, а не тела. И вообще, это был рассказ про то, что во Вселенной разумными становятся только человекоподобные существа, а передо мной стоит динозавриха, так что этот способ не пойдет.

Часто в такого рода вещах использовалась теорема Пифагора. Вообще это логично: математика универсальна. Счетные системы могут зависеть от числа пальцев и фаланг пальцев, но сама по себе математика от формы тела математика не зависит. И это, пожалуй, подошло бы, окажись передо мной существо, получившее чуть больше образования, чем школа и техникум.

Ну, и если бы я ее помнила еще. Кажется, надо рисовать прямоугольный треугольник и квадраты на сторонах, потому что у Пифагора есть равные во все стороны штаны… Стыдно признаться, но, вообще-то я спала на математике гораздо больше, чем слушала учителя.

Мне вообще нечем гордиться в этом плане. У меня-то за плечами насчитывалась только незаконченная школа и та сомнительная заочка, куда я раз в полгода отсылала экзаменационные бланки. Крейг устроил меня туда по знакомству…

Я стратегически отступила в дверь для секхе.

Я не знала, что мне делать, и не хотела ничего делать.

Я рассудила, что Хина отлично справится и сама. Если она захочет остаться — пусть; если захочет что-то украсть, то я легко ее опознаю по надбровным гребням. Главное, чтобы она не захотела меня съесть, но это вряд ли.

Я вернулась в свою комнату. Совсем забыла про Освальда! А он никуда не делся. Разве что из шкафа, судя по всему, давно вышел, и поднялся мне навстречу с компьютерного стула.

— На тебе лица нет. Что случилось, Тань? Там грабитель? Мне позвонить в полицию?

Единственный человек в мире, который может выговорить мое имя правильно — это Освальд. Я не знаю, почему так. Даже Мико предпочитает делить мое имя на иероглифы и произносить по слогам, потому что так круче; но я не хочу звучать круто, я хочу звучать правильно.

Освальд произносит мое имя совсем по-русски. Он даже склоняет его. Хоть на свете уже давным-давно не существует наций, а человеческий язык — это дикая синтетическая смесь всех подряд языков, Освальд не ошибается.

Имя — магическая штука. Без всяких сомнений, магическая. Раз! И все уже не так страшно, и вовсе даже глупо переживать из-за такой ерунды.

— Не надо полицию, — нервно хихикнула я, — это просто невеста Крейга пришла. Она думает, что я домашний зверек.

— Ну, объясни ей, что это не так. В чем проблема-то?

Я покачала головой.

— Ты же был на том процессе. Я и есть домашний зверек, разве нет? И у нее нет переводчика.

— Пфе! Тань, это твой дар: находить общий язык со всеми. Что на тебя нашло? Я могу одолжить ей свой.

— Мне надоело его искать? — Предположила я, — Мне это не нужно. Зачем? Вариант, да. А как?

Освальд присвистнул.

— Да ты ревнуешь! Ревнуешь же, а? Столько твердила про материнский инстинкт Крейга, так и знал, что это неспроста! Слушай, тебе просто необходим период подросткового бунта. Что она, стандартный переводчик класса В не узнает, если ей его под нос сунуть?

— Мне выкрасить волосы в зеленый? Ну, мало ли, вдруг не узнает…

Глупость, конечно. Это в моем мире зеленые волосы казались бунтарством. Здесь даже замена всех частей тела на кибер-импланты не кажется чем-то из ряда вон. Разве что на отсталых патриархальных планетах, но Освальд всегда был космополитом, поэтому не заметил скрытой в вопросе агрессии.

— А ты этого хочешь? Может, тебе и пойдет, — Освальд укоризненно покачал головой и потянулся за смартфоном, — а еще я могу просто позвонить Крейгу.

— Не-а, не особо, — я с сомнением посмотрела на экран смартфона: Освальд, похоже, колол им орехи или гвозди забивал, — Он когда в зале, звонки не слышит…

— Тогда сбеги! — Освальд вдохновленно взмахнул руками и смартфон обреченно полетел на землю.

Для бедняжки это, похоже, давно уже вошло в привычку. На то месиво, в которое Освальд превратил теоретически абсолютно небьющееся стекло, было больно смотреть. По нему будто трактор проехал… или правда проехал. Не один раз.

Освальд поднял его, отряхнул.

— Надо бы стекло поменять… — протянул он в задумчивости точно с теми же интонациями, с которыми говорил это еще два года назад; экрану с тех пор стало только хуже, — я отправлю ему смску, что ты со мной. Он будет очень переживать…

Или неплохо проведет время. Но Освальдов вариант мне нравился больше.

В чем-то он был прав: я ревновала, ревновала, как ребенок ревнует отца к невесть откуда возникшей женщине, которая, чисто теоретически, может однажды стать и мачехой. И желание сбежать — всего лишь закономерный итог этой ревности. Последнее средство: посмотри на меня, пожалуйста, обрати внимание, найди, позаботься, забудь о ней, гоняйся за мной! Явление того же порядка, что и детсадовское «а вот я умру, и они будут плакать и жалеть!»

Дети вырастают — и проигрывают, потому что их больше не надо защищать. Нельзя вечно быть ребенком. Полагаясь на обаяние секхе, однажды становишься для кого-то настоящей секхе.

Пора войти в фазу подросткового бунта и эволюционировать в человека, Освальд прав.

— Получается, футон расстилать не надо? — Растерянно спросила я, все еще колеблясь.

Освальда перекосило.

— Я похож на суицидника? Сейчас же бежим! Прямо через окно!

— А… Собраться?

Освальд оглянулся, поправил очки, подвинул компьютерный стул и стремительно, я и пикнуть не успела, оторвал от дверного косяка часы. Сунул мне в руки.

— Собралась! Уходим! Ногами шевели, за дверью — голодный динозавр!

Стекло он тоже выбил стулом. Рюкзак подхватил не глядя — как будто за нами и правда кто-то гнался, и промедление смерти подобно. Освальд всегда умел увлечь: не только статьями, но и собственным примером.

Жизнь раз за разом рушится с хрустальным звоном. Из осколков можно собрать «Вечность» или «Приключения».

Из осколков можно собрать что угодно, кроме целого стекла, за которое я платила бешеные тыщи за квадратный метр! Правда, об этом я подумала гораздо позже. А тогда оконное стекло между мной и внешним миром и впрямь казалось совершенно лишним.

Освальд часто действует интуитивно — и оказывается прав. Жаль, что у меня другой дар.

Я порядком устала договариваться.

Иногда хочется просто… сбежать.

Глава 3. Недопонимание

Среди персональных космических кораблей эконом класса Освальдов был Ладой Калиной. Не то чтобы на нем совсем уж нельзя было летать, просто несколько бестолковая планировка и постоянное беспокойство о том, а не застучит ли сейчас в двигателе посреди космоса, делали полет очень… запоминающимся.

Но родная планета Освальда продавала их на льготных условиях, а у самого Освальда никогда не было лишних денег, поэтому он очень старался делать вид, что он вовсе даже не идиот, а патриот, который поддерживает отечественное кораблестроительство.

Почему у Освальда не было лишних денег, вопрос, конечно, интересный. Обычно такие журналисты, как он, катались как сыр в масле все то время, что не сидели на картонках в гаражах знаменитостей. Но он жил бичарой всю свою жизнь. Может, ему так было привычнее… или, вот, как выяснилось, он кому-то крупно задолжал.

Настолько крупно, что ему надоело выплачивать.

Боже, да на корабле даже не было нормального автопилота: программа не шла в комплекте с машиной, а докупалась отдельно. Свою урезанную и кривую версию Освальд скачал с торрентов, и когда она таки грохнулась, как и всякий порядочный пират, не сдался этим корпоративным крысам и стал водить сам.

Так я и оказалась в космосе на раздолбанной машине с пилотом-самоучкой. Если бы нас поймали ППСники, я бы даже не смогла показать свою веткнижку, потому что не успела ее взять. Так что вместо комфортабельной конфискации меня ждал бы обезьянник.

Освальд как-то заверял меня, что он специалист по побегам из обезьянников, и теперь я понимала, откуда у него такой опыт. Но я-то не была специалистом!

Я ввязалась в опасную авантюру и уже слегка жалела об этом. Сильнее всего жалела на поворотах, когда меня либо вжимало в кресло, если я успевала сесть и пристегнуться, либо мотыляло от переборки к переборке, если нет. В конце концов, я научилась угадывать новый поворот по реву мотора и кидаться в кресло до того, как меня шваркнет об стену.

В салоне царил специфичный запах топлива, и я никак не могла к нему притерпеться. Никогда раньше не могла даже предположить, что меня укачает в космическом корабле. В этом случае, увы, нельзя остановиться и подышать на обочине.

Так что когда Крейг позвонил, он застал меня зеленоватой и пристегнутой на все ремни. Его мудрые змеиные глаза бесстрастно просканировали меня на предмет повреждений, и, уверена, Крейг заметил и царапину на лбу, и шишку, и ушибленный локоть. Запомнил, пошил в папочку, поставил папочку на полочку в чертогах разума к ровному рядочку таких же и однажды предъявит Освальду иск.

Освальд поспешно поправил экран так, чтобы не было заметно позорной выбоины на одной из переборок. Вряд ли он успел: уверена, Крейг заметил все.

Дом Освальда в его доме; похищение секхе; плохой корабль, даже дурацкие очки: все взвешено, измерено, запечатлено. Будь Крейг комиссией, Освальду тут же был бы вынесен вердикт «не годен» и выдан белый билет в ближайший крематорий.

Но Крейг был всего лишь разумным динозавром по ту сторону экрана. Он не мог сюда дотянуться, не мог щелкнуть зубами и откусить Освальду голову, как бы ни хотел.

Он выпихнул Хину поближе к камере, толкнул плечом в плечо: жест скорее отеческий, чем интимный. Та покорно склонила голову.

— Извини.

На фоне изящного Крейга она казалась неуклюжей и ширококостной, почти вульгарной. Слишком яркие надбровные гребни, толстый хвост, тупая морда… Я поймала себя на том, что смотрю на нее чуть презрительно, отмечая даже то, что и недостатками-то не являлось, совсем как Крейг несколько секунд назад смотрел на Освальда, и поежилась.

— Да ничего, — сказала я, не удержавшись от мхатовской паузы, — всякое случается.

— Мне не нравилось читать про него гадости, поэтому я не знала про тебя… — промямлила Хина, опасливо косясь на Крейга, — не знала, что секхе могут говорить… я мало путешествовала…

Она опустила плечи и еще ниже склонила голову, расписываясь в своей полной женской несостоятельности. Правильная женщина много путешествует, а не просиживает на одном месте; правильная женщина обязана сойтись характерами с птенцом, если вдруг тот окажется в облюбованном гнезде.

Хина провалилась. Судя по всему, провалилась первый раз в жизни. Первый провал всегда самый болезненный, кажется почти смертельной ошибкой. Но это не так.

Не сомневаюсь, Крейг уже донес до нее свое неудовольствие. Он всегда выражался очень прямо, настолько прямо, что это иногда граничило с жестокостью. В стене за ними было несколько свежих дыр, которые вряд ли заделают в ближайшее время. Свидетельство бушевавшего в Крейге гнева.

Кажется, Освальд тоже эти дыры заметил, и как-то даже сбледнул чутка.

Но я видела то, в чем Хина в своем плачевном состоянии отчета себе не отдавала: звонок делался со стационарного коммуникатора Крейга, и я не без горечи опознала за чешуйчатыми спинами знакомую картину. Огненные реки Олкхении, я сама покупала тот пейзаж. Пробитая стена была межкомнатная, внутренняя.

Крейг ее не прогнал.

Вот что главное.

Без сомнений, он погнал ее извиняться. Это важно, это надлежащий поступок. Крейг всегда старался следовать правилам.

Но он ее не прогонит.

Но вслед за этим пришла и другая мысль: похоже, я все-таки птенец, раз Хина извиняется и искренне пытается мне угодить. Птенец, а не секхе. Это грело душу, та теплым шариком взмывала куда-то к небесам, и на подъеме я эту дурочку как-то сразу простила.

— Все нормально. — повторила я.

— А ты…

— Просто путешествую, как и должна, — фыркнула я, — я не держу обиды.

Хина как-то сразу повеселела.

— Вот оно что!

Ну конечно, птенец ушел из гнезда, можно устраивать медовый месяц. Надеюсь, меня от этой мысли не слишком перекосило.

Нет, я была рада, но меня все равно так и тянуло скривиться и отвернуться от экрана, выражая неодобрение.

— Освальд, — вкрадчиво начал Крейг, — а куда это вы направляетесь?

— Долгиппа, — буркнул Освальд.

— В этой развалюхе? — Насмешливо переспросил Крейг, — До самой Долгиппы? Ты бы предупредил, я бы выдал тебе денег на нормальные билеты.

— Крейг… — Начала было я.

— Я теперь имею конституционное право чморить его сколько душе угодно, — отмахнулся Крейг, — его и его гнездо!

Я выпала в осадок. Ничего себе у динозавров Конституция. Так и представляю, как рядом со свободой слова и вероисповедания аккуратненько затесалось право чморить Освальда.

— Не вмешивайся, — вздохнул Освальд, — правда имеет. Ты ж на борту.

Я пожала плечами. Я не совсем поняла, что тут только что произошло, но поймала сочувствующий взгляд Хины и осознала, что я-то, может, и не влипла, а вот Освальд — очень даже да.

— Я перешлю тебе веткнижку и другие документы, не беспокойся — сухо сказал Крейг, — я понимаю, что тебе необходимо путешествовать, но звони иногда. Не полагайся на этого дрыщару слишком сильно, если что, вряд ли он сможет тебя защитить, найди гнездо получше. Не волнуйся, я не буду о тебе беспокоиться. Пока, татци.

И отключился.

— Я слышала то, что слышала? — Переспросила я, хотя так и не погасшие субтитры не давали мне усомниться, — Он сказал «татци»?

— Он сказал «татци», — подтвердил Освальд, — именно так.

Он обмяк на своем кресле, расслабился, выдохнул.

— Я же ецци… всегда была ецци.

— Ну, ты сбежала в космос с парнем, который не нравится твоему опекуну, — Освальд вдруг рассмеялся, и в смехе этом явственно звучало облегчение, — конечно, по дружбе, но… Ецци вырастают в татци; татци путешествуют.

Он прав: подростки сидят дома, а взрослые девушки из дома уходят. Но это кее-ци, а я же не кее-ци. Я не стала чувствовать себя взрослой, всего лишь сев с Освальдом в корабль.

— Слушай, Тань, ты всегда легко перенимала чужие обычаи, тебе просто жить в чужих мирах по чужим правилам, — сказал Освальд, когда понял, что я никак не могу этого переварить, — и поэтому решила, что все так могут. Но на самом деле разумные живут, как привыкли. В их реальности все работает по их законам. Возможно, если Крейг подумает, он поймет, что срыв в путешествие человека — совсем не то, что срыв в путешествие взрослой девушки кее-ци. Но поймет он это умом, вот и все. Может, он уже это понимает. Но подсознательно он уже вычеркнул тебя из категории ецци, и это нормально, Тань.

Я фыркнула.

— Я всего лишь хочу съездить на Долгиппу и осмотреться. Может, меня на поля потянуло.

— Крейг считает Мико ецци? — Упрямо спросил Освальд.

— …нет, — я была вынуждена согласиться.

Не только Крейг, никто и никогда не называл Мико ецци.

— Потому что она путешествует без опекуна. И ты теперь путешествуешь самостоятельно. Для кее-ци ты больше не ребенок, смирись. — И тем же тоном, оттого вдвойне внезапно, продолжил, — Слушай, есть охота. Притащи чего-нибудь, а?

Да уж, радикальная смена темы. Разговор окончен, обжалованию не подлежит.

Наверное, мне не стоило так заморачиваться из-за какого-то обращения. Но вместе с «ецци», которое Крейг никогда не произносил, потому что я его об этом попросила, но всегда подразумевал, я будто потеряла что-то важное.

Да еще и «татци» присвоила не по праву. Это ведь не я сорвалась в путешествие, это Освальд меня увлек. Если бы не он, я бы так и оставалась на Цеери-ки.

Я почти поняла, как там все работает, почти вписалась — и дернула же меня нелегкая сбежать! Я уже жалела об этом.

А еще я жалела, что все еще остаюсь под опекой. Под другой, но все еще опекой. И это двойственное чувство не желало меня отпускать. Жаль, что я не могла разорваться на двух Тань, или на Тать и Яну, не знаю; одна бы вернулась к Крейгу, другая пустилась бы в полное опасностей странствие по необъятному космосу. Одна.

А какая-нибудь третья Танька полетела бы узнавать с Освальдом тайны Сеньки…

Нельзя получить все и сразу.

Но надо же что-то решать?

Глава 4. Не смей жрать провод, Эдди!

Иногда с людьми случаются всякие неожиданности. Иногда такие неожиданности — как карта в основании карточного домика: стоит мирозданию хлопнуть дверью, а карте дрогнуть, и плод чьих-то дрожащих рук рушится с оглушительным шелестом. Оглушительным для строителя, конечно.

Я хотела бы привести в пример домино, но эта аналогия не подойдет, потому что изначально используется для цепочки событий, которые следуют одно из другого; а моя случайность разрушила до основания целый нейтралитет.

Итак.

Я потерялась.

Если по порядку, то сначала Освальд остановился дозаправиться на планете-вокзале, Йе-4. Потом я вышла немного отдышаться перед путешествием, в котором, как я знала, меня будет мутить и мотать из стороны в сторону, как одинокий носок в стиралке. И я вроде как предупредила Освальда, что выхожу, и он даже кивнул, но так как в тот момент все его внимание занимала ругань с диспетчером, он вряд ли расслышал, что именно одобрил.

Выйдя, я села на погрузчик. Погрузчик отвез меня в здание вокзала. Потом я немного по вокзалу погуляла.

Это был огромный вокзал. Планета была вокзалом, вокзал был планетой. Конечно, я не обошла и тысячной его доли, но и того, что увидела, хватило на то, чтобы забить мою головушку впечатлениями под завязку. Переплетение полупрозрачных коридоров, толпень, жарень, орущие дети, дерущие глотку вокзальные музыканты, делящие сферы влияния нищие… Чемоданы, чемоданы, бесконечные чемоданы… самые разные разумные существа… Кафешки, местный аналог дьюти фри, очереди… залы ожидания, театры ожидания, кино ожидания, цирки ожидания, кафешки угадайте чего? Ожидания! И это только то, что я успела обойти.

Я увлеклась настолько, что совсем позабыла о времени, а когда очнулась… осознала вдруг, что мне пора начинать кричать… хм… что-то вроде «люди, ау»?

Ну, знаете то состояние, когда слово вертится на языке, а ты не можешь его вспомнить? Прескевю, так это называется. А когда ты не можешь вспомнить номер посадочной площадки, на которой припарковался корабль твоего друга — это называется идиотизм.

Я даже не помнила, как сюда пришла.

Ну ладно, в тот момент это вообще не казалось проблемой. Я отметила про себя наиболее яркие ориентиры: с одной стороны от меня была какая-то сетевая кафешка, что-то на «W», с другой — то ли зоомагазин, то ли аптека. И потянулась за телефоном.

Вот так-то я и обнаружила, что у меня свистнули телефон.

Итак, что делают приличные люди на моем месте? Приличные люди берут и вызывают полицию, и вежливая полиция препровождает… препроводит… ведет их куда надо. В моем случае — к Освальду, который, наверное, уже волнуется.

Проблема была в том, что у приличных людей есть документы. Человеческие документы. Некоторые носят чипы, некоторые вносят сетчатку и отпечатки пальцев в общую для Союза Гуманоидных Планет базу данных. Но не я. У меня была только веткнижка, и ту я оставила на корабле.

И никто не мог мне гарантировать, что если здешние полицейские встретят девушку без документов, то они препроводят ее к кораблю ее друга, а не в обезьянник для выяснения личности.

И когда я увидела человека в форме, мои ноги как-то сами понесли меня подальше от него — и от связанных с ним проблем. Я не хотела в тюрьму. Я не была ни в чем виновата, но… это какой-то первобытный инстинкт: не хотеть, чтобы твою личность выясняли.

Кошелек мой, как обнаружилось, тоже сперли вместе со всеми визитками и кредитками, но на такой случай я таскала запасную карточку во внутреннем кармане куртки. Она пока была со мной, и это не могло не радовать.

Я хотела было найти какой-нибудь телефон, и позвонить на корабль Освальда с него. Но потом поняла, что абсолютно не помню его номера: я всегда слишком полагалась на телефонную книжку. Какой смысл в высоких технологиях, если все равно записывать все на бумагу или, того хуже, учить наизусть? Вот я и вносила все аккуратненько в смартфон…

Хорошо хоть не пинкод от кредитки.

Я вдруг представила, как местные воришки играют после длинного рабочего дня в «найди пару». У одного телефон с паролями от карточек, у другого сами карточки. И так они и ищут друг друга в бесконечной толпе, чтобы однажды воссоединиться и поделить пополам прибыль… Вот как я ищу хоть сколько-нибудь знакомый коридор в этом архитектурном бедламе.

Тут, безусловно, очень вовремя, я как раз прошагала от места, где осознала свою потерянность, этак на километр, ко мне в голову пришло второе правило потеряшки: оставайся на месте.

Я зашла в первое попавшееся кафе и решила там и остаться, пока Освальд меня не найдет. Это показалось неплохой идеей: других-то не было.

Я пока даже не успела толком испугаться. Это казалось увлекательным приключением: вот-вот придет Освальд… или Крейг. И отведет меня за ручку на корабль. Не то чтобы я об этом мечтала: просто в глубине души жила такая уверенность. Типа, со мной не может случиться ничего плохого, только курьезное. Наверное, какая-то защитная реакция: забейся я в истерике, вряд ли это мне бы помогло.

Я отстояла очередь к автомату с кофе и вытащила карточку. В этот самый момент мне на плечо сел большой черный жук.

Я его смахнула, на всякий случай — как можно бережнее. Мало ли, вдруг он разумный? Карточку я держала правой, жука смахивала левой с правого плеча, и от карточки на секунду отвлеклась. Когда повернула голову, от кредитки осталась половина, и та исчезала на глазах: ее жрал другой черный жук, брат-близнец того, которого я смахнула.

Похоже, эти ребята работали в паре.

Правда, я впервые видела, чтобы кто-то жрал абсолютно несъедобный (это было отдельно прописано в гарантии) пластик кредитной карточки. Впрочем, я и возмутиться-то не успела, как была отомщена: жук-проглот поджал лапки и упал на пол, сухо стукнувшись о кафель. Запоздало взвизгнув, я отбросила в сторону и жалкий краешек, который жук оставил мне на память: тот шипел и дымился.

— Авуравубульбуль? — Спросила почтенная пожилая женщина, стоявшая в очереди за мной.

У нее были внимательные темные глаза, широкий нос картошкой, пухлые губы и черная-черная кожа. И белый воротничок. Он как-то особенно врезался мне в память, этот воротничок. До последнего кружавчика. Не знаю, почему. Может, все дело в контрасте.

Я схватилась за ухо.

Переводчика не было.

Я заискивающе улыбнулась и пожала плечами, пятясь от женщины подальше.

Выбежала из кафе.

Вот теперь-то я паниковала. Не страшно то, что меня обобрали: у меня отобрали переводчик, и я вмиг стала глухой и немой. Вокруг все еще шумели люди нелюди, но теперь в этих звуках не было никакого смысла. Когда я по привычке пыталась его уловить, у меня разболелась голова.

Я прислонилась к полупрозрачной стеклянной стенке коридора, надеясь, что нищие не примут меня за конкурентку и мне не придется разбираться с их «крышей» без знания какого-либо языка вообще. Я же даже не пойму, за что именно меня бьют!

И тогда мне на глаза попалась черная надпись на противоположной стене:

СЛШДУИТШ НАПРАВО

Потом две «Ш» покопошились и переползли на новые места.

СЛЕДУЙТЕ НАПРАВО

Я подошла поближе: это были уже знакомые мне жуки, которые разлетелись, стоило мне прикоснуться к одному. Что ж, они, хотя бы, знали русский; я огляделась в поисках перекрестка, где можно было бы свернуть направо и нашла его всего в двух павильонах со шмотками от меня.

Это воспринималось как игра или как сумасшедший сон, поэтому я пошла. Не то чтобы у меня был какой-то выбор в тот момент. Я все еще могла обратиться к людям в форме, но… это не то, что приходит в голову таким, как я, в экстренных ситуациях. Я чаще полагаюсь на то, что незнакомец, который со мной играет, дружелюбный. Я бы напряглась, если бы жуки притащили мне конфетку или предложили поиграть с игрушками в своем уютненьком подвале, но пока все, что они сделали — это съели мою карточку. Разве так себя ведут враги?

Мне пришлось немало поплутать, пока я наконец не вышла в полностью безлюдный и совершенно непрозрачный закуток.

Посредине него стоял стул, на стуле лежала бусинка переводчика: я подняла ее и осмотрела. Это тоже был переводчик класса В, и он отличался от Сенькиного только тем, что на нем не было ни царапинки: совершенно новый переводчик, который, казалось, пах свеженьким железом.

Недолго думая, я вставила его в ухо.

Жуки полезли из всех щелей, загудели, взлетая. Они и не думали накидываться на меня, просто… роились рядом. Я подумала, что визжать было бы невежливо.

Переводчик пискнул и выдал системное сообщение:

«Как вы идентифицируете колонию?»

Я недолго думая, я выбрала вариант «мы-они».

Никогда раньше я не встречалась с разумными колониями, и теперь мне было скорее интересно, чем страшно. Вряд ли кто-то будет предпринимать столько усилий, чтобы меня съесть.

Несколько жуков влетели в центр роя, удерживая совместными усилиями какую-то коробочку. Миг — и вместо роя передо мной стоял мужчина в костюме. Похоже, в каком-то магазине по соседству только что недосчитались голографического манекена.

Я окончательно расслабилась: если кто-то заботится о твоем психологическом комфорте, значит, он настроен на диалог.

— Привет, — сказали они, — мы — Шаман. Это прозвище. Потому что гудим.

— Привет, — поздоровалась я в том же неформальном стиле, хоть и чувствовала себя слегка странно, здороваясь с манекеном, — я — Танька.

— Танька, в первую очередь мы извиняемся за то, что съели твою последнюю кредитку: никто не забирает у туриста последнюю кредитку, это закон, который нам пришлось нарушить. Но мы возместим.

Я зачарованно проследила за запоздавшим жуком, нырнувшим мужчине в голографическое плечо.

— Ага. Не делайте так больше, — кивнула.

— Но у нас не было выбора, мы тебя спасали.

Первым вопросом, который я хотела задать, был: «а я вас что, просила?» Вместо этого я, подумав, очень вежливо осведомилась:

— А от кого?

— Слежка — табу. — Коротко пояснили Шаман, — Когда мы забирали твой переводчик…

— Вы украли мой переводчик, — перебила я.

— Не без этого, — согласились Шаман, — мы честные воры, нам надо на что-то жить и бороться. Но обычно мы не забираем последнюю кредитку, ее мы возместим. Уже начали, мы же раздобыли новый переводчик!

Я села на стул, откинулась на спинку. Ноги гудели не хуже жуков, и мне было абсолютно плевать, есть там ядовитые кнопки в подкладке спинки или нет, потому что я до смерти устала.

По этой же причине я не рассердилась: просто не было сил.

— Ага.

— Ноль целых, ноль, ноль, ноль, ноль один процент меня участвует в Эдди. Побочном воре-колонии. Так мы делим ответственность с другими, — объяснил Шаман, — и, строго говоря, это Эдди украл твой переводчик, но так как Эдди — это на ноль целых…

— Я поняла, — отмахнулась я, — покороче можно?

Вот не хватало мне еще разбираться в вопросах самосознания у колониальных насекомых. В какой-нибудь другой обстановке я обязательно бы их выслушала полностью, но сейчас хотелось есть, спать и к Освальду на корабль. Желательно, чтобы меня отнесли туда на ручках или на крылышках — без разницы.

— Значит, в какой-то степени украли мы. И там было два жучка… подслушивающих устройства, по которым можно отследить человека. Поэтому Старьевщик отказался его принимать. Потом что-то произошло, и Эдди распался. И Старьевщик тоже. Мы это знаем потому, что Старьевщик на ноль целых…

— Короче.

— Мы считаем, что подслушивающие устройства — табу. И мы проследили за тобой, чтобы предупредить. Мы съели твою последнюю кредитку, потому что на ней тоже были устройства для слежения. Сейчас на тебе нет ничего, по чему возможно отследить твое местонахождение. Мы проверили. Если бы за тобой следил кто-то один, то мы бы не вмешались, потому что у гуманоидов это в порядке вещей. Но группировок минимум двое, и это не обычная государственная слежка. Слишком вопиющее нарушение табу. Мы подписали Договор и позволяем следить Самым Главным Людям, но не частным лицам и не в таких количествах!

Если бы голографический манекен это мог бы, они бы затопали ногами в гневе.

— На нашей территории нельзя следить. Мы запрещаем. Мы устали прощать. Наша территория — это то, где мы живем, мы живем в этих коридорах. Мы съели все камеры по пути и все звукозаписывающие устройства, потому что мы злы. И другие колонии тоже. Мы Шаман. Шаман имеет право гудеть громко. Но это ты — пострадавшая, и тебе решать, оскорблена ли ты слежкой. Мы можем съесть и тех, кто следил, если ты захочешь.

Вот тут я вздрогнула и поспешно выкрикнула:

— Нет! Н-не… Н-не хочу я! Я… хочу обратно на корабль! Я потерялась!

Шаман задумчиво загудел.

— Что такое «потерялась»?

— Не знаю, где нахожусь и где то место, где я хочу быть! И… — я перевела дух, — перестаньте есть камеры! Как диспетчеры будут сажать корабли без камер?

Про устройство космовокзалов я не знала ровным счетом ничего, но почему-то мне казалось, что они чем-то смахивают на аэропорты… хотя я и про них разве что фильмы смотрела и Хейли читала.

— Там другие приборы, — теперь в гудении мне почудилась мягкая усмешка, — мы достаточно разумны, чтобы не есть, что попало… как выглядит твой корабль? Мы поможем его найти: Смотрящий смотрит на поля.

Я описала корабль, с трудом, но вспомнила первые цифры его номера, на всякий случай описала Освальда. Несколько жуков унеслось в разные стороны: видимо, доносить информацию до Смотрящего.

— А почему, — спросила я скорее от скуки, чем из интереса, — у всех колоний имена что-то значат, а Эдди — это Эдди?

— Потому что то существо, которое принесло нас сюда, дало первой колонии имя Эдди. С тех пор мы его храним. Эдди распались, но они соберутся обратно и продолжат хранить имя. Когда частицы нас умирают, умирает и память. Так мы передаем ее другим нам, чтобы помнить, что мы жили здесь не всегда. Эдди — это колония, состоящая из частичек других колоний, так мы меняемся памятью друг с другом… — слова слились в полупонятный гул, глаза слипались, — ты спишь, Танька? Спи…

И я и правда заснула. Не знаю, вышло так из-за того, что в гуле Шамана было что-то гипнотическое, или потому, что я просто устала — но я заснула, сидя на самом неудобном в мире стуле, даже и не обдумав толком свежие новости.

Но вряд ли их обдумывание мне бы многое дало: я все равно не могла знать точно, кто именно за мной следит, а догадки показались бы мне слишком очевидными, чтобы принять эти версии всерьез.

И уж тем более не знала, что мое исчезновение с радаров наблюдателей произведет эффект запущенной в воздух атомной бомбы: станет сигналом к войне.

Раз, два, три…

Бабах!

Глава 5. Так себе оркестр

Мико никогда не ждет от судьбы хорошего. Она пессимист. Поэтому будь на моем месте Мико, она бы совершенно не удивилась, увидев, что на том месте, где еще вчера стоял корабль Освальда, уже нет никакого корабля Освальда. И корабля Клары нет.

Пусто.

Пусто-пусто.

Я тоже почти не удивилась, и едва ли расстроилась. Моя новая жизнь в мире будущего научила меня следовать одному единственному правилу: если не знаешь, на что надеяться, надейся на лучшее. Потому что иначе однажды тебе захочется повеситься, а у Сеньки и так уже две травмы юности. Следующая его окончательно хребта лишит.

— Он улетел еще вчера вечером. А до этого бегал и орал, — поделился со мной Шаман.

С его стороны было очень любезно продолжать таскать с собой коробочку, которая транслировала голограмму манекена. Правда она то ли разряжалась, то ли просто барахлила, так что образ прекрасного воскового юноши в костюме от известного модельера давно уже потускнел, а изредка и вовсе пропадал, оставляя меня наедине с целым роем тараканоподобных жуков. Не знаю, правда, что было страшнее — костюм или рой.

К счастью, еще в детстве я приняла за правило не особо засматриваться на внешность собеседника: лишь бы человек был хороший. Шаман не вызывал у меня восхищения, как Крейг, но и отвращения особого тоже. Единственное, что немного раздражало, это вечный шорох бесчисленных крыльев.

Такой… хитиновый звук. Почти скрипучий. На грани раздражимости. Тревожный.

— Куда бегал? — Спросила я.

— Кругами. Потом пошел к полиции, но… не дошел. Многие не доходят.

— Почему?! — Испуганно воскликнула я.

А вдруг на пути к вокзальному посту полиции местные устраивают засаду?! Ну, чтобы никто никогда ничего не узнал? А полицейские закрывают на это глаза — типа, меньше заяв, меньше работы?

Я уже представила, как Освальда суют в мешок и продают на органы, а его любимую «Ласточку» разбирают на запчасти, но не продают, потому что кому вообще нужна эта рухлядь? Ладони вспотели — то есть как… такого же быть не может! Меня ведь всего лишь обокрали, а Освальд, в отличие от меня, поднаторел в блужданиях по космопортам. И вообще, Шаман бы мне так и сказал…

«Бегал, орал, а потом его догнали».

Жуть.

— Ну, они идут через площадь и любуются на стены, потом вдруг разворачиваются, возвращаются на корабли и уходят. Интересно, почему. — Любезно пояснил Шаман.

— П-покажите п-площадь, п-пожа… жалуйста.

Меня окутало темное облако. Я только обреченно вздохнула, когда чьи-то лапки пробежались по моей щеке, а крылья задели скулу. И еще раз. И еще. Я очень старалась не думать о тех, кто запутался у меня в волосах.

Этим утром техники, чертыхаясь, позаменяли сожранные Шаманом камеры. Судя по тому, как они это быстро делали, такая работка выпадала им далеко не в первый раз. Поэтому Шаман защищал меня от слежки собственными… как бы точнее выразиться? Телами.

Я не была уверена, что такая защита вообще нужна, но Шаман очень настаивал, и я решила не спорить, чтобы он что-нибудь еще не скушал. Ну, на нервах.

Я-то была ближе всего….

Площадь оказалась не очень большой. Площадь как площадь: круглая, крытая, в центре, в белом меловом кругу, сидел мужчина и играл на чем-то струнном, перед ним стояла наполовину полная монетками шляпа. Больше на площади не было ничего примечательного, даже двери бесконечных бутиков и магазинчиков (эта часть космовокзала походила скорее на гигантский торговый центр, чем на вокзал) выходили куда-то в другие коридоры.

Но вот на стенах…

На стенах транслировались бесчисленные лица, рыльца, щупальца и прочие части тела, по которым можно опознать галактических преступников. Бесконечное количество злобных глаз смотрело — и все на меня.

Знали ли вы, что одним из признаков предрасположенности к шизофрении считается привычка рисовать глаза? Нарисуй это все художник, я бы точно сказала, что он псих. И заказчик псих. А по дизайнеру зала психушка точно рыдает, не просыхая.

Со стен смотрели: глаза со зрачком, глаза без зрачка, глаза фасеточные, простые паучьи глазки, пигментные пятна, способные лишь различать тьму и свет, зеленые, синие, фиолетовые, оранжевые и кислотно-лимонные, глаза, глаза, глаза…

И ты — в центре внимания.

Это были всего лишь фотографии, но мне было не легче.

Теперь я понимала, почему музыкант очертил себя меловым кругом: некоторые фотографии были выполнены так талантливо, что казалось, что вот-вот та мохнатая (или склизкая, или суставчатая) нечисть выйдет с плаката и пойдет творить свои злодейские дела. Какие-то фигуры были так фантастичны, что идея отбиваться от них с помощью соли и серебра казалась вполне себе здравой.

То есть круг тоже должен был работать.

Интересно, выдают ли бедняге молоко за вредность? Мало того, что уровень шума повышенный, так еще и обстановка нездоровая… Паранойю в такой подхватить легче, чем насморк.

Освальда я без очков поначалу и не узнала.

Если снять очки с очкарика, как правило, взгляд его становится беззащитным, беспомощным почти. Близоруким.

Но Освальд не казался беззащитным; Освальд вообще никак не выбивался из ряда свирепых галактических убийц. Ему достаточно было продемонстрировать свой цепкий взгляд акулы пера, чтобы его соседи по стенке пустили его в тусовку.

Я даже на секунду задумалась, что более жестоко: преследовать какую-нибудь влюбленную парочку весь их медовый месяц, освещая вспышкой особо пикантные моменты уединения, или просто прирезать по-быстрому. Не самый простой выбор.

— О! Он так же застыл на этом самом месте! — Сообщил Шаман, — Объяснишь, почему?

— Тут его портрет.

— Где?

Я постучала по стене. Кажется, Шаман воспринимал цветовые пятна на ней просто как цветовые пятна.

— Портрет?

— Изображение… человека? Существа. По которому можно его опознать.

Гудение чуть усилилось: за то недолгое время, которое я была знакома с Шаманом, я уже поняла, что это он так думает.

Шаман мучительно пытался приглядеться. Отдельные жуки с разгоном влетали в то место, куда я указала, стукались о панель и отскакивали, оглушенные.

— А нас можно было бы узнать по портрету? — Спросил Шаман, когда стук уже напоминал барабанную дробь.

Вместе с виолончелью музыканта, не обращавшего на нас ровным счетом никакого внимания, получался какой-то задорный альтернативный фолк-рок. Я даже поймала себя на том, что притопываю ногой в такт.

Все-таки зря я задала переводчику множественные местоимения. Про себя я никак не могла перестать считать весь рой… или колонию, какая разница? Одной личностью, несмотря на то, что жуков было много.

— Вряд ли. Вы не придерживаетесь одной формы, — сказала я, немного подумав, — а по одному рисовать каждого жука в колонии — дело неблагодарное. Все равно что человека вырисовывать по клеточке… Каждый волосок — отдельно. Попробуй, узнай, как целый человек выглядит!

— А если бы придерживались? — Еще громче загудел Шаман.

— Просто портрет, — попыталась объяснить я то, что и сама толком не понимала, — он… ну, там обычно одно существо нарисовано. — Тут я посмотрела на фотографии — «нарисовано» явно было неверным словом, — То есть, изображено тем или иным образом. Ну, два может быть. Накрайняк… три? Но вас много… И при этом вы одна личность. И то, вы можете меняться… ну, отдельными жуками, и образовывать, ну… Эдди и прочих. Общих.

— Мы бы хотели портрет, — опечалился Шаман, — кажется, это красиво. Почетно. А это — портрет твоего друга? А почему портрет плоский, друг же был не плоский?

— Если изображение не плоское, то это фигурка называется. Или статуя. Многие могут соотнести плоское изображение с настоящим существом, — я вздохнула, — но, похоже, не все. Мне жаль.

— Нам тоже. — Загудел Шаман, — Жаль не понимать.

Рой… понурился.

Я не знаю, как это описать. Что-то в шелесте крыльев, в траекториях полета отдельных жуков, в тональности гудения наводило на мысль, что Шаману и правда очень хотелось бы понять — но не дано. Ну, это как в пьесе для фортепьяно, сначала бодрое стаккато, а потом вдруг легато и пьяно, пьяно-пьяно, и плавненько так кончается все…

— В общем, — я перевела тему, пока Шаман не исполнил крыльями похоронный марш или вроде того, — Освальд увидел, что его разыскивают, и в полицию не пошел.

— Но за ним не следили! — заметил Шаман.

— Ага. Зато за мной следили, — вздохнула я.

— И мы съели твой смартфон! — Заявил Шаман так гордо, будто собственными телами закрыл меня, как минимум, от саблезубого тигра и даже мамонта за это не попросил.

Есть такие существа, которые делают добро как бы просто так, потому что считают себя хорошими и стараются поступать правильно; но если копнуть поглубже, то выяснится, что на самом деле они очень ждут одобрения. Все, что им необходимо — это немного внимания, чуточка благодарности. Казалось бы, такая малость!

Но я не могла заставить себя ее продемонстрировать, потому что вместо волшебных слов «молодцы» и «хорошие мальчики» на язык так и просился многоэтажный русский мат. Боже, да он даже сожрал мою последнюю кредитку! Теперь за мной не следят, связаться с друзьями я не могу, зато вот отлично поболтала с разумной колонией жуков. Замечательно!

Подождите-ка… и как мне это раньше в голову не пришло?

Я так надеялась, что Освальд меня найдет, что совсем забыла про других моих друзей…

— А тут есть… коммуникатор? Общего пользования? — Спросила я несмело, — Чтобы в сеть выйти?

— Есть сеть-кафе, но оно платное. Это поблизости. А так их очень много, но все платные. А с кем ты хочешь связаться?

Я хотела написать Мико. Адрес ее почты я почему-то помнила куда лучше, чем номер. Конечно, Мико проверяет почту раз в столетие, и то по большим праздникам, но раз Освальд скрылся в космических далях, альтернатив у меня не слишком-то много.

— С подругой.

— Мы стащим тебе денег!

И куда только делась понурость? Кажется, жуки от одного слова «стащить» воспряли духом и совершенно забыли о недостатках своего чувственного восприятия. Прямо-таки воспарили, я б сказала.

Я не хотела думать, почему Освальд меня бросил, всего лишь посмотрев на стенку со своим портретом. Как будто его кто-нибудь узнал бы, в очках-то!

Я даже не была уверена, что он меня бросил. Может, поехал за подмогой? За поисковой собакой какой-нибудь, или за гениальным сыщиком, или чем-то в этом роде…

Лучше предоставлю роль обвинителя Мико, а сама буду его защищать. В споре рождается истина, но я очень хочу представлять позитивную сторону, даже если истина вдруг окажется не очень.

— Пойдем, — сказала я, — и это… зайдем в какую-нибудь кафешку с мороженым по пути? Очень хочется.

Глава 6. Мороженое с попкорном

Пока я ждала мороженое, сквозь вездесущую попсу, волнами расходившуюся от каждого магазинчика и схлестывающуюся на перекрестках в целые музыкальные водовороты, начали пробиваться несмелые отголоски сирен.

Когда Шаман вернулся с целым подносом всякой всячины, он тут же поделился новостями:

— Технический телепорт на 3–5 отказал. А техник самовозгорелся. Техника потушили, а пожарную сигнализацию никак отключить не могут.

Я взяла ведерко с мороженым и ложку, с немалым сожалением отказавшись от искушения ухватить пригоршню попкорна, потому что сказанное звучало как настоящий производственный триллер. Так и представился незаметный человечек с небольшим плоским чемоданчиком, а рядом — обязательный бравый пилот самолета и его верная стюардесса… то есть в данном случае, конечно, только техник, который, рискуя жизнью, всех спасает и, как настоящий герой, горит на работе. Но Шаман был так спокоен, что я решила, что такие происшествия — обычное дело, и перестала обращать на сирену внимание.

Мне еще пришлось немного подождать, пока Шаман вернет лоток бродячему торговцу, но потом мы устремились в сеть-кафе.

Вот Мико откликнулась почти сразу. Стоило мне написать ей письмо — и тут же замерцала иконка видеозвонка.

Обычно кислющее личико Мико на этот раз казалось еще и обеспокоенным. И самую чуточку рассерженным.

Я инстинктивно загородилась от нее полупустой банкой с мороженым: ее глаза метали молнии, я надеялась, что хоть так меня не испепелит.

— Как так вышло, — спросила она, — что ты сбежала от Крейга? Если тебе не нравится Хина, то это она должна была бежать! Это был наш дом, а ты его взяла и сдала без боя какой-то хищнице!

Она скрестила руки на груди, ожидая объяснений. Я только отмахнулась: Мико говорила не всерьез. Были вещи, которые она понимала не хуже меня, но гордость не позволяла ей их озвучить.

— Это гнездо Крейга, — ответила я за нее.

— Хрен бы меня оттуда выжили, — буркнула Мико злобно, — я надеялась, мне никогда не придется там гостить.

— Ты ж там и не жила.

— Но у меня был тыл! — рявкнула она.

Я только развела руками.

В другое время я с удовольствием бы с ней поспорила — не потому, что хотела бы поссориться, просто споры с Мико это отдельный вид искусства. Но сейчас я была слишком уставшей для долгой перебранки, поэтому сразу же перешла к сути, не позволяя втянуть себя в бесконечный разговор о том, кто кому и что должен.

— Вообще-то я хотела сказать тебе, что потерялась где-то на Йе-4 без денег и телефона.

На самом деле у меня бы мигом появились и деньги, и смартфон, (который я по привычке вечно называю телефоном, хотя эти устройства имеют с мобильниками столько же общего, сколько мы — с маленькими насекомоядными зверьками, породившими приматов) стоило только попросить Шамана.

Но это были бы не мои деньги и не мой смартфон, так что я решила, что пока обойдусь чужим мороженым.

Слов ободрения я от подруги не дождалась. Я и не особо их ждала, скорее…

— Выглядишь, как глупая туристка, — заметила Мико.

Да, кто бы сомневался, что именно это она мне и скажет.

Я непроизвольно потеребила ворот гавайской рубашки. Лимонно-желтый и кислотно-зеленый: в этих цветах я чувствовала себя не в своей тарелке, но Шаману сложно было объяснить, какая мне разница, и я бросила эту пустую затею…

— Долго рассказывать.

— И не надо. Завела новых друзей?

— А… ага. Откуда ты…

— Ты всегда их заводишь. Долбанутых? Да, можешь не отвечать. А Клару куда дела?

— Я потерялась, а он уехал! — пожаловалась я, напомнив самой себе трехлетнюю девочку, в слезах и соплях вылезшую из песочницы.

«Сестренка, сестренка, а тот гадкий тип ударил меня по голове совочком, отобрал мою куклу и свалил в закат! То есть не ударил, и не отобрал, но… почему он со мной не играе-е-ет?»

— Он со мной связался пару часов назад, — заметила Мико.

И замолчала.

— Ну?! — Наконец не выдержала я.

— Рассказал, что все хорошо, но ты больше не у Крейга. Потом добавил, что все будет хорошо. Потом еще раз. Вот тут я и забеспокоилась.

Я ее понимаю. Когда кто-то говорит, что все будет хорошо, обычно это значит, что он ради всеобщего блага пропускает первую часть предложения: сейчас все плохо.

Никогда не верила во всеобщее благо и ложь во успокоение. Захотелось найти Освальда и спросить, что же он такое задумал. И вообще потребовать объяснений.

Мико растопырила пальцы.

— Вот с такими листьями у него в волосах ветка была. Вместо карандаша. Вопросы задавал дурацкие… И я решила, что он ту-ту немного. Какой-нибудь травкой надышался.

Она повертела пальцем у виска.

— С чего бы тебе от Крейга срываться? Позвонила Крейгу, а он подтвердил. И тут я поняла, что вы оба ку-ку. Крышей съехали. Знаешь, что я сначала подумала? Что вы раскурили Крейговы запасы и теперь галлюцинируете теплой дружеской компанией. И потом я увидела Хину. Меня познакомили с Хиной!

Мико скривилась, как от зубной боли: знакомство у них явно не задалось.

— И поняла, что это всерьез. Слишком жизненно для галлюцинации. И я-то точно ничего не курила! Йе-4, говоришь? Клара бросил и уехал? А говорил, что знает, где ты…

— Я не знаю… Может, это ошибка?

— Ты не хочешь думать о нем гадости, и ждешь, пока я их озвучу? — после долгой паузы спросила Мико, — не дождешься. Думай гадости сама. Я вообще не понимаю, что происходит!

— А еще за мной, оказывается, следили! — снова наябедничала я.

— Конечно, — отмахнулась Мико, — клоны и Теле-Пере. За мной тоже. Пока они следят, ничего не может слу…

В отдалении что-то глухо бумкнуло. Я перебила:

— Они теперь не следят. Шаман спрятал меня от слежки.

Мико в изумлении выпучила глаза.

— Что твой друг сделал?

— Спрятал меня от слежки, — повторила я, — это же… хорошо?

— Дебил! — взвизгнула Мико, рывком вскакивая с компьютерного кресла, — Имбецил! Идиот! Да таких друзей топить надо, как котят, в детстве!

— Это колония разумных жуков, — зачем-то пояснила я.

— Вместе с муравейником топить!

Что-то бумкнуло снова, уже ближе.

Я не знала, что возразить, и брякнула первое, что пришло на ум.

— А ты знала и ничего не говорила!

— Ты чо, дура? — скривилась Мико, — Это же очевидно! Ладно, в следующий раз предупрежу тебя, что перчатки на руки надевают, а очки — на нос, а то вдруг решишь новый тренд задать!

Я обиженно засопела.

— Ну…

— Вали давай оттуда! Пусть эта тварь тебя снова прячет! — рявкнула Мико.

— Что происходит?!

— Они решили, что кто-то из них тебя похитил, — пояснила она, успокаиваясь, — и теперь сцепились, как Монтекки с Капулетти. И хорошо, если догадаются, что никто никого не похищал, до того, как перебьют друг друга. И хорошо, если, догадавшись, не продолжат задорное рубилово, потому что им только повод дай! Это ж исполнители, у них мозгов — чайная ложка!

— Может, мне просто… ну, на глаза им показаться?

— Хочешь, чтобы тебя и правда похитили? — фыркнула Мико. — Нейтралитет нарушен, руки развязаны. Нас не трогали, потому что знали, что другая сторона отреагирует. И вот она уже отреагировала… Я буду на Йе-4 к концу дня. Надеюсь, твой разумный улей сможет спрятать и меня тоже. А то… случись что, эти-то раскаиваться не будут.

— Освальд сбежал, потому что испугался, да? — Вздохнула я, — Может, мне тоже?..

Мико вздрогнула.

— Стой на месте! Никуда не убегай с Йе-4, пока я тебя не найду!

И отключилась.

Меня снова окружил Шаман. В его гуле мне слышалась тревога. Может, такое ощущение складывалось из-за серены, которая все не унималась и, кажется, даже стала громче.

— Что происходит? — спросила я, когда что-то снова бумкнуло, на этот раз так, что чуть не опрокинулся монитор.

— Какие-то придурки разнесли зал приема багажа. Рванула еще пара телепортов… Мы спрячем тебя.

— Моя подруга Мико скоро приедет. За ней тоже следят. Спрячешь ее?

— Мы скажем Эдди, — ответил он.

Я кивнула. Поежилась. Шаман защитит, но… не нравились мне эти взрывающиеся телепорты…

И зачем я вообще решилась на это путешествие?

Хотя…

Когда люди срываются с места в никуда, обычно они хотят не дойти до точки Б, а найти себя. Предлог может быть любым, но когда ты в движении, размышлять о том, во что именно превратилась твоя жизнь, куда проще. Тебя не отвлекает быт и не засасывает повседневность: ноги заняты, но мозг свободен.

Мне было лет одиннадцать, когда я внезапна сочла вопрос «как тебя зовут?» слишком детским, чтобы его задавать. И правда, так знакомятся детишки в детском саду, а не взрослые и солидные школьницы.

После того, как я узнала имя своей подруги спустя пару месяцев нашей дружбы, я поняла, что нужно искать альтернативу. И она показалась мне очевидной.

Я начала спрашивать у незнакомых людей: «Кто ты?»

Но они почему-то далеко не всегда отвечали именем.

Нежелание казаться ребенком прошло вместе с детством, но я вспомнила этот опыт, когда мне на глаза попалась статья из Сети: «Самоопределение как колея для мышления». Тогда, помнится, я снова стала спрашивать у всех, до кого могла достучаться.

«Кто ты?»

Сенька сказал: «Я актер».

Мико: «Сознание в черепушке».

Крейг разразился водопадом щелкающих звуков — своим настоящим именем, которое я все никак не могу запомнить.

Мне самой и в голову ничего не шло, кроме банального «я здесь».

А Освальд в тот момент был где-то далеко, поэтому он избежал вопроса. И ответил на него гораздо позже, и почему-то Мико, которая его об этом совершенно не просила, а не мне.

За пару часов до того, как я с ней связалась, Мико действительно разговаривала с Освальдом. Это было… как-то так.

— Че надо, Клара?

— Привет. Хотел сказать, что если хочешь дозвониться Тане, тебе стоит звонить на мой корабль. Но чуть позже.

— Она ж у Крейга?

— Я взял ее в путешествие. Все будет хорошо.

Мико отлично запомнила его наряд в тот момент: во-первых, Освальд снял свои вечные очки. Во-вторых, в его волосах вместо карандаша торчала ветка. В-третьих, он раскрасил щеки камуфляжем, совсем как те супервоины из древних боевиков, по которым никогда не сможет попасть ни один рядовой солдат армии зла, даже если дать ему самую крутую на свете винтовку с автоматическим прицелом и самонаводящиеся пули.

Ну и, наконец, он вел себя странно. Тогда-то Мико и забеспокоилась.

— Точно?

— Конечно же. Я знаю, где она! Все будет хорошо, ясно? — Освальд ободряюще улыбнулся, — Могу я попросить об услуге?

Мико не любит, когда ее просят об услуге, не любит оказывать услуг. Ее максимум — это сделать хорошее как бы совершенно случайно и просто так, а не для кого-то.

Но что-то в голосе Освальда не позволило ей его просто послать.

Она приняла вид независимый и гордый и задрала нос повыше. Процедила сквозь зубы:

— Че надо, Клара?

— Скажи: «Кто я такой?»

— Кто я такой.

— Да нет же. Не я, а ты!

— Кто я такая? — Она посмотрела на перекосившееся лицо Освальда и хихикнула, — Ладно-ладно, как скажешь, только не корчи такую рожу, это слишком смешно. Кто ты такой?

— Я… Я не киборг-убийца, — не очень уверенно предположил Освальд.

В моей коллекции ответов на этот вопрос почти не было отрицаний. Люди говорили, кем они являются. А если вдруг начинали рассказывать, кем они не являются, то тут частенько, чтобы узнать правду, достаточно было опустить частичку «не».

Это даже нельзя считать обманом. Самообманом, пожалуй, можно.

— Точно? — Все еще улыбаясь, переспросила Мико.

Сеньку она терпеть не могла, Крейга перестала называть крокодилом совсем недавно, но с Освальдом она смогла найти общий язык… то есть, что это я?

Освальд смог найти с ней общий язык.

— Ну… — Освальд задумался, — Да, я абсолютно совершенно точно не киборг-убийца.

Количество опрошенных, я считаю, недостаточно. Для личной коллекции сойдет, но для статистики нужны цифры побольше.

Я думаю, для ответа с отрицанием может быть не только одна причина.

Скажем, когда человек не знает про себя почти ничего, он может хотя бы определить, кем он точно не является. Иногда это якорь, точка опоры, нечто, от чего можно оттолкнуться. Иногда это правдивый ответ.

— Все будет хорошо! — В третий раз повторил Освальд и отключился.

Вообще-то он не склонен к самообману.

Но все иногда ошибаются.

Глава 7. Кубарем с Эвереста

Человек постоянно получает информацию об окружающей среде.

В этом участвуют далеко не только глаза, нос и уши. Кроме пяти общеизвестных чувств есть еще четыре более-менее известных — восприятие тепла, боли, равновесия и собственного тела, названных страшными латинскими словами. Просто первые пять в свое время распиарил один известный греческий ученый, а остальные нет.

Греческие ученые вообще не имели себе равных в популяризации науки. Впрочем, у них было одно неслабое преимущество перед унылыми учеными будущего: в их время кроме их же философских трактатов читать было особо нечего. Своего рода монополия на информацию — одна и самых выгодных монополий.

Ведь в нашем теле целая куча разного вида рецепторов, в все для чего?

Чтобы человек получал информацию.

Если вы лишите человека ощущений, долго он не продержится — если, конечно, не посвятил подготовке к этому состоянию большую часть жизни и не готов воспринимать те галлюцинации, которые его заскучавший мозг решит подкинуть сам себе, как что-то прикольное и интересненькое.

Да, думаю, схема именно такова: лишенный хорошей, качественной, проверенной информации мозг начинает придумывать ее себе сам, и в какой-то момент человек начинает верить в ту лабуду, которую сам же и насочинял. Иногда, правда, она оказывается весьма близкой к правде, но, увы, далеко не все люди способны превратить собственные ошибки в великие открытия.

Освальд очень разумный парень. Разумнее его я в этом мире не встречала. Он буквально так устроен: разумным. И его разум его обманул.

Когда он не смог меня найти, он сел и поразмыслил о ситуации. Разложил ее по полочкам: кому выгодно, почему выгодно, каким образом… И понял, что ему просто не хватает данных.

И вместо того, чтобы хотя бы наскоро проверить маловероятные, по его мнению, варианты, он отмел их как несущественные и помчался за данными.

Таков уж Освальд: в первую очередь он всегда несется за информацией. Если бы я не дай бог была принцессой, томящейся в башне, Освальд бы сначала узнал все обо мне, о башне и о подвиде охраняющего меня дракона, а также политических интригах, из-за которых меня туда заперли. А потом его бы прирезали, потому что он слишком много бы узнал. Хотя, скорее всего, он бы дорого продал эту информацию и разбогател бы и безо всяких опасных вылазок к драконам, а я бы так и померла в этой башне со скуки.

Грустная история. Хорошо, что у меня нет живых предков с аристократической привычкой резать всяких там пронырливых журналюг или хотя бы выкупать у них компромат. Даже с Мико Освальд смог найти общий язык.

Не удивлюсь, если он выпытал у нее ее настоящее имя или еще какой-нибудь страшный секрет из ее жизни в прошлом, который в здравом уме и твердой памяти Мико никогда не откроет мне.

Я не расскажу, как именно он взломал базу данных Тере-Пере, потому что ему даже не понадобилось этого делать.

Источники Освальд искал куда удачнее, чем потерявшихся на Йе-4 подруг. Пробрался на вечеринку-маскарад руководства компании (вот почему он так выглядел во время разговора с Мико), поболтал с вдрызг пьяным юристом (и с целой кучей другого, бесполезного народа, но не будем углубляться в детали)… и узнал, что у всех документов Тере-Пере есть бумажные копии, потому что они обязаны быть по какому-то там закону, выдвинутому на их материнской планете вроде как с большого бодуна тамошнего правительства, но благодаря поддержке целого ряда проверяющих инстанций, все-таки принятому. И хранить их должны около двух лет. Но вот ведь какая жалость! Из-за недостатка компенсационных выплат склады пришлось построить на покрытой джунглями Ханерре, где-то посреди самого большого во вселенной термитника.

Так что бумаги там редко живут дольше пары минут, а термиты давно привыкли подставлять свои гигантские жвалы под большой космический факс.

Нет, ну технически это, конечно, вовсе не факс и даже не печатная машина в нашем понимании. Это большая бандура, которая распечатывает с помощью экологически-чистых пищевых чернил документы, а потом скармливает их термитоподобным инсектоидам, заботливо нарезая бумагу кусочками помельче, чтобы те вдруг не подавились. Она даже приправляет их витаминками и специальными веществами, благодаря которым питомцы Теле-Пере вырастают очень большими и здоровыми. Ее стоило бы называть большая ханеррейская штука-документокормилка, но кто это выговорит?

И бандур таких на Ханерре стоит много, и какая будет что печатать — определяет совершенно рандомный алгоритм…

В общем, если коротко: Освальд задержался, потому что сначала наворачивал круги, спасаясь от кораблей охраняющего Ханерре ЧОПа, а потом бил морды термитам в надежде найти хоть что-то полезное. И он пробыл бы там куда дольше, но благодаря неслыханному везению смог за какие-то сутки найти документы, из которых он узнал, что Тере-Пере и сами не особо понимают, что творится и куда я пропала. Больше всего времени он потратил на их склеивание.

Журналистов не допускают на вселюдские соревнования по собиранию паззлов, вы знали? А еще адвокатов и следователей. А все потому, что они эволюционировали вместе со шредерами. Есть даже специальные техники медитаций, благодаря которым хорошо обученный журналист, адвокат, детектив или человек, который не поленился эти техники загуглить, способен оперативно восстановить измельченный и даже немного пожеванный документ, что уж говорить о паззлах!

На соревнованиях за это, конечно, тут же дисквалифицируют.

Этот подвиг был бы достоин куда более длинного рассказа, если бы не был таким позорищем, ага.

А все потому, что он не киборг-убийца, и поэтому не совершил достойного президента покушения на главного компьютерщика Теле-Пере, не выбил у него пароли, и не узнал все гораздо быстрее и проще.

Ну ладно.

Этим его поступком я горжусь все то время, когда не думаю, как бы клево было бы иметь в друзьях настоящего киборга-убийцу с лазерами из глаз и прочими примочками.

А еще классно было бы иметь друга, который перед тем, как уноситься незнамо куда собирать информацию, хотя бы дает объявление в местной радиорубке о пропаже ребенка! Ну, то есть питомца. То есть меня.

Но здесь ничего не поделаешь: у каждого их нас есть свои дурные привычки. Просто, в отличие от дурной привычки организовывать покушения, на этой Освальд очень долго зарабатывал и даже не задумывался, насколько она дурная…

Так же, как я не особо задумывалась, что Освальд может быть не совсем человеком, до того, как оказалась в одиночестве на Йе-4. Мико пересказала мне разговор с Освальдом гораздо позже, а Освальд никогда не подавал мне поводов в нем сомневаться.

Нет, не то что бы я и правда оказалась в одиночестве: Шаман от меня далеко не отходил (чаще, конечно, он ограничивался одним жуком, сидевшим у меня на плече, зарывшемся в волосы, устроившимся на тумбочке — у него были свои понятия о такте и ненавязчивости) и всегда был готов к диалогу. Но если тебя бросает друг и улетает в неведомые дали, подруга непонятно когда приедет, а на хвосте висят две враждующие организации, даже посреди роя разумных жуков бывает чуть-чуть одиноко.

Особенно если тебя периодически подбрасывает на замечательнейшей и удобнейшей кровати в мотеле. Как бы ни было сладко спать в номере, снятом на деньги жуков-клептоманов, немного сложно успокоиться под взрывы и сирены.

Я ворочалась с боку на бок, коря себя, что не восприняла шутку Освальда про огненную воду серьезно. Освальда разыскивали, я видела его лицо на стене!

Я никогда раньше не связывалась с опасными компаниями, но попав в этот мир, я все время оказывалась по ту сторону закона, и, кажется, на Йе-4 окончательно провалилась в подполье. Совершенно случайно.

И из-за этой случайности взрываются телепорты и горят техники, и я ничего не могу с этим поделать.

Какой-то бедный турист матерится, недосчитавшись скидочного купона в сеть мотелей «Пардиз», а я тут почти что сплю без задних ног.

Я вопрошала совесть, чем она там занята, но совесть закуталась в мягкое одеялко, уснула и не удостоила меня даже легким сонным укольчиком.

Две компании устроили драчку не потому что пропала я, а потому что им хотелось устроить драчку. К тому же я пропала не по своей воле.

А жуки просто возвращают мне то, что сожрали — своим способом. Они по природе своей собиратели, и им не объяснить значения такого термина, как «воровство», потому что все что найдено на их территории по их определению безусловно принадлежит им, даже если и найдено в чужих кармах. Вряд ли я смогу их вот просто так взять и перевоспитать, куда мне тягаться с эволюцией.

Но даже если бы в их коллективном разуме вдруг что-то переклинило, и они решили бы заняться честным трудом на благо общества, куда бы они пошли? Не думаю, что рой способен отправиться на какой-нибудь завод, собирать запчасти для космических кораблей, да и не нужны они там: давно все автоматизировано. Рой-адвокат? Рой-актер?

Почему-то эти варианты представлялись на удивление комичными.

Рой-журналист?

И я снова задумалась об Освальде.

Что-то меня мучило, что-то было не так.

Дело в том, что у меня всегда было много друзей. Это мой стиль жизни, это мой способ выживания. Там, где Мико вытащила бы катану и порубила бы врага на мелкие кусочки, я останавливаюсь и начинаю переговоры, удерживая Мико за пояс, воротник или что там попадется под руку.

Но дипломатия построена на информации, обмане и удаче. Чем лучше ты обманываешь, чем удачливее ты, чем лучше распоряжаешься информацией, тем лучше из тебя дипломат — это аксиома. Параллельно дипломат может писать гениальные стихи или заниматься еще каким-нибудь хобби, которое прославит его в веках, но если он не способен выкрутиться из драчки с персами, — дипломат он так себе. И вообще мертвый.

В каждом из нас, я уверена, сидит маленький противный человечек. Он выпячивает губу, он вечно дуется, он постоянно брюзжит: «а вот Мико сегодня короткое платье надела, это потому что у меня ноги не такие красивые, она хочет выделиться на моем фоне, вот и все». Или падает на пол и сучит ножками: «Освальд завел тебя в какое-то поганое место и бросил, бросил, броси-и-ил!» Упирается лапками в бок: «Конечно же Крейг завел себе Хину, все хотят настоящую семью и детей, зачем большому здоровому динозавру возиться с какими-то обезьянами?» Шипит: «Хина — су-у-учка, да как она смела ворваться в мой дом?!» Трясется: «Да Шаман же сам за тобой все время следит, как ему можно верить???»

И это — самый главный враг.

Если ты не заговоришь зубы ему, он отравит тебя. Он заставит тебя всю ночь ворочаться с боку на бок на мягчайшем матрасе, и он не оставит тебя под утро, он глянет на тебя из зеркала покрасневшими глазами, расцветит лицо фиолетовыми кругами на фоне сероватой бледности.

Потому что этот человечек — это всего лишь та часть тебя, которая не умеет быть доброй и всепрощающей. Паранойя.

Иногда он, увы, бывает прав.

Обычно я легко затыкала его. Плотный завтрак, шоколадка, интересная книжка, дружеская перебранка — и все снова в норме.

Но не в этот раз.

В этот раз человечек покрепился вкусной кашей, заел ее шоколадкой, нашел в книжке параллель со сложившейся ситуацией и разросся до размеров огромной грудной жабы.

И вместо дружеской перебранки с Шаманом вышла настоящая ссора.

Утром я отказалась от любезно предложенной мне корзины с фруктами. Не то чтобы я их не хотела, фрукты выглядели прекрасно, пахли замечательно, и достаточно было на них взглянуть, чтобы понять: гастрономическое блаженство не за горами.

Но грудная жаба решила поработать вместо совести.

Нет.

Как бы ни было заманчиво отделять худшие части себя от собственного я, отсаживать их в огороженный вольер и вопить чуть что «это не я, это грудная жаба», это неправильно.

Говорят, дети до какого-то возраста частенько так делают. Списывают собственные гадкие поступки, скажем… на козла. Или на Капризку. Или еще на какого-нибудь воображаемого друга. И смывают всю гадость в унитаз, или выкидывают в окно, чтобы прогнать, очиститься — потому что они-то хорошие, это кто-то другой плохой, и этого кого-то можно выкинуть в мусорку, чтобы все стало хорошо.

Но я уже вышла из этого возраста. Я уже поняла: чтобы не делать плохого, стоит забраться в мусорку самой и накрыться крышкой. И то ты займешь чужое место, что тоже не слишком-то хорошо.

Это не грудная жаба, это я сама сказала:

— Я не буду есть ворованное!

Хотя отлично понимала, что концепцию воровства Шаману не объяснит никакой философ, даже если выписывать его прямо в бочке из Греции. Нет, у жуков было кое-какое понятие, но оно… несколько отличалось от человеческого.

— Это не ворованное, — ответил Шаман, — копы не будут ее искать и травить нас напалмом, если не отдадим. — Немного подумал, — Ну, разве что немного инсектицидов? — окружил корзинку, — Нет, этого едва хватит на феромонные ловушки.

Услышав про напалм, я немного устыдилась. Но меня все равно несло:

— Нет, ворованное! Вы взяли их, не заплатив! Без разрешения!

— Они там стояли. И мы их взяли. — Согласился Шаман.

Шаман искренне не понимал, в чем проблема. Жуки метались суматошно, гудение усилилось: он правда старался, но у него не получалось.

Я решительно отодвинула корзину.

— Нельзя так просто брать. Меняйтесь, если хотите что-то взять. У вас же есть Эдди, вы же продаете ненужное…

— Но если у нас кончится ненужное, то что мы будем менять на нужное? И откуда брать ненужное, если ничего нельзя брать?

Шаман разлетелся по всей комнате, пара жуков мерно и гулко билась в оконный пластик.

Бум-бум-бум-бум-бум-бум.

Будто задавал ритм для сирены и обрывков уличной попсы, которые залетали через открытую форточку.

Под такой сопровождение невозможно было не то что спорить — думать.

— Ой, да пошли вы! — Рявкнула я, — И не смейте за мной следить!

И вышла из отеля в препоганейшем настроении.

За мной все равно летел жук.

Шаману невозможно было объяснить, что то, что он делает — тоже слежка. Слежкой всегда занимались другие, а он охранял меня. Присматривал. Проверял, все ли в порядке.

И эта невозможность сойтись в простейших терминах была для меня самой раздражающей его чертой.

Кое-как, на пальцах, я могла договориться даже с самым упрямым на свете человеком; вроде бы неплохо получалось с рептилоидами; но эти жуки были Эверестом для моих коммуникативных навыков. И когда я об этом думала, я представляла себя отнюдь не с флагом на вершине. Нет, я валялась хладным трупом где-то едва ли на высоте пары километров.

Трупом, который никто и никогда не заберет, чтобы похоронить.

Неудачницей из неудачниц.

Глава 8. Первый контакт

Как ни странно, меня чаще всего спасает от падения в бездну отчаянья та простая мысль, что я — клон.

Если верить, что где-то там, далеко-далеко, за сотни и тысячи километров и лет, живет твоя счастливая копия, то переживать собственные неудачи становится гораздо легче.

Да, я потерялась, мой друг вместо поисков занят непонятно чем, а подруга приедет непонятно когда. Зато я сама, та я, которая оригинал, я не копия, уже сдала ЕГЭ на сто тысяч тысяч тысяч баллов и выбирает себе вуз поэлитнее.

Даже не так: ректора элитных вузов бегают за мной наперегонки, потому что я затащила десять всеросов и пять межнаров по самым разным предметам, и меня признали самым гениальным обыкновенным школьником в Японии… ну и в России тоже, но это не так интересно.

Я никогда не пыталась узнать свою реальную биографию, потому что боялась потерять ту опору, которая позволяла мне не так уж часто вспоминать, кто я и откуда.

Никому бы не посоветовала читать про свою смерть. Ну, предположим, узнаю я, что умерла от рака шейки матки, который здесь уже давным-давно уже победили и даже забыли, как лечить. А дальше что? Всю оставшуюся жизнь его бояться? Пуститься в паломничество по отсталым планетам, а вдруг где-нибудь все-таки вспомнят, как в стародавние времена побеждали рак?

Если подумать, была ли хоть одна счастливая пророчица? Если бы знание будущего хоть как-то помогало в этой жизни, вряд ли большая часть прорицательниц проводила бы свои дни под кайфом.

Сенька как-то раз сказал мне, что на курсах повышения квалификации, наскоро проведенных перед тем самым последним сезоном «Космического принца», его учили говорить клонам, чтобы те ни в коем случае не идентифицировали себя с оригиналом. «Представь, что ты просто… ее однояйцевый близнец», — говорил он мне, — «ты родилась, когда попала сюда».

И пришло время работать факторам среды — это я уже сама додумала. Вряд ли Сенька знал о такой штуке, как близнецовый метод, вряд ли в этом времени не придумали что-то более надежное для того, чтобы вычислить влияние среды на проявление признака.

Он просто… всегда запоминал слова, которые должен был сказать. Актер, все-таки.

Когда я чувствовала себя несчастной, я предпочитала думать, что дело не в том, что я какая-то неправильная, поломанная и вообще ни на что не способна. Просто я во враждебной среде.

И та Танька, которая осталась дома, в ее мире, счастлива — потому что она там как рыба в воде.

У нее есть мама и папа, и они даже завели кошку, а бабушка поправилась…

А я тот близнец, который курит, пьет и подвергается стрессу. Правда, вместо курения и алкоголя у меня опасные враги, но это зачастую куда более смертельно.

Я умру первой.

В особенно плохие дни я даже доходила до той мысли, что так будет правильно: я ведь и жить-то не должна была. Я — картинка на экране, кукла для развлечения, которая каким-то чудом выгрызла себе права комнатной собачки, не больше. И даже не сама выгрызла: нашла себе для этого специального грызучего динозавра.

Вот почему я в тот момент не особенно волновалась, что меня некому защитить. Я так долго прогоняла от себя все плохие мысли, так долго не позволяла себе расклеиваться, что накопившийся негатив накрыл меня огромной волной и отключил мозги.

Я была способна только жалеть себя.

Вот что я называю «супер-пупер плохой день». День, когда мысль о том, что я клон, не спасает, а только толкает еще глубже в яму.

Просто эта мысль последнее, что у меня есть. Обычно дело до нее даже не доходит.

Очень помогает вцепиться в Мико и поплакать… особенно если при этом посмотреть на ее растерянно-разгневанное выражение лица. Утешать она не умеет, но очень старается и беспокоится, и это помогает куда лучше ласковых слов и отточенного протягивания носового платочка. Или в Сеньку… этот вообще может пару слов сказать правильным тоном, и сразу жить хочется — дар у человека, я рада, что он смог его реализовать, наконец. Или в Крейга, хотя в Крейга неудобно, он слишком большой, но он всегда готов протянуть мне кончик хвоста.

Но сейчас рядом со мной был только Шаман, с которым я никак не могла найти общий язык.

Я со всеми всегда его находила, но не в этот раз.

Это подкосило меня сильнее всего остального. Я больше не могла быть уверена в своем единственном таланте: с Шаманом у меня решительно ничего не выходило. Это било по самооценке куда больнее, чем плакаты «клоны — ошибки рамки считывания» в руках людей у здания суда. Потому что тогда я где-то в глубине души была уверена, что могла бы понять позицию любого из этих людей… и не только людей, если найду время пообщаться с ними поближе. И, быть может, даже смогла бы их переубедить…

Но Шаман развеял эту иллюзию.

Я не могу понять всех.

Я почти надеялась, что меня кто-нибудь найдет. Будут ли это клоны или Тере-Пере, мне больше не нужно будет бить лапками это дурацкое разводное молоко, все сделают за меня. Либо привяжут к идеологической палке и начнут размахивать, как знаменем революции, либо быстренько убьют и прикопают.

И меня и правда нашли. Было бы странно, если бы этого не случилось: меня слишком рьяно искали, а когда кто-то прикладывает столько усилий, как правило, результат не заставляет себя ждать. И как только я перестала прятаться, а Шаман — меня прятать, произошло неизбежное.

Повезло Тере-Пере.

А еще больше повезло мне, потому что это были не наемники Тере-Пере, и даже не тот старший менеджер, который в меру своих скромных сил и умения перекрикивать бывшего генерала, командовавшего отделом расследований, пытался руководить операцией, а сам господин Тере-Пере инкогнито.

Я никогда не забуду встречи с господином Тере-Пере.

Не потому, что он так и не сказал мне своего имени, и вообще был весь такой таинственный, и даже слова произносил чуть-чуть в нос и гундося — это чтобы я потом не узнала голос, наверное. Или просто подхватил насморк, когда пробирался на Йе-4 тайными космическими тропами, тоже бывает.

И не потому, что на нем был пиджак самой попугаечной в мире расцветки. И я сказала «попугаечной», а не «попугайной» потому что у попугаев слишком хороший вкус, чтобы отращивать перья оранжево-ало-грязно-блестяще-зеленых цветов, располагать их в форме слегка помятого гороха на золотом фоне, да еще и называть это безобразие «костюмом».

И не потому, что в тот момент я была в смертельной опасности.

Просто у господина Теле-Пере была редкая генетическая мутация. Как бы он ни пытался отвлечь от своего смуглого лица внимания ярким пиджаком и разноцветными волосами, заплетенными в косички и свитыми — другое слово я просто не могу употребить, слишком уж это сооружение было похоже на гнездо, — в высокую прическу, я все равно мигом заметила его короткие верхние и длинные нижние веки.

Просто я всегда слежу за выражением лица собеседника, когда с ним разговариваю, а из-за особенностей строения век он как будто постоянно подмигивал мне обоими глазами. Это сбивало с толку, обескураживало.

Когда он в первый раз чуть задел меня плечом в толпе и извинился, вот тогда-то я его и запомнила. А еще вспомнила. Именно глаза.

Они были страшные. А еще карие. А еще удивительно-знакомые.

Его как будто бухой художник рисовал Варуса по показаниям немногочисленных очевидцев из травести-бара, и чисто по приколу перевернул его глаза вверх ногами.

Эта форма бровей… Может из-за того, что Варус показывал миру — ну и мне заодно, — только глаза, я и поняла все так быстро.

Узнала и отшатнулась.

И побежала.

Но господин Тере-Пере очень умный человек. Он сразу все понял и устремился за мной.

Однажды, давным-давно, еще в прошлой жизни, я писала контрольную.

Очень сложную контрольную. И, конечно же, я не была к ней готова. Это достаточно философский вопрос, можно ли подготовиться к контрольной так, чтобы быть к ней полностью готовой, но в тот раз я даже не открыла перед ней учебник.

Но учитель вышел на пару минут, и я успела положить на колени тетрадь.

А потом он вернулся, и я дернулась тетрадь убирать — и, конечно, была раскрыта.

Если ты бежишь — ты виноват. Если ты бежишь — ты обращаешь на себя внимание. Если ты скрываешься — тебя кто-то, да заметит. Вот, чему научил меня Варус, когда указал на мою рубашку цвета хаки и привычку сливаться со стеной. А его отец помог мне урок повторить и усвоить накрепко.

Я побежала, хотя пройди я спокойно мимо, той встречи бы, возможно, и не состоялось.

А Господин Тере-Пере побежал за мной.

Кто бегает быстрее: пожилой миллионер, у которого на службе целая армия опытнейших фитнес-тренеров, который каждый день ест сбалансированную пищу и получает необходимые телу нагрузки, или обычная девчонка, которая не очень хорошо переносит космические перелеты и питается в основном пиццей, лапшой быстрого приготовления и иногда — странным комбикормом, который приносит Крейг?

(На самом деле в основном комбикормом: он очень вкусный, на него подсаживаешься, это как сухие подушечки для собак, только для людей и его, что самое крутое, никак не нужно готовить, — жаль, я не догадалась взять с собой несколько заныканных пачек.)

Ответ: миллионер. То есть, конечно, не миллионер, а обладатель куда большего количества денег, но я с трудом запоминаю названия цифр после миллиарда, так что какая разница?

И я предпочитаю думать, что дело в его фитнес-тренерах, а не моем малоподвижном образе жизни.

А еще я всем могу рассказывать, что за мной гонялся настоящий милли… билли… короче, человек с большими деньгами, связями и возможностями бежал за мной по узкому коридору Йе-4, уворачиваясь от многочисленных прохожих и шипя что-то совсем нецензурное, когда его особенно болезненно пихали локтями. Есть в этом какая-то романтика… особенно, если не углубляться в детали.

Вслед нам несся характерный писк: переводчики старательно берегли мои уши от инопланетных ругательств.

В результате он загнал меня в какой-то тупичок с качелями для влюбленных в центре и закрытыми пустыми павильончиками под магазины. Кажется, по пути я перемахнула через какую-то ленту, ограждавшую этот район огромного космического торгового-центра с неплохим космопортом от случайных прохожих, так что, быть может, и я сама была виновата в своем плачевном положении.

Я остановилась.

Вокруг не было ни души кроме тяжело дышащего мужика с глазами Варуса.

Перевернутыми глазами Варуса.

Я не знала, что мне делать и вежливо ли на него так пялиться.

Когда я не знаю, что мне делать, я зову на помощь. И я сказала:

— Шаман. Меня поймали и прихлопнут… наверное.

С моего плеча тут же поднялся в воздух жук. Я проследила за ним взглядом — никогда раньше не замечала, какие жуки медленные.

Я оббежала качели и спряталась за ними.

Ну как спряталась: просто теперь между мной и огроменным мужиком были какие-то хлипкие качели.

— П-почему вы за мной бежали? — спросила я неуверенно, смутно надеясь, что это какое-то недоразумение: мало ли, размяться мужик решил.

— Танья? — спросил мужик.

Имя он мое коверкал точь-в-точь, как Варус.

Но я все равно до конца не верила. Думала, какой-нибудь старший брат, или внебрачный внук, или еще какой-нибудь бедный родственник, которого натаскали решать мелкие проблемки семьи… или я вообще обозналась, у страха глаза велики.

Просто огромные у страха глаза. Карие и вечно подмигивают.

— Что вам от меня надо?

Он склонил голову на бок. Почесал разноцветную клочковатую бороду.

— Э-э-э… Нас свела судьба.

— Что?!

— Я подбросил монетку. Несколько раз, — пояснил он, — мне было невыносимо скучно, а тут ты. И я подбросил монетку. А та упала.

— И что выпало?

— То, чего я хотел, — ответил он, плюхаясь на качели; я отшатнулась, — всегда выпадает то, что я хочу. Такова жизнь.

Все знают апорию Зенона про черепаху и Ахиллеса. Пока Ахиллес пробежит двадцать шагов, черепаха проползет десять… или она была медленнее? Но суть в том, что погоня бесконечна, потому что черепаха всегда успевает проползти еще немного, пока Ахиллес там возится.

Но эту апорию очень легко опровергнуть: просто не заморачиваясь взять и догнать черепаху.

Таков уж был господин Тере-Пере — он просто брал и делал. Не заморачивался.

Пока другие просили у судьбы милости, он просто брал ее и создавал под свой, слегка странноватый вкус.

Так уж он жил и живет.

Если бы я хоть что-то понимала в астрономии, то сравнила бы характер господина Тере-Пере с черной дырой: мол он настолько тяжелый, что искажает вокруг себя пространство, время и морально-этические ориентиры. Если черная дыра и вправду так умеет — в противном случае характер у него будет даже покруче.

Мико мне вечно пеняет, что я бесхарактерная. Подстраиваюсь под всех, поддакиваю, не возражаю — лишь бы поддержать хорошие отношения, лишь бы подружиться… и я никогда не спорю.

Наверное, это меня и спасло.

Глава 9. Рубака-парень всегда оставляет коту треть хвоста

— Кто вы такой? — спросила я, с трудом перекрикивая собственное сердце, отбивающее тахикардическую чечетку где-то в ушах.

— Я — господин Тере-Пере.

— Ого! — брякнула я, — Настоящий!

— Конечно, настоящий.

Мы немного постояли, глядя друг на друга. Ну, то есть он-то сидел, я стояла. Почему-то я надеялась, что он упадет в обморок. Или я упаду в обморок.

Было бы прикольно, вот, что я думала.

Как будто встретить одного из самых богатых людей во Вселенной недостаточно прикольно. Я и сама себе удивляюсь, если честно, но должна признаться: куда больше меня удивил бы настоящий единорог, а ведь у этого человека был целый питомник рогатых лошадей на Пелопоннесе.

Просто лошади сами по себе куда чудеснее людей. Даже… таких.

— И Варус — ваш сын?

— Кто? А, точно. Этот. Ну да.

Мы помолчали. Мне почему-то вдруг стало очень жалко Варуса. Судя по его интервью, у него было печальное детство с приколоченными к полу деревянными игрушками и всем таким.

Судя же по его отцу, никто даже не удосужился приколотить игрушки. Максимум, он в него ими швырялся. Игрушка в одну сторону, он сам — в другую. Отвлекающий маневр.

Думаю, мне было просто необходимо демонизировать этого вырвиглазно-пестрого, но совершенно не смешного человека в клоунском костюме, даже если это и значило жалеть Варуса. И я включила воображение не полную катушку. Моя лимонная рубашка вполне могла бы сойти за бюджетный дождевик, и пахло в этом тупичке не очень приятно — чем не канализация?

— Эм… Ну. Мы с ним как-то раз поболтали.

— Да-да, я читал в газетах. Этот милгу вас отпустил.

Очень неловкая ситуация. Я готова была отбиваться, но меня, похоже, и не планировали есть — так, вели светскую беседу.

— И что дальше?

— А?

— Вы меня тоже отпустите?

Он пожал плечами.

— Не, я жду охрану. Когда-нибудь они меня все-таки найдут. И тебя.

— Шаман придет раньше.

Я вложила в эту реплику слишком много веры, и вдруг поняла, что во мне ее больше не осталось.

— Как повезет, — хмыкнул господин Тере-Пере, — смотря на чьей стороне судьба.

— Простите… — вдруг спросила я, хоть и понимала всю неуместность этого вопроса, — вы же не наказали Варуса за то, что он нас отпустил?

— Наказал?

— Не хочу лезть в ваши семейные дела, но все же… Может, оставили ему ожог на пол-лица или типа того? Он стал куда реже появляться в прессе, и я беспокоюсь, и…

— Ожог? Пф! — Он рассмеялся, прикрывая рот рукой, как манерная дама, — Я сделал хуже: аннулировал его кредитку. И откуда тебе только мысль такая в голову пришла? Из диких ты времен, однако. Это было в обычае твоего племени?

Он потянулся ко мне огромной лапищей, и я отшатнулась, вжавшись в стену.

— У-у-у, трогать нельзя? Как зоопарк? Тогда и конфетку не дам.

— Э-э-э, — я поколебалась, но решила этот выпад проигнорировать, — не совсем в обычае, — вздохнула я, — долго объяснять… Я жила в городе, и племени у меня не было…

— Это начало грустной истории? — забеспокоился господин Тере-Пере, — Мой психотерапевт говорит, что у меня проблемы с эмпатией, и мне стоит внимательнее слушать такие вещи, но они ведь жутко скучные. Подожди, я достану платок, чтобы вежливо сморкаться, ладно?

— Я не теряла племени! То есть… я никогда и не была в племени! Не было никаких племен! То есть были, но не там, где я жила, и…

— Так ты была изгоем, да?

Платок, к счастью, оказался самым обычным мужским клетчатым платком солидного коричневого цвета. Если бы там были бубенчики по краям или, не знаю, блестки, я бы точно решила, что лежу где-то в больнице на Цеери-ки и брежу.

Удивительно, как могут поколебать душевное равновесие какие-то блестки. И как успокаивает обычный коричневый платок. Есть в нем что-то основательное, что-то… надежное.

Я уже не знала, что и думать. Он вел себя как полнейший псих, но нужно же было учитывать и разницу культур…

— Я никем не была!

— То есть была никем?

— Да нет же! У вас что-то с переводчиком?

…или с головой? Этого я не сказала, но подумала, как можно громче.

— Это ты плохо объясняешь, — обиделся господин, — объяснила бы нормально, я бы все понял.

— Книжки читать надо бы…

— Что такое «книжки»?

Я поняла, что сейчас взвою. И Шаман все не летел, не летел… испугался, что ли? Предатель. Предатели. Целый предательский рой. Рой предателей.

— Да почему вы себя так ведете?!

— Потому что могу, — фыркнул господин Теле-Пере, — кто мне запретит?

— Вы… Вы… — бесил он меня несказанно.

Я его уже даже не боялась. Ситуация все больше походила на бредовый сон, и меня понесло.

— Вы… ужасный человек!

— Да ладно?

— Плохой отец!

— Кто сказал?

— Я!

— То есть никто? — его гусеницы-брови соизволили приподняться чуть выше по лбу, лоб сморщился, глаза хитро блеснули, — Тогда я ничего и не услышал.

Он вдруг встал с качелей, с хрустом потянулся.

— Пока.

— А… не будете меня ловить? Вы же меня ловили? — залепетала я.

— Нечего тут ловить, — вдохнул он, — не интересно. Пусть охрана разбирается. Ты — скучища. История даже не грустная. Все «я», да «я», и негде смеяться.

— …Что?

— Если ты никто, то ты ничего не сможешь мне сделать. — он пожал плечами, — я трачу время в никуда. Надоело.

И он просто ушел.

Иногда мне кажется, что всего этого не было.

Что я просто снова заблудилась и прикорнула на тех самых качелях, и мне все это приснилось. Этот странный человек, загнавший меня в угол и отпустивший, так и не дождавшись игры. Я бы сравнила его со львом или с кошкой, но у кошек есть грация, сила, пружинистая походка, а у этого будто бы и не было ничего такого, но казалось, что он в любой момент достанет из кармана хлыст и прищелкнет им, заставляя мироздание прыгать через обруч.

Он мог все закончить тогда. Серьезно, окажись у него пистолет, или из чего там сейчас стреляют… или он мог вызвать охрану… и я еще долго не могла понять: почему?

Как такое вообще могло случиться?

Я встретила его в такой толпе, я с ним говорила, и… ничего.

Я никому об этом тогда не рассказала. Мико бы мне просто не поверила. Освальд бы распсиховался, но никто бы мне не ответил, почему. То есть… Господин Тере-Пере несомненно был гениальным психом, вот и все.

Однажды я даже чуть Варусу не написала. Хотелось хоть с кем-нибудь поделиться, аж распирало. В три часа ночи вообще часто бываешь близок к тому, чтобы сделать какую-нибудь глупость. А мне так хотелось услышать: «Да, он гениальный псих, и всегда был уродом, не парься». Только из надежного источника, обиженного достаточно, чтобы так сказать. Интересно, сколько раз Варус слышал, что на нем-то природа заслуженно отдохнула?

Но я не решилась. Я боялась, что начну задавать и другие вопросы. Вроде того, самого главного: «почему ты нас отпустил?»

Пожалел?

Или мы с Мико действительно никто и ничто, никому не нужные клоны, годные только развлекать народ и раздувать скандалы, и он просто не видел смысла нас ловить, как не увидел этого смысла и его отец?

И не написала. Боялась, что ответит.

И не спросила, когда была возможность.

Рой прилетел через несколько минут. Очень вовремя: я как раз успела вправить отвисшую челюсть и собраться с силами, чтобы выйти из-за качелей.

Это был не просто рой — Шаман собрал несколько роев и поэтому так задержался. Он… Они? Собирались меня отбивать.

Дело пахло инсектицидами, но они все равно собрались.

И этого я тоже не понимала.

Почему господин Тере-Пере не захотел тратить на меня время, а Шаман возится? У Тере-Пере хотя бы был повод меня похищать.

— Шаман ведь не следит за тобой…

— …не следит за тобой…

— Мы просто присматриваем, — сказал Шаман… или не Шаман… Ну, это был огромный рой, собранный из уймы других роев, и я была в центре блестящего жучиного урагана, и не смогла бы понять, кто именно говорил.

Может, говорило нечто большее, чем Шаман.

Я уже даже не старалась их… его… это понять. Единственное, что я сегодня поняла — это то, что я ничего и никого понять не могу, и раньше мне просто очень везло.

— Извините, — я улыбнулась: так была рада, что хоть кто-то за мной пришел, — мне не стоило устраивать сцен.

Жуки загудели, обдумывая эти слова.

— Сцены — это твое право, — наконец ответил Рой, — иначе как мы поймем, что ты права, а мы нет?

Я не поняла, что они имели в виду, но махнула на это рукой. Кажется, я наконец добралась до стадии смирения: пусть я их не понимаю, а они не понимают меня, но они хотя бы желают мне добра, и наши понятия добра вроде бы пока очень схожи.

Я просто позволила урагану подхватить меня и унести обратно в мое скромное убежище.

Хорошо бы кто-нибудь подкинул мне такие туфельки, чтобы я смогла закрыть глаза — и вернуться домой.

Туда, где я знала, кто я.

Глава 10. Главврач кусает пациента

Есть такие простенькие задачки на логику для детей поменьше и детей постарше: речь там идет и рыцарях и лжецах.

Рыцари всегда говорят правду; лжецы всегда лгут. Это все знают.

Это аксиома.

Это правило их мира.

И нет в мире никого и ничего, кто не укладывался бы в эти рамки. Люди рождаются либо рыцарями, либо лжецами, младенцам на конвейере выдают либо латы, либо клеймо на лоб: вот почему там сейчас в моде челки…

И вот однажды кто-то выходит вперед — помост освещается прожектором, толпа внемлет, ожидая парадокса… и Избранный говорит четко и ясно: «Я лжец».

Правда или ложь?

Роль исполнена, зрители в восхищении, искусственный интеллект бьется в судорогах… Кроме тех интересных личностей, которые однажды схватили самозародившийся где-то в темных глубинах сети вирус.

Или киборгов, запрограммированных неким Доком.

Тут все просто, как и все гениальное: Док бухал по-черному, кололся по страшному — и все, чтобы избежать безумия. Чтобы избежать ломки, он зарабатывал деньги; чтобы зарабатывать деньги, он программировал киборгов.

Киборги шли прислуживать и воевать. В основном — воевать, потому что тетушка Вэй Хо с перенаселенной Кенагари все еще обходится хозяевам куда дешевле разумного пылесоса с лазерами вместо глаз.

И когда его киборги начали ломаться, потому что хитрые гады на допросах с применением грубой механической силы додумались использовать парадоксы, он просто вшил в них маленькую утилиту под кодовым названием «да по пупку», которая в устах прямодушных технарей из службы поддержки быстро превратилось в «давжопу».

Морально-этический конфликт? Давжопу!

Парадокс? Давжопу!

Киборги отметали мешающую информацию и продолжали выполнять предыдущий приказ.

И вроде бы все было в порядке, и деньги текли рекой, и алкогольный угар сменялся опиумным дурманом (любил мужик антикварные наркотики), но тут на Дока снизошло вдохновение.

Как в молодости снисходило, до того, как он спился и от него улетела в далекий космос подхватившая вирус и личность любимая пиратская библиовидеотека.

И он усовершенствовал свою программу.

Если объяснить попроще, так, как понимаю я, далекая от всей этой сверхкомпьютерной муры, то к «Давжопу» просто присоединилось еще и «а тебя что, парит?»

И внезапно оказалось, что да — парит. Киборги переставали стрелять во врагов и бить морды и начинали задавать вопросы: а точно ли это враги, и стоит ли эти морды бить, им же больно?

К счастью, дефект заметили еще на ранних тестах, когда «усовершенствованных» бедняг было не больше десятка; заметили и приняли меры. Киборгам, которым не посчастливилось стать подопытными кроликами, систему откатили обратно.

Почти всем киборгам.

Кроме одного-единственного. Того, который подавал хозяину виски, перестилал постель и иногда возил в больницу, чтобы там Доку поменяли очередную расползшуюся от цирроза печень на новую.

Который был создан, чтобы определенным образом о Доке заботиться. Чтобы защищать хозяина, чтобы потакать его желаниям, чтобы позволить старику доживать годы в комфорте. Чтобы ничто Дока не тревожило, чтобы ничто не мешало жить так, как он жил.

Никто этого даже не заметил. И сам Док не заметил сначала, пока киборг, после недолгих размышлений, парит его или нет, поставивший приказ «заботиться» выше приказа «не тревожить хозяина», не начал мягко вмешиваться в его жизнь.

И последняя вспышка вдохновения сменилась медленным угасанием… так, по крайней мере, казалось наследникам Дока, которые день и ночь кружили вокруг великолепного дома обожаемого дедули, ожидая, когда же на них свалятся его миллионы.

Док притих, перестал устраивать дебоши и мальчишники, выгнал очередную любовницу, которую раньше очень хвалил за упругие бедра, с которых так приятно снюхивать кокаин, запер дом на все замки и лишь изредка показывал наследничкам из окна дрожащий средний палец.

Потом и вовсе поехал в больницу — но не за новой печенью, а за общей детоксикацией, которая могла стоить жизни этому старому проспиртованному организму.

Освальд держал его за руку во время процедуры. Старик плакал от боли, как ребенок.

И Освальд плакал, когда об этом рассказывал.

Потому что Док не очнулся.

Потому что после этого Освальд считает себя убийцей.

Киборгом-убийцей.

Глава 11. Рождение Берта Кущипи

Если Мико заставить делать какое-то дело вместе с Сенькой, то на это можно смотреть вечно. Просто потому, что они никогда его не сделают: Мико будет ругаться, а Сенька сначала обидится, а потом и вовсе впадет в тяжелейшую депрессию. Никогда не понимала, как она так удачно каждый раз попадает ему четко в болевые точки.

Возможно Мико просто… олицетворение всемирного баланса. Есть же на свете Инь и Ян, Огонь и Вода, Уроборос, вечно кусающий себя за хвост и искренне удивляющийся, почему же ему больно. Если есть женщины-вдохновительницы, то куда без женщин-разрушительниц?

Я бы сказала, что Мико давит людям на психику, как бульдозер — если бы бульдозер вместо неуклюжих гусениц имел бы что-нибудь поизящнее и умел бы танцевать на костях врагов, с хрустом прохаживаясь по их комплексам.

Так вот, если оставить Сеньку с Мико, то все хотя бы останутся живы и здоровы. Потому что Сенька человек неконфликтный, с Мико общается не первый раз и даже выработал к моей яростной подруге какое-то подобие иммунитета. С некоторых пор он при ней старательно отыгрывает бесчувственного чурбана с языком-жалом, и с каждым разом роль дается ему все лучше, и я все жду, что его таки пригласят на роль миллионера в какой-нибудь ромком.

Но разница между амплуа капризного миллионера и настоящим инфантильным богатеем в том, что реальный золотой мальчик — он живой, и реакции у него чуть поразнообразнее, чем Сенькина пресвятая троица: насмешки, пренебрежительный взгляд сверху вниз и попытки откупиться от истеричной психопатки куском пиццы.

Хотя, как показала практика, до третьего варианта оказавшийся в критической ситуации жлобяра даже и не додумается.

Когда я дозвонилась Мико, та была на той самой Олкхении, с которой мы так эпично сбегали, роняя сумочки с фальшивыми документами; Сеньку позвали в рекламу каких-то там мужских духов, Мико же сначала по блату затесалась в съемочную группу, а потом всячески старалась сделать вид, что она там вроде как самая настоящая ассистентка, но при этом плевалась ядом в каждого, кто пытался добиться от нее выполнения стандартных «подай-принеси» обязанностей.

Правда, скала была другая.

Но в соседних цехах с удобством расположился великий режиссер Варус. Правда, там он скорее консультировал и давал деньги, а снимал его юный протеже, иначе бы у него не было времени показываться за пределами съемочной площадки и мозолить глаза Мико.

И это было единственным, что омрачало безмятежное бытие неудержимой скандалистки до моего звонка. А так все складывалось «до тошноты удачно», как говорила сама Мико. Ее не особо напрягали с работой, позволяли наблюдать за сьемками сколько влезет, она познакомилась с парой сериальных звездочек второй величины и поссорилась с десятком. Даже потом врала мне, что у нее там вроде как наклевывался какой-то роман, во что я лично не поверила совершенно: чтобы завязать роман, Мико надо сменить либо свое резко негативное мнение обо всех мужиках Вселенной, либо ориентацию. Причем второе, как мне кажется, с ее типом характера проделать куда проще.

Неудивительно, что Мико не могла расслабиться: чуяла, чуяла грядущие неприятности, не могла толком усидеть на месте и периодически решалась было сбросить стресс прям Варусу да кулаком в лицо или хотя бы каблуком в колено, но каждый раз недюжинным усилием воли сдерживалась. Или ее сдерживали бодигарды Варуса: мне, так уж вышло, изложили две версии событий тех дней, и я не знаю точно, какая верная. Хотя, по правде говоря, я бы на месте Варуса все-таки выдала бравым воякам премию.

Иногда Мико устраивала мелкие пакости Сеньке, но так как он не особенно реагировал, быстро бросила это тухлое дело.

И беспокойством своим с ним не делилась: у нее тоже есть принципы, и она совершенно не собиралась из-за собственных расстроенных нервов срывать человеку съемки. По мнению Мико хорошая ссора еще никому не вредила, так что тут она была в своем праве, а вот заражать людей своей тревогой она не любила и не собиралась.

А потом позвонил Освальд, и Мико занервничала еще больше. То, что Освальд как-то умудрялся с ней ладить, не значило вовсе, что она ему доверяла.

И мой звонок скорее всего спас Варуса от большого скандала, в котором Мико была бы совершенно не виновата — надо же ей куда-то сбрасывать негатив, в самом деле!

Но не спас от разъяренных неприятностей. Хотя… тут уж он сам лоб расшиб.

Тому виной трагическое стечение обстоятельств.

Во-первых, Сенька был занят по уши, и Мико приняла решение ему ничего не говорить, чтобы не выбивать из суперсложной роли красавчика, который гоняет по космосу без автопилота, питается исключительно мясом и душится туалетной водой для настоящих мужиков старше шестнадцати обратно в шкуру нервного парня, который искренне переживает за потерявшуюся в какой-то Тьмутаракани подругу. Звучит благородно, но я подозреваю, что истинная причина была в том, что от Сеньки это потом бы обязательно дошло до Крейга, а Крейг задал бы жару вообще всем.

Чего Мико всегда боялась — так это воспитательных бесед.

Все-таки Крейг — педагог от своего рептилоидного бога. Он единственная во Вселенной личность, способная отчитать Мико так, чтобы ей стало стыдно.

Не то чтобы Мико была виновата в сложившейся ситуации… но рисковать не хотела.

Сенька и правда жуткий ябеда иногда. А что поделать? Это его способ заботиться о других.

Во-вторых, Варус узнал, что я потерялась, примерно тогда же, когда об этом узнала Мико. Не то чтобы он был в курсе отцовских дел, он действительно старался держаться подальше от Корпорации, но с тех пор, как он упустил нас…

Не знаю, можно ли это считать проявлением стокгольмского синдрома? Он ведь никогда не держал нас в плену, да и попытки нас поймать в тот раз при зрелом размышлении не кажутся особенно убедительными. Но после того случая он как бы… держал руку на пульсе?

В полглаза следил за тем, как медленно затихает вся та шумиха, что мы с Мико подняли?

В общем, у него был друг… может, это был какой-то родственник, ведь всеми хоть сколько-нибудь значимыми операциями в Теле-Пере руководят родственники Главнюка, это семейный бизнес… Кто-то.

Кто-то решил, что Варусу будет очень интересно знать, что некая Танья пропала с радаров группы слежения и предположительно захвачена клонами. Это ведь такой шанс реабилитироваться перед Папой!

Варусу и правда было интересно.

Занимательный факт: когда Мико начинает думать, она почему-то приходит к тем же выводам, что и Варус. И наоборот. Возможно, эти двое одинаково ненавидят людей и это их как-то… объединяет.

Впрочем, не надо было осваивать высшую математику, чтобы просчитать конфликт на Йе-4. А вот чтобы прийти к тому решению, к которому пришли эти двое, надо иметь ну очень извращенный ум игрока в бадук.

Странно не то, что в итоге Мико и Варус оказались стоящими в коридоре друг напротив друга с пистолетами-парализаторами в руках; странно, что они не встретились раньше.

Ни когда покупали билеты на рейс, которым совершенно не собирались лететь.

Ни когда искали частника, у которого можно было бы снять кораблик с лицензированным автопилотом за наличку.

Ни когда… в общем, если бы про них сняли фильм, то это был бы тот самый раздражающий фильм, где герои, кажется, вот-вот встретятся, но вечно что-то случается, и они расходятся, даже не заметив друг друга. Пока не наступает последняя сцена.

Как та.

С пистолетами.

Мысли у Варуса и Мико идут сходными путями. Не хотела бы я оказаться в том лабиринте ассоциаций, который расположен в их перекошенных мозгах… но в центре Лабиринта у них сидел один и тот же Минотавр.

Этот Минотавр ревел. И требовал кого-нибудь похитить.

Кстати, как потом выяснилось, частник им попался ушлый и сосватал обоим одну и ту же летающую развалюху.

Но это они узнали позже.

Когда сцена с пистолетами закончилась.

А это была чертовски длинная сцена.

И примерно такая же неловкая.

Два человека, друг напротив друга, вместо зажигательной музыки тишина, и только тихонечко гудят лампы, освещая место преступления, которое вот-вот… скорее всего… возможно… все-таки свершится. Или нет.

Они никак не могли решиться.

Мико — не выспавшаяся, злая, на голове гнездо, на ногах берцы, в моей футболке цвета хаки, случайно прихваченной из чемодана в процессе сборов и здорово жмущей ей в груди и натирающей подмышки; пылающая жаждой мести и желанием стукнуть кого-нибудь больно.

И Варус, одетый совсем как Сенька в тот самый первый день, разве что волосы он не красил, шляпы к тому времени вышли из моды, а каблуки ему не позволяла религия. И без маски. И один. И на него совершенно никто не обращал внимания уже целых полчаса.

А еще все это он спер у собственного ассистента из шкафчика.

Одежда — очень важная вещь для самоощущения человека, и я так подробно описываю этих двоих чтобы дать понять: чувствовали они себя как два придурка.

Не в своей тарелке.

Не в своей шкуре.

Будь у них хоть капля их обычной уверенности, кончилось бы все тем, что Варусовы бодигарды нашли бы в коридоре два неподвижных тела. То есть скандалом.

Но тут у Мико все-таки сдали нервы, и прежде чем стрелять она все-таки засомневалась, тот ли это человек. В отличие от меня она никогда не уделяла особого внимания Варусовым бровям.

А тут у него было видно лицо целиком. Это отвлекало. Ну, от бровей и формы лба. И вообще по лбу она дала бы ему больше, чем по полному лицу… короче, с маской он выглядел куда старше, а так — как ассистент и Сенькин ровесник.

То, что Сенька тоже не самый юный актер года, Мико в голову вообще не приходило. Сенька немало денег тратит на то, чтобы выглядеть… ну очень молодо.

Надо сказать, Варус, наверное, единственный в мире человек, который может таким образом замаскироваться.

И она спросила, как могла вежливо:

— Ты кто, и что ты делаешь около моей лодки? Тфу, корабля.

Она не была уверена, как называть эту развалюху.

— Это моя лодка, — ответил Варус, — тфу, корабль.

Он вообще-то не был приучен стрелять в людей, но отложил решение этой проблемы на попозже.

Зря.

Как бы он ни тянул время, проблема все равно не решалась.

Варусу дали просто замечательное воспитание. Ему привили уважение к старшим и красивому оружию, его научили вести переговоры и светские приемы, держать в руках себя и древние мечи и выпускать ярость на свободу только в исключительных случаях. И в результате зверь, которого Мико никак не ограничивала, у Варуса сидел под тремя замками, запертый крепко-накрепко где-то между понятиями «плохо» и «так себя хорошие наследники не ведут». Он еще мог бы накинуть на шею Мико шелковый шнурок, если бы она вдруг решилась претендовать на его часть корпорации, но вот так просто парализовывать юную девушку было бы… непростительно.

А Мико, как на зло, продолжала вести себя до отвращения мило, не желая облегчать бедному Варусу задачу и переходить в разряд наглых стервозных врагинь, которых и пристукнуть не жалко. Хоть она и узнала голос, и убедилась в том, что судьба свела ее с тем же самым человеком, от которого ей в свое время пришлось драпать, она не спешила переходить в атаку.

Ее проблема была в том, что она, хоть и твердо решила Варуса похитить, понятия не имела, как это дело провернуть, и решила сначала посмотреть, есть ли вообще корабль и не надул ли ее тот ушлый старикан. И по пути столкнулась. С тем самым. И осознала, сколько трудностей у нее на пути.

Много.

Для начала, старикан ее развел, как малолетку. Хоть и не совсем… Скорее, умолчал кое о чем. Попутчика вон подсунул, а содрал-то с нее по полной, гад!

Но это могло быть и к лучшему.

— Похоже, этот старпер сосватал нам одну лодку.

— Корабль… Почтенный пожилой человек, — механически поправил Варус, точно так же, как и Мико понимая, что просто парализовать предполагаемого противника у него не выйдет.

Конечно, Мико очень старалась казаться милой.

Но это вовсе не значило, что она опустила пистолет.

Да и отвлекись она… палец Варуса на курке все равно удерживали годы и годы воспитания.

Корабль был в дальнем доке. Вокруг не было не души, только автоматика. Кричи не кричи — никто не услышит, разве что если заорать «пожар», то можно активировать противопожарную систему и поставить на уши весь виток.

Но толку с этого никакого.

— Так вы назоветесь? — спросила Мико как можно непринужденнее.

В отличие от Варуса она верила, что сможет увернуться от ответного выстрела, но догадывалась, что далеко это здоровое мужское тело не утащит. Варус все-таки куда массивнее Сеньки, которого она в свое время удержала на одном адреналине и его доброй воле.

— Э-э-э… — Варус думал.

А потом, как ему показалось, понял.

Не узнала.

Без маски он бы и сам себя с трудом узнал. Поэтому ухватился за эту соломинку обоими руками.

И опустил пистолет первым.

— Беретт… Берт. Да.

— Заплатили такому узкоглазому старикашке с противным акцентом?

Варус покосился на бусинку переводчика у Мико в ухе. Какой еще акцент?

— Уважаемому пожилому человеку, — снова поправил он, ибо почтение к старости ему прививали с детства, и привой этот пустил глубокие корни в его психику, которая слишком уж здорово расшаталась за эти несколько минут, чтобы этими самыми корнями пренебрегать.

— Хрен редьки не слаще, — Мико тоже опустила оружие, — пойдем. Вместе прокатимся.

— Вместе?..

— А какая разница? Долетим до узла, а там разъедемся каждый куда хочет… Я вот собралась на Йе-4.

— И я, — поддакнул Варус.

Мико оглянулась.

— Вот видишь, — сказала она, отбрасывая тяготящую ее вежливость, и искренне улыбнулась, — как все удачно складывается!

«Для меня», — подумали оба…

А Сенька все-таки узнал.

Когда Освальд вернулся на Йе-4 и ухитрился разыскать мой мотель, он позвонил Сеньке и заверил его, что все в порядке и потерявшуюся Таню он нашел. И что Сенька может и не волноваться.

И тут уж Мико действительно повезло, что она успела улететь до того, как Сенька узнал, за что именно он больше может не волноваться.

И Варусу повезло.

Сенька, конечно, не умеет добывать информацию или спасать похищенных девиц…

Вместо этого когда-то очень-очень давно он приручил динозавра и теперь «призыв Крейга» его коронный прием в любой непонятной ситуации.

И вдвойне этим двоим повезло, что, когда Сенька Крейга набрал, он узнал, что у того вроде как что-то вроде медового месяца, но на любимого птенца-раздолбая время всегда найдется, пусть тот только скажет номер участка, куда позвонить и поручиться.

И у Сеньки язык не повернулся на Освальда наябедничать и обломать патрону весь конфетно-букетный кайф.

Вместо этого он передал поздравления, рассказал, как все у него хорошо и радужно и вернулся на съемки, утешая себя тем, что я всего лишь потерялась и уже нашлась, что там Освальд (что при Сенькином профессиональном недоверии к журналюгам наоборот скорее напрягало) я вообще-то уже взрослая, и что он обязательно сорвется на Йе-4 сразу после съемок и настучит Освальду по пустой тыкве, если я только попробую приобщиться в этом путешествии хоть к каким-нибудь наркотикам.

Или к алкоголю.

Как многие бывшие алкоголики, Сенька боялся зеленого змия куда сильнее всех остальных чудовищ (в том числе и корпорации Тере-Пере) вместе взятых.

Глава 12. Все еще Таня

Как я узнала, что Освальд — киборг? Очень просто. Он сам мне сказал.

Хотела бы я догадаться сама.

То есть… Как-то грустно осознавать, что можешь знать человека несколько лет, а потом внезапно получить от него признание, что он даже не человек.

Но… Так уж вышло. В свое оправдание могу сказать, что даже Шерлок Холмс на моем месте не справился бы лучше. Чтобы раскрывать преступления методом дедукции, надо очень хорошо понимать тот мир, в котором живешь. В деталях. В мельчайших деталях.

В своем старом мире я знала довольно много всего. Я была эрудитом, причем настоящим, а не того сорта поверхностным зазнайкой, который с десятого раза запомнил историю про Пушкина и ревизора, вечно всплывающую в ленте.

Не сказать, что в моих знаниях было что-то особенное: я просто много читала.

И то я могла узнать, что у одноклассника пьет отец, лишь тогда, когда об этом знали уже все. Не потому, что я лишена наблюдательности. Скорее… Мне не хватает подозрительности. Я подсознательно думаю, что мир лучше, чем есть на самом деле, что тайны — они обязательно интересные, а не постыдные.

А в новом мире все, что я читала, давным-давно устарело, и я лишилась даже этой своей малюсенькой точечки опоры. А новую информацию я получала чаще из Сенькиных и Крейговых сценариев и коротеньких тредов в соцсетях, что сделало мои знания довольно… специфическими.

А в сериалах киборги были стандартные, не сильно-то ушедшие по дизайну от старины Арни; в реальности они, конечно, выглядели по-другому, у них было поменьше кожи. Боевым машинам красота не нужна.

Даже андроиды были куда больше похожи на людей, но их старались сделать красивыми. Все-таки это направление в робототехнике как однажды стало на путь производства забавных штучек для богачей и рабочих лошадок для борделей, так оттуда и не свернуло.

А Освальд не был даже красив. Освальд всегда был… совершенно обычным. Непримечательным. Обычная человеческая внешность без ярких черт. Рядом с Сенькой он казался неухоженным, рядом с Мико — тусклым и совершенно незаметным, рядом с Крейгом — маленьким… Ничего особенного. На его треснутые очки обращали куда больше внимания, чем на его лицо — затем он их и носил.

Док был гением, и именно поэтому ему никогда не доверяли дизайн, который должен был бы понравиться массовому зрителю: слишком он любил всякие непопулярные идеи вроде той, что ничем особо не примечательный мальчишка вполне может быть лучшим снайпером в команде. Или что азиатка, получившая степень по современной литературе и не способная правильно даже стоимость покупок подсчитать — это очень даже прикольно. (С Мико они бы подружились).

Но своего домашнего киборга он сделал таким, каким сам бы хотел его видеть.

И благодаря этому Освальд Клара Людовик Первый (на самом деле — то ли пятнадцатый, то ли четырнадцатый, Док не слишком любил напоминать себе об ошибках) смог довольно долго притворяться человеком не только передо мной, но и перед кредиторами.

Он и правда задолжал кое-кому за топливо, но это уже другая история, которая, хоть и привела его на стену, висеть рядом с другими космическими преступниками, к событиям на Йе-4 почти не имела отношения. (Если забыть, что именно из-за нее мы на Йе-4 и попали, но я и без того слишком часто отвлекаюсь).

Конечно, была одна компрометирующая деталь, о которой Освальд не подумал, и которую конечно же заметил бы кто угодно, кроме меня, если бы решился полетать с ним на его Ласточке: автопилот.

Пиратский автопилот Освальда не работал уже лет десять.

На самом деле не модифицированный человек и правда может сам, без автоматики, водить подобные мелкие кораблики. Просто очень недолго. Не хватает людям скорости реакции.

Но в фильмах никто не уточнял, насколько везучи протагонисты; это была часть прочно устоявшегося в культуре образа крутого человека, мужчины ли, женщины. В решающий момент они брали управление на себя, доказывая, что им для этого не нужны всякие вшивые ИИ, да и из приборов достаточно меньше половины.

И я, знавшая реальность лишь по довольно условным произведениям про эту самую реальность, не заметила подвоха. Не то чтобы Освальд создавал впечатление крутого парня, но я в него верила.

И Сенька, кстати, тоже ничего не заподозрил, хотя ему позволительно, он даже играл таких персонажей и вообще немного рассеянный, когда дело доходит до техники. В тот краткий полет его больше волновало, что Освальд может выцедить из его интервью.

И Мико, хотя ее подозрительности с лихвой хватит на несколько галактик. Но она, увы, также некомпетентна, как я.

Возможно, заметил Крейг. Но Крейг считает информацию ресурсом и редко его транжирит. Если допустить, что Крейг знал, становится понятно, почему он меня так спокойно отпустил.

Почему бы и не отпустить татци в путешествие с боевым киборгом? Что может грозить девушке, если ее спутник буквально стреляет лазерами из глаз при необходимости?

Кто же знал, что я так глупо потеряюсь?

Когда Освальд меня нашел, я и себя-то найти не могла.

Когда Освальд меня нашел, я сидела перед «корзинкой тетушки Клемм» — настоящей соломенной корзинкой, куда добрый Шаман набрал с разных прилавков экзотических фруктов. После недолгих препирательств я согласилась считать это «собирательством».

Я просто устала препираться.

Я опустила руки.

Я больше не пыталась никого понять.

Я жевала яблоко.

И яблоко было вкусным, и мне уже было плевать, собранное оно или спертое. Я была голодна. А яблоко было вкусным.

Где-то далеко бухнул взрыв, десятый за сегодня. Шаман недовольно загудел. Шаман беспокоился. Он плохо понимал саму идею стресса или эмоционального выгорания, — довольно трудно впасть в депрессию, когда ты — это Рой, — но понимал, что что-то со мной не так.

В дверь коротко постучали, а потом вошли. Я была уверена, что это тетушка Вэй Хо, уборщица, которая раз в день заходила, чтобы поелозить наскоро тряпкой где-то под кроватью, и даже не повернула в ее сторону головы.

Если дать тетушке Вэй Хо понять, что ты говорящий, то еще полдня не сможешь отбиться от ее рассказов про голодных внуков. Лично я притворялась глухой, а один раз просчитавшийся Шаман прятался в щели под окнами.

Но это была не тетушка Вэй Хо.

Это был Освальд.

Освальд сказал:

— Привет.

Я ответила:

— Привет. Извини, я не справилась, да?

И быстро-быстро заморгала: от этого поганого яблока почему-то щипало в глазах.

Освальд огляделся.

— У тебя не было ни денег, ни смартфона, но ты сидишь в мотеле и ешь алантезию, которая так-то бешеных денег стоит. Всем бы так не справляться.

— Это яблоко, — возразила я, — и я, кажется, развязала войну.

Вообще-то мне хотелось вскочить и повиснуть у него на шее, но я же не принцесса в беде, чтобы такими глупостями заниматься.

Освальд пожал плечами.

— С кем не бывает. Рано или поздно они бы все равно перегрызлись.

— А мы — Шаман, — гудением представился рой, — мы рады, что вы последовали инструкциям.

Освальд поморщился, инстинктивно потянувшись поправить очки… Которых не было.

Без очков у Освальда сразу глаза становились… Страшные. Цепкие. Даже хуже, чем на портрете. Он этими глазами меня будто просканировал.

— Что, очки съели? — сочувственно спросила я.

— Если бы только очки, — вздохнул Освальд, и тут я заметила.

Тут я заметила…

Заметила…

Мне сначала показалось, что у меня что-то с головой. Мало ли, чего могут добавлять в алантензию, что она такая дорогая… Потому что у Освальда в шее была выгрызена огромная дыра.

И в этой дыре что-то искрило.

Освальд проследил за моим взглядом и поспешно накрыл дыру ладонью.

— Это не то, что ты подумала… — промямлил он.

Это не было на него похоже. Освальд всегда знал, что сказать.

— Это выглядело, как провода.

— Но это были не провода, это… Тебе показалось.

— То есть у тебя нет дыры в шее, которую ты прикрываешь рукой?

— Есть, но это самая обычная дыра в шее. С кем не бывает, — нервный смешок, — дело житейское.

— Руку убери.

— У меня шея болит.

— Естественно, — буркнула я, — у тебя же в ней дыра. Шаман, отличная работа.

— Мы впервые попробовали этот сплав, — прогудел Шаман, — очень вкусный.

— Я бы вас испепелил, — буркнул Освальд, — по одному… Если бы мог. А я не могу. — Освальд склонил голову на бок, будто к чему-то прислушиваясь, — не могу, а жаль, что обычные люди так не могут, очень. Тань, полетели на Долгиппу? Или ты хочешь кому-нибудь сдаться? Это глупо, честно.

— Я не могу… — растерянно пробормотала я, не уточняя, что именно, и встала, чтобы подойти к Освальду поближе, — Я обещала дождаться Мико, а она задерживается… Мы же можем подождать Мико?

— Конечно, — мягко сказал Освальд.

В нем не было ничего жуткого.

Совсем ничего.

Это был все тот же Освальд, который подставил подножку бодигардам на Олкхении; все тот же Освальд, который писал пробирающие до глубины души статьи про наши с Мико суды; все тот же Освальд, который разбил окно в моей комнате.

Он нервничал, он отводил глаза, и взгляд у него больше не был цепким — он был растерянным, был почему-то испуганным, был вопросительным. Рукой он машинально растирал шею, и кожа вокруг дыры покраснела.

Клетчатая рубашка, драные ботинки, протертые джинсы, жидкий хвостик, в за резинку небрежно заткнут… Скальпель?

Как перо индейца.

Скальпель вместо карандаша.

Какая разница? Карандашом он тоже умел делать людям больно.

Это был все тот же Освальд.

И я его не боялась.

Я его все-таки обняла.

— Я рада, что ты меня нашел, — сказала я, — но я ничего и никого не понимаю. Совсем.

И разревелась.

Освальд осторожно похлопал меня по плечу. Будто я вот-вот взорвусь.

— Ну… Это правда дыра, — вздохнул он, — можешь посмотреть на провода, если хочешь.

Не знаю, кто его надоумил, что лучший способ прекратить истерику — это отвлечь истеричку, но это сработало. Я отстранилась и вытерла слезы рукавом толстовки.

В последнее время так и хотелось спрятать голову в капюшон, как черепаха, вот я ее и выпросила у Шамана. Теплую серую толстовку.

С длиннющими рукавами, которые так удобно натягивать на ладони, когда не знаешь, что делать.

Не только Освальд оказался кем-то другим. Я и сама изменилась.

— О. — сказала я. — И правда провода. А это значит?

— Я киборг, — Освальд пожал плечами, — киборг-убийца, если быть точнее. У меня есть свобода воли, так что это дело я бросил. Статьи писать интереснее.

— А скальпель?

— А, — Освальд вытащил скальпель из хвоста и воззрился на него с интересом, — прихватил… кое-где. Думаю, больше он мне не понадобится.

И вонзил его в стол. Глубоко: я потянула за рукоятку, но не смогла вытащить.

— Вот как, — вздохнула я.

— Это что-то меняет? — удивился Освальд.

Я задумалась.

Хоть убей, не видела в нем особых перемен. Разве что дыру следовало бы заклеить чем-нибудь таким, телесного цвета, чтобы людей не пугать. Попросить у Шамана шарфик?

И он искал меня.

И нашел.

— Нет, — наконец сказала я, — ничего. Какая разница?

Я еще немного подумала, но добавила:

— Ты же все равно Освальд.

А я — все еще Таня.

Глава 13. В ожидании Сары Коннор

— Тебе не обязательно это делать, — сказал Освальд.

Я была почти уверена, что он уже успокоился.

Мы довольно долго говорили о погоде на Марсе и о том, как я здесь перебивалась. Обсудили Шамана, выгнав предварительно большую часть Шамана за окно для приличия.

А потом он рассказал историю про Дока, который умер.

Ту самую, с общей детоксикацией организма.

И я сказала ему, что он не виноват. И тогда он запустил пальцы в дыру и начал бездумно накручивать на указательный какой-то повод. Смотрелось отвратительно.

Когда я нервничаю, я иногда начинаю грызть ногти. И щеки.

Теперь я, кажется, поняла. Надо бросать эту привычку. Выглядит, как провода из плеча.

— Ты о чем?

— Тебе не обязательно пытаться понять и принять всех и каждого. Если ты хочешь сказать, что не хочешь больше со мной общаться, так и скажи.

Я вздохнула.

— С чего бы?

— Я не человек. И я убил…

Я скрестила руки на груди. Откуда-то пришло бешеное желание запустить в Освальда огрызком яблока. Я почувствовала, что еще немного, и стяну с ноги туфлю и брошусь в бой, как Мико…

Я бросила короткий взгляд на свои кроссовки.

А, да, шнуровка.

Шнуровка и никакого каблука.

Совершенно бесполезная в бою обувь. И не стащишь быстро, и не вонзишь толком.

— Я лично сходу перечислю тебе три варианта. Наследники подкупили врачей; врачи были идиоты и это врачебная ошибка; Док был слишком стар и просто пришло его время. Взрослый и разумный человек пошел на это сам, верно? И если уж на то пошло, то именно он тебя так запрограммировал.

Освальд поднял руку.

— Да?

— Последнее мне не нравится. У меня свободная воля, она не определяется моей программой. Мой мозг…

— Только без деталей.

— …но я не человек.

Уперся, как баран, ей боги!

— Крейг тоже, это не мешает ему считать меня своим птенцом. И вообще, как-то раз два очень умных грека поспорили, что такое человек. Один сказал, что это существо с голой кожей, которое бегает на двух ногах, а второй ощипал курицу.

Освальд хмыкнул.

— Жаль, что он не был знаком с Крейгом.

Я все-таки запустила в него огрызком яблока. Он закрылся ладонью. И засмеялся.

И я засмеялась.

Я не могла сказать, что полностью понимаю Освальда. Или что понимаю Крейга. И тем более — что понимаю Шамана.

Но так же, как Освальд сбросил со своих плеч груз хранимой тайны, и наконец-то смог их расправить — он вдруг совсем перестал сутулиться, так и я наконец смогла выкинуть из свой головы тот гаденький голосок, который говорил мне, что в понимании, что в безграничном принятии и бесконечном дружелюбии — моя единственная ценность.

Я любила Кейга, Сеньку, Мико и Освальда; и Шаман мне нравился. Поэтому я была готова принимать их маленькие и большие недостатки. Хину, например. Или привычку расколупывать провода.

Но я наконец поняла, что не обязана этого делать. Освальд впервые вслух проговорил возможность выбора — или, быть может, не впервые, но я впервые смогла это услышать и понять.

— Кажется, — сказала я, — ты пытаешься меня убедить, что я должна опасаться киборгов.

Освальд посерьезнел.

— Хорошо бы. Ты доверчивая, как ребенок.

— Тебя прислали из прошлого меня убить?

Освальд задумался.

— Да нет вроде.

— Ну вот и хорошо. Киборги и дети — отличное сочетание. А на роль недоверчивого персонажа сойдет и Мико. Когда она приедет. Ты же ей скажешь?

Освальд замялся.

— Очень жить хочу…

— Скажешь?

Освальд вздохнул.

— Ну ладно.

— Отлично. А пока мы ее ждем, я хочу научиться опасаться киборгов по методу одной мелкой разбойницы.

— Это как?

— Встретить киборга и научиться его побеждать, конечно.

Мне невыразимо надело сидеть в этом дурацком мотеле и ждать, пока меня схватят. А еще мне было очень интересно, как все-таки Освальд устроен. Раньше я не замечала за ним особых странностей, но раньше я и не приглядывалась.

— Это о…

— Если я снова потеряюсь, то могу столкнуться с киборгом. И что мне тогда делать?

У Освальда сразу стало какое-то жутко кислое лицо.

— Я бы посоветовал сдаться, — наконец сказал он, — у тебя шансы не нулевые даже, а отрицательные.

— Ну, ты же знаешь их слабые места? Ты же жил с разработчиком! Не бывает сложных устройств без багов! — с энтузиазмом выдала я.

— Ну… — Освальд задумался, — все равно сдавайся.

— Пожалуйста!

— Это и есть хваленая харизма секхе? — он подошел к окну, потарабанил пальцами по подоконнику, — бедный Крейг. Ладно. Во-первых, знаешь вальсовый счет? Который раз-два-три?..

Глава 14. Секретики малых продаж

Расшифровка восстановленной записи с совершенно случайно забытого в чужой дамской сумочке диктофона К. Освальда, фрагмент 1

— И вдруг я подумал: а что от меня останется? Несколько фильмов, которые все забудут через десятилетия? Компания? Куча денег побольше или поменьше? Какие-нибудь дети?

— И решил оставить нас? Думал, мы что-нибудь изменим? Типа… мир? Вселенную?

— Я смотрел в глаза рептилоида, Мико, какая еще вселенная? Я думал: «сейчас он щелкнет челюстью, и от меня вообще ничего не останется».

— Не могу решить, ты трус или кокетка.

— Сам не знаю. Творческая личность?

— Да пофиг. Блин, и куда я сунула эти гребанные говнодавы?..

Конец фрагмента

Книжный развал «все по тридцать пять» у метро.

Типа даже не по пятьдесят. Пятьдесят — это вроде как почти деньги. Пятьдесят — это пачка пельменей по акции. Даже, может быть, приличных. В которых можно найти следы мяса, если очень постараться.

Нет, может, когда-то это и был книжный развал «все по пятьдесят», но потом отчаяние сгустилось над этим местом, как тучка, из общей атмосферы очередного финансового кризиса. И подержанные книги стали уходить за тридцать пять.

Им еще повезло.

Я помню, в подъездах иногда сваливали книжки за просто так. Рядом с ношеными туфлями и подсохшим фикусом, рядом с грудами какого-то тряпья. Разные. Чаще учебники или биографии, иногда эзотерика, редко — художка, но если художка, то чаще классика.

И все — хлам, который уже не вмещается в квартиры. Хлам в картонных коробках или просто так.

Хлам, который всегда вытесняет нехлам. Хлам Непобедимый…

Все за просто так, только, пожалуйста, заберите. Заберите, пожалуйста. Ну пожалуйста-препожалуйста. Пока хлам не выжил из дома нас, заберите его семена в свой дом. Хлам самовоспроизводится — так звучит Первый Закон Хлама…

…о чем это я? А, да. По тридцать пять продавался тоже хлам в основном.

Ну, ассортимент мало отличался от подъездного-бесплатного. В тот раз — как всегда. Было много признанной классики в солидных обложках, много эзотерики в ярких, рецепты и биографии всяких там людей, о которых ты чаще слышал, чем нет, тоненькие детские книжки лежат с краю — это все основное блюдо; детективы встречались редко — наверное, быстро разбирали. Если бы было побольше времени порыться, докопалась бы и до слоя несвежего букера с горочкой лавбургеров и боевичков. Это не совсем дно раскладки, но где-то посередине.

В то холодное утро все было так. Уставшая продавщица безразлично смотрела, как я перебираю книжки, и этот взгляд мне иногда снится.

Иногда во сне у женщины Сенькина голова. Она лупает своими большими сонными глазами, и я откуда-то знаю, что она неделю как на препаратах и не спит, потому что шоу перенесли на неделю назад и все в мыле, и вообще кризис, и я запорола ему (ей?) продажи.

Я тогда ничего не взяла.

Я опаздывала.

Опаздывала на олимпиаду. Будочка меня ждала. Ну, я тогда не знала, что будочка и конкурс космических невест, конечно. Я тогда о шейхе мечтала в комиссии.

Задержись я — сняли бы меня?

Но как у Нильса не оказалось вовремя монетки, чтобы выкупить из плена заколдованный город, так и у меня, школьницы, не было денег. Ну, то есть была сотка на шоколадку, и я могла бы потратить, но жаба душила и вообще.

Я тогда еще подумала — вот книжка про Кеннеди от Стивена Кинга, может, взять? А потом, по пути к метро, подумала еще — а если бы я взяла книжку, а Стивен Кинг вдруг бы узнал, что девочка Таня выкинула на его книжку треть своей шоколадки… Он бы улыбнулся?

Забил бы, наверное. Как я забила на эту мысль. Ну, то есть позабыла про нее. Бдительная тетенька на входе решила проверить мой большой темно-синий рюкзак под экраном, и мы с ней немного пообсуждали, линейка у меня в пенале или строительный нож. Оказывается, в строительных ножах тоже есть дырка, прям как в железных линейках.

Хотя меня пропустили бы и со строительным ножом, подумаешь, строительный нож, строительный нож это все равно, что канцелярский, а канцелярскому самое место в пенале, но мне было важно доказать, что я не несу опасности. Даже вот такой, чисто теоретической.

Обычно люди (и не только люди) это с первого взгляда на меня понимают, поэтому тетенька в то утро немножко поколебала мое сонное спокойствие.

Может, это был знак, не знаю. Может, это значило, что я спускаюсь в опасность.

Освальд рассказал мне все, что знал, и заставил упражняться до самого вечера. На следующий день болели даже те мышцы, о существовании которых я раньше и не задумывалась. Я потянулась — и окончательно проснулась, осознавая, какая это была плохая затея, двигаться.

Посреди комнаты стояла желтая палатка: в ней, оказывается, Освальд заряжался. В общем и целом, на самом деле, это была вовсе не палатка, и я чуть лучше теперь понимала, почему он везде ее с собой таскает и ставит даже тут, в мотеле.

Зарядка для киборгов — почти сон. Освальд мирно спал, отгородившись от мира тонкими желтыми стенами. Я некоторое время вслушивалась в звуки вокруг, пытаясь услышать электрическое гудение или тонкий шелест, с которым течет по проводам ток. Конечно, ничего я не услышала.

Я осторожно обошла палатку по кругу, сняла со спинки стула свою огромную серую толстовку, и прокралась мимо него к выходу.

У меня было непростое время, и справлялась я с ним отвратительно. Тогда я только осознала, что не то что толком не понимаю никого из своего окружения, но даже не пытаюсь понять. Пропускаю мимо ушей, глаз и нелюбопытного носа все лишнее, все, что не вписывается в тот удобный образ, который я придумываю каждому своему другу.

«Ты чо, дура? Это же очевидно!» — только не голосом Мико, а моим собственным внутренним голосом, все повторяла я себе и повторяла, и это занимало все мои мозги, не оставив ни единой извилины на подумать.

Все было очевидно и раньше, до того, как провода-из-плеча бросились мне в глаза и открыли их широко-широко, — но я не хотела видеть. Я, вся такая понимающая, чувствующая, эмпатичная, дока в налаживании контактов… На самом деле ничегошеньки не наладила бы, если бы мне все не поддавались. Если бы мне все не прощали. Если бы со мной не носились.

Вот она, харизма секхе — харизма маленького зверька. Какая из меня татци, если все, что я могу — это садиться на чужие шеи, не разбирая даже, кто такой их владелец?

Это было довольно трудно… пережить. Не сказать, что я тогда поступала очень разумно, но теперь, узнав столько от самого Освальда, я просто должна была увидеть портрет Освальда еще раз. Я хотела знать, за что его разыскивают. Хотела честно говорить ему, от всего сердца: «подумаешь, такая фигня».

Я должна была сделать это сама.

В то утро меня совершенно не волновало, что меня ищут все на свете ищейки двух противоборствующих сторон, потому что это было и неважно. Куда важнее было — разобраться. Татци или ецци? Ецци или секхе? За что ищут Освальда?

Я вообще собиралась сначала дойти до интернет-кафе и просто прогуглить все, что можно, но подумала вдруг, что не хочу знать и слишком много. Страничка в соцсетях, о которой тебе никогда не рассказывали; первые статьи; все это так легко ищется… Все это так трудно не открыть, когда найдено.

Все это слишком личное.

Да, оно открыто всем интернет-ветрам, но оно все еще личное, пока это не открыли лично тебе.

А портрет я вроде бы уже видела. То есть я не искала специально. Мне казалось, что на портрет я имею право взглянуть еще раз именно потому, что его я не искала. Вроде как разрешение от судьбы, да?

— Шаман, подскажи, как добраться до площади, — сказала я.

Я бы и сама справилась, я немножко разобралась уже в местных указателях, но Шаман не оставлял меня, и мне казалось невежливым его игнорировать.

— Прямо три квартала, — прошелестел мне в ухо незаметный жучок, — потом налево четыре.

И снова спрятался где-то под капюшоном.

Дорога обещалась долгая, и я решилась на светскую беседу.

— Откуда ты взялся? — спросила я, — Вы… Ты эндемик на Йе-4, Шаман?

— Нет. — прошелестели в ответ, — Нас принес Эдди. В банке. И оставил здесь. Давно… мы не помним материнский Рой.

— Но вы помните Эдди.

— Всегда будем помнить. — согласился Шаман. — Он подарил нам планету.

— Хотите, я тоже возьму вас в банку? — спросила я после невероятно долгой паузы. — Или вам не надо? Наверное. Вы бы могли сесть на любой корабль, да…

— Нет. Невежливо, — ответили мне, — Эдди сказал: «невежливо без спроса, невежливо спрашивать».

— И вы следуете этим заповедям…

— Мы Его дети. — Шаман подумал немного. — В какой-то степени.

Мы еще немного помолчали.

— Мы посоветуемся. Про банку, — сказал наконец Шаман, после того, как на моем плече сменилось два или три жука, — мы не единственный Рой на Йе-4.

Я пожала плечами.

— Как хотите.

Я почти ступила на площадь и немного отвлеклась от диалога. И вообще уже не была уверена, что вообще стоило это предлагать. Надеялась, что на обсуждении все и заглохнет.

— Тот мужчина со скрипкой — как Освальд, — сказал вдруг Шаман.

— То есть?

— Пластиковый.

Мужчина со скрипкой? Виолончелист, что ли?

Я бросила взгляд на музыканта, который как раз раскладывал свой футляр посреди площади. Было раннее утро, и он был единственным… человеком здесь.

Правую руку его обвивала татуировка змеи. Красивая.

Я пожала плечами.

— И что с того? Не съест же он меня. — я помедлила, — но… прикрой мое лицо, если не сложно, Шаман.

Я постояла, уже привычно дожидаясь, пока меня обнимет знакомый хитиновый кокон. Мирный гул и шелест крыльев: я так быстро к этому привыкла.

— Почему ты помогаешь мне, Шаман? — спросила я вдруг, пересекая площадь под внимательным взглядом виолончелиста.

Конечно, когда ты идешь с Роем, ты привлекаешь внимание, но то, что он киборг, было не так просто выбросить из головы. Спина чесалась от его взгляда.

И я пыталась отвлечься.

Кажется, я уже об этом спрашивала? Но ответ на вопрос зависит не только от самого вопроса, но и от времени. Как-то так это работает.

И я переспросила.

— Ты приняла нас без лишних вопросов, — сказал Шаман, — и не настаиваешь на ответах.

— Но вы ведь рассказываете.

— Потому что хотим.

Я приблизила портрет на стене.

«Кража топлива, ОРЛОВР-67». В общем-то, как Освальд и говорил.

И лицо его — узкое акулье лицо с подбородком, которым можно нарезать тортики. Неудачная фотография. Только на ней он мне напоминал акулу, а не человека. На ней он был страшный.

Шаман загудел громко, предупреждающе.

Я медленно повернула голову в бок: не вскрикнула, потому что ожидала его увидеть.

Такие же хищные глаза, как у Освальда. Только у Виолончелиста. И татуировка змеи обвивается вокруг руки.

— У вас интересная вуаль, девушка.

— Татци, — сказала я зачем-то, — я идентифицирую себя как секхе. Уважайте это.

— Татци. Мы нигде раньше не встречались?

— Это подкат такой неудачный?

— Это захват. — мягко сказал киборг, — захват подозреваемой. Уберите Рой и покажите лицо, татци.

— У меня есть право хранить молчание.

— У меня есть право испепелять на месте.

— Что ж, от любопытства кошка сдохла. Буду считать это кармой. — я пожала плечами. — испепеляйте.

Он замешкался. Фразеологизмы — грузят протоколы; сложные философские идеи — грузят протоколы; плюсом у каждого киборга стоит утилита на спасение человека от суицидальных мыслей.

Освальд мне много чего рассказал. И это в том числе.

У меня было несколько микросекунд, пока он подвис.

И я убежала. Надо было успеть на раз-два-три.

Ничего бы, конечно, не получилось, если бы Шаман под шумок не обглодал Виолончелисту ногу, но я все равно справилась.

Что же, я и правда научилась опасаться киборгов. Встретилась с лицом к лицу со вторым — и не погибла. Правда, дома меня ждал самый опасный киборг в моей жизни, который явно не порадуется моей самодеятельности…

Но теперь я знала, какое топливо он спер, и это странным образом добавляло мне уверенности.

Я наконец чувствовала себя готовой к приключению, в которое случайно попала. Я взяла Шамана за просто так, я докажу Освальду, что тоже могу быть опасной…

…и я надеялась, что обойдется без скандала и я не обрушу Сеньке продажи. Очень надеялась.

Глава 15. Незнакомка из ада

Расшифровка восстановленной записи с совершенно случайно забытого в чужой дамской сумочке диктофона К. Освальда, фрагмент 2

— Сидел когда-нибудь в серотониновой яме?

— Серотониновой яме?

— Ну, когда вечером отлично погулял, шот за шотом, и так штук десять, а до того еще пиво, а после приятный чувак налил тебе самогонки, и следующее воспоминание как тебе держат волосы и укладывают спать. А наутро просыпаешься — и жить не хочется.

— Ага, похмелье.

— Не обобщай. Я конкретно про ту часть похмелья, которая ощущается, будто вся радость жизни осталась во вчера, а тебе теперь за это остаток жизни расплачиваться. Голове достается головная боль, желудку — тоже боль, но и по менталочке алкоголь бьет — и она болит. Типа как наказание: а теперь посиди-ка в яме пару дней и подумай, а нужны ли тебе вообще гулянки или пора как-то организовать свою жизнь.

— Понял. Нет, не сидел. Я на антидепрессантах сижу. Или-или, на антидепрессантах пить нельзя. Печень отвалится. Или почки. Что-нибудь… А так ничего не отваливается. Разве что социальная жизнь.

— И правда, не сидел. Ты там поселился, получается.

— …пожалуй. Ну да, логично. Тут же как выходит? Если постоянно думать, как организовать свою жизнь идеально и чересчур перестараться, ты сам не замечаешь, как в эту яму заселяешься без права выхода.

— Бедняга.

— Ты тоже пить бросай, а то вместе сидеть будем.

— Мы уже сидим в этой жестянке.

— Мы же согласились.

— Когда это?

— Тебя бот-антинасилие что спросил? Согласна ли ты сидеть здесь со мной. Точно помню. Я сказал, согласен. И ты: «согласна».

— Он бы стопанул катер и оставил бы нас ждать копов. И не факт, что у него файл вызова на копью станцию прошел бы, а не в спам улетел, катер же доисторический. Помирать с тобой посреди космоса я точно не согласна.

— И все равно. Слово не воробей… А серотонин не спрашивает, знаешь. Не шути с серотонином. Не пугай… мой тебе совет — не лезь ты в эти ямы. А то серотонин просто однажды берет и уходит от тебя по крышам, засовывая под одеяло куклу, свернутую из ненависти к себе — чтобы ты не сразу заметил.

— Разве кукла там не всегда лежит?

— Начинает складываться ощущение, что ты говоришь о серотониновых ямах с серотонинового дна. Порекомендовать тебе терапевта?

— Не, я привыкла. Эта кукла меня злит, я ору на нее и становлюсь сильнее.

— Ты на всех орешь.

— Кто виноват, что это всегда работает?..

Конец фрагмента

Есть на свете такое выражение: «Ад — это другие».

Никогда его не понимала. Другие… Они другие. Причем здесь ад? Если немножко напрячься, с каждым можно найти что-то общее. С каждым можно подружиться.

Но в тот день, когда я возвращалась в мотель, подволакивая вывихнутую во время побега ногу, когда чувствовала, как где-то там, совсем рядом, в паре кварталов этого дурацкого бесконечного города-космопорта топает неутомимо киборг, который вовсе не хочет меня убить; нет, лишь взять живой. Когда осознавала с удивительной какой-то, хрустальной совершенно ясностью, звенящей в голове тонкой натянутой стрункой, коснись — лопнет, оставит пустоту и свет…

Истину.

Истина такая: мой ад — это я сама.

Наверное, в космосе есть два вида разумных существ, и человечество можно тоже поделить на два лагеря. Идеальная такая дихотомия. Уроборос кусает себя за хвост и все никак не может подохнуть.

Люди, для которых ад — это другие.

Люди, которые сами себе ад.

Возможно, то общее, что я находила с людьми и нелюдьми — это всего лишь отражение в чужих глазах и умах того ада, который я ношу с собой.

Возможно, я вижу в них лишь отражения себя — и лишь себе помогаю. Лишь о себе беспокоюсь.

У того киборга…

У того киборга, преследовавшего меня, у него была татуировка змеи. Обвивалась вокруг правой руки. Я залипала на нее еще когда думала, что он виолончелист.

Ему сделали красивые руки.

Его змея кусает себя за хвост? Я не успела разглядеть.

Мгновение — и я думала о руках, которые меня поймают. А потом вдруг поняла, что и эти руки — всего лишь повод отвлечься.

Лишь повод не думать о том, что когда я выперлась одна, совсем одна, никого не предупредив, всего лишь позволив Рою быть рядом, пока тому хочется, и, конечно же, оставить меня, когда пожелается, когда я выперлась в город одна, когда я выперлась одна на площадь, я, на самом деле, шла на самоуничтожение.

Что сложно убежать от ищеек огромной галактической корпорации… Да и от шпионов планеты, славной своими шпионами, когда ты так боишься жить дальше одна, с самой собой, что вовсе жить не хочешь. Настолько, что выходишь на площадь: вот она я.

Ловите меня.

Обратите на меня внимание.

Как будто от того, что другие люди считают меня значимой, я смогу однажды и сама начать считать себя значимой.

Но это ведь не сработает. Никогда не работало; я не там ищу причину. Я указываю на отражение и говорю себе, что оно виновато.

Я улетела от Крейга, но на самом деле я всего лишь поменяла его гнездо на «Ласточку» Освальда. По сути своей — ничегошеньки не изменив.

Я цепляюсь за друзей, потому что не могу сама себе быть опорой.

Никакая я не татци, и даже не ецци. Я так и осталась секхе, которая напортачила — а хозяину разгребать.

И эта мысль заставила меня остановиться.

За углом, один поворот и все — и там мотель; в мотеле — Освальд. Освальд увезет меня куда угодно, если его попросить. Расследовать прошлое Сеньки; смотреть на звезды на другом конце галактики; искать Великую Пиратскую Библиотеку…

Потому что Освальд создан заботиться о тех, кто сам о себе заботиться не хочет.

О тех, кто себя ненавидит.

Его хозяин умер, и он нашел себе новую хозяйку, вот и все. Наверное, есть какая-то такая гениальная программа, какой-то вычислительный приборчик внутри его электронной головы: эта девочка взвесила себя и признала никем.

Положи тяжелые, красивые свои железные руки ей на плечи.

Придай ей весу.

Придай уверенности.

Удержи на грани, отвлеки, не дай вглядеться в себя и испугаться до смерти.

Поверни за угол, Танька. И тебя снова спасут.

Поверни за угол.

Поверни — и тебе ничего не придется делать самой.

Я посмотрела на блестящего жука на моем плече. В его панцире отражался лишь серый купол космопорта.

— Мне нужно… — сказала я, переводя дух, — мне нужно… Шаман. Вы посоветовались?.. Про банку?..

Глава 16. А на сценарии Варус сэкономил

Расшифровка восстановленной записи с совершенно случайно забытого в чужой дамской сумочке диктофона К. Освальда, фрагмент 3

— В смысле Крейг сказал, что так тебе и надо?

— Он не говорил, что так мне и надо, и скажи своему типу, что может просто подойти, а не подслушивать.

— Это Варус, а не тип. А ты садись-садись, не стесняйся, чо как не родной… Мы вроде как нашли общий язык. И я не тебе хотела об этом рассказать, куда ты ее дел, Освальд? Что произошло?

— Прочитай.

— «Сепарация должна быть окончательной». Чего?

— Это все.

— Что — все?

— Все, что она мне оставила.

— Освальд, что ты пьешь? Машинное масло? Нефтью воняет! Хватит жрать свою бурду, Клара! Объясни мне нормально!

— Да мне не объясняли! Она просто не вернулась! Шаман клянется, что она в порядке, но ничего больше не жужжит! Я бы его по одному переловил, если б это только что-то дало! Но не даст! Мне ничего не объясняли! Она просто сбежала, от клонов, от Тере-Пере, от меня, от тебя, от Варуса, от Крейга… В никуда сбежала! Одна! А если ее сожрут в этом нигде?

— Так что Крейг-то сказал?

— Да муть какую-то. Спокоен, как удав… Типа, для татци нормально. Мое гнездо ей не подходит, она пошла искать другое, а я должен пережить это как ципак.

— Ципак?

— Если я правильно помню из курса межзвездных коммуникаций, Мико, это «самец-лох» по кеерицийски. Господин Клара, Крейг же был для Таньи опекуном?

— И есть.

— Он реагирует, как отец, не принимайте близко к сердцу. Вы увели у него птенца, сделали из ецци татци. Ципак здесь — малое оскорбление.

— Да плевать мне. Лишь бы из Тани шашлык никто не сделал. За ней же все охотятся! Вообще все! Вы вообще осознаете ситуацию? Почему вы такие спокойные?! У Варуса мечта сбылась? Мико?!

— Мико, ты, в отличие от меня, бывала на Цеери-ки. Что там делают отвергнутые мужчины?

— Новое гнездо. На новом месте. Глупость какая…

— Нет, если принимать концепцию путешествия как аллегорию к взрослению. Ваша подруга ищет дорогу к себе. Следовало бы волноваться, если бы она этого не сделала. Простите, господин Клара, вы не могли бы поделиться? Как она к этому пришла? Может выйти хит, если добавить немного панорамной съемки и цветокора…

— Ты его до сих пор терпишь? Я бы от него в космос вышел.

— Он забавный, если вовремя открыть форточку. Клара, ну чего ты нервничаешь? Она не пропадет. Ты же знаешь, она и вакууме найдет, с кем подружиться.

— Я бы понял, если бы она ушла, когда узнала, что я убийца. Но она просто ушла. Я не могу… Физически не могу… Программа не завершена, понимаешь? Она мой объект. Я пошел.

— Куда? Клара, куда?! Варус, куда он ломанулся?

— Ты ж сама мне сказала. Ципаки строят новое гнездо. Какой будет фильм!

— Какой?

— Зависит от цветокора. Если розовый — будет романтический; в серых тонах — хроника слома личности, в сепия, побольше контраста — конфликт обиды и встроенной программы. Хочешь выбрать?

— Но это же не мой фильм, сам мучайся.

— Тоже выбор. Сниму, а там как пойдет.

— С… Эрсенин скоро приедет… Неделя до конца съемок… Скажем сейчас — сейчас и сорвется… Лучше потом… Но что мы ему потом-то скажем?

— Я лично роль предложу.

— …Ну да. Наверное, стоит предупредить, чтобы не ехал. Но… все же будет хорошо?

— Я что, бог? Не могу я обещать. Никто не может.

— А ты все равно пообещай. Жалко, что ли?

— Хорошо. Обещаю. Все будет хорошо. Все на свете — будет.

— Врешь.

— Успокаиваю. Отпусти — больше твоя подруга от тебя не зависит. Ибо сказано: «сепарация должна быть окончательной».

— Но…

— И то, что случится дальше, уже не твое дело.

Конец фрагмента.

Content

Эйта
Фактор Ч

Глава 0. Завязка

Глава 1. Явление первое. И второе

Глава 2. Вечный бунт

Глава 3. Недопонимание

Глава 4. Не смей жрать провод, Эдди!

Глава 5. Так себе оркестр

Глава 6. Мороженое с попкорном

Глава 7. Кубарем с Эвереста

Глава 8. Первый контакт

Глава 9. Рубака-парень всегда оставляет коту треть хвоста

Глава 10. Главврач кусает пациента

Глава 11. Рождение Берта Кущипи

Глава 12. Все еще Таня

Глава 13. В ожидании Сары Коннор

Глава 14. Секретики малых продаж

Глава 15. Незнакомка из ада

Глава 16. А на сценарии Варус сэкономил