Эйта

НЕНАМЕСТНЫЕ

Глава 1

Жаннэй недолюбливала три вещи.

Первой такой вещью были провинциальные города. Те самые городишки, где стоит пройти три шага — и ты уже на окраине. Стоит зайти в кафе — и ты побывал в половине кафе города. Стоит поселиться в доме — и любой прохожий уже улыбается тебе и зовет заглянуть на обед.

По-соседски.

Второй же были больницы.

Ее раздражал их специфический запах. Даже в самых лучших, богатых, элитных клиниках он просачивался сквозь двери и въедался в одежду. Запахи больного человеческого тела, больничной еды и лекарств — все это вместе превращалось в запах больницы, липучий, отвратительный, страшный. Как и место, его породившее, несущий в себе и живое, и мертвое.

Не случайно многие некроманты выбирали карьеру врача.

Но эти две вещи Жаннэй хотя бы могла терпеть. Да у нее был знакомый врач-некромант, уехавший в провинциальный городишко — вот настолько она была хороша!

Она даже научилась улыбаться так, чтобы соседи не ощущали себя обиженными и предлагали зайти на пироги еще раз. Не получалось обмануть разве что детей, которые почему-то всегда очень остро чувствовали ее неполноценность и сторонились ее, как бы широко она не растягивала губы. Но кого заботят детские страхи? Жаннэй неплохо справлялась.

В конце концов, командировки в провинциальные больницы были частью ее работы. Ей пришлось научиться.

Третьей вещью были яркие эмоции. Она не понимала их, потому остерегалась.

И с ними она так и не научилась справляться. Своих собственных у нее не было, а чужие казались странными, наигранными, преувеличенными и ненастоящими. Как можно справиться с тем, в чье существование даже не можешь поверить?

Вот и сейчас она стояла в Тьмаверстской городской больнице и никак не могла взять в толк, почему этот мальчишка бьется в истерике.

— Вы не могли бы повторить? Зачем я здесь? — Спросила она наконец у стоящей рядом Ылли Тен, представительницы местного отделения Ведомства, — Вы не могли бы вколоть ему чего-нибудь, чтобы он хотя бы не орал?

Она потерла висок. В больницах у нее всегда начинала болеть голова.

— Не думаю, что это возможно, — Почтительно склонилась Ылли, — Герка Ваар, семнадцать лет, представитель младшей ветви рода жаб-зверозыков. Он невосприимчив к… препаратам.

— Жаб? Его лицо… — Недоверчиво протянула Жаннэй, вглядываясь в искаженное лицо мальчишки, — Мне казалось…

— Полукровка.

— Вы вызвали представителя Тьенского отделения только из-за этого? — Жаннэй вскинула бровь.

Ылли присела около кровати, ласково взяла мальчишку за плечи, заглянула в глаза.

— Вам стоит это услышать. Скажи ей то, что говорил нам. — Мягко сказала она. — Успокойся. Повтори.

— Й-й-ыыа… — Он сглотнул, выпрямился, и тут же снова сжался в ком, обняв себя руками, — Йа-а-а… Я Лиль. Лиль Фанк. Лиль рода Фанк из… из… девушка-а-а! Я — девушка! Ли-и-иль!

Жаннэй еще раз пролистала карту. Нет, не был, не наблюдался. Раз не наблюдался, то что? Либо скрывали — тогда роду Ваар светит штраф и крупные разборки местным отделением. Либо запоздалый подростковый кризис — но почему в такой форме?

Хорошо еще, что всего лишь зверозык, у этих силы все больше либо пассивные, либо связанные с чисто физическими вещами. Регенерация, выносливость… невосприимчивость к препаратам.

Но это слишком уж простое объяснение, явно не то дело, ради которого стоит требовать специалиста из столицы. Неужели они думают, что мальчишка может говорить правду?

— Я посмотрела, — сказала Жаннэй наконец, когда молчание совсем уж затянулось, — Выйдем?

В коридоре она первым делом спросила у Ылли:

— Кто такая Лиль Фанк? Знакомая?

— Они учились в одной школе. Она старше на год. Месяц назад произошел несчастный случай, и она впала в кому… Если хотите, можете посмотреть и на нее: она лежит чуть дальше.

— Проводите, — кивнула Жаннэй. — Почему вы вызвали меня? Все это выглядит как обычный подростковый кризис. Слегка запоздалый, но…

— Герка Ваар успешно преодолел свой кризис в пятнадцать лет, с тех пор и приобрел невосприимчивость к препаратам, — незамедлительно отозвалась Ылли. — К тому же, почему он впал в него только сейчас? Если привязка к Лиль, он сорвался бы раньше.

— Вы его допрашивали?

— Он до сих пор не в состоянии отвечать, — покачала головой Ылли, — Поэтому мы вызвали вас. Слишком большая ответственность. Мы допускаем, что он… или она может говорить правду. Но это значит, что род Жаб скрывал слишком сильную кровь… даже если это и первое поколение. Понимаете, каковы могут быть последствия? У нас нет полномочий решать это дело только в рамках нашего отделения.

— Или род Фанк. Почему вы не думаете, что это мог быть род Фанк? — протянула Жаннэй, — Что это за род?

— Это не род. Семья Фанк переехала из Вытески. Невозможно. В родах ее родителей никогда не рождалось детей с сильным даром. Это телекинетики.

Жаннэй промолчала. Для того, чтобы знать, насколько опасны могут быть обычные телекинетики, стоило встретиться с хотя бы одним спятившим. Похоже, этому городу до сих пор везло.

Она краем глаза посмотрела на Ылли. Та нервно прядала длинными ушами и озиралась по сторонам. Явно опасалась столичной гостьи… чего, спрашивается, ей бояться? Жаннэй же не с инспекцией приехала.

Хотя… девчонка же совсем. Зеленая. Она может бояться Жаннэй только потому, что та приехала из столицы. Все, что она думает, высвечивается на ее гладком лобике огромными буквами. Полнейшее отсутствие самоконтроля. Перегорит… туда ей и дорога.

Тьмаверст… город зверозыков и звероязыких. Тех, кто уподобился зверю и тех, кто зверями управляет. Телекинетиков тут мало, вряд ли они понимают местные законы и вписываются в полузвериное общество, немудрено, что в словах якобы беспристрастной представительницы местного отделения так явно звучат презрительные нотки. Она-то зверозычка.

Стоит включить это в отчет. Пусть пошлют сюда пару перспективных новичков на практику, разбавят местный шерстистый состав. Жаннэй не могла вспомнить ни одного человека из местного отделения с человеческим прикусом, и это беспокоило ее.

Телекинез — дар из пси-спектра. Местные должны были принять это во внимание, раз уж решили, что мальчишка может говорить правду. Но они даже не сочли нужным упомянуть это в документах. Халатность? Дурость? Сговор?

— Я могу встретиться с представителем семьи Фанк? — Спросила Жаннэй как можно дружелюбнее.

— Мы запрашивали некроманта как раз на этот случай. — Ылли поджала губы, — Но… — Жаннэй натянула на лицо маску доброжелательного любопытства, и Ылли тут же стушевалась, передумав вставлять шпильку, — Не думаю. Она единственная выжившая после несчастного случая. Пожар в семейном доме. Ее тело нашли неподалеку, травма головы. Родители числятся пропавшими без вести.

— Хм. Интересно. — Жаннэй остановилась перед дверью. — Здесь?

— Да.

— Почему нет охраны?

— Охрана? — Удивилась Ылли, — Разве она необходима?

По инструкции полагалась. Здравый смысл тоже был за охрану. Все-таки тут нет никакого заговора. Обыкновенное разгильдяйство. Поручили дело новичку…

Жаннэй толкнула дверь. Пожалуй, это тоже стоит включить в отче…

— Где? — Спросила она спокойно, — Где Лиль рода Фанк? Вы говорили, она здесь; ее здесь нет. Как думаете, зачем нужно охранять подследственных?

Ылли побледнела стремительно, схватилась за грудь, часто задышала, сползая вниз по стене и не сводя взгляда с пустой койки. Ее огромные карие глаза стали еще огромнее — хотя, казалось бы, некуда. Резцы начали расти, хозяйка была в шаге от трансформации.

Жаннэй ударила Ылли по губам, так что маленькая головка на тонкой шее мотнулась в бок. Ылли вскрикнула, но когда повернула голову, в чертах ее лица было гораздо больше человеческого.

Кто посадил этого трепетного мышонка на такое место? Стоит просмотреть ее личное дело и доложить на папочку или мамочку. Жаннэй достала из кармана платок и начала брезгливо оттирать ладонь от чужой крови.

— Держите себя в руках. Вы на службе, а не в детском саду. Не устраивайте истерик.

— Н-но…

— Я направлю к вам инспекцию, будьте уверены. — Перебила Жаннэй, — Но я здесь по делу, так что прекращайте этот балаган. Сколько вам лет? Вы стажер? Почему вы не в состоянии держать себя в руках? У вас есть гордость? Впрочем, неважно. Я закрываю дело.

— …что?

— Абсолютно очевидно, что у Герки рода Ваар запоздалый подростковый кризис. Редко, но бывают рецидивы, вы должны понимать. На носу экзамены. Переживание за подругу и школьный стресс, все это привело к эмоциональному выбросу, который мы и наблюдаем. Вы успокоились?

— Д-да.

Ылли не сводила взгляда с распахнутого окна. Жаннэй подавила желание горько вздохнуть и еще раз хорошенько эту девчонку треснуть.

Конечно, долго Ылли в этом отделении не продержится, но уволена она будет в теплой, многочисленной компании. Будет с кем выпить, кому поплакать в жилетку, кому пожаловаться на несправедливость судьбы…

Они упустили коматозника — ребята-инспекторы будут рассказывать этот анекдот еще лет пять, а то и все семь. Такие казусы нечасто бывают. Вот поэтому всегда стоит следовать инструкции и, если сказано, что надлежит поставить охрану — поставить охрану.

Тело Лиль Фанк кто-то украл. Или же она ушла сама… невероятно.

То, что сама Лиль Фанк льет слезы из глаз Герки, тоже кажется невероятным. Но Жаннэй работала достаточно, чтобы знать, что невозможного не существует.

Есть три вопроса, на которые стоит найти ответ. Первый назрел чуть ли не в самом начале: если у Герки только один дар, приобретенный после кризиса, то что было до? Неужели он был бездарен? Ответ кажется очевидным, но будет ли он правильным?

Какие отношения связывали Лиль и Герку?

Кто украл тело и зачем? Само ушло?

Что-то подсказывало Жаннэй, что вся эта история — вряд ли результат продуманного плана. Скорее всего, тут повинна череда спонтанных решений, основанных на чувствах, эмоциях, интуиции, инстинктивных порывах… Больно уж по-дурацки все выглядело.

Да это вообще могло оказаться отвратительной гадостью вроде истории любви с самопожертвованием! И еще какой-нибудь слезливой составляющей, упаси Лаллей!

Жаннэй очень, очень не любила такие дела.

— Я останусь тут на неделю. Доведите мою версию до сведенья начальства.

Ылли снова задергала ушами. Припадочная какая-то, право слово.

— Зачем вам оставаться? Я могу помочь?

— Да. Перестаньте задавать вопросы. — Сухо ответила Жаннэй. — Вы уже доказали свою полную некомпетентность. Не позорьтесь.

— Но если это подростковый кризис…

— Просто озвучьте эту версию. Всем. — Последнее Жаннэй особенно подчеркнула. — Вы хотите… сложностей?

— Н-нет…

— Вот и я не хочу сложностей, которых здесь и нет. Это подростковый кризис. И я буду так добра, что выведу Герку рода Ваар из подросткового кризиса с минимальными потерями. Я проявляю сочувствие к ребенку.

Ылли наконец выпрямилась и окончательно вернулась в человеческий облик — даже ушами почти перестала шевелить.

— Эту версию огласить? Я хочу помочь.

— Вам за это платят? Вы осведомитель этого рода в Ведомстве? — Поинтересовалась Жаннэй, снизив тон. — или это юношеский максимализм?

— Это любопытство. — Твердо ответила Ылли, — Я хочу понаблюдать за профессионалом. Я курирую это дело, это мое первое дело, и оказалось, что оно все состоит из одних ошибок. — Она вдруг резко поклонилась, — Научите меня!

Замечательно.

Еще один ребенок на ее бедную шею. Доверять она ей не может. Положиться на нее? Глупо. Следить? Только тратить драгоценные ресурсы. Целую неделю терпеть, пока эта девчонка будет путаться у нее под ногами?

Но именно эта мышка добилась вызова столичного специалиста. Значит, хотя бы чутье у нее есть — чутье и некоторая гибкость мышления. Иначе ей не понадобилась Жаннэй для того, чтобы поверить в кризис. Да она и Жаннэй-то не поверила.

Если с мышкой не договориться, могут возникнуть проблемы. У мальчишки… или у девчонки… может оказаться редкий дар. А редкий дар, который не смогли вовремя скрыть — как правило, сломанная жизнь. Жаннэй терпеть не могла ломать жизни, хватит, достаточно наломала.

Дар вроде не опасен. Значит, нет причин раскачивать ведомственную махину, лучше решить все тихо.

Жаннэй подошла к подоконнику, высунула голову в морозный вечер, немного подышала, размышляя. Эх, плошку с водой и отследить бы по тем занесенным следам на снегу… Нет, не сейчас, позже.

Она захлопнула окно как раз тогда, когда Ылли хотела сунуть туда свой остренький носик. За окном взметнулся маленький смерч — Жаннэй была уверена, Ылли его даже не заметит. И уж точно не додумается связать погоду со столичной следящей-сопровождающей с даром Воздуха.

Она хочет наблюдать? Ну что же, пусть. Будет еще одна девчонка, обязанная Жаннэй карьерой. Таким не стоит разбрасываться.

— Если я узнаю, что ты кому-то докладываешь… а я узнаю. То ты тоже не удержишься, будь уверена. — Сказала Жаннэй холодно.

— Да! — Радостно встрепенулась Ылли, не обратив ровным счетом никакого внимания на фамильярность, — Спасибо, спасибо, спасибо, я оправдаю ваше доверие!

Жаннэй очень постаралась выразить максимальное количество скепсиса, используя только брови, прищур и изгиб губ.

— Рассчитываю на вас, Ылли рода Тен.

* * *

Герка Ваар был самым обычным неудачником.

В этом не было его вины. Просто ему не везло и все. С рождения.

Он родился с генами жабы. Отец-то у него был везунчиком, смог найти девушку, которой не было дела до его изъязвленной вонючей кожи. Она даже не была слепой или умственно неполноценной, просто любила его.

Все зверозыки с жабьей кровью росли в очень любящих семьях. Правда, далеко не все могли потом создать такие же.

В маленьком роду Ваар почти все были друг другу двоюродными или троюродными братьями и сестрами, и держались наособицу — их ветви досталось больше всего внешних… дефектов.

Ровесников Герки не случилось. Так уж вышло. Так что в выпускном классе все, кто мог его защитить от насмешек, уже выпустились. А сам он не справлялся.

Мать его была из рода Кенли, звероязыких. У нее не было никаких звериных черт, которые перебили бы жабьи минусы. Герка не мог нарычать и оскалить клыков, рефлексы у него были откровенно так себе (особенно в пасмурный день, когда не удавалось хорошенько прогреться на солнышке). Так что на физкультуре он вечно плелся позади под презрительное фырканье быков, ехидное хихиканье белок и змеиное шипящее: «тсссюся, шшевелис-с-сь уже». Хорошо хоть крупные звери не замечали этой «мышиной возни», а то доставалось бы больше.

Его не сильно травили, потому что он был красавчиком. Это была незрелая мальчишечья красота, про таких говорит «смазливое личико». Девчонки всегда жалели его, так что его чаще барственно и напоказ щадили, чем били всерьез. А проезжий вербовщик даже как-то раз сунул ему визитку, перепутав его, наверное, с каким-нибудь котом.

Местные-то такой ошибки не допустили бы. Знали, что он из жаб.

Геркино лицо нельзя было назвать везением. Оно грозило однажды зарасти жабьей кожей, которая потом перейдет а шею, и так потихоньку покроет все тело, как когда-то у отца. Бабушка вечно говорила, что он был очень, очень красивым мальчиком. А потом вздыхала горестно. И Герке было страшно лишиться своей последней защиты.

Но чаще Герка мечтал, чтобы лицо поскорее стало похоже на отцовское. У отца-то это началось в тринадцать, он недолго мучился. А вот Геркино ожидание было, казалось, бесконечным. Ежедневное пробуждение и рывок к зеркалу: нет, не сегодня. Не сейчас. Еще день он будет похож на человека.

Когда ему было пятнадцать, младший братишка пририсовал ему во сне усы зеленым маркером. Тогда рывок к зеркалу кончился уходом в подростковый кризис.

Если бы Герка был везунчиком, у него после этого появился бы какой-нибудь полезный и прежде скрытый дар: управление водой или ветром, или возможность менять цвет кожи, чтобы маскироваться под стены — был у Герки и такой кузен. Вместо этого на Герку перестали действовать яды. И лекарства. Организм считал их ядом и нейтрализовал тут же. Классный дар для принца в эпоху дворцовых переворотов.

А вот если, к примеру, обычный больной ангиной парень — не слишком. Антибиотики-то тоже не действуют. Ничего не действует. Лежи и задыхайся.

В общем, ничего хорошего Герка от жизни не ждал. И когда начал видеть… штуки, решил сначала, что снова заболел и бредит.

Да и потом он так и не понял, почему начал их видеть. Кризис минул полтора года как, этому дару просто неоткуда было появиться. Та девчонка, кажется, из кошек… Лиль, как ему потом сказали, у которой впервые это увидел, она ему никем была. И с ней тогда ничегошеньки не происходило, и с ним: просто линейка по поводу начала учебного года. Он просто пялился бесцельно в толпу, стараясь не заснуть, и все. Это сложно назвать кризисной ситуацией, в которой раскрываются грани дара. И Лиль просто стояла в ряду напротив, и только, когда он увидел эту штуку, обвившуюся вокруг ее запястья.

А потом линейка закончилась, и мир вокруг засиял, как торговый центр в дни праздников.

Штуки были у каждого. Такие светящиеся комки, у кого-то чуть выше сердца, у кого-то в желудке, у кого-то в голове. Пульсировали и сияли среди бела дня. Он видел их сквозь кожу.

Он про такое и не слышал никогда. Никто в его роду не видел в людях светящихся штук, чем бы они ни были, а если и видел, то не рассказывал потомкам. Он не читал о таком в книгах, он не слышал ничего по телевизору.

Герка думал пойти в местное отделение Ведомства, но струсил. Мало ли, вдруг это что-то опасное и его изолируют? Лучше молчать.

Когда Герка чуть пообвыкся, он нашел штуку и у себя — та примостилась в плече, свернулась маленьким комочком в бицепсе и, казалось, дремала.

Даже здесь он оказался хуже многих: штука была тусклой и вялой.

Потом он так и не смог понять, что побудило его потыкать в нее пальцем. Кажется, захотелось ее расшевелить. Расшевелил, как же… Выпихнул.

Что было потом, он плохо помнил. Встревоженные родители рассказали, что он спал три дня подряд и они никак не могли его добудиться. Кажется, снились ему города, в которых он никогда не бывал, но хотел бы. А когда он проснулся, штука была уже на своем месте.

Дремала себе спокойненько…

Он едва смог убедить маму никуда не обращаться. Снова струсил.

Герка поклялся себе больше не пытаться ничего с этим сделать. Ни за что. Этот дар просто не может обернуться чем-то хорошим. Не стоит даже думать о том, чтобы с этим разбираться. Если прищурить глаза, штук почти не видно — и он будет щурить глаза всю оставшуюся жизнь, если понадобится, потому что ему даже смотреть на это не стоит.

Нельзя.

Не с его везучестью.

* * *

— Лиль, а Лиль… Кем ты хочешь стать, когда вырастешь?

Серьезный тон, которым был задан вопрос, не сбил Лиль с толку: она слишком хорошо знала свою подругу.

— Ностальгия по детскому саду? — Спросила она лениво. — Вон там мелкотня в лягушатнике плескается — хочешь к ним? Я никому не скажу.

— Ну что ты, Ли-и-иль! — Капризно протянула подруга, оттопырив нижнюю губку, — Ну скажи-и-и, не будь занудой!

— Кошкой, конечно. — Лиль пожала плечами, потянулась, краем глаза оценивая обстановку.

А, вот почему подруга так старается. Кажется, та компашка медведей смотрит в их сторону.

Она и сама чуть сменила позу, чтобы стала видна слегка сползшая лямка купальника на правом плече.

Сидеть в бассейне было невыносимо скучно, стоило сослаться на недомогания и не ходить. Но тогда Мрыкла бы обиделась — Лиль и так слишком давно не показывалась.

А с Мрыклой лучше было дружить. Положение Лиль и без того было весьма шатко. Хайла поссорилась с Неммой из-за своего обожаемого Котички, и хрупкое перемирие между кошками и змеями рассыпалось, как карточный домик.

Лиль-то дурой не была и отлично знала, что Котичка просто гулял на два фронта. Да все были в курсе, кроме Неммы (до змей все долго доходит) и Хайлы (эта была слишком уж самоуверенна и думала, что это случается с кем угодно, но не с ней). Хотя, может, таков просто вселенский закон, Лиль это давно подметила: обманутые девушки всегда узнавали последними.

Как бы то ни было, надвигались разборки, первый клок волос, кажется, уже выдрали на чьей-то вечеринке, а в ходе разборок всегда летят головы всяких безродных отщепенцев типа Лиль. В такие времена нужно крепко держаться за своих покровительниц, а то глазом моргнуть не успеешь, как будешь обедать с жабами.

— Дурочка! — Хихикнула Мрыкла. — Разве же кошка — это профессия?

— Кошка — это стиль жизни. — Пропела Лиль, — Если женщина — то кошка, если мужчина — то волк… в крайнем случае медведь. Кстати о медведях… Кажется, вот тот на тебя пялится.

— Подай сок, будь добра, — Мрыкла подняла руку и подхватила стеклянный стакан с соком, — спасибо. Повезло тебе. Можешь дверь закрывать, не вставая с кровати…

Этой шутке вот-вот должна была исполниться тысячная тысяча лет. Лиль могла поклясться, что пещерные люди (недаром же телекинез считается одним из древнейших человеческих даров) как один хлопали самого первого телекинетика по плечу и гоготали что-то типа: «Твоя везучий, твоя может вход в пещера завалить и палец не шевелить».

Она улыбнулась, не разжимая губ — пусть Мрыкла и считалась ее близкой подругой, обнажать зубов при ней все же не стоило.

— Ты переводишь тему. Неужели ты и его успела бросить?

— Два раза. — Мрыкла повела плечом, — В шестом классе и пару месяцев назад. Ты не в курсе, вы тогда как раз к бабке отчалили. Все никак забыть меня не может, бедняжечка. Хочешь?

— Нет, спасибо. — Лиль поспешно глотнула сока, — Не сейчас.

— Козел твой Лайек, — фыркнула Мрыкла, — Счастья своего не понимает. Ты такая красивая, умная, а он к этой облезлой шавке ушел…

И слава Лаллей, что ушел. Еще немного, и Лиль сама бы его бросила: не было сил больше терпеть его потные ладони и развесистые понты. Но так бы она поссорилась с Фаргой, его бешеной сестрицей, и было бы плохо. А так будет награда за терпение — возможность лишний раз сыграть обиженку и стребовать какую-нибудь услугу. Хоть что-то он сделал вовремя.

На свидания-то Лиль всегда приходила на полчаса позже назначенного — и он все равно опаздывал.

— Коты все такие… — Вздохнула Лиль, — Не удержать на привязи.

И украдкой потерла правый глаз. Моргнула пару раз, сдерживая фантомные слезы, глубоко вздохнула. Понизила голос.

— Жарко…

Может, стоит сходить в театральный кружок? Ее звали. Жалко, что театралка для неудачниц. Наверное, там ее проникновенную дрожь в голосе хоть кто-нибудь оценил бы.

— Не все коты. Просто Лайек из Ядей, — сказала Мрыкла, проигнорировав совершенно очевидный перевод темы, — Те безголовые.

Лиль напряглась.

Начало разговора. Зря она не обратила внимания на серьезный тон… Теперь вот это — Мрыкла что, правда решила посвятить ее в родовые склоки? На солнце перегрелась? Они не настолько близкие подруги. Если уж на то пошло, то Лиль не более чем прихлебала, и они обе отлично об этом знают.

Лиль всегда знала свое место. За это ее и ценили. За это ее сажали на места повыше — знали, не зарвется.

— Хочешь кота… — лениво протянула Мрыкла, — бери моего Кимку, не жалко.

Лиль в первый раз про этого самого Кимку слышала. Сердце замерло и ушло куда-то в пятки.

Крики детей в лягушатнике; плеск воды; набежавшее на солнце облачко; все это внезапно сложилось в ощущение второсортного ужастика.

Лиль скрестила руки на груди, аккуратно поставила стакан на кафельный пол, стараясь удержать плавную траекторию.

Почему она так испугалась? Ничего еще не сказано.

Предложения не прозвучало.

И… она же сама этого добивалась, разве нет?

Еще месяц назад она бы визжала от радости. Месяц назад до нее еще не дошло. Месяц назад она бы просто приняла это за знак благоволения к ей рода Пашт. Это и есть знак.

Слишком уж сильно они благоволят. Так широко распахнули объятья — вот-вот задушат.

Это не в школьном супчике барахтаться. Как бы во взрослую заварушку не попасть.

Она поскребла лак на большом пальце. Рано паниковать. Еще нет причины.

Вот смешно будет, если Кимка — какой-нибудь бедный родственник из глубинки, увидел Лиль краем глаза и сразу запал. Она будет смеяться, пока не надорвет живот.

Она еще посмеется над этим.

Обязательно.

— Кимка?

— Мой старший брат. Он учился в Тьене, но вернулся, чтобы открыть здесь адвокатскую практику. — Улыбаясь, Мрыкла всегда обнажала клыки. — Он красив, молод, уже сколотил небольшое состояние. Успешен. Достойный сын своего рода. Настоящий Пашт. Ты же знаешь, наш род самый сильный из кошачих, потому что в его детях течет сильная кровь. У нас не рождаются дети с хвостами.

— Да. — Лиль склонила голову. — Не рождаются.

— Потому что мы следим за этим, — мурлыкнула Мрыкла. — Тьмаверст слишком тесен, чтобы пускать это на самотек, согласись. Что ты думаешь о договорном свидании?

— Мне казалось, в таких случаях договариваются родители? — Лиль позволила себе нотки удивления. — Мое совершеннолетие еще не наступило…

— Твои родители, уж не обижайся, подруга, ни ухом ни рылом в местных традициях. Они даже не хотят разобраться. Мама пыталась поговорить с твоей мамой, но у нее не вышло. Твоя мать непробиваема. А твой отец даже ко мне относится предвзято. Поэтому… Ким — мой любимый старший брат. Если подумать, разве у меня нет права договориться с тобой лично? Мы же подруги. Я была бы рада такой невестке как ты. А твое совершеннолетие… Разве кто-то торопится?

— Прости, Мрыкла… Мне надо по… попудрить носик. — Лиль встала с лежака, поправила полотенце, — секунду, и мы вернемся к разговору, ладно?

Улыбка, поклон, спину сгорбить, руки за спину — никакой демонстрации когтей. Как давно она об этом не вспоминала! А теперь цепляется за правила из дурацкой методички, как будто они могут что-то изменить.

Предложение прозвучало.

Лиль знала, что однажды оно прозвучит. Так или иначе. От Мрыклы ли, от Фарги, от кошек ли, от белок, от змей — оно должно было прозвучать. В Тьмаверсте ценится свежая кровь. Она — идеально чистый лист.

Она шла медленно, выпрямив спину. Каждый восхищенный мужской взгляд казался приговором. Хотелось сгорбиться и побежать, но она себе этого не позволила.

Наконец она скрылась в туалете. Никого не было — повезло.

Посмотрела на себя в зеркало.

Красивое лицо — чуть тяжеловат подбородок, чуть мелковаты голубые глаза, пожалуй, нос мог бы быть и более правильной формы, но все это легко исправляется макияжем, все это неважно, мелочи. Полная грудь, впалый живот, широкие бедра. Мышцы, дурочка, качала, как здесь модно — зверозыки любят энергичных, спортивных девушек с сильными руками и ногами.

Дети получатся красивые.

Дар — пустышка, не дар. Простенький. Чистенький. Она сама хвасталась — пять поколений телекинетиков, семеро двоюродных братьев и сестер — и никто не погиб в кризисе.

Дети получатся здоровые и доживут до совершеннолетия.

Почему ей никто не сказал раньше? Почему сама не додумалась, что она, Лиль, идеальная свежая кровь?

Потому что она никогда не думала о себе как о теле… наверное. А зря.

Знала бы раньше, сочинила себе семейное кладбище. Сложный пси-дар мерцательного типа, что-нибудь вроде дара свахи. Навещала бы старушек в местном Учреждении и категорически отрицала бы, что это ее бездетные тетушки. Громко бы отрицала, с выражением.

Она же неплохо справлялась. У нее было положение в обществе, то, что во взрослой жизни стало бы полезными связями. Для чего еще нужно ходить в школу? Ей всегда удавалось увиливать от обязательств… ей позволяли.

Просто она не учла этой мелочи. И все кончилось… вот так. Ну что же, Ким может оказаться классным парнем. Она же везучая как… кошка.

Она ополоснула лицо и решила возвращаться кружным путем, мимо лягушатника, куда недавно советовала нырнуть Мрыкле. По прогнозу обещали последние теплые выходные, так что и тут было полно знакомых.

Она перекинулась парой приветствий с полузнакомыми ребятами из школы. Кажется, некоторые были удивлены ее приветствием — особенно тот жабеныш с глазами потерянного олененка, дернулся, как будто она его ударила, если бы не щекастый карапуз на руках, наверное, нырнул бы и уплыл стремительно, как настоящая лягушка. А так просто рот разинул и проскрипел что-то нечленораздельное.

И это была… закономерная реакция.

Не потому что Лиль была красива или вроде того, хотя она была красива, а потому что с высоты ее статуса она на этого жаба должна была плевать. Никак не здороваться.

Родители не поняли бы этого. Они приезжие, они не видят этой колоссальной пропасти между жабой и почти-кошкой. В отличие от Лиль, они не знают своего места.

Наверное, они не поняли и половины того, что говорила им Яйла, мать Мрыклы. Потому что слушали только слова, а так дела не делаются.

— Ким… — Протянула она первым делом, — Я немножко… мне сложно сближаться с котами после Лайека. — Она прижала руку к груди. — Тебе стоит меня понять, подруга.

— Ты думаешь?

— Я не отказываюсь! — Поспешно перебила Лиль, — Ни в коем случае, уверена, Ким и правда классный парень, но… мне страшно начинать новые отношения. Как подруга, ты должна меня понять. Тем более он старше, и…

— Я принесла фотографию. — Мрыкла села и зарылась в сумочку.

Она тоже волновалась. Полоска шерсти вдоль хребта казалась особенно пушистой, уши она изо всех сил не прижимала к голове. Выдавали ее сузившиеся зрачки, не знай Лиль ее уже семь лет, и не заметила бы всего остального.

Мрыкла, в сущности, была неплохой девчонкой. Заносчивой гордячкой, всегда гнущей свою линию, конечно… но неплохой.

Иногда она заигрывалась, зарывалась, но никогда не переступала черты.

Она тоже знала свое место.

Их с Лиль дружба была ровно настолько искренна, насколько могла быть. Как-то раз Мрыкла даже держала Лиль волосы после пьянки. Правда, потом не раз ей это припоминала.

Это был хороший вариант. Сильный род. С родителями Кима, опять же, не придется цапаться — Яйле Лиль всегда нравилась.

Лиль приняла фотографию, уже зная, что согласится на свидание.

В Киме не было ничего особенного. Обычный кот. Зрачки круглые, уши почти человеческие, но, может, его просто поймали в удачный момент. И все равно, хороший признак. Знавала Лиль парней, которые предпочитали всегда ходить в трансформации — это для зверозыков как наркотик.

Смотрит в камеру, глаза не отвел — значит, инстинкты контролирует.

Лицо… как у всех котов. Мужественное, кажется открытым, этот обещающий все-и-еще-немного взгляд… Не бывает некрасивых котов. Даже больные, старые дедки — и те имеют какой-то особый шарм.

Улыбается искренне, губы разомкнуты, клыки видны. То ли красуется, то ли фотография не только для семейного архива.

Лиль коснулась фотографии пальцами.

— Да. — Сказала она наконец. — Передай матери, что я согласна на свидание. Только…

Пожалуй, изобразить для родителей влюбленность с таким-то парнем будет совсем не сложно.

— Да? Ты не пожалеешь. Он лапушка. — Обрадовалась Мрыкла.

— Мои родители… Я бы хотела решить все сама, если это возможно. Они действительно не разбираются в местных традициях. Я бы не хотела проблем.

— Как скажешь. Я передам маме.

— Еще… Мы же подруги, верно? — Лиль посмотрела Мрыкле прямо в глаза.

Та занервничала, прижала уши, но глаз не отвела.

— Говори.

— У меня же будет шанс… отказаться, если все пойдет не так?

Мрыкла замешкалась, отвела взгляд, склонила голову.

— Прости. Но… — Она сгорбилась еще больше, — Ты же сама… хотела стать кошкой?

Глава 2

Жаннэй аккуратно закрыла дверь.

— Ылли, позаботьтесь о том, чтобы о проблеме не узнали посторонние. — Сказала она сухо. — Назначьте пару медсестер не из болтливых, пусть делают обход, как делали. — Она предостерегающе подняла руку, — Мне совершенно все равно, как именно вы будете согласовывать это с главврачом.

— А…

— Пошлите кого-нибудь проверить дома школьных приятелей Лиль и Герки. Особенно Герки.

— Вы думаете…

— Я проверяю. А вы исполняете. — Жаннэй понизила голос, — Сейчас же!

Ылли взвилась под потолок, глубоко вздохнула, выходя из трансформации. Как-то очень уж бодро устремилась к сестринскому посту. Конечно, могла стыдиться собственного неумения владеть собой, и потому стараться сбежать с глаз Жаннэй побыстрее, но что-то тут было не так.

Ылли была слишком нервная. Даже для мышки.

Ладно, пока об этом можно не задумываться. Важнее, что от смены медсестер вряд ли будет много толку. Те, кому нужно узнать, узнают так или иначе, но это хоть позволяет чуть потянуть время и занять подозрительно прилипчивую мышку делом.

Кто, кстати, держит здесь больницы? Их тоже следует проверить.

Судя по следам, прошло уже часа четыре. По всему выходит, что ушла она сама: нет следов борьбы, капельницу не забрали… следы, опять же, только одни… Но если это все-таки похищение, то времени спрятать — уйма. Да и для того, чтобы спрятаться, достаточно.

Жаннэй мысленно пожелала Лиль или ее похитителю удачи. Найти девчонку сейчас было бы очень некстати…

Нет, пока ее стоит просто искать. Старательно и бестолково. С этой задачей мышка справится на отлично.

А Жаннэй… Она решила вернуться к Герке. Проходя мимо поста, махнула Ылли рукой, чтобы не отвлекалась, спустилась по лестнице на этаж и вышла в коридор. Подошла к посту.

— Простите, — сказала она, отвлекая медсестру от очень, очень важного дела.

Та как раз перехихикивалась с высоким мужчиной в одноразовом халате. Видимо, это был чей-то посетитель.

— Да, мудрая Жаннэй? — с видимым неудовольствием откликнулась медсестра.

— Журнал посетителей, пожалуйста, — отчеканила Жаннэй, — Надеюсь, он у вас ведется? Я бы хотела записать и свое имя.

— Подождите минутку, — сказал мужчина, — Он как раз у меня. Хотите, я вас запишу? — и подмигнул, расправил плечи, показывая, как натягивается на них халат.

— Я знаю, что в этих журналах не нужно указывать телефона. — Жаннэй растянула губы в улыбке, — Просто отдайте мне журнал и не делайте глупостей, о которых потом будете жалеть, — она заглянула в протянутую тетрадь, почеркнуто проигнорировав дороговизну часов на широком запястье, — Ким рода Пашт, а зачем вы навещали Герку рода Ваар? Вы не его родственник, и, насколько мне известно, не входите в число близких друзей.

— Это долгая история. Хотите, расскажу ее за чашечкой кофе? Хотя я бы с гораздо большим удовольствием послушал вас.

— Вот видите? Уже жалеете. Показать вам ведомственный жетон или обойдемся без формальностей?

Ким лучезарно улыбнулся.

— Я с удовольствием встретился бы с вами в неформальной обстановке, но раз вы так увлечены своей работой… — Он пожал плечами, — Ради ваших прекрасных глаз я сделал бы гораздо больше, но вы прячетесь за жетоном. Будь по-вашему. — Он неожиданно стал серьезен, — Я имею право молчать, пока не получу повестку. Нет повестки — нет свидания. — Он посмотрел на часы, — Приятно было познакомиться, милая Жаннэй, но у меня деловая встреча. Мне тоже надо работать.

Странный мужчина, стоит разузнать о его связях с Геркой. Такой самоуверенности Жаннэй еще не встречала. Обычно ей хватало строгого взгляда, чтобы отбить у очередного ухажера всякое желание ухаживать. Лаллей подарила ей замечательные глаза, они были просто созданы остужать чужой пыл.

Ким рода Пашт, похоже, был из тех самовлюбленных павлинов, которые считают себя неотразимыми даже в полиэтиленовом одноразовом халате поверх костюма. Он очень уверенно шаркал по полу бахилами: похоже, под ними скрывались очень неплохие ботинки.

Есть такие люди: дорогие вещи кажутся им щитом, и инстинкт самосохранения атрофируется напрочь, если вообще был — взять хотя бы какого-нибудь молодого наследника сильного рода. Они бывают очень специфичными людьми.

Жаннэй поставила подпись и подняла взгляд на медсестру. У той было такое лицо, как будто Жаннэй прямо перед ней заглотила целиком ядовитую змею и попросила добавки. Священный ужас напополам с изумлением.

— Что-то не так? — спросила Жаннэй.

— Это же… Пашт! Кот! Неужели вы… ничего не почувствовали? И сердце не екнуло? Он же так на вас смотрел, так смотрел!

Да, похоже она нарвалась на очень сильный род.

— А я должна была? — осведомилась Жаннэй, — Они сильные псионики и часто применяют свой дар?

— Они же лапушки! — всплеснула руками медсестра, — Ким — завидный жених. И вы ему понравились! Он даже уши поднял!

— И что?

— Вы, наверное, замужем?

— Нет. — Это начинало действовать на нервы.

— Возможно, у вас есть жених или парень? Медведь? Волк?

— Нет.

— Тогда почему вы отказали коту?

— Потому что я работаю, — спокойно объяснила Жаннэй, — И вам советую заняться тем же.

— Не понимаю, — покачала головой медсестра, — Просто не понимаю. Разве может хоть одна женщина в здравом уме упустить такой шанс?

Жаннэй закончила фотографировать имена посетителей (в основном Ваары и Кенли — видимо, родители и прочие родственники, Ким был записан только раз) и закрыла тетрадь, прекращая пустой разговор.

— Вас это не касается. Возможно, вы знаете, зачем он приходил?

— Нет, — ответила медсестра, даже не задумываясь, — Ничего об этом не знаю.

— Работайте.

Жаннэй внимательно следила за выражением лица медсестры, но как только дело перестало касаться отказа Киму, оно стало безмятежно, как перистые облака в безветренный день.

Острое лошадиное ухо все-таки дернулось, но это могло ничего не значить.

Странный городок, странные обычаи. Неужели местные коты так влиятельны? Как они связаны с жабами? Или Ким действительно приходил по личному делу?

Может, этот кот — какая-то местная знаменитость, поэтому у медсестры такая реакция?

Стоит проверить журнал посещений и на четвертом этаже, там, где лежала Лиль. Она не успела сделать этого раньше. Если встретит там знакомое имя — что же, Ким рода Пашт получит свою повестку.

Опять она делает то, чем должен заниматься следственный отдел. Ей стоило бы просто удостовериться, что Герка действительно в кризисе, и попытаться его из него вывести. Вместо этого она полезла разбираться в местных традициях. И Ким прав, у нее просто нет полномочий его допрашивать.

К сожалению, следящие-сопровождающие всегда были теми, кто просто тихо улаживает дела, которые не стоит доводить до суда. Жаннэй не могла бы превысить полномочия, потому как они нигде не были толком прописаны.

Даже должностные инструкции были составлены таким образом, чтобы их можно было толковать двояко.

Если сравнивать Ведомство с машиной, то следящие-сопровождающие были смазкой. Следили, чтобы какие-то вещи просто… не случались или случались с минимальными последствиями.

Жаннэй была почти уверена, что Герка говорит правду, и что он не Герка. Но это был слишком невероятный дар, чтобы позволять другим хотя бы заподозрить, что что-то случилось.

Особенно местным коллегам.

Стоило еще раз проверить все, прежде чем действовать.

Так, кажется, Лиль — телекинетик? Если получится на этом сыграть, то Жаннэй наконец-то сможет быть уверена в своих выводах.

* * *

Тяжела и незавидна роль старшего брата. По сути — та же нянька, только никто не платит, выходных нет и даже уволиться нельзя.

Родители-то типа заняты, работа у них, мелкие требуют внимания, а Герке в его законный выходной так и заявили, мол, тащи, дорогой и любимый сын, эту мелкотню покрупнее на День Рождения к приятелю, и не дай-то боги с ним что-нибудь там случится.

Как будто он не устает за неделю.

Данга с удовольствием дошел бы сам. Он как раз вошел в тот возраст, когда ходить к друзьям с братом под ручку уже зазорно, и вообще, это не с ним, а он с кем-то случается, а одного родители-паникеры не пускают. Поэтому Герке было строго приказано не приближаться больше чем на пять метров и вообще спрятаться и не отсвечивать.

Герка с таким положением вещей соглашаться был не намерен, малявкино хамство его выбесило еще больше потерянного выходного, так что к дому Дангиного приятеля они подошли, успев по дороге три раза поссориться.

К счастью, у Герки бы замечательный план мести: Данга совсем недавно стал средним братом и еще не осознал всех ужасов своего нового положения — только-только вернулся из летнего лагеря. А Герка о них предупреждать не собирался. Не после того, как ему предложили натянуть на бугристую рожу кепку и не отсвечивать, пока Данга с корешами здоровается.

Данга знал, как побольнее Герку задеть, и бугры упомянул специально. Сам-то он был еще мал, чтобы всерьез их бояться.

Вот такими они и подошли к дому того самого приятеля: раскрасневшимися, надутыми (особенно раздулся младший, которому перепала пара самых несправедливых в мире подзатыльников) и злющими, как тысяча Окосов. У Герки еще и выражение лица было как у заправского маньяка: злобно-предвкушающее.

И тут какой-то хлыщ проехался на машине прямо по свеженьким осенним лужам, как будто он один на дороге, и оба брата Ваар оказались с ног до головы изгвазданы в не менее свежей осенней грязи. Даже Данга, у которого опыта было поменьше, чем у Герки, а авторитета в кругу друзей куда как побольше, понял, что нормально ему теперь не отпраздновать. Почему-то даже самые лучшие, самые запуганные друзья не могли в таких случаях удержаться от шуток про таинственную притягательность луж для жаб. Этот удод не мог их не заметить — значит, решил, что ему все можно, в том числе и испортить Ваарам праздник.

Большего для братского примирения водитель сделать просто не мог.

Машина остановилась совсем недалеко. Братья переглянулись, и Данга тут же понятливо присел завязывать шнурки.

Про злопамятность жаб никто никогда не говорил — потому что они никогда не попадались. Трусость делает людей очень, очень осторожными. Ваары могли сколько угодно злиться друг на друга, но злобу всегда вымещали на посторонних. Данга, правда, был не так изобретателен, как Герка, настоящая изобретательность в таких делах приходит с трусостью — зато он был наглее.

Герка опустил козырек кепки чуть пониже и с интересом наблюдал, как огромный холеный кот открывает для своих пассажиров дверцу: из машины вылезла смутно знакомая Герке кошка, повозилась немного с детским сидением и чуть ли не силком вытянула мальчишку.

Данга встал.

— Это Умарс из Паштов, — шепнул он, — а то его сеструха, Мрыкла. Соплюх последний. Пригласили, только потому что кот, а змеи ж тыщщу лет как под котами.

— А хлыщ?

— Умарс говорил, у него старший брат из са-а-амого Тьена придет. — Передразнил Данга, — Видимо, он.

— Пойдем знакомиться? — Предложил Герка.

С котами связываться не хотелось, но и авторитет в глазах брата терять — тоже. Герка понимал, что Данга гораздо смелее его, и потому дурнее. Мало ли, что учудит.

— Надеешься, извинятся? — Фыркнул Данга.

— Хлыщ выглядит, как не местный. — Пожал плечами Герка, — А на нас не написано, что мы жабы.

— Терпила. — Буркнул Данга, и отпрыгнул, ожидая подзатыльника. — Нет шансов.

— Дебил. — Отозвался Герка, — Спорим? Скачи давай, здоровайся. Извинятся — не будем время тратить, лады?

Данга скорчил рожу, но все же согласился — поскакал к Умарсу. Гены у них с Геркой были одни и те же, так что если Герка выглядел смазливым мальчишкой в свои семнадцать, то Данга не менее очаровательно смотрелся в свои двенадцать. И, в отличие от Герки, пользовался этим безо всякого стеснения.

Жабы не лезут в конфликты и не решают проблемы силой, вот как считали взрослые, и были не так уж и не правы. В основном не лезут, в основном не решают. Просто иногда в роду жаб случается… Данга.

Который сначала даст обидчику под дых, а потом разревется, как последняя девчонка, так что и обидчик не разберет, кто здесь больше виноватый.

Он облапил Умарса, как лучшего друга, чуть ли не облыбзал в обе щеки. Герка, видя такое старание, с трудом сдержал улыбку и подошел поближе.

— Дружище! — пискнул Данга, — Чего в школу позавчера не пришел? Заболел, да?

Умарс смотрел на него с таким ужасом, как будто это Данга кот, а он так, мышка. Данга в школе развлекался на всю катушку, и вряд ли этот котенок мечтал стать новым развлечением.

— Здравствуйте, — поклонился Герка, — Привет, Мрыкла. Как дела в школе?

— Ты кто? — скривила нос девчонка.

— Герка рода Ваар, — еще раз поклонился Герка, но не ей, а коту, — Мой брат дружит с вашим братом.

Данга улыбнулся еще шире, притиснув Умарса так, что бедняга чуть не захрипел.

— А это Ким, твой брат, да Умарс? Ответь мне, а?

— Ким рода Пашт, — Кот аккуратно отцепил Дангу от Умарса и поставил рядом с Геркой, — Приятно было познакомиться. Вы чего-то хотели?

— Ага! — Согласился Данга и спрятался за Герку, — Дядь Ким, вы б извинились. У меня из-за вас вся рубашка грязная, как я к Веньке на днюху пойду теперь? Там моя девушка будет из Кааеков, я ей только позавчера признался, вы ж мне брак сорвете.

— Хм… — Ким посмотрел на Герку, но тот молчал и смотрел в сторону, поглаживая пятно на рукаве куртки.

— Кхе-кхе! — повторил Ким.

— Данга прав, — спокойно сказал Герка. — Окатили — извинитесь. Мы жабы, но сегодня не прошлый век. У нас в городе так быстро не ездят — не рядом с тротуарами. Вы не могли нас не заметить, но могли притормозить. У этого ребенка, — он старательно взъерошил Данге волосы, — первая любовь, а вы… — Он махнул рукой.

Данга понурился.

Одно из преимуществ коленей, которые могут выгибаться назад — это то, что они не дрожат. Герка просто не мог отступить без извинений, как отступал тысячу раз до этого. Он был слишком раздражен, да и Данга бы ему не простил. Да и Ким смотрел на него как на… маленького несмышленого жабеныша.

Да, возможно с девушкой они и перегнули, но… Данга уже и сам почти поверил: сопел теперь носом угрюмо и пытался соскоблить с рукава длинным ногтем подсохшую грязь.

Герка терпеть не мог шутки про жаб и лужи. Он хотел бы родиться не неудачником или хотя бы, как Данга, не трусом; родиться не жабом, да и вообще не зверозыком, а нормальным человеком, чтобы его статус не определялся статусом его рода. Чтобы над ним не висела угроза бугристой зеленой кожи.

Рядом с Дангой он вспоминал, что такое гордость — потому что Данга еще не научился про гордость забывать. Мудрее было бы вообще не подходить к кошачьему семейству и замять конфликт, запомнив обидчиков, чтобы отомстить позже, но Данге было плевать на мудрость, а Герку неожиданно ранило его так легко брошенное «терпила».

— Хм, — сказал Ким и вдруг широко улыбнулся, обнажая клыки, — Безусловно, ты прав, парень. Я давно не виделся с сестрой, заболтался, не следил за дорогой. Извини. Мне оплатить химчистку?

И даже кивнул — это был не поклон, даже не намек на поклон, но что-то отдаленно похожее на жест вроде-как-так-и-быть-уважения.

— Нет. — В свою очередь улыбнулся Герка, неумело показывая зубы, — извинений хватит. Будьте осторожнее, пожалуйста: все-таки, мы шли на праздник.

— Дело закрыто? — Ким поднял уши, — Я недавно здесь, и ни с кем не хочу ссориться.

Он не сказал «даже с жабами», но Герка все равно это услышал. И положил руку Данге на плечо до того, как тот вскинулся.

— Конечно. Разве же это была ссора? Недоразумение. Мрыкла, ты не могла бы присмотреть за моим братом?

— Что?

Герка с удовольствием отметил выражение ее холеного лица: чуточку брезгливое, чуточку удивленное. Как какой-то жаб смел с ней заговорить?

А самое замечательное, что она вроде бы недавно рассталась с парнем, так что ей даже некого на Герку натравить. Да и не будет она на это размениваться — жабы слишком мелкие сошки для кошек. Она же не захочет, чтобы кому-то показалось, что он и правда смог ее задеть?

— У меня дела, я не могу быть на празднике. Ты не могла бы присмотреть за моим братом? В качестве извинения.

— Думаю, я могу. — Вмешался Ким, — Вот моя визитка. Подвезу его, после того, как все закончится. Звони, если что. Теперь недоразумение улажено?

Герка было открыл рот, но тут уже Данга наступил ему на ногу.

— Ага. Да я и не обиделся, дядь Ким. Просто… рубашку жалко. Мне ее мама с утра погладила. И… Я волнуюсь, вам-то что, вы вряд ли из-за девчонки когда волновались. — Тут он ввернул свой коронный прием — очаровательную детскую глупость, — Вы вон какой большой, и часы золотые.

И склонил белокурую голову набок, чуть приоткрыв рот. Интересно, у какой девчонки он это подсмотрел?

Герка фыркнул. Выходной освобождался, и настроение стремительно ползло вверх.

— Рассчитываю на вас. Умарс, присмотри за другом, ладно?

— Он присмотрит. — Снова вмешался Ким, — Я помогу.

Герке повезло, что Ким настолько не уверен в себе. Давненько не бывал в родном городе, наверное, и еще не понял собственный статус. Кто Герка такой, чтобы подсказывать такому взрослому, уверенному в себе… удоду? Наглость — второе счастье. Иногда жить по Дангиным правилам весело.

Особенно если Данга вовремя наступает на ногу. У него какое-то удивительное чутье на границы, которые лучше не переступать.

Герка снова улыбнулся, уже не разжимая губ, и сунул визитку в карман.

— До вечера. Повеселись там.

Данга уже снова облапил вяло отбрыкивающегося Умарса.

— Ага!

Герка не мог видеть того хищного, оценивающего взгляда, которым Ким проводил своего брата и его нового наилучшего друга. А Данга… он был ребенком. Он заметил, но не придал никакого значения. Он удерживал Умарса — с котом в заложниках, даже с таким никчемным, он легко пресечет все эти раздражающие шуточки.

Слишком уж Данга обрадовался маленькой победе, которую для него одержал его робкий и зашуганный брат. Совсем не подумал, чем эта победа может обернуться.

Он наслаждался вольготной жизнью царька школьного болота, и понятия не имел, что только что собственными руками заложил под свой трон первую бомбу.

* * *

Что тут можно сказать?

«Мама, я знаю, за кого выйду замуж»?

Родители кошек не любят. И у них есть на то очень веские причины. Как и многие другие приезжие, они так толком и не вписались в жизнь города. Однажды отец должен был получить повышение, но одному из Ядей захотелось вдруг поиграть в старшего инженера… и отца не только не повысили, но еще и понизили, когда тот со свойственной ему прямотой указал зарвавшемуся мальчишке на его ошибку.

Конечно, когда она согласится, у родителей дела внезапно пойдут в гору, проблемы с карьерой просто… испарятся. Но если они будут знать, что это — заслуга Лиль…

«Наша дочь не будет торговать своим телом», — вот, что они скажут.

Лиль очень хотелось рассказать все маме. Как в детстве: уткнуться носом в ее теплый свитер, вдохнуть такой знакомый и родной коктейль запахов: древесной стружки, смолы, пота, железа. Прижаться покрепче и расплакаться наконец. Признаться, что взяла на себя слишком много, слишком уж понадеялась на шальную удачу, и теперь совсем-совсем не знает, что делать. Что ее обижает вон тот мальчик, а еще та девочка, и вот та тетя как-то странно смотрит, оценивающе, как корову покупает…

И тогда мама подойдет к папе, они пошепчутся тихонько… Тяжелая мозолистая ладонь ляжет на затылок, взъерошит волосы: «мы разберемся». И она сможет спрятаться за их спинами, а они — они дадут бой этому поганому городу и этим поганым зверолюдям, и обязательно победят.

Разберутся.

Как Лиль хотела бы верить в эту красивую сказку!

Но она наблюдала достаточно проигрышей своей семьи, чтобы в нее верить. У них даже не было рода: мама и папа поженились без согласия их родов, были торжественно изгнаны и взяли фамилию Фанк. И Лиль на своей шкуре прочувствовала, что это такое: когда за твоей спиной не стоит рода, его денег, его связей, да хотя бы имени — ты никто.

Она спряталась за чужими спинами, стала лучшей прихлебалой на свете, потому что решила, что родители не способны защитить даже себя. И теперь было уже поздно менять свое решение.

Они бились бы насмерть — и погибли бы.

Если уж чему Лиль и научилась в школе — так это тому, что романтики всегда гибнут, потому что бьются насмерть, не способные отличить стратегическое отступление от позорного бегства. А она — единственный здравомыслящий Фанк на этом свете.

У них кредит на дом, больная тетя в Вытеске — единственная из рода, кто поддерживал с Фанками связь. И Канги, которой Лиль обещала стать хорошей сестренкой, которую могут просто не позволить забрать…

Мама сидела за столом в своем кабинете, разбирала бумаги. Иногда помечала что-то в большой толстой тетради, хмурилась. Лиль замерла на пороге.

Корабли лавировали, лавировали…

— Мам?

— Да?

— Не занята?

— Сейчас, подожди. — Она захлопнула тетрадь, отодвинула раздраженно, — Ужин на плите, разогреешь?

Лавировали, лавировали…

— Я, кажется…

Лиль сглотнула вставший в горле ком: как сложно, как больно — врать! Казалось бы, не первый, не последний раз она врет маме, но эта ложь особенно противная, застряла во рту, душит, языком двинуть просто невозможно.

— Что-что? — Мама снимается с места, прикладывает ко лбу холодную ладонь, прижимается губами, — Температуры нет? Тебе плохо?

— Мам, я… Я знаю, вы не любите Паштов, — решается она наконец зайти с другого конца, — Но я дружу с Мрыклой…

— Разве мы тебе что-то говорили по этому поводу? Мы не вмешиваемся в твою личную жизнь, — повторила она ту самую фразу, которую Лиль слышала уже множество раз, на которую надеялась, — Дружи с кем хочешь. Если тебе нравится общаться с Мрыклой, то на здоровье…

Единственное, что мама себе позволяет — немного недовольный тон. Она никогда не скрывала, что не любит Мрыклу, не любит ее семью. Она совершенно искренна, вот почему так сложно продолжать вранье.

— У Мрыклы есть… брат. Адвокат, и он… шикарный, мам! Просто шикарный! Ты бы его видела! — Лиль тараторила, не давая себе остановиться, на вдохе и на выдохе, — и я долго-долго упрашивала Мрыклу, ну, она же моя подруга, верно? Я его увидела, и сразу… А Мрыкла ломалась, но у него нет сейчас никого, так что я выпросила… Ну… Выпросила… Упросила ее… Он из Тьена приехал, просто шикарный, он умный такой, учился на адвоката, с отличием окончил… Глаза такие… и уши человеческие, он ходит с человеческими ушами, так сразу не скажешь, что зверозык, представляешь? И Мрыкла, она согласилась устроить мне с ним одну встречу. Только одну. Она его младшая сестренка, а то бы он не согласился. Можно… Можно я..?

Лиль сначала думала просто скрывать сам факт встреч. Но Тьмаверст — городок маленький. Наследник рода Пашт не будет прятаться от каждой бабульки, в которой Лиль примерещится соседка.

А мама любит посплетничать, да и маму любят. Она бы узнала почти сразу, нет смысла скрываться. Это не Лайек, который — дело молодое, про которого и сплетничать-то неинтересно и несерьезно. Это солидный мужчина и договорной брак с чистой кровью вместо выгодной партии. Сплетни поползут сразу же.

— Ко мне заходила Яйла… — Мама воспользовалась небольшой паузой в этом словесном потоке, — заводила какой-то странный разговор… Договорное сви…

— Ты не так поняла! — Перебила Лиль, — Это как раз и значит, что Мрыкла договорилась. Не могла же она это сделать в обход матери? Яйла просто зашла сказать, что не против. Я увидела Кима, когда ходила к Паштам печь шарлотку, помнишь? А Яйла еще тогда все поняла. Она не очень одобряет, но Мрыкла договорилась… Все-таки адвокат, и такой взрослый! Он… он просто из вежливости, — Глаза слезились по настоящему, Лиль все-таки уткнулась в теплое плечо, зарылась носом в колючую шерсть, — Просто из вежливости, но он мне так нравится, и…

Лиль не отстранилась, когда ее мягко погладили по голове — хотя ей казалось, что она не заслуживает этой ласки. Она только что надавила на слабые точки, это была нечестная драка и нечестные приемы.

И ей была противна ее неминуемая победа. Скажи романтикам слово «любовь» и получи индульгенцию: просто, как дважды два. Хотелось, чтобы ее уличили во лжи, рассмеялись над тем бредом, что она наговорила…

Но услышала только мягкое:

— Как хочешь. Это твоя жизнь. Если он тебе и правда нравится — что тут поделаешь? Мы с папой тебе ничего запрещать не будем. Только, пожалуйста… будь осторожна. И помни, если что, мы всегда на твоей стороне. Не наделай глупостей, ладно?

— Не буду. — Соврала Лиль.

Корабли вылавировали. Конечно же. Разве Лиль могла не справиться?

После семейного ужина, немного более тихого, чем обычно, она пошла в ванную, включила воду и отбила Мрыкле СМСку.

«Все ок, назначайте время».

Ответ пришел почти сразу же.

«Жди до школы, там поговорим».

И это было как отсрочка казни.

Глава 3

В детстве в Жаннэй крепко вдолбили в голову одну мысль: если ты думаешь, что что-то случилось абсолютно безо всяких причин, то ты, скорее всего, крупно ошибаешься. Не бывает беспричинных случайностей. Даже пресловутый кирпич кто-то когда-то криво закрепил.

Отсюда маленькая Жаннэй уже сама для себя вывела вторую: если что-то сделаешь, то будут последствия. У нее не было дара прогнозиста, позволявшего интуитивно определять наиболее вероятные исходы событий, но он ей и не был нужен — она просчитывала действия.

Простая математика: если неизвестных два, то как не корячься, придется составлять систему. Мир для Жаннэй и был такой бесконечной системой из сплошных неизвестных. Иногда она застывала в задумчивости, позволяя ему гудеть где-нибудь подальше от нее — думала, как лучше поступить.

Зять, застав однажды Жаннэй в подобном ступоре, назвал ее киборгом. Для него, живущего интуицией и сиюминутными решениями, долгие размышления о связях между вещами были чужды — как и сама Жаннэй.

Иногда Жаннэй ему завидовала: для того, чтобы понять, кто в компании главный, ему достаточно было там появиться и секунду постоять. Ему ничего не стоило стать душой любой компании. А Жаннэй наблюдала, наблюдала, наблюдала… Сложно стать чей-то душой, когда ты всего лишь сторонний наблюдатель.

Она была им с самого детства: рассматривала жадно в воде ли, в стеклах, в зеркалах, в стеклянных шарах — отражения людей и зверей, лесов, рек, кипящей, интересной жизни, которой ее лишили. И когда она решилась перейти от наблюдений к действиям, этого никто бы не заметил, не попадись на ее пути наблюдатель поопытнее.

Дар во многом предопределяет судьбу человека, формирует характер, взгляды на жизнь.

Потому так опасны новые, едва открывшиеся дары. Это не то, от чего человек может отказаться, но и не то, чем так легко сразу овладеть. Кризис — это борьба с даром, в которой все проигрывают, это ломка личности и рост из обломков личности новой. Только-только оправишься, покажется, что вот теперь-то заживешь себе спокойно и безмятежно, что теперь-то даром владеешь, а не дар владеет…

Случается что-то — и по новой.

На уроках биологии говорят — генетический мусор. Накопившиеся за миллионы лет разнообразнейшие мутации, двигатель эволюционного процесса. На одну удачную — миллиарды бесполезных, множество вредных, страшное число смертельных.

Только вот Жаннэй перестала ходить в школу в седьмом классе, а дома ей плохо объясняли генетику, все больше учили служению. Потом, конечно, Жаннэй восполнила пробелы в образовании и старательно забыла все, чему ее учили дома. Но иногда прорывался из закоулков подсознания горячечный, молитвенный шепот ее ненавистной учительницы — старенькой жрицы храма Лаллей.

Лаллей не дает людям покоя, связывает судьбы как попало, подражая матери-Живице, и смеется, когда получается. Она так-то хорошая, только вот бестолковая богиня, глупая. И жриц ее первым делом тому и учат: распутывать то, что богиня наворотить изволила.

И никуда Жаннэй не могла деться, когда начинала шептать в ухо поганая старуха, никуда не могла спрятаться от навязанного в детстве служения.

Распутывала.

Протягивала руку помощи и вытаскивала идиота за идиотом. Лаллей виновата? Генетика? Ха! Сами дураки, должны же понимать: ничего не случается без причины.

Жаннэй никогда такого не говорила.

Она завидовала тем, кто способен был не думать о последствиях. Но она не хотела в этом признаваться — ни себе, ни кому-либо еще.

Герка все так же сидел на кровати и все так же всхлипывал — совсем по девчачьи. Было что-то в позе, в развороте плеч, в напряженно прямой спине, в испуганном взгляде, что буквально вопило: «Лиль я! Правда Лиль! Самая что ни на есть девушка!» Но Жаннэй все же решила проверить.

Она достала из переднего кармана сумочки небольшой стеклянный шарик, из тех, что продаются в автоматах на выходе из магазина. Кажется, дети их используют для какой-то игры, но Жаннэй так и не удосужилась выяснить правила.

Они идеально подходили, чтобы тренировать концентрацию: попробуй, удержи в воздухе несколько таких вот шариков. Рекорд Жаннэй был десять штук и пять минут.

Она его просто кинула без предупреждения, целясь в узкую переносицу. Хотела ускорить, но потом решила — Лиль (если, все-таки, Лиль) слишком много плакала, может не справиться даже так.

Но девочка (теперь-то точно Лиль) справилась: задержала шарик у самого лица и плавно опустила на смятое одеяло. Он тут же затерялся в складках, Жаннэй и не подумала возвращать. Ерунда!

Лиль прижала ко рту чужую ладонь, закусив костяшку. Вдохнула глубоко сквозь зубы, вынуждая себя успокоиться.

Жаннэй присела на стул, специально поставленный для многочисленных посетителей, прислушалась — нет, никакого дыхания за дверью. Зверозыки дышат часто, шумно, сердца у них бьются чаще. И когда они подкрадываются, затаив дыхание, мягко переступая чудовищно деформированными в трансформации ногами, тогда их выдает сердце. Не всем — но нет на свете людей с более чутким слухом, чем у людей дара воздуха.

Подслушивающих устройств никто вроде не устанавливал, не за те трое суток, что Жаннэй провела в поезде за чашкой порядком остывшего чая. То ли не догадались, то ли дороговаты они в этой глуши. Просто не сочли нужным? Все равно, не стоит болтать лишнего.

А придется. Жаль, нельзя увести в более уютное место такого пациента, его же ноги не держат, вон, как колотит… Ее. Пусть Жаннэй собственными глазами видит растрепанного мальчишку в больничной пижаме не по размеру, это Лиль дрожит крупной дрожью, не в силах успокоиться. Ну, хоть слезы ненадолго течь перестали. Кажется, успокоилась…

Любой наблюдатель знает: глаза врут куда чаще, чем кажется.

— Телекинез — пси-дар, — объяснила Жаннэй, предвосхищая вопрос, — Так что если имело место переселение душ, то он должен был сохраниться… сохранился.

— Вы… Мне верите? — Столько было надежды в этих огромных глазах, что Жаннэй поморщилась.

— Не забывай, что носишь мужское тело. — Посоветовала она. — Что тебе его еще возвращать — вместе с репутацией. С его-то внешностью лучше быть осторожной… Давай начистоту: какие отношения связывали тебя с Геркой Ваар?

— Не было никаких отношений, — Хрипло сказала Лиль, — Какие еще отношения? Он жаба, я — кошкина невеста…

— Но, тем не менее, ты знаешь, что он жаба?

— Хорошо! В школе пересекались.

Ге… Лиль потянулась рукой к волосам — наверное, у нее была привычка перекидывать их с плеча на плечо. Рука нащупала воздух. Лиль раздраженно взъерошила короткий ежик светлых волос.

— Пересекались, да… Однажды шарики в одном актовом зале надували, представляете? Для капустника. Классе в восьмом я тогда была. Тогда и пересеклись. Все.

Жаннэй недоверчиво покачала головой.

— Не стоит так агрессивно реагировать. Лиль, пойми ситуацию: ты же не хочешь застрять в этом теле?

Кивок. Глаза у Лиль опять наполнились слезами, широкий рот искривился было, но она-он глубоко вздохнула, шмыгнула носом и вытерла слезы рукавом больничной пижамы.

— Так говорите, как будто каждый день такое. — Попыталась она пошутить.

Жаннэй не улыбнулась.

— Дары многообразны. Нет на свете двух воздушников, который одинаково общались бы с воздухом, а ведь что может быть проще стихийного дара? — Она пожала плечами, — Ты и твой… приятель — не самое удивительное на свете. Но если хочется — можешь считать себя самой особенной и самой несчастной.

— Вы злитесь? Я что-то не то сказала? — испугалась Лиль.

— Нет, я просто предложила. Не хочешь? Жаль, тебе так было бы легче справиться с ситуацией. Так почему, ты думаешь, Герка это сделал?

— Странное у вас чувство юмора… Что?

— Пришел в больницу. Поменялся телами с коматозницей, с которой, по твоим словам, всего лишь шарики в восьмом классе надувал. Герку… то есть, конечно, тебя нашли лежащей поверх твоего тела. Просто пересекались в школе? Уверена?

— Ну, может, сох он по мне. — Буркнула Лиль, — По мне много кто сохнет. Не зря я кошкина невеста… Но я-то тут при чем? Я с ним не общалась, сох и сох на расстоянии, за измену не считается. У меня жених есть, зачем мне это… — Она брезгливо уставилась на короткие, но все же заметные перепонки на руках, — Недоразумение? Что я его, по-вашему, из комы соблазняла?

Девчонка удивительно спокойно отреагировала на известие о состоянии собственного тела. Хотя Жаннэй подозревала, что это потому, что она еще не до конца осознала…

— Ладно. Но когда захочешь сказать правду — звони.

Она протянула Лиль визитку. Та повертела ее в руках и сунула в карман пижамы.

— Угу.

— Жених кто?

Жаннэй догадывалась, но прямой ответ всегда лучше пустых догадок.

— Ким рода Пашт. Это договорной брак. — Отчеканила Лиль, — Так что когда Герка очнется, он сразу вернет мое тело, да еще приплатит, чтобы забрала: не думаю, что он выдержит общение с мамашкой Кима. А от него не отвертеться, — Она скривилась, — Яйла меня чуть не удушила этой своей забо-о-отой, подсовывала недавно витаминки для беременных, хотя еще даже помолвки официальной не было, представляете? Мудрая Жаннэй, с этим можно что-то сделать?

— С беременностью? — Натянуто улыбнулась Жаннэй.

— Со свадьбой. Думаю, вам я могу сказать, раз уж вы из Тьена: я просто не имела возможности отказаться от этого всего, понимаете? Думаете, я согласилась, потому что очень статуса хочу и особнячок на главной? Да сдалось оно мне… — Протянула Лиль тоскливо.

— Так почему же ты согласилась? — Спросила Жаннэй осторожно.

— Мы еще не до конца выплатили кредит за дом. А еще… мама хочет взять приемного ребенка, уже почти оформила документы, но вы же знаете, как это сложно. Особенно когда малыш — хвостатый зверозык, ей уже несколько раз отказывали, потому что ну, воспитать… Сейчас не то время, когда можно быть проблемой, нужно приобретать связи, а не терять их. — Лиль выпрямилась, глядя прямо перед собой. — Они волнуются? Они навещают мое тело, да? Как я впала в кому? Почему Ким мне не говорит, что со мной?

Голос ее снова зазвенел.

Похоже, на сегодня допрос окончен. Родственников Герки она вряд ли об этом спрашивала… А выяснять, как с Геркой связан Ким — явно некстати.

— Был пожар. — Коротко сказала Жаннэй, доставая из сумочки платок и бутылку воды, — Теперь дома нет. Страховка покрыла остаток кредита и твое лечение… Остальные Фанки числятся пропавшими без вести.

Потом она еще долго сидела рядом со скрючившейся Лиль. Та даже не плакала, просто скрипела зубами, иногда протягивала руку — Жаннэй подавала ей бутылку.

Она не умела утешать, чувствовала себя лишней. Стоило оставить девочку одну, чтобы она как-то это пережила. У нее достаточно ответственности, чтобы не калечить чужое тело, так что тут Жаннэй может быть спокойна…

Эта ответственность Лиль поможет куда лучше, чем Жаннэй.

— Напоследок, — как могла мягко сказала она, — тебе лучше никому не болтать, что ты Лиль. Даже другим сотрудникам ведомства. Ылли скажи, что ты просто запуталась, была в кризисе, поймала чужие бредовые предсмертные видения… слышишь? Все, кому надо, те знают и верят. Будешь много болтать, себе же навредишь, пойми… а Герке — ему еще больше.

Лиль не ответила.

Жаннэй вздохнула. Дурацкая ошибка, с этого надо было начинать разговор! Она искренне надеялась, что была услышана.

Она поставила воду на тумбочку, похлопала Лиль по узковатой для мальчишки спине и покинула палату, аккуратно прикрыв дверь. Платок она оставила — будет повод вернуться, если вдруг неожиданно что-то случится, и ее отстранят.

В коридоре никого не было, только спешила вдалеке по своим делам медсестра, толкая перед собой пустую каталку. Слишком далеко и не слишком-то деловито — скорее всего, и правда, медсестра.

Жаннэй прищурилась.

Все-таки, хорошее можно найти в любой ситуации: например, теперь она сможет выхлопотать для Кима просто шикарную повестку.

* * *

Когда к дому подъехала знакомая машина, Герке на краткий миг захотелось бросить коляску и малодушно смотаться куда подальше. Дангу Ким позавчера вернул в целости и сохранности, но отчитал так, что у мелкого до сих пор кулаки сжимались.

Если кошак думал, что таким образом защитит братишку от посягательств инфернального Данги, то, похоже, возвращение Умарса из школы немного поколебало эту уверенность. Настолько, что Ким пошел разбираться к старшим Ваарам.

Герка не знал точно, что именно в школе произошло, но подозревал, что домой Умарс вернулся слегка помятым. Потому что Данга за ужином был в прекрасном расположении духа, несмотря мамину головомойку из-за двойки по географии. Не иначе как отыгрался.

В дом Кима сейчас не пустят, отец в нынешнем состоянии редко принимает даже бизнес-партнеров, что уж говорить о каком-то коте-недоростке. И мама в это время уже спит… Сразу пошлют наследника Паштов к наследнику Вааров, который только-только укачал сестер и сам думал немножко подремать на свежем воздухе.

Будь проклято это воспитание! Во всех нормальных родах нанимали няньку, а не гоняли с колясками старших сыновей. Но тут сговорились и отец, и мама: «Свои будут — пригодится». И все. Можно было даже и не пытаться спорить, вечерние прогулки тяжким грузом повисли на Геркиных плечах.

Захрустел гравий дорожки: похоже, Ким рассчитывал, что Ваары его примут как главу Ведомства, не иначе, так что сейчас топал шумно, раздраженно. Герка прикрыл глаза. Парк, разбитый перед его родовым домом, был совсем маленький, но холмистый, скорее сквер, чем парк, с бестолково насаженными тут и там кустами и деревьями.

Дорожек было много, только вот половина никуда не вела, а половина оставшейся половины вела в кусты. Геркина скамеечка стояла на очень удобном холме, отсюда было видно и подъездную дорогу, и дом, а вот из парка Герку увидеть было сложно. Этому немало способствовали густые кусты сирени, опутанные какой-то вьющейся травой для пущей непроходимости.

Помогать Киму он совершенно не собирался. Приехал? Ищи.

— Герка-а-а! — Заорал вдруг этот… этот… беспросветнейший идиот с другой стороны сиреневых кустов, — Герка-а-а рода Ва-а-а-а-а-ар!

Варика, всегда спавшая беспокойнее сестренки, заворочалась, сморщила личико. Герка качнул коляску и рявкнул шепотом:

— Потише! Тут дети спят!

— Ага, вот ты где спрятался! — Ликующим шепотом выдал Ким и… ломанулся через кусты.

После получаса блуждания по местным дорожкам такое проделывали частенько. Выкатывались из парка исцарапанные, злые, но счастливые — выбрались! Некоторые потом целовали асфальт парковки или брусчатку перед домом, смотря куда умудрялись выбраться.

Парк уже несколько лет как планировали переделать, но все как-то было недосуг. То кризис в стране, то кризис в аквапарковом бизнесе, то просто лень, то, вот, тройняшки родились…

Ким вылез из кустов, очень по-кошачьи отряхнул ногу от прицепившегося стебля, и плюхнулся на скамейку рядом с Геркой.

— Поздравляю с рождением э-э-э…

— Сестер и брата.

— А который тут брат? — С живым любопытством спросил Ким, — и почему тут только двое?

Герка аккуратно откатил коляску подальше от его загребущих рук. Внезапная фамильярность настораживала.

При первой встрече Ким вел себя не так.

— Чецка у отца. — Коротко объяснил Герка то, что и так не являлось секретом, — Вам должны были сказать, почему он сейчас не принимает.

— Давай на ты, какие между нами, наследниками, могут быть ссоры! — Отмахнулся Ким, — Выясним одно недоразумение и все… Кстати, что значит «донашивает»?

— Вы действительно хотите узнать о тонкостях родового дара Вааров, или это праздное любопытство?

Герка вспомнил, как на подобный вопрос недавно отреагировала тетушка, и скопировал и ответ, и ледяную интонацию.

Ким пожал плечами.

— К делу, так к делу. — Как-то сразу подобрался, из голоса напрочь исчезли панибратские нотки, — Повлияй на Дангу. Уму сегодня накладывали швы…

— Мне тоже в его возрасте частенько накладывали швы. — Герка качнул коляску, — Бывает. Умарсу повезло, он легко может это прекратить.

— Данга сильнее и, насколько я понял, они бьют скопом…

— Слушай. — Устало сказал Герка, — Я с тобой сейчас это обсуждаю только потому, что немного сочувствую твоему Умарсу. Любой нормальный человек тебе скажет: не может жаба травить кота. Данга — жаба. Умарс — кот. Нет никакой травли. Она невозможна. Твой брат неудачно упал. Все.

— Я не подключал Яйлу, потому что думал, что ты — разумный парень, и мы сможем найти общий язык, но…

— Яйла Пашт-Кеес-Фелх, председатель родительского комитета, верно? Ну, попробуй, объясни ей, что ее сына, кота по рождению, травит какая-то жаба. — Герка ухмыльнулся. — Даже если она поверит, ты только сделаешь Умарсу хуже. Думаешь, почему он не жалуется? Потому что это позор. Он — позорище своего рода, и понимает это. И он им и будет, пока не намотает сопли на кулак и не сколотит собственную кодлу.

— Что за бред? Почему нельзя решить это… цивилизованно?

— Ты учился в Тьенской школе-интернате? Тогда не поймешь. — Безразлично сказал Герка, — Тьмаверсткая школа, со всеми ее корпусами — это просто чуть более честное место, чем сам Тьмаверст. А центральный корпус — самое честное. Главный урок, который там преподают — знай свое место. Твой Умарс не хочет бороться за то место, что принадлежит ему по праву. Причем здесь Данга? Он просто цепляется за свое.

— За счет слабого?

— За счет кота, который не хочет быть котом. За счет позорища. — Герка впервые прямо посмотрел Киму в лицо. — Ты чего, хочешь, чтобы я посочувствовал? Слишком много швов мне накладывали, у меня почти что жабья кожа. Я хорошо помню каждый. — Он постучал себе по лбу. — Я горжусь Дангой.

— Как можно гордиться… этим? — Зашипел Ким.

Впервые с начала разговора уши его заострились, а зрачки сверкнули в сгущающихся сумерках зеленым. Герка встал и пошел по знакомой дорожке в сторону дома, толкая коляску перед собой и то и дело оглядываясь на Кима. Мало ли, кто знает, учат ли в Тьене правильному обращению с трансформацией?

Ким хорошо запер своего кота, и тот вырывался наружу только в движении. Но сейчас, похоже, начал отвоевывать тело.

Ким нагнал его всего несколькими пружинистыми шагами.

— Я спрашиваю! — Сграбастал за ворот.

— Детей разбудишь. — Спокойно сказал Герка. — Угомонись.

То есть надеялся, что спокойно. На лбу выступила испарина, а для того, чтобы коленный сустав не перестроился, приходилось концентрироваться. Не будь с ним громоздкой коляски, он давно бы несся к дому, перепрыгивая через сиреневые кусты и прочие насаждения. А так… На то, чтобы выдрать сестренок из громоздкого кома комбинезончиков, пледиков, ремешков и прочих одеялец, которые и предназначены-то для того, чтобы ребенок не вывалился, потребуется слишком много времени.

К счастью, Ким смог взять себя в руки. Ну, хотя бы выпустил Герку.

— Ты прав. — Сказал он тихо. — Я из Тьена, и ничего здесь не понимаю. Не город, а цирк какой-то! С конями… — Осекся и снова начал шепотом, — Ты, кажется, хорошо в этом разбираешься. Я хочу брать у тебя уроки.

— Может, у сестры спросишь? Мрыкла неплохо устроилась, — хмыкнул Герка, — Ты меня только раз грязью окатил и за ворот сгреб, почему я должен что-то тебе объяснять? Ты вообще кто?

— Наследник рода Пашт? — предположил Ким без особой уверенности.

— Официально объявленный? — переспросил Герка, уцепившись за эту неуверенность, — или так, старший сын?

— Я буду платить, — сдался Ким. — Тысяча в час, пару часов по выходным, пойдет?

— Через три недели осенние попрыгушки, а я помогаю организовывать. — Развел руками Герка, — Лучше иди к сестре, а не к едва знакомому жабу, а?

Герка упрямо толкал коляску вперед, и до выхода из парка осталось совсем чуть-чуть. Потом пробежать под аркой, и можно будет захлопнуть калитку под самым носом этого настырного кота.

— Сестра занята. — Фыркнул Ким. — Обихаживает мою невесту. — Вспомнив о невесте, он вдруг перекривился, как от зубной боли и зашептал горячо, — Герка, пожалуйста, есть у тебя хоть капля мужской солидарности?

Герка даже уловить не успел, как разговор успел переключиться на мужскую солидарность.

— Нет?

— Две тысячи.

Калитка уже рядом. Немного осталось.

Ким ухватился за ручку коляски.

— Помогу покатить… Три. Я не могу обратиться к семье за объяснениями, пойми же ты!

— Причем тут я? — Удивился Герка и вдруг понял, — У тебя вообще, что ли, знакомых в городе нет?

— Только по работе… — Развел руками Ким, — Не успел обжиться.

— Ты окатил меня грязью, оскорбил моего брата, хватал меня за воротник, а теперь помнишь об услуге?

— Дружба, начавшаяся с битых морд — лучшая дружба. Так классик сказал. Я тебя не бил, так что мне нужен только совет. И я готов платить. И я не отстану.

— Какой еще классик?

— Ну ладно, я сказал. — Ким протянул руку. — Договорились?

Герка сдался. С такой настырностью Ким мог бы уговорить стену подвинуться.

— Договорились.

Но руку не пожал. Вкатил коляску и с превеликим удовольствием захлопнул у Кима под носом калитку.

Он наконец-то связал между собой занятую невестой Мрыклу и невозможность Кима поговорить с семьей.

— Хорошего договорного свидания! — Медовым голосом пожелал он Киму, — Через Умарса передам время и место встречи.

— Спасибо. — Искренне сказал Ким.

— Да тебе спасибо! Получать четыре тысячи в час за болтовню, которая все равно тебе не поможет — почти что моя мечта.

Ким поперхнулся, видимо, наконец прикинул бюджет, а Герка покатил себе коляску. Девчонки, к счастью, спали крепко — видимо, начались трансформационные перестройки, когда дети только и делают, что дрыхнут, даже молоко пьют не просыпаясь.

Мама обрадуется, наконец-то ей удастся выспаться.

Да и вырваться из дома на выходные под благовидным предлогом теперь будет сложновато, но не невозможно, и не придется опять сидеть на осеннем дубаке с коляской целый день.

А услуга коту лишней никогда не бывает.

* * *

Вся сущность традиций в том, что стоит тебе попасть в струю и получить собственное название и место, типа «договорная невеста», «невестка» или «чистая кровь», и тебе можно лечь, закрыть глаза и перестать трепыхаться. От тебя уже все равно ничего не зависит, поток вынесет куда надо, как не барахтайся.

Можешь поплакать, но легче не станет. Можешь покивать, так легче поверить, что от твоего одобрения зависит хотя бы цвет свадебного платья. Можешь лечь на спину и скрестить на груди руки, у каждого есть право на предсвадебные капризы. Привычные ко всему тетушки, бабушки и нянюшки только покачают головами и, если будет нужно, и за ручку отведут, и на коляске прикатят.

Лиль спрятала руки за спину и выпрямилась: в последнее время она бунтарски плевала на методичку. Никакой «демонстрации пустых ладоней» и «покажите, что вы ниже, слабее и беззащитнее собеседника». Если Мрыкла хочет быть выше Лиль — пусть поищет сорокасантиметровую шпильку.

К сожалению, Мрыкла не замечала ее бунта.

— Классные туфли. — Сказала она, — А почему раньше не носила? Тебе идет.

Они натирали, были не слишком-то устойчивы и в школе был запрещен каблук выше пяти сантиметров… Уйма причин.

— Да вот как-то не додумалась раньше.

— Зря. У тебя сразу такие ноги… Киму нравятся длинноногие. — Мрыкла подмигнула. — Кстати, насчет этого… думаю, тебе стоит позвонить ему, верно?

— Мне? — Удивилась Лиль, — Мне казалось, что ты собиралась договориться…

— Ну-ну, кто здесь главный? — Мурлыкнула Мрыкла, — Это же твое свидание, и ты можешь устроить его, когда тебе будет удобно. Звони.

— Сейчас? — Лиль уцепилась за слова подруги, как за последнюю ниточку, — Это мое свидание, и мне надо подумать, когда я смогу на него прийти, разве не так? До урока десять минут, я лучше отложу до большой перемены.

Мрыкла пожала плечами.

— Как хочешь. Он сегодня оформляет документы, сидит в очередях; вряд ли будет сильно занят. Звони, когда тебе будет удобно.

Лиль захотелось вцепиться в ее идеально уложенную сложную косу, чтобы Мрыкла хоть немножко… ожила. Вернулась к привычной роли стервы, которая диктует условия и не позволяет подругам распускаться; иначе Лиль казалось, что ее жалеют.

И это было невыносимо.

Она отсидела в прострации четыре урока. Вертела в пальцах ручку, на что-то отвечала.

На большой перемене вышла в коридор, достала телефон… и побрела неведомо куда, подальше от столовой, куда сейчас стекалась толпа голодных школьников. В голове билась мысль, что стоит найти тихое место; а как только она такое найдет, то позвонит, позвонит обязательно.

Когда навстречу ей вылетел Умарс, она почти не удивилась. Она помнила, что, кажется, прошла пару стеклянных переходов между корпусами, а чего удивительного в том, что она встретила Умараса в его корпусе средней школы?

Лиль знала его не слишком хорошо. Мрыкла всегда прогоняла брата, ему было не место на женских посиделках, поэтому Лиль узнала мальчишку только тогда, когда он на полной скорости уцепился за ее руку, сделал плавный разворот и спрятался за ее спину.

Очень знакомо спрятался.

Точно так же он прятался от сестры: за диван, за шкаф и пару раз за Лиль. Лиль никогда его не защищала, но и не прогоняла оттуда ни разу, предпочитая разыгрывать роль шкафа.

Следом за Умарсом из-за угла ленивыми прыжками вылетел совершенно не знакомый Лиль мальчишка. Он быстро оценил обстановку и улыбнулся Лиль открыто и непринужденно.

Клыков не было, значит, не хищник.

Почему Умарс так трясется?

— Здрасте. А че вы в нашем корпусе делаете? Заблудились?

Лиль зачарованно смотрела, как его ноги переламываются в коленях, укорачиваются и становятся вполне нормальными человеческими ногами. Она еще не видела такой трансформации.

— Лиль Фанк, невеста брата Умарса. — Мягко пропела она, — Зашла вот навестить.

— Данга рода Ваар, друг Умарса.

Тон мальчишки сразу изменился, хотя слово «друг» все равно вышло каким-то не слишком-то дружелюбным.

— О. — Вежливо сказала Лиль, — Приятно познакомиться. Умарс, у тебя есть сейчас какие-то дела?

— Не… — Мотнул головой Умарс.

— У меня есть. — Перебил Данга.

Он вразвалочку подошел к Умарсу и что-то сунул ему в руку.

— Вот, брат просил передать твоему старшему. Понятия не имею, зачем, телефон будто не для него изобретали. — Данга посмотрел на Лиль искренне-недоумевающе и тут же шагнул назад, поднимая пустые ладони (Лиль очень старалась не смотреть на перепонки между пальцами слишком пристально), — Поговорите с Умкой, нельзя же ненавидеть лучших друзей за маленькие ошибочки в прошлом, а? А у вас красивые глаза, Лиль, и вообще.

В нем не осталось ни следа той ленивой вальяжности, с которой он гнался за Умарсом. Теперь он был само очарование, так и хотелось ущипнуть за щечку или взъерошить такие мягкие на вид золотистые кудряшки.

Вырастет опасным типом.

Лиль улыбнулась — опасным типам стоит улыбаться.

— Обязательно.

Умарс за ее спиной обиженно засопел. Данга склонил голову на бок, удивленно вскинул брови.

— Ну что я такого сделал, что ты не хочешь со мной дружить? — Патетически возопил он.

— Да пошел ты. — Тихо буркнул Умарс, даже Лиль едва-едва это расслышала.

— Что? — Спросил Данга насмешливо, — завидую твоим ушам, Умка, ты же знаешь, мы, жабы, немного туговато слышим. Погромче повторишь?

— П-по… передам. — Вздохнул Умарс.

— Так-то лучше… — Данга, видимо, вспомнил про Лиль и добавил, — гораздо лучше слышно.

Лиль кивнула, завершая разговор. Взяла Умарса за плечо и повела — сначала к лестнице, потом по лестнице вниз, через черный ход, на улицу, отдышаться.

Плечо под пальцами было горячее, мышцы каменные, напряженные. Лиль скосила глаза: так и есть, уши не человечьи, кошачьи. Не выдержал — поднял-таки уши.

Мало кто из зверозыков может сдержать эту трансформацию. Возбуждение, страх, сильная эмоция и все, щеголяй со звериными ушами.

Некоторые из-за этого их и не опускали, так и ходили. Пусть сразу видно, что зверозык, зато можно притвориться спокойным. Уши-то уже подняты.

Они дошли до скамеечки. Было прохладно, Лиль пожалела, что не взяла курку. Кто знал, что придется выходить!

Лиль села, похлопала по скамейке рядом. Умарс спорить не стал.

— Ну, рассказывай, — предложила Лиль, — Пока мы тут оба не простудились.

— Что рассказывать? — буркнул Умарс, комкая в руках злосчастную бумажку. — Друг. Ага.

Лиль с обреченным вздохом бумажку отобрала.

— Как хочешь. Мне стоит говорить Мрыкле?

— Сестре все равно.

— Киму?

— А что он сделает? — вздохнул Умарс.

Лиль пожала плечами.

— Я не знаю, — и в приступе внезапной откровенности добавила, — Я ничего о нем не знаю. Фотку видела и все.

— Он хороший, но бестолковый. — Резюмировал Умарс после долгих раздумий, — Ничего не понимает. Пошел к Ваарам разбираться, а мне теперь в два раза быстрее бегать.

— Тут написано, — Лиль развернула бумажку, — «Кафе Ласточка, тринадцатое девятого месяца, полдень». — Хихикнула нервно, — Старший Данги…

— Герка.

— Да, Герка, он Киму что, свиданку назначает?

Умарс пожал плечами, но не выдержал, тоже фыркнул.

— А ты назначила? — Тут он смешался, — То есть… Вы назначили?

Человеческие уши у этого котенка торчали лопухами. Он был маленьким, тоненьким и сутулым. Каштановые волосы взъерошены, торчат во все стороны. Один глаз прикрыт белой повязкой, второй — огромный, зеленущий, когда-нибудь девчонки будут млеть от одного взгляда, смотрел внимательно, испытующе.

— А что я сделаю? Сейчас и назначу. — Кивнула Лиль.

— Думаю… — Осторожно сказал Умарс, — Стоит в «Ласточке», часов на одиннадцать, и на полчаса опоздать. Вот. Тринадцатого…

— Я не…

— Если я скажу, что Киму Герка интереснее, ты обрадуешься?

Лиль могла соврать, но Умарсу врать почему-то совершенно не хотелось.

— Да.

— Жалко. — Вздохнул Умарс. — А еще жалко, что это все, что я могу для тебя сделать. — Он забрал бумажку. — Я передам. Пойду, не буду мешать.

И ушел — слишком серьезный для своих одиннадцати лет, слишком умный. Он старался держать спину ровно, но то и дело забывался, горбился — а потом снова выпрямлялся.

Не сильный, не пробивной, не наследник, он тянулся за любым теплом. Лиль даже стало стыдно, что она никогда не уделяла ему больше внимания, чем того требовала вежливость. Разве что сегодня, да и то по случайности.

А ему даже этого хватило, чтобы захотеть помочь. Идея была… детской, неуклюжей, глупой. В конце концов, что помешает Киму вспомнить про существование телефона и просто позвонить и перенести с Геркой встречу? А может, он вообще занят тринадцатого…

Ничего не помешает, кроме единственной мелочи: Ким вряд ли сам горит желанием общаться с совершенно незнакомой школьницей больше получаса.

И в этом случае даже такая ерунда может стать замечательным предлогом разбежаться поскорее.

Лиль глубоко вздохнула и начала набирать номер.

Глава 4

В списке людей, не любивших Жаннэй, значились еще и все официанты мира. Никому не понравится посетительница, которая приходит с утра, садится за самый лучший столик около окна, берет всего одну чашку кофе и медитирует над ней целую вечность.

В «Ласточке» Жаннэй была в первый раз, поэтому местные официанты еще не усвоили, от кого им никогда не перепадет на чай. Парнишка в сбитом на бок форменном фартуке подскочил на диво быстро, а заказ и вовсе принес с такой скоростью, как будто за ним гналась свора самого Окоса. Жаннэй тут же вцепилась в чашку и небрежно отослала мальчишку, не обращая внимания на то, как стремительно увядает на его лице энтузиазм.

Эту кафешку Жаннэй выбрала за ее близость к квартире, выданной местным отделением Ведомства, и малолюдность. В квартире оказалось совершенно невозможно работать — это как будто отличительный признак всех казенных квартир.

А начиналось все просто замечательно, Жаннэй досталась целая половина дома в туристическом квартале на окраине. Узорчатые заборы, расписные ворота, резные наличники… А еще паршивая шумоизоляция, не менее древняя и старинная, чем все остальное. К тому же, вторая половина дома принадлежала многочисленному семейству очень громких, суетливых и дружных песчанок (оказывается, все здешние мыши были именно песчанками: когда Жаннэй случайно назвала кого-то мышью, ее чуть не растерзали на мелкие клочки), забывших все свои минутные ссоры и мигом сплотившихся против капризной столичной штучки.

Вот и пришлось отступать в случайно замеченное во время блужданий по кварталу кафе. Оно показалось Жаннэй достаточно маленьким и дешевым, чтобы быть тихим.

Она не ошиблась: тут и правда было тихо.

Кофе покорно отразило деревья и нетронутый снег под окнами больницы. Жаннэй начала осматриваться в поисках следов, но тут ее осторожно тронули за плечо.

По гладкой поверхности прошла рябь, изображение исчезло — как раз тогда, когда Жаннэй заметила что-то интересное.

— Простите пожалуйста, — сказал официант кротко, кося огромными карими глазами куда-то Жаннэй за спину, — вы не могли бы пересесть?

Жаннэй огляделась. Свободных мест было полно.

— Что, простите?

— Этот столик был зарезервирован…

— Когда я сюда садилась, вы даже приняли у меня заказ и ничего не говорили про то, что этот столик занят.

— Это было два часа назад… — Пролепетал парнишка.

Время пролетело как-то слишком уж незаметно. Жаннэй даже ощутила что-то вроде раздражения: мыши… то есть песчанки что, все такие припадочные? А если она откажется — что случится?

Ей не составило бы никакого труда пересесть, но в ее сердце не выжило ни капли жалости к песчанкам, зато уютным калачиком свернулось любопытство естествоиспытателя.

— Нет.

Мышонок поднял лопухи-уши, притопнул ботинком по полу (тот подозрительно затрещал, грозя разойтись по швам), а потом метнулся к стойке: наверное, побежал за подмогой. Жаннэй потерла виски. Нет, не то.

Не стоило, наверное.

Не везет ей с песчанками.

Следующим подошел странный человек. Наверное, все-таки жаба: у него была морщинистая зеленоватая кожа, маленькие глазки, плоский нос с вывернутыми ноздрями и несколько бородавчатых подбородков, последние из которых терявшились где-то за воротом клетчатой рубашки.

— Простите, милая… — Протянул он и сделал паузу.

Жаннэй не стала поправлять, хотя очень хотелось. Кто знает жабью продолжительность жизни? Может, для этого человека и прабабка Жаннэй была бы не «мудрой», а «милой»; а лишний раз светить должностью не стоило.

— Жаннэй. — представилась она.

— Я бы не хотел ссоры, милая Жаннэй. Я бы не настаивал так, будь это простой клиент, но это… — он слегка замешкался с определением, буркнул что-то неопределенное, — у нас достаточно других столиков рядом с окном, как насчет кофе за счет заведения за одним из них? — Спросил старый жаб и подмигнул.

— Лучше кофе за мой счет! — Рассмеялись за его плечом.

Какой-то очень уж знакомый был голос и манеры. Жаннэй не услышала, как он входил, да и шагов его не услышала, и, увидев, как он движется, сразу поняла, почему.

В прошлый раз на нем были шуршащие синие бахилы. Теперь же ему никто не мешал подкрадываться.

В этом деле он был несомненно искуснее многих знакомых Жаннэй. Те долго этому учились, а этот умудрялся подкрадываться размашистой походочкой офисного клерка.

— Ким, извини, — развел руками жаб, — накладочка вышла.

— Не, дядь Кеех, это ко мне. — Ким легонько поклонился старшему. — Думаю, мы найдем общий язык. В больничке еще договорились, как раз у Геркиной палаты встретились.

Жаб пожал плечами: из-за слишком короткой шеи Жаннэй сначала показалось, что он просто втянул и вытянул голову.

— Как скажешь, Ким.

— Герка поправляется. — Бросил тот в ответ.

Теперь склонился уже жаб и засеменил к той самой незаметной дверце, откуда его вызвал парнишка-официант. Мышонок же возник как из ниоткуда с чашкой кофе.

— Не мне. — Жаннэй многозначительно крутанула полную чашку и кивнула в сторону подсевшего к ней Кима. — Решили все-таки поговорить?

— Нет, просто захожу сюда иногда. Меня здесь знают — дядь Кеех на самом деле дядя одного моего хорошего друга. — Беззаботно ответил Ким. — Судя по всему, вы тоже не ожидали встречи?

— Я работала.

— О. — Ким поднял брови. — Вы не против того, что я вас отвлекаю?

— Вы и есть работа. — Сухо ответила Жаннэй.

— Жаль. — Протянул Ким, — С гораздо большим удовольствием я бы вас хорошенько… отвлек.

Она ненавидела такие ситуации. Ей были неприятны любые знаки внимания от посторонних людей, что уж говорить о сальных шуточках вроде этой.

Жаннэй всегда знала, что красива. У нее были роскошные белые волосы, которые она частенько порывалась обрезать, потому что как их не закалывай — все равно получалось миленько. Плюсом к тому досталось от бабки породистое лицо: высокие скулы, тонкий нос с горбинкой, тонкие, резко очерченные губы… От нее же унаследовала Жаннэй лебединую шею, талию не сильно толще, изящные запястья и щиколотки, да еще паучьи руки — мизинцы на руках были одного размера с безымянными пальцами.

Жаннэй во времена студенчества называли экзотической птичкой из Валлоу — в Кетте был распространен совершенно другой тип лица и фигуры.

А еще у Жаннэй были большие черные глаза, настолько темные, что сложно было различить, где зрачок, а где радужка. И до сегодняшнего дня она вполне успешно распугивала большую часть нежеланных кавалеров одним взглядом.

Ким же смотрел на нее честно и открыто. Вопреки ожиданиям не отшатнулся, не начал коситься куда-то Жаннэй за плечо, как частенько делали другие. Как об стенку горох. Для таких у Жаннэй был припасен другой вариант.

— Жаль, — согласилась Жаннэй. — Решили, все-таки, не доводить до официального приглашения на допрос? Раз уж у нас такая теплая неформальная встреча, мне стоит представиться. Жаннэй Наль-Есса, у меня есть муж.

Вранье, но правдоподобное. Она не вышла замуж, таким образом войдя в новый род и обретя двойную фамилию: ее просто приняли в род Наль как приемную дочь. Но у нее был человек, которого она представляла как своего мужа.

Это было удобно им обоим. У Ланерье были родители, повернутые на чистокровности, а Жаннэй частенько докучали разные… коты.

Однако иногда Ланерье становился просто невыносим. Особенность дара.

Три… два… один. Жаннэй уже хотела выдохнуть с облегчением, но у Кима зазвонил мобильник. Оставалась еще маленькая надежда, что это случайное совпадение, но…

— Простите, я отвечу? — спросил Ким почти радостно.

Звонок давал ему пару минут на размышления.

Жаннэй пожала плечами, всячески давая понять: если бы не работа, она давно бы попросила этого человека уйти, и звонок ей как нельзя кстати. Позволяет отдохнуть от неудобных намеков.

Ким держал руку с телефоном чуть на отлете, видимо, для кошачьего уха голос в трубке был слишком громок.

Жаннэй уловила знакомую тональность и прислушалась. Лаллей свидетельница, Ланерье! Глупо спрашивать, откуда он знает телефон Кима, ему неоткуда. Опять!

— Ким рода Пашт, кто говорит?

— Ланерье рода Ферре. Приятно познакомиться.

Ну что ему стоило не называться!

— У вас ко мне какое-то дело? — Спросил Ким слегка удивленно.

Ясно. Опять. Невыносимый человек!

Жаннэй отхлебнула чая и отвернулась к окну. Прислушиваться, впрочем, не перестала.

— Собственно… — Растерянно протянул Ланерье.

Обычное его поведение в таких случаях. Он всегда чувствовал себя очень неловко, а Ким не собирался помогать.

— Что? — Поторопил он.

— Я не знаю. — и добавил быстро, пока собеседник не бросил трубку. — Это мой дар, я просто понял, что вам нужно позвонить. Вы не могли бы сказать, где находитесь и что рядом…

— Это мой муж, — одними губами сказала Жаннэй и добавила безо всякой надежды, что вранье хоть как-то поможет, — гражданский.

— …хотя бы город, где вы живете, — бубнил Ланерье.

— Тьмаверст. — Раздраженно ответил Ким.

Теперь он просто-таки излучал враждебность. Даже зрачки вытянулись.

— А! Рядом с вами, наверное, Жаннэй? Она уехала в Тьмаверст! — Радостно вскричал Ланерье, который давно привык к такому обращению, — Передайте ей телефон, пожалуйста.

— Предположим, она со мной. Зачем мне это делать? Почему вы не могли позвонить ей?

— Она объяснит. Слушайте, Ким, я скажу ей пару слов. Всего два. Больше не понадобится.

— Каких? Я передам.

— Я скажу их, когда вы отдадите трубку. — Голос Ланерье просто сочился терпением. — Пока я и сам не знаю.

— Сделайте, как он просит. — Попросила Жаннэй, которой надоел этот балаган. — Я объясню позже.

Ким протянул Жаннэй телефон.

— Два слова. — Коротко сказал он, как будто имел какое-то право ей указывать.

Было в его голосе что-то знакомое. Что-то, отвратительное настолько, что Жаннэй забыла сохранить на лице вежливое выражение.

Принимать из его рук что-либо больше не хотелось. Она замешкалась на несколько секунд…

— А. — Вдруг как-то очень просто сказал Ланерье. — Понял. Вижу. Конечно. Жаннэй, выдохни, возьми телефон. Все будет хорошо.

Жаннэй взяла Кимову раскладушку двумя пальцами, стараясь не коснуться ладони, поднесла к уху.

— Лане, что происходит?

Она не ждала ответа: Ланерье обещал всего два слова, и не мог этого обещания не сдержать.

— Спасибо. — Он как будто находился не далеко-далеко в Тьене, ее спокойный и все понимающий друг, а здесь, рядом, даже ободряюще приобнял за плечи и подтолкнул в спину: — Пока.

И короткие гудки.

— Вы обещали объясниться, — сказал Ким, как только получил свой телефон обратно.

— Ланерье интуит импульсивного типа и немного прогнозист. Иногда он просто делает то, что не может не сделать. — Сухо сказала Жаннэй, — и чему-то это должно служить, наверное. Все-таки он — член восьмой лапки Лаллей. Очень часто то, что он делает, похоже на плохую шутку. В лучшем случае. Но это служение. Извините, что так вышло.

— Говорите, интуит? Гражданский муж, м?

— Что связывает вас с Геркой рода Ваар? — Пресекла Жаннэй всякую возможность обсуждения.

Ким расслабленно откинулся на спинку стула, прижмурил лукавые зеленые глаза. Раздражение куда-то исчезло, он выглядел полностью удовлетворенным этой жизнью.

— Он увел у меня невесту.

— Как он мог…

— Это и правда прерогатива лучших друзей; но он стал мне очень хорошим другом. Многому меня научил. Помог моему брату. Мне уже задавали подобные вопросы… конечно, жаба кошке не товарищ, но я большую часть жизни прожил в Тьене и не обязан жить по местным поговоркам. Думаю, он заслужил мою замечательную невесту гораздо больше, чем я сам.

— Лиль?

— Лиль рода Фанк, да. — Кивнул Ким. — Она вам рассказала? Неудивительно. Когда Герка объяснил мне, почему Яйла… Моя мачеха, — Пояснил Ким, — Так жаждет моей женитьбы на этой девочке, я сразу отказался от этой затеи. Я, понимаете ли, максималист: предпочитаю обоюдное согласие. Видал я удачные договорные браки и не слишком. Если бы не видал вторых — вырос бы настоящим тьмаверстским котом, а так я здесь навеки останусь парнишкой из Тьена.

Ким только что как-то просто и между делом выложил Жаннэй историю всей своей жизни, но не проявлял ни малейших признаков беспокойства. Он не ждал жалости, он просто прояснил ситуацию, заодно подчеркнув, что совершенно свободен.

Вот последнее Жаннэй ничуть не интересовало. Разве что…

— Вы сказали… рассказала? — Кинула она пробный камень.

— Сказал. — Не стал отпираться Ким.

Это не было случайной оговоркой.

Кот и правда решил быть искренним, и, похоже, знал о перемене мест слагаемых.

— Я попросила помощницу проверить школьных друзей Герки. — Протянула Жаннэй, глядя в чашку. — Выглядит так, будто бы вашу невесту похитили, уважаемый Ким рода Пашт. Найдут ли?

— Вряд ли она пошла к друзьям. К школьным друзьям. — Мурлыкнул Ким, так, что у Жаннэй не осталось сомнений, что он отлично знает, где надо искать пропажу.

Более того, намекнул Жаннэй. Поделил на двоих маленький секретик или вроде того. Ким был просто переполнен самолюбованием, хотя, казалось бы, чего такого замечательного он сделал? Если Жаннэй поняла намек правильно, в лучшем случае умыкнул чужого ребенка и теперь прячет.

В Жаннэй поднималось жгучее желание щелкнуть этого наглеца по носу. Если не в прямом смысле, то хоть в переносном.

— Думаю, — протянула она, копируя его интонации, — ваша невеста могла бы попросить от вас защиты; не уверена, что она знает о ваших принципах. Как вы думаете, если ее спросить про Герку, что она ответит?

— У меня жених есть? — Предположил Ким и рассмеялся. — Вы, женщины, вечно выдумываете женихов и гражданских мужей, когда боитесь навредить себе… или еще кому-то. Это ваша защита. Я — неплохая защита, жених-кот избавляет девушку от уймы лишних вопросов. Не думаю, что она выложила бы вам все так просто… теоретически.

— Так почему выкладываете вы?

— Вы мне нравитесь. Этого достаточно. — Хмыкнул Ким. — К тому же вы — постороннее лицо и не заинтересованы в том, чтобы раздувать скандал. Иначе вы не сидели бы здесь… молча. Добавлю, что мне нечего скрывать. Я ни в чем не виноват. У меня даже неучтенного дара нет — чистокровный зверозык кошачьего рода. И, знаете, — он поставил на стол локти, уткнулся подбородком в скрещенные пальцы, — думаю, я не успел выразить Лиль свое одобрение до пожара. Если вдруг встретитесь, можете передать его ей. Но… наедине. Не хотел бы я лишать ее защиты, даже такой иллюзорной, как мое официальное покровительство, — вы меня понимаете.

— Думаете, ей нужна защита? — Серьезно спросила Жаннэй.

— Кто-то же поджег ее дом. — Ким поднял брови, — Разве этой причины не достаточно?

— Поджег? Вы делились этим предположением с другими сотрудниками ведомства?

В деле слова «поджог» не было. Да и Ылли, кажется, упоминала именно пожар. Несчастный случай… так она говорила?

— Да, это был поджог, я уверен. Лиль очень аккуратная девочка, да и за ее родителями никто не замечал желания бросить спичку в канистру с бензином. Маленьких детей у них нет, капитальный ремонт был пять лет назад, в тот день шел сильный дождь со снегом… — Ким загибал пальцы, он явно потратил не один день, чтобы все это выяснить, — Мне кажется, вы заинтересованы в том, чтобы все вернулось на свои места? Тогда… я ни в коем случае не указываю вам, как делать вашу работу, но стоит найти поджигателя. И причину. Поджигать дом из-за меня… глупо, так же?

Он смотрел пугающе прямо. И ответ хотел услышать вполне определенный.

Но Жаннэй даже не была уверена, что это не случайное возгорание. То, что Ким перечислил… да ерунда это все. Хотелось бы проверить данные, указанные в деле, но как? На голову Лиль упала деревянная балка, и форма раны совпадает. Наркотических веществ в крови врачами «скорой» обнаружено не было, как не было обнаружено и воздействия дара. Однако у них не было времени их искать. А если экспертиза показала неисправность проводки или другую хоть сколько-нибудь правдоподобную причину, Жаннэй это никак не сможет проверить.

Но и поверить, наверное, тоже.

Все это ничего не доказывает — и не опровергает.

— Кто знает. — Протянула Жаннэй. — Кто знает…

Герка пожалел, что позвал Кима в кафе дядь Кееха. Взрослый вроде бы, умный котяра вести себя совершенно не умел. Морщил нос, щурился, рассматривал обстановку нагло и оценивающе, и у него прямо-таки на морде было написано, насколько оценка получается не удовлетворительная.

— Сразу видно, что кафе держат жабы. — Фыркнул он. — Такой… интересный интерьер.

— Как будто коты не приемлют зеленого цвета. — Огрызнулся Герка, который это место очень любил.

— Но не в таких количествах! Кроме зеленого есть еще уйма других цветов, которые можно сочетать между собой.

— Например, красный? — Герка кивнул на кричаще-алую рубашку Кима, — Это кафе не предназначалось для хищников, когда строилось, знаешь ли. Оно оформлено в зеленых тонах для нас. — Герка пожал плечами, — можешь высказать свои претензии хозяину и никогда больше сюда не заходить. Мне попросить жалобную книгу? Только будь добр, сначала оплати мое время, и я уйду. Не хочу краснеть перед прадедушкой.

— Прадедушкой?

— Пра-пра-пра… Это кафе было здесь еще до того, как ваших предков сюда со всего Кетта согнали. — снова пожал плечами Герка, — мы смогли отхватить себе место в городском совете, только потому, что мы — местные эндемики. Мы уважаем болота, хоть мы же их и осушаем, в основном: благодаря болотам нас когда-то не скушали любители… красного.

Ким поправил воротничок, взъерошил волосы, откликнулся угрюмо:

— Понял. Все эти связки зеленой травы на зеленых стенах и клюквенный морс в меню — это частица древней культуры Тьмаверста. Но я тоже скован традициями и тоже надел традиционный цвет — а я ведь терпеть не могу красный. Так что давай прекратим этот спор о любимых цветах.

Все-таки тьенское воспитание давало о себе знать. Ким был гораздо более открыт, чем все коты, которых Герке довелось видеть до него. Более открыт, более искренен и более эмоционален. И его, кажется, не на шутку раздражало упоминание его хищной природы.

Герка понимал, что эти качества Киму скорее вредят. Но вряд ли смог бы объяснить это так, чтобы тот понял правильно. Да и зачем? И без Герки охотников научить Кима жизни найдется немало. Гораздо более опытных и сведущих охотников, людей, которым не безразлична его судьба.

А Герке Ким просто платит, желая разобраться в местных традициях: рабочие, а не личные отношения.

— Что, заставили подготовиться к свиданию? — хмыкнул Герка, стараясь, чтобы в голосе не было слышно сочувствия.

— Нет. Дядя поднял в жуткую рань, чтобы я поприсутствовал на суде. Дело о наследстве. У вас какие-то совершенно варварские законы о разделе коллекций, ты знал?

— Никогда не интересовался. — Герка жестом отказался от предложенного официантом меню, — Чайник чая, пожалуйста. Ким?

— Просто принесите две чашки. Я завтракал, — отмахнулся тот, — так вот, вы делите коллекцию! Четырем братьям просто досталось по три картины!

— А какая разница? — без особого интереса спросил Герка.

— Большая. — Ким резким жестом ослабил галстук. — В Тьене коллекция считается неделимым имуществом. Особенно полная коллекция картин юного Аше! Это же… просто чудовищно, эти двенадцать картин вместе составляют единый сюжет… это… не знаю, как бы объяснить … Это все равно что делить гарнитур принцессы Феллы, сами по себе три кольца, браслет, ожерелья и диадема ничего не стоят, только собранные вместе они могут исцелять владельца.

Герка задумался.

— Но мы делим артефакты. Тут, в Тьмаверсте. Я не уверен точно, но когда умирала бабушка Цанек, маме досталось только одно из парных колец. Дедушка сделал их для бабушки, чтобы разделять ее боль, после того, как та заболела раком… и это помогло ей оправиться и прожить долгую жизнь. Семейная легенда такая. Дедушка был единственным в своем роде жабом-артефактором, обычно нам такое не дается. Это у ваших неплохо выходит, у медведей еще, ну и у белок. Говорят, дело в точности движений… — Герка перевел дух, — а второе отец выкупил у другого наследника, и с тех пор они их с мамой носят вместо обручальных. Потому что их надо носить двум людям, чтобы делиться.

Герка ждал уточняющего вопроса, но Ким кивнул — понял. Герка добавил на всякий случай:

— Обычно, конечно, договариваются, или в завещании прописано. Но если не так — то делят поровну. Ни нашим, ни вашим. Ты как собирался работать в Тьмаверсте, если совершенно не понимаешь, как тут все устроено?

— Ну вот видишь — ты помогаешь, дядя по судам таскает… как-нибудь, да смогу. — Ким развел руками.

— В общем, полагаешься на имя. И связи. — насмешливо заметил Герка.

— В Тьене мне пришлось бы полагаться на то же самое. Такая работа. Приходится цепляться за полезных людей. — не стал спорить Ким. — даже если они отбиваются — как ты.

Подошел официант, поставил чайник, расставил чашки. Ким поблагодарил его легким кивком, потом налил себе чая — медленно, растягивая время. Неторопливо размешал в чашке кубика четыре сахара. Бросил рассеянный взгляд на часы.

— Значит так. — Сказал он вкрадчиво, — я должен объяснить, почему перенес встречу на десять…

— Сразу после того, как перенес ее на четырнадцать, а до этого — на три часа дня…

— У меня есть причины. — Ким игнорировал Геркин недовольный тон, — сейчас… или чуть позже, должна подойти Лиль Фанк, и вы оба объясните мне, как вывернуться из этой ситуации.

— Подожди, о встрече с Лиль не было ни слова! — Возмутился Герка, и попытался встать.

Недолго думая, Ким пнул его по ноге.

Если бы это была другая нога, Герка бы даже не заметил. Но Ким пнул по многострадальной левой лодыжке — как будто знал, куда. Она отозвалась острой тянущей болью в кости, Герка охнул и плюхнулся обратно.

По обеспокоенному лицу Кима стало понятно: не знал.

— Ты че делаешь, гад? — прошипел Герка, не повышая голоса.

Из кухни выглядывал прыткий песчанка-официант. Достаточно было сказать… Герка стиснул зубы. Нет, не хватало еще конфликтовать с котами: да, Герка выбрал кафе своего дяди не только потому, что большую часть времени оно пустовало, но и потому, что здесь мог почувствовать себя в безопасности, но он не ожидал, что действительно придется звать на помощь.

И пока не собирался. Отмахнулся — все, мол, нормально. Острая мордочка официанта снова исчезла в глубинах кухни.

— Это была обычная подсечка. — растерянно объяснил Ким, — ты что? Вроде не хромой же…

Острое кошачье ухо выдавало его волнение. А вот правое он удержал, не поднял: все-таки понемногу осваивал самоконтроль.

— Так ломал-то я ногу в трансформации. — Герка маленькими глоточками отпил чаю, — не стоит проделывать такое с другими тьмаверсткими Жабами. А еще — с Белками, Песчанками и Козами.

— Почему?

— Неважно. Ты кот — тебе не нужно этого знать. Вы считаете, что мы просто… хрупкие. Раздели это мнение. Так почему ты позвал Лиль?

— Решил меня выслушать?

— Ты выбил из меня минут десять благодарного слушателя, Ким. — скривился Герка.

— Я просто извиняюсь, ладно? Я не собирался доводить до травмы! — Вспылил Ким, но тут же взял себя в руки, — Лиль несколько раз меняла время, но ни разу дату. Стоило согласовать новое с тобой — она почти сразу звонила и назначала свидание за час до этого. — Ким рассеянно провел пальцем по ободку пустой чашки, — я решил, что вы знакомы и согласовываете свои действия.

— Конечно же я не знаком с Лиль! — Герка с трудом подавил желание рассмеяться — настолько абсурдное Ким выдвинул предположение, — она — кошкина невеста, понимаешь? Она со мной даже не заговорит! Она, наверное, хитра как Хайе, раз смогла добиться расположения Яйлы и своего нынешнего статуса, могла и додуматься, как узнать время встречи не опускаясь до общения с жабами. Она же самый обычный телекинетик из какой-то деревни, сам подумай, как высоко она теперь задирает нос! — прежде чем Ким успел спросить, Герка выпалил, — конечно, я навел справки, и кое-что о ней разузнал. Все-таки ты платишь мне за такого рода помощь. Но не более.

— Как она тогда так точно узнавала время? Раз уж она обычный телекинетик, не телепат, не прогнозист…

Герка задумался.

За исключением первой записки, общение происходило по сотовым телефонам. О самой их встрече мог узнать Данга… если, конечно, заглянул в записку. Он мог, несмотря на строгий запрет старшего брата. Данга не из тех, кто брезгует информацией, попавшей к нему в руки.

Но он ее и не продает. Да и с Лиль знаком вряд ли: Данга очень четко знает границы своей территории, и осознает, с кем ему лучше не общаться. И он еще не в том возрасте, когда интересны старшеклассницы…

Кто еще? Разве что следующее звено этой цепочки: Умарс.

Лиль вхожа в дом Паштов, и наверняка с ним знакома. Вероятность того, что Лиль получила информацию от Умарса очень велика. Он мог подслушать и разговоры брата…

— Думаю, тебе стоит выяснить детали у своего младшего. — сказал Герка. — наверное, он симпатизирует Лиль. Но как ты смог устроить так, что я пришел до нее?

— Соврал, что до одиннадцати в суде. — беззаботно отмахнулся Ким, — и ни в какую не соглашался перенести встречу.

— Ты жестокий человек, Ким. — покачал головой Герка. — совершенно не подумал о том, каково нам будет общаться. Мир не вертится вокруг тебя, знаешь ли.

— Думаю, — Ким недобро улыбнулся, — мне плевать. О, а вы..?

— Жаб прав. — мелодично отозвались у Герки за левым ухом, — это было жестоко.

Герка подавил желание обернуться. Как долго она там стояла? Почему он не расслышал дверного колокольчика?

Ким хотел было подвинуть Лиль стул, но тот дернулся, и вот, Ким уже дует о прищемленные деревянной спинкой пальцы.

— Простите. — Лиль опустила очи долу и чинно присела на послушно отодвинувшийся стул, — я не очень хороший телекинетик. Деревня.

Лиль была хороша даже в скучной серой форме. Герка узнал ее сразу, как увидел: сложно забыть того, кто, возможно, пробудил твой дар. Сейчас, в ярко-синей блузке под цвет голубых глаз, должным образом накрашенная и преисполненная холодной ярости, она была не просто хороша, а чудо как хороша.

Герка заметил оценивающий взгляд Кима и понадеялся, что вот сейчас-то надобность в его помощи отпадет. Девушек Ким явно умел очаровывать и без советов всяких сопливых школьников.

Лиль рассеянно скользнула пальцами по расписным овальным серьгам, оттягивавшим мочки — слишком большие и безвкусные, не слишком-то подходящие под основной костюм, похоже, они были ее данью традиции; помассировала висок, будто пытаясь избавиться от головной боли. Герка как зачарованный смотрел на пульсирующую светящуюся змейку, обившуюся вокруг ее запястья. Она, кажется, сильно потускнела…

Ким кашлянул. Опомнившись, Герка старательно прищурился — змейка исчезла.

— Вот что я вам скажу, мудрые. — вздохнула Лиль очень-очень устало, — безусловно, я ничего не слышала и вовсе не зла, и, жаб не даст мне соврать, не могу быть обижена…

— Перестань тешить Хайе. — буркнул Герка. — Хватит. Я ухожу-у-у…

В этот раз в его левую лодыжку врезался острый каблук. Откуда Лиль наблюдала? Неужели смогла подкупить песчанку?

— Я не хочу оставаться наедине с Кимом рода Пашт, потому что тогда мне не на ком будет сорвать ярость. — отчеканила Лиль холодно.

— У Мрыклы спесью заразилась? — прошипел Герка, как-то сразу забыв, что к этой девчонке следует обращаться на «вы».

— А пусть бы и да. Должна же я что-то поиметь с того, что кто-то поимеет меня? Хоть бы и моральное удовлетворение.

А вот это было грубо, и выдавало ее ярость куда лучше, чем презрительно прищуренные глаза.

— Так-так, не ссорьтесь! — Вмешался Ким. — Я вас собрал здесь, как экспертов. Насколько я понимаю, ни я, ни Лиль плясать под дудку Яйлы не хотим?

Он посмотрел на Лиль. Та медленно кивнула.

— Замечательно. Герка, это Лиль. Лиль, это Герка. Я собрал вас здесь как экспертов, которые помогут мне вывернуться из этой ситуации с минимальными потерями. Давайте разберемся вместе. Без ссор. Без побоев. Без «жаб», «котов» и срывания зла на чужих ногах и пальцах. Хорошо?

Герка скрестил руки на груди. Соглашаться не хотелось, не хотелось вообще иметь с этой парочкой никаких дел. Но Ким так просто не отвяжется.

— Хорошо. — сказал он. — я — третейский судья?

— Пожалуй, — фыркнул Ким, — иногда без третьего никуда. Мне нужен человек, который уж точно непредвзят, поэтому без тебя не обойтись. Прости, что немного обманул тебя, Герка, больше просто было некого. Лиль?

— Мне все равно. — сказала Лиль, вся как-то обмякнув. — думаю, от меня тут ничего не зависит.

Герка даже открыл глаза: так и есть, после этих слов змейка еще немного потускнела.

— Ну тогда, — Ким потер руки, — начнем; Лиль, объясни пожалуйста, почему мне сватают именно тебя?

Сегодня она встала рано. А легла перед этим очень поздно — никак не могла заснуть. На биологии говорили, что за три часа проходит полый цикл сна, и после такого просыпаешься куда более отдохнувшим, чем после пяти или семи часов, и у нее была слабая надежда, что это сработает.

Теперь она точно знала: учитель беззастенчиво наврал.

Нет, заснуть после того, как подскочила в четыре часа утра, Лиль действительно не смогла. Но при этом она чувствовала себя такой разбитой… да и голова отзывалась тупой болью на каждое движение.

Пока она сидела дома, в ней росло раздражение. В груди бурлил адреналин, руки дрожали, обычная грация ей изменила: она умудрилась зацепиться прядью волос за дверную ручку, и потратила минут пять на то, чтобы выпутаться.

В итоге, до тошноты напившись кофе, несколько раз перемерив весь свой гардероб и выбрав наконец из подарков Яйлы самый неброский — легкие сережки из кости какого-то зверя, расписанные стилизованными изображениями… наверное, тоже зверей? Раз уж это подарок Яйлы, синие закорючки должны были символизировать котов, хозяйка дома Пашт всегда внимательно отслеживала такие вещи. Впрочем, Лиль это не слишком интересовало. Главное, что формальности были соблюдены: она их надела.

Раз уж выспаться не удалось, следовало поспешить и выйти из дому до того, как родители проснутся и начнут задавать вопросы типа: «А что это ты так волнуешься, Лилечка?»

Свежий воздух не помог. Головная боль только усилилась, новые туфли натирали ноги… Мимо пробежала, шлепая по лужам, шумная толпа младшешкольников. С громким «ва-а-а» они прыгали прямо в центр каждой попутной лужи, и, кажется, мерялись, кто больше воды расплескает. На Лиль они не обратили ровным счетом никакого внимания.

Обычно Лиль легко отражала брызги с помощью дара; в этот раз он все никак не хотел откликаться, и несколько грязных капель попало на светлые брюки.

И не спится же им в такую рань! Куда только бегут! Лиль, повинуясь вспышке ярости, чуть «случайно» не уронила собранный водяной шар за шиворот их знакомо-белокурому главарю, но удержалась. Не хватало еще с мелкотой воевать.

Когда она подошла к «Ласточке» хозяин только-только отпирал дверь. Она вежливо подождала, пока страшный старый жаб разберется с ключами, и за это время успела порядком продрогнуть.

Она вовсе не собиралась подслушивать разговор Герки и Кима. Она даже не была уверена, что они назначили свою встречу до свидания. Но кроме этого кафе ей было решительно некуда податься.

У нее и не получилось ничего подслушать. После еще одной чашки крепкого кофе, поданного заспанным парнишкой-песчанкой, она встала из-за столика, чтобы посетить дамскую комнату.

Зазвенело в ушах; мир заволокло золотистой пеленой. Кажется, она мягко повалилась куда-то вперед… Кажется, ее довели до хозяйственного помещения и чуть ли не силой заставили прилечь.

Полегчало.

Перепуганный официантик притащил по знаку хозяина пакет дешевых леденцов. Лиль не очень любила сладкое, но под строгим взглядом хозяина разгрызла парочку.

— Вам вызвать врача? — Обеспокоенно проскрипел старый жаб, — возможно, мне стоит позвонить вашим родителям?

— Не надо звонить родителям! — Кажется, голос Лиль сорвался на визг.

Она сделала несколько глубоких вдохов и хотела сесть, но ее опять повело.

— Вам нужна помощь? — спросил песчанка из-за плеча своего хозяина, и тут же запричитал по бабьи: — господин Кеех, что же это такое, впервые такое!

— Амме, спокойно. — Кеех задумался.

Его огромные глаза с горизонтальным зрачком при этом разъехались в разные стороны. Лиль замечала такое у жаб в школе, из тех, кто уже носил жабью шкурку, но в отличие от них господин Кеех приобрел вид жуткий, а не придурковатый.

— У меня тут встреча, — решилась сказать Лиль, — договорное свидание… и я бы не хотела, чтобы кто-нибудь узнал о моей слабости. Я могу вас попросить…

— Ты это дело бросай, девка. — Нахмурился Кеех грозно — с его внушительными надбровными дугами это было несложно, — Понимаю, любовь — дело такое, сна лишает, но в таком состоянии ты годна скорее для больницы, чем для свиданий. Тебе бы поспать пару часов…

— Ну очень надо! — Лиль захлопала ресничками.

Кажется, это был добрый человек. Достаточно древний, чтобы не обращать ровным счетом никакого внимания на иерархические условности; он даже имени ее не спросил, и с песчанкой общался тепло, почти по-отечески. Требовать у него чего-либо было бы большой глупостью.

Она могла только просить.

От одной мысли, что ей придется еще раз назначать это окосово свидание, становилось дурно. Ну нет, лучше уж разделаться с этим сейчас. Подумаешь, голова болит… Она же не смогла накануне уснуть потому, что волновалась, и встала так рано, потому что волновалась; кто даст гарантии, что это не повторится в следующий раз?

Да и продинамить Кима — значило потом иметь серьезный разговор с Яйлой, а этого совершенно не хотелось.

— А когда? — Спросил Амме, — когда это ваше очень важное свидание?

— В одиннадцать…

— Господин Кеех, сейчас полвосьмого. — затараторил парнишка, — давайте она тут поспит, а я разбужу, как ее кавалер придет?

— Раз так рано пришла, то и в самом деле, видать, важно. — господин Кеех растянул в улыбке огромный рот, — спи здесь, дочка. Амме разбудит.

…она проснулась сама.

— Подожди, о встрече с Лиль не было ни слова! — донеслось из зала.

Лиль, услышав свое имя, рывком встала: дрему как рукой сняло.

Поправила блузку, достала зеркальце — макияж выдержал испытание. Осторожно, по стеночке, пошла к выходу в зал. Поймала собеседников в отражение — она и сама не понимала, что вынуждает ее так по-детски шпионить.

Один из них, светловолосый тонкокостный мальчишка, казался беспокойным и слегка испуганным. Красивое личико исказил отголосок боли, голос то и дело срывался на шипение. Он не был Лиль знаком, хотя где-то она его видела.

Возможно, это ей только казалось: Герка был очень похож на Дангу, хоть в нем не было той вальяжности и уверенности в себе, которой в полной мере обладал его младший брат.

А Ким был точь в точь как на фото. Ничего особенного, кот как кот, разве что уши постоянно пытался прятать — стыдился?

Она услышала не так много, но достаточно, чтобы утреннее недовольство жизнью и миром вернулось сторицей. Надолго ее не хватило: в какой-то момент кровь вскипела, и Лиль вышла из подсобки, не особо заботясь, как это будет выглядеть. Недосып, головная боль, раздражение — все это сплавилось вместе и обратилось в ярость.

Она как-то даже забыла, что бить по старым ранам — подло и мелочно.

И когда Ким задал свой вопрос, она ответила, не собираясь щадить ничьих чувств:

— Яйла хочет и рыбку съесть, и не обляпаться. Заполучить в род свежую кровь. Не думаю, что она считает те… — она запнулась, но продолжила уверенно, — тебя способным на нечто большее, чем продолжение рода. Иначе тебе бы сватали Фаргу рода Ядь.

— Другой кошачий род. — уточнил Герка в ответ на недоуменный взгляд Кима, — вторая дочь. Первая, Эйхе, уже замужем. Лиль намекает на династический…

— А я, Ким, чистый лист. — перебила Лиль, — я долго не могла понять, почему мне предложили старшего брата. Обычно кровь разбавляют с помощью младших сыновей.

— Да уж. Прям как неродной. — поддержал Герка.

— О. — Ким беззаботно кивнул каким-то своим мыслям, — Яйла — моя мачеха. Я думал, вы знали. А что такое «свежая кровь», «чистый лист»? Я догадываюсь, но… хотелось бы четкого определения.

— Это пошло из литивоме. — объяснила Лиль. — детская игра: лисица-тигр-волк-медведь. В Вытеске это считалось камень-ножницы-бумагой для настоящих профи.

— Звучит не слишком сложно. — легкомысленно фыркнул Ким, и Лиль подумала, не отвлекает ли он их с Геркой таким нехитрым способом от внезапного откровения про Яйлу, — что сложного в камень-ножницы-бумаге?

Даже если и отвлекает — Лиль не сможет этого забыть.

— Там тридцать жестов. Используется два двадцатигранных кубика. — пояснил Герка. — одного не могу понять: откуда тебе-то про нее знать, Лиль? Ты же не родилась здесь. Неужели в Вытеске дети играют в полную версию?

— Нет. Там обходятся четырьмя жестами и монеткой. — Лиль пожала плечами, — но это был единственный способ разобраться в местной иерархии. Литивоме же квинтэссенция местной заботы о хвостатых, разве нет, Герка рода Ваар?

— И ты предлагаешь объяснить ему с помощью литивоме?

— Что значит «забота о хвостатых»? — снова вмешался Ким.

Лиль скрестила руки на груди, выпрямилась.

— Вот видишь.

Герка закатил глаза.

— Ты права. Объясним на пальцах. Играем?

Он достал из кармана плоский белый камешек с дыркой посередине, положил на стол, подтолкнул к центру — ставка.

— Амме! — Позвала Лиль, вытаскивая из мочки осточертевшую сережку и выкладывая ее рядом с камешком. — Два кубика для литивоме и бумажку с ручкой!

Она впервые за сегодня почувствовала хоть что-то, похожее на положительную эмоцию: азарт.

В детстве ей очень нравилась эта игра. Она даже участвовала в Тьмаверстском турнире среди среднешкольников и почти дошла до финала. Это потом она узнала, что лежит в основе и удача от нее отвернулась.

Она сунула в рот последний ядрено-химический леденец господина Кееха.

— Играем!

Глава 5

От наглецов тоже есть польза: они задают все те неудобные вопросы, которые не пришли бы в голову сами по себе и вынуждают дать ответ, каким бы неприятным он ни был.

Вот Ким, например, спросил, нарушая затянувшуюся паузу:

— Кто настоял на том, чтобы вызвать из столицы вас? Я верю, что вы — замечательный специалист в э-э-э… расследованиях, но вы не местная. Здесь не слишком любят чужаков.

— Ведомство… — Жаннэй наконец-то глотнула кофе, — не разделяет местячковых предрассудков.

Объединение людей без рода и без связей, которое давно стало чем-то вроде еще одного влиятельного клана, на абсолютно законных основаниях раскинуло щупальца по всей стране. Идея, пришедшая в голову деду нынешнего правителя была проста до гениальности: отщепенцы рьяно ловят отщепенцев, пока старинные рода занимаются делами, которыми были заняты испокон веков. Нежеланные дети, маргиналы, неудачники, безродные изгои, бездари и люди с калечными дарами получили собственное дело. Система поощрений и подкинутые особо рьяным личностям с барского плеча крупицы власти должны были создать иллюзию стабильности и немного притушить нарастающее в обществе недовольство.

Но эти люди оказались недооценены. Потихоньку, осторожно, не спеша они получали все больше и больше. Сначала глава Ведомства должен был отчитываться перед главой хоть бы и самого захудалого родишки; затем — только перед главами корневых родов, вроде рода Окоса, Живицы или Дафла. Потом — перед Советом…

Никто оглянуться не успел, а оно уже распухло до гигантских размеров. Свои чиновники, несколько военных частей, ведомственные самолеты, поезда, институты… и даже города вроде Хаша. Шахтерская деревушка стала городом только из-за того, что Ведомство посчитало нужным контролировать находящийся поблизости разлом и направило туда специалистов.

В настоящее время глава Ведомства четыре раза в год отчитывался Правителю лично.

Внутриведомственная грызня была так же сильна, как и в любом другом клане, возможно, даже сильнее: основной доход Ведомство получало не с бизнеса, а из средств государственного бюджета, которых на всех не хватало. Невозможно было просто улучшить качество услуги или зазвать больше покупателей и таким образом получить больше денег; нужно было показать Правителю, как рьяно все работают.

Отсюда постоянные переезды младших сотрудников из города в город. Жаннэй все еще жила в Тьене только потому, что одна из ее сокружниц была крепко связана с протекавшей в городе рекой, и физически не могла отдаляться от нее дальше, чем на сотню километров. А разбивать Круг — или, как это называли в провинции, стихийные четверки, начальство не любило.

Менее везучие однокурсники Жаннэй уже побывали во всех дырах Кетта, и не по одному месяцу. Они даже не пытались прижиться в новом городе, перенять его культуру и предрассудки, наладить связи: зачем, если года не успеешь прожить, как начальство заново перетасует состав? Квартал ведомственных квартир везде выглядел примерно одинаково. И некоторые считали чем-то вроде родного города на чужбине.

Внутриведомственные проверки тоже были частым делом. Так что Жаннэй вовсе не удивилась, когда ее отправили на такую в Тьмаверст. Но теперь задумалась: квартал тут выглядел немного иначе, да и в местном отделении она в основном встречала только Песчанок и нескольких Волков. Заправлял всем седой Медведь… Здесь она не увидела разнообразия даров и черт лица младшего состава, которое характерного для любого ведомственного объекта.

— То есть вы постоянно ездите в командировки?

— Часто.

В этот раз Жаннэй отдувалась за всю свою четверку. Юлга третий год в декрете, Ние никак нельзя отойти от реки, а Майе сломали во время задержания обе руки, и теперь она временно непригодна к работе. Повезло.

Никогда раньше Жаннэй не оказывалась в незнакомом городе совсем одна, и именно на это обстоятельство списывала все свои смутные интуитивные подозрения до того, как об этом же спросил Ким.

— И так все в Ведомстве? Неудивительно, что вы до сих пор не замужем.

— У меня есть…

— Но нет кольца, браслета, чужой фамилии… — фыркнул Ким. — Детей. Есть баловство. Отговорка, чтобы отпугивать мерзавцев вроде меня, по окосовски привлекательных. — Он многозначительно пошевелил бровями, — до того, как я сюда приехал, эта мысль не пришла бы мне в голову; но сейчас я думаю, что, возможно, превращая жизни прекрасных девушек в сплошные разъезды, Кетт компенсирует последствия отмены декрета номер четыре. Как вы думаете?

Он навострил уши: вот как внимательно он выслушает ее мнение! Все эти его дурачества с серьезным лицом… Дурацкая тактика, но, стоило признать, она слегка выбивала Жаннэй из колеи.

Из-за того, что оба уха уже были кошачьи, она с трудом ловила перемену его настроений. Кажется, вот мягко блеснул удлинившийся клык; но не заглядывать же ему в рот с линейкой!

— Что? Не знаю, о чем вы.

Она не понимала, к чему он завел этот разговор. Вроде бы простое продолжение бессмысленного флирта, а вроде бы с какой-то иной целью.

— Вам не преподавали историю юриспруденции, а? — Грустно улыбнулся Ким и процитировал, — «В жены брати токо девку своей крови, и по своему обычаю; коли разных кровей смешение есьмь, чадо убиту надлежит быти». Или как-то так. Первая редакция. Почему в древности кризисы были менее болезненны? Думаете, опасные случаи просто не заносились в летописи? Нет. Тогда не было браков людей с несовместимыми дарами — вот в чем секрет. Сваха ни за что не вышла бы за некроманта, а воздушник не взял бы в жены огневичку. Но несколько веков назад изобрели гуманизм, свободу воли; монархия стала парламентской… Созвали Совет. Народ жаждал перемен, умилялся театральным постановкам о несчастной любви… и древнюю бумажку отменили. Решение скорее политическое, чем обдуманное.

Ким откинулся на спинку кресла, прижмурил зеленые глаза. Воплощение спокойствия и умиротворения, разве что у правого уха лихо заломлен кончик.

Провокационно: перфекционист? Поправь! Одного касания хватит…

— Я не осуждаю, но и не поддерживаю: по большому счету мне все равно, как там было в древности, я живу сегодняшним днем. Как говорится, вчера прошло, завтра не наступило — так лови же момент! Но здесь, милая Жаннэй, живут так, как будто декрет номер четыре никогда не отменяли.

— Вы хотите доложить об… убиении чад? — Удивилась Жаннэй.

Подобралась, достала из сумки блокнот. Открыла. Положила рядом ручку.

— Нет. «Чад» никто не убивает, конечно. Не каменный век. — Ким плавным жестом закрыл блокнот и взял ручку, крутанул рассеянно в пальцах, — Вам стоит посетить Дом Хвостатых. Скажите, что вы от меня, вас проведут к малышке Канги.

— Ваша дочь? — Жаннэй склонила голову на бок, желая скорее подколоть, чем удостовериться в обратном. — Неудачный брак?

Ким мягко рассмеялся.

— Родители Лиль хотели ее удочерить. Они же не местные. У Канги шикарный беличий хвостик, и они считали… хотя нет, официального объявления не было. Они считают, что это красиво… Я, кстати, тоже. — Ким хрустнул костяшками, — Она солнечная девочка, очень светлая, но воспитывать такого ребенка… мне не хватило бы смелости и терпения, и я безмерно уважаю решение старших Фанков. Сейчас ее навещаю я и еще кое-кто. Пока Лиль… не может, ее заменяют — было бы жестоко отобрать у девочки надежду, а?

— У Лиль?

— У Канги. Она очень ждет — думаю, это сродни дару, такая надежда с того света возвращает. Вот почему я тоже верю, что они вернутся. А еще мне кажется, там вы встретите кое-кого. — Ким небрежным жестом бросил на стол пару купюр, встал, подал руку. — Поспешите, а то не успеете до конца приемных часов.

Песчанка-официант появился незамедлительно, смахнул купюры, поклонился Киму, потом Жаннэй, и исчез прежде чем она успела среагировать.

Жаннэй встала сама, убрала блокнот в сумку.

— Не нужно было.

— Не смейте совать мне ваши деньги. — Скривился Ким. — Обижусь. Мне это ничего не стоило, вы мне не должны, позвольте уж небольшую шалость. К тому же… — Он наклонился к ее уху, воровато оглянулся, — Я этот жест неделю отрабатывал, не портите мой имидж крутого альфа-кота, м? Никто не должен заподозрить.

И подмигнул.

Жаннэй пожала плечами. Она не очень хорошо понимала шутки, и не собиралась притворяться, что подобное ее веселит. Хватит с него и того, что она сдержалась и не отпрянула, когда он полез в ее личное пространство.

— Где находится Хвостатый Дом? — Сухо поинтересовалась она.

— Дом Хвостатых. Улица Оммо, дом пять. Проводить?

— Не стоит.

Ким как-то удивительно просто сдался. Из кафе они вышли вместе, но он почти сразу свернул в другую сторону.

Жаннэй нашла нужный дом без труда, хоть и пришлось спросить у прохожего, на какой лучше сесть автобус. Прохожий посмотрел на нее с сочувствием, но рассказал. Всего несколько остановок. Это был почти центр города, можно было дойти и пешком, но для подобной прогулки было слишком снежно.

Дом был большой, старинной застройки. Четырехэтажный.

Жаннэй вскарабкалась по скользким ступеням, и застыла на мгновение перед тяжелой дубовой дверью, расписанной охранными символами как дверь какой-нибудь банковской ячейки.

Нет, Ким намекал слишком уж прозрачно и слишком легко согласился не провожать. Скорее всего, она здесь встретит кого-то полезного.

Жаннэй не любила детей. Любых. В том числе и несчастных. Но — работа есть работа.

Она потянула дверную ручку.

Вошла.

* * *

Ким в полной мере обладал главным даром кошачьего рода — харизмой. Он перетягивал людей на свою сторону так непринужденно, что это казалось случайностью. Герка сам толком не понимал, почему остался, а не ушел, как только перестала болеть нога. Обоснование Ким подкинул очень шаткое… и Герка попытался убедить себя, что ему очень нужны деньги.

Вот он и здесь.

На что именно ему нужны деньги он так и не придумал. Не в Попрыгушки же вкладываться, в самом деле!

Лиль лихорадочно расписывала ручку. Под глазами ее легли едва заметные из-за грамотно нанесенного макияжа тени, но держалась она молодцом, хоть и вряд ли кого-нибудь обманывал ее преувеличенный энтузиазм. Так же, как и Герка, она явно не очень понимала, что она тут делает и зачем.

Герка невольно ей сочувствовал. И — уважал.

Несмотря на пренебрежительное высказывание о деревне, которое Лиль так просто не забудет и явно еще не раз ему припомнит, Герка признавал, что она высоко взлетела — для залетной-то птички из Вытески. Получить такой статус только благодаря чистоте крови? Ну нет, не вышло бы, не маши Лиль крылышками изо всех своих сил.

Было немного неловко сидеть рядом с живым примером упорной лягушки из сказки про молоко, особенно если сам когда-то предпочел утопнуть. Что-то между раздражением и уважением; и где-то с краешку смутное желание отобрать бумажку и отправить спать пораньше — ей это явно не повредит. Сходные чувства у Герки иногда вызывал Данга — но он-то был ему братом, нет ничего странного в том, чтобы ему сочувствовать.

Одного Герка никак не мог понять: почему она не хочет замуж? По сути, Яйла сдала Лиль все карты, чтобы та могла сорвать джекпот. А Лиль вышла из игры, решительно отказываясь от возможного выигрыша.

Это настолько не вязалось с образом кошкиной невесты, что Герка почти всерьез задумался: а не находится ли Лиль под действием какого-нибудь артефакта или дара? Почему бы ее конкурентам не провернуть что-нибудь этакое? Поймать Лиль в темном углу, заставить оскорбить жениха на договорном свидании и пнуть приятеля жениха по больной ноге — для верности…

Но единственной вещью на Лиль, хоть сколько-нибудь похожей на артефакт, были серьги. Когда Лиль без колебаний поставила одну на кон, Герка внезапно очень ясно осознал: она сейчас не думает, что делает.

Все ее действия — один сплошной импульс. Азарт, кураж и ярость превращаются в глупости и без помощи дара. Да что там Лиль! Он сам, не подумав, выставил куриного бога — камешек с дыркой, который был его талисманом уже год. Поддался моменту.

Лиль почти не задирала нос и согласилась общаться на равных. И она так легко отказалась от перспективного жениха… явно ей эта история многого стоила.

Герке просто захотелось ей помочь. И только потом он спохватился: они сделали слишком высокие ставки по стандартам литивоме.

Вряд ли Ким это понимает. Вряд ли он вообще воспримет игру всерьез — но литивоме слишком древняя, чтобы играть в нее для забавы. Настолько древняя, что из игры почти превратилась в ритуал.

Они уже не дети, и не могут делать забавой все на свете.

— Ты уверена? — На всякий случай он предупредил, — Я дошел до полуфинала в средней школе.

— Что-то я тебя там не видела, — Фыркнула Лиль.

— Я тоже. Я зря отказался от участия в финале?

— Не зря. Я тоже. — Лиль впервые посмотрела на него с интересом, — Сочла выигрыш слишком обременительным.

— Да уж, меня тоже больше привлекала сама игра, чем выигрыш.

— Вы в разных классах, — вмешался Ким, — Наверное, играли в разные года.

Герка хмыкнул. Молодец, кот, догадался до очевидного раньше него. Сам бы он, конечно, не справился. Вечно он сует нос куда не надо. Он тут пытается с его невестой поладить, вообще-то! Общаться с красивой девушкой просто так, не задумываясь о иерархии и прочем, было приятно и непривычно, и Герке не нравилось чужое вмешательство.

— Сначала надо показать Киму все тридцать три жеста. — Мстительно заявил он.

— Звучит… обдуманно. — Лиль чуть закатала рукава, обнажая хрупкие запястья, переплела пальцы, разминаясь. — Но я бы предпочла ускоренный раунд, мы же объясняем, а не пытаемся узнать, кто бы выиграл в финале. Хватит десяти ныне живущих «чистых».

— Итого — одиннадцать?

— Не забывай про Хвост. Двенадцать.

— О. По очереди? Тогда ты начинаешь.

Лиль выставила вперед ладонь.

— Чистый лист.

Герка переплел пальцы.

— Жаба. Можно зачесть, как приветствие, не находишь?

— Не настолько ускоренный. — Лиль покачала головой.

Они по очереди показали Змею, Песчанку, Белку, Козу, Лошадь, Быка, Кота, Волка и Медведя.

— В Тьмаверсте гораздо больше родов. Например, есть Псы и Кролики… — Сказал Герка, вспомнив наконец про Кима, — Но э-э-э…

Лиль перебила.

— Кролики — те же Белки, Псы — те же Волки. Невелика разница. И жесты для них одни и те же — ну, в упрощенной версии. Лисица тоже в десятку не вошла, вместе с тигром.

Кажется, Ким не был слишком впечатлен. Одним глазом он косил в телефон, делал какие-то пометки в записной книжке. Герка кашлянул, и тогда кот соблаговолил повернуть к ним второе ухо.

— Одного не понимаю. — После смачного зевка заметил он, — Как это относится к нашей ситуации? Пока я вижу только двух задротов, нашедших друг друга, уж простите за прямоту. Будь вы шахматистами, рассказали бы о ситуации в Тьмаверсте с помощью шахмат? В таком случае я бы предпочел подкидного дурака. С переводами.

— Уже запомнили? — Лиль не обратила особого внимания на подколку. — Тогда начнем. Каждый кон состоит из трех этапов. Первое — приветствие. То есть я в первый раз выбрасываю Лист, а Герка — Жабу, а вы — Кота. Но вы не играете, я для справки. Второй — Плоды. Здесь выбрасывается что угодно. Судья — это вы, запоминает комбинацию, и два раза кидает два кубика. В зависимости от значения, мы получаем разное количество очков. Разные значения значат разное для разных комбинаций.

Лиль снова перешла на вы. Ким хотел было ее поправить, но Герка его предупреждающе пнул. Пускай обращается так, как ей комфортнее, а то еще опять разъярится. Кивнул на записную книжку с пометками, мол, какая ему разница, все равно в телефоне сидит? Ким скривился и отложил телефон; Герку немножко согрела его абсолютно непреднамеренная месть.

— Если выкинули одинаковый жест, получаем одинаковое количество очков.

— Есть значения, при которых объявляется Хвост. Обнуляются все очки игрока, полученные с помощью этого жеста и третий этап не играется. — Герка честно старался объяснить как можно понятнее.

Лиль не старалась, просто торопливо тараторила, желая отделаться от роли учительницы как можно быстрее и приступить наконец к игре:

— Третий — Прикуп. Тут все просто — кто выкинет большее значение на кубике, тому плюс сумма выкинутых обоими игроками очков.

— Не слишком-то зависит от удачи? — Фыркнул Ким. — Ладно-ладно, мне нравится идея. Не то чтобы я до конца все понял… Но вот эти названия этапов, видимо, символы? Плоды… как часто ты играешь Жаба, Герка?

Суть он схватил быстро. Прибедняется… и, кажется, несмотря на все свои зевки все-таки внимательно слушал. Это несоответствие формы и содержания раздражало, хоть Герка и был к нему готовым. Коты все такие, и тьенские не исключение.

— Редко. Слишком большая вероятность Хвоста во всех комбинациях.

— У кого маленькая?

— Песчанки. — Герка развел руками, — но за них ничего не дают почти.

— Змея тоже не слишком популярна? Потому что рептилия. — Самодовольно предположил Ким.

— Там тоже велика вероятность Хвоста. — Не стал спорить Герка. — Но выигрыш того стоит — особенно если раньше ее не играл.

— То есть эта игра — что-то вроде урока планирования семьи для самых маленьких? Волки, не водитесь с Козами, а то придется… как вы это назвали… «заботиться о хвостатых», так? — Ким откинулся на спинку стула. — Ладно, я понял. В Тьене для этого лет пять назад начали организовывать медико-генетические консультации, но вдолбленное в детские умы табу работает очевидно лучше. А ты, Лиль, чистый лист, и…

Лиль лучезарно улыбнулась и мурлыкнула на пару тонов ниже своего обычного голоса.

— Здоровые дети, милый.

У Кима дернулся глаз.

— Ты сейчас была похожа на мою мачеху больше, чем она сама на себя похожа.

Лиль скромно потупила глаза, развела руками. Характерным жестом поправила несуществующую челку.

— Но… Никаких полезных связей, без которых главе рода никуда, вот грустненько, правда, милый? — Она шутливо ткнула Герку в плечо тыльной стороной запястья — жест, у котов имитировавший попытку приласкаться настоящего зверя. — Агустус, я рада моим замечательным внукам, и Ким хороший, трудолюбивый мальчик, я люблю его как сына; но он так и не стал местным, жена у него чужачка, девчонка без родни. Я ошиблась, признаю, не смогла стать на пути у настоящей любви… я же просто женщина, у меня слабое сердце. Но с Умарсом я не повторю такой ошибки… — Лиль прокашлялась, сказала в сторону своим нормальным голосом, — нет, лучше не так, — продолжила, подпустив еще больше хрипотцы, — Но Умарс и Фарга…

— Скорее уж третья дочь. Мийла. — Поправил Герка, неосознанно потирая плечо. — Не забывай про возраст.

Лиль кивнула.

— Умарс и Мийла — прекрасная пара с большим будущим. Умарс — мальчик, воспитанный…

— Хватит. — Очень тихо, но очень веско сказал Ким. — Я понял.

Лиль снова кивнула, а потом вдруг закашлялась, Герка махнул официанту, чтобы тот принес какой-нибудь воды. Навыки Лиль впечатляли: Герка видел Яйлу только мельком, издали, но, судя по реакции Кима, Лиль удалось вжиться в ее шкурку.

Это не было неожиданностью. Без способности прикидываться кем-то другим Лиль не стала бы Мрыкле хорошей подругой: даже до Герки доходили отголоски скандалов, которые спесивая кошка устраивала каждой вышедшей из фавора приятельнице, ей очевидно сложно было угодить. Но было в этом что-то… зачаровывающее. То, как легко Лиль изменила не только голос, но и пластику… он почти поверил.

— Я не думаю… — хрипловато начала Лиль.

Герка перебил.

— Ваш отец общался с тобой по прибытии?

— Мы играли в гольф. — Ким неосознанно вцепился в столешницу, оставляя когтями пока что неглубокие борозды. — и много общались. Он спрашивал про мое дело… и он рекомендовал меня дяде. Отец меня любит.

— Но мачеха… Спасибо, Амме, — Лиль приняла высокий стакан, повертела его в руках, — похоже, не слишком-то вас… тебя любит. Будь я ей, тоже бы пыталась продвинуть Умарса. — Лиль вздохнула. — Хороший мальчик, но интроверт. Ему бы что-нибудь тихое. Без публичности, постоянной гонки у кого больше, круче, сильнее… Ким, не думай, что я говорю об этом только ради себя. Но лучше если ты станешь главным наследником. Для всех. Для Умарса тоже.

— Не думал, что скажу это… — Протянул Герка задумчиво, — Но, возможно, тебе стоит поговорить об этом с отцом.

— Почему Лиль не может отказаться? — Вдруг спросил Ким.

Герка хотел вмешаться и объяснить, что это-то как раз вполне очевидно, но Лиль не позволила говорить за нее.

— Я бы отказалась с удовольствием, — сказала она. — Я бы послала Мрыклу так далеко, как это только возможно. Я бы возвращалась домой вовремя и без похмелья, я бы с превеликим удовольствием расцарапала Лайеку его наглую морду… — Она неосознанно облизнула губы, — Да вот только… Мои родители работают на фабрике у Ядей — расцарапанная морда их старшего сыночки приведет к необъяснимому падению качества нашей жизни. А откажись я с вами увидеться сегодня, Ким, у меня не было бы покровительства Паштов. Моя мама три окосовых года назад решила взять из Дома Хвостатых девочку. С тех пор она собирает все новые и новые документы. Искренне верит, что однажды она соберет все необходимое. И Кенги ждет и верит, она надеется. Вы хоть понимаете, как больно ее навещать? Но то, что на самом деле необходимо — это слово Паштов, Ядей, еще каких-нибудь влиятельных тва… людей попородистее. А я не получу этого слова, пока кто-то из них не окажется передо мной в долгу. Разве что… в качестве подарка на свадьбу. Еще вопросы?

Герка ожидал, что Кима оскорбит эта вспышка. Лиль же просто жаждала кого-нибудь оскорбить, по ней было заметно, что она давно сорвалась и теперь не очень себя контролирует. Но Ким не стал вставать из-за стола и хлопать дверью, не стал возражать, прерывать ее горячую речь. Только подпер голову кулаком и слушал с видом ученого, наблюдающего за занимательным полетом какого-нибудь мотылька.

Даже выждал несколько секунд, не продолжит ли она и только потом сказал:

— Вопросы? Никаких. Я понял. Я проблема и я с тобой порву так, что для мачехи делом чести будет оказать тебе услугу в извинение.

Лиль казалось потрясенной. Герка осторожно, скосив глаза, следил за превращением лица воительницы с лицо растерянной девчонки. Забавно. Легко ее выбить из колеи, однако: стоит только вести себя по-человечески и все, она уже совершенно не знает, что дальше делать.

Не так давно он побывал на ее месте. Но жизнь Герки не зависела от Кима, так что обошлось без потрясений.

— П-правда?

— Я уважаю решение твоей мамы и ее храбрость. И мне просто стыдно, что моя мачеха манипулирует такими вещами. — Ким поднялся и поклонился. — Я прошу прощения.

Это лицо просто надо было видеть. Герка не выдержал — рассмеялся тихонечко в кулак. Ситуация была скорее торжественная и грустная, но реакция Лиль не давала ему шансов остаться серьезным.

— Да не за что… То есть… — Лиль наконец взяла себя в руки, вернула на лицо обычную высокомерную безмятежность, — Вам не за что извиняться. Просто пообещайте помочь.

Ким легко выпрямился и небрежно сел на стул, закинув ногу на ногу.

— Ладно. Помогу. Но передумаю, если ты так и продолжишь мне выкать. Я твой сообщник, а не внезапно понаехавший из столица старый пердун, с которым придется гулять до алтаря, ну в самом деле.

Лиль перекинула длинный каштанового цвета хвост с одного плеча на другое, задумчиво начала заплетать кончик в косичку. Очевидно, размышляла, стоит ли коту верить. Герка ее понимал: вот он Киму так до конца и не поверил, а ведь для него это даже не было судьбоносным решением.

Да и сложно взять и поверить во внезапно, с бухты-барахты свалившееся счастье. Но Герке платит Ким, значит и ему нужно, чтобы она Киму доверилась.

— Это все, конечно, замечательно. — Насмешливо сказал он, — Но мы доиграем? Ставки сделаны, нельзя просто так расходиться.

Это отвлечет ее от лишних размышлений. Может, поддаться? Нет, нельзя — это будет неуважением, если вдруг заметит — обидится. К тому же гораздо большее удовольствие получают от игры на равных.

— Пожалуй. — Задумчиво протянула Лиль, а потом решительным жестом откинула волосы за спину. — Давай закончим эти посиделки побыстрее. Ти-во-ме!

Да уж, посиделки слишком уж затянулись, Герка бросил взгляд на наручные часы. Еще успеют сыграть кон, а потом пора будет хромать к реке.

И он поспешно подхватил:

— Ти-во-ме!

* * *

Лиль уже очень давно не получала такого удовольствия от проигрыша. Пожалуй, в последний раз это было, когда она играла с ребятами в Вытеске в дворовый футбол. Пошел дождь, поле превратилось в одну огромную лужу, сдутый мяч скользил и летел в совершенно произвольном направлении, и, конечно же, только поэтому их команда проиграла с разгромным счетом 12:22.

Тогда она возвращалась домой по уши в грязи, счастливая и уставшая.

Потом дожди зарядили один за другим, и стало не до футбола. А с наступлением зимы родители окончательно утрясли вопрос с работой, и переехали с Лиль в Тьмаверст, где девочка очень быстро поняла, что либо веселье в дворовой компании с ребятишками заводских рабочих, либо терпимая жизнь в школе.

Со временем она научилась получать удовольствие от маленьких побед над злейшими подругами; никаких разгромов в пух и прах, она знала свое место. Ей нравилось быть красивой, изящной, аккуратной, нравилось, что не все решаются с ней заговорить — она уже и не думала о том, чтобы снизойти до своих ровесников с фабрики. Ей нравилось танцевать на вечеринках, она искренне полюбила разноцветные коктейли с трубочками, зонтиками и обязательным кусочком лимона или апельсина на краешке бокала.

Для нее стало важным, чтобы собеседник хоть немного разбирался в модных книгах и фильмах и мог поддержать разговор хотя бы об этом. Ее окружение не требовало от нее широты взглядов и настоящей увлеченности хоть чем-то, кроме собственной внешности, поэтому она старалась не показаться слишком уж умной и никогда не щеголяла лишними знаниями.

Теплота ее улыбки все чаще прямо зависела от родовитости парня.

Но эта игра в литивоме проходила вдали от придирчивых подружек. Никто никогда не спросит у Амме или господина Кееха, не вела ли она себя слишком развязно на свидании; Ким очевидно не доложит мачехе о ее ненадлежащем поведении, потому что у него самого из надлежащего — разве что алая рубаха.

Лиль уже очень давно не играла с кем-то просто так, не задумываясь, как результат игры повлияет на ее дальнейшую жизнь. Она была благодарна Герке за то, что тот легко принял надиктованные Кимом правила, и отнесся к ней без малейшего пиетета.

Он выиграл с огромным перевесом по очкам. Лиль порядком подрастеряла форму со времен средней школы, а Герка не иначе как с младшим братом тренировался. Да и удача оказалась на его стороне: в конце он выкинул Змею, Лиль — Медведя. Девяностопроцентная вероятность Хвоста. Лиль проиграла, обнулив несколько предыдущих весьма выигрышных для нее комбинаций, а вот Герке повезло, и его бросок к Хвосту не привел.

Ким почти заснул к тому моменту. Изредка «просыпался» от тычка Герки и старательно кидал кубики. Судья из него вышел так себе, но это не сильно мешало играть.

— Поздравляю, — сказал он после долгого подсчета очков в столбик. — Я так понимаю, Герка выиграл эту замечательную и потрясающую одинокую сережку. Как ни странно, здесь это законно… И что он теперь будет с ней делать?

Герка на секунду задумался. Обернулся к Лиль.

— Я готов дать возможность реванша, если хочешь.

В этот момент он на секунду приоткрыл вечно прищуренные глаза. Зрачки было расплескались в горизонталь, а потом снова стали человеческими. Вовремя, а то Лиль уже почти забыла, что он — Жаба.

Вся его поза была олицетворением мучительной неловкости. Ким, объявив о конце игры, разрушил какие-то древние чары, и теперь все стремительно возвращалось на свои места. На матч-реванш Кима не затащишь. И как тогда назвать такую встречу?

Лиль медлила, и Герка добавил, коснувшись уха сложенными в щепоть пальцами, стараясь повернуть руку так, чтобы не было видно перепонок:

— Видишь? Не проколоты. Мне просто… вернуть?

Конечно не проколоты, ни один нормальный парень уши не проколет, если все еще хочет ходить в школу и жить с целыми ребрами без клейма голубка. Такое позволялось разве что слабослышащим, которые носили в ушах камешки-артефакты. И то их старались носить как можно незаметнее, хотя бы прикрывать волосами, чтобы не дразнили тугоухим.

Герка мог бы носить гвоздики, будь он Медведем или Волком из тех, что гоняют по городу на жутко шумных и вонючих мопедах. Но какой из него Медведь? Так зачем указывать на очевидное?

— Понимаю, — сказала Лиль и вынула из уха вторую сережку, — мне подарила их Яйла, ценная, наверное, вещь… Может, с какими-то свойствами или вроде того… — короткий взгляд на Кима: нет, никакой реакции, — но ты выиграл честно, просто забрать ее после этого… Она же просто меня не признает.

Лиль вовсе не думала, что это артефакт. Никто бы не стал дарить семейных артефактов и ценных вещей чужой девчонке до официальной помолвки. Даже Яйла, всегда уверенная на все сто процентов, что все будет так, как она хочет. Это был неплохой предлог, вот и все.

А если ее спросят, она всегда сможет соврать. «Когда я сняла серьгу, голова перестала болеть, вот я и решила, что это магическая вещь». Вполне достоверно, особенно если учесть, что про головную боль все правда, и все равно, что это, скорее всего, подействовала таблетка, которую с утра ей сунул Амме.

— Это значит… — протянул Герка.

Ким смотрел на все это с каким-то непередаваемым выражением лица. Потом сунул руку во внутренний карман висящей на спинке стула куртки, достал оттуда прямоугольную упаковку, наверное из-под каких-то очень больших леденцов, с черной каймой по краю, повертел в руках, положил обратно.

— Мне работать вечером, решайтесь уже, — насмешливо сказал он. — Или мне просто оставить вас наедине, доигрывать?

— Нет, спасибо, — вздохнула Лиль, убирая сережку в кармашек сумочки. — Мне тоже пора. Я не против когда-нибудь дать реванш, но сегодня удача не на моей стороне.

Она встала.

— Всем спасибо за приятное утро и замечательное первое и последнее договорное свидание в моей жизни, никогда не думала, что встречаться сразу с двумя — так весело. — Немного неуклюжая шутка, но она спешила откланяться, — Надеюсь, мы с ва… тобой, Ким, разрешим это недоразумение.

Она никак не могла привыкнуть звать его на «ты». Он был слишком взрослый и отстраненный. Нисколько ей не заинтересовался… он старался быть дружелюбным, но Лиль видела, что это скорее игра, чем искреннее желание. Она была не нужна ему точно так же, как и он ей.

Когда такие чувства взаимны, сложно стать приятелями.

— Я должен проводить? — Спросил Ким скорее у Герки, впрочем, не делая попытки встать.

— Нет, спасибо, не должны. — Улыбнулась Лиль.

Легкий поклон и она поспешила к выходу. О том, чтобы оставить деньги за выпитый кофе и незаметно умятый во время напряженной игры десерт, она даже не подумала — зачем еще нужны мужчины?

Ее больше беспокоило собственное легкомыслие. Она не была склонна давать парням пустую надежду, особенно, когда ситуация была очевидно двусмысленна: поведение Герки можно было трактовать и как попытку наладить контакт, и как осознание, сколько проблем можно получить, просто выиграв у кошкиной невесты в литивоме.

Именно поэтому она не собиралась больше ничего делать по этому поводу. Можно просто забыть о третьем участнике договорного свидания, если тот не захочет воспользоваться данной возможностью. Где-то в глубине души она надеялась, что Герка ее не упустит, но не позволяла себе этого осознать.

В последнее время ее все чаще мутило в обществе многочисленных школьных друзей. Она давно не чувствовала себя такой свободной от условностей, как сегодня.

Капелька грязной воды, упавшая на идеально чистые, отглаженные брюки благодаря пробежавшей мимо шумной ватаге мелкотни — это не те глиняные пласты, сходившие с ее детских потрепанных штанишек подобно лавинам когда-то давно, когда она сама была частью дворовой хулиганской банды. Но ощущения были в чем-то похожи.

Впервые за много лет она проиграла с разгромным счетом… и с удовольствием.

Глава 6

Жаннэй никогда не работала с детьми. У нее даже не было на это лицензии. Подростки после кризиса — да, ее клиенты, но до… Такому обучались на отдельном факультете, куда Жаннэй не смогла бы поступить, даже если бы очень захотела: основным требованием была эмпатичность, доброжелательность и развитые коммуникативные навыки.

Но Жаннэй видела, как меняются попавшие на «детское» девчонки… и парни, конечно, но их было гораздо меньше. Многие ломались, и вся их эмпатичность исчезала за щитом из ожесточения и цинизма, а те, кто не ломался, черпали силу в вере. Не обязательно в какого-то Бога, иногда это была просто… вера в лучшее?

«Конечно, когда видишь ребеночка, а у него слюнка до подбородка — это страшно. Но зато какая радость, когда ты после долгих занятий эту слюнку убираешь!» — кажется, именно это Юлга услышала перед тем, как категорически отказалась посещать вечеринки, куда приглашали девчонок с детского. Жаннэй в таких делах всегда следовала за названной сестрой, и этот случай не стал исключением.

Но только сейчас Жаннэй наконец поняла причину.

Эмоция врезалась куда-то в сердце, провернулась кинжалом, ударом под дых выбила из легких воздух, едва не заставив согнуться: красивая рыженькая девочка сосредоточенно возводит из конструктора идеальную башню, кладет последний кирпичик, рассматривает придирчиво… подносит руку ко рту и кусает запястье. За спиной у нее — пышный беличий хвост с идеально круглыми проплешинами через равные промежутки, он лежит безжизненно; на Жаннэй девочка не обратила ровным счетом никакого внимания.

Жаннэй попятилась, тихо закрыла дверь.

— С вами все хорошо? — спросила нянечка без особого интереса, — вы вспотели, сердце бьется, — принюхалась, — Живица Пресветлая, да вы что же это, курите?!

— Н-нет.

Как бы это странно не звучало, Жаннэй гораздо хуже переносила такие вот внезапные стрессы, чем люди без проблем с эмоциями. Именно из-за того, что сталкивалась с ними реже. Все, что она умела — это не обращать на них внимания до тех пор, пока они окончательно не исчезнут.

Чтобы отвлечься, она внимательно рассмотрела нянечку. Круглое лицо с круглыми щечками и круглыми глазками. Когда-то доброе, теперь, скорее, безразличное. Уши выбиваются из-под шапочки: еще одна песчанка, да сколько же их тут?

Сердце успокаивалось, разум тоже — но руки все равно тряслись.

— Скажите вашему курящему другу, чтобы воздерживался, если знает, что вы в Дом идете, — ворчливо сказала нянечка, — Здесь хоть и хвостатые, но все ж зверозыки. С некоторыми от резких запахов такое может твориться! — Тут ее осенило, лицо исказилось, — Ох… Вы же только к Канги?

Теперь в глазах нянечки плескались просто моря беспокойства. Очевидно, она не желала себе проблем и готова была отстаивать грудью собственный покой и, раз уж так случайно совпало, покой подопечных.

Жаннэй медленно кивнула. Она уже раскаивалась в том, что решила навестить девочку: очевидно, она не из тех, кто заговорит с незнакомым человеком.

Не факт, что она вообще разговаривает.

А на первый взгляд все выглядело как обычное Учреждение. Та же регистрационная стойка на входе, за которой стоит полная усталая женщина с тяжелым взглядом людоненавистницы, точно такая, как десятки виденных Жаннэй теток. Разве что у Тьмаверсткого варианта были крутые козьи рога.

Те же ровные стены неопределенно-зеленоватого цвета, который, якобы, оказывает успокаивающее действие на нервную систему. Привычное уже чувство заглушаемого дара: кто-то сравнивал его с зудом от комариного укуса, который не унимается, как ни расчесывай. Вот и тут — люди все время подсознательно обращаются к дару, и когда тот не отзывается, это порождает смутную тревогу.

У постоянных работников и пациентов это со временем проходит. Но Жаннэй не относилась ни к тем, ни к другим.

Она никогда не испытывала особого сочувствия к взрослым обитателям Учреждений, и имела все основания полагать, что местные хвостатые не заденут ее тоже. Но либо Канги обладала воистину окосовской харизмой, либо какая-то сокружница поделилась с Жаннэй той своей частью, где гнездилась слабость к маленьким больным детям.

Когда она шла к выходу, одна из бесконечного количества дверей отворилась, и оттуда выглянул мальчик: снова песчанка, Жаннэй уже даже не удивилась.

Принюхался мышиным носиком, распушил длинные вибриссы… Жаннэй прошла мимо, с трудом удержавшись и не ускорив шаг. Она еще не видела людей с мордочкой вместо лица, и что-то отозвалось в ней щемящей жалостью, снова разрушив с таким трудом обретенное подобие спокойствия.

Вот поэтому социальные активисты уже три года пытались добиться запрета на искусственное форсирование ритуала образования стихийного Круга: в ходе него души сокружников сбиваются в единый колтун, позволяя увеличить совокупную силу даров четырехкратно, и кажется, что это большой плюс. Особенно если сокружникам приходится работать в силовых структурах. Но за все надо платить, так что расцепляются они уже немного другими людьми, и так происходит каждый раз, когда они объединяют силы. Это может опасно изменить человека: известны случаи, когда злоупотреблявшие этим военные возвращались домой четырьмя одинаковыми личностями — как будто их души просто сложили и поделили на четыре.

Возможно, это было обычной страшилкой, одной из многих, ходящих в Ведомстве, но Жаннэй-то знала, что в самых живучих сказках всегда есть здравое зерно.

В случае Жаннэй ритуал произвел скорее благоприятный эффект, но иногда она скучала по тем временам, когда ее не пробивало внезапно на чужеродные эмоции.

Вот как сейчас. Кто источник — Ния или Юлга?

— Ния, — наконец решила она, выйдя из Дома и вздохнув полной грудью свежий холодный воздух.

Она прошла несколько шагов и поняла, что совершенно не помнит, в какой стороне была остановка. Это ее беспокоило, но не сильно: больше напрягало ощущение чужого взгляда, сверлящего затылок.

Она огляделась.

Стремительно темнело. Одинокий фонарь выхватывал из сумерек клочок сугроба, черную тень замершей в поклоне нищенки и засыпанную снегом дорогу.

Ким обещал встречу, но в Доме никто не хотел Жаннэй видеть. Да и… скорее всего, это должна быть встреча с Геркой, а тот вроде не дурак, и не полезет в место, битком набитое людьми, по долгу службы регулярно просматривающими ориентировки.

Жаннэй подошла к нищенке, стараясь не оглядываться: крались за ней не то чтобы совсем бездарно, хотелось поощрить начинание. Кинула в бумажный стаканчик пару монет. Нет, не угадала: у этой из-под черной юбки высовывался роскошный мышиный хвост, да и покрытые короткой шерсткой кисти рук вряд ли когда-либо принадлежали Лиль.

На упавшие в стаканчик монеты она и вовсе не отреагировала. Следующей туда полетела свернутая трубочкой купюра — в желтоватом свете фонаря Жаннэй не разглядела номинала.

— Смотрите-смотрите! — оптимистично сказали из-за плеча. — Сейчас шевельнется.

И правда: мохнатая лапа накрыла купюру и плавным, отработанным движением убрала в карман черного платья. И снова на снегу замерла нищенка с жалкой горсткой монет в бумажном стаканчике.

Жаннэй вздохнула, развернулась, оставляя за спиной и нищенку, и голос.

— Это было злобно. — Сказала она, ни к кому толком не обращаясь.

— Согласен, — вынырнувшая из темноты девушка с трудом поравнялась с Жаннэй.

Она так впечатывала каблуки в снег, что можно было начинать беспокоиться за дорогу.

— До сих пор не освоился? — Жаннэй замедлилась, на это превозмогание было больно смотреть, — Почему бы тебе не купить удобную обувь?

— А существуют удобные женские сапоги? — Удивился Герка. — В таком случае не доверяйте Киму в выборе одежды. Никогда.

— Думаю, тебе просто стоит прислушаться к телу. — Жаннэй осеклась. — Звучало не очень, так? Но это механический навык, просто не думай об этом. Как вы это сделали?

— Побег?

— И сокрытие.

— Очнулся. Понял, что что-то не так, заорал, нашел в палате зеркало, испугался еще больше, представил свое житье-бытье после того, как люди узнают, что я проделал, выглянул в окно — ну, невысоко, подумаешь, второй этаж… Спрыгнул. Немного потянул ногу, все-таки Лиль не рассчитана на прыжки, даже если в мягкий сугроб, но зато нормально переносит холод. Это я зимой сонный и не способен нормально соображать… Никакого «мы». Это я сел на электричку и зайцем доехал до… э-э-э… одного места. Ким меня потом нашел, он знал, где я могу быть и позвонил, а я сдуру взял трубку; собирался отдать в твои руки сразу, но я был против и Лиль тоже. Слава богам, он, узнав, что я сбежал, вернулся в как бы мою палату и звонил при ней… Лиль сказала, что даже если ты всецело на нашей стороне, тебе нужно пространство, чтобы обходить инструкцию в нашу пользу.

— Одного не могу понять… — протянула Жаннэй, — Откуда столько доверия?

— Вы до сих пор меня не скрутили. — Герка плавно повел своими-не своими плечами. — Значит, нам повезло. Наконец-то хоть кто-то выслушает всю историю.

— А если бы скрутила?

— А что бы мне было? — фыркнул Герка, — Как будто от побега что-то кардинально поменялось. Я все так же обладаю непонятным даром, и меня все так же могут принудительно госпитализировать как хвостатого. Лиль все так же не при чем, Ким помог следствию — выманил меня на встречу.

Конечно же, Герка боялся. Но так натурально храбрился, что Жаннэй решила сделать вид, что поверила. Что могло заставить мальчишку пойти на такой риск?

А у него был другой выход? У него не получилось бы скрываться вечно даже с помощью Кима, так что все, что он мог — выбрать сотрудника Ведомства, которому сдаться. Выбрал. И что теперь делать?

— …и как ты в больничной пижаме незамеченным дошел до вокзала?

— Раздел какого-то парня, взял штаны и пальто. Я немного вышиб из него дух, так что не думаю, что он помнит, куда они делись. Не беспокойтесь! Я оклемался, так и он оклемается. Да неважно же! — Герка досадливо отмахнулся, — гораздо важнее, мудрая Жаннэй… Это точно поджог, потому что здесь, около Дома Хвостатых, на Лиль в первый раз напали. Еще осенью, уже после первого договорного свидания с Кимом, но до второго…

— Напали?

— Какая-то сумасшедшая. Лиль с перепугу ударила ее камнем в голову, та убежала… или не камнем и не в голову, и сама убежала… не помню деталей. Но точно ранила. Но это была самозащита!

— Заявление…

— Написала. Ей сказали, что будут искать, но, мне кажется, забыли. Потом еще два раза было, один раз — при мне. А потом… — Герка ненадолго задумался, загибая тонкие пальцы, — Недели за две до пожара. Залезли ко мне. То есть попытались: у нас эксклюзивная охранка, еще дед ставил, — тяжело вздохнул, — была. Артефакт сгорел, вор ушел из-под носа у охраны. Эксклюзив эксклюзивом, но пятьдесят лет эксплуатации даром не проходят, как-никак. Конечно, у нас есть на что позариться, и это может быть простым совпадением, но я не верю.

— Почему же? — скорее для порядка спросила Жаннэй.

— Он залез не в то окно. Кабинет моего отца, где логично было бы искать ценные вещи и артефакты, в другом крыле. Там же комната моей мамы и ее шкатулка с драгоценностями. Об этом не трудно узнать, папа принимает бизнес-партнеров в своем кабинете. А полезли в крыло, где живем мы с Дангой… это мой младший брат… и нянька близняшек. Охраняется наше крыло лучше, а брать там нечего…

— Я так понимаю, — осторожно начала Жаннэй, — вы с Лиль в то время уже встречались?

— Мы с Лиль… — Запротестовал было Герка.

— Вас Ким сдал, — поморщилась Жаннэй, — ты действительно думаешь, что если признаешь это, я пойду и покараю Лиль за неверность жениху? Конечно же, мне все равно. Это может быть важно, поэтому я спрашиваю.

— При чем тут ваше мнение? Я не знаю, насколько длинный у вас язык, вот и все. Лиль нельзя лишаться покровительства Яйлы. Не сейчас.

— Как глупо, — фыркнула Жаннэй. — Что мешает выбрать себе род по душе? Я бы на ее месте обратилась к твоим родителям, Герка рода Ваар.

— Но…

— Жабам свежая кровь необходима, как воздух, — нейтрально заметила Жаннэй, — достаточно посмотреть на твоего родственника, того, что держит кафе, чтобы это понять. А обещать — не значит жениться, что, Жабы не в состоянии повлиять на Дом Хвостатых? Не смеши. Ты даже об этом не думал. Или… испугался.

Герка засопел, растерянно, слегка по-детски.

— Это было злобно.

Жаннэй снова пожала плечами.

— Согласна.

— Почему вы так хорошо разбираетесь? — спросил Герка неуверенно, — Уже были в Тьмаверсте?

— Не совсем. Храмовое обучение, — пояснила Жаннэй, — те, кто поклоняется Лаллей, обязаны разбираться в последствиях случайных связей. Так ты утверждаешь, что местное Ведомство спускает историю на тормозах?

Герка сдвинул шапку на бок, держа кисть так, чтобы скрывать перепонки. Их счастливой обладательницей сейчас была Лиль, и Герке не стоило беспокоиться о форме теперь уже его изящной девичьей ручки, но привычка, похоже, осталась.

— Да.

— Ты готов выдвинуть официальное обвинение? Я бы на твоем месте отправила письмо в Тьен. Возможно, не из Тьмаверста. Думаю, если ты попросишь Кима, он укажет тебе правильную форму. Все-таки он адвокат, должен разбираться.

— И что будет потом?

— Дня три-четыре письмо будет идти. Потом его изучат. Потом позвонят мне и дадут полномочия для первичной проверки. Если я найду нарушения, в местное отделение пришлют бравых ребят из внутреннего контроля, и те найдут еще больше нарушений. Всегда находят. Как видишь, все просто… куда это мы пришли?

Это была улица, состоящая из обшарпанных, старых одноэтажных домишек. Фонарей здесь было еще меньше, к тому же появился неприятный запах… то ли старых домов, то ли мусора, то ли пережаренной дешевой еды — или всего этого вместе взятого.

— Ох, — сказал Герка, нахмурившись. — Здесь жила Лиль. Заводская окраина. Вы же сами сказали мне не думать, просто идти.

— Не настолько же. — Жаннэй покачала головой. — Ты сказал мне немало интересного, так что я очень жду твоего заявления и дополнительных полномочий. Не скажу, что ты можешь на меня рассчитывать, не люблю врать. Но мне тоже многое не нравится во всей этой истории… А теперь тебе пора уходить, незнакомая мне девочка, пока мы не вышли на свет и я не рассмотрела получше твое лицо.

— Ладно, — сказал Герка. — Если что, передам вам через Кима… я ту тетку не разглядел, так что тут лучше у Лиль спросить… Ким ей ничего не говорил, до тех пор как я не… он ее ребенком считает, защитник малышни! — Он скривился, — Мудрая Жаннэй, иногда ведет себя как идиот, но он хороший человек. И, знаете… от него не отделаешься, пока он того не захочет.

— Странный совет. Очень своевременно.

— Личный опыт. — Герка развел руками. — Прилипучий самовлюбленный кошак — это про него. Но он хороший друг, так что будьте с ним помягче.

— Девочка, кого-то ты мне напоминаешь. — Обреченно вздохнула Жаннэй, и открыла сумку, — подожди-ка, я достану ориентировку, чтобы сравнить…

Когда она подняла голову, Герка уже исчез.

Это был странный разговор, и Жаннэй не была уверена, что поступила правильно, когда отпустила мальчишку. Но и сама ситуация была странной.

Дар Герки не представлял опасности, сам он был вполне адекватным членом общества. Обстоятельства, в которых он проделал обмен, любой, даже самый плохонький выпускник задрипанного юрфака, назвал бы чрезвычайными — а у Герки был Ким, который не тянул на плохонького выпускника. Любимая девушка в коме, только-только пробудившийся дар… так, ошибка молодости, с кем не бывает, нечего тратить на него казенные деньги, достаточно постановки на учет. Четверть Кетта стоит на учете, так что это не страшно.

Было мгновение, когда она уже почти решилась его задержать. Но…

Странные нападения очевидно неадекватной женщины, проигнорированные Ведомством — это явное нарушение, хоть и следственного отдела, а не отдела следящих-сопровождающих, к которому принадлежала Жаннэй.

Она хотела полномочий.

А еще больше она хотела докопаться до правды. Потому что если это действительно был поджог, то кто-то закрыл на него глаза. Жаннэй ненавидела тех, кто вовремя жмурится.

Это оскорбляло ее сущность наблюдателя.

* * *

— Отвернись и зажмурь нос, — сказал Ким, когда они с Геркой вышли.

— Глаза.

— А?

— Зажмуривают глаза, — объяснил Герка, не без интереса наблюдая, как Ким достает из кармана пачку сигарет.

Почти никто из Геркиных знакомых, кроме самых отбитых, не курил. Раньше он видел сигареты только по телевизору и в витринах мелких ларьков, понаставленных в заводской зоне Тьмаверста в каких-то сумасшедших количествах: рабочие в основном были не местные и, Герка подозревал, привезли эти фанерные гробы вместе со всем содержимым с собой.

Отбитые в основном курили самокрутки: из распотрошенной сигареты и разных травок закручивалось нечто, называемое папиросой, и действие это носило характер скорее магический. С их точки зрения курить могли лишь избранные.

Зверозыки не переносили резких запахов: острое обоняние было отличительной чертой почти всех их разновидностей. Змеям, правда, приходилось высовывать язык, чтобы как следует принюхаться.

Конечно, было исключение. Жабам и тут не повезло — хотя это с чьей точки зрения смотреть, курили-то в основном именно юные Жабы. У них нос работал даже хуже, чем у обычных людей: они не могли отличить аромата дорогих духов от вони компостной ямы. Герка третий раз в жизни радовался этому факту.

Первые два случились летом, когда горели торфяники. Каждый раз город буквально парализовывал смог. Затушить пожар собственными силами не удалось ни разу, и все ждали огневиков из столицы как манны небесной.

— Я знаю, — сказал Ким, затянувшись. — Студенческая шутка. Пачка оттуда же.

— А, ты же недавно закончил, — важно покивал Герка.

— Три года назад. Вообще-то, я тогда же и бросил это дело. — Ким повертел в пальцах сигарету, пожал плечами, — Подсуетился, устроился в одну фирмочку еще на старших курсах. Практиковал на должности сначала помощника юриста, потом младшего юриста… В меру спокойная и обеспеченная жизнь — лучшее лекарство от пороков.

— О…

Герка с изумлением наблюдал, как Ким выпускает дым через нос. Нормальный Кот катался бы по земле, заливая ее слезами и пытаясь откашляться, а этому — хоть бы хны! Со стороны, наверное, казалось, что он внимательно слушает, потому что Ким продолжал говорить:

— А потом моя фирмочка слилась с другой фирмочкой. Получилась солидная фирма, а я недостаточно солидный сотрудник. Пришлось навестить родные пенаты.

— Ты похож на Ере из «Материалов следствия». Тоже дымишь и не хочешь жениться. — Заметил Герка, просто чтобы хоть как-то поддержать разговор.

— И такой же неудачник. — Спросил подозрительно, — Современная молодежь смотрела «Материалы»?

— По «Столичному» был повтор, который попался на глаза моему тогда еще семилетнему младшему брату. — Хмыкнул Герка. — Данга выклянчил у мамы кассеты. Я его наизусть знаю. На-из-усть. «Омо некромант, милая Ала, творить зло — в его природе. Хватит плакать — так устроена эта окосова жизнь». «В таком случае, что же ты делаешь в Ведомстве, Ере? Твое место в пожарной службе! Этим занимались десять поколений твоих предков…» Ну и так далее. Спецэффекты, семь сезонов беготни, четыре собаки в роли Тармыша, бесконечная жвачка про то, какой антагонист в глубине души хороший. А в итоге? Погиб за то, что некромант.

Герке было интересно, как Ким отреагирует. Воспримет ли на свой счет?

— А Ере женился. — Ким фыркнул делано беззаботно. — Не уверен, что ему повезло больше. — Поспешно перевел тему, — Не знаешь, где здесь покупают сигареты? А то я сегодня зашел в супермаркет и спросил. Думал, у меня вдруг рога выросли или голова загорелась, кассирша чуть в припадке не забилась… мыши все такие нервные?

— Нет-нет. — Покачал головой Герка. — Не мыши. Ни в коем случае не называй мышей мышами. Это некорректно. Запомни: Песчанки! И да, они очень нервные. Как и любая зверозычка, при которой ты упомянешь сигареты. Пока ты просто ими пахнешь — будут молчать. Но не кури при женщинах.

Ким затушил сигарету о крышку мусорного бачка и щелчком загнал в щель.

— Сейчас угадаю: опять истерия «хвостов»?

Герка пожал плечами.

— Просто не принято. Запах… Лучше еще раз брось это дело, насовсем уже, а то на работе будут коситься. Да и не только на работе. Сам же говорил — репутация.

— Ты вроде нормально воспринял, — прищурился Ким.

— Так я Жаба, для меня что воздух в заводских кварталах, что воздух в центре одинаково чист. Пока ты при мне не закурил, я не догадался, а другие за километр учуют… К тому же, на меня не действуют яды, никакого першения в горле из-за смол, рак не грозит. Я бы мог… понтоваться. Будь я главой рода, например. Или придурком… С моим даром это даже не грозило бы мне зависимостью… Ну, и кайфа тоже никакого не вышло бы, так, разве что подымить красиво. В общем, я — другое дело. Но ты… Если бы на твоем месте мне срочно нужно было вылететь с работы — я бы обязательно закурил. А покупал бы на восточных окраинах, где завод Ядей стоит. Лиль вроде ушла в ту сторону.

Герка подумал, что Лиль, наверное, не узнала пачку, когда Ким достал ее в ресторане. Хорошо сохранилась — может, именно потому, что не обращала внимания на то, чего не хотела видеть. Повезло: куда хуже было бы, узнай она и сочти за оскорбление. Ким и так слишком уж ясно дал понять, насколько не заинтересован в невесте. Мог бы быть и поучтивее.

— Есть ли хоть что-то, что я могу здесь делать? — Зашипел Ким.

Герка ухмыльнулся как можно противнее. Растерянный, запутавшийся кошак будил в нем не самые лучшие эмоции. Вот сейчас, например, пришла очередь злорадства.

— Ты? Дай-ка подумать… Детей. Желательно — здоровых. — Он поднял глаза. — Я серьезен. Куда легче стать солидным сотрудником юридической фирмы в Тьене, чем получить право жить по-своему в Тьмаверсте.

Ким сплюнул под ноги. Когда-то начищенные туфли покрылись грязью: похоже, он был настолько раздражен, что не обходил луж. А они от кафе всего-то на пару кварталов отошли…

— Да пошло оно. — Почти шепнул Ким и достал еще одну сигарету, — Уволят — уеду к Окосу в Тьен.

Герка снова пожал плечами.

Он знал, что Ким сдастся. Не ожидал, что так скоро, но все равно.

— Но пусть попробуют уволить так, чтобы я не смог написать на них жалобу. — Прищурился Ким. — Я сам — живое доказательство кумовства.

Герка хмыкнул.

А может, сигарета — это не белый флаг, а знак протеста. В Киме было что-то, что заставляло Герку ему сочувствовать и даже чуточку стыдиться своего злорадства. Никогда раньше Герка не встречал настолько открытого и честного в своих стремлениях человека. Даже не верилось, что он хороший юрист. Хотя…

Полчаса назад Герка смотрел на проигрывавшую Лиль, которую азарт красил куда больше злобы, и у него на языке вертелось то же слово.

Кураж.

А они с Кимом подходят друг другу уже сейчас. Это хорошо, легче будет потом.

Герка знал Тьмаверст, знал, чем все кончается.

Открытый человек обожжется раз, другой, ничего не добьется, ему пару раз хорошенько плюнут в душу, старательно размазав плевок грязным ботинком. Он долго будет биться в стеклянный потолок своего нового положения, но все без толку. Сначала погаснет сигарета, потом — остатки бунтарского духа. Человек захлопнется, скукожится, спрячет голову в плечи и перестанет следить, какого типа у него уши, начнет носить кашемировое пальто багряного цвета и кушать лосося на завтрак, закусывая людишками послабее. Взглянет на невесту со своей новой позиции и не увидит уже, что Лиль растерянная школьница, которая хватается за соломинку, не заметит ее отчаяния, зато поймет, что она молодая, здоровая, неплохо смотрится на званых обедах и многим обязана новой семье. Почему бы и нет? Не ждать же, в самом деле, неземной любви.

Стерпится-слюбится.

Да, так и будет.

Так устроена жизнь.

* * *

Когда-то давно, еще когда Лиль была в начальной школе, представители Ведомства проводили так называемые «уроки безопасности». Дарили светоотражающие наклейки на портфель, рассказывали, что при пожаре нужно прижимать к носу мокрую тряпку и ползти по полу, чтобы не надышаться дыма, умоляли не экспериментировать с таблетками из родительских аптечек и диктовали телефоны на все случаи жизни.

Лиль их уроки казались пустой тратой времени: все эти страшные вещи просто не могли с ней случиться. Маньяки приставали к каким-то другим, незнакомым девочкам, пожары случались в чужих домах, пожирали далекие-далекие кварталы, те, что почти на том конце света, аж через три улицы, а молнии никогда не били в деревья, под которыми она пряталась.

Детская вера в то, что с ней-то, с Лиль, ничего не произойдет, подводила ее второй раз. В первый раз Лиль прозевала собственную руку и сердце. Во второй не обратила внимания на тревожные звоночки и чуть не попалась грабителю.

То есть грабительнице.

Начиналось все безобидно. Лиль возвращалась от Канги. Одна: мама задержалась у малышки подольше.

За ней увязалась какая-то хвостатая тень. Лицо было сложно разглядеть, фигуру тоже. Стоило обернуться, как та пряталась за угол — только хвост и торчал. И даже его было не рассмотреть толком. Все время что-то отвлекало.

Лиль и не обратила бы на нее внимания, если бы не ощущение злобного взгляда, уткнувшегося ей в затылок, как дуло пистолета. Но это чувство она списала на паранойю: ну что может случиться почти в центре города? Пусть улица и пустынна, но совсем рядом люди.

У каждого второго хвостатого после подросткового кризиса появлялся дар исчезать, растворяться в сумерках, прятаться в тенях, отводить людям глаза… В сущности, одна и та же цель — формальная невидимость — достигалась разными способами. Иногда те, кому глаза отводили, начинали нервничать. Вполне нормальная реакция.

Лиль как-то размышляла об этом и решила, что, наверное, и особого дара-то у этих хвостатых нет, так, что-то слабенькое. Потому что это должно быть довольно просто — прятаться на самом видном месте, когда люди и сами не хотят тебя замечать.

Когда тень внезапно вырвалась вперед и преградила ей путь, Лиль решила, что сейчас у нее попросят мелочи. На проезд, на хлеб, на молоко — мало ли предлогов собрать милостыню? Она даже сунула руку в карман пальто, нашаривая оставшуюся от покупки кофе сдачу. Кофейный автомат утром оказался слишком уж щедр на монеты, Лиль все-таки надеялась, что часть ей выдадут купюрами и теперь была даже рада, что сможет освободить карманы от лишнего груза.

Тень вцепилась в ее запястье.

— Дай! — сказала она требовательно.

Голос был женский… или, скорее, девчачий, иначе Лиль не смогла бы определить пола этого комка тряпья.

Она еще заметила, что у этого существа мохнатые… скорее лапы, чем руки. С удивительно чистыми для побродяжки когтями.

В минуты испуга запоминаешь почему-то только всякие малозначительные вещи; а Лиль очень испугалась. Она поспешно зачерпнула содержимое кармана и протянула тени полную горсть, не считая. Кроме монет там оказалась пара булавок, гвоздь и донорский значок.

Монеты тень сунула за щеку, значок долго разглядывала, а потом отбросила куда-то в сторону («Жалко», — подумала Лиль, все-таки это был ее первый значок с такого мероприятия, пусть их и раздавали бесплатно) и Лиль услышала, как тот ударился об асфальт.

Гвоздь тень вниманием не удостоила, он так и остался лежать на раскрытой ладони. Лиль замутило.

От тени жутко воняло падалью, потом и тем кисловатым запахом, которым обычно благоухают помойки.

Лиль отступила на несколько шагов, просто чтобы получить возможность дышать. Бежать было бесполезно: очевидно, что застрявшая в трансформации зверозычка нагонит ее в два счета. К тому же оставалась надежда, что все получится разрешить мирно.

Вот-вот из-за угла вынырнут представители Ведомства и заберут эту сумасшедшую куда подальше. Может, извинятся перед Лиль за беспокойство.

Или вот гвоздь. Как он оказался в кармане? Лиль не помнила. Вдруг это защитный артефакт из тех, что сами выбирают хозяев? Тень нападет, а ее раз! Приложит силовым полем…

Тень возмущенно застрекотала.

— Дай-дай-дай! — Затопала ногами в безразмерных валенках («Не самая подходящая обувь для осени», — машинально отметила про себя Лиль) все громче и громче, гулко, — Дай-дай-дай-дай-дай!

Кажется, никто больше этого не слышал, такой вот приватный вопль на двоих. Ни в одном окне не колыхнулось занавески. Никто не вышел из дома, никто не…

Нет артефакта, нет человека Ведомства, даже случайного свидетеля не видно… никто не спасет. Можно снова попытаться дать тени то, что она хочет, но что? Можно вывернуть карманы, но если там нет нужного? Если подобный жест только раззадорит эту крикливую вонючку?

Что же ей нужно? Так просто и не угадать.

— Дай-дай-дай! — Продолжала тень, и требовательный тон мало-помалу превращался в обиженный.

Казалось, тварь вот-вот заплачет. А, нет, не дождешься! Лиль смотрела зачарованно, как разъяренно подняты уши, хлещет по асфальту длинный хвост, весь в комьях грязи. Она видела бесконечное множество деталей, которые невозможно было собрать в один облик.

Неведома зверюшка, одним словом: она вся была как конструктор, сплошные особые приметы. Будет, что сказать следователям, но вряд ли хоть кто-нибудь будет пойман по такому описанию.

Если после встречи с разъяренной сумасшедшей Лиль вообще сможет что-то рассказать.

Сцена получилась как из дешевого ужастика: вот тень протягивает лапу, этак требовательно, ни капли просьбы нет в этом жесте, и неправдоподобно-чистые когти удлиняются, удлиняются, удлиняются. А из капризно изогнутого рта лезут… что? Резцы?

Не клыки?

Верхние и нижние, по два центральных из каждого ряда, здоровая желтоватая кость с острыми краями. Прогрызть можно что угодно.

Человек мягче дерева.

Тут Лиль не выдержала. Она использовала дар, для того, чтобы ударить… неправильно, нельзя так, за такое и привлечь могут, но у нее не было выбора.

Любой бы сказал, что это самозащита.

Гвоздь сорвался с ладони и впился твари в запястье. Та заверещала, баюкая лапу, переступила с ноги на ногу и прыгнула… С перепугу Лиль смогла вздыбить асфальт, выстроив защитную преграду. С той стороны взвизгнули и тут же закашлялись: это Лиль вспомнила о монетах за щекой…

Лиль не стала смотреть, что случилось. Она могла бы убить, просто загнав предательский кусочек металла твари в гортань, глубже, еще глубже, так, чтобы никак не получилось выкашлять, и она боялась, что после следующего прыжка испугается достаточно, чтобы это сделать.

Она побежала, не разбирая пути.

Спаслась. Хоть что-то она смогла. Это… утешало. Хоть как-то.

Потому что…

Потому что в ведомственном участке в эту историю не поверили.

Нет, у нее приняли заявление, напоили чаем, и вообще были очень любезны. Даже не стали выставлять счет за испорченную дорогу. Помогли справиться с откатом, предоставив сахарницу в полное ее распоряжение.

Но Лиль поняла по их слегка смущенным улыбкам, по переглядкам, по растерянному пожиманию плечами, по вопросам вроде «а когда был подростковый кризис?» что это приняли за глюк. У нее даже взяли анализ на алкоголь в крови.

Мол, не было в Тьмаверсте неучтенной хвостатой сумасшедшей нищенки, и быть не могло. Ни одной жалобы до сих пор не поступало. Все опасные давно сидят в Учреждениях, с самого детства под строгим надзором. Никаких побегов в этом квартале не было, да и в этом году тоже. Тьмаверст — тихий городок, тут такого просто не может случиться.

Ох уж эти истеричные юные барышни! Ох уж это девичье воображение!

Хорошо хоть выслали человека, чтобы проводил до дома. Лиль распрощалась с ним за пару кварталов до цели: не хотелось, чтобы узнали родители. Она ведь даже настояла на анонимном заявлении, чтобы маме с папой не сообщали, было бы глупо проколоться на такой мелочи, как сопровождающий в форме.

Соседи все равно донесут, но, к счастью, мама никогда не слушала сплетен.

Лиль не хотела никого беспокоить. Это происшествие очень быстро смазывалось в памяти, она уже и сама не до конца верила, что это случилось. Только пустые карманы и запачканный рукав куртки подтверждали, что это не она сегодня вечером была сумасшедшей.

Наверное, просто… случайность. Бывает. Не повезло и все.

Раз уж профи в таких делах сказали, что все хорошо и беспокоиться не о чем, то, наверное… так оно и есть?

Лиль заставила себя поверить взрослым и забыть это происшествие, как страшный сон. У нее было слишком много проблем с людьми, чтобы еще и чудовищ бояться.

Интерлюдия

— Повышение уровня адреналина, — Мрыкла взмахнула рукой, и едва не уронила с зажатого меж пальцев бутерброда колбасу, — прифодит, — проглотила, — к тахикардии, аритмии и так далее. В сосудах образуются тромбы, а это повышенный риск инфаркта и инсульта… Я уж не говорю о том, какое отрицательное влияние курение оказывает на дыхательную систему!

Ким холодно улыбнулся.

— А если говорить с набитым ртом — можно подавиться. Жуй давай.

Умарс молчал.

Он всегда молчал, когда взрослые ссорились. Когда мама ссорилась с папой, он прятался и молчал. Когда Мрыкла ссорилась с мамой… Спрятаться, исчезнуть, не подавать вида, что ты здесь, сжаться в комочек…

А теперь Ким ссорился с Мрыклой. Как обычно, ничто вроде бы не предвещало, но, уже садясь за стол, Умарс понял: будет ссора. Умарс всегда чуял ссоры заранее, как собаки чуют грозу. Покалыванием в пальцах, мурашками по коже — сейчас начнется! И всегда оказывался прав.

Мрыкла еще не решила, куда хочет поступить. Она ничем особенно не увлекалась, кроме тусовок и парней, и у Паштов было достаточно денег, чтобы пропихнуть ее куда угодно. Но у нее были слабые способности к целительству, доставшиеся ей от бабушки, так что в списке возможных мест достаточно высоко стоял местный медицинский университет. А что? Престижно и хлебно, потом можно на косметолога…

Она не готовилась к нему серьезно, но не упускала случая щегольнуть всякими общеизвестными медицинскими фактами, стараясь показаться чуть-чуть умнее. В компании подружек у нее получалось; но Кима было не так уж легко пронять.

И все же, как удержаться от маленькой лекции, когда от старшего брата так противно и резко пахнет дешевыми сигаретами! Курящий Кот — разговоров в школе будет на неделю. И неизвестно, что постановит девичий совет: что это круто, или что фуфуфу. А от того, крутой ли у Мрыклы старший брат, зависит ее авторитет.

Мрыкла не любила рисковать. Одно дело старательно выстраивать образ бунтарки — макияж, короткие юбки, парни-Волки на подтанцовке, изящный мопед — другое дело, быть ей на самом деле. Без популярности Мрыкла загнулась бы так же быстро, как нежная роза без полива. И ей совершенно не нравилось, что своевольный Ким, которого она почти не знала, может стать угрозой для подачи воды.

Она выпустила шипы. Пока — шипики, но Умарс знал, как сестра может быть остра на язык.

Но предупреждать об этом брата? Это были дела взрослых. Взрослых, которым не было дела до самого Умарса так же, как Умарсу не было дела до них. Нет, им было дело до младшего брата, до младшего сына, до ребенка — но не до Умарса самого по себе, как бы странно это не звучало.

Его никто не мог и не хотел понять.

Он думал, что приедет старший брат и хоть что-то изменится. Такая… детская, иррациональная надежда. Но Ким даже не был ему родным, он был абсолютно на Умарса не похож, он был смелее, смешнее, лучше — и потому точно так же, как все остальные, не понимал или не мог понять младшего брата.

Не понимал его страхов, не понимал его нерешительности.

«Почему ты просто ему не врежешь? — спросил он после того злосчастного дня рождения, — Он же явно слабее тебя».

С тех пор Умарс больше ничем с Кимом не делился. Потому что не мог объяснить. Действительно, почему бы просто не врезать Данге?

Выпустить когти, прижать уши — и кинуться с боевым кличем. Любая жаба сбежала бы. Но не Данга.

Потому что Данга был смелее, сильнее, лучше. Ким бы мог врезать Данге. Но не Умарс.

Умарс был слабым, мелким и завистливым.

Он завидовал Киму — потому что он большой, взрослый и старший брат, и за него хотят выдать Лиль — замечательную Лиль с теплыми руками и спокойным голосом, единственную живую душу, которую не иначе как случайно занесло в Мрыклину компашку. И он почувствовал радость, когда Лиль сказала, что ей не нравится эта идея, он чуть не заплясал тогда — хотя, казалось бы, впереди его ждало возвращение в класс, к Данге, который запомнил его лицо и имя. И ему стоило больших усилий, чтобы фальшиво брату посочувствовать.

Ким был… чужой. Умарс надеялся, что приедет кто-то свой, родной и близкий, но не вышло. Нет, он старался, он правда старался — в этом ему не откажешь, но… Лучше бы просто убирался обратно! Лучше бы не пытался стать Умарсу братом! Ким полез разбираться, и рушил, рушил, рушил привычный миропорядок. Раньше Умарса не замечали, и его более чем устраивало такое положение вещей, а из-за Кима — заметили. Или вот, например, мама всегда спускалась к завтраку, а вчера, принюхавшись, сказала, что больше не будет: от запаха Кима у нее болит голова. Теперь подносы приносят ей в комнату и уносят — почти не тронутые.

И при всем при этом Умарс понимал — Ким хороший. И его неприязнь к брату заставляла чувствовать себя еще более жалким, чем обычно.

Потому что хороший человек, какой-то другой, не Умарс, смог бы подавить в себе эту гадкую зависть. Зависть к человеку, который взрослее, сильнее, веселее… И может дать Данге по морде.

— Рак, — продолжала Мрыкла, — повышенный риск развития туберкуле…

— Не за столом, — мягко осадил ее Ким, но Умарс видел блеснувшие в свете ламп клыки, — такие вещи за столом не обсуждают.

— Но Ким, ты же гробишь не только свое здоровье. Пассивное курение…

— Умарс, — перебил Ким, — мне кажется, доктор сказал, что повязку можно было снять еще вчера?

— Я… — протянул тот, — к ней как-то привык. Забыл. Извини.

— Да ничего, а вот твоя сестра могла бы и проследить, — Ким отложил вилку, — раз уж она так увлечена медициной…

Ну вот. Опять его используют как средство давления. Мама вспоминает про Умарса, когда надо попросить у папы денег; Мрыкла — когда надо похвастаться своим добросердечием перед подружками; папа — почти никогда…

А теперь Ким.

— Или Яйла… — продолжил тот.

А Киму просто необходимо кого-то защищать. Носиться, как курица с яйцом. Умарс для Кима — единственный повод оставаться здесь, а не в Тьене. Но ему не нужно такое самопожертвование — как же объяснить?

Он справится сам. Он слабый и жалкий, но он как-нибудь выживет и без посторонней помощи.

Умарс снял повязку, рванув узел когтями. Под ней расплывался громадный фингал: вряд ли что-то успело измениться со вчерашнего вечера, когда он видел его в зеркале.

Веко и бровь ему зашивали. Было не очень больно, потому что под наркозом, но обидно — обещали, что останется шрам. Как клеймо.

Навечно.

Мрыкла изменилась в лице и отодвинула тарелку.

— Боги, Умарс, кто тебя так?

Она не видела его без повязки. Поздно вернулась в тот день из клуба. Суматоха к тому времени уже немного улеглась, а Умарса подлатали.

— Упал, — сухо ответил он.

Ким недоверчиво покачал головой, встал из-за стола.

— Просто врежь ему, — посоветовал он, — Так будет проще для всех.

— Мне врезать камню, о который я споткнулся? — Все так же спокойно спросил Умарс.

— Ужас какой… — Мрыкла прижала ладони к щекам, на миг позабыв о привычной манерности, — Боги… Я и не думала, что все так плохо… Это Медведь какой-то? Буур рода Нут, наверное, он вроде на класс старше? Я отыграюсь на его сестре, обещаю.

Такая решительность даже немножко грела, нечасто Мрыкла предлагала устроить вендетту не ради себя, а ради младшего брата, так что Умарс ответил не без сожаления:

— Нет, Буур здесь не при чем. Все нормально.

И почему Мрыкла так реагирует? Уже зажило же почти.

Ким насмешливо фыркнул, встал из-за стола.

Когда он проходил мимо Умарса, он хотел потрепать его по голове.

Но тот уклонился.

На самом деле Буур был косвенно виновен. В «банде» Данги он состоял вторым помощником. Может, рассказать? Тогда и он позора не оберется — Медведь, да под Жабой ходит, а Данга еще и младше его на год.

Нет, решил Умарс, это слишком мелкая и жалкая месть, он не Хвост, чтобы такое проворачивать. Когда-нибудь это всплывет и без его участия.

Первым помощником вообще была девчонка — рыжая нахальная Белка с щербинкой между зубов. Умарс в жизни не видел девчонки, которая улыбалась бы противнее. Ну, может, Мрыкла очередному парню, но это другое.

Она-то ему и врезала. Ногой.

Вспоминалось плохо: вот он вышел из школы, вот его окружили; стрясли деньги. Обычно деньги отбирали с утра, но Умарс как-то удачно в тот раз проскользнул… еще радовался своему везению, наивняк. Хорошо хоть давно догадался перепрятывать большую часть денег во внутренний карман рюкзака, а в кошельке оставлять сумму на пачку молока и печенье. Конечно, Яйла, заботливая мамочка, давала куда больше, и Умарсу потом хватало на обед.

Но Данга не проверял. Ему было важнее сам факт того, что он и его банда отобрали деньги, то, что ему деньги отдают, и отдают безропотно, а не сумма. У Данги тоже была заботливая мамочка, в конце концов.

А потом, хотя Умарс и не делал ничего, и не сопротивлялся — просто отдал и все — Белка раз! Ногой и в глаз.

В подкованном тяжелом ботинке.

— Говорила же, умею, — сказала она, — А ты «не можешь, не можешь, девчонки не могут». Гони мое, я выиграла! Видишь? Не слабо!

— Угу, — согласно буркнул тот самый Буур, который еще три года назад был у Умарса на дне Рождения в коротеньком списке гостей месте этак на втором.

Сейчас Умарс даже не смог бы составить списка. Не было подходящих имен.

Умарс не видел, как подошел Данга: оба глаза слезились, и он зажимал руками поврежденную бровь, не до оглядывания по сторонам. В горле стоял ком, но Умарс старался не реветь. Так гадко ему еще не было.

Раньше его хоть не били. Не осмеливались. Какой-никакой, а Кот. А теперь…

Данга похлопал его по плечу.

— Извини, родной. Больно, да, Умочка? Поплачь, поплачь, будет полегче. Вот видишь, теперь твоему братику есть, из-за чего беспокоиться. Теперь я и правда злодей.

— Раньше ты просто забирал деньги. Был вор, а стал грабитель, — буркнул Умарс.

Ему было больно, унизительно больно, и раз уж его начали бить — какой смысл придерживать язык? Все равно сделают, что захотят.

— А ты ждал, что я позволю, чтобы деньги забирали у меня? — Хмыкнул Данга, и сплюнул на дорогу, — Хватит с тебя на сегодня. Пшел.

Смачный поджопник, и Умарс действительно пошел. Домой. А что еще оставалось? Скрываться в катакомбах, пока не заживет?

Мама, конечно, распереживалась. Засуетилась, захлопотала, позвала доктора, сама на рану пошептала. Хоть не было в ней ни капли целительства, Умарс не возражал: пусть успокоится, если это ее успокаивает.

Ким, как увидел, сразу же запрыгнул в машину и унесся: Умарс, кажется, знал куда и зачем. Хорошо, что не знала мама.

Она подозревала Буура. Все сначала подозревали Буура.

Никто же не подумает, что это — один единственный удар с ноги какой-то там Белки, которая в детском саду решила почему-то заняться боевыми искусствами вместо танцев? Умарс даже лица ее не запомнил, только щербинку.

Зашивать рану, оставленную Медведем куда почетнее. Неужели сыночка начал проявлять лидерские качества и драться за место в стае? Умарс не удивился бы, если бы Яйла думала так.

Хотя он никогда не мог понять, о чем думает мама. Она как будто думала обо всем сразу и ни о чем конкретно. Вот папа был солидный, вальяжный Кот, настоящий бизнесмен, надежный, уверенный в себе. У него в голове крутились столбики финансовой аналитики.

А мама…

Умарс иногда думал, что совсем не знает свою маму.

— Умка, — сказала сестра, и в ее устах это имя совсем не казалось унизительным — ласковым скорее, — если ты мне расскажешь, я могу устроить сладкую жизнь любой девчонке в школе, уж поверь.

Умарс старательно не думал о рыжей с щербинкой, как будто сестра могла прочесть его мысли.

— Камень. Это был камень, вот и все. Уж поверь.

Мрыкла пожала плечами, позвонила в колокольчик, чтобы убрали со стола.

— Помочь тебе собраться?

— Я не болен! — Излишне резко ответил Умарс, — Разберусь!

Она только головой покачала.

— Ким мог бы подвезти тебя…

— Сам дойду, — упрямо буркнул Умарс, старательно не смотря на сестру, — оставь меня в покое!

И правда — сам дошел. Ну, почти.

В знакомой подворотне мелькнула рыжая голова, и Умарс подумал: вот, опять.

И ему так отчаянно не хотелось идти в школу, прятаться за партой, как за щитом, старательно избегать взглядов Данги и компании, отвечать на расспросы про фингал… Ему так надоело отвечать про повязку; все почти улеглось, и снова…

Поэтому он развернулся и пошел обратно. Не домой, конечно.

Но и не в школу. К реке.

Первый раз в своей жизни Умарс сознательно решил прогулять школу.

* * *

Бинка — вздорная девчонка, глупая. Взрывная. Сила есть — ума не надо, это про нее.

Данга ничего не боялся. Не боялся грозы, не боялся собак, не боялся пауков, даже самых страшных на свете существ не боялся — людей.

Но когда Бинка взмахнула ногой — балетное па, впечатляющая растяжка, а Умарс не успел увернуться, закрыться, даже понять ничего не успел, Данга испугался. Не чего-то. За.

За Бинку. За Умарса.

Не рассчитай Бинка удар, могло кончиться куда хуже. Умарс отделался царапиной. Везунчик: Бинка на спор проламывала на стройке бетонные плиты, что уж говорить о хлипком черепе подростка.

Первым делом Данга отправил Умарса подальше.

Потом отослал всю мелюзгу: остались Бинка и Буур, зачинщики сегодняшнего спектакля.

— Совсем дебилы, а? — Рявкнул он, — У него брат — адвокат, мамка председатель родкомитета, отец такими деньжищами рулит… Твой папашка, Буур, будет платить, чтоб тебя отмазать, а Пашт будет платить, чтобы наоборот. Как думаешь, у кого — больше?! Решил померяться?!

— Я не думала… — растерянно пробормотала Бинка, — ну что могло случиться, я же знаю свой удар…

— А если бы он споткнулся и вперед полетел? А если бы уклонился неудачно? — Данга обнаружил, что вот-вот сорвется на визг, а этого делать было никак нельзя, так что он понизил голос до угрожающего полушепота, — Бинка, белочка ты наша, тебя-то вообще никто не будет отмазывать. Твои на поездку на море наскрести не могут — что Пашты, что Нут раздавят вас и не заметят. — Он обернулся к Медведю, — ты нас всех подставить захотел, а?

— Это был просто спор, — сказал Нут настолько беззаботно, что Данга вдруг понял: хотел.

И прекращать это надо сейчас, пока Данга еще уверен в своей силе. Пока Бинка с ее мощными ногами и сильными руками — такая же жертва манипуляций, как Умарс.

— Мне безголовые не нужны, — сказал он тихо, — уходи.

Буур улыбнулся во все клыки.

У Буура все было под контролем.

Может, и правда — генетическая память предков помогает побеждать в таких битвах? Может, Медведи созданы, чтобы брать в свои лапы власть, и Данга все это время правил песочницей с его позволения?

Ну нет, нельзя верить в беззаботность этой улыбки. Ведь и сам Данга сейчас буквально сияет, как ангелочек, сидящий у ног несравненной Живицы.

Тот, кто первый поверит чужой улыбке — проиграл.

— Боюсь, никто не последует за истеричкой, Данга. Думаешь, никто не заметил? Ты боишься крови. Ты не забираешь все деньги. Ты мягкосердечный, как и всякая Жаба. Сердце-желе, вместо костей — хрящ. Да тебя легко раздавить велосипедом!

Кто первый ударит — тоже проиграл. Потому что тогда вмешается Бинка и встанет на защиту: вот она, рыжая дурочка, губешки облизывает, глазками бегает… Худая, высокая, но еще совсем плоская, как доска, и мозги детские. Мускулы — и те скрыты курткой, нет ничего обманчивее девичьей хрупкости.

Данга-Буур, Данга-Буур: кого ты любишь больше?

Хрупкого и прекрасного Дангу, возможно, чуть-чуть холодноватого и порядком отдалившегося от тебя за последний год, или Буура, увальня, рубаху-парня, всегда покупающего ребятам газировку за свой счет?

Данга вдруг понял, что выбор-то не так прост и очевиден, как можно подумать. Пусть только попробует предпочесть Буура! Уроет дуру!

— Зато я друзей не подставляю, Буур, — тут, главное, не ляпнуть, какая же Бинка дура, — не рассекаю бровей сынульке Паштов чужими ногами. — дура, дура, дура! — Если у меня есть счеты, у меня есть кулаки.

— То-то ты злого гения корчил, — хохотнул Буур.

— Потому что я мог бы замять, если что, — как нельзя увереннее сказал Данга, — у меня есть знакомства: мой брат дружит с его братом. Я взял на себя ответственность за твою, Буур, лажу, потому что не хочу, чтобы с Бинкой что-то случилось. Каждый из нас делал глупости.

На самом деле он просто спасал Умарса, но это тайна, которую он унесет в могилу. Да, котенок ничем не заслужил такого удара: но по мнению стаи ты заслуживаешь всего, что позволяешь с собой сделать. Дангу и так считали излишне сентиментальным вожаком, но молчали: любили за справедливость.

— Но выгоняешь ты меня?

— Потому что только ты оказался способен на подлость. Хочешь стать главным? Брось мне вызов. Но ты ж не сможешь, косолапый. Бинка свидетель.

Еще год назад Данга сделал Буура в честном бою. Но тогда Буур был совсем не такой, как сейчас — костлявый, не до конца переломавшийся подросток, он не мог даже толком выпустить когти, и в результате договорились обходиться без трансформации, чтобы не дать Данге мнимого преимущества.

Сейчас так не выйдет.

Буур набрал вес, вытянулся и подружился с медведем внутри себя. Очевидно, что если дело дойдет до трансформации, Данге не жить, или, хотя бы, не жить красавчиком, но у Буура должно быть достаточно сторонников, всех этих волчат, телят и прочих, пусть не открыто, но все же недолюбливавших вожака-Жаба, чтобы стая закрыла глаза на очевидное.

Но у Данги не было выбора. Либо блефовать — либо сейчас же встать на место Умарса и покорно выворачивать кошелек.

Буур переступил с ноги на ногу. Простое движение, никакой угрозы — но Бинка моментально оказалась рядом с Дангой, касаясь костлявым плечом его плеча.

Данга с трудом удержался от вздоха облегчения. Ну, хоть что-то.

Может, и не дура. Все делают глупости… Бинка вечно пытается доказать всем, что она — единственная девчонка в их мужской стае, — сильнее всех мальчишек вместе взятых. Ее так легко взять на слабо… это все знают.

И Буур.

И она сама.

Раскаялась уже, наверное. Она тоже не любила лишней крови. Ее учитель вечно вбивал ей истины про силу и ее использование. Просто спор — спор он всегда сильнее, пока разок не нарвешься…

— Решай, — сказала она сухо, — либо уходишь, либо бросаешь вызов вожаку. Ты знаешь правила.

— Влюбилась, что ли? — Буур покрутил пальцем у виска, — Тоже мне, защитница слабых и…

Раскрытая ладонь оказалась в миллиметре от его курносого носа и без того чуть свернутого набок. Буур сглотнул.

— Продолжай, — предложила Бинка, — я жду.

Да уж, если раньше и был какой-то шанс, что Бинка переметнется на сторону Буура, то теперь он растворился, как мираж в пустыне. Бинка терпеть не могла, когда к ней относились как к девчонке. Слово «влюбилась» превращало ее в фурию. Она не может влюбиться! Мальчишки ей нужны, чтобы их бить! И так далее.

Данга раньше считал это забавной особенностью и только посмеивался, когда его суровая заместительница раздавала мальчишкам пинки и подзатыльники. Но он сам никогда не допускал этой глупости; он ее не дразнил.

Если девчонка действительно сильнее — сильнее их всех, даже самого Данги, — то дразнить ее чревато. Это было то самое признание, которого Бинка хотела.

Поэтому она никогда не бросала Данге вызов, хотя могла бы.

Поэтому она встала на его сторону сейчас.

— Я бросаю вызов вожаку. Мы все знаем правила, Бинка — ты ему не поможешь.

Но глаз от ладони так и не отвел.

— Я сообщу стае, — сказала Бинка, пряча руки в карманы, — мы решим насчет правил и времени. И всего такого. И, Буур… если… если вдруг Окос выкопается из-под земли, а реки потекут вспять, и ты победишь… ты же понимаешь, что ничто не помешает мне бросить вызов?

— А ты уйдешь как подруга вожака, — прищурился Буур, — я знаю правила.

Бинка растерянно оглянулась на Дангу.

— Извини, — Данга развел руками, — это ничего не значит, но… вот так вот. Тебе придется уйти, как подруге вожака — если Буур так решит. Ты самая главная из девчонок, чисто технически… ну, кроме тебя девчонок у нас же нет… поэтому.

Он надеялся, что не покраснел. Что-то Буур уже совсем берегов не видит. Не любил Данга все эти тонкие материи. Еще больше, чем Бинка, не любил. Но, как и всякую слабость, старательно скрывал.

— Мамка твоя с козлом согрешила, Буур, — сплюнула Бинка и, развернувшись, деревянно зашагала в сторону школы.

Очень прямая, очень обиженная. Это была единственная стая, куда до сих пор принимали девчонок. Бинка нашла здесь свое место, и у нее на примете была парочка младшешкольниц, занимавшихся у того же Учителя… Такого краха надежд она не простит никому.

Ни Бууру, ни Данге.

Данга обнаружил, что ее обида тревожит его куда больше, чем свирепый взгляд напыщенного медвежонка напротив. Он отсалютовал ему средним пальцем, развернулся спиной и пошел, как ни в чем не бывало, медленно, чуть ли не насвистывая.

«Ты так слаб, что я не боюсь показать тебе свою спину», — вот, как перевела бы это мама со звериного. Благодаря маме Данга вообще очень хорошо читал все те знаки, которые остальные подавали непроизвольно.

Буур не был уверен в победе. Нет, не был — либо проконсультировался с какой-то другой звероязыкой. Но это вряд ли: Буур никогда не был особо умен или хотя бы предусмотрителен. Этот нелепый план был его максимумом. Наверняка он лелея его месяцами. Если бы Данга боролся за власть, он проделал бы все гораздо изящнее, без ненужных жертв и крови. Но, хоть он и куда умнее, ошибку он сделал: это ж надо, проглядеть Буура!

Расслабляться нельзя, подавленный противник — лишь полдела. Вторая половина — хорошие мозги и гениальная идея.

У Данги было время. Такие вещи быстро не решаются: пока стая перетолкует, переварит новости, пока разобьется на лагеря, пока выберет время, пройдет неделя — а то и две, а если они не успеют до конца выходных — так и еще одна капнет.

Всякая травоядная мелкотня радовалась: теперь на одну стаю малолетних отнимателей денег и пенделеотвешивателей стало меньше, да и другие взялись за передел территорий… Данга иногда думал, сколько это придется разгребать, и в шутку предлагал Бинке сдаться. Она всегда совала ему под нос кулак, и приходилось отказываться от светлой идеи.

Хотя до конца не получалось: даже кулак не помогал.

Зато следующая идея показалась Данге поудачнее. Это потому, что он не успел ее толком обдумать.

Они с Бинкой стояли в подворотне в паре кварталов от школы. Она рассказывала ему последние новости. По правилам, ни вожак, ни претендент до боя со стаей общаться не имели права — чтобы не было соблазна подговорить верных людей загрызть соперника. Только свидетель носил информацию туда-сюда, как челнок.

Пусть Бинка и не скрывала своей верности Данге, люди верили в ее честность.

Это было… скучно слушать. Бесполезно. То же самое Бинка рассказывала вчера и позавчера, теми же словами. Спасибо, он уже понял, что собрал вместо стаи тупое стадо. Может, хватит сыпать соль на раны?

Поэтому Данга озирался по сторонам, желая отвлечься хоть на что-нибудь.

И поэтому он увидел Умарса. Без повязки.

Шов выглядел просто чудовищно. Красный, распухший… Поднимался к волосам. Бинка тоже посмотрела в ту сторону и охнула.

— Окос… ничего себе я… Они ж меня уроют, Данга! — Впервые за все годы знакомства Данга услышал в ее голосе испуганные нотки, — Я б себя точно урыла за такое… Он же… такой красивый был, породистый…

— И будет, — отмахнулся Данга, — синяк сойдет и будет. Хватит тебе бабиться, мне сородич нужен, а не сопля.

Жестковато, но подействовало.

Умарс, кажется, тоже их заметил. Развернулся и пошел прочь.

И тогда-то Дангу и осенило.

— Знакомься, Бинка! Это наш новый вожак, — Данга потер руки, — замечательный вожак… Ну, если согласится, конечно.

— Зачем?! — Удивилась та, — Какой из него вожак? Ты на него посмотри: мелкий, хилый, против Буура ничто.

Данге больше понравилось бы нечто вроде: «Ты что? Только ты достоин быть нашим вожаком!» Но приходилось мириться с реальностью. Не самая неудачная реакция, значит, и остальные примут более-менее спокойно.

Отчаявшийся, загнанный в угол Кот — вот какой выйдет вожак. Идеальный. Данга помнил его ответ. Для такого нужна смелость определенного толка, смелость смертника. А это было именно то, что надо. Потому что Данга такой не обладал. Он вообще не хотел становиться смертником, а именно это ждало его, выйди он против Буура прямо сейчас.

— А я против Буура — желе, — пожал плечами Данга, — но в меня ты веришь.

Его смерили взглядом с ног до головы. Прямо рентген.

— Ну, ты умный, — с толикой сомнения в голосе наконец резюмировала Бинка, — и ты собрал нашу стаю.

— В холода я тупею. А сейчас осень. Нужен теплокровный и породистый, которым я смогу управлять. Умарс. Ну и… объясним ситуацию. Пусть, если что, стучит на Буура, а не на нас.

— Я же тоже виновата… — У Бинки задрожала губа.

Данга ткнул ее в спину.

— Молодец, то же самое Умарсу и скажешь. Главное — выражение лица! Сохрани его!

И они пошли.

В конце концов, они уже давненько не вербовали сородичей лично; пора было восстанавливать навык.

* * *

Бинка была в стае Данги с самого начала. Она была второй… или третьей вступившей. Она пошла с ним в один класс, и сидела за соседней партой, так что она — живой свидетель всех хоть сколько-нибудь крупных событий в его стае. И не только.

Во втором классе младшей школы Данга столкнулся со шпаной на пару классов старше. Ничего серьезного, даже не побили. Поржали, погоняли по раздевалке, открыли портфель и порвали учебники — мелочи жизни, для головастиков привычные. Но…

Бинка знала и Дангу «до» и Дангу «после», и это были совершенно разные люди.

Данга «до» был куда мягче, честнее и смешливее Данги «после». Он даже умел плакать. Не то чтобы Бинка по нему скучала: они тогда почти не общались. Но иногда она волей-неволей ловила в нем-сегодняшнем того, старого, и почему-то радовалась ему, как доброму знакомому.

В следующий раз Данга не раздумывая воткнул в обидчика ножницы; новость облетела школу, Вааров даже вызвали к директору. Но никого так и не наказали: Ваары, вместо того, чтобы покаянно рыдать и извиняться, поддержали своего сына, а родители того волчонка поддержали своего, и наказание спровоцировало бы межродовую распрю. А нынешний директор не случайно уже сорок лет сидел на своем месте: он как никто умел заминать такие случаи и успокаивать родителей.

Сначала вокруг Данги-после собирались только слабые, которым надоело быть слабыми. Он не искал их специально, но, услышав его историю, они стекались к нему, как железные опилки к магниту. Пара песчанок, Козел, сама Бинка… И через пару лет, увидев, как разрослась его компания, Данга предложил объявить себя стаей. А уже в стаю… начали приходить и сильные.

Бык. Хромоножка, но все ж таки Волк. Буур.

Это были слабейшие из сильных, которых не брали в их стаи, и с которыми сильнейшие из слабых вполне могли держаться на равных.

Их главным преимуществом перед другими была численность и сплоченность.

Но время шло, и те, кому суждено было вырасти в обладателей более мощной трансформации, росли. Бинка однажды с ужасом поняла, что Буур сильнее ее — просто потому, что парень и Медведь. Для того, чтобы опрокинуть его на пол, ей все еще требовалась всего пара точных движений, но этого ощущения забыть она уже не могла.

Все менялись, и только Данга оставался тем же. Спокойным, уверенным в себе, несмотря на свою почти девичью хрупкость и одну из самых слабых трансформаций Тьмаверста. Даже зимой, вялый, сонный и ленивый, он был куда умнее всех своих подчиненных.

Оглядываясь назад, Бинка не могла вспомнить ни одного случая, когда дело доходило бы до крови (если, конечно, не считать бесчисленных царапин) и серьезных травм. Данга всегда осаживал сородичей, не давал им переступить одному ему ведомую черту. Они были шпаной, и их даже другая шпана опасалась, но это было… как игра. Дележка территорий и споры с другими такими же «стаями» заканчивалась максимум, разбитыми коленками, внутристайные разногласия решал Данга, а все те первобытные обычаи, вроде посвящения новичков, он не отменил, но обошел, сделав их выполнение для своей стаи, в которой почти не было хищников, простой формальностью.

Все показалось серьезным лишь однажды: когда Буур в первый раз бросил Данге вызов. Тогда же пролилась первая кровь: у Данги она была темная, вишневого цвета, и капала медленно, хоть рана и была серьезной, и бледный, бледнее обычного, Данга снял тогда футболку, скомкал и прижал к рассеченному когтями боку. Буур в тот момент зажимал хлещущий из сломанного носа алый фонтан обоими руками и выл, испуганный. Он проиграл, когда выпустил когти: договаривались без трансформаций. Но сломанный нос послужил ему уроком.

Буур думал, что ему достаточно выпрямиться во весь свой немалый для одиннадцатилетки рост и наброситься, чтобы Данга-дрыщ испугался. Он ошибся. Данга не испугался, даже когда его зацепила лапа (на адреналине Буур не удержал контроля и пошел, по медвежьи широко распахнув объятья), ударил резко в нос, всего себя вложив в удар-прыжок, и только потом вывернулся и отступил в сторону — безразличный и невозмутимый. У Медведей нос самое чувствительное место, вот что он потом сказал Бинке. Главное — знать, куда бить. Она запомнила.

А еще он в тот холодный осенний день пришел биться в летних шортах, чтобы все видели — уж он-то не жульничал и ни на секунду не терял контроля. Его ноги оставались полностью человеческими, обычными худыми мальчишескими ногами с острыми коленками, даже когда хлынула вишневая кровь. Данга держал своего зверя куда крепче многих взрослых, и продемонстрировал свое искусство всем желающим. И это Бинка тоже очень ясно запомнила.

Иногда Данга ее пугал.

Немножко.

Хотя она никогда бы себе в этом не призналась.

Когда она ударила Умарса, она ликовала.

Это оказалось так… легко. Взмах — и течет струйкой алый ручеек из рассеченной брови. Вовсе не слабо. Она — может. Такое окрыляющее чувство, и она ждала одобрения — классно же вышло! Красиво! Изящно! Точно!

И стая одобрила: кто-то присвистнул, кто-то заулюлюкал, Буур полез за деньгами… Ее воспринимали, как бойца: от одной мысли петь хотелось.

Но потом она заметила, что у Умарса лицо стало такое же бледное, как у Данги, когда тот прижимал к боку окровавленную футболку. И кровь, много крови… Противно засосало под ложечкой. Чистая радость вдруг загорчила, превращаясь во что-то другое…

Данга встал рядом с опозоренным котенком, а на Бинку даже не взглянул. И Бинка едва удержалась от того, чтобы крикнуть, предупредить — лишь потому, что верила, что Данга всегда сильнее.

И котенок слишком жалкий, чтобы броситься, целясь когтями в лицо.

Данга защищал ее, хотя она не просила. Но обижаться на него за это было бы слишком… по-девчачьи. Вожак всегда защищает, на то он и вожак. Вместо этого она встала с ним плечом к плечу, признавая, что сделала большую глупость.

И согласилась с его дурацким планом. Хотя… ну какой может быть вожак, если не Данга?

Она не решилась этого сказать. Потому что была виновата в его падении.

Бинка вообще все портила. Сама по себе. Ее родители развелись, когда ей было два — из-за нее; ее сестры знать ее не хотели из-за того, что она получилось такой вот… неудачной. Летягой. И мама…

Из нее не выйдет ни хорошей Белки, ни хорошей женщины, вот так.

Бинке много раз говорили, что ей нельзя заводить семью. Чтобы таких же уродов не плодить. И вообще никто ее такую замуж не возьмет. Никогда.

Мама хотела сдать ее в Дом Хвостатых, когда она родилась. Но отец забрал Бинку и вернулся в дом своей матери, отказавшись ее отдавать и доказав, что это хоть и редкая, но нормальная трансформация, которая встречается в его роду. Потом был долгий и болезненный бракоразводный процесс: утверждая, что отец перед свадьбой скрыл от нее родовой Хвост, мама тянула время и просила все больше и больше денег.

Конечно, Бинка не помнила, но сестры с удовольствием расписывали происходившее в красках.

Они остались с матерью, и в короткие встречи демонстрировали самую настоящую родственную ненависть. А что еще ожидать, если встречались они в основном на поминках и, гораздо реже, на свадьбах?

Данга сказал однажды, что это малая цена, которую стоит заплатить за возможность летать. Бинка так не считала, вряд ли он смог бы понять. У него были родители, которые его обожали, и старший брат пусть частенько на него ворчал, но все равно Дангу любил. А у Бинки был только вечно уставший отец, сутками пропадавший на работе, и бабушка, которая никогда не винила ее в разрушении брака сына прямо, но частенько вздыхала, как же Бинке не повезло.

Но все равно, Бинка была ему искренне благодарна за неподдельное восхищение ее трансформацией. Он вожак, и это многое значило. В стае Бинку никто никогда не дразнил, и это было единственное место, где она не боялась дать себе волю.

Благодаря ей и только ей у стаи была база на небольшом островке посреди реки. Туда никто не мог добраться без помощи Бинки и мотка веревки, нужного, чтобы Данга спустил по нему стальной трос, а потом, когда с обеих сторон завязывались узлы и проверялись крепления, стая спускалась, как по канатной дороге с помощью натасканных на стройке арматурин — «коромысел». Другие стаи за глаза звали их «стая Хрен-камня» из-за торчащего посреди их островка-убежища высокого обломка скалы, хорошенько обтесанного ветром.

— Умарс! Я реально извиниться хочу! — Нетерпеливо рявкнул Данга, нагоняя котенка уже у самой реки, — Вот ведь трусливая кошатина!

Он запыхался: все-таки они гнали Умарса к реке полчаса, кто же знал, что он так припустит. Раньше за ним такой резвости не водилось, он всегда покорно ждал. Жабы не приспособлены к долгой погоне; белки, впрочем, тоже не особо.

— Я не стукач, — коротко бросил Умарс, — но хватит с меня.

Он снял рюкзак и сунул руку в передний карман — похоже, за телефоном.

Данга протянул вперед пустые ладони и склонил голову.

— Сдалось нам тебя бить, — насмешливо фыркнул он, — тоже мне, цаца. Бинка лажанула, да, было дело. Вечно будешь припоминать свою царапину? Она попросит прощения. Прямо сейчас.

Царапина… не такая уж и царапина. Сейчас, глядя на дело ног своих, Бинка очень хотела извиниться. Искренне. Данга был прав: достаточно было небольшой ошибки, ее ли, Умарса, чтобы парень остался без глаза, а ее отвели за ручку в суд.

— Мне… — сглотнула она, в красках представив, как на ее запястьях защелкиваются наручники, а со скамьи потерпевшего на это таращится пустой глазницей Умарс, а второй, здоровый глаз, горит окосовским зеленым, — жаль. Правда.

— И? — Опасливо спросил Умарс, даже попятившись немного, — что вам от меня надо-то? Нужна груша для другого спора? Я набираю брата.

Данга не пошевелился. Все та же склоненная голова и пустые ладони. Он был чуть ниже Умарса, но раньше Бинка этого не замечала. А теперь видела ясно, потому что Данга хотел показаться ниже.

— Набирай.

— Это шутка такая?

— Нет. Ты прав. Мы ударили, и мы извиняемся, и только ты можешь решить — принимать ли извинения, — и, совсем чуть-чуть жалостливо, — но, может, не надо? Или хотя бы пусть твой брат убьет меня, а про Бинку молчок, лады?

— Твоя стая нарвалась на кого-то, кто не смолчал, что ли? — Обескураженный Умарс даже спрятал клыки, — снижаешь вероятность группового иска?

— О чем ты? — Невинно переспросил Данга, — Нет у меня никакой стаи. У Буура скоро будет, а я его поздравлю, так сказать, но у меня… у меня нет.

— Я поспорила с Бууром… — вмешалась было Бинка, но осеклась, стоило Данге неодобрительно цокнуть.

— Ты слышал. Она поспорила с Бууром, потом я поспорил с Бууром, и теперь у меня нет стаи. Зато есть глупая подружка. Я теперь как ты… почти. Ну, глупая подружка — дело наживное, можешь сестру позвать, — «раскололся» Данга, — так что нашу дружбу ждет еще одно испытание.

Бинка обиженно засопела. Вообще-то мог вслух и не говорить. Ну да, не самый умный поступок, но он же сам сказал: все делают глупости! Дурак.

— Какую, к Окосу, дружбу? — Рявкнул Умарс, — Отвянь ты от меня! Че я тебе сдался!

— Да вот что-то меня к тебе так и тянет, — хмыкнул Данга, — вот, думаю, придет Буур мне морду бить, а ты меня защитишь. Придет Буур тебе морду бить, а я тебя защищу. Больше-то некому, Умка. Кто встанет на твою сторону, кроме друга? У меня ж стая — одно название, то еще стадо… Только глупая подружка и остается. И ты беззащитнее меня: у тебя такой нет.

Да что же это такое!

Бинка скрестила руки на груди и надулась.

И с чего это он решил, что Буур вообще про Умарса вспомнит? Сдался он ему! А, наверное, пугает, чтобы согласился, точно.

— Я тебе не верю, — сказал Умарс.

— Бинка, давай его похитим? — Кровожадно предложил Данга, резко выпрямляясь.

Она послюнила палец, подняла вверх.

— Не. Ветрено. Опасно.

А она все еще обижена.

— Ну пожа-а-алуйста.

— Я простужусь к Окосу!

— А разве не к Оле простужаются? — неловко спросил Умарс, который уже почти отступил и сбежал, но, похоже, не удержался.

Бинка вспыхнула.

— Тоже мне разница. И то, и то бог. Не буду я.

— Ты ее обидел, — Данга вздохнул, — теперь полчаса ломаться будет. Вот кто тебя просил?

Бинка знала эту схему. Данга мог общаться запанибрата даже с совершенно незнакомыми людьми, настолько уверенно и дружелюбно, что в какой-то момент те откликались. Вот у Умарса лицо прямо вытянулось — он такого не ожидал и просто не знал, как реагировать и что будет дальше.

А еще Данга мог сказать те же самые слова с другой интонацией — и они уже звучали, как неприкрытая угроза.

Сейчас Умарс был Данге нужен — и он включил свое очарование не полную мощность. А Умарс… конечно, битому жизнью котенку льстило, что к нему обращается гроза класса. Да не зачем-нибудь — за помощью. Он был обескуражен, сбит с толку — этого Данга и добивался. Бинка давно заметила этот его финт и поняла: такими куда легче управлять.

По крайней мере, Данга Умарса заинтересовал. Бинка это видела. Она и не сомневалась, что Данга сможет добиться всего, чего захочет, не мытьем, так катаньем. Но идея ей все еще не нравилась.

Она не могла понять, чем этот мелкий, хилый, трусливый котенок может помочь против Буура — крупного подростка, коренастого и сильного, который границ не видит. Заломают же его, заломают моментально!

— Давай ее похитим? — не менее кровожадно, чем в прошлый раз, предложил Данга уже Умарсу, — дотащим до шкита и спихнем в реку, вот весело-то будет!

— Она ж утонет, — опешивший Умарс ответил, потому что понятия не имел, как еще отреагировать.

— Не, ты ее не знаешь. Она полети-и-ит! — Данга мечтательно полуприкрыл глаза и описал рукой что-то вроде гиперболы, — Красиво. Ладно вам, харе ломаться. Вы б еще в школу сходить отпрашивались, а, на уроках посидеть, домашку сделать, чтоб не заругали… Пошли!

За это «красиво» Бинка могла простить Данге что угодно. И он это знал. И пользовался. А она ничего не могла с собой поделать.

Так что они пошли.

Бинка знала, как чувствует себя Умарс — как дурак. Рядом с Дангой частое ощущение. В первый раз она тоже не знала, зачем прыгает — ее Данга уговорил, хотя она была очень, очень против. Но — прыгнула прямо с обрыва в реку.

И полетела…

Кто-кто, а Данга всегда верил в свои идеи.

Они дошли до места.

— Отвернитесь, пожалуйста, — суховато сказала Бинка.

Ей было неловко, хотя она и знала, что Данга никому не позволит подглядывать. Одному такому он уже разбил скулу и выгнал из стаи к Окосу, так что это был доказанный факт.

Она совсем не стеснялась своей человеческой наготы, зверозыки вообще часто теряли одежду из-за зверя, так что в их культуре это было вполне нормально, но ее беспокоила трансформация. Сколько себя помнила — она всегда ее стыдилась. Все детство, пока она не научилась сдерживаться, взрослые относились к ней, как к чему-то мерзкому и гадкому. Даже отец не мог скрыть отвращения…

Даже Данга, она надеялась, не видел ее вблизи. На это, наверное, очень противно смотреть.

Она аккуратно сложила вещи. Тело давно покрылось шерстью, ноги чуть укоротились, изменились руки, став скорее жилистыми, чем мускулистыми, от коленей к локтям протянулись теплые кожные складки, покрытые нежной серебристой шерсткой. Даже между пальцами теперь перепонки. И жесткая «щеточка» от локтя до запястья, этакие закрылки, позволяющие ей превращаться из глайдера в парашют во время приземления.

Порыв ветра чуть не сбил ее с ног: она стала куда легче и гораздо более… плоской. Но Данга крепко держал конец веревки, обвязанной вокруг ее запястья, в самом крайнем случае она просто превратится в самого большого в мире воздушного змея, и все. Уж вдвоем-то они ее удержат.

Но не хотелось бы: стыдно. На всякий случай она плотно прижала локти к телу.

Бинка не позволяла себе оглянуться назад: не потому, что боялась свидетелей, а потому, что сзади у нее теперь был шикарный пушистый хвост, такой же плоский, как и она сама. Когда она его видела, ей хотелось провалиться под землю.

Он не делал ее Хвостом, потому что это была трансформация, в которой хвост необходим: как летать без руля? Но сам по себе хвост был… позором.

Поэтому она переводила тонны хны на волосы: она так хотела быть просто Белкой. Или хотя бы, чтобы никто не догадался…

Солнечный свет больно резал приспособленные к ночи глаза.

— Данга…

Он протянул ей, не поворачиваясь, солнечные очки.

Она встала на самый краешек скалы. Вроде бы отработанная схема: сначала она протягивает веревку с высокого правого берега на остров, потом, когда надо возвращаться, с Хрен-камня точно так же прыгает на левый берег. Это далеко не первый ее прыжок навстречу холодной воде.

Под ногами текла река, глубокая, темная. Бурлила на камнях.

Не очень широкая, левый берег отсюда прекрасно видно, метров сто всего, но все равно дышащая первобытной мощью.

Бинка отступила, разбежалась и прыгнула, распахнув объятья ветру.

Каждый раз — как в первый.

* * *

— 50 год после Объединения, Мийла!

— Ыхтыш из рода Дафла совместно с Елсеном из рода Улы повели свою объединенную армию по правому берегу Акки. Согласно летописи, поход продолжался тридцать лет; в пути они присоединяли мелкие племена и включали их воинов в состав своего войска. Им пришлось остановиться у земли зверозыков. Люди силы Земли армии Дафла не знали, как управлять джунглями, а одной Воды было недостаточно. К тому же, Олуус, Хитрый Змей, надел на себя форму убитого врага и, пробравшись в лагерь, посеял смуту среди воинов разных племен, а Старый Волк Урру ценой своей жизни разнес по лагерю семена желтой лихорадки. Ыхтыш принял решение отступать.

Учитель одобрительно кивнул. Мийла изящно села на место, загадочно улыбнувшись, будто ничего иного не ожидала. Истинная маленькая кошка. Умарс немного завидовал тому, как просто Мийла нашла свое место в этом классе. На перемене к ней сбегутся все девчонки: сейчас у них как раз бум обмена наклейками, и, конечно же, у Мийлы самая богатая коллекция.

Бум сойдет на нет, когда Мийле надоест. Достойная замена для Мрыклы.

Отец когда-то тоже привозил ей переливашки из самого Тьена.

— Что такое «Объединение», Такки?

— Уууу… — протянул волчонок, — ну, типа, они… это… корня Улы и источника Дафла, им надоело воевать и они основали Тьен…

— Источника Улы и корня Дафла, — поправил учитель, — сколько раз повторять: они не воевали изначально, они выгодно сотрудничали, и их дети не рождались с Хвостами, поэтому Объединение прошло так гладко. Я натяну тебе шестерку, Такки, если ты скажешь, когда на зверозыков напали во второй раз?

— Э-э-э… в Медном веке, — пробормотал Такки, навострив уши и изо всех сил вслушиваясь в подсказки соседки, — В 521 году ПэПэ.

— Ладно, — отмахнулся учитель, — садись уж, Пэпэ. Исси, хоть подсказывай правильно: это была уже пятая война. И последняя.

— Нас разбили, земли присоединили к Кетту, а выживших женщин и детей к Окосу на болота сослали! — Вскочила сестренка Такки.

Она Умарсу нравилась куда больше брата: честная и искренняя, очень прямодушная. Она могла себе это позволить. Благодаря брату-близнецу, сорвиголове с самыми крепкими в их классе клыками, к Исси и подойти со злой мыслью боялись.

Умарсу в плечо ударила бумажка.

— Данга! — строго сказал учитель, — У тебя что, дел других нет, раз жеваной бумагой плюешься? Ну-ка, кого встретили зверозыки на болотах?

— Моего дядь Кееха? — Поднял Данга на учителя наивные глаза.

Класс грохнул. Прыснула в кулачок благовоспитанная Мийла, заржал Такки, Исси легла на парту — только плечики дрожат, в голос смеется Бинка…

Умарс поднял бумажку: «2-30, у шкита», вывел Данга корявым почерком. Умарс едва разобрал.

Данга с первого класса был последним по прописям: рассказывал всем с тем же невинным лицом, что и всегда, что ему перепонки мешают. Только кеттянка не верила. Эта древняя змеюка однажды победно выложила перед Дангой сначала идеальные прописи его старшего брата, потом — отца, а потом, как последнюю свечку на торт — деда.

Конечно, вдохновляющие примеры не помогли. Умарс вообще не видел, чтоб они помогали.

И почему Умарс вечно запоминает такие мелочи? Про Мийлу, про Такки, про Дангу… Одноклассники ему, по сути, никто.

И Данга никто. Даже враг. Вот не придет он в 2-30 к шкиту, и что? Придется Данге самому выкручиваться с Бууром.

Только вот сможет ли Умарс себе такое простить? Даже если врага предаешь, это же все равно предательство.

Как только Данге что-то от Умарса понадобилось, он чудесным образом преобразился. Стал таким хорошим: от переизбытка дружеской поддержки непривычного к ней Умарса просто мутило. А может, потому что он знал — станет не нужен, все вернется на круги своя. Умение Данги лицедействовать не могло компенсировать скептически-презрительного взгляда Бинки, поэтому Умарс ни на секунду не обманывался.

А, пожалуй, не отказался бы обмануться. Тогда это могли бы быть самые счастливые дни в его школьной жизни.

Тогда, на берегу, пока Бинка летела, Данга сказал:

— Я же говорил — красиво.

И Умарс кивнул провожая взглядом серебристую спинку. Каково это — парить?

Она казалась такой маленькой и смелой на фоне бушующей внизу мощи воды.

— А она думает, что я ей вру, — Данга развел руками, — и попробуй, поспорь — как осел упрямая. Я противная! Я страшная! Мерзкая белка-летяга! — Передразнил он, очень похоже на нее надув губы, — Тоже мне. Но не смей смеяться! Ты такой же. Вас таких много. Пока не пнешь — не полетите. И вот, честно: достало пинать.

Он держал веревку голыми руками. Глупо — она разматывалась и должна была стирать руки в кровь: однажды Умарс хотел съехать по канату, как в фильме, и еще долго берег покрасневшие ладони, так что знал на собственном опыте.

— Но ты мне нужен, поэтому впитывай давай мотивирующие речи. Перед тобой Жаб, который рулит стаей. Так с чего ты позволил себе решить, что сдачи дать не можешь? Я б на твоем месте меня сейчас в реку скинул.

— У тебя веревка в руках, — возразил Умарс.

— Ну так не твоя ж глупая подружка на другом конце, — пожал плечами Данга, — значит, это моя проблема. Смотри, как удобно: я стою на краю, сбросишь, полетим с ней вместе, да в воду. Я Жаб, я выплыву, она привязана, тоже выплывет. А ты отомстишь. Ну?

Умарс пожал плечами.

— Не хочу.

— Вот это и есть твоя проблема, — вздохнул Данга, — не хочешь. Вот как сделать из человека бойца, если он не хочет им быть? Ладно. Вали давай. Надоел.

И отвернулся.

Умарс правда хотел уйти. Его же отпускали. Чтобы не иметь никаких дел с Дангой и его компанией. Это было бы умно, и это то, что он должен был сделать. Жить себе спокойно. Ну, может, иногда показывать портфель и подставлять левую щеку…

Он бы хотел сказать, что ноги прыгнули сами, или что в нем не вовремя заворочался недовольный Кот, но что уж душой кривить: сам повелся.

Умарс прыгнул, хоть он и не понимал до конца, зачем прыгнул, просто — и был от души встречен ударом в лицо.

— Теперь ты симметричный, — по весь рот улыбнулся Данга, протягивая руку, — давай обойдемся без исков?

— Вот оно что, — заметил Умарс, руку приняв, — все-таки зарастаешь. Не рановато?

Данга напрягся.

— Это мозоли. Просто мозоли. Смотри — не зеленые!

А вот Умарс все-таки кожу на ладонях содрал — кинулся ловить упущенную во время демонстрацию «человеческих» ладоней веревку.

— …Умарс! — Голос учителя звучал над самым ухом, и в нем пробивались шипящие нотки, — Ты где витаешь?

— Да? — Он оторвался от разглядывания собственных рук и посмотрел, наконец, на учителя.

— Повтори, что я только что сказал?

— Умарс, ты где витаешь? — Брякнул тот, сам удивляясь своей дерзости.

Интересно, как скоро домой сообщат о его систематических прогулах? Мама, наверное, обрадуется, и Мрыкла — мальчики в его возрасте должны прогуливать и драться, и пока он был тихий, прилежный и без синяков, он казался им ненормальным.

Только Ким не поймет, чему они радуются. Он неделю назад, увидев второй фигнал, чуть снова к Герке не сорвался — удержался, выдохнул, но был очень недоволен. Может, позвонил? Умарс не слышал, но кто знает.

Но Умарсу нравилось быть тихим. И не нравилось драться. Все, чему его учил Данга — защищаться, вот уж кто отлично его понимал.

И платой за уроки будет небольшая помощь. Просто постоять у шкита сегодня в 14–30, пока Данга будет разбираться с Бууром, как будто они с Дангой закадычные друзья. И все. Ну, может, к Хрен-Камню со всеми смотаться.

Где-то на середине этих размышлений он обнаружил, что учитель выводит его из класса за ухо. Сидящий на подоконнике Данга подмигнул, а потом мигом принял покаянный вид, стоило учителю тоже выйти в коридор.

— Только попробуйте переговариваться! — зашипел учитель и прикрыл дверь.

Ухо горело.

— Пошли? — спросил Данга.

И они пошли.

* * *

К Хрен-Камню собрались только часам к четырем. Пока Бинка летела, пока крепили трос… прошло много времени.

Данга командовал, но Умку держал поблизости: так было надо. Необходимо чтобы все хорошенько рассмотрели котенка. Данга даже попросил Умку иногда шептать что-нибудь ему на ухо. Потом скажет, что это были приказы.

Честно говоря, Данге не очень нравилась идея использовать Умку в темную. Никогда не знаешь, как он взбрыкнет: в тот раз Данга уже почти поверил, что котенок уйдет домой, и придется выкручиваться как-то иначе. Есть такие люди, которыми сложно манипулировать: слишком запуганные, нерешительные и недоверчивые. Казалось бы, почему бы просто не пригрозить? Но Данге нужен был смелый и уверенный в себе Умарс, а не Умка-сопля.

Нетривиальная задача. Нельзя облажаться так же, как с Бууром.

Буур смотрел тяжело, злобно. Будь на то его воля, он давно бы просверлил взглядом во лбу у Данге маленькую звездочку-дырочку, чтобы обойтись без боя. Маленькие темные глазки под массивными надбровными дугами еще никому не добавляли симпатичности, но раньше Данга не обращал на это внимания. А теперь этот грузный хмурый мальчишка беспокоил его — особенно, когда он сравнивал его с Умкой, на которого поставил все.

Почти все, конечно. Данга никогда не клал все яйца в одну корзину. Но, тем не менее, Умка мог проиграть слишком многое.

Одно радовало: несмотря на очевидное преимущество, Буур Дангу все-таки побаивался. Хоть и старался этого не показывать, но у Данги-то глаз наметан.

И почему Бууру не сиделось на месте приближенного помощника? Разве Данга плохо с ним обходился? Вовсе нет. Он даже считал его приятелем — не так уж много на свете людей, с которыми Данга настолько сближался.

Да, Данга сломал ему нос — ну так и Буур оставил ему несколько не самых приятных шрамов. К тому же, он тогда сам нарвался.

Хотя вряд ли сам Буур думает, что нос ему сломали заслуженно. Скорее уж считает Дангу выскочкой и рвется восстановить «правильное» положение вещей.

Данга так привык к своей хмурой и богатой тени, так привык на Буура полагаться, что совсем забыл про такую препротивную штуку, как уязвленная гордость любого хищника, которому необходимо подчиняться Жабе. Иногда Данга жалел, что не родился хотя бы Быком: было бы куда проще.

И не так обидно. Чтобы Данга не делал, он все равно оставался Жабой, хотя видят боги — он старался, он очень старался, чтобы его стадо увидело в нем в первую очередь вожака, а не горизонтальные зрачки и слабую трансформацию.

В чем-то Буур прав: видать, плохой вышел из Данги вожак, раз не сумел он за эти годы сделать из тупого стада — стаю. Если бы Данга хоть на секунду поверил, что медвежонок справится… Но нет. Не Буур.

Может, такое не по силам Жабу, но и Медведю проблем бывших Данговых подчиненных не понять. Только натопчет…

У него нет брата, приходившего поздним вечером, без денег и избитым; у него нет брата, отпрыгавшего осенние попрыгушки в одиннадцать — своего рода рекорд! Но до сих пор вжимавшего голову в плечи перед любой швалью. Буур не когда не боялся дать сдачи и никогда не верил, что он слаб — он просто предпочитал бои, в которых заведомо не может проиграть.

Данга почувствовал злорадство, разглядывая кривоватый нос бывшего приятеля. Вот тебе подарочек, медвежонок: до конца своей жизни, подходя к зеркалу, ты будешь вспоминать хилого мальчишку — щелчком пришибить можно, — который дал тебе сдачи. И, более того, когда мальчишка вырастет, он вовсе не собирается давать тебе спуску: что значит тупая сила против хороших мозгов? Никто не ожидает от жабы агрессии в бизнесе. На этом виртуозно играл отец, и Данга с удовольствием слушал его уроки и впитывал все, как губка.

Данга ненароком потер ладони. Мозоли. Обычные мозоли. Умарс просто хотел его задеть и все.

Раньше Данга не понимал Герку, который одно время мог пялиться в зеркало по полчаса, выискивая первые признаки жабьей кожи. Но, похоже, пришло и его время стесняться перепонок между пальцами и понимать, почему стоит стыдиться той невинной шутки, которая для брата обернулась кризисом.

Это как стоять перед огромной волной и ждать, когда же тебя захлестнет. И вот она движется, неотвратимая и жуткая, вот-вот подхватит тебя, ударит о камни, перемелет и выплюнет уже кем-то совсем другим, а ты даже не можешь толком подготовиться, потому что дебилу-помощнику приспичило выбиться в альфы!

Данга был взбешен.

Но никому этого не показывал. Не кричал, не дергался, символизировал спокойствие всем своим видом. Все под контролем. Чем спокойнее Данга, тем больше трясется Буур — ему полезно, хоть похудеет, а то скоро его даже стальной трос выдерживать не будет. Вон, уже опасно прогибается, когда медвежонок, схватившись за «коромысло» несется вниз. Пусть мелочно, но Данга пожелал ему неудачного приземления.

Умарс — идеальный вариант. Он Кот — он хищник. Но он хищник, который был слабым.

Данга за эту неделю вложил в него всю свою ненависть. Если Умарс смог ее воспринять и переварить, то Данге не страшно уходить на покой. Его стадо будет в надежных руках.

Краткий миг скольжения-падения (на деле выходило минуты две, но время будто убыстряется, когда летишь над рекой, и в голове мысль «лишь бы не упасть» смертным боем бьется с мыслью «Вау, кру-у-у-то!») и он на берегу.

Песчаный берег: песок серый, под ногами встречаются и острые камни. Кто бы сомневался, что именно это место выберут для поединка.

Бинка оказалась рядом моментально. Единственная из всех, она так и не сменила школьную форму на что-нибудь более подходящее. Длинная клетчатая юбка была ей по колено: в отличие от других девчонок, она и не думала ее укорачивать.

Ничем не отличается от истинно-мужского килта, если так подумать. Очередное ее заявление: я боец! Ей не нужно было быть бойцом, чтобы Данга ее уважал; но он признавал ее право быть бойцом для самой себя.

Данга не раз видел, как мальчишки пытаются поддеть Бинку. Обычно все заканчивалось тяжелыми подзатыльниками и парой-тройкой болезненных пенделей: Бинка на практике доказывала, что ничуть их не слабей.

Но Буур выгонит Бинку, выгонит не задумываясь. Потому что она такой же плевок в лицо «истинному» порядку, как и Данга-вожак.

Он похлопал ее по горячему плечу. Кажется, она чуть-чуть дрожала — ну, конечно, на улице прохладно, а после излишне «теплой» глубокой трансформации с разогревом тела градусов до сорока, возвращение в чисто человеческую форму неизбежно влечет за собой озноб. Данга где-то про это читал и запомнил формулировку.

Данга скинул куртку: ему-то сейчас явно не грозит замерзнуть. Сунул Бинке в руки. Пусть что хочет, то с ней и делает. Зная ее, он мог побиться об заклад, что так и будет держать в руках, может, сложит аккуратненько на камушек, чтобы не дай боги не попал песок. Но настаивать все равно гиблое дело.

Вообще нельзя на людей давить. Только направлять.

Когда-нибудь Бинка обнаглеет достаточно, чтобы ее надеть; но для этого нужно время, время, время, а его совсем-совсем нет.

Буур разминался. Он скинул ботинки, и теперь старательно пыхтел на песке, показывая всем желающим бугрящиеся под слоем жира мускулы. Данга терпеть не мог такой показухи, но стадо… стадо улюлюкало.

Данга поискал глазами Умарса, поманил пальцем.

— Ну что, готов? — спросил он, улыбаясь так широко, что заболели уголки губ, — К приключениям?

— Я же просто… — начал было Умка, недоуменно распахивая зеленые глазищи.

— Тс-с-с, успокойся, — Данга приобнял его за плечи, — Короче, народ!

Народ гудел. Данга прибавил громкости и стальных ноток.

— Народ! Это — мой преемник. Я передаю ему все права и обязанности вожака. Такие дела. Прям щас.

В хоровому «чо-о-о-о» присоединился и Умка, и Буур; только Бинка молчала, прижимая куртку бывшего вожака к груди и не высказывая кипящего в ней неодобрения ни словом, ни жестом.

— Струсил?! — рявкнул Буур.

— Э, не, — фыркнул Данга, — И не надейся. Просто плачу по счетам.

— Ты должен…

— Тебе?! — искренне рассмеялся Данга, — Тебе я ниче не должен. Сорян. Вот Умарсу должен. Кровавую месть. Ты ж ему никак из зависти личико попортил, а?

Из притихшей толпы раздались несмелые смешки, быстро превратившиеся в откровенный ржач: красивого в Бууре когда-то была только мягкая копна каштановых кудряшек, и то он их давным-давно сбрил, поведясь на чье-то «волосня — как у девчонки», и щеголял теперь стильным полубоксом и неловко торчащими ушами.

Такого рода шутки над Бууром всегда были популярны.

Теперь Дангу поддерживали.

— Ты-ы-ы… — побагровел Буур, начиная нехило прибавлять в размере. Затрещала футболка.

Данга присвистнул: да уж, в этот раз когти пропороли бы ему бок до самой печени.

— Йа-а-а, — передразнил Данга, — никогда не отказываю людям в их священном праве и знаю правила. Я тоже виноват в том, что я не остановил вас с Бинкой, я не справился с обязанностями вожака. И, как видите, — он развел руками, — добровольно сложил полномочия на другого парня, который, как мне кажется, может справиться. И, более того, Буур, ты должен быть мне благодарен: ты сможешь искупить свой косяк. Не в суде. Умарс не трус, чтобы звать на помощь брата-адвоката: повезло нам, а? Но здесь он свое возьмет. Ты же хотел бы побороться за мое место с настоящим хищником… а не какой-то Жабой. Ну так боритесь: Медведь против Кота, в полную силу, до настоящей крови!

Он рассмеялся.

Это еще и значило, что Бууру никогда не победить Жабу; но эту тонкость медвежонок осознает не сегодня и даже не завтра, так что у Данги есть фора.

— Я тебе не прощу, — сказал Умарс так тихо, что Данга едва его расслышал за гулом толпы.

— Мне плевать. Но ты можешь уйти. Отказаться. Обойдусь.

Данга не справится. Не осенью, не на холоде, не в трансформации, не против Медведя. Они оба это знают. Но ему неплохо дается уверенный тон. Такой, чтобы никто кроме них двоих — и, может, Бинки, — не заподозрил.

— Житья не дадут.

— А трусам жить вообще противно, — хмыкнул Данга, — поверь уж, я пробовал. Не пошло.

— Я вожаком не буду.

— Дело твое. Я тебя не держу. Никто не держит, — шепнул Данга, стараясь не шевелить губами.

В толпе было немало людей с замечательным слухом.

Умарс зашипел, сверкая зелеными глазами, весь перекривился, досадливо дернул ухом… и сел расшнуровывать ботинки.

Данга смотрел на него с гордостью. Хороший попался ученичок, сделает этого неповоротливого бугая легко и просто, это точно. Мозги-то у него на месте, и живенький он, быстрый, куда быстрее Буура. Покажет когти и клыки, которых так не хватает Данге…

А что зол — так хорошо, не так трястись будет.

Данга легко запрыгнул на стоявший чуть поодаль камень — обломок скалы когда-то упал на пляж и возвышался теперь троном. Все привыкли, что это место Данги, и даже сейчас никто и не пытался туда залезть или запретить ему смотреть на битву с высоты.

Кто-то принял у Умарса ботинки; прежде, чем Буур успел возразить хоть что-то, Бинка вскинула вверх кулачок.

— На правах связной! — Крикнула она, и тонкий голос неожиданно звонко разнесся в воцарившейся тишине, отразился от скал…

«Ой… Ой… Ой…»

Шумели речные волны, набегая на серый берег, скрипел песок под ногами, все затаили дыхание. Умарс напрягся — такой маленький рядом с громадой-Бууром.

Данга сжал кулаки. Он верил в своего протеже, но, все же… зазудели старые шрамы; стоило просто проиграть и получить новые, а не подставлять беднягу.

Но уже поздно.

Данга подался вперед, и одновременно с этим Бинка выкрикнула:

— Бой!

А потом легко отбежала и неловко вскарабкалась по камню, заставив Дангу потесниться. Он не обратил внимания — только отметил машинально его куртку на ее плечах.

Буур взревел. Пошел, раскинув лапы-руки. Умарс попятился, согнулся, встал на укоротившиеся… скорее лапы, зашипел, прижимая к голове уши и обнажая удлинившиеся клыки. В нем осталось мало человеческого; Бинка вцепилась Данге в предплечье, прижимаясь горячим боком, охнула:

— Слишком, слишком!

Данга и сам и предположить не мог, что Умарс настолько глубоко уйдет в трансформацию. Даже Буур обескураженно попятился, не ожидая встретить вместо человека — Кота.

Да не просто Кота: под кожей щек выступали яркие характерные полоски.

Буур шагнул вперед, поднимаясь на разом укоротившиеся задние ноги.

— Данга, — коротко сказала Бинка, — Данга. Прекращай. Они сейчас поплывут к Окосу, прекращай! Смотри! Ум… шея!

Умарс и правда примеривался к шее противника: уклонился от смертоносной лапы, едва не задевшей его плечо, прыгнул наискось, рассекая воздух когтями. Буур старался держаться к Умарсу лицом, но значительно проигрывал в скорости; телом он владел куда хуже.

Когда клыки клацнули в опасной близости от поросшего бурой шерстью мощного загривка, Данга отцепил пальцы Бинки и соскользнул с камня.

— Вода. — Коротко пояснил он.

На руке расцветали синяки, но сейчас было не до этого.

Он не ожидал, что эти двое настолько увлекутся. Это не был бой людей — звери взяли все под свой контроль, и они явно бились насмерть: сомкнулись на плече у Буура клыки, в миллиметре от артерии, а когти медведя пропахали Умарсу бороды на спине — и так треснувшая по швам рубашка превратилась в ало-бурые ленточки. На секунду звери расцепились, чтобы оценить обстановку. Буур стоял на задних лапах, стараясь казаться больше, Умарс прижался к земле…

Кровь лилась на песок.

Данга наконец нашел в кустах ведро, уже год как припасенное как раз на этот случай и, смутно надеясь, что оно пусть проржавевшее, но не дырявое, скакнул в своем рекордном прыжке прямо в реку. В рваных кроссовках, прыжками — шагать не удавалось, дотащил полное ведро до берега, стараясь не расплескать.

Страшно клацнули зубы, Умарс едва вывернулся, не подставил таки загривок, в свою очередь вцепился Бууру в ухо…

Данга подошел на негнущихся ногах, вознес молитву всем богам сразу и опрокинул ведро на головы увлекшимся бойцам. А потом драпанул в реку так, как будто от этого зависела его жизнь. Так и было.

Ведро глухо звякнуло.

Как по сигналу стая кинулась в рассыпную, и только Бинка застыла на камне, слишком, слишком близко от ошарашенных зверей.

Буур отвлекся на ее рыжую макушку — и Умарс прыгнул, защелкнув челюсти на холке Медведя. Данга ждал хруста — даже Буур замер, ожидая хруста. Но Умарс только обозначил укус и скатился со спины противника уже мальчишкой, отплевываясь от клочьев шерсти.

— Брррур! — Рыкнул Буур, отфыркиваясь и тряся кудлатой головой.

Несколько секунд, и на месте почти что медвежонка снова стоял толстый угрюмый парень с бритым затылком.

— Тебя опять подвела выдержка, — вздохнул Данга сочувственно, стараясь не сильно дрожать в коленях.

Из воды вылезать вот вообще не хотелось. Река держала в прохладных объятьях, успокаивала…

— Пошел ты, Жаба! — Рявкнул Буур, — Выкопал же гада…

— Я могу разглядеть тигра под носом. Ты — нет. Так что так се из тебя вожак.

— То есть я выиграл? — Уточнил Умарс, устало присев на песок, — где мои ботинки?

— В траве поищи, — вздохнул Данга и добавил, — Бинка! Бинт в кармане куртки!

Бинка с камня просто рухнула. Кулем.

— Ты знал? — Спросила она, дрожащими руками примериваясь, куда накладывать повязку.

«Вот ведь дура», — почти ласково подумал Данга.

Он наконец-то смог вылезти из воды и даже забрал из рук Бинки бинт. Помнил, как она его в такой же трясучке заматывала, как мумию в туалетную бумагу на день всех Мертвых.

Первым делом стоило заняться Бууровым плечом: раны на спине Умарса, вроде бы не очень глубокие.

— Выплюни ухо-то! — Насмешливо предложил Данга, недосчитавшись у бывшего помощника мочки.

Конечно, он не ожидал, что эти двое так озвереют. Он вообще такой глубокой трансформации у хищников раньше не видел. Чуть не поседел тут. А может и поседел — хоть проси глупую подружку найти седые пряди в светлых волосах…

— Я… — Протянул Умарс растерянно, а потом добавил, так решительно, будто в пропасть прыгает, — вожак.

— Правда. — Согласился Данга.

Адреналин потихоньку кончался, и он уже ощущал все прелести мокрой одежды на холодном осеннем ветру. В кроссовках противно хлюпало.

— Могу что угодно.

— Ага.

Буур обиженно сопел. Не разревелся он только потому, что Бинка смотрела, это точно.

— Я распускаю вашу окосову стаю.

Данга опешил.

— Что?

— Распускаю стаю, — твердо повторил Умарс.

Данга уронил бинт. Он подумал, что сейчас сам на него набросится, сам! Рванул. Бинка повисла на руках, повалила, встала между.

— Он имеет право, — тихо сказала она, — ты же помнишь правила.

«У меня стадо!» — хотел сказать Данга.

«Поодиночке они не выживут!» — хотел добавить.

— Урод, — сказал.

Безразлично. Устал очень. Сгорбился на песке.

— Делай что хочешь. — сказал.

Умарс отодвинул Бинку, сел с Дангой рядом.

— Ну, врежь мне, если надо, — предложил он, — но так же вечно не получилось бы. Сам понимаешь.

— Понимаю, — согласился Данга.

— Сегодня ты успел с водой, — добавил Умарс после долгого молчания, — спасибо. Мог не успеть. Потом когда-нибудь. Пора.

— Не тебе решать, — огрызнулся Данга.

— Я вожак.

Никогда Данга еще не чувствовал такой опустошенности. Даже неминуемая волна подросткового кризиса больше не пугала его так сильно, нашлась вещь пострашнее: он не хотел, до боли не хотел встречать ее один.

Без стаи.

Бинка завязала аккуратный узелок, откусила заострившимися зубами бинт. И когда научилась?

Буур скосил па повязку глаза. Встал. Пошел… наверное, искать ботинки.

— Я подогнала лодку вчера, — сообщила она, садясь рядом, — как чуяла.

— Угу, — согласился Умарс.

— И протянула трос на левый берег, пока вы с правого канителились, — добавила Бинка.

Нет, не дура. Может, и не семи пядей во лбу, но предусмотрительная. Положиться можно.

Данга не умел долго сидеть в унынии. Он вскочил, взрывая ногами песок, посмотрел на кроссовки:

— Окос!

Ну конечно, они не пережили его резкой трансформации, и теперь сполна зачерпывали песок вместо каши. Жаль. Хорошие были кроссовки. Он надеялся, что парой дыр обошлось. Очередных.

Давно пора было новые купить.

— Ладно, вожак, тебе помочь дойти? — Спросил он насмешливо, — По себе знаю: потом ноги не держат.

— Сам уж, — Сказал Умарс, отряхиваясь от песка типичным кошачьим жестом.

Раньше Данга не замечал в нем таких повадок. Ну да внутренний зверь один раз вышел — и возьмет свое, чему тут удивляться? Можно придумать мелким сказку: раздразнил лягушонок тигра, на медведя натравил. А тигр обиделся — и лишил лягушонка власти…

Так себе сказка, но все равно вся тройня дрыхнет, не просыпаясь — трансформационные перестройки они такие.

Сам он дурак. Знал же — добром не кончится. Как будто смелого и уверенного в себе Умарса легко контролировать, ага. Зачем затеял?

— Тогда ты меня доведи, — попросил-приказал, и признался будто бы по большому секрету, — до сих пор колени дрожат. Психи. Оба.

И, не дожидаясь ответа, оперся на плечо Умарса. То, которое поцелее. Данга не совсем изверг, но и прощать просто так — не собирался.

Если котенок думает, что так просто от него отделается, то пусть мечтает дальше. Сказка номер два: лягушонку понравилось дразнить тигра.

И что потом?

Самому интересно.

Глава 7

Яйла выглядела куда моложе, чем Жаннэй ее представляла.

Жаннэй довелось повидать немало матрон, обустраивающих жизни своих и чужих сыновей и дочерей на свой вкус. Любой может сказать нечто вроде «стерпится-слюбится», но только они умеют выговорить это так, чтобы слова звучали одновременно и гарантией, и угрозой.

И, несмотря на свою иллюзорную молодость, Яйла в полной мере обладала этим умением. Ее мягкий мелодичный голосок оборачивался холодным стальным лезвием, когда она хотела выделить особо важную мысль.

Лицо Яйлы совершенно не шло к ее чуть суетливым манерам. Это кукольно красивое треугольное личико, форма которого только подчеркивалась идеально уложенным каштановым каре, было будто списано с иконы. Такое же строгое, сочувственное и спокойное. Настолько неподвижное, что Жаннэй могла об заклад побиться: здесь не обошлось без пластики.

Только желтые глаза были живыми. Должно быть, они даже светились в темноте.

Чуть заостренные ушки оставались человеческими на протяжении всего разговора. Свою внутреннюю кошку Яйла сдерживала куда лучше пасынка.

— Ким — мой пасынок, — прояснила она почти сразу же, — я вышла за его отца, когда мне только-только исполнилось двадцать. Ему было семь лет, и… я просто растерялась. Не была готова иметь взрослого сына. Он не принял меня, смотрел волчонком, а я не знала, как найти общий язык. И смогла бы я? Я же ему не мать… Дорогой решил, что будет лучше отправить его в Тьен… Я не стала спорить. Возможно, это кажется вам знаком неприязни… Я чувствую, что Ким до сих пор на меня обижен. Но я в этом не виновата. И мы дали ему самое лучшее образование, какое только могли… И Лиль была для него лучшей партией.

С самого начала Яйла старалась показаться хорошей хозяйкой. Понимающей. Готовой сотрудничать. Она буквально предвосхищала любые капризы гостьи из столицы, при этом умудряясь обходиться без заискивания.

Например, сегодня за Жаннэй увязалась-таки Ылли, от которой удавалось отделываться несколько предыдущих дней. Яйла, завидев ее, тут же сморщила породистый носик и попросила проводить помощницу госпожи следящей-сопровождающей на кухню. И Жаннэй почувствовала даже нечто вроде радости.

Ылли была слишком… навязчива. Конечно, она тоже занималась этим делом, и в ее интерес был вполне закономерен, но Жаннэй не собиралась рассказывать о встрече с Геркой даже в отчете, не то что прилипчивой девчонке.

Тем более, она мешала работе. Разговоры наедине куда продуктивнее.

Жаннэй всегда была против дискриминации по дару, но сегодня впервые увидела положительные стороны в том, что она существует. Хотя бы и как предлог… хотя кто разберет этих Котов? Возможно, они просто на дух не переносят мышей, которых нельзя ловить, чтобы вдоволь наиграться.

— Была? — переспросила Жаннэй, стараясь не потерять мысль.

Яйла слишком легко и быстро перескакивала с темы на тему. Жаннэй была знакома с таким стилем ведения беседы, и про себя называла это «осознанным легкомыслием»: Яйла говорила много всего, но мало полезного. Это настораживало: чтобы хорошо играть прелесть какую дурочку нужно иметь немало ума. А у Яйлы, судя по всему, в этой игре был большой опыт.

— Я надеюсь, она вернется, и мы еще погуляем на свадьбе. Но такие побеги обычно совершаются во имя любви… — Яйла нахмурила идеально подведенные брови, давая понять, насколько глупой она считает такую причину, — Жаль, что она не сказала мне. Конечно же, я не стала бы ее неволить. Мне казалось, она рада подвернувшейся возможности… — Яйла картинно поджала губы, укоризненно покачала головой, — Как выяснилось, не настолько рада.

— Возможно… — предположила Жаннэй, — шок от потери родителей был тому причиной?

Яйла снова покачала головой.

Чуть наклонилась к расписному столику, подцепила чашку кончиками пальцев. На лакированной поверхности остался некрасивый след.

Ее поза казалась произведением искусства. Фотогенична в любой ситуации: можно ли это считать кошачьим даром? Жаннэй было не по себе рядом с этой женщиной. За маской легкомыслия и мягкосердечия скрывалась дикая хищная пума. Давненько Жаннэй не ощущала себя куропаткой.

Если бы сюда пустили Ылли, она, наверное, начала бы трястись уже минуты через три, с ее-то тонкой душевной организацией. Или… дело было не в Яйле, а в самой Жаннэй?

Слишком уж странный эффект: Яйла не проявляла никакой агрессии, наоборот, демонстрировала доброжелательность и открытость. Возможно, всему виной была так называемая «аура дара». Названная сестра Жаннэй, Юлга, всегда замыкалась рядом с некромантами, потому как они были полностью противоположны ей по силе. Несовместимость даров? Так она это называла? Кажется, Жаннэй только что узнала, с каким даром она несовместима. Но… Ким же не вызывал у нее таких эмоций?

Жаннэй оборвала мысль на полуслове. Потом додумает. Сейчас надо слушать.

— Жаль только… — вздохнула Яйла, — что я столько на нее потратила… Все, наверное, сгорело. Не вернуть. А мой пасынок и не подумает требовать компенсацию: слишком мягкосердечен. Мне говорили, даже навещает какого-то головастика, с которым и познакомиться-то толком не успел. Тоже мне, связи… Уходит с работы… — Яйла перегнулась через столик, к Жаннэй поближе и с неподдельным ужасом в голосе поделилась сокровенным, — курит! Глупый, глупый мальчик, не пошел ему Тьен на пользу…

Она поцокала языком и снова откинулась на спинку дивана.

Сложно изображать обеспокоенную мачеху, когда выглядишь не старше пасынка. Но Яйла справлялась.

Жаннэй пришла к ней, сама не зная, зачем. Слишком часто всплывало имя Яйлы в разговорах. Да и выбор именно Лиль в невесты наследнику Паштов казался странным. Да, Лиль — свежая кровь, но… Наследнику? Безродную девчонку? Ким упоминал что-то такое в разговоре, но Жаннэй не догадалась спросить, и теперь жалела.

Женщина очень искусно сделала вид, что рада гостье. Провела в чистую маленькую комнатку, усадила на мягкий бежевый диван, приказала подать чаю. Безжалостный белый свет от окна не высветил никаких недостатков на лице, шее, руках почтенной матери троих детей. Комнатка тоже была обставлена со вкусом и казалась такой светлой и чистенькой, что хотелось заглянуть под диван в поисках хоть какой-нибудь пыли.

Идеальный домик, идеальная хозяйка, идеальная репутация. Но Жаннэй по собственному опыту знала, что грязь найдется — нужно только отодвинуть шкаф или приподнять ковер.

Вот, например, траты… о чем она? Вряд ли она давала Лиль деньги…

— Вы вели с ее родителями какие-то денежные дела? — все-таки спросила Жаннэй.

— О, нет, Лиль очень просила не ставить ее родителей в известность. Я не спорила. Это ее решение… да и… был же тот инцидент с Ядями… Отец у нее не самый сдержанный человек… Но я дарила ей украшения, как и полагается. От свекрови невесте. Мне казалось, мы очень близки…

Яйла коснулась огромных круглых перламутровых серег, скользнула пальцами по ожерелью, не забыв ненавязчиво продемонстрировать перстень.

— На свадьбу всегда дарят украшения, верно? Когда дорогой за мной ухаживал, он надарил мне целую шкатулку семейных украшений. Ничего дорогого, ничего… вульгарного. Безделушки. И я решила сделать это традицией… Приятные пустячки, не больше.

— Почему же вы тогда заговорили о деньгах, если это пустячки?

— Много пустячков в сумме неплохо бьют по карману, милая Жаннэй, — снисходительно пояснила Яйла, — целая шкатулка пустячков… или две… Три? О, право, не помню. Я не мелочилась… Мне нравилась эта девочка, иначе я не предложила ей Кима. Такая целеустремленность… напомнила мне меня в ее годы. Жаль, что она оказалась такой слабой… Я бы попросила все вернуть, если бы Лиль удосужилась расторгнуть помолвку более традиционным способом. А теперь… где она? И все сгорело… Кажется, мой пасынок страдает. Делает глупые вещи. Мне говорили, он ухаживает за какой-то Тьенской чужачкой.

Жаннэй выдержала этот взгляд из принципа.

— Можете не беспокоиться, — сухо сказала она.

— О, я и не собиралась. В любом случае, украшения должны были… вернуться в семью. Там были вещи с историей! Где теперь найдешь такой гарнитур Ваара? Мастер давно умер… А они сгорели. И я не готова просто забыть об этом. Я обижена, я обескуражена. Это похоже на предательство.

Яйла скорбно опустила уголки губ… потом, будто забыв про все, что сказала, легко перескочила на новую тему.

— С вами пришла мышка, да? Ылли? Забавная мышка, правда? Хотела бы я так выглядеть… Помогает вам в расследовании? Ну да, такое время пришло, без песчанок никуда. Это их дар: они быстро плодятся. Моя дочь держала хомячков… самочка родила пятерых детенышей, четверых съела, а пятого Мрыкла отбила. Слез было! Кажется, это из-за питания… белков не хватает… Я приказала, чтобы Ылли подали яйцо всмятку. Вас так гоняют в этом вашем ведомстве! Не высыпаетесь, это плохо для кожи… хотя у вас такая нежная кожа. Посоветуете средства? Ох, точно!

Яйла всплеснула руками с идеально подпиленными розовыми коготками.

— Хотите… о, можете не отнекиваться! Я все знаю, — она заговорщицки прищурилась, — вам просто захотелось отвлечься? Небольшой служебный роман — это для здоровья полезно, да и будет, что вспомнить… Он красивый мальчик, я вовсе не осуждаю… Знаю, у вас есть жених, тоже воздушник? Чистота крови ценится, но до того, как создать семью, стоит ввязаться в парочку легких, ник чему не обязывающих… приключений, верно? Ой, я недавно сказала вам грубость, не обижайтесь. За чужого сына и сердце болит, забавно, не правда ли? Но иногда полезно сердце разбить. Профилактически…

Жаннэй замерла в странном оцепенении, слова Яйлы действовали на нее, как дудочка факира на змею. Она просто не знала, что ей делать, вроде бы, такое состояние называют растерянностью? Такого Жаннэй точно не ожидала. Разговор зашел куда-то не туда, а самое главное, она никак не могла повлиять на его течение. Если возразить, это будет равносильно признанию вины…

А Яйла не унималась.

— Хотите… фотографию моего Кима? Ему там семь лет, и он очень решительный. Прямо как сегодня утром, когда объяснял мне, что Фарга — плохой вариант. Столько лет прошло, ничего не меняется… Он скорее на этом своем головастике женится, чем на ком-нибудь, полезном для семьи… ох, простите, я же обещала фото… Минутку, я сейчас…

Прежде чем Жаннэй успела возразить, Яйла встала изящным движением, и почти крадучись подошла к высокому книжному шкафу с прозрачными дверцами. Поднялась на цыпочки, провела ноготком по корешкам толстых альбомов.

— Вот он. Лапушка, правда? — С умилением вопросила Яйла, тыча пальцем в фотографию.

Жаннэй скептически воззрилась на ребенка. Ребенок был надут, зареван и зеленоглаз. Верхняя пуговица парадной красной рубашки полуоторвана и болтается на нитке, штаны изгвазданы в пыли, на ботинках кто-то поплясал…

Рядом стоит испуганно и старательно смотрящая неотрывно в камеру Яйла, пальцы на плече пасынка аж побелели, составляя конкуренцию белоснежным жемчугам на алом платье, а за ее за талию обнимает ее «дорогой» Пашт, чьего имени Жаннэй никак не могла вспомнить.

На заднем плане еще какие-то люди. Официанточка с подносом, старичок с забавными усами… Где-то она их видела… А! Точно! Тот самый дядь Кеех. Наверное, нанимать в официанты песчанок — это нечто вроде традиции… Фотографировались в подозрительно знакомом кафе. У них что, единственное кафе в городе?

— Забирайте. — Яйла выцарапала картонку из уголков и сунула Жаннэй в руку, — мне не жалко, у меня еще есть… Дома разглядите получше, Ким миленький был мальчик… А вырос… Красивый мужчина вырос, мне даже жаль, что не я его родила… В отца пошел…

— А почему в «Ласточке»? — Не удержалась Жаннэй.

Это была замечательная возможность перевести наконец тему подальше от Кима.

— Жабы — местные эндемики, — доверительно сообщила Яйла, — свадьбы всегда заканчиваются там. Стойка регистратора, храм Живицы — это, конечно, тоже важно. Но раз уж живешь на болоте, про местных божков тоже не стоит забывать. Мы с дорогим играли свадьбу по правилам.

— Почему же вы считаете, что дружба вашего сына с Геркой — это не желание наладить связи с, как вы выразились, эндемиками?

Не удержалась. Зря. Еще одного воспевания пасынка Жаннэй просто не готова была выдержать. К счастью, обошлось.

— Потому что он юрист, — сладко улыбнулась Яйла, — эндемики — это, конечно, хорошо. Для жреца — идеально. Но я бы предпочла Медведей и Волков, для карьеры юриста полезнее. Да и… Он наиболее вероятный наследник Паштов… И что же, в следующем поколении Коты будут дружить с Жабами? Виданное ли дело? Он бы еще с Песчанками связи наладил… Жаннэй, я понимаю: юность — пора максимализма. Но ради положения в обществе необходимо забывать тех, кто больше не нужен. Это больно. Но это так.

— Зачем вы мне это говорите? — Жаннэй недоуменно подняла брови, — Воспитывайте своего пасынка. Я пришла спросить про Лиль. Вы были с ней довольно близки: не было у ее семьи врагов?

Яйла возвела глаза к потолку, приложила палец к пухлым губкам, и, казалось, задумалась.

— Нет, — наконец сказала она, — вряд ли.

— Может, кто-то, кто завидовал жениху Лиль?

— Они бы начали с разговора со мной. Им же и закончили бы. Очевидно, семья Фанк не принимала в подготовке к свадьбе никакого участия. — Яйла пожала точеными плечиками.

— Лиль рассказывала вам, что на нее нападали?

— Нет. Но я слышала краем уха, что она обращалась в участок, — Яйла отпила еще маленький глоточек чаю, — об этом вам стоит спросить ваших коллег, верно? Я понимаю, вам не очень доверяют. Наше отделение Ведомства… несколько отличается от других, не так ли? Не так много отделений, которые работают на город, а не на Ведомство. На их месте я бы не допускала вас к важным бумагам и приставила Ылли.

— Ылли попросила о стажировке.

Яйла мелодично рассмеялась.

— Да, пожалуй, вас ждет немало замечательных открытий, — наконец сказала она, — не буду задерживать. Идите, открывайте! Касательно нападений… мне показалось, это что-то вроде ограбления, разве нет? Но что можно взять у нищей девчонки? И зачем поджигать дом? Мне любопытно… Хотя все легко объяснить неисправной проводкой, взрывом бытового газа и посткризисными галлюцинациями.

Яйла как будто читала тот же отчет, что и Жаннэй.

— Мне кажется, — медово сказала Яйла, — вам пора. Мне больше нечего вам сказать. Разве что… Будьте помягче с Кимом, он все равно привык… добиваться. Не знаю, есть ли в этом моя вина…

Жаннэй вышла из дома… обескураженная? Сбитая с толку?

Яйла вовсе не вела себя как злобный диктатор. Почему же Лиль так боялась ее? Сколькими демоническими чертами из тех, что ее наделяли знакомые, Яйла действительно обладала?

И почему Ылли ее преследует? Вот, бежит вприпрыжку. Шубка распахнута, щечки раскраснелись… кажется, она вовсе не обижена таким приемом. Приняла как должное и отправку на кухню, и яйцо всмятку… Почему?

— Ылли, — Сказала Жаннэй задумчиво, — думаю, я хочу посетить ваш архив.

— Но…

— Не обсуждается.

Где-то она уже слышала про мастера Ваара. Герка что-то говорил? Он же тоже Ваар… Вспомнить бы…

Почему-то эта деталь врезалась в память. Все равно Жаннэй не знала, за что хвататься первым — почему бы не за это?

А там, может, и осенит…

* * *

Отец взгромоздился на специальный табурет. Герка уткнулся в тарелку. Ему было тяжело смотреть на папу в глубокой трансформации. Последний месяц тот передвигался исключительно на четвереньках, а под небрежно накинутой рубашкой топорщился округлый горб, в котором сейчас дремал Чецка.

Герка видел самого младшего брата всего пару раз, и зрелище было не для слабонервных, потому что малыша поместили в спину отца сразу после того, как обрезали пуповину. Сестры его чуть не задавили, он сильно отставал в развитии, и Ваары приняли решение не полагаться на традиционную медицину, когда у них есть в распоряжении специальный дар, который позволял отцу доносить ребенка за мать. В шутку мама называла это спинопузом и похлопывала себя по животику, оставшемуся после родов, намекая, что такие штуки очень объединяют и помогают друг друга понять.

Последний месяц семейные завтраки были для Геркой тем еще испытанием. Да что там, похоже, даже несгибаемый Данга старался не смотреть в сторону отца. Было в этом что-то слишком уж естественное, нечеловеческое. Но даже в самой глубокой трансформации зверозык — все еще человек: он по-человечески слаб, уязвим, и по-человечески же решает проблемы. Родители замкнулись друг на друге и на малышах, и братья старались лишний раз их не беспокоить. Они понимали: ничто уже не будет как прежде, и их время быть любимыми и младшенькими давно прошло. Герка первое время слегка переживал, как это воспримет Данга, но у него явно были дела поинтереснее, чем горевать о том, что детство почти кончилось.

Какие бы тяжелые времена не переживали Ваары, за обеденным столом никогда не царила угрюмая тишина.

— Как твой турслет? — спросил папа, — Эти выходные? Завтра поедете?

Из-за раздувавшихся горловых мешков голос его звучал гулко и незнакомо. Герка толком не мог различить интонацию. Беспокойство? Осуждение? Гордость?

И стеклянные жабьи глаза не могли дать подсказки.

Конечно же, отец не поверил, что Герка организует турслет. Наверняка сам в старших классах участвовал в организации попрыгушек. Но таково неписанное правило: дети скрывают, родители не докапываются. Ну, не до попрыгушек.

Нельзя оставлять подростков без процедуры инициации. Для хищников ей становится первая серьезная драка, но таким, как Герка, всегда приходилось искать адреналин в других местах. Драка не могла раскрыть их звериную сущность, потому что они не были созданы для драки. Спасаться, бежать, прятаться…

Попрыгушки были уникальной церемонией. Жабы всегда организовывали попрыгушки и милостиво позволяли участвовать Песчанкам и прочим желающим — если те считали, что могут справиться. Как правило, древние обычаи со временем смягчаются, но это не тот случай. Здесь все было неизменно.

— Нормально, — сказал Герка.

— Данга, почему бы тебе не съездить с братом? — предложил отец.

В прошлом году утонуло двое детей, в позапрошлом — четверо. У Герки взмокли ладони. Он очень хотел бы услышать в голосе отца беспокойство, но не мог. Время пришло, Данге одиннадцать, сам Герка прыгал в том же возрасте и справился, да и бывали «чистые» годы, но…

Когда Герка стал старшим братом, он впервые понял, почему мама переживает, когда он забирается на дерево или делает другие абсолютно безопасные и элементарные вещи. Потому что они почему-то уже не кажутся такими уж безопасными, если смотреть на хрупкую фигурку ребенка на самой высокой ветке откуда-нибудь снизу.

— Конечно. Я сам хотел попросить, — меланхолично ответил Данга, без особого энтузиазма расковыривая вилкой лист салата, — и друзей возьму.

— Друзей? Это те, которые банда? — Вмешалась мама.

Вот она точно волновалась, хоть и старалась это скрыть.

— Банды больше нет, — Данга отодвинул тарелку, — мне надоела эта игра.

Отец прокашлялся.

— Помнишь, что говорил твой дедушка?

Данга тяжело вздохнул. Он никогда не видел дедушку, тот умер за пару месяцев до его рождения. Даже Герка, когда речь заходила о дедушке, вспоминал немногим более, чем старого жаба, сидящего на крыльце их деревенского дома и вытачивающего что-то из деревяшки. У него были мозолистые руки, спина колесом и лицо все в бородавках. В детстве Герка его побаивался.

Но папа очень любил своего отца, и постоянно повторял его слова.

Данга немного подумал и пожал плечами. Не смог выбрать из списка подходящую сентенцию.

— Не дар определяет человека, а человек определяет сам себя; дар — лишь помощник, от которого можно избавиться, когда он станет неудобен. Дар — лишь инструмент. Не бывает инструмента хуже или лучше; бывает инструмент подходящий или не подходящий…

— Вообще-то бывают, — буркнул Данга под нос, — нормальные ножи и те, которые от взгляда тупятся, а еще…

— Дебил, — шикнул Герка, — тут речь про разные инструменты. Пассатижи и пила, типа.

— …но все меняется. То, что подходило как нельзя лучше сегодня, завтра окажется ненужным; и больше, чем новые инструменты, понадобятся люди, способные держать их в руках.

— Он правда так длинно говорил? — полушепотом спросил Данга, пользуясь тем, что в полной трансформации отец туговат на ухо. Да и видит не очень — ну, на воздухе, под водой-то другое дело.

— Это из его мемуаров, — пояснил Герка, — недописанных. Там страниц пять мелким почерком. Папа их в ящике стола держит.

— Давал тебе почитать?

— Не, помнишь, я под домашний арест попал? Тогда и взломал со скуки.

Мама постучала вилкой по бокалу и сделала строгое лицо. В глазах у нее плясали смешинки.

— Хватит, хватит, — сказала она, — Хонга, дорогой, они все поняли.

— Что мы поняли? — растерянно спросил Данга.

— Что не стоит комплексовать из-за дара, — предположил Герка.

— А-а-а! — Данга широко улыбнулся, — Да не, мне правда надоело с ними балду гонять. Я решил за ум взяться, все такое. Подружился с ботаном, буду учиться теперь! Не волнуйся, пап.

— Это с каким еще ботаном? — нахмурился Герка, чуя подставу.

— Тебе что, Ким еще не звонил? — Изумленно распахнул глаза Данга, просто-таки напрашиваясь на подзатыльник, — Я Умарса с нами позвал. И Бинку, но это само собой.

Герка отодвинул тарелку, резко встал из-за стола.

— Я наелся. Простите, мне нужно поговорить с ним об… учебе.

Родители переглянулись. Не поверили. Но накануне попрыгушек можно было не особо заморачиваться с предлогами, лишь бы они были. Еще одно неписанное правило.

Герка приподнял Дангу за шиворот — долго держать не получилось, куча времени прошло с тех пор, как он мог его на руках таскать, так что потом пришлось перехватить поудобнее, за ухо — и потащил из столовой.

— Ты чем думал, когда Кота на попрыгушки позвал, идиот?

— «Не дар определяет человека, а человек определяет сам себя», — передразнил Данга, — так дедушка говорил. Сам знаешь. Умарс сам захотел. Где сказано, что Котам нельзя? Он же прыгать не будет, посмотрит только. Пусти, больно!

Герка разжал пальцы.

— Я тебе не верю.

— Мы же семья! — Обиделся Данга, — А ты меня ранишь, когда не веришь.

— Если что-то случится, ты понесешь ответственность, — вздохнул Герка, успокаиваясь, — надеюсь, этот котенок не такой безголовый, как ты.

Действительно, что плохого? Ну, захотел котенок посмотреть на попрыгушки, это можно. Хочет развлечься на выходных — его воля. Хочет развлечься в компании Данги — сам себе дурак. Кима, судя по всему, предупредят… о турслете, куда котенок поедет со своим новым другом Дангой. И Ким наконец перестанет нудеть, что его младшего в школе притесняют, оставит Герку в покое. Подумаешь, утопленники! Это на попрыгушках утопленники, а не турслете все чинно, прилично, за детишками присматривает целая дружина старшеклассников… А еще они переводят бабушек через дорогу и снимают котят с деревьев, ага. Не только дети любят сказки, взрослые тоже бывают на диво доверчивы…

В кармане завибрировал телефон. Очень вовремя. Герка уже настоящий туристический рай на земле придумал.

— Алло, Ким? Чего тебе?

— Что за попрыгушки, на которые отпрашивается мой младший?

Данга посмотрел Герке в лицо, попятился и припустил по коридору, что есть мочи.

* * *

Лиль определенно не успевала подготовиться к контрольной по физике. Это была катастрофа, просто катастрофа: целый модуль она вгрызалась в этот окосов предмет, как проклятая, и, кажется, пока вытягивала на девятку. Но к модульной контрольной высшие силы будто сговорились. Наверное, Лиль чем-то капитально подпортила себе карму.

Во-первых, в дом напротив заселились жильцы. Зачем они туда заселились, для Лиль было тайной за семью печатями, потому что дом им явно не понравился, настолько, что они решили его перестраивать. Так что уже две недели Лиль делала уроки под звуки отбойного молотка.

Во-вторых, вся эта ситуация с Кимом не давала сосредоточиться. Стоило сунуть в уши беруши и засесть за домашку, вспоминалось кафе «Ласточка» и злосчастное литивоме, когда она вела себя как хамло базарное, которое только-только приехало в город и теперь изо всех сил гнет пальцы. Особенно стыдно было перед Геркой, который, несмотря на дважды травмированную ногу, вел себя вежливо и учтиво (ну, почти — по крайней мере, получше ее самой), и нисколько не заискивал перед людьми гораздо выше по статусу. Вот Лиль так не смогла бы.

В-третьих, она все-таки побаивалась, что ее снова подстережет та сумасшедшая тварь и невесть что с нее потребует. Все время казалось, что за ней кто-то наблюдает. Однажды она вообще не смогла найти шкатулку с украшениями и распсиховалась на пустом месте настолько, что позвонила бы в Ведомство, если бы не мама, которой потребовалось всего три минуты, чтобы обнаружить шкатулку в ящике стола.

В-четвертых, контрольная будет после выходных, а ей приходится переться на этот идиотский турслет для малышни, потому что Киму стукнула в голову какая-то блажь, а она не в том положении, чтобы отказывать! Он еще и позвал ее, когда она с Мрыклой как раз разбирала злосчастную физику у нее дома, подальше от соседских молотков и перфораторов, и Яйла как раз принесла им чай с булочками и все слышала! Не мог, что ли, позвонить? Конечно же, под строгим взглядом Яйлы пришлось соглашаться.

Хорошо хоть Умарса Ким с собой тоже захватил, а то она бы не знала, что и делать с ним наедине в машине. А с мелким спокойнее как-то.

— А что она здесь делает? — Спросил Герка опасливо.

Вот выщурился! Из-за вечно полуприкрытых глаз парень казался то ли сонным, то ли накуренным, то ли подозрительным параноиком. Близорукий он, что ли?

Лиль сбросила с плеч тяжелый рюкзак прямо на каменную плитку вокзала.

Данга здоровался с Умарсом. Понятно, почему мелкий в последнее время так расцвел: это было нормальное приятельское приветствие. Лиль мысленно выдохнула и только после этого соблаговолила ответить на вопрос за Кима.

— Еду на турслет, — пояснила она, — как жених приказал.

— Я не приказывал! — Возмутился Ким, — Я предложил!

Лиль пожала плечами.

— Твое предложение равносильно приказу. Я не могу отказаться. Ты при Яйле спросил.

Ким обернулся к Герке за объяснениями. Лиль впервые получила возможность их вот так вот наглядно сравнивать. В прошлый раз мешал стол. Герка светленький, худенький, ниже Кима и куда уже в плечах. Черты лица тонкие, почти девчачьи, глаза слегка зеленоватые, но на фоне Кима, считай, серые. И бледный он, как поганка. Акварелька. А Ким, если уж продолжать аналогию, тогда нарисован гуашью или маслом, размашисто, куда ярче, выше, шире своего… консультанта? Друга? Лиль пока не очень понимала, какие между ними отношения. Их было слишком сложно вписать в стандартную иерархическую систему; Ким, как обычно, нарушал правила, даже не замечая этого.

Он вообще будто и не признавал неписанных правил, хоть и чтил законы. Это было… странно, непривычно. Лиль не всегда могла понять, когда он делал что-то специально, а когда просто глупил по незнанию. Вот как с Яйлой вышло.

— Она не могла отказаться, — подтвердил Герка, — извини, Лиль, я должен был его предупредить.

— Не верь ему, — вмешался скучающий Данга, — он хочет взять тебя в рабство и заставить сидеть с детьми.

— Всю жизнь мечтал, — огрызнулся Герка, — вот бы кто-то сидел с тобой и не давал тебе творить все, что вздумается. Где Бинка? Мы так электричку пропустим.

Данга вздохнул с видом великомученика.

— Она вечно в последний момент прибегает.

— Одна? — удивился Ким.

Похоже, он тоже успел познакомиться с загадочной Бинкой. Только Лиль понятия не имела, кто это. Это… напрягало. Она не помнила никого из своих ровесниц с таким именем, но мало ли…

— А что такого? Она может за себя постоять, — презрительно фыркнул Данга, — и сама решает, прибегать или нет.

Лиль ощетинилась. Вот только от школоты ей оскорблений не хватало! Данга, кажется, заметил, моментально отступил — но не в тень брата, а в сторону Умарса, скривил жалостливую мордашку и попытался разрядить обстановку.

— А знаете, в какую игру Жабы не проигрывают?

Тут напрягся уже Герка.

— Данга!

— Вот ты, теть Лиль, можешь достать языком до носа? — Спросил этот маленький шут, заслоняясь от брата растерянным Умарсом, — Ну, можешь?

— Могу, — буркнула Лиль.

— И я могу, — согласился Данга, и тут же показал, как именно, — а до уха?

— Данга!!!

— Вряд ли, — хихикнула Лиль.

Уж больно встрепанным и растерянным выглядел Герка. Даже покраснел чуть-чуть. Но добраться до брата ему никак не удавалось, в какой-то момент Данга обошел Лиль по кругу и теперь старательно держал дистанцию. Ким наблюдал за этим не без интереса, Умарс улыбался, без страха обнажая небольшие клычки… Такого зверозыки, как правило, не позволяют за пределами достаточно узкого круга хороших знакомых…

В общем, никто не хотел Герке помогать. Все веселились.

— А я могу! — И Данга коснулся языком сначала правой мочки, потом левой, — а до затылка?

— Ого, — восхитилась Лиль, которая раньше как-то не задумывалась, что жабья трансформация затрагивает и язык тоже.

Не змеи, все-таки, которые волей-неволей вечно язык демонстрируют: у них там обонятельные рецепторы. Данга закладывал весь свой род с беззаботным весельем.

В этот момент Герка рванул и в великолепном прыжке все-таки ухватил брата за руку и поспешно зажал ему рот.

— Извините, — сказал он, пылая щеками, — воспитание в нем не задерживается. Знаю, выглядит не очень и…

— Так ты так тоже можешь? — Лукаво спросила Лиль, — Ого-о-о.

Она просто не могла его не поддразнить. Рядом совершенно неприлично заржал Ким. Герка, наверное, сквозь землю бы провалился, но тут подбежала запыхавшаяся рыжая девчонка, видимо, та самая Бинка, и всеобщее внимание переключилось на нее.

А, Дангова подружка. Лиль сразу расслабилась: с ней-то она сможет поладить, не придется играть в «перетяни внимание», «королеву прайда» и прочие статусные игры, от которых Лиль, честно говоря, уже подустала и в последнее время все чаще пряталась за учебником.

— А я думала, вы уже все… — протянула Бинка, — придется нагонять электричку…

Нагонять электричку пришлось всем шестерым, они едва успели заскочить в последний вагон.

Но это было… весело. И Окос с ней, с физикой, не судьба так не судьба.

Глава 8

— Вот, видите? У меня есть адвокат, он Кот, и я не побоюсь пустить его в ход.

— А может, в кино? Ну что за свидание в этом скучном и пыльном архиве? — Жалобно попросил Ким, — Слушайте, да отдайте вы ей это окосово личное дело, а?

Песчанка за стойкой была неумолима.

— Уважаемая Жаннэй Наль-Есса, — сказала она с бесконечным терпением в голосе, — я же сказала: у вас недостаточно полномочий, обратитесь к начальству за допуском. Будет допуск — обязательно пропустим!

Ким взвыл.

Похоже, так его еще не динамили.

Жаннэй билась с архивисткой уже часа три, и на исходе второго она вспомнила про номер Кима, который тот ей все-таки всучил. Насколько она успела понять, Ким был представителем привилегированного класса… вида… рода… в общем, его слово здесь имело куда больший вес, чем ее. Ведомство тут работало по каким-то иным законам, просьбы самой Жаннэй чаще вежливо игнорировались, чем выполнялись. Казалось бы, ее послали за каким-то допуском, разве проблема — сходить? Но Жаннэй здраво рассудила, что высокое начальство, которое выписывает эти самые допуски, пошлет ее куда дальше. Не в первый раз сталкивалась с подобным отношением в Тьмаверсте.

То, что свои же ставят палки в колеса, было непривычно. Жаннэй чувствовала определенный дискомфорт. У нее осталось не так много рычагов влияния на ситуацию.

Поэтому она позвонила.

Ким плотно прижал к голове черные уши. Как у плюшевой игрушки, Жаннэй снова захотелось потрогать. Облокотился на стойку — кажется, она слегка хрустнула под весом молодого и здорового мужчины-зверозыка. Улыбнулся во все клыки и попытался загрести песчанку за блузку. Чем-то это движение походило на то, каким котята пытаются сцапать бантик.

Песчанке роль бантика почему-то не понравилось: она взвизгнула и отпрыгнула к полкам.

— Отдайте окосово личное дело, — учтиво прорычал Ким, — или я вас по стенке размажу. Законно.

— Да как вас пропустили! — Пискнула песчанка.

— У меня здесь тетя работает, Салишь рода Пашт, — сообщил Ким беззаботно, и картинно залюбовался на собственные когти, — мне долго ждать?

— Ылли рода Тен, — на всякий случай уточнила Жаннэй.

Песчанка удалилась куда-то вглубь, зашуршала бумагами. Вот это эффективность! Киму хватило пятнадцати минут. Вот что значит связи. Жаннэй так толком и не научилась ими пользоваться, но, похоже, это один из тех уроков, которые ей выучить необходимо, чтобы спокойно работать в Тьмаверсте.

Ким подмигнул.

— А потом в кино?

— В читальный зал, — отрезала Жаннэй.

— И зачем вам это дело? Опросили бы уборщицу, она все про всех знает, — фыркнул Ким, — сарафанное радио куда полезнее официального личного дела, которое мне сейчас кинут в морду. Мне, кстати, явно придется объясняться с тетей. Что предложите?

— Я должна что-то предлагать?

— Получается, я просто так приехал? — В его голосе проскользнуло раздражение, — Ну хватит быть такой ледышкой!

Песчанка грохнула на стойку папку, избавив Жаннэй от необходимости отвечать.

— Полчаса.

— Поняла, — кивнула Жаннэй и устремилась за столик.

— Слушайте, — надулся Ким, — я ж вам больше помогать не буду.

— Лаллей, стерва! — буркнула Жаннэй себе под нос, и уже громче, — Ким, будь добр, опроси уборщицу по поводу Ылли Тен, хорошо? Или тетю, кого угодно…

…главное, под ногами не мешайся. Этого Жаннэй не сказала, но, похоже, громко подумала. Ким воссиял.

— Как скажешь, — протянул он, явно ожидая отповеди про личные границы.

Жаннэй уткнулась в папку.

— Угу.

Ей все равно, а человек пусть порадуется. Она ведь и правда отняла у него время. За такое принято расплачиваться — хоть бы и так. Это все, что она может предоставить. Вопрос в том, как долго Ким сможет этим довольствоваться. Вряд ли долго… мудрая, мудрая Яйла.

Теперь понятно, на что она намекала: Ылли оказалась далеко не так юна, как пыталась выглядеть. В ее тридцать шесть больше двадцати никак не дать: есть, чему позавидовать.

Жаннэй быстро проглядела все остальное: нет, не было, не привлекалась…

Она задумалась, стоит ли терпеть эту «стажерку» дальше. Вернула папку и пошла к выходу.

Ким нагнал ее уже на улице.

— Ылли рода Тен работает на Ведомство уже пятнадцать лет, а так молодо выглядит, потому что у нее где-то в предках затесались Жабы, у них это один из стандартных даров. Вы… Ты расстроилась? Это же твоя стажерка, насколько я помню. Обидно, наверное?

Жаннэй не стала спрашивать, откуда он об этом узнал. Ответила правду.

— Нет. Не обидно. Мне все равно. Но я не могу понять, зачем. Не вижу причины меня обманывать. Вызывать из столицы, а потом обманывать, уточню.

— Лиль рассказывала, что на нее нападала хвостатая песчанка, — протянул Ким.

— Но Ылли абсолютно нормальна.

— У моего младшего брата есть подружка, у нее хвост считается частью трансформации, — сказал Ким, — и только во время трансформации появляется.

— Она при мне уходила довольно глубоко, — возразила Жаннэй, — у нее были уши и глазищи. И зубы… Она очень нервная. Все песчанки нервные, правильно? Нельзя же скрыть свою трансформацию, если ты нервный. Я бы заметила хвост.

Вспомнилась почему-то нищенка у дома Хвостатых. Какая глупость! Нельзя было встречаться с Геркой рядом с посторонними… но он сам подошел — разве она могла предвидеть? Самооправдание… что поделаешь, совершенную глупость нельзя исправить, но можно хотя бы не повторять. Будет умнее в следующий раз.

— Да, пожалуй, так, — согласился Ким, — хочешь, покажу тебе город?

Он сказал это… искренне. От всей души. На его плюшевых ушах таяли снежинки.

— Я не расстроилась, — повторила Жаннэй, — Ким, у тебя не получится. Ты красивый, умный и добрый, но у тебя не получится. Мне не обидно, я не расстроилась. Я просто не умею… чувствовать. Я знаю, сначала тебе покажется, что это такая игра, чтобы ловчее подцепить тебя на крючок… но я серьезна. Если бы я родилась здесь, меня бы сдали в дом Хвостатых. Не трать на меня время.

— Ладно, — поразительно легко согласился Ким, и Жаннэй не поверила в эту легкость, — тогда давай думать дальше. Чем быстрее кончится это дурацкое дело со свадьбой и обменом телами, тем быстрее я смогу отсюда уехать. Не представляешь, как меня бесит этот город! — Зашипел он, но тут же взял себя в руки, — Видишь? Я тоже тебя использую, так что давай сотрудничать.

Кошачье ухо дернулось. Жаннэй не знала, что это значило. Может, он просто стряхивал капли. Сегодня все по очереди сбивали ее с толку.

Киму она тоже не доверяла. Вдруг он настолько хотел избавиться от невесты, что поджег дом? Он первый заговорил о поджоге, но это ничего не значит. Вон, как убеждает ее заподозрить Ылли… Может, это все ради того, чтобы отвести подозрения от себя.

Герка считает его своим другом, Лиль защищается его именем. Но это ничего не значит.

Самые искусные лжецы кажутся искренними простаками. Это их работа. Их слова — пыль, они ничего не значат.

Почему Ким так настойчиво ухаживает? Потому, что она ему понравилась, или как Ылли ищет способ следить за ее действиями?

Зачем Ылли проворачивать эту авантюру со стажерством? Наблюдатель от местного отделения Ведомства? И то, и другое? Она не могла не знать, что рано или поздно обман вскроется… хотя нет, не намекни Яйла, как долго еще Жаннэй позволила бы водить себя за нос?

Беспомощность Ылли, ее вечные просьбы научить, показать, объяснить… Это льстило. Да, стоит себе в этом признаться. Льстило.

Как и знаки внимания от Кима.

Сколько в Тьмаверсте гениальных актеров?

— Чем ты докажешь… — Жаннэй остановилась, — чем ты докажешь, что тебе можно доверять?

Она почти верила, что вот сейчас ей преподнесут на блюдечке замечательное алиби. Тогда она знала бы точно: верить нельзя. Хоть какая-то определенность. Но Ким разочаровал.

— Не надо мне доверять, — хмыкнул он, — Как сказал кто-то из великих: доверие — это безразличие. Если человек интересен, в нем сомневаешься. Не люблю быть безразличным красивой девушке, которая мне не безразлична.

Какое… Неловкое высказывание.

Жаннэй пошла дальше, шлепая сапогами по мокрому снегу. Она старалась идти быстро, но Ким все равно без труда держался рядом.

Куда идти? В казенную квартиру? Соседи — шумное семейство, а Жаннэй нужно сосредоточиться и понаблюдать. Не хочется. Вот бы домой, выспаться, отдохнуть, обсудить дело с подругами… И тогда ответ бы обязательно нашелся.

Как жаль, что она здесь одна, без Круга. Одной Юлги бы хватило, чтобы проверить Кима на вшивость. Но Юлга возится с сыном, Майя переломала руки, Ния не может далеко уехать от реки, и даже Ланерье не звонит без необходимости, и Жаннэй не на кого положиться. Как в детстве.

Она совсем отвыкла от этого щемящего чувства пустоты, которое распухает, распухает — и никуда от него не деться. В сердце — звенящая тишина, в голове тоже.

Кажется, что это должно способствовать ясности мыслей, но на самом деле очень сложно думать, когда в мозгах только и вертится, что бесконечная пустота.

Апатия.

Холодно и хочется спать.

Нет, совсем не обидно. Никак.

Лучше было бы обидно.

* * *

Данга выторговал себе место у окна. Непонятно зачем, потому что в окно он почти не смотрел. Из принципа, наверное: козырное, все-таки, место. Он ерзал и вертелся, нетерпеливо постукивал пяткой по полу, будто электричка ускорится, если ее пришпорить.

Герка помнил, как сам ехал на свои первые попрыгушки и точно так же торопил электричку. Правда он был один, а не в огромной компании, и опасался скорее того, что его не допустят. Не поверят, что уже одиннадцать. Он всегда казался слишком мелким для своего возраста.

К счастью, за него получился двоюродный дядюшка, который тогда был организатором. Что же, эстафетная палочка принята, пришел черед Герки ручаться и орагнизовывать.

Стоило ли все это сломанной ноги? Когда ему было одиннадцать, он был уверен, что стоило. Он же настолько крут, что преодолел и осенние и весенние попрыгушки до того, как ему исполнилось двенадцать! Доказал… всем.

Сейчас… повзрослел, наверное. Когда ты в семнадцать чувствуешь левой ногой все колебания атмосферного давления, это больше похоже на кару божью, чем на суперспособность, ниспосланную в награду за храбрость. Не так давно он вообще обнаружил, что всем, в общем-то, наплевать на Геркины доказательства шестилетней давности. И даже не особо удивился.

Дангу-то конечно допустят. Он вел себя куда взрослее, чем следовало ожидать в его годы — если, конечно, ему не было выгодно, чтобы его считали ребенком. К тому же Герка мог за него поручиться.

Жаль, что он еще не дорос до осознания, что это все, по большему счету, бессмысленный риск ради риска. Герка не мог его в этом упрекнуть и не собирался переубеждать: какие-то вещи можешь понять только сам.

Как бы то ни было, Герка помнил, что ехать на попрыгушки в одиночестве было нестерпимо-бесконечно. И, похоже, в компании время тоже отказывалось ускориться.

Никто не хотел Дангу развлекать. Ким сидел в телефоне, Бинка и Умарс дремали, подпирая Лиль с двух сторон. Она же уткнулась в учебник физики. Хмурилась, покусывала губы, когда думала, что на нее никто не смотрит, переворачивала страницы осторожно, чтобы не разбудить мелких.

Без косметики она выглядела… непривычно. Не хуже и не лучше — иначе.

Хотя Герка не так часто ее видел, чтобы привыкать или хотя бы иметь право сравнивать.

Данга в очередной раз обвел полубезумным взглядом вагон и возопил:

— Амме!

Бинка подпрыгнула от резкого звука, заозиралась. Умарс поднял уши, хоть глаз и не открыл. Похоже, коротенькая сиеста кончилась, и теперь станет шумно и весело. Кто бы сомневался: в отличие от Герки Данга никогда не мирился с одиночеством.

Юный песчанка из кафе дядь Кееха пробрался к ним откуда-то из середины вагона. Лиль улыбнулась ему уголком рта и притянула Бинку к себе, «утрамбовываясь» чтобы на их скамейку смог поместиться четвертый человек.

Даже учебник отложила ради этого.

— У тебя глаз-алмаз, Данга, — фыркнул Амме и протянул руку Герке для рукопожатия, — Амме рода Тен. Мы встречались в кафе… мой младший у твоего младшего на посылках… был. Хотел бы я знать, что случилось.

Ладонь у него была вялая и потная.

— Секрет фирмы, — скривился Данга, — я же говорил.

— Какими судьбами? — вмешался Герка, спасая брата от необходимости объясняться.

— У младшего первые попрыгушки. Хочу глянуть. Только тс-с-с, он в соседнем вагоне и не в курсе.

Лиль понимающе кивнула.

Герке не нравился этот тип. Какой-то он был… мутный. Слишком легко пошел на контакт. Слишком быстро перешел на ты. Хотя еще недавно сок подносил.

Не то чтобы Герка ставил себя выше официантов и прочего обслуживающего персонала. Он сам пару раз подрабатывал летом. Именно поэтому он знал, что между даже бывшим клиентом и персоналом сохраняется, как минимум, некоторая неловкость. А поведение Амме можно было назвать панибратством. Но даже если его брат приходился кем-то Данге, для самого Герки Амме оставался официантом из кафе дяди Кееха и должен был это понимать.

В таких случаях сложно решить, хамят тебе, или человеку просто искренне плевать на условности. Хотя та трусоватая гнильца, которую Герка в себе ненавидел, орала во весь голос: хамит! Зарвался!

Он с трудом ее заткнул.

— А ты чего? Тоже с младшим? — Амме указал на Дангу.

— Я организатор, — хмуро ответил Герка.

— Ого! Ну конечно, ты же из Жаб. Хотел бы я быть Жабой… Эндемики! Звучит как музыка. Эн-де-ми-ки. Попрыгушки — ваши, долголетие — ваше, водой в городе заведуете вы… Даже в артефакторике преуспели.

— Не сказал бы.

— А как же Чецка рода Ваар?

— Мой самый младший брат? — делано удивился Герка, которому разговор нравился все меньше.

Он не планировал обсуждать ни дедушку, ни артефакторику, и намекнул об этом так прямо, что и Бык бы понял. Но у этого мыша в роду были не иначе как бараны.

— Только если его назвали в честь деда, потому что он унаследовал его талант.

— Об этом рано говорить, — сухо сказал Герка.

Тут Данга снова вмешался. Его терпение всегда лопалось быстрее.

— Ну вот, Амме, опять ты о своем, а я тебя позвал не дедушкиными афоризмами сыпать, — чуть резковато сказал он, — а в контакт сыграть. На семерых веселее получается.

Довольным взглядом проследил, как Лиль покорно убирает учебник.

— Отнимите у Кима телефон кто-нибудь, а то чо он! — Добавил он.

Ким обреченно вздохнул и убрал телефон в карман.

— Это обязательно?

— Обязательно, — вздохнул Герка, — иначе он не отвяжется. Ладно тебе, Бинка с Дангой едут преодолевать сложную полосу препятствий, поддержи уж мелких, как взрослый.

— Ага! — согласился Данга, — Иначе зачем ехать? С телефоном мог и дома пообжиматься. Не помню, чтобы я тебя с собой звал.

Вот он точно хамил. Герка отвесил брату профилактического леща.

— Переставай.

— Меня напрягает, что Умарс тоже едет, — тихо поделился тревогой с Геркой Ким, — я… хотел бы присмотреть. Ты же вроде говорил, что можно?

— Ты старший брат, ты в своем праве, — пожал плечами Герка, — это родителям нельзя. Но не волнуйся, вряд ли тебе это понадобится: не бывало еще, чтобы Кот полез прыгать попрыгушки. Ваше, хищное — это драка. Он у тебя не совсем идиот вроде, — кажется, успокоил.

Хотя Ким и в него заронил зерно сомнения. Герка внимательно посмотрел на шрам, идущий через глаз Умарса, все еще красноватый, не до конца заживший, несмотря на ускоренную кошачью регенерацию. Потом бросил взгляд на подкованные берцы Бинки — и откуда эта девчонка их берет? Неужели у нее есть близкие знакомые-Волки? Похоже на их полувоенную обувь.

Сокрушительная штука. Почти оружие.

На ногах девчонки, которая уже лет пять занимается боевыми искусствами, но так и не научилась вовремя останавливаться — смертоносное.

Если подумать, то котенок с самого начала поездки не откидывался на спинку сиденья и явно берег левое плечо… Что-то произошло. Что-то достаточно значительное, чтобы Данга распустил стаю, и вместо всех своих подданных взял с собой котенка и Бинку.

И возможно, это что-то все еще происходит.

И Киму стоило бы волноваться.

Но Герка знал: нет смысла носиться вокруг этих детей, как курица-наседка. Если они что-то задумали, то все равно провернут. Он накажет постфактум.

Есть грабли, по которым топчутся все. Полезно разок получить в лоб черенком, сразу мозги на место встают. Хоть и хочется предупредить младшего… но он все равно не услышит.

Кажется, он понял, что чувствовали родители, когда отпускали их на попрыгушки. Все, что Герка может сделать — это постараться, чтобы и эти попрыгушки вышли «чистыми».

* * *

Герка обещал, что идти совсем недалеко, всего-то минут пять от вокзала до тропинки и пятнадцать по лесу. Но, сгибаясь под тяжестью рюкзака, Лиль собиралась пересмотреть это сравнительное понятие.

Пятнадцать минут по узкой лесной тропинке — это лужи и корни, корни и лужи, пятнадцать минут корней, луж, очень осеннего запаха мокрой листвы и тяжелого рюкзака, который натирает плечи.

И это долго. Лиль уже жалела, что взяла с собой лишний свитер и теплые штаны, еще бы кирпичей взяла. И без них отлично согрелась.

И когда она успела стать такой размазней? В детстве она любила походы, с родителями она побывала и на Чудь-озере, и к Зеленому морю ходила… это потом они переехали и все никак не получалось никуда вырваться.

Лиль вдруг осознала, что очень-очень давно не была не только в серьезных походах, но даже на самых обычных туристических слетах. Класса, наверное, с пятого. Мрыкла такие вещи терпеть не могла, она была полностью городской девушкой, зависимой от горячей воды и прочих излишеств городской жизни, которые не всегда есть даже на благоустроенной даче, что уж говорить о палатках в лесу.

А Лиль всегда следовала за Мрыклой верной тенью. Стоит оступиться, не дай боги что-то не вовремя и не то вякнуть, не туда пойти, не в том появиться, — и ты больше не любимая подруга. Так что турслеты — для лузеров. И Лиль сама себя в этом убедила, настолько, что только сейчас, чуть не споткнувшись об очередную корягу, вспомнила, что в пятом классе все-таки было очень весело и бегать эстафеты, и кидаться шишками, и ходить тропой ужаса, которую подготовили старшаки…

И рюкзак не казался так тяжел, а дорога сама ложилась под ноги…

Это было мероприятие только для своих, туда не приглашали зверозыков. Последний раз, когда Лиль проводила время в компании заводских ребят. Потом она окончательно прижилась в своей новой школе, стала дружить с Мрыклой и оборвала все контакты с заводскими. На окраинных улицах с ней не здоровались, иногда презрительно плевали вслед: выскочка. Хоть и не трогали: ее родителей уважали, да и… Лиль давно дала понять, что у нее есть защитники, и это отнюдь не слабаки-Песчанки.

На стрелку с хищными зверозыками нарывались лишь самые отчаянные сорвиголовы. Как правило, с плачевным результатом. Потому что старшеклассники-зверозыки владели своим телом (и, соответственно, даром) куда лучше, чем старшеклассники-телекинетики, водники и землевики. Особенно на своей территории.

Ходили страшилки о случаях, когда кто-то из хищников «срывался», слишком глубоко нырнув в трансформацию. После таких драк по больничкам развозили вообще всех участников, потому что у любого стихийника или телекинетика, всерьез испугавшегося за свою жизнь, открывается второе дыхание, хоть и не без последствий.

Изначально Лиль оправдывалась перед своей внутренней снобкой тем, что сюда она ехала с Кимом и по его приглашению. Ту же версию она планировала скормить и Мрыкле со свитой.

В этом случае слово «турслет» стоило говорить с придыханием, чтобы подружки уж точно различили ту перчинку, что кроется в пребывании в одной палатке с женихом на двоих. Ну конечно же они едут сюда не эстафету с мелкотней бегать и не полосу препятствий проходить! И вообще, кидаются ли дети коренных обитателей Тьмаверста шишками? Вряд ли так же сильно, как телекинетики: им же приходится использовать руки…

Лиль вот собиралась поучить физику на свежем воздухе в тишине и покое. И выспаться наконец. Мысль о холодной земле и палатке ее, как и Мрыклу, не особо вдохновляла, но Герка, будто почуяв ее нервозность, еще когда они только сели в электричку, сообщил, что едут они не дачу Вааров, в пяти-десяти минутах от которой традиционно разбивали лагерь для мелкотни. Дети и ставили палатки под дружный ржач организаторов.

В этом доме традиционно ночевали все причастные к турслету старшие, которые по каким-то причинам не хотели оставаться в палатках.

Но недолго Лиль строила планы на спокойные выходные. Слишком уж наблюдательна она для этого была.

То, что речь идет не о турслете, а о каком-то ритуале для своих, Лиль просекла почти сразу. Она старалась не обращать внимания на мелькавшее в диалоге слово «попрыгушки», но оно буквально лезло в уши. Она чувствовала такие вещи. Ей понадобился этот навык, чтобы ни в коем случае не сунуть случайно нос не в свое дело.

Она общалась только с хищниками, и знала о них не все. К сакральному знанию ее подпускали очень редко, и скорее по детской глупости. Чем старше она становилась, тем меньше узнавала — и тем меньше хотела знать, и тем старательнее зажмуривала глаза, если у нее, не дай Хайе, была в этом необходимость.

О затеях Жаб она знала и того меньше, но смогла почувствовать, что что-то тут не так. Слишком нервничали дети.

Даже Умарс, который, казалось бы, к затеям Жаб, Белок и прочих «слабых» зверозыков отношения иметь не мог.

Умарс, кажется, немного вырос с того дня, как прятался за ее спину в школе. А может просто прекратил сутулиться. В нем появилось почти взрослое кошачье изящество. Он больше не боялся. Не вжимал голову в плечи, не прятал глаза. Ожил как-то. Он перестал сжиматься чуть что в комочек, чтобы занимать как можно меньше пространства: кажется, он наконец нашел место, принадлежащее ему по праву. Впервые подрался? Вполне вероятно.

Да и Данга изменился. Он все еще был наглым, капризным и уверенным в себе, все еще вел себя с Умарсом запанибрата… но теперь за его насмешками кроме желания поразвлечься можно было заметить и немножко тщательно скрытого уважения.

Ким, похоже, знал куда больше, чем Лиль. Но это ее полностью устраивало.

Конечно, она могла спросить у Герки, и он бы, скорее всего, ответил. За все то недолгое время, что Лиль была с ним знакома, она еще ни разу ни слышала, чтобы Герка кому-то в чем-то отказал, если его попросить. Если Мрыкла помогала, это всегда было одолжением, услугой, за которую она никогда не стеснялась требовать плату. Герка же протягивал другим руку помощи, хоть и ворчал при этом немного и много ныл.

Киму очень повезло, что младший брат именно этого парня оказался повинен в проблемах его собственного младшего брата, как бы дико это не звучало. Любой другой послал бы его, не задумываясь. Но Герка настолько мало ценил себя и свое время, настолько легкомысленно относился к своему происхождению и настолько редко задумывался о таких штуках, как гордость, что спокойно выкладывал те самые сакральные знания чужаку. Ведь Ким был именно чужаком, он вел себя, как чужак, и город отторгал его. Даже Лиль вписывалась в род Паштов лучше, чем Ким. Лиль старалась, тогда как Ким вел себя просто возмутительно. Наверное, поэтому Яйла ее и выбрала…

Мрыкла назвала бы Герку слабаком.

Лиль вдруг поймала себя на том, что слишком часто судит не сама, а зовет судить свою внутреннюю Мрыклу. Что она одобрит, что не одобрит. Как поступила бы. Что она считает правильным, а что нет.

Раньше она этого не замечала. Мрыкла настолько въелась в подкорку, что Лиль принимала ее суждения за свои собственные. Или они и были ее собственными?

Кем Лиль была пару месяцев назад, когда еще не знала, что Яйла решила сосватать ее за старшего сына?

Лиль не требовалось много времени, чтобы ответить.

Тенью. Тенью даже не самой себя — тенью Мрыклы.

Что бы подумала о Герке та девочка, которая не считала, что походы — для лузеров?

Кажется, тогда Лиль еще могла подойти к незнакомому человеку, улыбнуться и сказать: «Давай дружить!»

И это даже работало. Хорошее было время. Все было таким ясным и понятным. Не то, что сейчас.

Сейчас Лиль даже не уверена, что она Лиль, а не кто-то еще.

— …Эй. — Услышала она, — Все в порядке?

Она обнаружила, что порядком отстала от группы. Хорошо хоть ее не бросили в незнакомом лесу одну. С ее-то везением…

Голос у Герки был обеспокоенный. Лиль проследила за его взглядом.

— Ничего. У меня что-то с рукой? — Она повертела кистью в воздухе.

Вроде царапин нет, жуки-пауки под рукав не заползли, грязи под аккуратно остриженными ногтями (она же не дура тащиться на турслет с маникюром) тоже не наблюдается… обычно парни очень старались смотреть ей в лицо, особенно если на ней было что-то с шикарным декольте. Впервые кто-то уделял такое пристальное внимание ее рукам.

Лиль эту Геркину особенность давно заметила, так же, как его забавную привычку сжимать кулаки, чтобы не было видно перепонок между пальцами. Но раньше как-то не обращала внимания, смотрит и смотрит. А теперь как-то даже забеспокоилась. И пальцы вроде не кривые… да что не так-то?

Герка снова прищурился, наконец-то посмотрел ей в лицо.

— Нет.

Где-то на границе сознания проснулась Лиль оценивающая. Весьма неожиданно: обычно она оживлялась только рядом с хищниками. Наверное, так подействовал лес вокруг и искреннее участие в голосе Герки.

Если сложить светлые волосы и породистое лицо, вычесть перепонки, привычку ходить, чуть косолапя, и прихрамывание на левую ногу, то получится… что когда он держит глаза открытыми, он даже симпатичный. Жалко, что такое бывает редко.

Ким еще с фотографии получил оценку раза в три выше. Но для Жабы у Герки был замечательный результат. Своего рода рекорд.

Лиль мысленно поставила его досье на полочку без названия, потому что на все старые полочки он никак не подходил, а определить их отношения так сходу она не могла. Они вместе нянчились с большим младенцем Кимом и только. Но это было… весело?

К тому же впервые за Лиль беспокоился кто-то, кто не был мамой или папой. Мрыкла всегда считала, что слабость — личное дело каждого, и она делает одолжение, если ее не замечает; Лайек больше интересовался вторым размером Лиль, а не ей самой; малышка Канги если и умела сочувствовать, то не знала пока, как это сочувствие показать.

А Герка просто… хотел помочь. Без условий. Не потому что она кошкина невеста и не потому, что она красивая, а потому что всегда внимателен к людям рядом.

И Лиль решила для себя, что это неплохое качество и вовсе не слабость. Не всем же быть эгоистами.

— Долго еще? — Спросила она.

Она вроде бы переставляла ноги, но получалось медленно. Куда медленнее, чем у перевозбужденной малышни и здоровяка Кима, который свою поклажу будто и вовсе не замечал. Так что они порядком отстали. Едва-едва маячила в далеке красная Бинкина куртка, и та вдруг исчезла.

— За тем поворотом, — Герка несмело улыбнулся, стараясь не обнажать клыков, — давно никуда не выбиралась?

— Угадал. А… — Лиль на секунду задумалась, подбирая слова, — почему ты решил, что давно, а не в первый раз?

— Ты собралась даже слишком тщательно, — хмыкнул Герка, — как будто ходила только в серьезные походы и никак не расслабишься.

— Что… — Лиль не хотела спрашивать, она и не должна была, не имела права именно потому, что знала, что Герка ответит, но любопытство в кои-то веки оказалось сильнее, — куда мы идем?

Герка помрачнел.

— Ты же не про дом?

— Ну да.

— Я не знаю, зачем Ким тебя потащил с собой, — сознался Герка, — я точно не просил. Я просто сказал, что Данга с друзьями вполне способен проследить за собой сам, и он напрягся… кажется, тебя и правда позвали сидеть с детьми. Извини. Это… Инициация. Знаешь, тут в паре километров есть участок реки с очень сильным течением. Вот его надо преодолеть. Это называют попрыгушками.

Получилось сумбурно, но основное Лиль уловила.

— Почему попрыгушками?

— Потому что устраивается это в последние дни лесосплава. Те, кто не может бороться с водой, тоже имеют шанс. Очень древний ритуал. Считается, что пока в нем участвовали только Жабы, он проводился в конце лета и называлось это иначе, но потом присоединились другие. Те, чья сильная сторона — не плаванье.

Лиль сглотнула. Остановилась.

— Это же… куда опаснее, чем просто плыть против течения… Это вообще — возможно?!

Герка пожал плечами.

— У всех свои ритуалы инициации. Говорят, среди завоеванных Ыхтышом и Елсеном племен были и такие, которые не считали своих детей взрослыми, пока не вырезали им кусок черепа. Это не самый худший вариант. Давай рюкзак.

Он отобрал его настолько быстро, что Лиль даже не успела ничего понять. И ускорил шаг. Почти перешел на бег. С двумя рюкзаками ему явно было не слишком удобно идти, но, похоже, куда неудобнее ему было бы продолжать разговор.

Но Лиль не видела причин его заканчивать.

Говорят, от любопытства кошка сдохла. Что ж, Лиль здорово щелкнули по носу. Но она все еще выяснила недостаточно.

— Ты тоже прыгал? — Спросила она, поравнявшись с Геркой.

Он быстро выдохся и все заметнее припадал на левую ногу. Кажется, Лиль догадывалась, откуда у него эта хромота. Хотя, конечно, это могло быть и банальное падение с велосипеда лет в пять, кто знает?

— Да, — коротко буркнул Герка.

— Поэтому хромаешь?

— Угу.

Все-таки не велосипед.

Они повернули за угол и наконец-то увидели дом. Дом, милый дом — кажется, вид родных стен пробудил в Герке скрытые резервы.

Лиль имела честь лицезреть великолепные прыжки в исполнении настоящего мастера мгновенного слива из неудобных ситуаций. Рывок, достойный медали чемпионата мира по побегам от объяснений.

Она остановилась.

Пожала плечами.

Домик был так себе. Старый, чуть покосившийся — неудивительно, что Ваары позволяли устраивать здесь лагерь для руководителей турслета.

Лиль вдохнула полной грудью свежий осенний воздух. Плечи приятно ныли, освобожденные от груза. Она гибко потянулась, так, что хрустнули кости. Как ни странно, вся усталость куда-то улетучилась, давно она не чувствовала себя такой энергичной.

Герка куда-нибудь кинет рюкзак. Может, погулять? Осмотреться?

Встречаться с веселой компанией совершенно не хотелось. Шумный Данга, Ким с его вечно кислой рожей и телефоном… Она немножко подустала от всех.

Ей выдалась отличная возможность побыть наедине с собой и разложить по полочкам открытия сегодняшнего утра вроде того, что у мирных и совершенно не хищных зверозыков тоже есть процедура инициации и, судя по всему, достаточно жесткая. Как бы не опаснее банальной драки у хищников. Или что Лиль на самом деле нравится утренний осенний лес куда больше, чем огни ночного клуба. Или…

Да многое нужно было обдумать.

Пожалуй, чуть позже она подойдет к Киму и скажет спасибо за эту возможность побыть наедине с собой. А сейчас…

А сейчас она пойдет гулять. Сама по себе.

Глава 9

— Да ты посмотри, у нее зрачки на свет не реагируют!

— А должны?

— Вообще-то, да! — рявкнул Ким, и добавил уже тише, ворчливо, — Чему вас только в школе учат… В литивоме играть?

— Ладно, — мелодичный девичий голос звучал примирительно, — что-то действительно не так. Но зачем ты ее сюда-то привел? Знаешь, зачем придумали убежища? Чтобы беглецы могли там прятаться от представителей властей!

— Пункт пятый в инструкции о защите свидетеля, — устало ответил Ким, — «если свидетель ведет себя неестественно, дыхание поверхностное, реакция зрачков на свет замедлена или отсутствует, пульс слабый, свидетель не противится или же, наоборот, неадекватно ситуации противится приказам, следует немедленно обратиться к специалисту в ближайшее отделение Ведомства».

— У тебя на все — своя цитата… Что, неужели и что-то вроде «отвести ее туда, где прячется от Ведомства человек, которого она вроде как ищет» найдется?

— Ага. Инструкция по надлежащему содействию представителям власти тоже, представь себе, существует, — раздраженно ответил Ким, — и я не собираюсь делать вид, что мне очень нравится рисковать своей лицензией, только чтобы казаться вежливым.

— Да пошел ты!

Голос взвился под потолок и зазвенел в оконных стеклах. Женский голос, женские интонации и абсолютное неумение ими пользоваться выдавали Герку с головой.

Этот пронзительный взвизг окончательно выдернул Жаннэй из той сладкой полудремы, в которой она провела последние несколько… часов? Дней?

За окном мела метель. Ну, хоть не месяцев.

Жаннэй не двигалась. Она пыталась ощутить свое тело. Кажется, затекли ноги. Ныла шея. Покалывало в висках — не сильно, так, чуть неприятно.

Тело было слабым и совершенно не хотело шевелиться. И Жаннэй не собиралась пока с ним бороться. Кажется, она в безопасности, так что… почему бы чуть не расслабиться? Заодно можно послушать, что интересного скажут эти двое.

По законам Кетта они преступники и в то же время вовсе нет. Закон — что дышло, куда повернешь, туда и вышло. Особенно если поворачивает талантливый адвокат. А Ким, кажется, талантливый… А уж если Жаннэй поможет…

Она ведь талантливая следящая-сопровождающая… вроде бы даже с большим будущим… По крайней мере, ей нравилось так про себя думать. Адекватная самооценка еще никому не вредила.

— Так, — чуть успокоившись, начал Герка-в-теле-Лиль, — Ты говоришь, что она повела себя неестественно.

— Она улыбнулась мне и поцеловала на прощание. В щеку, — чуть смущенно ответил Ким.

Взрослый человек, поцелуя в щечку стесняется… обычно такого рода вещи люди считают забавными.

Жаннэй попыталась вспомнить это несомненно увлекательное приключение. Не получалось: вот она вышла из Ведомства, прочитав досье, вот Ким сыплет цитатами великих. «Доверие — это безразличие». Вот воцаряется неловкая тишина, и она не знает, куда идти, и скрипит под ногами снег, а потом мягкая темнота — и ничего.

Порядочный ей попался ухажер. И догадливый. Не склонный к самообману, точно знающий, на что он может рассчитывать.

Она все-таки совсем не умеет работать одна. Слишком положилась на стандартную ведомственную защиту, не обезопасила себя от возможных враждебных воздействий… Ее не пугала мысль, что злоумышленник мог сотворить с ней все, что угодно, но, пожалуй, думать об этом было неприятно.

Куда и зачем бы она пошла бы, не заподозри Ким неладное? Впервые Жаннэй была благодарна Коту за его навязчивость.

Он вообще оказался удивительно полезен. И подозревать его во всех грехах становилось все труднее и труднее. Хоть Жаннэй и не позволяла себе расслабляться полностью, но, кажется, она, хоть и не доверяла Киму, теперь готова была на него положиться.

— А что тут… разве ты не…

— За три минуты до этого она меня отшила.

Еще немного благодарности, теперь за то, что он принял те ее слова всерьез. Отнюдь не все это умели. Жаннэй повидала немало мужчин, которые не слышали «нет», даже если крикнуть им в ухо.

В самых запущенных случаях помогал Ланерье.

Здесь Ланерье не помог, зато сработало «нет». Жаннэй не была уверена, как именно такое интерпретировать, но воспринималось это скорее положительно. Одно она знала точно: ей противно даже подумать, что могло бы случиться, окажись какой-нибудь «запущенный случай» на месте Кима. Могло кончиться и мотелем на окраине города, и Окос знает чем еще — Жаннэй явно не контролировала свои действия последние несколько часов как минимум.

А судя по тому, что она пошла туда, куда ее привел Ким, эти несколько часов она пробыла даже слишком послушной овечкой. Воспользуйся он…

Мысль о мотеле с Кимом не вызывала особого отвращения, но Жаннэй сюда не в отпуск приехала. К тому же фраза Яйлы про легкую интрижку перед замужеством… все портила.

Мысли текли лениво и куда-то не туда. Жаннэй постаралась собраться, сосредоточилась на голосах.

— И ты…

— Опешил. Есть женщины, от которых ждешь неожиданностей, но от нее… Не таких неожиданностей ждешь. Неожиданность в квадрате. Она вела себя как… девушка. Как могла бы вести себя моя сестра или… Любая самая обычная девушка, но… Это было неправильно. — Ким перевел дыхание, — И этих нескольких минут ей хватило, чтобы развернуться и куда-то зашагать, — он добавил, — очень решительно. Я спросил, куда это она, и мы мило поговорили и погоде, она постоянно сбивалась в цикл… Я вспомнил инструкции и…

Вряд ли Герка понимал, о чем говорит Ким. Это у Жаннэй воскресали в голове сухие строчки учебников. Подчиняющее воздействие классифицируется по длительности; по тяжести; по глубине. Есть редкий императивный дар, который порабощает на время личность пострадавшего. Слабенькая разновидность такого дара была у сокружницы Жаннэй огневички Майи. Считается, что этот дар и возник, как эндемичный для Ялена, и с мигрантами попал в Кетт. Есть более распространенный дар, когда поверх основной личности накладывается простенькая субличность, несущая определенную функцию, в просторечии — пиявка. Гораздо легче отрубить сознание вообще и перехватить контроль над телом, чем преодолевать волевое сопротивление… Такая субличность может даже поддержать простенький разговор, но ее легко «зациклить» — заставить повторять одни и те же фразы снова и снова. Чем сильнее обладатель дара, тем дольше действие, тем лучше имитируется нормальное поведение жертвы, тем выше вариативность выполнения поставленной задачи….

Рекорд — семь часов. Интересно, сколько продержалась эта субличность?

Это ведь, скорее всего, и есть случай Жаннэй, и ей стоит обратиться к специалисту, чтобы эту пиявку снять. То, что сейчас она соображает, ничего не значит. Пиявка наберется сил и попробует снова.

Хорошо хоть, что пока под воздействием Жаннэй, таинственный обладатель дара не может применить его на ком-то другом.

— Почему сюда-то? Я понять не могу. Сам же сказал, в Ведомство, к специалисту…

— Потому что это произошло после того, как она узнала, что у ее стажерки рабочий стаж чуть ли не больше, чем ей самой лет! — Зашипел Ким, — Произошло не так много событий, которые могли бы быть триггером для отложенного подчиняющего воздействия, и большая их часть была связана как раз с ближайшим отделением Ведомства!

Ким прав. Триггер. Должен быть спусковой крючок. Пиявка — дар отложенного действия, если императивисту необходимо самолично контролировать жертву, то пиявка отлично работала автоматически. Обладателю дара достаточно была назначить кодовое слово или ситуацию, в которой она должна была начать выполнять задачу…

— Ты, наверное, отличником был, — протянула Жаннэй.

— Белый диплом и расширенная лицензия, — не без гордости ответил Ким и тут же замер, — э-э-э… и как долго ты…

Жаннэй осмотрелась. Она сидела в удобном кресле, стоявшем, похоже, в каком-то деревенском доме. Комнатка была маленькой и… грязной. Драные выцветшие обои, тысячу лет не беленая печка, вздутый пол, мебель, которую выкидывали сюда умирать еще, наверное, со времен позапрошлого Правителя, полуслепые грязные окна, спрятанные за серым тюлем….

Но никакой старческой аккуратности: Жаннэй разглядела поблескивающую в углу мятую банку из-под пива… вряд ли в других комнатах было лучше.

Все это указывало на то, что это место нельзя было даже назвать домом; это было убежище, берлога; вряд ли хоть кто-то смог бы жить здесь долго.

— Только что, — Жаннэй не смогла отказать себе в удовольствии немного затянуть паузу, — спасибо.

— Так. — Вмешался Герка, — Я правильно понял? Какая-то гадость, которая сидит на тебе, отрубила тебе сознание и пуф! — он встряхнул руками, изображая взрыв, — Ты пошла незнамо куда? А потом с Кимом, потому что он тебя попросил?

— Вроде того, — кивнула Жаннэй.

Она невольно задумалась, что же теперь делать. Она знает, где находится убежище. Плохо дело. А если ей прямо прикажут доложить? Она не может не подчиниться прямому приказу. Вся ее работа — это бесконечные ухищрения, чтобы, пощади Лаллей, не нарваться случайно на прямой приказ устранить угрозу общественному спокойствию сразу и с концами. Или отойти в сторонку и не мешать боевикам. Это одно и то же.

— И как она выглядит? Какое именно пятно на скорлупе — та самая гадость? У тебя их так много… я боюсь счистить какое-нибудь милое сердцу родовое проклятье… — Герка на секунду отвлекся от попыток рассмотреть что-то незримое у Жаннэй под ухом, чтобы продемонстрировать всем, что для него это вообще плевое дело, — Что? Мне ж тут больше нечем заниматься, вот я и разбирался.

Несмотря на то, что мимику чужого лица Герка так до конца и не освоил, и играл непринужденность из рук вон плохо, Ким все равно смотрел на него-нее изумленно. Жаннэй тоже не могла не удивиться.

Геркин дар придется скрыть. Его необходимо скрыть любой ценой. Он слишком силен. Если верха узнают, то заберут его — не в Учреждение, в шарашку заберут. Будет снимать с Правителя сотоварищи родовые проклятья. Оттуда так просто не выходят, там до капли выжимают из человека все, что только можно.

Жаннэй не хотела мальчишке такой участи. Она слишком хорошо знала, как страшно даже ожидать пожизненного заточения, не то что в нем жить.

— То, что ты только что сказал, Герка… — начала она, почему-то шепотом, — никогда. Никому. Ни за что. Не говори. Если не хочешь переселиться в дом Хвостатых для взрослых и до конца своей жизни чистить чужие… чужую… скорлупу?

— Не думаю, — по-девичьи высокомерно фыркнул Герка и изящно перекинул криво заплетенную косу с плеча на плечо.

От некоторых привычек тела нелегко избавиться.

— Лучше подумай.

— Я ж не один такой, — Герка пожал точеными плечиками, — а скорлупу вроде твоей, кстати, вижу в первый раз. Там одна-единственная застарелая трещина… через которую, я думаю, эта гадость и смогла до тебя добраться. Но закрывать я ее не буду, иначе ты задохнешься, сразу говорю. Обмен энергией с внешней средой и тремя другими источниками у тебя через нее идет.

— Знаешь… — с сомнением протянула Жаннэй, — делай, что хочешь.

Она опасалась, что если она будет колебаться, помедлит — опять потеряет сознание.

Дар осваивается интуитивно. Нет никаких учебников, методичек, курсов, учивших бы управляться с даром. Каждый взаимодействует со своим даром по своему, дар — это часть индивидуальности.

Герка отличался от обученного специалиста только тем, что у него не было уймы курсов бесполезного теоретического образования. Как специалист действовал бы в основном на удачу, так и Герка.

Но, кажется, он знал, о чем говорил — или хотя бы смог, наконец, взять под контроль мимические мышцы. Теперь он казался очень уверенной девушкой.

— Откинься на спинку кресла и расслабься… Ким, прижми ее за плечи, чтобы не дергалась… Сейчас ты, Жаннэй, заснешь и будешь видеть сны. Раз…

Какая-то мысль всплыла из глубины сознания, беззастенчиво отодвинув смутное недоверие к этим двоим в сторонку.

— Два…

— Подожди! Ты сказал, «не один»? Кто еще, Ге…

— Три.

И Жаннэй снова погрузилась во тьму.

* * *

Герка зашивался.

Он носился как угорелый: лагерь-дом, лагерь-дом.

Сначала в лагере была драка, пришлось разнимать, думать, отправлять виновников обратно до следующего года или просто заставить таскать дрова для костра. Потом оказалось, что в компанию Белок затесалась одна девчонка силы воды. Яцка, который присматривал за детьми в лагере, клялся и божился, что был уверен, что зеленые волосы — это вовсе не признак силы воды, что она просто крашеная, но Герке все равно больше всего на свете хотелось удушить недоумка собственными руками.

Пришлось тащить ее в дом, экстренно собирать мини-собрание старшаков и решать, допускать ее или нет. Допустили, хотя Герка был против.

Туда-сюда, туда-сюда. Споры до хрипоты, детские крики, суета. Нога под вечер болела уже просто нестерпимо, хотелось лечь куда-нибудь и притвориться ветошью.

Слава богам, Ким присматривал за Дангой, Бинкой и Умарсом, потому что беспокоиться еще и о них Герка просто не успевал.

Лиль мельком видел в лесу около лагеря. Ее и толпу детей. Совсем как они чумазую и удивительно счастливую. Даже на секунду остановил свой бесконечный бег ради этого зрелища: он никогда не думал, что лощеная городская киса способна стать древней лесной ведьмой. Коса ее растрепалась, в волосы набились листья, ветки и прочая труха, модную спортивную курточку она где-то сбросила, оставшись в длиннющей мятой футболке, джинсы были продраны на колене. Вокруг свистели шишки, но ни одна не могла коснуться ее кожи.

Она раскинула руки и полуприкрыла глаза, полностью положившись на свой дар.

Одна из шишек врезалась ему в скулу, расцарапав кожу до крови, это вывело его из ступора.

Герка был искренне благодарен Лиль: устроив детям грандиозное шишечное месилово, она избавила его от драк и ссор до конца дня. Они просто выдохлись, и вечером мирно жарили сосиски в пламени костра.

Конечно, она могла бы и согласовать с ним этот план, но он подозревал, что эта игра, как и всякая по-настоящему веселая детская забава, была результатом внезапного порыва вдохновения. И если бы они договаривались и планировали заранее, ничего бы не получилось.

Так почему-то всегда выходит.

Нет ничего более жалкого, чем натужное веселье.

Как только наступило какое-никакое затишье, Герка рухнул на кресло около печки с твердым намереньем не вставать никогда и ни за что. Нога, нывшая еще с утра, теперь болела так, как будто в нее вколотили раскаленный железный штырь и изредка проворачивали, поджаривая кость до полной готовности.

Здесь, около печки, было тихо и хорошо, а главное, совсем не было людей. За окнами давно уже была ночь, и мирно потрескивающие дрова и отблески пламени делали эту грязную захламленную комнатку даже немного уютной.

И вот тогда-то и вошел Амме. Вошел, аккуратно прикрыв дверь.

Амме будил в Герке темные, тухлые чувства. Песчанка его раздражал. Тем ли, как вел себя, тем ли, как говорил — не суть важно. Когда Амме появился, Герка с трудом проглотил желание его куда-нибудь послать.

Подальше.

Чтобы не смел даже переступать порога дома Вааров.

Может, дело было в интонациях Амме. Слишком тонкий для парня голосок, скрипучий, крысиный какой-то… Он ввинчивался прямо в мозг, и Герке казалось, что у него вот-вот кровь хлынет из ушей. Может в его походке, походке мышки, выбежавшей за крошками, пока кошка спит…

— Герка, у тебя же есть время? — Спросил Амме.

— Ну? — Не слишком вежливо ответил тот.

— Так вышло… — Протянул Амме так, как будто ему слегка стыдно, хотя Герка точно знал, что этому крысенышу не стыдно не капли, — что кроме младшего на попрыгушки захотел поехать еще и мой племяш.

— Поздравляю, — буркнул Герка.

— Я не мог ему отказать… И не мог отказать сестрене… ну, я его забрал.

— Угу.

Герка глотнул чаю из термоса. Крепковат, и сахара бы побольше, но что есть… Он даже не помнил, откуда этот термос взялся. В какой-то момент кто-то протянул ему — попей, мол… и вот он пьет.

— С утра подъехал к дому Хвостатых, сестрена оформила мне разрешение. И забрал. На выходные.

Герка закашлялся.

— …что? — отплевавшись, спросил он, — откуда ты его забрал?

— Из Дома Хвостатых. У меня есть разрешение. Все законно. Я думал сказать тебе раньше, но в поезде было слишком много посторонних, а потом никак не мог тебя поймать: стоило куда-то прийти, ты тут же оттуда уносился, — затараторил Амме, по бабьи заламывая руки, — слушай, он так этого хочет! Может, это ему поможет, а?

— Собери народ, мы поду…

— Нет, — неожиданно жестко ответил Песчанка.

Теперь только пристукивающая по полу пятка выдавала его нервозность. Он даже смог убрать уши и резцы оставались почти человеческими, и руки он за спину спрятал, выпрямился весь. Амме старался казаться взрослее своих лет, спокойным и серьезным, будто копировал кого-то. У него получалось не слишком хорошо, но Герка все-таки проникся к нему чем-то отдаленно похожим на уважение.

Особенно когда увидел, как трепещет светлячок на левом плече Амме. Парнишка волновался, очень волновался, так что сейчас Герка наблюдал очень неплохой самоконтроль. Для Песчанки, конечно.

— Нет, — повторил Амме, — если собрать старших, они откажут. Это не девчонка силы воды, которой очень жаль и которая хлюпает носом. Мой племяш не напомнит им их младших сестренок, его не пожалеют. Он застрял в половинной трансформации, это даже не Хвост, это Морда!

Герка подобрал больную ногу, готовый, если что, отпрыгнуть. Амме становился все агрессивнее. А его аргументы… пожалуй, защищай Герка таинственного племяша, он говорил бы то же самое, но…

Дело в том, что Герка не собирался его защищать, он совершенно не планировал допускать Хвост на попрыгушки. С чего вдруг? Если с ним что-то случится, то Герке придется отвечать не только перед собственной совестью, но и перед Ведомством. Слишком большой риск.

К тому же Герка никогда Хвостам особо не сочувствовал. Они существовали где-то в другой реальности, никак не влияя на его судьбу, и даже если он случайно видел их на улице, то никогда не испытывал ничего, кроме стыдливой гадливости. Зачем Хвосту вообще прыгать? Над ним не будут смеяться, если он этого не сделает.

— Я не могу принимать таких решений в одиночку, — сказал Герка как можно увереннее.

— Нет, только ты и можешь, — взвизгнул Амме и тут же поправился, снизив тон, — потому что ты Ваар, это твой дом, ты главный…

— Я не главный. Я несу больше всего ответственности, но я не главный, — безразлично ответил Герка, — главный тут Гуга. Иди к нему и спрашивай.

— Именно потому что на тебе больше всего ответственности, я прошу тебя. Что мешает взять на себя еще хоть чуть-чуть?

Герка вгляделся в встревоженное лицо Амме, покачал головой.

— Потому что я не хочу?

Стоило людям узнать, что Герка готов брать на себя ответственность, они тут же перекладывали свои заботы на его плечи.

Он делал домашку за половину класса, пока не перестал давать списывать; он гулял с сестрами и братом, пока Данга носился где-то со своей бандой; он разбирался с Кимом, хотя это должны были делать его родители.

Даже в организаторы попрыгушек он совершенно не рвался. Его всего-то попросили крупы закупить, а потом пошло-поехало…

Герке было сложно отказывать людям. Так что он был искренне благодарен всем богам за свою иррациональную неприязнь к Амме. Проси его кто-нибудь другой…

Например, Лиль, хотя странно, что ему в этот момент вспомнилась именно Лиль.

Проси его кто-нибудь другой, было бы куда сложнее отказать. Возможно, он даже проникся бы сочувствием к неведомому племяшу.

Но Амме… Амме мог даже не пытаться.

— Слушай, — горячо зашептал Амме, — хочешь, встану на колени? Этот всплеск адреналина… он может ему помочь! Может ему помочь и сестрене моей помочь, и…

— У тебя этих сестер штук десять. И племянников под сотню, — Герка встал с кресла: похоже, здесь ему отдохнуть не удастся, — что же ты так печешься именно об этом?

— У нас, Песчанок, сердце большое и горячее, мы любим всю свою семью, — выплюнул Амме, — это совсем не то что ваше склизкое жабье трусливое сердечко, неспособное вместить ничего кроме страха и самолюбования. И обиды на других. Вы — Хвосты для всех зверозыков, но вместо того, чтобы понять моего племяша, ты его презираешь, потому что себя презирать… страшно? Хоть кто-то больше Хвост, чем ты, а? М-морда…

Герка сжал кулак. Он хотел было вмазать этому придурку в крысиную мордочку, но увидел, как ярко и светло горит светлячок Амме. Парнишка почти плакал, жалкий, слабый, но был уверен, что говорит правду. И это было… больно.

Кулак как-то сам разжался.

— Я… — Герка сглотнул, прищурился: светлячок слепил, — я… не готов рисковать просто так. Мне голову мои же снимут, если узнают. Я парией стану! А если с ним что-то случится? Он же не владеет телом!

— Трус, — тихо сказала Лиль, появляясь из-за двери, — в жизни не видела такого труса.

В ее руку вцепился мальчик, совсем мелкий, Герка не дал бы ему и десяти. На лице у него была врачебная маска, а огромные карие глаза смотрели на мир затравленно, хоть и без обиды.

Он все понимал.

Он подергал Лиль за футболку.

— Он больше боится себя, чем за себя, теть Лиль, — шепеляво сообщил он, — но все хорошо. Я вижу, как горит его огонек. Он добрый.

— У нас есть разрешение, Герка, — сказал Амме тихо, — ты не будешь нести за него ответственности. Она на мне. И на его матери, она дала согласие. Просто позволь ему отпрыгать дистанцию, и все. Если с ним что-то случится…

Герка не слушал. Он присел перед маленьким Песчанкой на корточки, осторожно снял маску. Мышиная мордочка — и при этом человеческий лоб и глаза. Он почувствовал тошноту, но не позволил себе отвести взгляда, даже прищуриться не позволил.

Если бы его светлячок горел ярче, чем у всех прочих или тусклее, Герка, наверное, отказался бы. Но этот мальчишка ничем не отличался от Данги и его приятелей. Только нечеловеческой мордочкой и покрытой мехом кожей разве что. А когда Песчанка протянул лапку, Герка заметил между короткими мохнатыми пальцами с острыми коготками кожистые перепонки.

Он не был иным, не был чуждым, не был чудовищем. Просто мальчишка по какой-то прихоти судьбы застрявший в половинной трансформации.

— Я очень прошу, дядя Герка.

— Я тебе не дядя, к счастью, — Герка встал, — если кто-нибудь до завтра раскроет эту вашу маску, я сделаю вид, что разговора не было. А за тобой, Амме, должок: я еще придумаю, какой именно. И будь уверен, я его взыщу. Очень надеюсь, что его мать на самом деле знает, что ты затеял. Я мог бы потребовать письменное разрешение, или чтобы мать присутствовала на попрыгушках, но я не требую. Запомни это.

Амме склонил голову.

— Я запомню.

— После того, как все закончится, я заскочу к дядь Кееху. Если он после этого оставит тебя на работе — его воля. Лиль… Киму не говори. Подружкам своим молчи. Это тайна. Это все — тайна.

— Я…

Герка перебил, не готовый слушать ее возражений.

— Мне плевать. Ты лезешь в чужой ритуал, к которому не имеешь никакого отношения. Ты заступаешься за чужой Хвост. Я считал тебя умной девушкой, а ты все играешь в липовое мягкосердечие. Зря. Не стоило позволять Киму тебя звать.

Он очень старался не хромать, пока шел к двери.

Похоже, он не сможет сегодня спать в доме Вааров. Кем бы ни был мальчишка, в нем текла и толика жабьей крови. Очень малая толика… Или в Герке было что-то от Песчанки? Хотя вряд ли, Ваары скрупулезно вели свою родословную…

Как бы то ни было, родственная маленькому Хвосту кровь пробудила в Герке его странный дар. Слишком показательная вышла у Песчанки фраза про огоньки, но и без нее он почувствовал родство: похоже, Герка нашел мальчишку с таким же даром, вряд ли он мог возникнуть у никак не связанных друг с другом людей просто по случайности. Так что, когда тот назвал Герку «дядей» он просто слегка ошибся в степени родства.

Достаточно… болезненное открытие.

Трудный был день.

Наверное, стоит просто завалиться в чью-нибудь палатку и переночевать там, подальше от просителей и горящих жаждой справедливости девушек.

Пока он и правда не свернул какой-нибудь крысе шею…

* * *

Лиль недолго бродила по лесу: почти сразу же она набрела на лагерь.

Он располагался прямо в лесу, хотя здесь было порядком проплешин, деревья росли негусто. Лиль пришлось пересечь вырубку, чтобы до него добраться, и высокая трава вымочила ей ноги до колена и рукава куртки: ей приходилось разводить заросли руками. Солнце с утра было выглянуло, но тут же скрылось с серой хмари, и некому было высушить утреннюю влагу со стеблей и листьев.

Похоже, тут бушевала недавно какая-то древесная болячка, судя по вырубке, то уже не в первый раз: еще лет десять назад такой лес вырубали просто сплошняком, это потом стали звать специалистов-землевиков, которые определяли зараженные и больные деревья для точечного устранения. В этот раз все заразные деревья выкорчевали и сожгли. Лиль старалась обходить эти не до конца затянувшиеся ранки земли и так засмотрелась под ноги, что не заметила палаток.

Неспособность заблудиться была одновременно и ее слабостью, и ее козырем. Она всегда следовала из точки А в точку Б, даже если просто хотела погулять по лесу. Наверное, и в этот раз подсознательно шла на далекий гул голосов.

Первым открытием этого дня стало то, что Песчанки, оказывается, не все одинаковые.

Группка шумных детей повисла на высоком и ушастом парне. Казалось, его сейчас растащат на много очень маленьких парнишечек. Лиль бы не обратила на них внимания, если бы не солнцезащитные очки, которые красовались на каждом из этой веселой компании.

Это несомненно были именно Песчанки, но… другие.

Лиль подумала, что очень мало знает даже о хищниках Тьмаверста, что уж и говорить о грызунах и прочих мелких зверьках. Каждый вид старался дистанцироваться от других; ее бы просто не поняли Кошки, попытайся она наладить контакт с Медведями, а уж тем более — Змеями. Она ведь была всего лишь приживалкой, ничтожным вассалом, и не могла позволить усомниться в своей верности.

Сейчас ее статус изменился. Судьба была решена, и, хоть пока не сказано было слова, и не существовало никакой бумаги, Лиль фактически оказалась кошкиной невестой. Даже захоти она сейчас сменить стаю, ее бы не приняли, поэтому никто и не ждал от нее таких глупостей. Ей позволялось куда больше, чем раньше, но пользоваться этим — все равно, что капризничать перед виселицей, перебирая варианты последних желаний. Можно, и можно нагуляться вволю, да что толку? После свадьбы Яйла не спустит с нее глаз.

Яйла внушала Лиль иррациональный страх. Она казалась себе мышкой рядом с этой вальяжной львицей. Это была женщина, которая выпестовала из мелкого бизнесмена дельца регионального масштаба; женщина, которая вышла замуж по расчету, за безутешного вдовца, и заставила его на себя чуть ли не молиться. Она была сильной женщиной, но не стоило говорить ей этого в лицо: сложно найти кого-то более закостенелого в предрассудках прошлого, чем Яйла. Для нее «сильная женщина» прозвучало бы оскорблением, и она прошлась бы с огнем и мечом по всякому, кто посмел бы такое вякнуть. Она старалась казаться понимающей и прогрессивной, но это была не более, чем маска, которая не обманывала никого… кроме, разве что, мужа. Мужьям и полагается быть обманутыми, такого рода маскарадные костюмы создаются только ради них. Детям открыто гораздо больше, потому что для матери они до конца жизни — неразумные младенцы, а кто будет притворяться перед несмышленым детенышем?

И получится ли? Дураки иногда видят куда больше, чем мудрецы.

Лиль понимала это как никто другой, потому что много общалась с Мрыклой. Высшие и низшие; женщины и мужчины; Мрыкла и подумать не могла о дружбе с парнем или Песчанкой, она четко знала свое место, и знала, какие кары ждут ее, если она вдруг о нем позабудет. И, пусть это было весьма высокое положение, Мрыкла, скованная уймой правил и предрассудков, всегда под зорким оком матери, никогда им не пользовалась иначе, чем принято. По сути, она была не более свободна, чем Лиль.

Вот почему их вынужденная и с самого начала фальшивая дружба стала так похожа на настоящую сейчас. Когда Лиль окончательно утратила свободу, Мрыкла начала ей сочувствовать. Она не могла сделать много, но… она делала то, что могла.

Они стали проводить больше времени вместе, Мрыкла не позволяла себе больше на Лиль срываться или указывать ей на происхождение; она повернула разговор о поездке с Кимом так, что имя Герки или его брата ни разу не всплыло в диалоге. Она позволила Лиль не участвовать в конфликтах и приходить в гости лишь по собственному желанию. Она прикрывала ее от матери и никогда не доносила на мелкие промахи. Мрыкла могла бы стать просто ужасной золовкой, и Лиль была искренне благодарна ей за то, что она не захотела.

Пашты были не самой лучшей семьей. Лиль не хотела бы в нее войти ни на каких правах. Но… если уж придется, то лучше иметь с ними более-менее нормальные отношения. Не всем же жить огромными теплыми кланами, как Песчанкам…

Песчанки были повсюду, их было как грязи. Они селились большими семьями на окраинах, шумные, жизнерадостные и в большинстве своем не очень умные. Они работали кассирами в супермаркетах, уборщицами везде, подметали улицы, держали полулегальные СТО, в общем, выполняли почти всю низкоквалифицированную работу. Им мало платили, к ним плохо относились, но… пожалуй, это были самые свободные люди в Тьмаверсте.

И глядя на веселую кучу-малу, Лиль ощутила жгучую зависть. Даже мягкий осенний свет, похоже, резал им глаза, но они просто нацепили солнечные очки и отправились в путь, наплевав на режим.

Классно.

— Эй! Эдде, там зеленая девчонка с Белками. Проверь, откуда! — застрекотали откуда-то из-за плеча, — А то Яцка ж большой молодец, приехали — и ладненько, распихиваем.

— Да-а-а, Яцка — молоде-е-ец, — ехидно протянул парень, стряхивая с себя мелкотню, — этот могет, канеш. Ща. Тент поставишь?

— Ты не слишком задерживайся, мне еще своих встречать, — вздохнул Амме, покорно принимая мешочек с колышками.

Парень только белозубо улыбнулся и был таков.

Лиль обнаружила, что уже несколько минут просто стоит на месте и ничего не делает. Опрометчивое поведение. В лагере, где все суетятся и чем-то заняты, нужно делать вид, что ты тоже очень-очень занят и вообще, а то припашут.

— О, Лиль! — Воскликнул Амме так, как будто только ее увидел, и она поняла, что безнадежно опоздала с занятым видом, — поможешь?

И пришлось помогать. Хотя… это было весело. Когда еще выдастся возможность потусить с Песчанками? Особенно с ночными, хоть Амме и сказал, что зимой они перестраиваются на нормальный режим дня.

Похоже, дело было вовсе не в ее патологическом неумении заблудиться в трех соснах: пожалуй, она шла на гул голосов, потому что ей жизненно важно было провести немного времени в компании веселых незнакомых людей, которые не знают ее, а она не знает их. И, в общем-то, им нет друг до друга никакого дела. Никто ничего не подумает, никто ничего не потребует — чистое общение без заморочек.

Вот чего ей так отчаянно не хватало, вот зачем она сюда приехала.

И вот что она получила сполна.

Тем более, что Эдде, как и ожидалось, и не подумал вернуться быстро, а очень даже подзадержался.

Ближе к вечеру, когда умаявшаяся Лиль пыталась поджарить на костре сосиску (те обугливались снаружи, но оставались потрясающе сырыми внутри; вряд ли в каких-либо других обстоятельствах Лиль сочла бы это вкусным, но в вечернем лесу около костра просто не могла остановиться, и ела, и ела, одну за одной, позабыв о фигуре, здоровом питании и прочей такой важной в городе ерунде), Амме плюхнулся рядом с ней на бревно.

— Говорят, — сказал он беззаботно, — ты частенько навешаешь Канги?

Сосиска свалилась с прутика прямо в костер, но Лиль больше не было до нее дела.

— Откуда ты знаешь Канги? — спросила она хмуро.

Она готовилась защищаться сама и защищать ее, но Амме вовсе не собирался нападать.

— Шапочно знакомы. Я ведь частенько туда захожу, такое дело. Мне есть, кого навещать.

Для постороннего этот разговор вряд ли имел хоть какой-нибудь смысл. Но Лиль услышала главное. Признание в горе.

Она конечно понимала, что если в Доме Хвостатых есть дети, то у этих детей должны быть и родственники, которые не прочь бы их оттуда забрать или хотя бы не прочь иногда их увидеть. Но забрать по каким-то причинам не могут — вот и навещают время от времени. Она своими глазами видела таких взрослых.

Но она никогда не думала, что таким человеком может оказаться кто-то знакомый, вроде Амме. Хотя, если задуматься, что она о нем знала, кроме того, что он хороший заботливый парень, хоть и немного нервный, и работает в кафе «Ласточка» официантом? Ну и того, что он знаком с Ваарами?

Да она даже о Герке знала больше.

Так почему бы ему не оказаться, совершенно случайно, обладателем родственника-Хвоста? И почему бы ему не захотеть этим поделиться с кем-то, кто его точно поймет?

Она никогда не скрывала, что ее родители хотят взять их Дома Хвостатых девочку. Да, не болтала об этом лишний раз, но и не молчала, когда ее спрашивали, потому что считала, что не обязана этого стыдиться. Принципиальная позиция. Несмотря на давление Мрыклы и Яйлы — не молчала. Не молчала бы, снизойди к ней хоть сама Хайе, стращай ее сам Окос…

Возможно это, как и всякая пикантная сплетня, теперь известно всем и каждому.

— Вот как… — протянула она.

— Ты не могла бы мне помочь? — Амме поднял уши, глаза забегали, — пожалуйста. Я хочу, чтобы мой племяш тоже прыгал. Мне кажется, это ему поможет стать… повзрослеть, понимаешь? Перерасти… Хвост. Такое же иногда случается?

— Я слышала, это очень опасно. Прыгать, — после долгой паузы наконец выдавила из себя Лиль.

Ей было сложно об этом говорить, в горле вставал ком.

— Думается мне, племяш тоже хочет. Он мечтает об этом уже очень-очень долго, — вздохнул Амме, — чтобы наравне со всеми… я долго думал, как это устроить, правда. Я долго-долго… Слушай, сначала я вижу тебя в «Ласточке» с одним из организаторов попрыгушек, который реально может это провернуть; потом я, навещая Пиита, замечаю тебя в Доме; если это не судьба, то я не знаю, что это.

— Мы с Геркой не настолько знакомы, чтобы я влияла не его решения, — получилось слегка резковато, зато правда.

Лиль Амме в Доме не видела. Но она вообще старалась там лишний раз по сторонам не смотреть.

— Это ты так думаешь. Мне подойдет любой, к кому он не питает неприязни. Меня он недолюбливает. Я не знаю почему. Может, я просто… — Амме сглотнул, — просто жалкий.

Лиль осторожно отцепила его пальцы от своего рукава. Сложновато: он ухватился за нее, как утопающий за последнюю соломинку.

Она понимала Амме, как никто другой: если бы у нее была надежда, что Канги сможет перерасти свой Хвост, она бы сделала для этого все и еще больше.

Унижалась бы, умоляла; Амме не жалкий. Амме смелый. Амме очень-очень повезло, раз ему выпал такой шанс.

Песчанки — чувствительные, даже парни. Нет ничего зазорного в том, чтобы расплакаться по такому поводу. Амме пытался отвернуться, но Лиль все равно заметила.

— Я попробую.

Она не пожалела о своем решении. Не пожалела бы, даже если бы об этом узнала Яйла и презрительно фыркнула, так, как умела только она.

Амме мог и не плакать. Достаточно было сослаться на Канги. Это было как общая тайна, как пуд соли на двоих: у нее Канги, у него Пиит.

Когда она привязалась к Канги? Сначала эта идея казалась ей глупой, одной из тех сумасбродных родительских идей, которые никогда не исполнялись. Иногда отец на кухне откладывал в сторону газету и говорил что-нибудь вроде… «А давайте махнем в горы? В Хаш, посмотрим знаменитые пещеры, и поднимемся на Айдан-гору, и, может, награбим в шахтах золотишка, э?» И мама соглашалась, и несколько месяцев все грезили поездкой в Хаш. А потом зажимали тринадцатую зарплату, или заболевала единственная тетка, которая до сих пор поддерживала с Фанками контакт и вообще была единственной свидетельницей на их свадьбе, или еще что-нибудь случалось, и горы так и оставались еще одной недостижимой мечтой.

Лиль очень быстро разочаровалась в этих мечтаниях. Она только рассеянно кивнула, когда мама спросила, кого бы она хотела, братика или сестренку; она и представить себе не могла, что мама возьмет и выберет себе вторую дочь. Просто пойдет — и выберет.

Влюбится с первого взгляда в маленькую хмурую Белку, а та нежданно-негаданно ответит ей взаимностью. Замкнутая девчонка, до того не подпускавшая к себе взрослых, доверчиво задремлет на коленях у незнакомой женщины.

Лиль всегда знала, что у мамы большое сердце. И как-то сразу поняла, что Канги это тоже знает. А еще — что в этот раз никакие болезни тетки и тринадцатая зарплата уже не помешают маме добиться своего.

Папа, конечно, поддерживал маму. Он всегда поддерживал маму; они так любили друг друга, что иногда Лиль чувствовала себя третьей лишней. А когда маленькие ручки Канги ярмом обвились вокруг ее шеи, вдруг поняла, что она не только дочь своих родителей, но теперь еще и старшая сестра. Уже не лишняя.

Канги была как последний кусочек паззла. Никто другой, будь он сколько угодно здоровый, не хвостатый, умный, общительный симпатичный и весь из себя прекрасный, не подошел бы Фанкам. А Канги нашла свое место, и только поганая бюрократия не давала ей занять его на законных основаниях. Вот уже четыре года инстанции пили из Фанков все соки; их передавали туда-сюда, теряли документы, требовали взяток и поручительств и никогда не говорили ничего конкретного. Это выматывало.

Амме показался Лиль уставшим. Слезы усталости — нет, это не позорно. Иногда кроме слез ничего не остается. Не остается сил, не остается надежды — и приходят слезы.

Иногда мама плакала, когда думала, что никто не слышит. Она заходила в ванну и включала воду…

Амме помог Пииту спуститься с высокой ступеньки вагона. Слишком мелкий для своих лет мальчишка двигался скованно, затравленно озирался по сторонам. Половина лица была скрыта за врачебной маской: Морда.

Лиль дружелюбно улыбнулась, и Пиит тут же уцепился за ее локоть, совсем как недавно Амме: семейное сходство. Он боялся всего на свете, шарахался от кустов, запинался о коряги; идти по темноте было не лучшим решением, но проведи он день в лагере, кто-то мог и снять маску.

— Ты такой смелый, — сказала Лиль, — ты хочешь прыгать попрыгушки. Так почему кустиков боишься?

— Я боюсь прыгать, — ответил Пиит, чуть шепелявя, — очень боюсь. Но я же должен переступить через себя, чтобы вырасти. Иначе не выйдет. Я допрыгаю и вывернусь наизнанку, как в сказке. Хочу человеческое лицо. Если я заплачу достаточно, я же смогу вырасти? Правильным?

Почему-то он казался ей одновременно и младше и старше, чем Данга или Умарс. В чем-то слишком взрослый, в чем-то совсем малыш. Он вдыхал лесной воздух, как будто хотел надышаться на годы вперед. При каждом шорохе норовил скукожиться так, будто в чем-то виноват. Его хотелось защищать.

Поэтому она не позволила Герке отказать.

И даже его выговор задел ее лишь по касательной. В чем-то он, конечно, был прав; но помогая Пииту, она помогала и Канги. Помогая маме Пиита, она помогала своей маме.

Но после она все равно догнала рассерженного Герку в ночном лесу. Она не чувствовала себя виноватой, но не хотелось, чтобы он считал ее виноватой. Это было странным желанием, но она слишком устала, чтобы анализировать.

Она могла бы сказать что-то вроде: «Я очень уважаю то, что ты решился на такое».

А он бы, наверное, сказал что-то вроде: «пошла к Окосу!» — ускорил бы шаг… А ему больно ускорять шаг.

Поэтому до лагеря они дошли молча. Оба — уверенные в своей правоте. Слишком уставшие, чтобы спорить. Слишком уставшие, чтобы молчание стало чем-то неловким. Вместо этого оно стало лучшим выходом. Диалогом без диалога, примирением без извинений.

Восстановлением статуса кво.

У них и раньше не было никаких отношений. И вот — их все еще ничего не связывает.

Идеальное окончание дня.

Глава 10

Просыпаться во второй раз во все той же берлоге было… привычно.

— Знаешь, — сказала Жаннэй философски, разглядывая склонившегося над ней Герку, — а ведь Лиль тебя потом убьет.

— Это почему? — нахмурился Герка.

— Ешь жирное и не ухаживаешь за кожей. Умывался бы хоть почаще… Эх ты. Знаешь, сколько ей потом всю эту красоту, — она вяло махнула рукой, указывая на россыпь мелких прыщиков на нежных девичьих щеках, — сводить?

Она попыталась встать, но, похоже, переоценила свои силы. Несмотря на то, что ей казалось, что сил у нее теперь предостаточно, энергия вот-вот полезет из ушей, тело слушалось ее неохотно. Она пошатнулась, и, если бы не протянутая Кимом рука, точно упала бы обратно.

— Спасибо, — рассеянно кивнула Жаннэй, — так у кого еще такой дар, Герка?

Она не без помощи Кима пошла до стеночки и к ней прислонилась. Сидеть совершенно не хотелось, хотелось бегать, прыгать и отжиматься, и сложно было убедить себя, что это всего лишь иллюзорный прилив сил.

Ким прислонился рядом: видимо, на случай, если Жаннэй опять начнет куда-нибудь заваливаться.

— У Пиита. Это племянник Амме. Амме — тот паренек, который работает в кафе у дядь Кееха. Живет в Доме Хвостатых. Амме привез его на попрыгушки, и…

— Амме — это тот официант, который нас обслуживал, верно? — Жаннэй дождалась от Герки кивка и продолжила допрос, — но что такое попрыгушки?

Она наконец высвободила свою руку и на всякий случай сунула ее в карман длинной юбки. Ким только ухмыльнулся.

Почему-то вспомнилось, что юбку Жаннэй одолжила у Юлги, специально выбирала теплую и неброскую — что было не слишком сложно, после замужества сестра вечно подбирала себе гардероб коричневых и грязно-зеленых цветов… Она и до замужества к ним тяготела, но все равно выглядела как-то… ярче, что ли.

Мысли вертелись, разбегались, Жаннэй никак не могла сосредоточиться: идет ли ей юбка? Конечно нет. Когда ей стало все равно?

Всегда так было.

А когда — не все равно?

— Инициация, — чуть замешкавшись, наконец ответил Герка, — для тех, кто не хищник. Нужен всплеск адреналина, вот мы и устраиваем… Осенние и весенние.

— И что, Хвосты допускаются? Это же… — Она чуть замялась, стараясь подобрать определение помягче, но не вышло, — инвалиды…

— Я сделал исключение. Амме сказал, что у него есть согласие Ведомства и согласие матери, и у меня не было причин отказать. Ну, кроме собственных соображений, но тогда меня… переубедили, — Герка замешкался, — Лиль переубедила. Канги… Из-за нее Лиль очень сочувствует Хвостам. А так как мальчишка застрял в половинной трансформации, была вероятность, что попрыгушки помогут. Дело во всплеске адреналина, который стимулирует… — Герка замялся, — ну, инициация на то и нужна, короче.

— И получилось?

Герка пожал плечами.

— Отпрыгал нормально, а что уж там потом было… как-то не успел узнать.

— Ясно. То есть он тебе не враг?

Она спросила об этом просто чтобы удостовериться, что Герка щеголяет сейчас в девичьем теле благодаря собственным усилиям, а не из-за хитроумной ловушки более сильного или опытного владельца такого же дара. Вероятность была маленькая, но, все-таки…

— Более того, он мне теперь должен. Как и все остальные Тены. Даже если попрыгушки только усугубили ситуацию, я все равно сделал их роду огромное одолжение.

— Ты не скромничай, — сухо сказал Ким, — на тебя потом этот ваш Гуга орал…

— Так из-за Умарса. Пиит так, в довесок шел, все ж с ним обошлось, — пожал плечами Герка, — Орал и орал, подумаешь. Пусти козла в огород, он себя и боссом возомнит. А потом на сопли изойдет, как с хищником накладка выйдет… Дангу я потом взгрел, отец тоже, ну, сняли ваши с отца налог побольше, ну, построим мы летнюю веранду в следующем году, а не в этом, ну, пару лет шептаться будут… Если бы ты с нами не поехал, было бы куда хуже.

Жаннэй слушала их краем уха: уж больно интересная мысль пришла ей в голову. Она повертела ее и так, и этак.

— Имени матери тебе Амме не говорил? Случайно.

— Своей?

— Пиита.

Герка задумался.

— Что-то такое, классическое, — наконец сказал он, — в духе Песчанок, двойная буква посередине. Вроде говорил, но я не запомнил. Или нет… Может, Лиль знает? Или у самого Амме спросите.

— Может, Ылли? — намекнула Жаннэй без особой на то надежды.

— Может. А может нет. Мне тогда вот вообще не до имен было.

Ылли рода Тен, которая скрывала свой возраст, Пиит рода Тен, которого Герка допустил на попрыгушки… Могло ли это быть обычным совпадением?

Вспомнилась юная официантка Ылли на фотографии со свадьбы Яйлы; их с кошкой что-то связывало.

Мог ли поджог оказаться виной Ылли? Вдруг из-за попрыгушек у Пиита начались осложнения, и Тены решили, что они не только не обязаны Герке, но и, напротив, должны отомстить?

Вдруг Лиль пострадала только потому, что она встречалась с Геркой, а не из-за того, что обладала чем-то, чего хотел кто-то неизвестный? Но тогда зачем были те нападения? Первое было до попрыгушек.

Яйла сказала, что передала Лиль какие-то драгоценности в приданое. Которые сгорели. И их жаль.

— Мастер Ваар ведь из твоего рода, Герка?

— Я разве не говорил? Это мой дед, — откликнулся тот.

— Как ты думаешь, гарнитур Ваара… мог обладать какими-нибудь особенными свойствами?

Герка презрительно хмыкнул.

— Конечно! Мой дедушка до сих пор считается лучшим артефактором города. Да ему памятник хотели ставить! В итоге поставили толстомордого генерала Пыя, но деда был в кандидатах. Его даже в Тьене знают и уважают, и вообще… Я готов поставить что угодно на то, что этот гарнитур — очень сильный артефакт.

— Значит, и остальные вещички были непростые… — протянула Жаннэй, — и, скорее всего, нападавшая хотела от Лиль что-то из них.

— Ты это о чем? — тут Герка осекся и поправился, — то есть, конечно, вы. Извините.

Жаннэй махнула рукой. Она тоже не заметила его перехода на ты. Ей было все равно, а мальчишке так, похоже, удобнее.

— Да ладно тебе. У Фанков же не было никаких семейных драгоценностей?

— Я не слышал. Если бы они были, Лиль бы хоть знала, что у нее требуют…

— Но когда начались разговоры о свадьбе Кима, Яйла начала дарить драгоценности. Не думаю, что она держала это в тайне… Она называла драгоценности «пустячками». И, думаю, не только в разговоре со мной. У Лиль должно было набраться несколько шкатулок таких артефактов, но вряд ли она понимала их истинную ценность…

Потому что кто мог подумать, что женщина, вознамерившаяся стать свекровью, начнет дарить настоящие драгоценности. Еще даже не было официально объявлено о помолвке! И Яйла никак не давала понять, что это нечто большее, чем обычные побрякушки. Расчет, конечно, был на то, что они вернутся в семью. И все равно оставалось вероятность, что в итоге подарки будут утеряны по той или иной причине…

Яйла так старалась выглядеть легкомысленной, чтобы спрятать свою природную хитрость, что было сложно поверить, что она способна на такую глупость.

— А, припоминаю, — вмешался Ким, — есть у Яйлы такая привычка, это да. Умом мою мачеху не понять. Целыми днями печалится, что куча ее любимых блестяшек сгорела, и все равно недавно попыталась отправить Ядям какие-то бирюльки. Причем через меня, — он зачем-то обернулся к Жаннэй, и добавил, — я отказался, конечно. Надоело. Если я захочу жениться, то как-нибудь сам проведу переговоры.

И подмигнул.

Герка хихикнул этак по девичьи, в кулачок. Потом очень удивленно на этот самый кулачок воззрился: похоже, от себя он такой реакции не ожидал.

— И нападения начались после первого договорного свидания. То есть, считай, после официального объявления о том, что помолвка не заставит себя ждать. Верно?

— Было такое, — кивнул он, — думаете, Яйла случайно передала какой-то артефакт? Но… кто так делает? Дарит артефакты до свадьбы?

— Очень самоуверенная женщина? — Предположила Жаннэй, — Женщина, которая не привыкла, что что-то может пойти не так. Хотя это только теория, но, если предположить, что так и было, и кто-то об этом узнал, и начал действовать, и он должен был хорошо знать Яйлу, чтобы знать об этой ее привычке… Сам подумай, одно дело на Кошку напасть, другое — на Лиль, у нее же нет никаких защитников. И когда было последнее нападение?

— Второе произошло сразу после попрыгушек… — Герка смешался, — но не уверен, что они что-то конкретное хотели. Гопота и гопота, привязались только потому, что я был рядом. У страха глаза велики, возможно, хватило бы кошелька.

Но упомянул все равно, чтобы Жаннэй больше посочувствовала, видимо. И хорошо, что упомянул. Может, у этой гопоты был какой-нибудь коварный план. Или кодлу кто-то нанял.

— Когда я просматривала документы, я видела и заявление по поводу первого нападения. Она действительно ничего не разглядела?

— Только то, что хвост длинный, — Герка посмотрел на нее обеспокоенно, — Может, все-таки присядете? Вам же плохо.

— Да нет, не надо.

Жаннэй подумала, что стоит попросить чашку чая или хотя бы миску с водой: Герка мог всякого нахимичить в процессе вытаскивания пиявки. Мало ли, она посмотрит в воду — и ничего не увидит. И что тогда делать?

Где-то на краю сознания потихоньку накапливалась тревога. Годами она по капле подтачивала барьер, который сознанию Жаннэй достался от природы. И теперь начала просачиваться. Эмоции способствовали поспешным выводам, поэтому Жаннэй старалась не обращать на тревогу внимания.

Выходка Ылли вынуждала задуматься: а не ее ли род виноват в тех нападениях? В заявлении Лиль было сказано о длинном хвосте агрессивной твари, и такую же длиннохвостую нищенку Жаннэй видела у Дома Хвостатых. Она могла следить за их с Геркой встречей, хоть они и недолго около нее простояли.

Могло ли это быть обычным совпадением? Длинный, но не пушистый хвост — кто еще может им обладать, кроме песчанки? Да кто угодно, в Тьмаверсте собрался неплохой зоопарк, а из Жаннэй биолог никудышный.

Однако это предположение казалось настолько достоверным, что хотелось нестись допрашивать Ылли прямо здесь и сейчас, или хотя бы взять ее под наблюдение…

Но картинка не складывалась.

Возможно, Яйла действительно передала Лиль артефакт, который был нужен Тенам. Ылли и Яйлу определенно связывала какая-то история: Яйла же намекала Жаннэй о возрасте стажерки.

Так можно объяснить нападения, с натяжкой — пожар. Хотя зачем устраивать пожар, в котором ценные артефакты могут только сгореть? Замести следы? Скрыть трупы? Скрывать таким образом кражу как-то бессмысленно — это после предыдущего совершенно открытого грабежа-то!

Самым слабым местом во всей этой теории было то, что Яйла случайно подарила будущей невестке сильный артефакт, за которым стоило устраивать такую охоту. Если она и впрямь так глупа и недальновидна, что мешало Ылли получить артефакт от самой Яйлы? Происхождение? Давнее неудачное знакомство? Найти подставное лицо и, допустим, выкупить нужное, куда проще, чем спалить чей-то дом, и потом уйти от ответственности.

И ведь именно Ылли Тен отправила в Ведомство запрос на следящую-сопровождающую со стороны. И запрашивала она изначально некроманта — человека, который смог бы трупы в пепле найти и, возможно, даже допросить. А мертвые не лгут, они указали бы на убийцу, если бы знали, кто он. Если кто-то из рода Тен пробрался к Фанкам ради некоего артефакта и поджег дом, чтобы не оставить свидетелей, Ылли, дождавшись заключения о несчастном случае, в жизни не заикнулась бы о некроманте.

Именно она ввела Жаннэй в курс дела, именно она усомнилась в случайности пожара, хоть и не сказала об этом прямо. Жаннэй не помнила, чтобы Ылли каким-либо образом пыталась мешать следствию. Она не удерживала ее, не подкидывала улик, не замалчивала ничего, кроме возраста.

Ылли рода Тен старалась быть образцовой помощницей. И, хоть она и была навязчива и бегала за «старшей коллегой» хвостиком, оставаясь одна, Жаннэй никогда не замечала слежки.

Если бы не Ылли, Жаннэй бы сейчас была в Тьене.

Больше было похоже на то, что Ылли, — скорее всего, чтобы вернуть Герке должок, — присматривала за происходящим с самой удобной для себя позиции. Причем она не могла не понимать, что ее ложь рано или поздно раскроется.

Но кому еще могли понадобиться артефакты Яйлы? Кому и зачем? Если бы Жаннэй знала их свойства, она могла бы хотя бы предположить, а строить догадки на таком бедном фундаменте… Вдруг Жаннэй идет по ложному следу, уцепившись за ложную нить?

Ылли могла быть вообще никак не связана с бедами, обрушившимися на Лиль, и вызвать следящую-сопровождающую из Тьена только чтобы защитить Герку, которому была должна. Быть Песчанкой не преступление, даже если у нападавшей на Лиль сумасшедшей тоже был длинный хвост.

Если Жаннэй будет сидеть здесь и думать, толку большого не будет. Слишком мало фактов. Для начала надо расспросить Ылли и по второму разу Лиль. Девчонка многое скрыла в их первую встречу, слишком многое.

Как бы то ни было, стоит решить первоочередную задачу, ради которой Жаннэй сюда и звали.

— Герка, — начала она задумчиво, — если я проведу тебя в больницу незамеченным, вы с Лиль сможете поменяться обратно?

— Я… боюсь, что она опять… — Герка развел руками, — ну, что…

Он никак не мог заставить себя это произнести, и Жаннэй просто кивнула, показывая, что поняла его метания.

— Вряд ли. Ты вон сколько этим телом пользуешься. Значит, оно вполне жизнеспособное, — сказала она уверенно, хоть и понимала, что это может оказаться и неправдой.

Некроманты тоже могут заставить чужое тело ходить, говорить, даже дышать. Не так уж это и сложно, Жаннэй сама видела. Дыхание, в конце концов, всего лишь сокращение определенных групп мышц. Кто его знает, этот Геркин дар.

Но бесконечно так продолжаться тоже не могло.

Скорее всего, она не соврала. Вероятность, что дело обойдется малой кровью, велика, а значит, все будет в порядке. Жаннэй не собиралась переживать из-за малых вероятностей и не позволила усомниться и Герке.

— Раз ты до сих пор жив в этом теле, но и Лиль будет жить.

Казалось, он сейчас расплачется. На его-ее лице можно было различить сложную гамму эмоций — в том числе и недовольство собственной чувствительностью. Он старался поменьше моргать, напряг уголки губ — те все равно разъезжались в улыбку.

— Тогда, наверное… смогу. Попробую.

Ким бросил на Жаннэй сомневающийся взгляд. Дернул уголком рта. Потянулся по привычке к карману, где, видимо, держал сигареты, но вместо этого вдруг резким жестом дернул себя за мочку уха, возвращая его в человеческое состояние.

— Точно сможешь? — спросил он.

— Т-точно.

В отличие от Жаннэй, Герка не умел скрывать сомнение. Не в этом теле. Но он так зажегся надеждой, что Ким больше не стал его пытать.

— Как скажешь. Пойдем штурмовать больницу сейчас или утра дождемся?

Он кивнул в сторону окна, за которым зимние сумерки давно уже сгустились в зимнюю же ночь.

Жаннэй покачала головой.

— Мы все слишком устали. Завтра. Заодно решим, как это сделать. Не стоит тянуть: чем дольше Герка в больнице называет себя Лиль, тем сложнее мне это будет замять… — она поймала рванувшего было Герку за плечо, — но от лишней ночи ничего не изменится.

Герка обрадовался, как смертник, которому на день отложили исполнение приговора, и одновременно расстроился. Он старался не очень это показывать, но у него не слишком получалось: руки у него дрожали, его потряхивало, на щеках проступили лихорадочные алые пятна. Он предложил Жаннэй помощь, чтобы она смогла без эксцессов добраться до кровати.

Жаннэй ожидала, что это сделает Ким, но, похоже, ему слишком не терпелось выйти и закурить… а может, тому была иная причина.

Прилив ненастоящих сил кончался, и она уже не могла мыслить ясно, поэтому просто дошла до кровати и провалилась в сон едва ли не раньше, чем коснулась головой подушки.

И снилась ей кошка, которая гонялась за мышкой, и мышка, которая гонялась за кошкой. И не понять было, кто кого — они бежали по кругу.

Может, круг им достался от той хомячихи, что сожрала собственных детенышей. А может и нет.

Кто вообще разберет эти сны…

* * *

Герка не знал, за что хвататься: когда он доделывал одно дело, на него наваливались десять.

А тут еще Ким… который бурлил и гневался, волей-неволей нагнетая атмосферу. Не то чтобы его сюда вообще звали; не то чтобы Герка не мог послать его куда подальше; не то чтобы Ким вообще давал повод его послать…

Просто с утра Ким узнал кое-что новое и интересное о родном городе. И из-за того, что он это узнал, произошла целая цепочка событий, которая привела к тому, что он узнал еще больше того, что всяким взрослым и состоявшимся Котам из Тьена знать не стоит. А то прощай по-кошачьи здоровый и крепкий сон, и, что важнее, Геркино спокойствие.

Итак, первый занимательный факт был таков: километрах в пятидесяти от Тьмаверста находится ведомственная колония. Хорошо хоть заключенные там в основном обычные убийцы и грабители, а не клиенты следящих-сопровождающих, иначе бы Ким взял брата за шкирку и уехал бы с ним в Тьен. А так он просто неприятно удивился, и вышел из дома покурить.

И вот лучше бы он из дома покурить не выходил, потому что дым его сигареты привлек Гугу…

Гуга приходился Герке то ли троюродным братом, то ли четвероюродным дядей; он был из тех жаб, которым не повезло с трансформацией. Только вот в отличие от многих своих ровесников, Гуга нес свою бородавчатую кожу с гордостью и всячески подчеркивал свою принадлежность к «людям болот», как он сам это называл.

Это было нечто вроде жутко непопулярной среди других зверозыков субкультуры только для Жаб. Подростки считали, что могут дотянуться до всяческих тайных знаний, спрятанных в землях Тьмаверста, только потому, что однажды позеленели. Лучше считать себя избранным, чем уродом: наверное, на их месте Герка тоже бы не удержался.

Они были вечными клиентами папиросных лавочек на окраине, и, подозревал Герка, курили далеко не только табак. Ну, чтобы, так сказать, поближе подобраться к предкам. Сам Герка был против всяческих расширителей сознания, о чем не раз заявлял Гуге, но тот его не слишком-то слушал. Несмотря на то, что Герка был из рода Ваар, а значит, теоретически должен был вырасти в уважаемого Жаба, сейчас, в его семнадцать, чистая кожа делала его своего рода изгоем в компании тех, кому трансформация не далась так просто. К тому же, все знали, что на Герку лекарства и наркотики просто не действуют, и приписывали его выступления банальной зависти и маловерию.

Даже если забыть о невосприимчивости ко всяческому дурману, общаться с духами предков Герку все равно никогда не тянуло, что с точки зрения Гугиных дружков свидетельствовало лишь о его бездарности и бесполезности: духи же дают такие клевые советы!

Проще говоря, даже на Попрыгушках, где заправляли Жабы, Герка обречен был бегать на подхвате, делать всю организационную работу, но оставаться в тени лидера, который как раз недавно научился закручивать особенно ядреные папироски, и по этому поводу страдал ужасными перепадами настроения.

А лишними мозгами он не был обременен с рождения.

Короче, Гугу понесло.

Герка так и представлял себе эту сцену: лощеный Ким, который даже походные спортивки носит так, как будто презирает всю эту тленную грязь, замызганный мир вокруг, и вообще неизмеримо выше всего этого, старается отцепить от рукава плюгавого жабеныша, с которому по незнанию протянул сигаретку. Возможно, поначалу он даже не слушал, что Гуга несет… Но тот был настойчив в своей жажде поделиться с новым другом своими достижениями на ниве организации попрыгушек.

Гуга в красках расписал, как распределил мелких по палаткам; рассказал, как он узнавал дату окончания лесосплава (и конечно врал — дату узнавал Эдде, вечно позитивный и неунывающий Песчанка, обладатель не только самых пафосных в мире солнечных очков, но и дяди, занимавшего большой пост в соответствующей конторе), и коротко упомянул, что в прошлом году утопленников было пять штук (напутал, их было больше — но Герка очень обрадовался, что Ким не узнал точной цифры), но в этом году обязательно обойдется, потому что по какому-то старому жабьему календарю этот год счастливый и просто не может не стать «чистым» под его грамотным руководством…

…и в этот момент Ким, во-первых, понял, что Гуге куда меньше лет, чем он изначально подумал, и отобрал у него сигарету, кинул ее на землю, с досадой втоптал в осеннюю грязь и, очень жаль, конечно, но все-таки не успел отвесить обнаглевшему пацану пенделя, а во-вторых…

До него дошло слово «утопленник».

И он… распсиховался, иного слова не подобрать.

Он психовал все утро, но Герка был слишком занят, чтобы об этом знать, а Ким — слишком воспитан, чтобы психовать слишком громко и отвлекать людей от важных дел. Герка бы в жизни не подумал, что такой на вид открытый и доброжелательный человек вместо того, чтобы мигом изложить проблему и избавиться от нее, будет часа четыре просто кипеть изнутри, замкнется в угрюмом молчании и попытается загасить свое недовольство сигаретами.

Лиль заметила.

Если бы Лиль не заметила и не навела бы справки, какими-то окольными девчоночьими путями вызнав, о чем трепался Гуга, Герка бы, наверное, и не справился.

Хотя он несомненно справился бы куда лучше, если бы чуть побольше доверился ее интуиции и подстелил соломку до того, как все случилось.

Перед тем, как вся компания выдвинулась на берег реки, она отвела Герку в сторонку и очень тихо, — чтобы острые уши ее жениха ни в коем случае не различили шепота, — сказала:

— Я не знаю, что делать, Герка, Ким услышал детали — и распсиховался.

Очень верное слово. Это Лиль его подобрала — распсиховался.

— А ты слышала детали? — Зачем-то спросил Герка.

— Я догадывалась, — Лиль пожала плечами, — разве могло быть иначе? Это же инициация, так? Я слышала, лет десять назад один медвежонок под адреналином оторвал волчонку голову, чем травоядные хуже? Проблема совсем не в этом: вчера он собирался остаться дома; теперь идет с нами.

— Что я могу поделать? Он взрослый человек, имеет право прогуляться на берег реки и посмотреть на то, как сплавляют лес…

Герка был уверен, что Ким и статью помнит, где это правило расписано на тысячу подпунктов.

— Это ты его притащил, — резко сказала Лиль.

— А ты его невеста.

— А он Кот.

Они, и сами того не заметив, повысили голоса. К несчастью, Данга унаследовал от матери замечательный слух, хоть и притворялся туговатым на ухо, когда не хотел никого слушать. А еще у него был дар чуять серьезные разговоры.

Ни Герка, ни Лиль не заметили, когда он к ним подобрался; но не вклиниться он не смог — промолчать было бы выше его сил:

— Это тупик.

Они замолчали, переглянулись с досадой: не то чтобы они обсуждали какую-то важную тайну, но Герку вот всегда бесило, когда Данга так делал, и, похоже, он нашел в Лиль единомышленницу.

Впрочем, ненадолго.

— Это твоя проблема, — не выдержала Лиль.

— Нет, твоя.

— Твоя.

— Твоя.

— Твоя-твоя-твоя-твоя-твоя!

Было что-то трогательно-детское в том, как она зажмурилась и сжала кулаки. Выверенное до последнего жеста, мастерски исполненное — но это не портило впечатления. Герка почти залюбовался.

— Эй, Умарс, Бинга, там Лиль с Геркой с ума сходят, ща подерутся! — снова вклинился Данга, не дав ему подобрать достойного ответа, а потом добавил куда тише, — Слушай, Герка, я, конечно, ничего в ваших делах не понимаю, но если вы ее так друг другу перекидываете, то она общая, не?

Они еще немного помолчали.

Герка вдруг подумал, что понял, зачем Киму нужны сигареты: чтобы заполнить такие неловкие паузы клубами ядовитого сизого дыма.

— Признаю, — наконец сказала Лиль, — уел.

— А что такого? — Спросил Умарс, склонив голову на бок.

Герка с трудом удержался от прыжка свечкой под самый потолок: в отличие от Данги Умарс вовсе не пытался подкрадываться. У него это вышло само собой и куда лучше, чем у новоиспеченного друга.

Данга тренировался с тех пор, как научился ходить. Но у Умарса был настоящий талант.

— Да ничего, — вздохнула Лиль, — просто…

Просто все идет наперекосяк. Герка уже привык, что его жизнь вечно падает, падает и падает под откос, и дна все нет и нет. А Лиль еще нет.

Привыкнет.

Он ободряюще потрепал ее по плечу, и только через несколько секунд осознал, какой панибратский жест сейчас допустил по отношению к кошкиной невесте. И какой скандал она может закатить — если захочет.

Отдернул руку, как от раскаленного утюга.

Но она не захотела. Даже не придала значения, будто и не заметила.

В рассеянности прикусила ноготь, упрямо мотнула головой. Смерила взглядом Умарса, потом подняла глаза на Герку.

«Думаешь, обойдется?» — выражала она всем своим видом.

Герка пожал плечами.

Он даже не знал, что именно должно обойтись. Ким беспокоил его лишь потому, что его воспаленный от недосыпа мозг хватался за любую возможность не волноваться за Дангу и других ребят — знакомых, полузнакомых, всех.

На его плечи давил такой груз ответственности, что он только рад бы был, если бы Ким сорвал все к Окосу — так или иначе. Хотя у Кота не было на то ни прав, ни возможностей, и быть не могло — Коты никогда не принимали участия в попрыгушках, хищники вообще не имели к ним никакого отношения, это была священная церемония для тех, кто не мог завершить трансформацию в драке.

Ким был всего лишь гостем. Гостем, которого не особо-то звали. Его переживания — меньшая из проблем.

Герка чуть приподнял брови и ободряюще улыбнулся:

— Умарс прав. А что такого?

* * *

Пахло сыростью, гниющими листьями, прошедшим ночью дождем. Река несла свое раздутое по осени брюхо медленно, вальяжно… но Лиль бы не рискнула искупаться.

Серое небо, серая вода, коричневато-сероватые бревна в обманчиво-спокойной воде между двумя островками. Лиль поежилась — она и представить не хотела той реальности, где не пышущей энтузиазмом Бинке и не бледному, как мел, Данге, а ей самой пришлось бы перебираться по этим бревнам с островка на островок.

Не то чтобы ее во всем устраивала эта реальность; но тут ей хотя бы не грозила опасность утонуть. Она уже стояла на том островке, которого Данге и Бинке только предстояло достигнуть.

В такие моменты Лиль задумывалась, почему традиции часто так или иначе связаны со смертью. Иногда лишь символически: головным убором невесты, знаком «хвоста» в литивоме, напоминающем слоенные ладони мертвеца. А иногда вот так.

Наверное, без заигрывания с Окосом не получится перерождения. Чтобы что-то новое появилось на свет, что-то старое должно умереть и удобрить почву. Не даром бог мира мертвых еще и самый мудрый бог.

Тот, второй остров, казался бесконечно далеким, и Лиль с трудом различала рыжую макушку Бинки. Та металась по островку негасимой искоркой, не в силах дождаться, когда ее пустят бежать.

Лиль невольно симпатизировала этой девчонке, потому что она была всем тем, от чего сама Лиль когда-то отказалась. Детская невинность в ней мешалась с мальчишеской грубоватостью: такие, как Бинка, редко разбивают мужские сердца, куда чаще бьют морды. Но бить морды им весело, а шуры-муры разводить — совсем нет, потому их судьба может показаться печальной лишь тем глупым клушам, которые всех судят по своей мерке, не понимая, что далеко не всегда можно помножить мужа на количество детей и получить счастье.

Герка сейчас, пожалуй, был еще бледнее своего брата. Он хрустел пальцами, сам того не замечая, откидывал со лба нестриженную челку, потом снова ерошил кое-как приглаженные волосы. Эта суета нервировала, хотя, казалось бы, Лиль-то чего волноваться? Здесь нет ни ее друзей, не близких.

— Перестань, — сказала она.

Он, кажется, не понял. Или вовсе не услышал. Косился то на Гугу, который должен был дать отмашку к началу, то на Эдде, слегка подрастерявшего весь свой оптимизм, то еще на кого-то — Лиль мало кого тут знала, и не могла понять, почему для Герки так важно вглядываться в эти лица. Возможно, все эти подростки были всего лишь чьи-то старшие братья и сестры, такие же, как сам Герка, и его бегающие глаза были просто еще одним проявлением нервозности.

Она не выдержала — достала из кармана резинку для волос.

— Наклонись.

Как можно более четко и ясно. Чтобы точно услышал. Чтобы на секунду отвлечь от всего этого, обратить внимание на себя.

Растерянный Герка оказался послушен, как ребенок. Раз! И он стал похож на луковку из детской сказки. Это было смешно — и Лиль улыбнулась, хоть и несколько натянуто. Зато волосы перестали мешать, и Герка все-таки смог упрятать свои беспокойные руки в карманы.

— Спасибо.

— Угу.

Лиль покосилась на Кима, который застыл в облаке дыма. Вокруг него образовалась лакуна, зверозыки вставали с наветренной стороны, зажимали носы, и только небольшая группка местами зеленоватых и слегка бородавчатых мальчишек не замечала, что оказалась в зоне поражения.

Вот и способ, как отличить Жаб от людей. Дурацкая шутка, но смешная: надо будет рассказать Герке… или Данге, вот кто ценит подобного рода юмор.

Данга не по годам циничен, что не мешало ему дрожать коленками по дороге к реке.

Лиль вздохнула.

Подошла к этому большому и усталому человеку, похлопала его по локтю.

— Извини… Ким. Отдай, пожалуйста.

Ким отдал сигарету и тут же потянулся за следующей. Под строгим взглядом Лиль протянул ей пачку.

— Не быть нам парой, — сказал он.

— У мамочки сам отпрашивайся, — буркнула Лиль, не задумываясь.

Да, она тоже нервничала. А когда она нервничала, ее неизменно тянуло хамить. А уж хамить Киму было первостатейнейшим удовольствием. Как таскать из шкафа варенье, которое мама хотела оставить на черный день, как хомячить шоколадку посреди диеты, как списать контрольную и получить оценку выше, чем у соседа…

Удовольствие, за которое рано или поздно придется заплатить. Когда-нибудь потом. Обязательно.

А может, обойдется?

— Почему они это делают? — Спросил Ким, — Я не могу понять. Вроде знают, что идея так себе, но…

— Ты же дрался? — Лиль выдержала долгую паузу, — Ну, хоть раз в жизни — дрался?

— Не мой метод.

— Истинный сын Хайе.

— Я предпочитаю Живицу Хайе, так что я плохой сын и плохой Кот, — развел руками Ким, — и я действительно не дрался. В сознательном возрасте, по крайней мере.

— Живица — странный выбор не только для Кота, но и для мужчины, — назидательно сказала Лиль, напомнив себе Яйлу.

С трудом удержалась от того, чтобы скривиться — так не понравилась ей эта ассоциация. Но что сказано, то сказано. Благо, Ким вовсе не обиделся, ответил спокойно:

— А что женственного в поклонении Богине Света и Жизни? В детстве я всегда думал, что у нас так много Богов, чтобы каждый мог выбрать себе одного по душе. На иконах Живица выглядела красивее Хайе, вот я и выбрал. Мне всегда нравились блондинки.

— Разве так можно? — Хихикнула Лиль, накручивая на палец каштановый локон.

Но Ким не спешил отбросить серьезный тон.

— Именно так выбирают дети, которым никто не сказал, какой бог правильный. Пришлось самому решать, что правильно, а что нет. Как-то я к этому… привык. Скажешь, дурная привычка?

— В Тьмаверсте? Хуже курения.

Ким наконец-то соизволил чуточку улыбнуться.

— Так и знал.

Они немного помолчали, наблюдая, как неловко перебирается с бревна на бревно первый маленький зверозык. Судя по длинным, тонким, хрупким на вид ногам, удлинившимся рукам — он прыгал на четвереньках, — это был козленок.

— Я не думаю, что справился бы, — сказал Ким.

— Ты бы не справился. И я бы не справилась. Не те дары, — согласилась Лиль, — на них смотреть страшно. У меня есть одноклассник из Коз, он на спор взбирался по стене двухэтажного дома. Дом чуть накренился, он был назначен под снос, но все равно… смотрелось впечатляюще. Этот не соскользнет.

Они некоторое время молчали, наблюдая, как козленок выбирается на берег. И как потом на берег выходят другие: организаторы запускали с перерывом в пару минут. Не таким уж и большим было расстояние между островками, а оставшихся после сплава бревен было достаточно, чтобы не возникало особых проблем. Лиль немножко успокоилась: кажется, она зря волновалась, у страха глаза велики. И она совершенно не хочет знать, какая здесь глубина, есть ли омуты и опасные течения: главное, что пока никто даже ног особо не замочил.

— Если бы моему брату нужно было бы это проходить, — уточнил вдруг Ким, — я не смог бы это организовывать. И стоять тут. И ждать.

Лиль шутливо ударила его кулаком в бок.

— Да ладно тебе… Вот, видишь? Данга отлично держится. Жабы отлично плавают. И против течения тоже. А уж в прыжках им мало равных.

— Да уж… Подожди… Подожди-ка!

Лиль тоже присмотрелась и взвизгнула:

— Герка! Окосово рыло, Герка! За Дангой! Следующий!

Герка с трудом оторвал взгляд от брата… посмотрел на реку… И сорвался с места.

Лиль видела жабью трансформацию в исполнении Данги, но это было совсем не то. Ноги Герки взбугрились мускулами, щелкнули, перестраиваясь, колени, пальцы на ногах растопырились огромным веером, — и одновременно со щелчком Герка прыгнул, преодолев одним махом расстояние от берега до воды.

Лиль почему-то не могла перевести взгляд на реку: рассматривала обрывки кроссовок, оставшиеся на том месте, где только что был Герка, и только боль в пальце из-за откушенного на нервах ногтя привела ее в чувство.

Герка одним махом преодолел расстояние до Данги и вздернул его за загривок.

Не останавливаясь, походя — поймал в прыжке и потащил за собой.

И Данга — умница, мальчик, — увидев, что творилось за его спиной, сопротивляться не стал. Покорно запрыгал вслед за братом обратно, тому даже не прошлось и дальше придерживать его за шиворот.

Тут Лиль услышала первый коллективный выдох.

Подошел Эдде. На его поясе что-то встревоженно булькала рация.

— Ким, это… мы не собирались его выпускать. Он сам спрыгнул.

Кид достал откуда-то из кармана сигарету, сунул в рот, но не зажег — начал жевать. От Эдде отмахнулся.

— Ким, Умарс не должен был участвовать! — Повторил Эдде, и вдруг замолчал, глядя на залитую его кровью футболку.

Это Ким отмахнулся еще раз, но в этот раз выпустил очень убедительные когти.

Лиль кожей почувствовала, как люди сделали дружный шаг назад. Разъяренный кот, который себя не слишком-то контролирует… Это серьезная опасность для жизни.

Не отступили Эдде, Амме и еще пара песчанок. А еще группка жаб, достаточно укуренная, или достаточно отбитая, или и то, и другое, чтобы не испугаться.

— Ким, — сказала Лиль, глядя, как Герка вышвыривает младшего брата на противоположном берегу, разворачивается и возвращается обратно, — не вмешивайся.

Герка прыгал уже далеко не так быстро, как в начале. Он заметно припадал на левую ногу. Пару раз он поскальзывался, но каждый раз выравнивался. Бревна под ним проседали слишком уж глубоко, и теперь это не компенсировалось скоростью.

Еще больше он сбавил темп, когда оказался на расстоянии метров десяти от Умарса. Он не помогал, не мешал, не окликал — просто следовал тенью.

И когда Умарс прыгнул на берег, Герка, кажется, отвлекся, выдохнул, расслабился. Неудачно встал на бревно, но повернулось, и он свечкой ушел под воду, успев по пути смачно хрястнуться головой о какой-то сучок.

Никто не двинулся.

И Лиль понимала, что никто не двинется.

Никто не имел права двинуться. Герка нес наказание за то, что пустил на попрыгушки хищника.

Дернулся было помогать Ким: его брат был уже на берегу, поэтому песчанки не стали его задерживать — решили, что Ким хочет проверить Умарса… Но Лиль уперлась ладонью ему в грудь, не пуская сделать глупость.

Ким тяжелее Герки.

И коты не в ладах с водой. Умарсу просто повезло.

— Нет, — тихо сказала Лиль.

Достала из кармана куртки сережку и сунула ее в ухо, раскровив мочку: руки дрожали.

— Я разберусь. У меня есть право. Я проиграла в литивоме. Слышите?! Я проиграла ему в литивоме!..

Глава 11

На вокзале Жаннэй чуть не наступила на коленопреклоненную Ылли.

Жаннэй вовсе не имела привычки наступать на тех, кто просит у нее милости. По правде говоря, у нее и милости-то редко просили, а уж такой архаично глубокий поклон она встречала впервые.

Чтобы человек распластывался по плитам вокзала и не поднимал головы, пока Жаннэй раза три не попросила встать… Нет, ни разу такого не было.

Просто не сразу заметила, а Герка не счел нужным предупредить. Наверное, из-за какой-то местной традиции. Или из-за того, что очень старался не споткнуться в своих пыточных зимних сапогах и смотрел только себе под ноги.

А Ким немного отстал.

Поэтому Жаннэй чуть не наступила на Ылли. Она не сердилась и не была раздражена. Просто случайность.

Она протянула руку, чтобы помочь ей подняться.

— Я должна была понимать, мудрая Жаннэй, что не стоит просить знакомого моего знакомого воздействовать на вас даром, — сказала Ылли, нисколько не понизив голос.

Жаннэй невольно оглянулась. К счастью, они приехали очень рано, и кроме них на перроне была только пара бомжей, да и те в значительном отдалении.

— Раз ты пришла сама, значит, готова объясниться, — пожала плечами Жаннэй, — как видишь, последствий не было, так что мне нет смысла писать докладные записки… если, конечно, я решу, что у тебя и правда были причины так поступить. Я готова тебя выслушать. Но не здесь, конечно.

Они оказались в кафе «У ласточки» минут через пятнадцать. Жаннэй подумала, что либо Тьмаверст очень маленький город, либо Ылли знает, как сокращать пути.

Шли они сюда по каким-то жутким трущобам, и Жаннэй предположила, что те скрыты от взглядов приезжих: она не встречала ни единого упоминания о них в путеводителях, хотя еще лет десять назад был принят закон о рекламе в туризме, которым авторов обязали упоминать обо всех хоть сколько-нибудь опасных или хотя бы неэстетичных местах, и те же заводские кварталы в путеводителях были упомянуты, хоть и всего в паре предложений.

Тут была просто туча песчанок: приходилось работать локтями, подныривать под веревки с бельем и стараться не отшатываться от скрипящих под гнетом снега домов, до сих пор держащихся на месте только за счет подпирающих их соседей и гниловатых балок.

Увидев за поворотом знакомую вывеску, Жаннэй даже не удивилась.

Герка хотел остаться снаружи, но Ылли пресекла эти попытки коротким: «Герка, не дури». После чего тот попытался взъерошить волосы, наткнулся на длинный хвост и еще больше нахмурился. Жаннэй даже пришлось немного подтолкнуть его в спину, а то он застыл бы у двери истуканом еще на полчаса.

Тот толкнул стеклянную дверь с вывеской «закрыто» и неохотно вошел.

— Ну коне-е-ечно, — пробубнил он, — кто бы сомневался, что дядь Кеех знает… Он, наверное, все сразу узнал. Как только случилось.

— Он всегда все знает? — тихонько поинтересовалась Жаннэй.

— Он наш толмач уже лет триста. А то и больше, никто не знает, сколько ему. — пояснил Герка, — толмач не в смысле переводчик, а в смысле «улаживатель недоразумений» или типа того. Хотя не удивлюсь, если в Медном веке он был самым простым перево…

В этот момент Герку-в-теле-Лиль, подняли как пушинку и пару раз подбросили в воздух, как делают отцы с пятилетними детьми, когда приезжают из командировок. Герка, впрочем, заливисто хохотать не спешил: скорчил обреченную морду и обмяк в руках старейшего Жаба в Тьмаверсте.

Однако это кислое личико в исполнении мимики Лиль выглядело премиленько.

— Ну дя-а-адь Кеех!

Его поставили на место.

— Вот никак не пойму, как же тебя назвать? Ты мне сынок или дочка? — Гулко рассмеялся Жаб, и его подбородки заволновались, как море в хмурую погоду, — Я его уведу-откормлю, милая Жаннэй? А вы пока по делам пообщаетесь. Ким, тебе тоже еда нужна больше, чем болтовня. Языками каши не намолешь!

— Но…

Когда взрослого мужчину уводят, как маленького мальчика, засидевшегося за столом до взрослых разговоров, чуть ли не за ручку, это, наверное, смешно. По крайней мере Жаннэй обнаружила, что улыбается этому обреченно-обиженному выражению его лица.

Тронула уголки губ пальцами: и правда. Улыбается. Ерунда какая-то.

— Жаннэй! — Ее похлопали по плечу, — Амме, принеси Жаннэй кофе, будь добр.

Официантик унесся со скоростью выпущенного из пращи камня, не забыв предупредительно отодвинуть Жаннэй стул.

— Это он знакомый знакомого? — Спросила Жаннэй.

— Что? — Удивилась Ылли.

— Чтобы навесить пиявку, нужен личный контакт.

А Жаннэй не особо общалась с другими песчанками. Разве что это были соседи…

— Конечно нет, как вы вообще могли такое подумать, — покачала головой Ылли, чем окончательно убедила Жаннэй, что она угадала.

Она могла напомнить Ылли, как легко ей запросить информацию о даре человека, но та знала все и сама. Одно из важных качеств в работе следящего-сопровождающего: вовремя закрывать вопрос.

— Очень надеюсь, что этого не повторится.

— Конечно нет, — повторила Ылли, — мне просто нужно было позвать вас…

Жаннэй вытащила телефон и многозначительно постучала ногтем по крышке.

— Можно было просто позвонить.

— Разве вас не прослушивают? Однажды вам очень кстати позвонили, и я не могла…

— Мой жених — интуит. Он всегда звонит очень кстати, — вздохнула Жаннэй, — о чем я уже сказала Киму, могли бы и подслушать, разве нет? У меня есть к тебе пара вопросов, и… хватит вести себя как стажерка, будь добра. Ты меня старше.

— Но должностью ниже.

Жаннэй покачала головой.

— Смотря какой. Если я правильно понимаю, это кафе — нечто вроде храма? И когда ты тут работала, ты помогала… я же могу называть его дядь Кеехом, как все? Ты помогала дядь Кееху с храмовыми делами. Ты можешь обращаться ко мне как жрица к младшей прислужнице, если это позволит тебе перейти со мной на ты и перестать постоянно кланяться и дергаться. А то у меня в глазах рябит, — прежде, чем Ылли успела возразить, Жаннэй на всякий случай уточнила, — Яйла показала мне старую фотографию, на ней была ты. И я знаю, что здесь проводятся как минимум брачные ритуалы.

— Это верно, — немного подумав, подтвердила Ылли, — но не стоит об этом распространяться. Когда в Тьмаверст начали сгонять зверозыков со всех концов Кетта, Жабы возмутились. У них была пара очень… токсичных боевых жреческих техник. Поэтому с тех пор им официально нельзя возводить свои храмы и обучать новых жрецов-жаб.

Ылли могла не говорить, с каким треском Жабы проиграли. Жаннэй и без того несложно было это представить.

Победители не становятся самым презираемым кланом в городе.

— То есть, он действительно…

— Когда приходят проверки, хозяин говорит, что да. Кто сможет понять, насколько он древний? Даже если это и неправда, он все равно стар достаточно, чтобы обмануть чувствующего ложь, и этого хватает с лихвой.

— И как долго Песчанки сотрудничают с Жабами так тесно, что отправляют своих подростков прислуживать в их храм-кафе?

— С самого начала. Хоть и не все Песчанки, а только наш род, только Тены, — Ылли глотнула кофе, который поставил перед ней Амме, и жестом отослала его обратно на кухню, — там была история… в общем, один из выживших жабьих жрецов увидел в подростке искру дара, сходного с тем, который у Жаб считался очень почетным и позволял стать высшим жрецом или вроде того… Пошел к семье, а тот паренек оказался пятнадцатым по старшинству сыном, и жаб его просто… купил. За бесценок по тем временам. Тогда было можно… Но обращался хорошо. Научил тому, чему разрешено было учить не-жабу, и оставил прислужником. А когда мальчишка вырос и завел свою семью, оплатил ему обучение любимой профессии, поставив условие: его дочь или сын его подменят. С тех пор и повелось… Только Амме пока работает вместо моего сына, Пиит слишком маленький. Но Амме это нравится, и все добровольно. Он бы остался подольше, но дар не подходит.

— А еще у Пиита проблемы…

Что-то неуловимо изменилось в лице Ылли: чуть приподнялись уголки губ? Заблестели глаза? Что бы это ни было, Ылли просто засветилась счастьем.

— Уже нет. Поэтому для меня так важно, чтобы с Геркой и Лиль все разрешилось хорошо, понима… ешь. Хотя… — Она вздохнула, выпрямилась, посерьезнела, — Хотя я и напала на Лиль однажды. И это первое, о чем я хотела бы тебе рассказать. У меня простенький дар — трансформация. Тут у каждого первого такой. Я просто немного пластичнее. Могу с мышиной мордой ходить, могу шестнадцатилеткой, как сейчас. Герка не знает, что это я, и Лиль тоже, и я бы не хотела…

Жаннэй задумалась. Побарабанила пальцами по столешнице, не без интереса наблюдая, как Ылли нервничает: дергает ухом, принюхивается, суетливо вертит в руках чашку.

Она, видимо, пыталась определить настроение Жаннэй по запаху. И вряд ли у нее получалось: она очень старалась, и незаметно для себя перегибалась через стол все дальше и дальше, но…

Жаннэй заговорила прежде, чем Ылли уткнулась любопытным носом ей в лоб.

— Я буду молчать, пострадавших нет. Но зачем?

— Я тогда на все было готова, чтобы сыну помочь. И нарыла информацию, что у Паштов в семейном запаснике серьги есть, которые дар блокируют. Я подумала, это может сработать, ну и начала вокруг Паштов виться, картинки семейных драгоценностей раздобыла, рассматривала их целыми днями. А потом Амме рассказал, что у него на работе девчонка отключилась перед свиданкой с Кимом из рода Паштов. Пошутил, что девчонка, похоже, без ума от котиков: котики на серьгах, котик в женихах. Я и до того знала, что Яйла Лиль своему старшему в невесты прочит, и часть драгоценностей ей подарила, но и подумать не могла, что там может быть что-то сильное. Обмороки — это ведь частая побочка для таких артефактов… Амме серьги на картинках опознал, и я решила их забрать. Ну и… наделала глупостей. Напала, в дом залезла…

— Напала сколько раз?

— Только один, первый. И дом я не поджигала! Клянусь, не было такого! Как только Пиит начал поправляться, мне это было уже не нужно, сама подумай. Я за эту парочку кому угодно глотку теперь перегрызу, ясно? Совет им да любовь, детей здоровых! Вот, смотри…

Ылли достала сумочку и начала лихорадочно там копаться. На стол были последовательно выложены ежедневник, бумажник и телефон.

Жаннэй задумчиво вертела в руках чашку с кофе. Она почти доверяла этим песчанкам, но все равно пить не спешила. Мало ли… Насколько нужно отчаяться, чтобы ради призрачной надежды попытаться ограбить незнакомую девушку? И почему она не попыталась их купить? Хотя вряд ли Яйла продала песчанке хоть что-нибудь. И вряд ли Лиль сочла бы, что вправе продавать хоть что-то из подарков Яйлы.

Ылли открыла ежедневник: вместо закладки там было фото мальчишки лет одиннадцати. Он улыбался во все зубы и казался совершенно обыкновенным.

— На тебя похож, — вежливо заметила Жаннэй.

— На отца он похож, — отмахнулась Ылли, — который нас бросил, как только узнал о проблеме. Но теперь я хотя бы знаю, как выглядит его человеческое лицо, так что какая разница, на кого именно?

Она открыла бумажник.

— А еще он может грустить: вот так. И когда ест что-то кислое, он…

— Ылли, — мягко сказала Жаннэй, — я могу тебя только поздравить, но, быть может, вернемся…

— …а вот он в три четверти…

Жаннэй смирилась.

Просмотр фотографий Пиита во всех ракурсах отнял где-то полчаса. Амме было подошел, но, услышав, что речь идет о фотографиях, испарился, как будто его и не было. Похоже, его сестра демонстрировала их всем, до кого могла дотянуться.

Жаннэй несколько раз пыталась вернуть разговор в конструктивное русло, но Ылли даже не замечала этих попыток. Возможность показать кому-то своего сына окрыляла ее.

— И он сможет как я, работать здесь официантом! — Вещала Ылли, — Дар у него самый-самый подходящий, и у него не будет моих трудностей…

— Дар? — Жаннэй наконец смогла вставить свое слово, — А на кого пошел учиться тот, самый первый Тен, кстати?

— А? На артефактора, конечно, — отмахнулась Ылли, — ну так вот, о чем это я. А, так вот…

— Почему ты настояла на том, чтобы вызвать меня? — снова перебила Жаннэй.

— Потому что это было похоже на поджог, но никто мне не верил. И второе нападение… не могла же я прийти и сказать: «так, коллеги, вот в первый раз это была я, а во второй раз кто-то еще»? Мне бы ответили, что все и так знают, что случилось: травоядный зверозык полез провожать девушку на заводские окраины, и закономерно нарвался на гопоту. Не говоря уж о том, что Лиль второе заявление писать не стала, так что документально ничего не оформлено… У меня просто не было доказательств, что второе нападение вообще было. Да я и сама в этом не уверена! Самым весомым поводом позвать человека со стороны стало то, как на меня давили, чтобы я закрыла дело. И мой прямой начальник, Мариш из рода Вако, волк; и из Псов клинья подбивали. И Салишь удостоила меня визитом… А ведь в пустыне дождь чаще идет, чем кошки с собаками объединяются. В тот момент я поняла, что даже если пойму, что стало причиной поджога, меня в лучшем случае выставят на посмешище. Тут кто-то сильный виноват. Кто-то сильный и хищный. Мне не по зубам.

Жаннэй уперлась подбородком в переплетенные пальцы.

— Ты думаешь, это Яйла?

— А кто еще? Лиль обошлась ей в огромнейшее пятно на репутации.

— Она еще не разорвала помолвку.

— И это странно, — Ылли забарабанила туфлей по полу, заерзала, — Это-то и странно! Тьмаверст слишком маленький город, и Умарс пострадал, она не может не знать… Они, конечно, скрывались, но два подростка просто не могут не спалиться так или иначе. Даже если им это и удалось, на попрыгушках была целая куча свидетелей… и Яйла все равно не разорвала помолвку? Я общалась с Яйлой в старшей школе, и знаю, что она совершенно не сентиментальна. Скорость, с которой она выбрасывает людей, которые могут навредить ее репутации — феноменальна.

Жаннэй задумалась.

— С таким же успехом, — сказала она наконец, — Яйла может ее и защищать.

— Яйла?! Смешно! — Фыркнула Ылли.

Не то чтобы Жаннэй не доверяла Ылли. Пока все, что сказала ей эта мышка, казалось очень даже логичным. Но сложно было не заметить, насколько Ылли склонна к импульсивным и необдуманным поступкам, решениям, которые в жизни не пришли бы в голову человеку хоть сколько-нибудь рациональному.

— Кстати… почему ты решила притвориться стажером, Ылли? — спросила Жаннэй.

— Ну, я и правда хотела кое-чему поучиться. И младшим больше доверяют. И вдруг ты бы оказалась ни на что не годной чинушей? Я бы тебе ничего тогда не рассказала! Я и Лиль сказала не болтать лишнего!

Притвориться стажером, чтобы устроить проверку, и совершенно не подумать, как легко может вскрыться настоящий возраст; уговорить младшего брата навесить на следящую-сопровождающую «пиявку», чтобы не звонить ей по телефону; пытаться украсть у подростка серьги, которые с очень малой вероятностью могут помочь сыну, всего за пару недель до события, которое скорее всего поможет…

Из этого всего можно было сделать целых два вывода: плохой и хороший.

Хороший: Ылли вряд ли подожгла дом Лиль, потому что Лиль и Герка так или иначе приложили руки к спасению ее сына и теперь ей очень нравятся. Ну и потому, что совершенно не умеет продумывать пути отхода, да и влиятельных родичей у нее нет, так что ее задержали бы еще в первую пару дней.

Плохой: ее суждениям касательно Яйлы не стоит доверять. Судя по всему, Яйла когда-то ее сильно обидела, и теперь всегда будет в глазах Ылли злодейкой. Чтобы кошка не сделала, все будет казаться ей частью злобного и страшного плана.

Нет, нельзя рубить с плеча.

Как минимум, надо разобраться с тем, что именно случилось на попрыгушках. Потому что теперь понятно, что именно попрыгушки, скорее всего, закончив одну историю — с серьгами, стали триггером для запуска истории новой — с поджогом. И никто не объяснит, в чем именно Лиль там напортачила, лучше самой Лиль. У нее было время об этом подумать. Для Жаннэй Лиль станет замечательным толмачом: она ведь своего рода билингв, попала в Тьмаверст в достаточно зрелом возрасте, чтобы понимать, чем Тьмаверст отличается от других городов, но при этом достаточно юной, чтобы полностью в этот город вписаться.

— Что ж. Пойду поговорю с Лиль, — Жаннэй встала, бросив короткий взгляд в свой кофе: в палате Лиль было пусто, около палаты тоже, Лиль же спала, по старой женской привычке обняв скомканное одеяло, — Герка!

Да, пожалуй, она сможет провести его так, чтобы никто не заметил. А значит из кожи вылезет, но проведет.

— И дайте мне какой-нибудь стеклянный шар, пожалуйста, — крикнула она в сторону кухни.

Голос повысила только из вежливости. Она отлично знала, что ее и так услышат.

* * *

— Она тебе нравится?

— Кто?

— Ну, Лиль. Ты ж ее будущий родственник, типа.

— Она мне нравится, но ты ошибся.

Умарс приехал сюда, чтобы повзрослеть и что-то понять в этой жизни. Пока что-то не очень получалось. Зато отлично получалось жарить на палочке сосиски.

— Это уже пятая.

— Угум.

— По три на человека! — Возмутился Данга.

Умарс взял шестую.

— Я забрал твои сосиски, — кивнул он.

— Эй! — Данга моментально подгреб себе зефир, — Иди ты.

— Можешь взять мои, — предложила Бинка, — я все равно не люблю подгорелое.

— Обойдусь, — вздохнул Данга, — Умака же на меня дуется, что тебе-то страдать. Раз Умка дуется, значит есть косяк, ведь так? Я ему доверяю.

— Но я правда не лю…

— Не на тебя, — уточнил Умарс, — на твоего брата. Я же не слепой.

Данга подобрался, посерьезнел.

— Бинка, — попросил он, — ты не могла бы встать к тому дереву и проследить, чтобы к нашему костру ни одна песчанка не проскочила?

— А я возьму и твои сосиски, — добавил Умарс, — в последнее время есть хочется просто зверски.

Тело менялось. Умарс стал лучше видеть, лучше видеть, лучше чуять. Больше есть. Мама радовалась, папа гордился, Ким, кажется, не заметил, Мрыкла поглядывала с опаской. Данга… однозначно заметил, но ничего не говорил.

Умарс не очень понимал, в каких они отношениях. Данга вел себя запанибрата, но он вел себя так со всеми: это был его способ существовать и добиваться своего. Хотелось, конечно, верить, что Данга общается с ним просто так, но… не получалось.

У Умарса уже очень давно не было друзей, но с тех пор, как мышцы начали наливаться силой, а трансформация легче поддаваться, желающие подружиться выстраивались в очередь. Все, не будет больше никаких больше одиноких дней рождения и приглашений на вечеринки, отправленных по ошибке. Кто знает, может, предусмотрительный Данга просто занял очередь первым?

Зачем ему вообще этот мутный парень? Что толку дружить с Жабой? Жабы коверные и лживые, и Данга пока ничем не опроверг этого стереотипа.

Челюсть взорвалась пульсирующей болью. Умарс подавился.

Данга пружинисто вскочил на ноги, сжав кулаки.

— Хищником заделался? Берешь что хочешь, оправдываешься какашками лесной птички? Ну вперед.

Умарс встал, потирая челюсть. В груди жгучим угольком тлела обида: за что?

Хотелось сказать что-нибудь едкое, но получилось только пробубнить:

— Какие еще какашки?

— Ну, тебе эту ерунду явно не напели. Для песни пованивает. Слушай, Умка… Я жаба. Мой брат жаба. И да, так вышло, что он общается с Лиль. Может быть и чего еще. Слухи пошли, это да, но… если бы на месте моего брата был бы какой-нибудь Волк, никто бы не пикнул, ясно? Если у девушки есть выбор — девушка выбирает, так всегда было. И ты бы не пикнул. Но Герка не хуже любого волка.

Данга говорил это тихо, и на первый взгляд совершенно спокойно. Но лицо его побледнело от ярости.

— Так что или не смей пищать, или готовься за это отвечать. Я и не посмотрю, что ты вроде как заделался моим другом. Я тебя уважал — но мне сложно уважать тех, кто чуточку нарастил мускулов и тут же развонялся.

Умарс посмотрел на свои руки. Недавно он научился выпускать отличные когти. Он легко побьет Дангу, не нужно быть жрецом Окоса, чтобы это понять. Но, выиграв бой, он начнет долгую и вряд ли победоносную войну. Потому что Данга настроен даже слишком серьезно. Потому что Дангу достали, и, отомстив Умарсу, он отомстит всем.

Потому что такого предательства Данга не простит и будет мстить еще лет сорок или шестьдесят — до самой Умарсовой непредвиденной смерти без причины. Вряд ли ему на голову упадет кирпич — нет, это будет что-нибудь поинтереснее.

И Данга даже поплачет на могилке. Возможно, даже искренне. Такое развлечение скончалось!

Умарсу было за что ненавидеть Дангу. У него были причины распушить хвост и вступить в войну.

Но…

Он внезапно понял, что совершенно не хочет.

Потому что ему нравится проводить время в его компании. И Бинка тоже клевая девчонка, хоть и очень старается, чтобы никто не замечал, что она девчонка.

И потому что он и сам знает, что перегнул палку. У Данги было всего две болевые точки: его происхождение и его брат. А Умарс, фигурально выражаясь, сложил пальцы козлом и ткнул сразу в обе.

Осталось только Бинку доской назвать. Ну, чтобы окончательно окозлеть.

— Извини. Я говорю это не потому, что боюсь, — поспешно поправился Умарс, — но извини.

Данга расслабился, но не до конца. Только кулаки опустил.

Обошел костер, сел в самую гущу дыма, и остался там — жаба в тумане.

Надутая жаба в тумане.

— Дурная была идея, — вздохнул он, уставившись то ли в огонь, то ли на свои ладони, — пытаться общаться с хищниками. Вам как сила в голову ударит, так все. Ты зачем поехал-то?

— Ты позвал.

— Мог и отказаться.

— Не захотел.

— Зря. Тебе нечего тут делать. Плохая была идея. Я осенью тупой становлюсь.

Умарс попытался подойти, но закашлялся, заслезились глаза; обострившееся обоняние оказалось и слабостью тоже.

Данга похлопал его по плечу.

— Водички попей, сосиской закуси… хищник. Знаешь, что клево? Вот меня так же избегали, когда я разок на сходку главарей приперся. Дурак был. Почувствуй себя в бородавчатой шкуре на чужой вечеринке, что ли.

И ушел. И Бинку забрал.

Ну, совсем ушел.

И что-то Умарсу подсказывало, что Данга не будет устраивать сцен или тотального бойкота; вряд ли кто-нибудь из взрослых заметит, что что-то не так. От удара даже синяка не останется, не так уж и сильно он ударил, скорее неожиданно и обидно… Данга чуть подостынет, подойдет, извинится за свое поведение и снова будет весел и дружелюбен…

Но что-то сломалось.

Умарс что-то сломал.

Проснувшийся хищник наворотил дел. Или никто в Умарсе не просыпался: просто раньше трусость не позволяла наглеть, а теперь он перегнул палку и закономерно огреб.

Но списать все на инициацию было так соблазнительно… Это не он. Это хищник. Это все хищник.

Это все хищник!

К Окосу его!

Если уж влезать в жабью шкуру, так полностью.

* * *

Ким не понимал.

Он так отчаянно старался понять, но будто бился в стеклянную стену. Люди говорили с ним, и он их слышал, но у него в ушах будто стоял какой-то фильтр, который не пропускал те смыслы, которые другие вкладывали в слова.

То, что ему казалось дурной шуткой, бредом сумасшедшего, другие почему-то воспринимали всерьез. Особенно хороша в этом была Яйла. Ким не мог найти с ней общего языка, и она вовсе не собиралась облегчать ему задачу; когда-то юная мачеха старалась подружиться с маленьким Кимом, а Ким ее ненавидел. Зря. Яйла всегда возвращала должок.

Вот почему Ким так вцепился в Герку: тогда на его глазах два брата разыграли какую-то сложную схему и, похоже, даже вышли из нее победителями, но Ким так и не понял, в чем именно его победили. Мрыкла дулась, Умарс пришел с синяком, и Ким вдруг ясно осознал, что это все из-за того, чего он не может понять.

А вот Герка понимает.

Он понял, что у Кима договорное свидание до того, как Ким сам смог это осознать. То есть… Лиль, конечно, красивая, этого у него не отнять, но она же школьница. Она красивая девочка, а не девушка. До того, как ей показали его фотографию, они даже не были знакомы; когда Киму показали фотографию Лиль, он не сразу разобрался, зачем Мрыкле спрашивать у него, красивая ли у нее школьная подружка.

А когда Мрыкла попыталась ему объяснить, так и не смог до конца в это объяснение поверить.

И вот, теперь они знакомы, и Ким принял решение: они возвращаются с попрыгушек и он прекращает этот фарс, даже если после этого ему придется уехать из города и лишиться рода.

Когда-то давным-давно мама учила его складывать кота из бумаги. У Кима никак не получалось, и тогда он смял заготовку, разодрал в клочья, разревелся… мама вздохнула и сунула ему в руки яркий пластилин. Ким был совсем маленький, он моментально отвлекся на новую игрушку… с пластилином у него дело пошло куда лучше, но все равно выходило криво. Его пластилиновый кот больше походил на человечка с большими ушами… Он прилепил ему еще и хвост, но это не сильно помогло. Хотя мама все равно сказала, что получилось красиво.

Мамы всегда льстят.

Иногда Ким чувствовал себя тем, самым первым неудачным бумажным котом, которого скомкали и выбросили с глаз подальше, точно так же, как убрали на чердак мамины фотографии после ее смерти. А Умарсу повезло стать пластилиновым человечком, только вот его мама никогда ему не льстила.

Яйла не скрывала своего унизительного беспокойства за слабого сына. Не за его боль, а за его слабость.

Только вот Яйла ошиблась.

Ким знал, что так выйдет. Где-то в глубине души он знал. Он понял еще когда Умарс только отпрашивался поехать с Дангой. Впервые он что-то понял — и ужаснулся.

Не стоило сюда ехать, здесь он лишний, но иллюзорная возможность хоть где-то оказаться вовремя и кого-то защитить не позволяла отказаться от этой затеи.

А еще он знал, что не поймет, что именно Умарс сделал неправильно, потому что окажись он на его месте, возможно, и сам решился бы прыгать.

И его собственное желание вытащить Герку казалось ему совершенно естественным… Лиль его остановила.

Лиль, как и Герка, понимала в здешней жизни куда больше него. Она была так запугана этим местом, что Ким все время боялся, что какое-то его лишнее слово или лишний жест сломает ее. И он прятался за телефоном и сигаретами; пожалуй, он и сам ее боялся — или боялся того клейма, которое выжег на ней Тьмаверст.

Но когда Герка ушел под воду, в ней внезапно появилась уверенность, которой раньше Ким не замечал. Ей наконец-то стало плевать на Тьмаверст, и она выплюнула свой страх вместе с истошным криком: «я проиграла ему в литивоме!»

Когда она шла к реке, она выглядела куда взрослее, чем на той фотографии, которую когда-то протянула Киму Мрыкла. Когда она побежала по воде, балансируя, как цирковая гимнастка, бредущая над пропастью по тонкому канату, она была очень красива.

Влюбленные девушки всегда красивые.

Она легла на злополучное бревно, с которого соскользнул Герка, и опустила руку в воду.

И Герка схватился за эту руку.

Ким наконец-то зажег изжеванную сигарету и заметил кровь на когтях. Заметил когти.

Чтобы спрятать их, пришлось приложить немалое усилие.

Он склонился перед Эдде, извиняясь за вспышку гнева. Паренек чуть кивнул в знак того, что извинения приняты.

Ким умел заминать дела. За его недолгую практику он научился чуять особенно сложные. Для этого ему не нужна была подсказка Герки, это ведь была его профессия.

Да и не смог бы Герка сейчас ничего подсказать: сначала ему надо было бы хорошенько откашляться.

— Эдде, — сказал Ким: себе подобных он тоже умел чуять, Эдде все эти два дня вертелся вокруг Герки и вечно оказывался в каждом месте, где конфликт должен был бы разгореться, но так и не произошел, — мы должны это замять.

И говорил он не о царапинах. Эдде сразу понял — умный мальчик.

— Песчанки болтать с чужими не будут, Жаб никто не послушает. Но слух все равно просочится, — покачал головой Эдде, — я могу только оттянуть момент, — он понизил голос и сказал почти шепотом, — Жаба у Кота невесту увела. Не каждый день бывает. Ваша мачеха будет в ярости.

— Надеюсь, она будет злиться на меня. И да, пришли мне больничные чеки.

— Не оскорбляйте меня, Ким. Я сам виноват, и это царапины.

Эдде протянул руку.

И, хоть и сложно было прочесть выражение его лица из-за огромных солнцезащитных очков, Ким решил ему довериться.

Он пожал протянутую руку, надеясь, что сделка все-таки выгорит.

Ким бросил взгляд на сидящего на берегу Герку. Вокруг него хлопотала Лиль и пара песчанок, которых та позвала на помощь. А еще виноватый Умарс, который никак не мог понять, куда себя деть. Стоило подозвать Умарса к себе и хорошенько отчитать… но Ким знал, что в случившемся есть и его вина. Он сам это допустил.

Да уж, жаль, что Кима не вытянет из беды изящная женская ручка. Придется самому выбираться из этого болота.

Так или иначе.

Похоже, свой кошачий хвост все-таки придется отбросить. Ну и ладно, все равно он ему не шел.

Глава 12

В автобусе пахло бензином. Было холодно и при этом душно: на остановках двери пропускали очень немного воздуха и очень много людей.

Жаннэй с превеликим удовольствием дошла бы до больницы пешком, но тихий голосок внутри нее неумолимо отсчитывал время до того самого момента, как станет слишком поздно.

Поздно для чего?

Этого она не знала.

Наверное, будь у Жаннэй возможность спросить у сестры, та назвала бы это состояние «тревогой», но Жаннэй не была в этом уверена. Быть может, это интуиция вдруг решила подать признаки жизни.

Ылли вела Герку-в-теле-Лиль какими-то особыми песчаночьими дворами: еще один повод для беспокойства. Несмотря на все видимое простодушие мышки, Жаннэй никак не могла до конца ей довериться. Даже скорее из-за ее простодушия: Ылли продемонстрировала удивительную способность не придавать значения важнейшим вещам, раздувая при этом мелочи до невиданных размеров. Она могла чего-то не договорить и без злого умысла, просто потому, что в ее мышином мозгу замкнуло не те контакты.

Ким настоял на том, чтобы поехать с Жаннэй. Он удивительно спокойно относился к мышиным заскокам, как будто повидал в исполнении тьмаверстцев крендели куда хуже, и это превратило его нервы в стальные канаты.

«Я доверяю Ылли, потому что она хочет добра и вполне понимает, что делает», — сказал он, когда они решали, как будут добиться до больницы, — «и я доверяю Герке».

«Но ты хочешь поехать со мной», — заметила Жаннэй и с удивлением услышала в своем голосе нотку обиды.

Ким постучал незажженной сигаретой о край пепельницы.

«Ылли должна Герке, и здесь это значит очень многое; ты никому не должна», — наконец сказал он, виновато отводя глаза, — «Ты мне очень нравишься, и ты выглядишь надежной, как… как… ледяная глыба? Ты не сделаешь глупости на горячую голову, я очень ценю это… И я хотел бы тебе верить; но я не уверен… что это твои проблемы».

И Жаннэй понимала, что он прав. Она бы тоже себе не доверяла на его месте. Потому что в отличие от Кима, который стал этим детям другом, или Ылли, которая задолжала Лиль и Герке здоровье собственного сына, она была всего лишь мелкой чиновницей, приехавшей уладить проблему так, чтобы она не создала лишнего шума.

И отсутствие шума было первостепенной задачей.

Это было… логично.

Но когда освободилось место у окна, Жаннэй юркнула туда и отвернулась так, чтобы и краем глаза не видеть Кима, рассматривая проносящиеся мимо улицы.

Она всегда старалась поступать правильно. Но сейчас она была сбита с толку. Как будто какой-то злой пират, как в той детской книге, положил ей топор под внутренний компас, и стрелка начала вести себя расхлябанно и нервно, совершенно не собираясь указывать верное направление и направление вообще.

Слишком мало информации.

Она знала лишь, что Герке и Лиль нужно устроить встречу и поменять их обратно. А что будет потом… то будет.

В кармане вдруг завибрировал телефон.

— Ланерье? — спросила Жаннэй без особого, впрочем, удивления.

— Я звоню… зачем же? — обескураженно спросил Ланерье и Жаннэй вдруг ясно увидела его отражение в оконном стекле: худющего парня — белые глаза слепо вглядываются в пустоту, тонкие пальцы треплют одну из бесчисленных белых косичек, острый птичий нос вот-вот вырвется из отражения и проткнет кого-нибудь — если переносица прежде не порвет натянутую тонкую кожу.

Он вдруг повернул голову в ее сторону: его глаза ничего не видели, но на интуицию он никогда не жаловался и всегда чувствовал ее взгляд.

— Я хотел рассказать притчу… про девочку, жабу, мышку, кошку… но запутался в действующих лицах, — жалобно сказал он, — но я могу сказать, кто больше всех виноват. Сказать?

Жаннэй промолчала.

Обычно она… нет. Не в этот раз.

В этот раз она молчала, сжимая трубку в дрожащих пальцах.

— Обычно ты сразу же сбрасываешь звонок, Жаннэй, — Ланерье искривил тонкие губы, — что с тобой случилось? Каждый раз, когда я звонил тебе, чтобы рассказать притчу, ты тут же отключала телефон. Я звонил тебе, зная, что ты так сделаешь. Быть может, только потому я тебе и звонил? Чтобы ты имела возможность послать меня и мои притчи. У Лаллей не выспросить ответа, но я всегда думал так.

— Я… — Жаннэй задумалась, и сказала медленно, — похоже, мне и впрямь нужна эта история.

— Впервые ты больше нуждаешься в ответе на загадку, чем в возможности ее разгадать, — вздохнул Ланерье, — извини. Я не могу дать тебе то, что тебе нужно. Если бы ты этого не хотела — то пожалуйста, но вот так… Иногда мне очень жаль, что я не служу какой-нибудь менее сумасбродной богине…

— Я понимаю, Ланерье.

Она и правда понимала. Ей удалось избежать серых жреческих одеяний; Ланерье же закутали в них, как в кокон, чуть ли не сразу после рождения. Она знала, чего он лишен, даже лучше его самого — потому что у нее-то была возможность жить иначе.

— Нас с тобой, Жаннэй, когда-то лишили права принимать участие в судьбах людей, — вдруг сказал он, — тебя сделали безучастной; я же — глас шальной судьбы, ее руки и орудие, часть целого — сам по себе ничто. Но, похоже, ты все-таки смогла влипнуть в историю? Не наблюдать со стороны, а стать ее частью?

Жаннэй впервые за поездку посмотрела на Кима. Он крепко ухватился за поручень и, кажется, подремывал стоя, не замечая, как от него шарахаются другие пассажиры. Вокруг него образовалась зона отчуждения — около метра. И благодаря тому, что он нависал над местом Жаннэй, ей было чем дышать в переполненном автобусе.

Хоть воздух этот и был пропитан не слишком приятным запахом дешевых сигарет.

Она смогла стать? Или ее втянули?

Или она захотела, чтобы ее втянули?

Втянулась?

— Не знаю, хорошо ли это.

— Но ты ведь к этому стремилась? — Ланерье вдруг улыбнулся, так, как улыбался только он, чуть жутковато, обнажив сразу и верхний и нижний ряд зубов, — может, чтобы заслужить право влипать в истории, надо хоть из одной выкрутиться самостоятельно? Без Юлги и ее семьи. Без Круга. Без меня. Без отправления неугодных к Окосу — слишком простые пути Лаллей никогда не нравились.

— Так вот зачем ты звонишь? — Жаннэй склонила голову и впервые приняла тяжелый взгляд его пустых белых глаз, — Чтобы объявить мою историю испытанием?

— Ты только что решила, что вправе назвать чужую историю своей лишь потому, что она случилась на твоих глазах, — отражение вдруг подернулось рябью, — и что кому-то вообще может понадобиться тебя испытывать. Ты эгоистка. Ты всегда была слишком человечна для служения. Вот, что я должен был сказать… а вот, что хочу: живи так, чтобы Лаллей тебя в свой храм ни за что не приняла, моя счастливая подруга! Я рад, что вожу с тобой знакомство.

Ланерье закашлялся; схватился за горло. Его горло так часто использовала Лаллей, или та сила, которую он звал ее именем, что говорить от себя ему всегда было больно.

— Мне стоило сразу сбросить звонок, а не мучить тебя, — покачала головой Жаннэй.

— Я рад, что в этот раз ты не сбросила.

— Все меняется. И твое время придет, — вздохнула Жаннэй и нажала кнопку.

Еще несколько секунд она смотрела, как старый друг и товарищ по несчастью стискивает узкий ворот колючего шерстяного одеяния и содрогается в кашле всем своим тонким мосластым телом, а потом отпустила его образ.

Ланерье всегда приходил ей на помощь, когда она сомневалась.

Он был ее запасным компасом.

Но пришла пора выкинуть эти бесполезные игрушки и просто довериться ветру.

Ветер нес с собой запах сигарет и тревог.

И нелогичных, но единственно возможных решений.

* * *

Когда Герка открыл глаза, Лиль сидела рядом.

Он помнил ее руку. Тогда он просто вцепился в нее, потому что это было спасением.

Но теперь он жалел. Очень жалел.

Он всех подвел.

Он не смог проконтролировать Дангу, он не предусмотрел того, что Умарс тоже решит участвовать. Это обернется проблемами для него и для его семьи.

Он создал эти проблемы.

Легкие горели; он уже кашлял, когда очнулся, и никак не мог прекратить. Кашель выворачивал его наизнанку, и Лиль неловко хлопала его по спине, и рядом присел Ким, и в нем, в самой его позе, в глазах, в выражении лица было только участие.

Никакого гнева.

Должен был быть гнев.

Лиль вытащила его. Лиль его вытащила. Как это произошло? Что она сказала?

Только у Кима было такое право. Только у него. У Лиль не было. Но это была ее рука. Герка до сих пор помнил тепло ее тонких пальцев.

Почему он это запомнил? Как разглядел? Как смог дотянуться? Он же отключился… Нога соскользнула, потом удар и мутная вода… Пришел в себя на мгновение? Повезло?

Все-таки хорошо, что из Герки вышел такой никудышный учитель: если бы Ким смог понять все то, что Герка так старался ему втолковать, если бы не был тьенцем в каждой из девяти своих кошачьих душ, он бы сейчас уже выпустил когти и оставил на Геркиной шкурке пару шрамов.

— Ким… кхе-кхе-кхе… прости, — наконец смог выдавить он, — прости…

Ким покачал головой.

— И что же ты за человек такой, — сказал он, — говоришь мне «прости» вместо того, чтобы сказать Лиль «спасибо».

— Прости… уж, — Герка попытался улыбнуться, но снова зашелся в кашле.

— Герка, тебе стоит отдохнуть, — участливо, даже слишком, заговорил Эдде откуда-то сверху; Герка повернул голову, чтобы понять, сердится ли тот, но эти дурацкие очки слишком хорошо скрывали его лицо, — тебе тут больше нечего делать.

Вот на ком Ким сорвался. Да уж, перед Эдде тоже стоило извиниться.

Он… все-таки сердился.

Какое-то время Герка учился с ним в параллельных классах, но, когда пришла пора переводиться в старшую школу, Эдде забрал документы и навсегда растворился где-то в глуби песчаночьих кварталов. А потом появился снова — перед попрыгушками, вместе со списком продуктов, которые нужно было докупить на «его детишек», так он это назвал. И контактами дяди, благодаря которым устроить Попрыгушки стало куда проще, чем Герка это себе представлял.

Это не была дружба или приятельство; Герка бы назвал Эдде коллегой, если бы организация инициаций хоть где-то считалась бы работой.

Жабы ничего не имели против Песчанок, а Песчанки против Жаб. Они просто… не доставляли друг другу проблем. Нейтральные отношения. Кооперация.

Но теперь Герка не был уверен, что не стал проблемой. Ведь Эдде почему-то с ним говорит, настоятельно что-то советует… почему?

А потом его озарило.

Пиит.

Когда Герка вмешался и согласился помочь Пииту, он стал не просто Жабом, с которым можно обсудить, сколько закупить туалетной бумаги. Гуга бы не позволил такого, если бы Герка вдруг решил с ним посоветоваться; вряд ли кто-нибудь другой решился бы. Да и Герка не согласился бы, не почувствуй он у мальчишки родственный дар. И…

Если бы не вмешалась Лиль.

Когда Герка начал ее слушаться? Почему?

Простой вопрос, да и ответ не сложный. Но для них еще не пришло время.

Эдде не за что на него сердиться. Эдде просто возвращает долг, хоть и не слишком дипломатично при этом выражаясь.

В любом случае, стоит к нему прислушаться и поскорее уйти. Герка понимал, что он сам по себе — эпицентр скандала.

Скандала, который будет стоить Лиль репутации, и еще аукнется Киму.

Он не справился с организацией попрыгушек, он сам по себе проблема и виновник проблем. Эдде из тех, кто проблемы устраняет. Остается только надеяться, что он справится.

Герка склонил голову и позволил помочь себе подняться.

— Лиль, отведи его в дом, — продолжил распоряжаться Эдде, — он может идти сам, не думаю, что понадобится кто-то еще, не правда ли, Гуга?

Ответом был выпущенный Гугой клуб дыма: он не возражал.

— Ким, — попросил Герка, — ты не мог бы забрать Дангу с того острова? Я верю… Я надеюсь… Я рад, что мои извинения приняты, но если Данга захочет принести свои, то не принимай их так же легко.

Ким резко мотнул головой, будто вытряхивая из нее неприятные мысли.

Таков уж Ким, вряд ли он вообще собирался кого-то обвинять. Чудак. Есть же, за что. Все адвокаты такие добрые?

Герка скосил глаза на Лиль. Она злилась так, что казалось, что от ее мокрых волос вот-вот повалит пар.

— Умарс, — резко сказала она, глядя на зареванного котенка, — я надеюсь, что ты что-то получил с этого. Потому что нам всем это дорого обойдется.

— Лиль, не надо, — попытался вмешаться Герка: на Умарса было страшно смотреть, — наверняка это Данга его вынудил, и… Умарс, с тобой все будет в порядке.

— О да, Умарс, — скривилась Лиль, — с тобой все будет в порядке.

И она буквально поволокла Герку к лодкам.

Почти весь путь до дачи они преодолели в тишине. Лиль злилась, Герка опирался на ее плечо. Не то чтобы он не мог идти сам… хоть у него и ныла голень и немного кружилась голова, но он бы смог…

Но ему нравилось опираться на ее плечо.

И это было неправильно.

Он жалел, что всех подвел.

А больше всего — что подвел Лиль. Что ей пришлось протянуть ему руку. Что ей придется расплачиваться — не зря же она так сердилась на Умарса.

Почему на Умарса, а не на Дангу?

Впрочем, это его мало заботило. Как он ни старался переключиться на этот вопрос, куда больше его волновало другое: почему Лиль протянула ему руку?

— Ты… Что произошло? — Забросил он пробный камешек.

— Ты упал с бревна, — сухо ответила Лиль, — ударился головой. Ким бы не смог тебя вытащить.

— Но только он имел право…

— Я сказала, что проиграла тебе в литивоме. Осторожнее, тут корень. Ну я же говорила, осторожнее! Я так без руки останусь.

— Что?!

— Ну, это мелочи. Все иногда проигрывают в литивоме. Когда я готовилась к первенству, я вечно проигрывала. Даже не знаю, почему это сработало, — поспешно ответила Лиль, — а ну руку верни!

Но Герка отшатнулся.

— Почему ты мне врешь? — спросил он тихо.

Пыльная тропинка под ногами, лес вокруг; тихонько шумит листва, где-то поет птица.

Мгновение растянулось, как жевательная резинка: Лиль отвела глаза, сжала губы, подбирая слова.

— С чего ты взял?

— Ты отлично знаешь, что крикнула. Ты — знаешь.

Она пожала плечами.

— Женихом больше, женихом меньше. Какая разница? Если оба — фиктивные. У меня не было выбора, вот и все. Не было.

— Вот как?

— Именно так. А теперь давай, хватит геройствовать. На тебя ж смотреть страшно, синий весь, трясешься…

Она протянула ему руку.

Снова протянула ему руку.

И Герке хотелось, очень хотелось, безумно хотелось за нее уцепиться. То, насколько ему этого хотелось, пугало. Ему хотелось обнять ее. Зарыться лицом в мокрые волосы.

Когда он очнулся, больше всего ему хотелось сказать ей: «спасибо».

И потому так болезненна была мысль, что у него нет на это права.

Он и так доставил слишком много проблем. Он сам — ходячая проблема. Нельзя. Ему нельзя. Он жаба. Она — кошкина невеста.

Нет, не так. Ничья она не невеста. Она — своя собственная. Он не Яйла, чтобы пользоваться моментом и ее плачевным положением.

Мокрая футболка немного просвечивала. Почему так сложно… не смотреть?

Ему даже нечем ее прикрыть. Он ничего не может. Только… отвернуться. Она даже не взяла с собой куртку… забыла? Или нырнула прямо в ней, а потом сняла?

Неважно. Опять он уходит от главного вопроса…

А ответ на него очень простой. Слишком простой. И выход только один.

И он не дурак, чтобы поддаваться самообману.

У Лиль не было выбора, вот и все.

А Герка не имеет права выбирать.

— Я… сам дойду. И тебе лучше… Прикрыться, что ли?..

— Эй! — Лиль вспыхнула до корней волос и тут же скрестила руки на груди, — Я тебя вытащила, а ты… Окос, эти парни… где хотя бы «спасибо»?

— …прости.

И ее слова вонзились ему в спину, как копье.

— Да засунь себе это «прости» знаешь, куда?!

Сложнее всего было не оборачиваться.

* * *

Данга был доброжелателен и учтив, насколько может быть учтив одиннадцатилетний пацан. Он улыбался Умарсу, не разжимая губ, но так широко, что его лягушачий рот норовил растянуться до ушей; он не смотрел приятелю в глаза, покорно склоняя голову каждый раз, когда возникала такая необходимость.

Его руки расслабленно мотались по бокам тела, и он не делал ровным счетом никаких попыток сжать кулак.

И это действовало на Умарса куда сильнее, чем десять тысяч пощечин.

Лиль наблюдала за этой маленькой Дангиной победоносной войной, и начинала чуть лучше понимать Герку.

Было у братьев кое-что общее: они очень четко проводили границы. Моментально возводили стены. Хороши в защите, вот как.

Стоило кому-то сделать неверный шаг в их сторону, и они тут же принимали меры.

Лиль знала, что Данга не виноват в том, что затеял Умарс. Он бы просто не мог; он бы вообще не позвал с собой Умарса, если бы не недооценивал его, если бы знал, что тот способен на такое. Он ведь был очень храбрым, очень наглым и неординарным, но все-таки Вааром: парнишкой из рода тех, кому очень дорого давались любые нарушения неписанных законов и правил. Он никогда не нарушал их просто так.

Когда Данга травил Умарса, это ничем не грозило его семье; когда Данга дружил с Умарсом, это было выгодно его роду; но единственным, кто получил хоть что-то от прыжков Умарса, был Умарс. Данге же это сулило только множество проблем.

Лиль же на котенка почти не злилась. Все иногда поступают эгоистично, и разве могла эта мелочь просчитать последствия?

Все те последствия, которые грозят ей, она накликала на себя сама. Как Умарс не мог остаться простым зрителем, так и она не могла не протянуть руки. Нельзя злиться на кого-то лишь за то, что тебе пришлось выбирать.

Но она все равно не могла говорить с ним спокойно. Получалось только шипеть. Она понимала его, она не таила на котенка обиды, но… нет, не получалось у нее скрывать ту капельку иррациональной злости, что жгла ее изнутри.

Все так хорошо начиналось, и тут раз! Испортилось. Из Тьмаверста Лиль уезжала только с одной проблемой, а тут и вторая нарисовалась.

Ким уехал раньше, его вызвонили с работы, так что ехали обратно немного уменьшившейся компанией. Не было еще и Амме — остался нянчиться с Пиитом, наверное.

Герка молчал и смотрел в окно; Умарс пытался было расшевелить Дангу или Бинку, но если Данга еще отвечал иногда, хоть и предельно вежливо и безлико, то Бинка просто молчала, старательно кося куда-то на кончик правого уха Умарса.

В результате бедняга окончательно затих и остаток пути отковыривал когтищами чешуйки краски от сиденья.

Лиль смотрела на Герку. Она могла позволить себе пялиться; то, что она сделала до этого, было куда хуже.

Он так и не отдал ей резинку. Собирались в спешке, в суетливом молчании, и вряд ли он вообще вспомнил про свои дурацкие волосы, они ведь ему больше не мешали. Теперь он напоминал маленькую девочку в детском садике, у которой волосы еще не отросли достаточно, чтобы собрать их все, и которой родители просто делают забавный хвостик, потому что это мило.

Еще и волосы светлые…

Луковка.

Горе… луковое. Что же ей теперь с ним делать?

Лиль никогда не любила обманываться. Есть реальность, и если уж эта реальность и грозит нагнуть тебя рано или поздно, разве не лучше встретить ее во всеоружии?

Но она очень долго обманывала себя. Не следует ли ей поблагодарить Умарса? Ведь благодаря его поступку она это прекратила.

Вчера ты просто играешь с парнем в литивоме, а потом краснеешь только лишь из-за того, что он увидел тебя в мокрой футболке; не раздумывая, вытаскиваешь его из воды, рискуя репутацией, которую так долго создавала, не покладая рук. Лиль мало-помалу к нему привязалась и, что самое страшное, заметила это слишком поздно.

Самым правильным было бы расстаться с ним на вокзале и никогда больше не разговаривать. Влюбленность, как и всякая зависимость, рано или поздно сходит на нет, если отстраниться от источника.

Но…

Лиль была реалисткой.

Герка — друг Кима. Им придется видеться. Попытки все прекратить будут мучительны для нее в первую очередь. Зачем ей это?

Ким слишком нездешний, ему… плевать. Он заботится лишь о людях, но не о приличиях. Так или иначе, но Лиль перестанет быть кошкиной невестой. Гнева Яйлы не избежать; Ким попытается помочь, но лишь наломает еще больше дров.

Герка отлично выстраивает стены.

И когда все это окончательно назреет и взорвется, как огромный гнойный прыщ, Лиль бы хотелось оказаться с Геркой за одной стеной. Вот так.

Не потому даже, что она хочет защиты, а потому, что ее невыразимо бесит то, что какой-то жаб посмел от нее отгораживаться. Она его просила? Вовсе нет. Рыцарь доморощенный, на самом деле — просто трус. Сложил лапки и в кусты: а то она не заметила, как он на нее смотрел, ага.

Ну нет, она не какая-то там зашуганная мышка, чтобы не чуть своей власти над парнем. Если она и переняла что-то кошачье от Мрыклы, так это уверенность в своих чарах.

Раньше она знала лишь, чего не хочет, но не видела выхода и просто ждала неизбежного. Но теперь-то она точно знает, кто ей нужен.

Любая ошибка может обернуться победой: главное придумать, как бы ее так повернуть. Закрыть на минутку глаза, а открыв вновь — посмотреть на ситуацию с другой стороны.

Ваары тоже влиятельная семья. И они смогут помочь забрать Канги. Жабам чистая кровь нужна даже сильнее, чем Кошкам: Лиль видела зеленые мозоли даже не бледных лапках Данги, что уж говорить о неудачниках вроде бородавчатого Гуги.

Лиль поймала себя на том, что снова считает выгоды.

Мечтательно смотрит на Геркин профиль и считает, считает, считает…

Она смотрела много фильмов про любовь и читала много книг. Жертвенность, жертвенность, жертвенность — вот, что там превозносилось. Если ты любишь, девочка, ты должна жертвовать, так говорили книги и этому подпевали фильмы.

Но Лиль всегда была практична.

Она готова была жертвовать лишь зная, что получит что-то в ответ. Герка понравился ей, потому что всегда готов был отдавать: он помогал, даже если не очень хотел; он отвечал добром на добро и вежливостью — на хамство. Он помнил обиды и был осторожен с обидчиками, но не опускался до мести.

Она захотела такого парня себе. Вот и все. Награда за все ее страдания. Что-то хорошее. Кто-то хороший.

Лиль не любила причислять себя к Кошкам: слишком много у них было дурных привычек. Она научилась у Мрыклы только полезным вещам.

Например — ходить сквозь стены.

Когда они вышли из электрички, Лиль потянулась, захрустев запястьями, и театрально схватилась за плечо.

— Ай! Ай-ай-ай! — Пробормотала она.

— Что такое? — Спросил Герка.

— Да ничего, совсем ничего, — растерянно улыбнулась она, будто бы ненароком потирая плечо, — все хорошо. Ой…

Данга склонил голову на бок. Серьезно, долго посмотрел на нее: вот ведь маленький паршивец! В чужой игре он разбирался куда лучше брата.

Лиль даже подумала, что сейчас Данга все испортит. Но он вдруг поддержал ее.

— Ты тяжеленный, а она тебя рывком вытаскивала. Потянула плечо, а ты не заметил, — буркнул он, — мне за такого брата стыдно прям. Кидала-эксплуататор.

— Что?

— Да нет, все нормально! — горячо возразила Лиль, — Я пойду домой, а то темнеет уже, а мне далеко, и там шпана всякая…

— Вот с таки-и-им рюкзачиной на больном плече, — театральным шепотом выдал Данга, старательно сгущая краски.

Умница, какой же умница, и почему она при первой встрече приняла его за чудовище? Лапушка-мальчик!

— Тебя проводить? — обреченно вздохнул Герка.

— У тебя же дети! — всплеснула руками Лиль, — Не надо, вовсе не надо, все нормально, правда-правда.

— За нами машина заедет, — фыркнул Данга, — попрошу водителя, он и Умарса отвезет. Покеда.

И ускакал, прихватив под руку Бинку и за ухо Умарса, прежде, чем Герка успел предложить подвезти и Лиль.

Лиль мысленно пообещала купить Данге когда-нибудь огро-о-омное мороженое. Или что он любит? Спросить, что он любит, и купить.

Заслужил.

И даже то, что Герка всю дорогу до ее дома старательно выдерживал между ними джентельменский метр, ее не сильно расстроило.

Потому что встреченную шпану, которая, заметив так и болтавшуюся в ухе у Лиль сережку и нового хахаля, попыталась проучить загулявшую соседку, он меланхолично послал к Окосу, а потом так же меланхолично драпанул от озверевшей толпы, не забыв прихватить с собой Лиль и рюкзаки.

Слишком глубоко погрузился в свои мысли, чтобы заморачиваться еще и дракой.

Прихватил он ее тоже по-джентельменски, за талию.

И летел не как Жаба, а как какой-то гепард, гигантскими прыжками.

Потому что он так старался к ней не приближаться, что Лиль могла видеть тень от этого усилия на его лице; и несложно было предсказать, что надолго его не хватит.

Может, он бы и справился, но Лиль не собиралась так просто его отпускать. Она терпелива, она подождет. Она спровоцирует, когда надо, и отступит, когда потребуется: древний женский танец, которому она научилась не от Мрыклы, а сама; Мрыкла лишь помогла отточить эти навыки до совершенства.

Семя вырастает в дерево, дерево дает плоды; рано или поздно он созреет и сам шмякнется ей в руки.

У них есть все время мира. Незачем торопиться.

Глава 13

В больнице ее ждали.

У этой женщины были такие тонкие губы, что, если бы не ее отчаянная попытка подчеркнуть их красной помадой, Жаннэй бы их и не заметила.

Женщина постоянно их облизывала, а потом тянулась рукой к сумочке, наверное, чтобы вернуть съеденную помаду на место. Тянулась — и отдергивала руку.

У нее были длинные ухоженные ногти: надо же, впервые за долгое время Жаннэй увидела такой сложный и дорогой маникюр. Даже Яйла просто красила ногти в золотистый цвет; трансформация не затрагивает ногти — единственный вывод, который тут можно было сделать.

Глаза-щелочки смотрели недобро.

Ресницы тоже были накладные. Но не бесконечно-длинные, какие цепляют девчонки перед дискотеками, а почти как настоящие, Жаннэй бы и не заметила, если бы не слегка отклеившийся уголок.

Женщина выглядела немного уставшей и очень напряженной.

— Я Ассакая из рода Ссок, дочь владельца этой больницы, — сказала она, — я хотела вас кое о чем попросить, мудрая Жаннэй… до того, как вы войдете.

Жаннэй пожала плечами: она уже стояла в холле, так что просьба была как минимум запоздалой.

— Да?

— Мы не участвуем в конфликте. Медики нейтральны. Мы не будем никого задерживать; мы не будем никого предупреждать; не вмешивайте персонал и медсестер.

— Да.

Точно. В Тьмаверсте больницами владеют Змеи. Вот откуда ногти, ресницы и привычка постоянно высовывать язык. Вряд ли Ассакая хотела показаться очень красивой; скорее, хотела бы, чтобы у нее просто росли хоть какие-нибудь волосы.

Теперь Жаннэй была почти уверена, что если еще немного приглядится, то и тяжелый на вид узел волос под шапочкой окажется париком.

В последнее время ей стало сложно сдерживать свое любопытство. Жаннэй заставила себя отвести глаза от ушей Ассакаи: ее бестактность могла все испортить.

К счастью, Ассакая продолжила свою речь.

— Но… Техника безопасности. Двери на пожарную лестницу всегда открыты.

Жаннэй склонила голову.

— Один мой знакомый говорил: медики действуют в интересах пациента, — сказала она осторожно, — если вашим пациентам вдруг понадобится помощь Ярта рода Хин, вы всегда можете к нему обратиться.

— Это не было услугой, но мы примем благодарность. — Ассакая оживилась, она явно не рассчитывала приобрести полезное знакомство.

Просто помогла и предупредила о том, что есть кто-то, о ком стоило бы знать, и кого стоило бы задержать — но, увы, никак. Были ли причиной ее поступка какие-то внутренние межродовые распри или долг роду Вааров, или она просто привязалась к пациенту, которого вряд ли хоть раз видела, — это Жаннэй не интересовало. Главное результат: открытый пожарный выход, который вполне может стать входом, и персонал, который будет старательно смотреть в другую сторону.

Она обрадовалась, когда услышала про Ярта: значит, ее действия вряд ли навредят. У Ярта было громкое имя: он был отличным врачом и замечательным скандалистом.

Жаннэй кивнула Киму. Тот достал телефон.

Жаннэй пошла вперед: ей необходимо было узнать у Лиль ее интерпретацию событий.

Но замерла около двери.

Она слышала два голоса.

Ее дар позволял ей присматривать за людьми, заглянув в стекло или в воду; за очень редкими исключениями она не слышала, что они говорят, только видела изображение. Поэтому она еще в детстве научилась читать по губам.

И у нее был выбор: отойти к окну в конце коридора, и увидеть, кто и как разговаривает в палате, и, возможно, что-то не расслышать, или банально подслушать, как школьница, застукавшая злейших врагинь за разговором в туалете.

А еще она могла просто постучать и войти, но это было бы глупо.

— …себя чувствую, — услышала она женский голос, — в это слишком сложно поверить, но Умарс… Умарсу сказал Данга… невозможно. Но ты… ладно, про случай с лодками Лиль еще могла рассказать своему… ты что, серьезно встречалась с Жабой? Не, ну он ничего, но он же потом…

Жаннэй почти услышала, как девушка со дверью скривилась.

Голос чем-то напоминал голос Яйлы. Такой же мягкий, грудной, не слишком низкий, но и не высокий. Разве что моложе.

Мрыкла.

— Но я не знаю, кем надо быть, чтобы рассказать парню про случай в клубе, так что… допустим, я тебе верю.

— Мрыкла, я не понимаю…

— Прости.

— Ты что?

Судя по шмыганью носом, Мрыкла обронила не одну слезу, а разразилась целым водопадом. Жаннэй воспользовалась этой короткой паузой, и рванула за проходившей мимо медсестрой с тележкой, поскрипывающей под весом грязной посуды.

Как хорошо быть представительницей Ведомства! Махнул удостоверением, сказал пару слов с грозным видом — и вот, чашка с остатками компота вся твоя, можно даже не возвращать, если не хочется.

Ассакая, конечно, просила медсестер не вмешивать, но разве это вмешательство? Можно было бы и обойтись, но для Жаннэй важно было видеть. Она не слишком полагалась на свои уши.

— Прости, что так вышло. Я ведь тоже виновата? Когда мама сказала мне, мне это показалось клевой идеей. Ну, то есть… я не знала Кима, но я была бы рада назвать сестрой тебя, а не какую-нибудь Фаргу, и… возможно, я надавила? Я… могла случайно подать идею, и все кончилось вот так… ты чуть не умерла, и вообще в теле Жабы… Парня-жабы… и это, наверное, так отвратительно.

Мрыклу передернуло.

— Ты же не настаивала.

— Но…

Лиль-в-теле-Герки неуклюже приподнялась на локтях.

— Даже если идея… вдруг… была твоя, вина за ее воплощение — нет.

— Даже если ты так ду…

— Мне все равно, — вдруг жестко перебила Лиль, — будь уверена, свое я с тебя стребую. Ты мне должна, раз уж хочешь быть должной. Так понятнее?

Кажется, Мрыкла слегка оживилась. Склонила голову на бок, спрятала кошачьи уши. Перестала судорожно комкать в руках подол короткой юбки.

— Понятнее.

— И прекрати ныть, тебе это никогда не шло, — продолжила Лиль, — я здесь битая, а значит, поищи себе другую жилетку, будь добра.

Мрыкла встала.

— И найду ведь.

— Я свободна, слава Хайе. Но… было весело. И случай с лодкой, и с клубом… Я не жалею. А еще… да, если я об этом расскажу Герке, он поймет.

— Ври больше, — фыркнула Мрыкла, скептически подняв идеальной формы брови, — лопатки не чешутся?

Лиль хмыкнула и отрицательно покачала головой.

— Ну надо же. А то я уже думала, вдруг у твоего парня крылья режутся. Жаба с крыльями — во был бы номер!

— Поймет, потому что моим парнем не был никогда. Другу можно рассказать.

— Ой, — сморщила носик Мрыкла, — да про вас даже Умарс дразнилки напевал, ну как дети, чесслово. Вот сейчас начнешь заливать, что вы даже за руки не держались?

— Мы…

— Подруга, ты вообще-то в его теле застряла. Ты главное ему не сболтни, что вы дружите — может выйти неприятный сюрприз.

И Мрыкла рассмеялась.

И так же, смеясь, вышла, чуть не пришибив Жаннэй дверью. Оглядела ее с ног до головы, презрительно приподняла губу, явно не одобряя юбку.

Жаннэй прошла в палату мимо нее: ей было как-то плевать. За спиной презрительно фыркнули, похоже, она попала в разряд немодных клуш.

Лиль улыбнулась, пожала худыми мальчишескими плечами:

— Не обращайте внимания. Ей это нужно. Она выбита из колеи, поэтому так делает.

— Я кое-что слышала.

Жаннэй закрыла дверь.

Цокот каблуков удалялся, пока совсем не затих. Жаннэй подумала, что даже если Мрыкла и осталась каким-то волшебным образом у двери, подслушать она все равно ничего не успеет: вот-вот подойдет Ким или Герка, или оба сразу.

— Когда она начала извиняться, я думала, это она тут заболела. Вообще не в ее стиле, — поспешно сказала Лиль, — она не при чем, но за меня испугалась.

Лиль так выгораживала подругу… Жаннэй даже задумалась на секунду, кого именно та хочет убедить — ее или, все-таки, себя.

— Да, — кивнула она, — я верю. Потому что кое-что слышала. А еще, скорее всего, еще полчаса-час, и тут будет очень жарко.

— Что происходит?

— Ну, во-первых, Герка собирался заскочить и вернуть тела на место. Во-вторых… просто поверь моему опыту. Ты сказала, вы не встречались?

— Это так важно?

— Это важно, потому что месть за измену иногда приобретает невообразимые формы, — Жаннэй присела на стул, — и потому что я не могу понять, защищает тебя Яйла или просто не хочет выпускать из зоны влияния. Так что объясни, будь добра.

— Это сложно сформулировать…

— Считай это репетицией: тебе же еще с Геркой объясняться. Судя по всему, ты для него тоже ничего не формулировала…

— Вы стали… злее, — заметила Лиль, — вы нервничаете.

— Это плохо?

Лиль склонила голову на бок и впилась в Жаннэй тяжелым, испытующим взглядом.

— Нет, — наконец покачала головой она, машинально попытавшись накрутить на палец чуть отросшую, но все еще слишком короткую прядь, — теперь я вижу, что вам не все равно.

Лиль не взлетела бы так высоко и не упала бы так больно, если бы не была проницательна. И если бы не умела находить общий язык с теми, кто ей полезен.

Жаннэй только что слышала, как Лиль изящно управляется с Мрыклой — хоть та и позволяла с собой изящно управляться, наверное, из-за чувства вины. И теперь она проворачивала то же самое с ней.

Впервые Жаннэй пытались надавить на эмоции. Она и заметила-то это скорее потому, что для нее такое было в новинку.

Она вдруг осознала, что когда тебя считают небезразличной, хочется быть небезразличной.

Надо же.

А она про это читала в какой-то глупой книжке, которую, кажется, дала ей Ния… Но сомневалась, что это и вправду работает.

— Я теперь знаю, что на меня напала Ылли, — вздохнула Лиль, переводя тему, — она мне рассказала. Когда… когда вы с крючка сорвались, она рядом была. И она намекнула, что… что с родителями все в порядке. Это правда?

Хотела бы Жаннэй знать. Ей-то Ылли не сочла нужным намекнуть. Песчанки такие Песчанки.

В голосе Лиль было столько надежды… но Жаннэй не умела врать из жалости.

К тому же, Лиль могла принять за намек какую-нибудь реплику, совершенно не относящуюся к делу. Разговоры с Ылли напоминали Жаннэй игру в шарики в темной комнате: никогда не знаешь, что твой шарик задел по пути и куда отскочил, в какую дыру в итоге закатится, и что Ылли выдаст в итоге.

— Я не знаю.

— Мне было бы проще, если бы вы сказали «да», — вздохнула Лиль.

— Да?

— Ну нет, теперь не сработает.

— Мне жаль.

— Эта фраза работает еще хуже.

— А кто напал на тебя во второй раз ты тоже знаешь?

— Во-о-от, так ближе к делу, — Лиль потерла виски, а потом растопырила пальцы левой руки и потупила взгляд, дергая себя за перепонки между пальцами, — думаю, Лайек. Кто еще? Такая пошлая глупость в его духе.

— Лайек? — нахмурилась Жаннэй.

Раньше она этого имени, вроде бы, не слышала.

— Он меня бросил где-то за месяц до того, как все началось, — теперь Лиль расчесывала левую ладонь, сама того не замечая, — Лайек из рода Ядей. Ему нашли партию, он меня бросил и все. Но мы мирно разошлись. Но когда пошли слухи, что я встречаюсь с Геркой… После того, как первое нападение объяснилось, у меня других дураков-кандидатов просто нет. Этот мог решить, что это задевает его честь.

— А честь Яйлы не задевало?

— А Яйла не такая дура, чтобы подговаривать гопоту с моего района. И вообще, мы могли и случайно на них наткнуться, у нас на районе зверозыков не слишком любят, а Герка Жаба, с ним тогда не побоялись связываться, — Лиль довольно улыбнулась, но тут же опомнилась, и вернула себе серьезный вид, — зря. Просто если кто-то руки и приложил вдруг, то Лайек, больше некому. Или Фарга, Фарга психанутая. Само по себе нападение было дурацкое: они попетушились, попетушились, ну и отпустили. То есть даже не отпустили — Герка просто рванул прочь и все. Он быстрый.

Жаннэй задумалась.

— Фарга…

— Сестрица Лайека. Всегда меня недолюбливала, я с ним встречалась, она мне в лицо шипела. Но лучше так, чем… — Лиль сглотнула, стиснула ладони, — витаминки для беременных.

Жаннэй покачала головой.

— А ты не объяснишь, что именно случилось на попрыгушках? Только… у нас не очень много времени. Как ты сама думаешь, что важно? Что могло привести к пожару?

Лиль задумалась.

— Ну… Я вытащила Герку из воды, а там была такая нехорошая ситуация… Умарс — младший брат Кима, вы знаете, — он полез прыгать, а Попрыгушки — это для травоядных всяких инициация. Ну там для Песчанок, для Коз, для Жаб… Данга потом его чуть не избил… Поссорились жутко, но вроде помирились? Раз Мрыкла про дразнилку сказала… хорошо бы, вы не знаете? Данга — младший брат Герки, он его и позвал, ему было бы очень полезно продолжить дружбу… И, в общем, дело было так: Умарс начал прыгать, когда Данга заканчивал, Герка же не знал, что Данга не при чем, и снял брата с дистанции, потому что он его старший брат и имел на это право. Ну и за Умарсом проследил. Умарс допрыгал, можно водички? — Лиль перевела дух и с благодарностью приняла у Жаннэй стакан, — Допрыгал, а вот Герка прошел двойную дистанцию, и часть он тащил за собой младшего брата, ну и свалился буквально в паре метров от берега в воду неудачно, головой ударился. Там омуты такие! — Она развела руками, — Ну не позволить же ему потонуть? Ким ломанулся было, но он бы сам утоп, слишком тяжелый. Поэтому пошла я. А так как его мог вытащить только Ким или родственник… Потому что это сложно, но если просто, то…

— …Ваары облажались, и Ким должен был простить, — предположила Жаннэй.

— Ого, а откуда вы…

— Давно служу, лет с пяти. Храмовое воспитание, — пояснила Жаннэй, — ты продолжай.

— Ну я и брякнула, что я его невеста. Я ему в литивоме проиграла. Это…

— Традиционная игра, проигрыш в которой позволяет тебе так говорить. Храмовое воспитание. Не отвлекайся.

— Ну вот, брякнула-то при свидетелях! И с тех пор пошел слух, что мы встречаемся, причем не просто встречаемся, Герка меня у Кима увел. То есть Жаба у Кота увела невесту, да еще и младшего брата чуть не притопила. А Герка с Кимом друзья. Сами понимаете, очень пикантная история. Весь город в курсе.

— То есть на самом деле вы не…

— Знаете, есть такой период, когда вы вроде как оба не против, но ни в чем не уверены. А мне не хотелось все портить, и я события не торопила. Он же парень, а не я, ему и инициатива в руки. Яйла никак не реагировала, а я решила, что до нее слух дойдет примерно тогда же, когда и до Мрыклы, и Ким сможет безболезненно отказаться, и вообще все как-нибудь само обойдется… и когда Мрыкла устроит мне скандал, я подготовлюсь, и что-нибудь придумаю для Яйлы. И все затихло. А потом пожар, а потом я тут очнулась и вот.

Она протянула Жаннэй ладони.

— Похоже, я все испортила, — указала она на отшелушивающуюся лохмотьями человеческую кожу, — у Герки все нормально было, а я… вот. Почему-то вдруг стало облезать. Тело меня отторгает. Я думаю. Ногу еще ломит очень, но я думала, это у него всегда так. А потом ладони начали чесаться. Он скоро придет, да? Он звонил и обещал.

— Вот это он зря, — Жаннэй уцепилась за этот вопрос, как за спасательную соломинку, потому что рассказ Лиль ее скорее запутал, чем что-то прояснил, — так у нас еще меньше времени. Нельзя звонить в таких ситуациях.

— Буду знать, — прозвенел от двери тонкий девичий голос, — а ногу ломит на погоду, давление скачет. Покажи руки.

Ким в дверях поманил Жаннэй рукой и отступил подальше к стене.

Она подошла.

— Не хочешь сделать ставку? — спросил он, глядя, как Герка-в-теле-Лиль раздраженно рассматривает свои собственные ладони.

— И как давно вы подслушивали? — Жаннэй скрестила руки на груди.

— Герка первый это сделает.

— Лиль, — и пояснила, — болею за девчонок. Не хочешь выйти?

— А ты дашь мне подсмотреть в кружку из-под компота? — Ким ухмыльнулся, — Я видел, как ты смотрела в кофе в кафе. И ты оставила ее у двери.

— В таких вещах важна приватность… Он слишком бесится. С литивоме?

— Пару раз упоминалось имя Лайека. Но это не он подслушивал, это я его придержал.

— Хм… это неправильно?

— Но экономит кучу времени, которую они бы иначе потратили на реверансы. Возможно, у них не так много времени, согласна?

Жаннэй кивнула. Лиль-в-теле-Герки была совсем красная, как свекла. До кончиков ушей. Герка ей что-то говорил, очень тихо, и из-за Кима она не могла расслышать…

— Ты должна была рассердиться.

— Нет, ты прав, — отмахнулась Жаннэй.

— Вот теперь мне стыдно, — вздохнул Ким, — ладно, уговорила. Выйдем.

Первым чувством, которое начало пробиваться сквозь треснувшую скорлупу Жаннэй, было любопытство.

Это значило, что пока она стояла за дверью, она думала не о том, что у них мало времени, и что что-то вот-вот случится; не пыталась разобраться в том, что наговорила Лиль… Она мысленно била себя по рукам, чтобы не поднять под насмешливым взглядом Кима кружку с остатками компота, и не узнать, чья же ставка выиграла.

Она даже немного жалела, что так никогда и не узнает, кто же признался первым, Лиль или Герка, и каково это — когда люди меняются телами. Должны же быть какие-нибудь блестки или свет, или еще что-нибудь… Так хотелось увидеть…

Но ее слишком хорошо воспитывали. Она любила наблюдать, но люди частенько истолковывали ее увлечение неверно, поэтому она старалась не делать этого при других.

И… она же сама сказала Киму оставить их наедине. Было бы неловко нарушить свое же слово.

Ким бы ее понял, но…

Именно из-за этого — особенно неловко.

* * *

Герка смотрел на руки Лиль, которые казались такими маленькими в его руках.

Ему не слишком-то понравилось быть девушкой. Это тело было слабее его, куда менее пластично. Ноги всегда оставались человеческими, привычка дергать перепонки на пальцах стала немного более болезненна, и он чуть не умер от удушья, когда на даче забился камин. Он очень старался обращаться с телом аккуратно и бережно, но Жаннэй была права: Лиль его убьет.

Убьет за эти заусенцы на ее руках, за обломанные ногти, за прыщики на лбу. За то, что его ногу ломит от перепадов давления. За то, что его ладони, наверное, жутко чешутся… Когда такое начало происходить с Дангой, он жутко чесался, и Герка уже тогда знал, что и до него дойдет черед.

Но вел себя так, как будто у него все время мира.

Как будто можно вечно просто дружить и ничего не решать, никуда не двигаться, игнорировать проблемы.

Она имеет право убить его; ведь это из-за него сожгли ее дом.

Безусловно, поделись он этой мыслью с Кимом… или с Жаннэй, они бы хором сказали ему, что есть уйма других вероятностей. Что он не виноват.

Но он бы все равно не поверил.

— …извини, — сказал Герка-в-теле-Лиль.

Она покраснела — так быстро, вспыхнула до самых кончиков его ушей.

Точно убьет.

— В жопу засунь себе свои извинения, — резко ответила Лиль, — что вылупился? Раз я парень, мне теперь можно и не так ругаться. Скажу тебе, тело у тебя так себе.

— Больно?..

— Да при чем здесь это? — отмахнулась она, — Говорила я тебе, не стригись! В зеркало смотрюсь, а на меня смотрит молодой солдат. Сразу хочется проливать слезы и молоком поить на дорожку болезного…

— Но…

— Ладно, с солдатом я погорячилась. Сиротский приют. Сиротинушка горемычная! — Она погладила себя по голове, — бедняжечка…

— Ты издеваешься?! — не выдержал Герка, — Сколько можно? Третий месяц…

Однажды он вернулся домой со смешной челкой-хвостиком, и вдруг осознал, что проходил так весь день.

Он тогда чуть сквозь землю не провалился, а Данга еще неделю его луковкой дразнил. А когда он на нервах пошел в парикмахерскую и обстриг все лишнее, еще и Лиль начала.

Хотя и не обидно совсем. Так, в шутку…

А он из упрямства все так и оставил. Хоть в чем-то Лиль и была права, все лучше, чем луковка.

Лиль улыбнулась — его губами, но как-то знакомо, такого выражения лица Герка в зеркале никогда не видел. Странное было ощущение.

— Слава Хайе, наконец-то убрал эту кислую страдальческую рожу. Она мне не идет категорически, — фыркнула она, — вот вообще. Спасибо.

— А?

— Спасибо. Ты спас меня, разве нет? Или это у тебя хобби такое, по девичьим телам шастать?

— Я… рад, — наконец решился Герка, обнаружив, что так и не выпустил собственную левую руку, — что ты жива. Я боялся…

…когда он увидел ее, оплетенную проводами, бледную, осунувшуюся, он больше всего жалел, что это не он на ее месте…

— Что это все.

— Дурак ты. Я не могла умереть. Подумаешь, балка. Не стоило так рисковать…

Он хотел сказать «извини», признать вину. Он же виноват? Но вместо этого ответил почему-то:

— Спасибо. Спасибо, что спасла меня.

— Вот так хорошо. Вот так правильно, — Лиль снова улыбнулась, еще шире, чем прежде — и когда она успела освоить эту по-жабьи широкую улыбку? — Как думаешь… Если я полезу целоваться, это будет актом нарциссизма или проявлением мужества?

— Мне надо подумать… — протянул он, старательно завышая и так звонкий голос.

Она смотрела так, будто ждала, что он сейчас вскочит и убежит из палаты. Но он вовсе не собирался. Просто… не смог удержаться и не отомстить немного за ее вечные подколки.

— Окос, эти парни, — хмыкнул Герка, выдержав значительную паузу, — только одно на уме. Подвинься, что ли.

— Зачем?

— В прошлый раз я упал не очень удачно. Хочу поменяться и не оставить на тебе синяк или вроде того…

— Мда-а-а… поскорее бы стать старой бабкой маразматичкой, — вздохнула она, отодвигаясь, но все никак не отпуская его-ее руку.

— Это еще что за мысли?

— Буду рассказывать внучкам, на какие ухищрения шли парни, чтобы залезть ко мне в постель, стану самой крутой бабкой на свете, можно и блинчики не учиться готовить… Что там еще делают порядочные бабки?

— Во-первых, не рассказывают внучкам о своих юношеских похождениях, чтобы не травмировать детям психику, — вздохнул Герка, поудобнее устраиваясь на собственной груди — чем-то это смахивало на бредовый сон, так и тянуло нервно рассмеяться, — во-вторых — живут долго-долго… Живи долго-долго, Лиль.

— И тебе того же, Герка.

— Сейчас ты заснешь, но… мы проснемся, и все будет хорошо. Веришь?

— Верю…

Герка прищурил глаза и увидел в своем бицепсе ярко сияющую змейку. Он коснулся ее пальцем, и она подалась в его-ее руку, доверчиво, хоть и помедлив самую чуточку.

«Все правильно… возвращайся домой».

Он знал, что все получится.

Он же не мог предать ее доверие.

* * *

Не было на свете ничего утомительнее семейных сборищ.

— Куда будешь поступать? — спросила какая-то тетка со стороны отца. В синем платье. Анши? Или нет?

Мрыкла могла бы поднапрячься и вспомнить, кому именно принадлежит родинка на ключице, по которой она и отличала тетю Анши от тети Мрянмы, но после полноценного дежурства на кухне и разборок с горничными у нее уже ни на что не оставалось сил. Да и ключиц тети уже лет десять на людях не показывали.

Мама сослалась на мигрень, и спихнула все на Мрыклины плечи: все равно рано или поздно придется устраивать такое уже в своем доме, так почему бы не начать рано?

Вот и сейчас она с видом бледноватым, но доброжелательным, общается с бабушкой, и не спешит идти на помощь осажденной тетками Мрыкле.

Мама никогда не ладила с золовками и всегда изящнейшим образом переводила стрелки.

— Жениха уже присмотрела? — Улыбнулась вторая тетка, в зеленом.

Мрыкла назначила ее тетей Мрянмой. Сами виноваты: нечего было надевать закрытые платья. Как будто, скрыв морщинистую шею, можно помолодеть лет на пятьдесят.

— Куда-нибудь… — промямлила Мрыкла, — нет, вроде…

По крайней мере мама еще ничего по этому поводу не говорила.

У Мрыклы сейчас даже парня не было. Как-то… не хотелось. Толку-то. Все равно ничего не выйдет. У нее даже домашние дела из рук валятся, вон, сегодня графин с наливкой чуть не разбила. А парень — это сложно, она сейчас с ним не справится.

Ее жизнь дала трещину. Когда мама сказала, что из столицы приедет ее единокровный брат Ким, про которого она столько слышала и даже общалась несколько месяцев, еще в детстве («ты же помнишь, как укусила его за руку, когда он хотел взять у тебя мячик?»), что приедет он насовсем и навсегда, Мрыкла не знала, чего ожидать.

Чего-то хорошего… наверное.

Семья — это же хорошо? Семья — это единственное, о чем стоит беспокоиться.

— Яйле палец в рот не клади, — прогудосила третья и высморкалась в жутко безвкусный клетчатый платок (кажется, вообще мужской — Мрыкла не удивилась бы, если бы узнала, что тетя Нарша взяла его из ящика старшего сына, вот уж кто никогда не заботился о том, чтобы сморкаться элегантно), — подберет еще.

— Тут и думать нечего, Лайека возьмет.

— Не хватало еще с Ядями родниться, — фыркнула тетя Нарша.

— Все равно придется рано или поздно, — пожала плечами Мрянма.

— Умарс на что? Если уж родниться, то брать в наш род. А не им отдавать, — Нарша скривилась, — Да и… Лайек же на голову хвостатый, вы б еще Фаргу помянули, не дай боги в него детки пойдут…

Мрыкла тихонько встала из-за стола.

Она привыкла думать, что эти разговоры ее не касаются. Даже когда говорили о ней.

Она знала, что рано или поздно мама скажет свое слово, но пока еще было «рано». Да и тетки никак не могли на маму повлиять. Когда-то давно маму тоже привезли из Тьена. Тогда у нее не было связей.

Но зато теперь у нее не было долгов.

Она и сама не заметила, как вышла подышать. Ноги сами отвели ее, хотя она и знала, что мама заметит ее долгое отсутствие и обязательно выговорит, когда ужин закончится. Зато и тетки не заметили: слишком увлеклись, рисуя в воображении новые и новые ветви генеалогического древа величайшего рода Пашт.

У Кима была дурацкая привычка: он курил.

Когда он в первый раз вошел в дом, от него пахло заводами и большим городом. А еще поездом. Мрыкла его обняла. Она не знала, почему. Может, шевельнулись в подкорке детские воспоминания: она лет с одиннадцати считала объятия ребячеством и всегда выворачивалась из-под рук очередной тетки.

Но Ким определенно не был теткой. Ким был… Ким.

Одним пасмурным утром в дом вошел чужой усталый мужчина в недорогой подделке под брендовое пальто, паленых часах с блошиного рынка и скрипучих нечищеных ботинках. Папа подарил ему нормальные часы, ботинки почистили, а Мрыкла лично прожгла его пальто его же сигаретой и очень толсто намекнула, где брать новое.

Но это не помогло.

Он не перестал быть чужим.

А еще он закурил, и теперь Тьен прочно ассоциировался у Мрыклы с дешевыми сигаретами. А раньше она слышала в его имени перестук каблучков по подиуму и восторженный рев толпы…

Вышла подышать, как же! Ветер залепил ей порядочную порцию дыма прямо в лицо, и Мрыкла закашлялась.

— Извини, — сказал… да, брат. Когда-нибудь она привыкнет его так называть.

— Я почти привыкла, — вежливо соврала Мрыкла, — но тебе лучше отойти от входа. Тетушки загрызут.

Ким безразлично пожал плечами, и Мрыкла добавила раздраженно:

— Меня.

— Тебя-то почему?

— Потому что ты… — она замешкалась, выбирая синоним помягче — мужчина, старший сын?.. Вот! — Наследник, — но все равно получилось слишком резко, и Мрыкла торопливо добавила, — я в парк. Хочу свежего воздуха. Только не говори никому. Скажи, что я в подвал за вином спустилась или типа того…

— Не поздновато ли?

— Еще солнце не село! — отрезала Мрыкла припустила со всех ног.

И все равно его «хотя бы возьми куртку!» врезалось ей в спину. Хотя она и не подала виду, что услышала.

Да долгий бег ее не хватило. Надо было платформы надевать, а не каблуки, наверное. Она не подумала…

На полпути была детская площадка. Пустая, конечно: никому не хотелось гулять в такие промозглые осенние сумерки, да облака многозначительно клубились над головой, намекая, что вот-вот они устроят как минимум наводнение, а если поднапрягутся — так и второй великий потоп.

Мрыкла села на качели и вытянула гудящие ноги.

По привычке скосила глаза: нет, на соседних качелях Лиль не было.

Подруга стала куда реже ходить в гости. Ей теперь здесь было настолько неловко, что она даже не могла этого толком скрыть — а ведь она всегда была отличной актрисой.

Мрыкла всегда хотела себе сестру.

Возможно, это она заронила в мамину голову эту идею? Слишком часто приглашала, или сморозила что-то не то… Она всегда немного завидовала свободе Лиль, а теперь вроде как нечему завидовать, и вообще жена брата — это же почти сестра… Кошки всегда добиваются того, чего хотят…

Но на душе было тяжело.

Она хотела породниться, а вместо этого сделала двоих человек совсем-совсем чужими. Наверняка они винят и ее тоже. Есть за что.

Все говорят, что она очень похожа на маму.

Семейное сходство.

Мрыкла всегда подчеркивала это сходство. Копировала походку и жесты, потом — макияж, чуть-чуть даже стиль… Все дочери так делают.

Семья — это главное.

— Эй! Кошка драная! — крикнул ей какой-то пацан. И откуда он тут один? Поздно же.

Бегал он смешно: как-то… вприскочку, что ли. Скорее прыгал, чем бегал. Раз — и пересек площадку.

— Что-о-о?! — для порядка возмутилась Мрыкла.

— Дождь идет, — пояснил он, — ты чего, пьяная, что ли?

Пара первых капель упала ей на плечи. Мрыкла подставила ладонь. У нее не было сил отвечать на хамство — и встать тоже сил почему-то не находилась.

Хотя она терпеть не могла гулять под дождем, а уж тем более под ним сидеть.

— Плохо тебе?

— Вам.

— Значит, не плохо, — развел руками мелкий гаденыш, — ты ж Мрыкла, а там, — он махнул рукой, — твой дом?

— Угу. А что это маленький мальчик делает один на дороге так поздно? — она очень старалась сюсюкать по-тетичьи, чтобы отомстить ему за «ты».

Хотя обычно она до такого не опускалась. Мама бы просто проигнорировала этого чудика и все. Потому что так и делают гордые кошки.

— Записочки носит, — буркнул тот, — надеюсь, эти придурки все-таки вспомнят про телефон. Ладно, мне еще домой ехать… Наказали, что б их. На. А то ливанет ща.

Он достал из рюкзачка зонтик и сунул ей в руки. А потом так же, припрыжку, побежал в сторону дома Пашт.

— А ты?! — Зачем-то крикнула вслед Мрыкла, раскрыв, впрочем, подарок.

— Жабы не тонут! — донеслось откуда-то издалека.

…Когда она вернулась домой, отказалось, что Ким ее ждет. Он ничего не сказал, просто забрал у нее зонт и поставил сушиться, а потом ушел в шумную гостиную.

Он все еще казался чужим, но Мрыкла кое-что поняла, когда сидела на мокрой детской площадке под дурацким детским зонтом в горошек.

Он очень старается заботиться о ней, как о сестре. А об Умарсе — как о младшем брате. Не потому что должен, и не потому, что кого-то копирует, и даже, наверное, не совсем потому, что считает это правильным, — а потому, что иначе не может.

Как она не могла не обнять его, когда он вернулся домой после долгой дороги.

* * *

Мрыкла ненавидела больницы. Они воняли. И люди в больницах воняли.

Больницы напоминали ей картинки с Царством Окоса. И там, и там люди ходили в одинаковых белых пижамах.

Она всегда была слишком живая для больниц. Даже когда болела.

Она стояла на остановке, когда поняла, что ей стоит вернуться. Автобус как раз подошел. Нужные раз в полчаса ходят. Дура.

И она вернулась.

Ким и эта, бледная, тоже из столицы, как-ее-там, сидели на соседних стульях. Бледная почти сливалась с зеленоватой больничной стенкой — и что вообще Ким в ней нашел?

Вряд ли его притянул запах Тьена, он даже консерву открытую не почует, убил себе нюх напрочь своими сигаретами, придурок.

Как смотрит, сожрет же сейчас. Сняли бы уже номер.

— Забыли что-то? — спросила какеетам.

— Что такое? — удивился Ким.

— Хотела сказать, что мама пригласила на ужин братьев Нут, — Мрыкла как можно безразличнее посмотрела на свои ногти, чтобы не смотреть на какеетам, а то еще решит, что ей на нее не плевать, — тебе стоит одеться поприличнее… И тоже поприсутствовать на ужине.

Она вздохнула и обернулась в сторону бледной моли, стараясь не сильно кривиться:

— Мама отличная хозяйка, она умеет поить людей до беспамятства. Однажды я на машине врезалась в витрину — ну так все уже забыто.

И улыбнулась, не разжимая губ.

Мама ей этого не простит. Если узнает. Но она не расскажет. Мало ли почему Ким решил так не вовремя вернуться? Молчание — не вранье.

Семья это главное, но Ким — часть семьи.

В конце концов, кошки — жуткие эгоистки, такова их природа. И Мрыклина тоже. Она же настоящая кошка.

Она вернулась, не потому что жалела жаба Лиль, или саму Лиль, не потому что чувствовала себя виноватой и не потому, что за кого-то там переживала, вовсе нет. И не потому, что хорошо бы было однажды вернуть жабам зонтик, и чтобы ей при этом не плюнули в глаза.

Она вернулась, потому что ей так захотелось.

Потому что не могла иначе.

Глава 14

Мрыкла не дала Жаннэй даже ступить на порог. Она встретила их у ворот и тут же зашипела, сгребла Кима за руки и потащила в сторону детской площадки, занесенной снегом.

Там она плюхнулась было на качели, но тут же вскочила и начала разъяренно расхаживать туда-сюда. Немногочисленная ребятня стайкой мигрировала куда-то в сторону песочницы, стоило ей разок на них рявкнуть.

Но основной удар на себя принял Ким.

— Ты сбрендил?! Я спрашиваю, ты что, совсем сбрендил, или совсем чуть-чуть, так, слегка крыша поехала?

Мрыкла отчитывала брата шепотом, а тот лишь виновато прижимал уши. В ее голосе звучали какие-то стальные нотки, они проникали под кожу и даже у Жаннэй вызывали мурашки.

Она поежилась. Если бы у Жаннэй не было зятя-эмпата, который все долгие годы их знакомства ровным счетом никак не мог на нее воздействовать, она бы решила, что Мрыкла использует какой-то дар, чтобы заставлять людей чувствовать себя неловко.

Но, похоже, для такой ерунды Мрыкле не нужна была магия.

— Ты правда думал, что можешь привести ее сюда в таком виде? У нас будут ужинать приличные люди! Важные! Она даже толком не накрашена! — Тут Мрыкла повернулась к Жаннэй и повторила, скаля белые зубки, — Вы даже не накрасились! Вы пришли, как оборванка какая-то! За что вы-то Кима ненавидите?! Он засудил вашу тетю?!

— Не думаю, что у него была возможность засудить мою тетю. Я убила ее семь лет назад, когда он еще только выбирал, куда поступать, — холодно заметила Жаннэй, которую эта экспрессия начала раздражать, — мне развернуться и уйти?

Ким нервно хохотнул.

— Давайте пойдем на компромисс, милая Мрыкла, ми… — Жаннэй прищурилась и Ким тут же поправился, — мудрая Жаннэй. Ты, Мрыкла, подберешь ей что-нибудь приличное, Жаннэй, очень тебя прошу: моя сестра знает мою мачеху уже восемнадцать лет, доверься ей.

— В конце концов, ради этого я оставила Лиль и Герку на попечение Ылли, — Жаннэй пожала плечами, — потому что решила довериться Мрыкле. Однако до сих пор не услышала ничего полезного, кроме упреков. Я не до конца понимаю, что именно не так, и не пойму, пока мне не объяснят.

— Меня не спрашивай, — Ким выставил вперед ладони, будто защищаясь, из-за чего Жаннэй вновь невольно вспомнила своего зятя, — я тут не советчик. Это даже не ритуалы Тьмаверста, это какие-то женские штучки.

— Ты уклоняешься.

— Что?

— Ты кого-то играешь, — объяснила Жаннэй, — ты слишком взволнован.

Она не была уверена, откуда эта мысль пришла ей в голову. Она просто очень не любила своего зятя, он был человеком даже не двуличным — для каждого у него было свое лицо. И каплей этой нелюбви Кима задело по касательной.

Она ждала, что Ким спокойно опровергнет ее предположение, но он вдруг ощетинился. На лице его и мускул не дрогнул, но миролюбие все равно сползало с него клочьями, как слишком тесная рубашка. Если бы Жаннэй прислушалась, она наверняка смогла услышать, как звенит тишина после того, как лопнуло его терпение.

— Мы видели их спящими, но кто знает, получилось ли у Герки вернуть все обратно? Они там одни, а вы тратите время на выяснение отношений! — Как и Мрыкла, рассердившись, Ким не начинал орать, а переходил на шипящий шепот, — Лиль твоя подруга, Мрыкла, Герка твоя работа, Жаннэй, так что сейчас вы помиритесь и мы. Прекратим. Тратить. Время. Договорились, милые?

Весь его вид говорил: «что, так лучше? Теперь я сказал то, что думаю». Но к его праведному гневу примешивалась нотка досады: он не смог сдержаться.

— Они там с Ылли, — поправила Жаннэй.

Это уточнение казалось ей очень важным и своевременным.

Ким только рукой махнул, развернулся и широким шагом пошел к дому. Обернулся, что-то вспомнив:

— Я ее отвлеку, чтобы она не трогала тебя до ужина, Мрыкла! — и стремительно покинул площадку.

— Пусть Хайе мне в рот плюнет, если я такое уже не видела, — обескураженно почесала макушку Мрыкла, мигом превращаясь из разгневанной тигрицы в растерянную девчонку, — ну надо же. А по тебе и не скажешь, Жан.

Она пихнула ее локтем в бок.

То есть попыталась пихнуть, потому что Жаннэй перехватила ее руку и аккуратно вывернула ее, как когда-то учили на боевке. Скорее в шутку, чем всерьез, потому что, когда Жаннэй приходилось драться по-настоящему, она всегда ломала руки в первую очередь, а с Мрыклой была осторожна и почти нежна.

— Уй-уй-уй! — Мрыкла дернулась было, но с вывернутым локтем это было не так просто, — за что?!

— Я тебе не подружка, — пояснила Жаннэй, — будь добра, соблюдай границы.

— Бешеная, — обиженно буркнула Мрыкла, потирая отпущенное запястье, — совершенно нет тормозов.

— Есть, поэтому мы сейчас забудем наши разногласия и займемся, наконец, делом, — вздохнула Жаннэй, — почему ты думаешь, что мне не стоит являться в таком виде?

— У вас блузка мятая, я видела в больнице, и вряд ли по пути сюда ты… Хайе, вы, нашли утюг. Судя по катышкам на вашем пальто, ему года два, про юбку и говорить нечего — она ж чужая.

— Откуда…

— Запах, — Мрыкла почесала аккуратный носик, — запах не ваш. Она чистая, ее несколько раз стирали до того, как отдать вам, и вы носите ее уже несколько недель, как минимум, но вы не первая ее хозяйка. Мама, быть может, и будет достаточно проницательна, чтобы не судить вас по одежке, но братья Нут просто не воспримут вас всерьез. Большую часть женщин они вообще считают самками, понимаете? Потому что они самые сильные в этом городе.

— Не совсем…

— Да все вы понимаете! — раздраженно отмахнулась Мрыкла, — Вы же поэтому чуть не сломали мне руку! И оставили их с Ылли! Я зверозычка, и мы действительно уважаем силу. Идем.

— Но мне же нельзя показываться твоей матери?

— Мы проскользнем в мою комнату. У меня достаточно большой дом, чтобы маме не приходилось чуть что ходить мимо прихожей. А теперь не мешай, мне нужно позвонить… Алло, Кортни? Помнишь ту блузку из Акиндо? Нет, не синюю. Ту, изумрудную, да, темную… Купи моего размера, но на размер меньше… Даже на два… Знаешь, возьми и на два, и на три, и чек не забудь… да, будет стимул сесть на диету, да… я отдам, нужно сейчас же… сейчас же! Мне плевать, что завтра контрольная! Да, я отдам деньги… Алло, Нита? Ты вроде хвасталась яленскими масками для лица?..

Проскользнуть в Мрыклину комнату незамеченной оказалось проще простого. Жаннэй не без интереса смотрела, как Мрыкла рассыпает из карманов укроп, оставляя на ковре зеленые листья.

— И часто ты так делаешь? — спросила она, когда Мрыкла заперла дверь.

— Каждый раз, когда привожу парня, — пожала плечами Мрыкла, — так мама чует, что у меня кто-то был, но не знает, кто. Или… — она замялась, — она хотя бы делает вид, что это работает. Ты не настолько важна, чтобы она вдруг перестала.

— Вот как.

— Да. Давай пока с твоими волосами разберемся… Ну ты и худющая. Проблемы с щитовидкой?

Мрыкла, оказавшись на своей территории, порядком обнаглела. Впрочем, Жаннэй было все равно, как к ней обращаются.

— Нет, телосложение такое.

Все эти горы баночек на трюмо давили на Жаннэй. Когда Мрыкла усадила ее перед зеркалом, она начала говорить полушепотом, опасаясь, что сейчас откуда-то с вершины сойдет лавина и ее навеки погребет под завалом кремов, помад и прочего… Не то чтобы она не умела пользоваться косметикой, но рядом с такой сокровищницей ее косметичка, даже не забудь Жаннэй переложить ее из чемодана в сумку, выглядела бы просто жалко.

— И таз узкий… Мама расстроится, — вздохнула Мрыкла, которая распустила волосы Жаннэй и теперь старательно запутывала их в какую-то сложную прическу, — она ведь решит, что вы с Кимом того.

— Угу.

— А вы того?

— Нет, — холодно отрезала Жаннэй.

— Будь я мамой, не поверила бы. Я и сейчас не верю, — она вздохнула и вытащила несколько шпилек, разрушая сотворенный колтун, и тут же начала колдовать над новым, — между вами же точно…

— Знаешь, Мрыкла, далеко не все в этом мире вертится вокруг любви и брака, — сухо заметила Жаннэй.

— Женившись, мужчина вместе с женой получает и статус. — Мрыкла пожала плечами и повернула Жаннэй к зеркалу, — вроде бы подойдет, да? Кима никто бы не воспринимал всерьез, если бы мама не подыскала ему невесту. Холостяк слишком вольная птица, чтобы давать ему серьезную работу, особенно холостяк, к Тьмаверсту почти ничем не привязанный. Да, конечно, вокруг брака вертится не весь мир, но очень весомая его часть.

— К чему ты ведешь?

— Я хочу, чтобы вы оба поняли, что мама вовсе не злая мачеха. Она старалась. И она обидится, что ее старания выкинули на ветер, она захочет понять хотя бы, ради чего… или кого. Ты должна быть как Тьен, ясно? Мама обиделась на Лиль, конечно же, она обиделась! Лиль своим романом просто уничтожила Кима, так и есть. Уничтожила. Но я и Лиль понимаю. И мама понимает, я уверена. Она не стала бы убивать за порушенную репутацию.

— Но Лиль ведь девушка ниоткуда, о какой еще репутации речь, о каком статусе? Она ведь никто. — Нахмурилась Жаннэй, — Я не до конца понимаю.

Она врала: тут не было ничего сложного. Но ей было важно знать, как это понимает Мрыкла — потому что ее воспитание и взгляды многое говорили и о ее матери тоже.

— Она чистая кровь, а плодовитый брак лучше, чем брак выгодный, вот и все. Киму по статусу подошла бы только Фарга, а она психанутая, никто ее не возьмет даже по большой любви, — фыркнула Мрыкла, — все просто.

— Я… услышала.

— Хорошо.

— Так вот, почему ты помогаешь?

Мрыкла отвернулась, открыла дверцы одного из многочисленных шкафчиков, приподнялась на цыпочки, нашаривая что-то далекое. Какое-то время она молчала, делая вид, что полностью поглощена этим занятием.

Наконец она повернулась, сжав в кулаке запыленный тюбик помады.

— Мне этот цвет никогда не шел, — пояснила она, — знаете, когда случилось то, что случилось… Когда… загорелся дом… Моей первой мыслью было… Что это все из-за слухов. И что тут есть моя вина, и все такое… Но… Я не хочу в это верить, это глупо, если хорошенько все обдумать.

— Вот как?

— Ну да. Но еще я поняла одну вещь… что кто угодно первым заподозрит именно… маму. И я хочу, чтобы… Если что-то… Чтобы вы хотя бы выслушали. Дело ведь даже не в законе, мудрая Жаннэй. Если бы кто-либо из Паштов действительно сделал такое, даже будь у вас доказательства, никто не стал бы слушать, потому что традиции куда сильнее законов, и… согласно традициям, Пашты должны были наказать Фанков. Фанки ведь даже не род. Они никто. Но я не хочу, чтобы Ким… или Умарс — Умарс ведь дружен со средним Вааром, — я не хочу, чтобы они считали маму убийцей. Вы мне не слишком-то нравитесь, и мне грустно, что из-за вас Ким, я уверена, уедет, но я все равно сделаю все, чтобы вы с мамой поладили.

— А мне и правда идет, — заметила Жаннэй, глядя в зеркало на отражение бледного лица — Мрыкла на мгновение опустила свой щит надменности и спеси, и теперь казалась совсем еще девчонкой, — красиво. Моя работа — гасить разбушевавшийся конфликт, чтобы не случилось еще большей беды. Я пытаюсь понять, что случилось, не чтобы наказать, а чтобы разгрести последствия. Поэтому… давай вместе приложим все усилия, чтобы я поладила с Яйлой.

— Не сказала бы, что у вас много опыта в том, чтобы налаживать контакты с людьми, — фыркнула Мрыкла.

— Раньше мне не приходилось делать этого самой, — пожала плечами Жаннэй, — извини за руку.

— Ну, ты хотя бы стараешься, — Мрыкла стремительно возвращала свою непрошибаемую уверенность, — это мило, — и прежде, чем Жаннэй успела как-то отреагировать на это заявление, приложила телефон к уху, — Эй, Кортни? Ну где ты там бродишь?..

* * *

Слова «ритуал имянаречения» только звучали солидно. На деле это была обычная формальность. Марика, Варика и Чецка получили свои имена, еще когда сидели себе в мамином пузе и еще не освоили даже таких простых штук, как есть ртом и дышать легкими.

Но положено было, когда дети окрепнут, отвезти их в ресторанчик дядь Кееха и не забыть прихватить с собой подарков и для духов, и для жреца.

Из-за того, что Чецка родился слабеньким, и отцу пришлось его донашивать, ритуал для тройняшек проводили куда позже обычного и без особой помпы. Хонга и Айна Ваар решили, что в этот раз другие ветви рода обойдутся без приглашений. В отличие от обиженных родственников, которые, прознав о таком непотребстве, начали названивать с самого утра, Данга с радостью притворился бы ветошью или собственным троюродным братом, лишь бы не тащиться на эту религиозную скукотень, но, увы, как когда-то от собственного имянаречения (на котором младенец-Данга орал благим матом, вывертывался и даже пытался укусить невозмутимого дядь Кееха за нос голыми деснами) так и в этот раз откосить ему не удалось. А когда Данга был чем-то недоволен, он выносил мозг Герке.

А Герка, между прочим, тоже не горел желанием тратить на все это целый день. Он уже разок смотрел, как нарекают Дангу, и ему шоу не особо понравилось. С тех пор он на такое ходил, только если дядь Кеех ему приплачивал.

Младенцы частенько орали, плевались и совершенно не понимали всей торжественности события.

А ведь в этот раз младенцев было целых три! Рекордное число на Геркиной памяти. И, хоть он нежно любил каждого из них, он также не понаслышке был знаком с их пронзительными голосами, в особо неудачные моменты (малыши уже могли трансформироваться, но еще не умели этого контролировать) усиленными горловыми мешками. Если обычные детишки выдавали что-то вроде «уаааа», то тройняшки все вместе звучали как какое-то оручее болото: «уаааа-ква-ква-увааа!»

По Геркиному скромному мнению, никакой ритуал, даже ритуал имянаречения, не должен был стоить окружающим барабанных перепонок.

Но его никто не спрашивал, а на выходе из машины еще и сунули в руки переноску с Марикой — Герка отличал ее от сестры по чубчику, выбивавшемуся из-под чепчика: у нее он был чуть пожиже и потемнее.

Подскочивший к машине Амме, обогнув Герку по широкой дуге (Герка давно заметил, что некоторые младенцев чуть ли не боятся, хотя и не понимал, как можно продолжать бояться младенцев, будучи, как Амме, вынужденным купать их в огромной бадье с травами чуть ли не каждый месяц), и начал помогать Хонге с выгрузкой подарков. Айна же сунула переноску с Варикой в руки среднего сына и как ценнейшее сокровище достала из машины закутанного в сто тысяч одежек Чецку. В отличие от крепких и прожорливых сестер, этот хлюпик удостоился чести прокатиться до бадьи на маминых руках.

Герка вздохнул. На самом деле мама тоже не хотела ехать, она все еще считала, что Чецка недостаточно окреп, но… традиции есть традиции, родственники со стороны Вааров выклевали бы ей все мозги, если бы она только посмела их нарушить, она и так затянула до последнего. Да и какая мать лишит дитятко духа-покровителя, даже если не особо в него верит?

Но ничего, если у кого-нибудь из тройняшек или, всякое бывает, у Данги вдруг прорежется дар звероязыкого, то уже отцу придется выдерживать давление рода Кенли — у тех какая-то своя инициация, в подробности которой Герка посвящен, естественно, не был: для него все кошки мяукали, а собаки гавкали, и все мамины тесты на выявление зачатков этого дара он благополучно провалил сразу после кризиса.

Интересно, какая инициация требуется его дару? Глупости! Герка помотал головой. Зачем придумывать обряд для одного-единственного человека? Тут он вспомнил про Пиита, но двое все еще не казались достаточно весомым числом.

Герка занес сестренку в заблаговременно освобожденный от гостей ресторанчик, и, пока дядь Кеех возился с тяжелыми дверями в конце зала, присел за пустой столик.

Осторожно, чтобы не разбудить, поправил сестренке чубчик.

Совсем маленькая, но такая яркая искорка сияла у нее в области солнечного сплетения, и Герка мог разглядеть ее свечение даже через ее комбинезочик и несколько одеялец. Чецке о таком огоньке только мечтать, его звездочка во лбу вечно мерцала, и только недавно начала разгораться.

Сначала Герка вообще боялся, что Чецка не выживет. К счастью, обошлось.

Хотя Герка все равно старался лишний раз к нему не приближаться: опасался, что как-то навредит, случайно. К сестрам он уже привык, с ними было спокойно, но младший брат казался таким хрупким…

Рядом плюхнулся Данга.

— Бинка сейчас, наверное, «Проклятых в скворечнике» смотрит, — горестно поделился он, — она давно собиралась.

Герка редко ходил в кино, поэтому понятия не имел, чего Данга лишился, но судя по его скорбному виду — как минимум нового мирового шедевра.

— С Умарсом?

— Нет конечно, — Данга нахмурился, — Умка пусть дома сидит и прыгает в свое удовольствие, придурок.

— О ком это вы? — Спросила мама.

Она умела возникать неожиданно, посреди разговора, и невозможно было понять, сколько она успела услышать.

— Помнишь, Данга друга на турслет позвал? — ответил Герка как можно безразличнее, а Данга тут же сделал вид, что его очень интересует, как Варика выдувает пузыри, и к разговору он не имеет ни малейшего отношения, — ну так они поссорились.

— И что, нет больше друга? — расстроенно спросила мама, — А она того стоит?

— Кто?

— Обида. У него, наверное, были свои причины…

Данга не выдержал:

— Ну ма-а-ам! Сам разберусь.

— Дядь Кеех открыл ворота, — поспешил ему на выручку Герка, — пора.

— Не ворота, — Данга принял вид важный и назидательный, — а врата.

— Да какая разница!

Мама вздохнула и пошла к зияющим воротам… то есть, вратам. То есть, технически, вообще дверям.

И Герка с Дангой потянулись за ней.

Только их остановил отец.

— Давайте-ка сестер, — сказал он, — подождете тут. Амме, придержи двери.

Герка удивился: он кучу раз видел ритуал, и никто ему не запрещал. Что изменилось-то?

— Хонга, что не так? — голос у дядь Кееха тоже был удивленный, — Старшие смотреть не будут?

— Ни Данга, ни Герка, не подходят под определение родителей, жрецов или маленьких детей, за которыми некому присмотреть, дядь Кеех, — спокойно ответил отец, — поздновато им. Разве нет?

Дядь Кеех выглянул из-за порога: за ним виднелась бадья, от которой поднимался густой пар. Даже своим никуда не годным жабьим носом Герка мог учуять аромат бесчисленных трав — единственное, что ему нравилось в ритуале имянаречения.

Данга картинно зажал нос.

— Ты всегда был занудой, сынок, — улыбнулся дядь Кеех так, что его подбородки затряслись, будто он сдерживал смех, — всегда был. Точно не хотите, парни? Герка?

— Да уж откажемся, — с плохо скрываемой радостью брякнул Данга прежде, чем Герка успел что-либо ответить, — можно пока накромсать лаваша с кухни, дядь Кеех?

— Ладно, — торжественно кивнул тот, — но не увлекайтесь, а то аппетит перебьете, а у меня есть для вас угощение.

Мог бы и не говорить: после ритуала всегда следовало традиционное застолье. Видимо, только ради него родители братьев и взяли… ну и чтобы было кому девочек от машины донести.

Двери… Врата закрылись, и братья остались одни.

— А ты только на моем наречении был, да? — спросил Данга, — Чего такой удивленный?

— Вообще-то, я был на целой куче наречений. Впервые меня не пустили на ритуал, — пояснил Герка, — я ж даже помогал дядь Кееху пару раз, когда у Амме дела были.

— Да? Ну, папа и правда немножко зануда, — пожал плечами Данга, — пойдем. Нам хотя бы не придется все это время торчать на ногах.

— Свезло.

Когда они нашли лаваш и отломали себе по кусищу, Данга спросил:

— Слушай, а это… ну… после попрыгушек… все нормально было? В школе?

Герка только хмыкнул: с чего это брат вдруг обеспокоился?

Данга, не дождавшись ответа, продолжил:

— Ко мне подходила Мрыкла, — объяснил тот, — ну, знаешь, сестра Кима… Вся такая… — Он надул щеки и выдохнул, обрисовав в воздухе нечто гитарообразное, — пуфф! И спросила… Ну, кто Умарсу синяк поставил. Кто глава моей банды.

— А я тут причем? Твоих же рук дело, — нахмурился Герка.

Вообще-то он надеялся, что хотя бы этот вопрос давно закрыт.

— Помолчи, дай скажу. Я ей всю правду выложил, как на духу: Умарс Буура отметелил, так что теперь нет никакой банды. А она скушала это за милую душу…

— Повезло…

— Да нет же! Ей просто плевать было. И спросила… знаешь, невзначай, правдивы ли слухи… про вас с Лиль?

Герка подавился лавашом, но твердо просипел, едва откашлявшись:

— Нет.

И потянулся за соком. Такие новости просто необходимо было запить.

Где-то в глубине души он ждал этого, но при этом всячески избегал любой мысли об этом. Разобраться с тем, что Лиль отчебучила на попрыгушках… да он и сам виноват… нет, слишком сложно. Хорошо, что хотя бы Лиль вела себя в школе как обычно: игнорировала его в упор. Это очень упрощало ему жизнь.

— Вот и я так сказал. А она сказала «угу».

— Это… хорошо?..

— Это она не поверила, — Данга сочувственно поцокал языком, — ты безнадежен. Можешь присматривать себе парный гроб. Потому что вас там вместе с Лиль и прикопают.

— Поболтают и забудут.

— Как скажешь, — фыркнул Данга, — но я б на твоем месте перед смертью хоть оттянулся бы.

Герка не выдержал и отвесил брату больнючий подзатыльник.

Оставшееся время они просидели молча, обиженно жуя лаваш.

* * *

«Не знаю, замечал ли ты, но когда мы оказываемся рядом, на нас все смотрят», — аккуратно вывела Лиль и сунула карандаш в рот.

Она уже сгрызла и выплюнула ластик и теперь пробовала на вкус деревяшку.

«Я физически чувствую это давление. В третьем, кажется, классе, нам задавали читать сказку про принца и принцессу, которые должны были пожениться, чтобы спасти свои страны. И они поженились, и жили долго и счастливо, и их путь усыпали лепестки роз, и я чувствую себя принцессой и думаю — даже если она любила того принца больше жизни, как сильно ей натирала корона?»

Лиль перечитала. Вздохнула. И решительно взялась за остатки ластика. Бумага кое-где уже протерлась до дыр.

Отчистив следы душевных метаний, она написала посреди остатков листа, без колебаний продирая все новые и новые дыры: «Высокопарная чушь. Лиль — дура».

И это было самым искренним из всего, что она сегодня написала.

Она не знала почему, но после того, как она спасла Герку, ее так и тянуло сесть в уголочек и грустно вздыхать. В таком настроении было очень удобно жалеть себя, увлекательно вспоминать, какие у Герки сильные руки и занимать бесконечные часы ожидания непонятно чего уклонением от Мрыклиных вопросов. Но больше мозги ни на что не годились.

Будто какой-то червь залез ей в ухо и превратил ту прекрасно отлаженную счетную машинку, что раньше стояла у нее в голове, в бесполезную труху, большей частью состоящую из вздохов.

Лиль даже прочла парочку любовных романов, чтобы разобраться в новой себе получше. Как ни странно, это помогло: она вычитала слово «увлечение».

Она не «любила» Герку. Она «увлеклась» им. Или даже не им, а самой идеей влюбиться, когда над головой нависает свадьба на тысячу гостей, которую Яйла непременно устроит для старшенького, чтобы никто и пикнуть не посмел, что она обделила неродного сына.

Герка просто подвернулся ей под руку точно так же, как случай на попрыгушках — всем лузерам школы. Если раньше Лиль была одной из тех холодных и мерзких стерв-кошатниц, то сейчас в одночасье стала чуть ли не богиней, внучкой Живицы, ниспосланной на землю во имя чистой и бескорыстной запретной любви.

Когда Лиль случайно встречала Герку в коридоре, она почти слышала, как вертятся колесики воображения у всех случайных свидетелей. На такой плодородной почве сплетни колосились одна другой развесистей.

Когда она возвращалась с попрыгушек, она была полна решимости действовать. Но спустя две недели, три любовных романа, семь осторожных разговоров с Мрыклой о парне мечты и пяти встреч с Геркой в школе, пять из которых Лиль его просто игнорировала, и эта решимость куда-то делась.

Она уже не была уверена, что ей это надо.

Ей не нравилось та, в кого она превращалась. Излишняя романтичность в людях всегда ее напрягала, и ее раздражало, что она не в состоянии контролировать свои порывы. Это стоило прекратить.

Тем более Ким после попрыгушек поговорил с мачехой и сказал свое твердое и вежливое «нет». Яйла очень расстроилась, побила старинный фарфоровый сервиз, — частично о голову пасынка, так что Ким сейчас щеголял почти такой же повязкой, как когда-то Умарс, — но в итоге смирилась и даже не отказала Лиль от дома, решив, видимо, что есть еще шанс, что Ким передумает. Слухи до нее еще не дошли — или она делала вид, что не дошли.

По сути, Лиль была свободна.

У нее больше не было никаких причин общаться с Ваарами вообще и с Геркой в частности, хотя предлогов она выдумала уже немало.

Лиль спустилась на кухню попить воды. Был уже поздний вечер, темнело все раньше, так что за окном стояла темень, лениво расступаясь перед немногочисленными недобитыми фонарями.

Мама сидела, уставившись в окно. Что-то не понравилось Лиль в этой позе: мама никогда не была так картинно-естественна, а сейчас перед Лиль будто сидела натурщица великого художника, решившего изобразить усталую женщину.

Когда мама уставала, она просто шла спать.

Лиль тронула ее за плечо.

— Ма-а-ам?

Она вздрогнула и… отмерла? Да, наверное, так.

— Что такое?

— Папу ждешь?

— Ну да, у них сегодня квартальное собрание. А ты что не спишь?

— Ну… так.

Лиль села напротив и положила голову на скрещенные руки.

— Вот предположим, — начала она, — мне кто-то нравится.

— Ким? — встревоженно спросила мама, — Все-таки…

— Нет, с ним не получилось, — Лиль едва ли смогла скрыть довольную улыбку.

— И к лучшему, — облегченно выдохнула мама, — ты точно не расстроена?

— Я тоже думаю, что это к лучшему, — отмахнулась Лиль, — Так вот, предположим, мне кто-то нравится. Но я не уверена, он мне нравится потому, что по идее должен нравиться, или потому, что действительно нравится… Ну, вроде как знаешь, есть же тот романтический мост в Ашанти, да? Где все свою судьбу ищут. И допустим кто-то пришел на этот мост и встретил кого-то, и как понять, что это действительно судьба, а не просто… ну, знаешь, раз уж пришла на романтический мост в Ашанти и повесила замок, и все такое, то просто стыдно уйти оттуда одной, а?

Мама рассмеялась.

Встала, погладила Лиль по голове.

— Думаю, когда магия моста развеется, останется только вон тот парень рядом. И ты либо будешь чувствовать себя одинокой — тогда зачем он вообще? Либо больше нет. Тогда мост сработал. Хотя, возможно, всего на пару недель, пока ты не обнаружишь, что он вечно тянет пальцы в рот или у него ноги воняют. Но такова жизнь — я б не советовала сидеть и ждать, пока судьба свалится тебе на голову. Это ведь будут очень веселые две недели, ну, а потом расстанетесь, как надоест.

Неожиданно циничная концовка, Лиль не ожидала такого услышать, не от мамы.

— Угу…

— Я спать. И ты иди.

— Конечно…

— Но если вдруг захочешь сбежать через окно, то лучше уж через дверь, так ты хотя бы не переломаешь себе ноги.

Лиль сбегать не собиралась. Это мама лишку хватила — наверное, свою юность вспомнила. У них с папой был тот еще подростковый роман.

Но Лиль честно попыталась заснуть. И даже заснула. И на следующий день спокойно пошла в школу. Она всегда была слишком уж практична. Вся эта любовная труха потихоньку высыпалась из нее, она отторгала ее всеми возможными способами, выплевывала на бумагу, стирала ластиком, и, после того, как окончательно угробила карандаш и догрызла ластик, кажется, справилась.

Этим утром как-то удивительно легко удалось сосредоточиться на геометрии. И с Мрыклой поболтали о всякой всячине — о повязке Кима, которая так смешно на нем смотрелась, о новом мастере Мрыклы в маникюрном салоне, немного о вреде пассивного курения и о том, что Умарс какой-то смурной совсем и явно с кем-то поссорился.

Это утро было первым утром со дня приезда Кима, когда Лиль вообще не думалось о свадьбе. Даже шепотки за ее спиной уже почти исчезли.

Но перед тем, как герой избавляется от проклятья, его всегда ждет последнее испытание. Последняя рубашка из крапивы, последняя жена, которая так любопытна, последний шаг из тьмы к свету.

По пути из школы Лиль столкнулась с Геркой.

Со стриженым Геркой.

Как-то совершенно случайно, их отпустили с последнего урока, но Мрыкле пришлось задержаться, и Лиль пошла одна, и там…

У него так смешно торчали уши, это же просто невозможно. Неужели все не видели, как же это смешно?

Она держалась до самых школьных ворот, они просто шли рядом, потому что им в одну сторону, и она держалась, но стоило им выйти…

…смех подступил к горлу невнятным бульканьем, и она не выдержала: рассмеялась громко и звонко, сложилась от хохота пополам, утирая слезы рукой. Это был не чистый девичий смех, а самый настоящий ржач, от которого хочется кататься по полу, и который невозможно прекратить.

— Прости, — сказала она, — прости, я просто не могу. Так смешно, ты бы знал.

Герка вздрогнул, огляделся, выискивая взглядом возможных сплетников-одношкольников… а потом вдруг расслабился. Забил.

— Ты о чем?

Лиль ткнула пальцем ему в лоб.

— О прическе твоей, о чем еще. Верни резинку. — И требовательно протянула ладонь.

— Я ж ее с собой не ношу…

— А зачем она тебе? Теперь уже незачем. Давай обратно.

— Эй, это из-за тебя, между прочим! Я был похож на Луковку! — возмутился Герка, ероша свеженький ежик.

— А теперь — на выпускника сиротского приюта, которому завтра на войну, — Лиль отсалютовала, — Во благо Кетта!

— К пустой голове…

— Что?!

— Говорю, неправильно ты салютуешь. К пустой голове руку не прикладывают. О! Мой автобус!

И он унесся гигантскими скачками до того, как Лиль смогла определить — это он слегка смутился или покраснел с ног до головы?

И только когда она уже почти добрела до дома, все еще посмеиваясь, до нее дошло: она действительно увлеклась.

Даже слишком увлеклась.

Ей показалось, что любовная труха наконец исчезла из ее головы, и она расслабилась.

Но это было всего лишь небольшое тактическое отступление.

Пока Лиль радовалась, эта пакость забралась ей в сердце и пустила там корни.

Глава 15

— Моя дочь такая одаренная девочка, не правда ли?.. — невинно спросила Яйла, — Вы пришли слишком рано, боюсь, мои козочки еще не успели накрыть на стол… Ганни, принеси чаю в зеленую комнату… у нас тут никак наклевываются смотрины?

Она улыбнулась мягко и тепло, слегка обнажив заострившиеся клычки, и подхватила Жаннэй под руку.

— Я по делу.

— Конечно-конечно вы по делу. Что работа творит с людьми! До чего она их доводит! Когда вы приходили ко мне в прошлый раз, вы были больше похожи на тихий призрак… Знаете, я недавно прочла роман, такая гадость! Там все умерли в конце. Только представьте!.. Переехать в новый дом, чтобы призрак всех убил. Я такая впечатлительная, вторую ночь плохо сплю… Как хорошо, что вы сменили имидж!.. — она склонила на бок изящную головку, — теперь вы похожи на кровососку, но я так давно читала тот роман, что мне почти не страшно…

— Я слышала, что Ким разорвал помолвку сам, — перебила Жаннэй, устав вникать в этот бесконечный поток светской белиберды, — почему вы сказали, что Лиль…

Яйла хихикнула.

— Кимушка, прикрой-ка ушки, — сказала она.

Ким закатил глаза.

— Давай-давай, котенок, или я попрошу проверить, дошла ли Мрыкла до своей комнаты в целости и сохранности. Как-никак она превратила призрака в кровососку, а кровососки, милый мой, кусаются! — и, шепотом: — Этим-то они и известны, — и вновь учтиво и доброжелательно, — Не в обиду вам будет сказано, Жаннэй, но для вас этот цвет помады слишком ярок. К счастью, влюбленные мужчины разбираются в цветах еще хуже девочек-подростков…

Жаннэй впервые за всю ее жизнь тоже захотелось закатить глаза. Но вместо этого она ободряюще кивнула Киму.

Кажется, стоило бы еще улыбнуться, но она и так слишком остро реагировала сегодня, так что решила, что это будет уже чересчур.

Когда она посмотрела на себя в зеркало перед выходом из Мрыклиной комнаты, она себе неожиданно понравилась. Никогда она еще не была такой яркой: в юности они одевалась в белое, потому что так ее одевали с самого детства, потом начала копировать стиль названной сестры, которая предпочитала пастельные тона, а после выпуска с удовольствием облачилась в серую форму. Ей нравилось сливаться с фоном. В этом была ее сила: она всегда смотрела на представление со стороны.

У Мрыклы и правда оказался талант.

Сама Жаннэй бы никогда так не оделась. Мрыкла разглядела в ней то, о чем она не подозревала, и вытащила наружу. Взяла и раскрасила бесплотного наблюдателя под какую-то хищницу. Из декорации сделала ее героем пьесы.

Или просто разглядела то, что уже случилось, и придала этому форму — как придала ее бровям Жаннэй.

Но этого было мало, чтобы тягаться с обманчиво-ласковой Яйлой на ее территории. Жаннэй чувствовала, как сдается под этим мягким напором: хотелось извиниться и уйти наконец из этого дома, чтобы больше не беспокоить такую чудесную хозяйку.

— Кимушка, я прошу ради твоего же блага, — продолжила Яйла, и сделала паузу, за которую успела чуть ли не силком усадить Жаннэй в кресло и сунуть ей в руки чашку с очень горячим чаем, — не хочешь? Ну что же, когда-нибудь ты должен был это услышать. Понимаете ли, милая Жаннэй… Он мог говорить все, что его душеньке угодно… Не то чтобы он что-либо решал в этом доме. Лиль начала гулять с тем мальчиком — что же, я тоже, помнится, чуть не наделала глупостей перед свадьбой. Это все… такие мелочи, верно? Житейские…

Жаннэй поймала себя на том, что больше не следит за Яйлой, а косится на Кима.

В мягкой полутьме зеленой комнаты его глаза, казалось, светились зеленым. Как два фонарика. Зрачки сузились… Если бы у него был хвост, он бы уже хлестал им себя по бокам.

Он сжал кулаки, и Жаннэй почти услышала, как отросшие когти вонзаются в плоть.

Но Яйла на пасынка не смотрела, она вообще будто забыла, что кроме нее и Жаннэй в комнате кто-то есть.

Она наглядно демонстрировала зарвавшемуся Киму его место.

Она села в кресло напротив Жаннэй, закинув одну точеную ножку в обтягивающих брючках на другую.

Жаннэй машинально отметила, что Мрыкла подобрала для нее брюки похожего фасона. На мгновение даже захотелось перед Яйлой оправдаться: она ведь вовсе не собиралась бросать этот вызов.

Интересно, проиграла ли она?

— Вы пригласили братьев Нут?

— Они давние друзья семьи, — улыбнулась Яйла, — иногда я их приглашаю, иногда они приглашают нас… Вы ведь тоже пришли на ужин? Без приглашения… Но я вас приглашаю. Почему бы нет? Мне нечего скрывать, я совершенно чиста — и перед законом, и перед родом. К тому же, я уверена: мы расстанемся друзьями… если, конечно, вы пришли не за Кимом, а по делу. Моего котеночка я вам не отдам, уж не обессудьте…

— Я пришла не ради котят или щенят, — Жаннэй поставила чашку на подлокотник, и Яйла поморщилась — видимо, представила круг от горячей чашки на лакированном дереве, — но ничего не сказала, — я пришла, потому что девушка, возможно, потеряла родителей, и если я не могу их вернуть, я хочу хотя бы, чтобы ее не трогали. Вы можете гарантировать, что так и будет? Раз вы так заботитесь о девушке, почему бы вам не намекнуть друзьям семьи, чтобы ее оставили в покое?

Яйла передернула плечиками.

— Но я ведь ее и не беспокоила!.. — Возмутилась она, — Откуда эти подозрения?.. Зачем мне?.. Думаете, от того что пара каких-то там рабочих сгорит, это меня как-то порадует? За кого вы меня принимаете, право слово? Я всегда защищала Лиль, она ведь так похожа на меня! И делала она мои ошибки. У меня тоже был мальчик, но проходит пара лет и девочки взрослеют, и начинают искать мужчину… А Кимушка бы к тому времени как раз пообвыкся. И я готова была подождать… Зачем мне делать невестку сиротой? Мне бы пришлось тогда постоянно сидеть с внуками!

— Да что с тобой не так, Яйла! — взорвался Ким, — Ты же говоришь о людях! О людях, пропавших без вести! Лиль ведь с этим жить, если вдруг!..

— Если бы ты действительно о ней заботился, — безразлично ответила та, — ты бы от нее не отказался. Все это время ты ведь просто заглаживал свою вину? Как только ты приехал, я увидела это: ты хочешь сбежать. И эта тьенская девчонка — только предлог.

— Я не предлог, — возразила Жаннэй, — я человек, и я сижу здесь… Вы не могли бы отложить ваши семейные разборки?

— О, если я продолжу наш разговор, то разве это не будет продолжением все тех же семейных склок тоже? — подняла бровки Яйла, — Вы спрашиваете одно и то же, но я клянусь, что не имею ровным счетом никакого отношения к поджогу дома Лиль. Почему вы вообще решили, что сама Лиль имеет к этому отношение?..

— Что ты несешь? — прорычал Ким, но Жаннэй обратилась в слух, а Яйла и не подумала обернуться к пасынку, когда отвечала:

— Ведь, насколько я понимаю, незадолго до этого Лиль хоть и неофициально, но сменила покровителей? И сейчас в палате лежат двое?..

И она резко встала.

— Новый покровитель, новые враги. Так почему вы с крысиным упорством преследуете старых друзей? Это же… Просто оскорбительно! Вы правда думаете, что я способна на такую пошлость, как поджог?

И она возмущенно вышла из комнаты. Ким хотел было вырваться за ней, но Жаннэй встала и удержала его за окаменевшее плечо.

— Не надо.

— Не вме…

— Ты уже меня вмешал, разве нет? Вы поговорите позже, когда ты успокоишься, а меня не будет рядом, и я перестану нервировать Яйлу. Пожалуйста, я не хочу становиться причиной для семейной ссоры: я здесь по работе. Я ради этого битый час играла с твоей младшей сестренкой в парикмахерскую, а?

Она осторожно погладила его по плечу. Это было инстинктивное движение — что-то подсказывало, что это должно сработать.

Ким хотел было ответить что-то резкое… но как-то обмяк. Он не обернулся, но его уши снова стали человеческими, и это значило, что гроза миновала, вспышка ярости прошла.

— Если ты и правда убила свою тетю, то я тебя понимаю.

— Ты сейчас не серьезно.

— Только если ты тогда не была. Далековато зашло?..

— Сейчас мы пойдем на ужин, — Жаннэй отдернула руку прежде, чем Ким успел накрыть ее своей, — и постараемся уговорить братьев Нут закрыть это дело. Не думаю, что Яйла будет мешать — не после того, что она мне сейчас говорила.

— Даже если она виновата?

— Особенно если она виновата, хотя… я сомневаюсь. Ким, послушай, я не самая опытная следящая-сопровождающая, но кое-что я успела понять: если давать пострадавшим мстить, то это никогда не закончится. И я не позволю тебе этого. Ты слишком обижен, чтобы судить здраво. Тебе хочется, чтобы она была виновата. Ты ее провоцируешь. Перестань.

— Зато ты всегда спокойна, — горько сказал Ким, — всегда.

— Нет, — возразила Жаннэй, — Я слишком увлеклась историей Лиль — здесь Яйла права. Я даже не успела заглянуть к родителям Герки. А ведь это Герка — парень с сильным даром, которого могут упечь в Учреждение. Так что давай мы оба сделаем глубокий вдох и приложим все усилия, чтобы у Нутов и мысли такой не возникло. Лучше, если мы сможем урегулировать все до слушания. Идеально — если его вообще не будет. Договорились?

Ким перехватил ее за запястье и сгреб ее в охапку, на мгновение прижав к себе и отпустив прежде, чем она успела возмутиться.

— Извини, но мне нужно было зарядиться твоим спокойствием, — сказал он, — теперь пошли. Я буду адекватен.

— Очень на это надеюсь, — серьезно кивнула Жаннэй, — очень.

В палате действительно лежали двое.

Была ли Яйла и правда самым вероятным виновником поджога? Или просто самым удобным?

Да, Лиль пострадала больше всех, но и Герке пришлось ненадолго сменить тело. В городе, где дети перебирались по скользким бревнам на другой берег реки, чтобы стать чуточку взрослее, не могло ли это быть всего лишь еще одним испытанием?

То, чем Герка сейчас обладал, было потрясающим, удивительнейшим даром. Ради него можно было и не такое устроить — если, конечно, знаешь, что игра стоит свеч. Что уж говорить о приятных мелочах, прилагавшихся к этой его способности? Герка счистил с Жаннэй несколько проклятий и снял с нее «пиявку» так просто, как будто грязь с ботинок отряхивал!

Ким отодвинул ей стул; Жаннэй села за стол и начала задумчиво крутить в пальцах зубочистку. Ким сел рядом, и Яйла вдруг начала… раздуваться, что ли? Встопорщилась, как умеют кошки, показалась крупнее, чем она есть, опаснее… На какое-то мгновение она потеряла над собой контроль, зрачки ее сузились, а когти скрипнули по столу — прощай, идеальный маникюр.

Но только на мгновение.

— Прошу прощения, — сухо сказала она, — гости задерживаются. Я бы подала вам чаю, если бы не подавала его раньше.

Из прихожей раздался писк, потом короткое «ме».

— О, ты не успеешь заскучать, — фыркнула вошедшая в комнату Ылли.

На руке у нее висела одна из Яйлиных служанок-коз, но Ылли не обращала на нее внимания, шла вперед, и копытца служанки оставляли на паркете глубокие борозды.

Насколько бывает обманчиво первое впечатление! В больнице Жаннэй приняла Ылли за хилую девочку-подростка…

— Ганни, перестань, — дала отмашку Яйла, — тебе с этой дурой не управиться.

Она встала.

— Судя по твоей довольной крысиной мордочке, у тебя для меня какие-то ужасные новости? — Спросила она.

— Не для тебя, и они очень отличные! — Волнуясь, Ылли сбилась на какой-то местный говор.

А потом мелко и дробно забарабанила по полу ногой в мужском ботинке огромного размера. Благодаря им Жаннэй знала, как Ылли сюда добиралась — прыжками.

— Кто-то догадался настрочить в Тьен анонимку, — сказала мышка ликующе, — ту приняли, рассмотрели — и выделили наконец мне прогнозиста, за которого я просила.

Жаннэй оперлась подбородком на ладонь и сломала зубочистку в пальцах — и раз, и два, и три.

Сама же посоветовала Герке этот вариант, но все равно думать о предстоящем выговоре было неприятно. А ей его обязательно сделают, и хорошо если не занесут в личное дело.

Но, судя по сияющему виду Ылли, оно того стоит.

— Он сюда едет? — встрял Ким.

— Зачем едет? Никуда он не едет. Он просто по фото нагадал, что они живы и примерный адрес. Я не сказала, потому что зачем обнадеживать попусту? Послала свою сеструху. И она их нашла.

— Их? — Выдохнули Жаннэй и Ким хором, и Ким тоже встал, с грохотом отодвинув стул.

— Да, Фанков нашли. Живы, здоровы, себя вспомнят, когда с ними поработают, их под конвоем отправили в столичную клинику. Торчали под императивом в каком-то мотеле, изображали медовый месяц.

— То есть ты доложила начальству? — Вздохнула Жаннэй.

— Конечно! — Просияла Ылли, — Они с самого начала следили, пакет же из центра пришел.

— А сразу так нельзя было? — удивился Ким, — Погадать?

— Так нормальных прогнозистов, способных работать, на весь Тьен три штуки, и это со всего Кетта наскребли — отмахнулась Жаннэй, — и то у них вечно внутренний голос сбоит. А уж чтобы вычислить местоположение по фото… — она задумалась, — заключение не Ланерье подписывал?

— Вроде бы.

Теперь Жаннэй хотя бы стало понятно, как так вышло, что из-за одной анонимки подвинули ту длиннющую очередь висяков, ждущих заключения прогнозиста. Когда вообще в последний раз следящим-сопровождающим выдавали прогноз! Да следаки, наверное, еще целый год ныть будут, что кто-то посмел отнять у Ланерье их время из-за какой-то анонимной кляузы.

Хотя она уже не могла быть уверена, что анонимка на самом деле дошла до Тьена или что она вообще была. Но разве это важно? Главное результат.

Она пообещала себе, что купит Ланерье какой-нибудь сувенир, если все обойдется. Хотя она еще не до конца понимала, что вкладывает в само понятие «обойдется».

Лиль, кажется, выберется из этой истории если не целой и невредимой, то хотя бы без необратимых последствий.

Герка… Вот Герке придется туго.

— Нуты не придут! — влетела в комнату еще одна служанка, посмотрела на хозйяку и проблеяла: — Какие-то пробле-е-емы на работе.

А потом исчезла из комнаты, прихватив с собой и Ганни.

Яйла вдруг зашипела, низко, злобно. И без того большие глаза расширились, казалось, на пол-лица, клыки расцарапали губу, и она слизнула выступившую кровь.

— Вот зачщем ты полезла, дура? Я же почти все замяла, стерва!

— Так это все-таки ты! — пискнула Ылли.

Ким осторожно отодвинул Жаннэй подальше от стола. Судя по всему, он боялся, что мачеха прыгнет на Ылли, и Жаннэй окажется у нее на пути. Самой же Жаннэй было настолько интересно, что она готова была получить пару царапин, но если бы она начала Киму сопротивляться, это нарушило бы то хрупкое равновесие, что не давало ни одной из женщин напасть.

— Я? Я прикрываю детей, в отличие от тебя, крыс-ш-ша! Ты могла это придержать! И императив — это фиш-ш-шка твоей крысиной семейки, ш-ш-шалава! Откуда мне-то его взять?

— Кто бы мог подумать, ты — и кого-то прикрываешь!

— Как и ты! Кого-то из твоей огромной семейки, какую-нибудь очередную двоюродную крысину! Жирную и тупую!

Запахло тайнами прошлого и древней враждой. Обычно такое значило, что где-то в этой плодородной почве и зарыт мотив… Да вот только вряд ли Лиль или Герка могли иметь отношение к этой истории. Если бы Ылли нашли мертвой у нее дома или Яйла бы загадочно упала с лестницы, свернув себе шею, Жаннэй бы знала, кого подозревать.

Но родители Лиль вряд ли знали Ылли в лицо или видели Яйлу чаще, чем в школе проводили родительские собрания.

— Я только и делаю, что прикрываю чьи-нибудь идиотские задницы! Потому что все только задницами и думают! Мозги! Твои! Крысиные!

Яйла сгребла со стола тарелку и швырнула ее в стену. Та просвистела мимо удлинившегося уха Ылли и вдребезги разбилась о стену.

— Ты не захочешь уйти, даже если я тебя попрошу? — шепнул Ким.

— Сам понимаешь, что нельзя.

— Тарелка в лоб — это очень больно, — пожал плечами Ким, — не советую, но как знаешь.

— Ты меня прикроешь, разве нет? — отмахнулась Жаннэй, — Своим телом. Иначе зачем ты нужен?

— Ауч, — поморщился Ким, — бессердечная.

— Да у нас с роду такого императива не было! Это ж какой должен быть дар, чтобы люди больше месяца себя не помнили?! — взвизгнула Ылли, — ростом с гору?

— А ты меня какой тварью считаешь? Лиль мне как я в молодости, я бы не позволила ей считать себя сиротой! Я бы не лишила ее дома! Мой младший сын дружит с младшим сыном Вааров, а больше у него друзей нет — я что, совсем поехавш-ш-шая, рушить эту связь, а потом продавать драгоценности ради счета за воду? Да я чуть не заявилась к тетке Айне с тортиком! У тебя нет права меня в чем-то обвинять! Если я умная, властная стерва, то что я — еще и убийца?

Яйла немного успокоилась, и иногда даже забывала шипеть. Она изредка косила на Жаннэй — и когда вспышка ярости стала настолько походить на представление?

— Не удивлюсь, если в той дыре, из которой ты выползла, осталась парочка трупов, — тихо сказала Ылли.

Яйла замерла. Как-то вся подобралась, изогнула спину.

— Как часто люди… добровольно… отдавали тебе свои кош-ш-шельки?

Кто из них прыгнул первым Жаннэй понять не успела. Два тела столкнулись аккурат над обеденным столом, но Яйла оказалась тяжелее, поэтому они скатились оттуда, сбивая тарелки, и продолжили уже на полу.

Ким заозирался, ища, чем бы и разнять.

— Подождите, юноша.

Жаннэй подняла глаза от катающегося по полу визжащего комка: перед ней стояла женщина средних лет, и выглядела на свои годы, в отличие от неправдоподобно юных Ылли и Яйлы. Отличное время для появления! Низенькая, чуть полноватенькая, вся такая уютная и домашняя… Светлые волосы и зеленовато-серые глаза — она напомнила Жаннэй… да, точно…

— Айна Ваар-Кенли, очень приятно, — кивнула женщина, — простите, вы не будете против, если я их разниму, юноша?

— Я был бы очень благодарен.

— Я воздействую на их звериное начало, — предупредила Айна, — надеюсь, это не кончится иском о чести и достоинстве.

— Просто разнимите их, пожалуйста, — Ким был похож на растерявшегося мальчишку, рука, которой он все это время придерживал Жаннэй за талию, дрожала. Вряд ли он вообще услышал что-то кроме «разниму их».

— Ох, как в школу вернулась, — Айна подошла к сцепившемуся комку и поддернула рукава растянутой кофты, обнажая пухлые веснушчатые руки, — кьехшама! Тиишик!

Два существа, не слишком-то похожие на людей, раскатились в разные стороны. Ылли — наверное, Ылли, судя по остаткам ведомственной формы, — стукнулась головой о ножку стула и заскулила.

Айна присела перед ней на корточки и заглянула в глаза:

— Шаенне, Ылли.

Потом то же самое проделала с Яйлой.

— Таковы уж зверозыки, — пояснила она, оседлав стул, — или уже табурет, если учесть, что он потерял спинку в ходе боевых действий, — когда они не знают, что делать, они бросаются в драку. Подождите немного, и они вернутся в норму. Я приказала им успокоиться.

Она качнулась на табурете назад. Опасно зависнув, стул все-таки вернулся обратно.

— Так вот что делают звероязыкие? Звериный императив? — светски поинтересовалась Жаннэй.

Она попыталась отцепить от себя Кима, но он, кажется, даже не заметил этих попыток. Пальцы у него были каменные, просто каменные, и бледные. Обнять его, что ли?

Жаннэй всегда была профаном в успокаивании людей, и непонятное поведение Кима не вызывало у нее ничего кроме раздражения… и, может, капельки замешательства. Из помощника он превращался в обузу. Слишком чувствительный.

Интересно, как Айна сюда попала? Когда? Жаннэй была слишком увлечена спором этих двоих, чтобы заметить… Да и Ким, наверное, тоже.

— На животных не действует. Да и на зверозыков не всегда — только когда они вот в таком состоянии. С детьми справляюсь, но со взрослыми… Юноша, что же вы так дрожите?

— Это не из-за вас, — вымученно улыбнулся Ким, — просто со мной Яйла никогда… не заходила дальше тарелок.

— Сразу видно, что вы недавно приехали, — мягко улыбнулась Айна, — впервые видите зверозыка в полном обращении?

Ким кивнул.

— Прискорбно, получается, вы не знакомы и с собственным телом… Не волнуйтесь так. Они всегда так грызлись. Еще со школы, — пояснила Айна, — то ли кто-то у кого-то парня в бутылочку поцеловал, то ли еще что. Проучились бы чуть подольше, выяснили бы, кто круче и стали бы лучшими подругами, сколько я таких разнимала! Девочки ведь ничем не отличаются от мальчиков, только они чаще дерутся языками, чем кулаками, но зверозычки рано или поздно доходят до когтей, это часть их взросления… Но в шестом классе родители Яйлы уехали в Тьен и все. А потом она вернулась… и поехало.

— А вы…

— В юности подрабатывала школьным психологом. Потом вышла замуж. Знаете, Жабы… они хладнокровные. С ними такого не бывает. Но вы Кот, юноша, так что осторожнее со своим гневом. Я слышала, какому-то мальчику пришлось накладывать швы…

Ким потупился.

— Я нечаянно, и я опла… Окос! Как вы это делаете?

— Что?

— Заставляете людей оправдываться.

— Я держу себя в форме, — фыркнула Айна, — это как на велосипеде ездить… Не поясните суть конфликта?

— Они спорят, кто поджег дом, — вклинилась Жаннэй.

— О. И кто, как вы думаете?

Жаннэй пожала плечами.

— Из них двоих? По-моему, никто.

— Я не говорила про двоих.

— Может, поделитесь опасениями?

Они долго смотрели друг на друга, пока Айна не отвела взгляд.

— Вы там в порядке? — хрипловато спросила она.

— Более-менее, — прохрипела Яйла, — вот уж кого не ждала в гости.

— Я хотела заглянуть на ваш обед с Нутами, но, похоже, он сорвался.

— Вы можете остаться, я попрошу козочек принести, наконец, горячее.

— А убраться не хочешь? — фыркнула Ылли, — Весь ковер в фарфоре.

— Я бы попросила за него заплатить, но боюсь лишить Пиита его корочки хлеба на ужин, — фыркнула Яйла, поднимаясь и изящно отряхивая домашнее платье.

Она поправила прическу и, чуть поколебавшись, под строгим взглядом Айны протянула Ылли руку.

— Точно, — вздохнула Жаннэй, — Пиит. Племянник Амме. Рода Тен. Твой сын, Ылли?

— Ну да, а что? — руку Яйлы она не приняла, встала сама, скосила карий глаз, — Ты же в курсе. Я показывала тебе фотографию…

— А еще чей?

— А? Я не хочу…

— Тоже мне, воплощение Хайе, хранительница секретов, — рассмеялась Яйла, — тут же даже думать не надо, достаточно посмотреть на эту блаженную… она ж типичная жертва комплекса Эрипа.

Айна вздохнула.

— Яйла, тебе стоит…

— Тетка Айна, мы не в школе, — жестко перебила Яйла, — в моем доме я могу говорить все, что только захочу, даже если вы считаете это пустыми слухами… или говорите, что считаете, чтобы прикрыть задницу своему жрецу. Весь город в курсе, что ваш дядь Кеех оступился на жизненном пути и упал прямиком в ее, — она кивнула в сторону Ылли, — объятия.

— Весь?! — обомлела Ылли, невольно расписываясь в правдивости сказанного, — Ты всем растрепала?

— Я бы с удовольствием, но на самом деле лишь те, кому было интересно… так, пара человек, — фыркнула Яйла, — у меня достаточно тем для разговоров и без залетевших в юности крыс. Тоже мне новость: крысы — и плодятся!

Ылли прыгнула было в ее сторону, но Яйла увернулась, сделав всего лишь шаг в бок. Ылли оперлась рукой на стол, сгребла в кулак скатерть. Ее лицо расцвело красными пятнами, уши алели. Человеческие уши… Жаннэй почти перестала беспокоиться, что это снова перерастет в драку.

Когда Герка рассказал, что у кого-то есть такой же дар, Жаннэй поверила с трудом. По всем признакам его дар появился в первом поколении, просто возник вдруг, что случалось, хоть и редко, и вероятность, что рядом будет жить второй такой же мальчишка, стремилась к нулю.

Тогда она была слишком уставшей и списала все на то, что Герка ошибся из-за своего стремления найти кого-то, похожего на себя.

Но сейчас ей в голову пришла догадка, которая объясняла существование Пиита и Герки в одно время и в одном городе как нельзя лучше.

Рецессивный дар, который проявился в результате смешанного брака. У пиита в дополнение к нему вылезли проблемы с трансформацией, Герка же до сих пор не приобрел жабью кожу, которой отличались все виденные Жаннэй в этом городе взрослые Жабы, что тоже смахивает на проблемы с трансформацией, хотя вряд ли сам Герка с этим бы согласился.

— Мудрая Айна, — спросила Жаннэй задумчиво, — э-э-э…

— Нет.

— Я должна была спросить, — она склонилась, извиняясь, — теперь еще вопрос: у мудрого Кееха есть ученик, который мог бы унаследовать храм? Амме?

— Он Песчанка, — развела руками Айна, — Песчанки не наследуют жабий храм. Но ему и не нужен ученик. Он не стареет… Сколько я себя помню, он всегда был…

— Еще как стареет, — фыркнула Яйла, — я его видела еще школьницей, и потом. Он же разваливается на глазах, почему вы этого не замечаете?

— Он всегда таким был… — заикнулась было Ылли.

— Ой, да ладно, в школе он даже стариком-то нам не казался! — отмахнулась Яйла, — Соль с перцем, такой харизматичный мужчина. А сейчас что? Дедуля!

Успокаиваясь, она начала понемногу возвращаться к своей легкомысленной манере разговора.

— Просто перенес болезнь…

Жаннэй задумалась.

Если Кеех действительно такой древний, как говорит Айна, то скорее всего это либо его дар, либо как-то связано с храмом.

Может, конечно, Яйла была не права, или дело было в болезни. А может, Кеех нарушил обет, заведя ребенка… которого, судя по поведению Ылли, так и не признал. Не мог не догадаться, хотя мужчины бывают на диво тупы в таких вещах, но не настолько же! Скорее позволял Ылли думать, что она хорошо хранит этот секрет. Зачем, кстати? Просто стыд?

— А семья у него есть? Жена, дети…

— Бобыль, — буркнула Ылли, — они ему не нужны. Он слишком стар для этого.

Айна подошла к Ылли и похлопала ее по спине. Та развернулась и уткнулась ей в плечо.

Ким обреченно вздохнул.

— И что это все значит? — тихо спросил он.

— Если Кеех придет на заседание с документами, подтверждающими, что дар родовой, то… скорее всего, это он. Потом будет ручательство Храма, опека над мальчишкой и передача полномочий.

— Но ведь это не Учреждение, — возразил Ким.

— Айна… Вы понимаете?

Та протянула Ылли платок.

— Да, я чего-то такого и опасалась. Когда муж узнал, что Кеех приглашает Герку проводить мелкие церемонии, он был в ярости. Я не до конца понимаю, в чем именно заключается храмовая служба, и не думаю, что Хонга… имеет право мне объяснять, но… он настроен негативно, и я должна была передать вам это до заседания. К сожалению, мы не сможем прямо возразить, вы же понимаете — Кеех глава Жаб.

— Меня готовили для храма, — кивнула Жаннэй, — я как никто осознаю возможные осложнения. И я сделаю все, что в моих силах…

— Но разве это не выход? — шепнул Ким.

— Проводишь меня до дома?

— Что?

— По дороге объясню. Милая Яйла…

— Ганни! Наконец-то! Тебя только к Окосу посылать! — недовольно всплеснула руками Яйла, — Что же, раз уж, похоже, нам все-таки придется идти на это дурацкое заседание… Обсудим детали за обедом? Не пропадать же отличному крем-супу, верно?

— Пожалуй, — кивнула Айна.

Ылли фыркнула, но за стол села.

Конечно, Жаннэй не могла быть уверена в своей теории на все сто процентов. Но ее на самом деле и не интересовало, кто же именно был виноват: ее беспокоило лишь то, что заседание может сломать детям жизнь.

С ней рядом сидело трое женщин, которые тоже очень хотели, чтобы дело спустили на тормозах. По своим причинам, которые Жаннэй интересовали лишь постольку-поскольку. И один мужчина, которого вроде бы учили выпутывать людей из таких ситуаций.

Неплохая команда.

Жаннэй очень не хватало хоть какой-нибудь команды, пусть даже и такой, поэтому она так и уцепилась за эту возможность.

Главное, чтобы они снова не воспылали желанием перегрызть друг другу глотки.

* * *

Однажды Геркин класс водили в музей — совсем небольшой Тьмаверский музей, в котором выставлялись картины местных художников. Наверное, учителя думали, что лучше уж такая культура, чем совсем никакой.

Тьмаверст никогда особо не славился своими художниками, а все более-менее приличные картины из тех, чьи творцы жили пару веков назад, продавались на аукционах за баснословные деньги и почему-то все больше в Тьен или хотя бы в Ореххен.

Поэтому детям предлагалось посмотреть на полотна скорее смелые, чем искусные. Детям редко нравятся даже великие картины — если, конечно, художник не нарисует предусмотрительно гору черепов или что-нибудь такое же захватывающее, так что класс быстро разбрелся по группкам и парочкам и жужжал себе в уголках, подальше от усталого экскурсовода, который барабанил заготовленную речь паре-тройке верных отличников.

У Герки не было ни группки, ни тем более пары, так что он остался в одиночестве. Так он и забрел к картине, которая ему, как ни странно, запомнилась.

До этого он прошел целый ряд непонятных треугольников, разноцветных квадратов, зеленолицых людей и летающих коров.

Он не замер рядом с ней надолго, его не пришлось уводить из музея за руку. На самом деле он даже не знал, что картина его зацепила.

Понял, когда вспомнил ее сейчас, увидев пепелище.

В этот момент так хотелось думать о чем-нибудь совсем другом, отвлеченном, чтобы оно не пахло гарью и не потрескивало под ногами, чтобы не казалось черным провалом между двумя почти не пострадавшими, хоть и обугленными, соседскими домами. И вспоминался голубой квадрат, и перистые облака на нем, и посреди которых расстроенных художник влепил жирнющую черную кляксу, загадочную, как яленский иероглиф.

Шел дождь, и зола превращалась в грязь.

Откуда появился дядь Кеех? Какой добрый человек подсказал ему, где стоит Герка? Как он догадался, что Герка настолько потерялся, что не сможет сегодня вернуться домой?

Если бы Ким приехал на полчаса раньше, ничего бы не случилось.

Ким слишком приземленный человек, он бы отвез Герку домой или, может, помог бы навестить Лиль в больнице, сказал бы, что врачи знают свое дело, и Лиль проснется и сама, она ведь сильная. Он стоял бы рядом и не дал бы наделать глупостей.

У Кима чутье на глупости.

Когда он понимает, что они вот-вот случатся, он предпочитает следить за ними. Как на Попрыгушках. Потому что считает, что если хотя бы просто быть рядом, это поможет человеку самому от глупости удержаться — и это почти работает, с Геркой сработало бы.

Но Герку забрал дядь Кеех.

Дядь Кеех очень старый и мудрый жаб. Как все мудрые люди, что бы он ни говорил — все превращается в пищу для размышлений.

Есть сказка про принцессу, которая была такой противной и капризной, что каждое ее слово превращалось в жабу. Кто-то мог бы сочинить сказку про Жаба, которому стоило открыть рот, и оттуда сыпались зерна, которые прорастали в головах других людей мыслями.

Но у Герки в голове был только дождь и зола — а из такой грязи ничего путного не вырастет.

Можно сказать, что, когда потом, позже, когда идея окончательно созрела, Герка прогулял школу и направился в больницу, он уже был не в себе.

Он надеялся, что искорка Лиль все еще где-то там — и он угадал. Когда он вошел в палату, там сиял ослепительный свет: рядом с лампочкой заигравшаяся змейка пожирала собственный хвост и сияла от боли.

Герка зашел в палату через окно. Он не знал, почему. Просто хотелось найти самый опасный и болезненный способ, и он вскарабкался на то дурацкое дерево, царапучее, но скользкое — ночью были заморозки.

И просочился в форточку.

Вряд ли у него получилось бы это повторить в нормальном состоянии, но тогда душа у него была не на месте, и тело больше не было домом, а скорее неудобной оболочкой, жутко жавшей в плечах и нывшей в голени. Потом телу добрые врачи вправили вывихи и подлечили растяжение, но Лиль не заметила этих мелких проблемок, потому что для нее само тело было одной большой проблемой.

Тогда он прыгнул и ухватил змейку за горячее тельце, как бублик.

И отключился.

А очнулся уже… не там.

* * *

…Лиль же была очень недовольна, когда ее ухватили за хвост — потому что тогда она еще помнила, кто именно ударил ее по голове балкой, и все примеривалась, как бы так вернуться, чтобы этого знания не потерять, потому что его и удержать-то было трудно, не то что взять с собой.

Но время шло, и уже просто вернуться казалось задачей трудной и непосильной, и она зависла в сомнениях…

Но она все равно хотела бы справиться сама.

К счастью, вместе со всем прочим, попав в чужое тело, она забыла Герке и эту обиду.

Глава 16

Ким умел подгадывать время своего появления. Он все время заявлялся некстати. За последнюю неделю Жаннэй успела это заметить.

Он вечно сбивал ее с мысли, отрывал от дел, мешал — и при этом вовсе не хотел ничего плохого. Это раздражало.

И раздражение Жаннэй раздражало еще больше. Она отвлекалась.

Она терпеть не могла отвлекаться на всякую ерунду, но, видимо, правильно сказал Герка, до сих пор не удосужившийся открыть глаза и дрыхнущий с Лиль на соседней койке уже неделю (их не рискнули разлучать, потому что понятия не имели, какие подводные камни могут вдруг оказаться у Геркиного дара, так они и лежали рядышком). Кокон, который берег ее с детства, потихоньку трескался, пропуская все больше и больше эмоций — или наоборот выпуская, об этом Жаннэй еще не думала.

Она понемногу училась гасить раздражение усилием воли, как и все нормальные люди, но у нее не слишком-то получалось.

И поэтому Ким мешал.

Он был раздражителем.

Жаннэй не нравились ее реакции. Ей казалось, что они слишком сильные — не такие, как у всех. Неуместные. И это только усложняло все еще больше.

Вот и сейчас Ким пришел не вовремя. Хуже времени он просто найти не мог.

Позвонил в звонок ее ведомственной квартиры, и ведь даже не сделать вид, что никого нет дома: свет горел, и наверняка с улицы можно было заметить ее силуэт за занавесками или вроде того.

Если возможно было заметить что-нибудь не то, Ким это обязательно замечал, этот закон мироздания Жаннэй вывела совсем недавно, но он работал.

Она накинула на плечи пальто и вышла из дома, захлопнув дверь у Кима под носом.

— Что? — спросила она немного слишком агрессивно… наверное.

— Они очнулись, — Ким улыбался широко-широко, без всякой задней мысли обнажая человеческие клыки.

Прямо сиял.

— Ясно, — кивнула Жаннэй, — я свободна?

— Подожди, — Ким ухватил ее за локоть.

Сияние немного поугасло, теперь он выглядел растерянным, искал повод продолжить разговор — и нашел.

— Заседание на следующей неделе.

— Человечество изобрело телефон больше ста лет назад.

— Перестань. Встречи теперь будут каждый день, и завтра позволят навестить детей, и… я хотел кое-что спросить…

— Да?

— Вы уверены, что нужно бороться с Кеехом? Я не… сложно в это поверить. Он не кажется особенно заинтересованным лицом, и… слушай, большая часть моих сомнений звучит глупо, но мне нужно, чтобы кто-то меня переубедил.

— Конечно. — кивнула Жаннэй, — Возможно, ты прав, и бороться не надо, но Учреждение — это огромная и жуткая клетка. И если только допустить, что кто-то хочет пригрозить Герке Учреждением, чтобы тот выполнил его волю, то у него там тоже должна быть клетка. Только поменьше. Допустим, это сделала Яйла, или еще кто-нибудь из Паштов, или даже Ылли… у них больше нет причин продолжать преследовать Лиль или Герку, и на их счет я спокойна, поэтому я согласилась работать вместе. Но если вдруг это Кеех… я должна просчитать и этот вариант. Герка не должен попасть ни в одну из этих ловушек, и…

— О какой клетке ты говоришь? Какие ловушки? Они же родичи, в конце концов…

— Давай, расскажи мне про родственные узы. — Жаннэй скрестила руки на груди, — Если бы не Герка, ты бы давно женился, потому что твоя мачеха желала тебе добра!

— Не хочешь зайти в дом? На улице прохладно.

— Я не пущу тебя к себе домой, — пожала плечами Жаннэй, — тема закрыта.

— Я впервые вижу тебя такой… раздраженной. Это что-то личное? Ты в последнее время такая тихая и злая, вот-вот взорвешься. Я что-то не так сделал?

И он осторожно коснулся ее щеки, убирая выбившуюся из прически прядь. Жаннэй отшатнулась: Ким в любой ситуации Ким, и его привычка вторгаться в ее личное пространство никуда не делась, несмотря на всю серьезность ситуации.

Именно это он и делал не так.

— Дядь Кеех — жрец, Ким, — Жаннэй попыталась взять себя в руки, но голос предательски дрогнул, — Он древний. Он потерял столько родичей, что ему Герка? Но у Герки есть дар. У мелкого Тена есть такой же дар, но он не подходит, потому что Песчанка. Никому не нужны мыши. А Герка — Жаба. Первая Жаба с этим даром за много поколений. Дядь Кеех хочет себе ученика… Предположим.

— …и что такого…

— Просто нельзя продать Герку Храму без его ведома. А если мы будем неосторожны, именно это мы и сделаем. Боги, даже безымянные и полузабытые, требуют у жрецов душу. Кто мы такие, чтобы барыжить его душой ради его блага, рисковать ей лишь потому, что так проще?

Кап!

Жаннэй потерла глаз и с удивлением уставилась на мокрые пальцы.

— Ты прав, — сказала она, — это личное. Я была отдана Храму Лаллей еще до своего рождения, — призналась она в порыве какой-то сумасшедшей откровенности, — и это… неправильно. Служение — это призвание, а не профессия. И когда твою судьбу пишут за тебя… это страшно. Когда твою душу отдают богу без твоего ведома, у тебя больше нет души, и ты становишься… чудовищем. А он даже не будет знать имени бога, которому ему придется служить. Это личное. Возможно — просто паранойя. У меня нет никаких доказательств. Но позволь мне бояться, потому что это и правда страшно.

Он достал из кармана платок и вытер мокрые щеки.

Она отшатнулась, испугавшись, что он воспользуется моментом и… что? Она уже не была уверена, чего именно боится. Как бы то ни было, он не воспользовался, он просто ее обнял.

Она обмякла в этих объятиях, не зная, что делать дальше. В них было тепло, вот что. И плакать хотелось еще больше, а она не могла себе этого позволить. Но и заставить себя вырваться тоже не могла.

— Я рад, что ты… сказала мне. Извини.

— И ты…

— Я тебе поверил. Убедила, да.

Жаннэй казалась себе маленькой девочкой. Когда-то давным-давно ей было лет пять или шесть, и она выпрашивала подарок у старшего брата таким же тоном. Откуда только это всплыло, где таилось?

И кто это у нее отнял?

Она думала, что похоронила свое детство вместе с братом.

Ким отстранился, посмотрел ей в глаза.

— Как ты это делаешь, а? — покачала головой Жаннэй, утирая его платком все еще влажные щеки.

— Просто возвращаю тебе твое спокойствие. Ты в порядке?

— Думаю, мне стоит поболтать с Геркой, когда все кончится. Об… этом всем. Я в жалком состоянии, но я попробую с этим справиться.

За вспышку эмоций, вопреки ожиданиям, было не стыдно; наоборот, стало как-то… легче. Но признаваться в этом она не собиралась — это была слабость.

— Только не надо слишком уж увлекаться, — хмыкнул он, — если все получится, сходим куда-нибудь? Не в Ласточку, упаси Живица. Мне нравится, когда ты пла… Окос, звучит отвратительно. Но, надеюсь, ты поняла.

— Поняла.

Сбежать не удалось: ее схватили за руку.

— Не хочешь — откажись, я не обижусь. Но не уходи от ответа.

— Слушай, я расплакалась не для того, чтобы ты этим пользовался и назначал свидание.

— А я, может, в дружеском смысле…

— Тогда нет, — ответила Жаннэй прежде, чем успела осмыслить, что именно говорит.

— А если не в дружеском? — Улыбка Кима стала до неприличного широкой.

Вот они, Коты — флиртуют, когда судьба их друга под угрозой. На холоде, на чужом крыльце. Это должно было бы отталкивать, но на деле… придавало сил? Как будто он и впрямь верил, что все будет хорошо, и ничто им не помешает. И эта уверенность была заразна.

— Я подумаю. Сначала выиграй для нас это дело. Ты же помнишь — нужно выбить других представителей общества, и…

— Заметано! Не пустишь, да?

Жаннэй отрицательно покачала головой.

— Не в этот раз.

— Ловлю на слове.

Он удалился, что-то легкомысленно насвистывая. Глядя ему вслед, Жаннэй почему-то чувствовала… успокоение?

По крайней мере, она снова могла на кого-то положиться.

* * *

— Я не знаю, почему ты мне до сих пор не веришь, — сморщила носик Яйла, — даже Жан мне больше в черепе дырки не высверливает, а ты — не веришь.

Они сидели в актовом зале школы.

В актовом. Зале. Школы.

Это не укладывалось в голове.

Даже после того, как Жаннэй в третий раз объяснила, что это ни в коем случае не судебное заседание. Если доходит до суда, это значит, что ее миссия провалена.

Это — мирное урегулирование.

Сюда не вызывают повесткой, сюда приглашают… или нет. Любой желающий может прийти, любой, кто считает, что его интересы задеты.

Любой, кто боится виновников собрания и считает, что они могут навредить общественному порядку.

Приходят — и рассаживаются по фракциям, островками, стайками, места полно. Вот клубок кумушек, которые просто любят бывать на такого рода мероприятиях, вокруг них — пустые стулья, расползаются сплетни…

Жабы будто поделены надвое, тянутся к двум полюсам. Хонга и Айна Ваар приветствуют родственников помоложе; второй полюс — пустой стул, к нему стараются держаться поближе старики. Ждут.

Дядь Кееха ждут.

Песчанки, пара Коз… даже Змеи…

Из братьев Нут пришел только один, медленно сел за стол на сцене, замер; за недолгое их знакомство Ким так и не научился отличать одного кряжистого и шумного брата от другого. Он даже ни разу не видел их порознь.

А тут — только один.

Возможно, чтобы показать, что они не поддерживают никого — полностью.

Или у другого просто суд.

— Много думать — вредно, — фыркнула Яйла, так и не дождавшись ответа, — ты хмуришься, пялишься на людей, никто не любит, когда на них пялятся. И за что мне такой пасынок? За что?

Когда Яйла нервничала, она становилась говорлива. Бессмысленно, бестолково говорлива, и маленькие лапки с аккуратным маникюром перепархивали с коленей на ручку сумочки, теребили бахрому отделки, жили какой-то своей жизнью. Могло показаться, что Яйла их не контролирует.

Но она была одной из немногих Кошек, которые снимали накладные ногти в салоне, а не собирали с пола после случайной трансформации.

Ким действительно ей не верил.

Слишком сложно было понять: мачеха это говорит, или это всего лишь очередная ее ужимка, чтобы казаться… правильной, что ли?

В настоящей кошке нет настоящего.

Всего лишь почти неуловимые следы настоящего. Как иногда пишут на горьком шоколаде: может содержать следы арахиса, будьте осторожны, аллергики.

А то однажды горло перехватит, раздует — и повезет, если рядом окажется таблетка.

— А мог бы и поверить, знаешь ли, — обиженно ворчала Яйла, — мог бы и поверить. Я бы такую глупость не делала. Ну, было бы у девочки еще годика два бурной юности, что мне, жалко, что ли? Я ж не знала, что так на нее давлю, она же не возражала, ну, переоценила я ее немного, с кем не бывает? Переоценила… И тебя тоже, но тут ничего не поделать, родился с ветром в голове, что уж тут, но Лиль-то толковая… Ну сколько бы они продержались?.. Год, два? Подростки… А теперь посмотри на них.

Ким посмотрел: их устроили в удобных креслах на возвышении в центре. В другой день там мог бы вальяжно устроиться директор, жирный и мудрый Змей, и шипяще петь про свои подвиги во благо детского образования.

Сидят рядом, держатся за руки, пальцы переплетены.

Их не стали разводить по разным палатам, когда нашли. Опасались… последствий. И сейчас стараются не травмировать. На столике рядом — чай, вазочка с конфетами: какие-то леденцы, шоколад… попроси Лиль вдруг апельсинового сока, ей бы тут же принесли.

Тогда она вовсе не сока хотела, а уверенности… спокойствия.

Но не похоже, чтобы это сработало в этот раз.

Кто за кого держится?

У обоих пальцы белые.

Почему-то вспоминалось, как Лиль опускала руки в холодную воду. Тоже тогда была бледная, наверное, чувствовала, что наступит и этот день. Хотя… глупо так думать: скорее ее волновало скользкое бревно, и вероятность не вытащить — а утонуть.

Отчаянно хотелось выйти покурить, но нельзя было. Некогда. Скоро начнется. Ким поймал Геркин взгляд и ободряюще ему подмигнул… тот постарался улыбнуться в ответ.

Бледный до прозрачности, до зеленцы. Или это природный оттенок? Парень взрослеет? Данга, помнится, при определенном освещении тоже становился зеленоват. А у Хонги из человеческого только глаза, и все лицо — жабья склизкая кожа….

И Жаннэй еще не пришла, где она?

Жабы рассаживались в своем секторе. Песчанки… откуда столько песчанок? Рядом. Ылли среди них, беспокойная, суетливая, вертела головой, ерзала, все смотрела на сцену, разве что не размахивала руками. В сером мундире, но без знаков отличия.

Где Жаннэй?

Эдде зачем-то пришел, да еще и притащил с собой четверых своих подопечных. Видимо, будут спрашивать про Попрыгушки… про турслет. Трое в ряд, четвертая, совсем мелкая, уселась у Эдде на коленях и все дергает за нос. Эдде отмахивается. Чихает. Еще.

Ползала желает ему здоровья.

На всех пятерых — темные непроницаемые очки в пол-лица. Смотрится круто, но неуместно.

Где?..

В зал вплыл дядь Кеех…

— Посмотрел? — фыркнула Яйла, — ну так вот, видишь, видишь? Теперь уже не два года. Теперь уже ничего не поделать.

— А зачем? — все-так ответил Ким, чтобы отвлечься от назойливого «где» в своей черепушке. Не так-то просто — оно уже победило даже желание достать сигарету.

— Ну, так было бы проще? — фыркнула Яйла, — Тебе же было бы проще. Знаешь, людей ведь связывают вовсе не красные нити судьбы, или на что там смотрят эти зазнайки-свахи из Храма Живицы. Не-е-ет. Трое детей, ипотека. Общий бизнес. Вот это — крепко.

— Ипотека? Откуда тебе…

— А кто сказал, что это мои слова? Мне тоже их однажды сказали, — Яйла пожала плечами, — и не сказать, чтобы я потом плохо устроилась и ужасно живу теперь. Но есть возраст, когда такого просто не слышишь — жаль, что Лиль только притворялась, что она уже достаточно взрослая. Мне действительно жаль. И уж точно я не желала ей зла, и зла ей не делала.

Она рассеянно погладила по голове Умарса, прижавшегося к ее плечу.

Он тоже зеленоват лицом, но тут точно не генетика виновата.

— Я не хочу выглядеть злой в глазах своих детей, — она поджала губы, — хотя и никак не возьму в толк, зачем со мной увязался ты.

И она ткнула сына пальцем в щеку.

Тот пожал плечами.

— Мы же дружим. Мрыкла тоже обещала. Где она, мам?

— Задержалась немного, у нее же курсы, — отмахнулась та.

Ким тоже не очень понимал, зачем это все Умарсу. Поискал в жабьих рядах Дангу, не нашел.

Группка Волков уселась назад, маленькая, но очень солидная группка. Седеющие виски, хищные лица, жилистые руки.

Следаки.

Вошла молодая кудрявая девушка в такой же форме, улыбнулась, села с ними. То ли Коза, то ли Овца — по лицу и не скажешь. Села рядом с неуклюжим и нескладным парнишкой, практикантом, наверное. Такого и Волком не назовешь — так, дворняжка какая-то.

Ким вглядывался в их лица, пока его не заметили. Он поспешно отвернулся.

Жаннэй говорила, что от результатов этого вечера зависит, будут они продолжать искать поджигателя, или спустят все на тормозах.

Это — всего лишь способ понять, у кого власть. Кому выгодно. Что нужно.

Насколько Герку боятся.

Его могут упечь в учреждение, могут выпустить на поруки, а могут даже на учет не поставить. Сегодня решается, сколько у парня будет свободы и будет ли вообще, вот и все.

Не потому, что он в чем-то виноват.

Его могут запереть ради спокойствия окружающих.

Это понимают и он сам, и его… да, теперь можно называть Лиль и так, кто бы сомневался, — его девушка, и его родители, и даже его брат, пусть его и нигде не видно.

И дядь Кеех, восседающий на школьном черном стуле, как на троне. Будто всегда там был, а не через дверь вошел. Древности свойственно величие, а от него так и тянет древностью.

И его жреческие одеяния цвета болотной тины только усиливают впечатление.

Если бы Ким был уверен, что дядь Кеех на стороне Герки, можно было бы не волноваться.

Но он не был… уверен. Больше.

Где же Жаннэй?

Где?

Уже забеспокоился даже сидящий за притащенным на сцену столом Нут: вот он грузно опирался на столешницу, застывший, как деревянная фигурка, а вот уже обводит взглядом зал и подзывает секретаря. Тот что-то шепчет ему на ухо, склонив плоскую железную голову.

Наверное… «Не можем начать, нет представителя».

Где?

Могло ли с ней что-то случиться?

Что?

— Положи обратно, — в шепоте Яйлы определенно звучали стальные нотки, — положи обратно эту гадость, пока я тебе по рукам не надавала.

Ким обнаружил в руках пачку. Сунул от греха подальше в карман пальто, снял его со спинки стула, сложил и отдал Умарсу.

— Подержи.

Тот принял без спора.

— А где Жаннэй? — Спросил, — Она же защищает?

— Да.

— Так где? Все уже здесь, кто надо…

— Она…

И тут распахнулась дверь.

Ким просто знал, что это она, хоть и сидел спиной. Но все-таки обернулся.

И Жаннэй вошла в зал.

* * *

Лиль очень устала.

Вроде бы и не делала ничего, только встала с кровати, умылась, села в машину, да доехала до этой дурацкой школы — а устала, как будто всю неделю только и делала, что решала контрольную за контрольной, а не валялась себе в постели. Голова распухла, ее какой-то бог-садист будто перепутал с подушкой для булавок. Острая боль колола виски и отступала. И опять, и опять.

Звуки казались приглушенными, происходящее — нереальным. Все, в чем она была уверена — это в руке Герки, за которую цеплялась.

Без нее она бы, наверное, давно уплыла — заснула бы, или прямо в обморок.

Что-нибудь такое.

Простенькое.

Но со вкусом. Изящно. Чтобы сбежать.

Она знала, что ей ничего не грозит. В самом худшем случае она все равно оказывалась жертвой. Геркиной жертвой, жертвой несчастного случая.

А с родителями — работают.

И Яйла обещала помочь с документами на Канги.

Яйла очень изменилась. Теперь она держит себя с Лиль отстраненно, подчеркнуто вежливо. Выплачивает долг, а не разговаривает. Когда выплатит — оборвет общение, не раздумывая.

Случись эта перемена еще недавно, и Лиль бы танцевала танец счастья и радости. Но после долгой разлуки с Канги и родителями ей бы не помешала капелька даже той, притворной заботы. Лиль и сама не заметила, как привыкла к Яйле.

Хочется опереться на Геркино плечо. Спрятаться за его спину. Но это было бы неправильно.

Она в любом случае отделается малой кровью. Для нее все уже кончилось, вернулось на свои места, она уже свободна, и, если она сейчас встанет и выйдет из зала, никто и не подумает ее задержать.

Она — добровольный свидетель. Всего лишь телекинетик, да и телекинетик слабый. Чистая кровь, ни одной престарелой тетушки в учреждении. Полноценный член общества, не подкопаться. Жертва.

Герка — обвиняемый.

За Геркиной спиной нельзя спрятаться от того, чего Лиль на самом деле боится — потому что она боится за Герку.

Все, что ей остается — цепляться за его руку.

Жаннэй входит в залу быстрым шагом. Слишком быстрым — Лиль плохо знает Жаннэй, Герка с ней лучше знаком, и Герка наклоняется, чтобы прошептать в ухо:

— Она нервничает.

На лице Жаннэй — холодном, замершем лице, ни морщинки, безмятежная фарфоровая пустыня щек, черные провалы глаз, не женщина, а снеговик, — нет ничего.

Но Лиль верит Герке.

И начинает нервничать тоже.

У нее всегда было хорошее зрение, но сегодня глаза шутят с ней ужасную шутку: она больше ничего не может видеть, кроме этого лица и мертвых пуговичных глаз. И то, что она видит их замечательно, так четко, как в замедленной сьемке, видит даже поры на чистейшей коже — это не помогает.

Лиль очень хочет доверять Жаннэй.

Она так старалась ей доверять.

Так старалась.

Герка ей доверяет.

И, главное, не понять почему он так в нее верит. Потому что посоветовала настрочить анонимку и это, кажется, сработало?

Потому что не взяла когда-то за шкирку и не отвела в отделение?

Потому что оставила их наедине тогда, в палате?

Потому что Ким ей верит, а Герка верит Киму?

Этот кошак как никто умеет заползти в чужую душу и свернуться там теплым клубочком: казалось бы, нежеланный жених, навязавшийся друг, человек-вечно-по-уши-в-телефоне, а Герка ему доверяет так, будто они знакомы не несколько месяцев, а всю жизнь. Да и Лиль не может сказать плохого слова. Не могла даже тогда, когда некого больше было винить в пропаже родителей. Даже понимая, что он, скорее всего, косвенно послужил причиной.

Он очень старался. По нему было видно, насколько. Всегда было.

В отличие от Жаннэй, которая просто работала. Ее не волновала работа, и в и Лиль не видела в ней ни стремления, ни страсти — она просто делала то, что должна была делать. И Ким ее не волновал — она таскала его за собой, как носила на плечах пальто. Ради удобства.

А тот только рад; Лиль не понимала, что Кима так в ней привлекло. Быть может, он просто нашел снежную гору, которую не покорить при всем старании — и зациклился. Такое случается с парнями — и, похоже, с мужчинами тоже бывает.

Как мысли, которые носились в ее голове кругами: чужие любовные проблемы так… отвлекали. Даже головная боль чуть поутихла. Лиль осознала, что у нее затекла нога; села поудобнее, подвернула под себя другую.

Когда Жаннэй повернулась спиной к залу, лицом к старшему брату Нут, — Лиль помнила, у того было родимое пятно за ухом, и ей как раз было отлично видно это ухо, волосатое и слишком большое, так что это точно был старший, — она была все так же бесстрастна.

— Я могу начать?

Голос, не высокий, не низкий, тусклый, безжизненный, как песок в пустыне, вдруг прозвенел льдинками в окнах. Лиль поежилась.

Она не доверяла этой женщине. Она не могла ей полностью довериться.

Она ее побаивалась немного. Вот так.

Лиль пыталась делать шаги ей на встречу, у нее даже получалось — тогда, в больнице, но тогда… она не знала, как же получилось. Жаннэй показалась ей… почти человеком. Рядом с Кимом? В ожидании Кима? Она… оттаивала?

А сейчас… нет.

— Да, начинайте, — Нут склонил голову на бок, на шее вздулись жилы.

Жаннэй скользнула руками по стойке для выступлений, обвила длиннющими пальцами микрофон и оттарабанила заученную фразу формального приветствия.

Лиль наконец-то смогла отвести глаза от ее лица: на среднем пальце правой руки у Жаннэй красовалось дешевое кольцо с огромной прозрачной стекляшкой. Оно совершенно не подходило ни к ее прилизанной прическе, ни к строгой серой форме; такая нелепость, дурацкое, показное ребячество.

Побрякушка на счастье?

Эта ледяная статуя что, правда волнуется?

Она умеет волноваться?

Лиль превратилась в слух, подалась вперед.

Она знала, что Жаннэй должна была сказать. Яйла обсуждала с ней план, когда навещала ее в качестве опекуна.

Лиль знала назубок не только свои слова. Слова Герки, слова Жаннэй, Яйлы, Кима — она выучила их наизусть, будто кто-то выгравировал их ей на черепной коробке.

Жаннэй должна была сказать…

— У этих детей, господа… мудрый Нут… Очень неустойчивая психика.

Голос разнесся по залу и утонул во внезапной тишине.

Нет.

Жаннэй должна была сказать не это.

Совсем не это.

Ровно противоположное. Что Герка может себя контролировать; что он спасал ее. Что это было тщательно рассчитано, что его дар не представляет опасности. Этого от нее ждали: экспертного мнения.

Если эксперт скажет, что дар не опасен; если родственники поручатся… если объединятся даже враги… разве не так? Разве… нет?

А сейчас? Она бросила камень, и Герка утонет, утонет!

Она должна была ответить… что ей говорить, когда ее спросят? Она забыла слова… И что толку их вспоминать, если все планы все равно рассыпались пылью, будто и не было их?

Лиль оглянулась на Герку. Растерянно, удивленно: тот улыбнулся, незаметно, только глазами, она бы и не увидела этой улыбки, если бы не всматривалась так пристально.

«Она знает, что делает», — одними губами.

Теплые пальцы переплетены с ее пальцами; она чувствует, как ускорился Геркин пульс — обычно слишком медленный, сейчас он почти как у обычного человека.

Лиль не верила Жаннэй.

Все, что она могла сделать — уцепиться за слепую веру Герки.

Глава 17

Жаннэй не ожидала, что ее так изменит Тьмаверст.

Или одиночество; впервые за долгое время она осталась с проблемами один на один. Всегда стоявшая в тени, за спинами Юлги и Майи, всегда выполнявшая их указания, она уже очень-очень давно не оказывалась на месте невольного дирижера чужими судьбами. Раньше она только помогала — и ей нравилось помогать.

Это никак не колебало ее спокойствия. Ее душа была зеркало, ровное и безмятежное, хорошее зеркало без изъяна; увиденное в настоящих зеркалах чужое настоящее Жаннэй никак не затрагивало; волновались сокружницы, она лишь передавала информацию.

Майя решала, Юлга вмешивалась, Жаннэй давала разумные советы.

Но в этот раз некому было решать за Жаннэй и некому было предостеречь ее от неверного шага.

Когда Ким пришел с вопросами, она чуть не позвала его в дом. Это решило бы ее проблемы… в краткосрочной перспективе.

И это было бы неверное решение.

Потому что там сидел Кеех.

Она и так вывалила Киму слишком много, на краткое мгновение забыв, кого впустила на свою кухню. Она и не надеялась, что Кеех не слышал, понимая, что в противостоянии с таким человеком ей придется платить за каждую ошибку; она всегда готовилась к худшему.

Раньше это помогало. Позволяло просчитать все варианты. Когда ни один из вариантов не беспокоит тебя, их обдумывание — дело несложное.

Но теперь не было просто вариантов. Были варианты хорошие. Оптимистичные. Пугающие. Одни хотелось обдумывать. О других хотелось забыть.

И Жаннэй знала, что это только начало. Что все будет только хуже. Защита треснула уже давно и доживала последние дни. Она это чувствовала.

Раньше она ничего не чувствовала. Почти ничего.

Теперь же… что же. Будет хуже.

Как сказал тогда Кеех?

«Раздавить твою скорлупку мне легче, чем комара прихлопнуть».

Вот еще один минус ее болезненного состояния: невозможно сосредоточиться. Она смотрит на Нута, на грузного и явно очень усталого человека, и тот ждет ее слов, а она задерживает его, она задерживает людей, пока вспоминает клочок тумана, который закрывал Кееху лицо.

Даже призови она Юлгу с ее даром считывать воспоминания… можно было бы, попробовал бы Варт не отпустить жену, расскажи Жаннэй, насколько все серьезно… И никто бы не поверил показаниям сестры Жаннэй, пусть и названой. Лица нет, голоса нет… Воспоминания спутаны и слишком эмоционально окрашены.

Это у Жаннэй-то.

…опять отвлеклась.

Юлги здесь нет. И Майи. И тем более Нии. Круг не придет на помощь. За спиной — только кучка взрослых, которым Жаннэй не доверяет, и парочка детей, которым ей не стоило бы доверять столь важные дела.

Жаннэй открывает рот и выталкивает слова:

— У этих детей… очень неустойчивая психика.

И ловит взгляд Лиль.

Правильно, девочка, я бы тоже себе не доверилась. Я бы отлепилась от своего парня, и кинулась бы выцарапывать себе глаза. Кто я такая, чтобы менять план в последний момент? Кто я, чтобы мне доверять? Что я для этого сделала?

Хорошо, что у Герки крепкая хватка.

Держись за нее, парень, и все получится. Только удержи.

Как говорил Кеех?

«Ты берешь и делаешь, берешь и делаешь. Немного того, немного сего — и получается то, что надо. Люди такие простые, не меняются поколениями. Герка так похож на своего деда — его в честь деда и назвали, жаль, никто уже не помнит его имени кроме Хонги, почтительного сына, мастер и мастер, спроси Герку, в честь кого назвали — забылось! Самореализация, чтоб ее; людям нужна самореализация, а мне — преемник, так что придется ему самореализовываться на месте моего преемника вместо деда, жаль только, девчонка осталась, ох мешать будет… недолго, не такая уж проблема — девчонка без рода-племени».

Добрый дядюшка Кеех: дал пра-пра-пра… внуку шанс самореализоваться. Жаннэй тоже добрая: она поставила на девочку, которую Кеех уже списал со счетов. У девочки-то есть друзья, на которых Кеех никогда и не рассчитывал.

Чья доброта победит?

«Мне нужно было его инициировать, и я это сделал, а дальше не ваше дело; вы улаживаете конфликты, тут нет конфликта, и все, что вам нужно — не лезть туда, где все и так неплохо работает».

«Или я сломаю вас».

«Вы же не способны жить без своей скорлупы: не волнуйтесь, вы не одиноки; никто не способен, просто у вас она на виду, хрусть и нет».

«Упс».

«Ну что же вы плачете, что же вы плачете, вот вам платочек, хватит плакать, все не так плохо, я сейчас все исправлю, я же совершенно случайно и не хотел; просто вы такая хрупкая, такая хрупкая, я даже не давил, видите, как все просто? И не надо так горевать, если вы сделали то, что были вынуждены; впрочем, без вашей защиты совесть вас рано или поздно доконает, вы же понимаете — чтобы там ни было, откуда мне знать, почему. Вы юны, а совесть отмирает с годами; ваша еще сильна».

«А толку-то, толку-то бороться, милая Жаннэй? Не Герка так Чецка, или кто-нибудь из них родит сына; рано или поздно я свое возьму, так не стоит и вам гореть на работе».

А почему не Пиит? Дурацкий вопрос. Из этого древнего старика выветрилось все, кроме таких же древних ритуалов и пары видистких мантр.

«Разве ж мыши годятся для серьезных дел? Глупость, баловство одно, думал, не выживет — но мыши живучие».

Да только ты стареешь, дядь Кеех. Стареешь — и потому торопишься.

Есть такие боги: требуют от служителей целибата. Может, и не угадала; да какая разница, если ты торопишься — и ошибаешься тоже. Может, по этой причине, может, просто время твое выходит, главное — к чему это приводит.

Спешка хороша только при ловле блох.

Не стоило заводить этот разговор. Ох не стоило.

И показывать, на что ты способен, тоже: теперь понятно, как с этим бороться. Понятно, чего бояться; к кому еще ты успел зайти той ночью?

— Хрусть, — сказала Жаннэй тихо.

Зверозыки отлично слышат. И Нут поднял ухо, посмотрел удивленно, в кои-то веки заинтересованно.

— Что?

Быть может, к Нутам, и потому брат сегодня только один; или к Яйле, или к Ылли — намекнул на старые связи.

Но не к детям.

На мелочь ты не размениваешься, старик. Мелочь ты размениваешь, не утруждаясь угрозами и разговорами. Забыл давно, каково это — быть ребенком. Уверен, что они ничего не решают и ничего не стоят, податливая глина в умелых лягушачьих лапках.

Жабьих. Вид зверозыка — это важно. Лягушка и жаба — не одно и то же. Да и Жабы все разные.

— Психоз, — пояснила Жаннэй, — мое экспертное мнение, — повысила голос, — нет никакого дара, есть только психоз, спровоцированный внешними факторами. Возможно, имело место внешнее императивное или гипнотическое влияние. Гора родила мышь; мы тратим время на обсуждение обычного подросткового психоза, и вряд ли найдем в этом деле что-то серьезнее.

Не было даже щелчка. И конечно же, ничего не хрустело.

Страх обрушился на нее, подогнулись колени. Пришлось опереться на трибуну. Не трястись! Не клацать зубами! Дышать! Вдох, выдох, снова вдох — пока легкие не вспомнят, как это.

Сзади кашлянули. Жаннэй склонила голову, уставилась на дурацкое колечко. В жизни бы не стала носить такую безвкусицу, но пришлось.

«Ким, купи колечко на счастье… только камушек побольше».

И покруглее. Сама выбирала, перебирала побрякушки на уличном ларьке. Продавщица, привыкшая к школьникам и громким теткам, пыталась торговаться — Ким просто заплатил, лишив ее развлечения.

Удивлен был, конечно.

Напуган. Слишком быстро. Надо было сказать, что в ее роду предпочитали браслеты кольцам, но уж очень забавное у него было лицо.

Она и сама от себя не ожидала, что попросит. Кокетство это вылезло… могла бы просто купить себе сама, но так вдруг показалось вернее и правильнее.

А камушек послушный, показывает все, что надо, молодец: вот зал, полный зрителей, вот парочка влюбленных держится за руки, вот строгий судья, вот девушка держит ответ, склонила голову, смотрит на руки. Подал бы кто лупу, и Жаннэй бы увидела, что та высматривает… а так мелких деталей, конечно, не разглядеть, сюда бы миску с водой или хотя бы чашку кофе; но что поделать, иногда приходится довольствоваться тем, что есть.

Девушку зовут не Жаннэй; пусть будет Жан. Жаннэй сама ничего не говорит; это Жан говорит, а Жаннэй смотрит.

Просто наблюдает.

Она всегда просто наблюдает.

Сосредотачивается на наблюдении, и не остается забот важнее. И дыхание как-то само выравнивается, и ноги больше не подводят. Жаннэй ждет, что же случится дальше.

А Жан?

Жан говорит.

— С девушкой случилась трагедия; юноша был влюблен и, насколько я смогла выяснить, винил себя в произошедшем. И в какой-то момент решил, что он — та самая девушка. В моей практике я видела и не такое. Был парень, возомнивший себя козой. Я не упоминаю многочисленных мудрых правителей и великих воинов, потому что речь не о бреде величия. И я не имею полномочий ставить диагнозы, вы понимаете. Однако я могу предоставить документы, что сейчас Герка рода Ваар совершенно здоров. Была проведена экспертиза. К несчастью, по чьей-то халатности, не было зафиксировано состояние бреда… я не уверена в термине, я все-таки не врач… во время, собственно, бреда. Однако я думаю, что Ассакая из рода Ссок, которая следила за происходящим, согласится с подобным предположением, если вы решите вызвать ее в качестве свидетеля.

Сзади кто-то хмыкнул.

Наверное, какой-нибудь пес. Многие из них умели чуять правду, был у Жан преподаватель-зверозык в институте с песьей кровью, она знала.

А еще она знала, как им лгать.

Просто не говорить неправды. Здесь умолчал, тут перефразировал, тут запихнул суть в целый ком из лишних слов… на допросе ее раскололи бы; но здесь был не суд, а простое разбирательство, и представители следственного не были заинтересованы в том, чтобы запихнуть Герку в Учреждение. Скорее надеялись сцапать поджигателя.

А эту возможность Жан им могла предоставить.

Если, конечно, не подведет Мрыкла.

— В реестре даров нет такого дара, как «переселение душ», и, мудрый Нут, не думаю, что появится. Это слишком невероятно.

— Тогда почему сбежала девушка?

— Ну, она же вернулась, — вздохнула Жан, — вышел ребенок из комы, испугался, убежал в самое безопасное место. Дом сгорел, так что почему бы и не дача парня? Вот уж кого точно не в чем винить, вы посмотрите! Она до сих пор не может быть уверена, чем кончится дело со старшими Фанками.

Лиль и правда бледна и дрожит.

— Так и было? — Строго спрашивает Нут.

Лиль смотрит на Герку. На Жан. Опять на Герку.

Выдыхает.

Ну же, давай!

— Да.

И добавляет:

— Мне пообещали безопасность, и я вернулась. Я очень испугалась. Я боялась узнать, что сгорел не только дом, поэтому спряталась. Но я очень быстро поняла, что не могу прятаться вечно.

— Решили встретиться с реальностью лицом к лицу? — насмешливо спросил Нут.

— Деньги кончились, — зябко передернула плечами Лиль, — захотелось кушать. Ну и вон то, что вы сказали.

— А длительный обморок вы объясните нервным перенапряжением, мудрая Жаннэй? — блеснул зубами Нут.

— Вы правы, — Жан склонила голову еще ниже.

— Что же… Герва рода Ваар, вы подтверждаете?..

— Я мало что помню, — ответил тот, косясь куда-то в зал, — извините.

— Думаю, заинтересованные лица могут задать свои вопро…

— Простите, дядя Нут! — сказала Мрыкла.

Жаннэй слишком сосредоточилась на Жан, чтобы заметить, как та вошла.

Но теперь она видела, что Мрыкла пришла не одна.

Медведь поморщился, но простил фамильярность. Формально это ведь не был суд — так, собрание обеспокоенных соседей. Очень важен был психологический комфорт всех присутствующих, и если Мрыкле было удобнее звать его дядей, он не мог воспрепятствовать ребенку… пусть уже и выпускнице.

Формально — все еще ребенку.

— Да?

— Я привела Фаргу. Все же знают, да? Фарга психанутая. Но Фарга тоже кое-что знает. И я ее привела.

Мрыкла почесала щеку, на которой затягивались свежие царапины.

— Фарга хочет ответить на вопросы, которые ей никто не задавал. Она устала ждать, пока ее спросят. Фарга?

— Да. — Фарга успела отобрать у кого-то стул и плюхнуться на него, положив подбородок на спинку, — Куда ж я денусь? Хочу. Но у меня условие, дядь Нут. Без посторонних. Я выберу, кому.

Жаннэй с трудом оторвала взгляд от камня и посмотрела на Нута.

На его широком умном лице отразилось последовательно легкое раздражение из-за фамильярности Фарги — хоть он и правда был ей дальним родственником, как, впрочем, и Мрыкла, — затем заинтересованность.

Он подвигал тяжелой нижней челюстью, смешно выпятил губы в раздумьях.

И наконец сказал:

— Да. Я это покупаю. Говори, племяшка.

* * *

Фарга всегда была легендой.

Кошка, которая гуляет сама по себе и в основном по крышам, кошка, предпочитающая квартирники клубам, окос-музыку попсе и протест популярности. Ким не был первым котом, который закурил в славном городе Тьмаверсте — первой была Фарга.

И Фарга была психанутая.

Это она расквасила нос дюжему Волку тяжелым берцем, и это она ушла в путешествие автостопом вместо одиннадцатого класса. Единственная Кошка, которую оставили на второй год — и Ядям пришлось задействовать все свое влияние, чтобы ее не исключили.

Когда Жаннэй спросила Дангу, кто, по его мнению, мог бы устроить поджог просто из любви к искусству, тот не задумываясь сказал: «Фарга».

И Мрыкла сказала то же самое.

Да все так говорили. Хоть и с восхищением: Жаннэй не опрашивала взрослых, а для школьников Фарга осталась идолом даже после выпуска. Кроме Умарса; Умарс общался с Мийлой, младшей сестрой Фарги — еще когда детишки ходили в один детский садик, кто-то из мамаш обмолвился про их вероятный брак, и дети решили поддерживать хотя бы нейтральные отношения на такой случай, — и пару раз ему довелось встречаться с легендой лично.

Так вот, Умарс почесал нос, растерянно поднял на Жаннэй огромные удивленные глаза и выдал: «Фарга? Она что, по-вашему, дура, что ли? Она, может, и психанутая, но не убийца же».

И тогда Жаннэй навела справки.

С Дангой она результатами расследования не поделилась. Вообще ни с кем не поделилась. Но что-то для себя там поняла.

Данга и не рассчитывал, что она поделится: в помощники к Жаннэй он попал совершенно случайно и благодаря Умарсу, и из-за этого к затее относился двояко. Не хотелось ему быть Умарсу обязанным.

Но просьбу этой странной женщины выполнил. Было в ней что-то… надежное.

Он впервые видел настолько… спокойного и уверенного в себе человека.

И если она считала, что присутствие его одноклассницы Исси на заседании как-то поможет Герке… что же, он ей верил. И Исси привел, хоть это ему и стоило коллекции бабочек, которую Исси вознамерилась подарить брату на день рождения. Ну, он ее все равно не особо собирал: начинал когда-то в детстве, а потом папа дарил новые экземпляры по старой памяти. Сказать ему, что давно вырос из этого хобби, Данга как-то стеснялся.

В зале Исси тут же прилипла к какому-то дворняжке из следственного, Данга не знал его имени и видел, может, пару раз в городе мельком. Это оказался ее обожаемый двоюродный брат.

Да уж, Жаннэй умела наводить справки. Данга вот не знал, что у Исси двоюродный брат в следственном. Да и не понимал, как это может помочь.

На этом его миссия могла считаться выполненной, но Данга все равно остался сидеть с людьми из следственного отдела. Среди волков было, конечно, не так уютно, как среди родичей, но если учесть, что мама вообще не собиралась его с собой брать…

И когда Мрыкла привела с собой Фаргу, он чуть не позеленел от зависти. То есть вот этой вот холеной и высокомерной кошке Жаннэй доверила привести легенду, а Данге что? Придумала из жалости задачку?

Достаточно было одного взгляда на Фаргу, чтобы понять, что она действительно достойна звания легенды. Восхитительно… помоечная кошка. Она взяла из всех субкультур Тьмаверста лучшее. Все самое яркое, протестующее и звенящее.

Кожаная байкерская куртка, драные джинсы придурков-музыкантов, по-кошачьи яркий макияж, залаченные зеленоватые волосы торчат сосульками: восторг!

Да за такой набор колец, которые тянули на хороший кастет, Данга бы удавился!

Фарга сверкнула лиловыми глазами.

— Раз покупаешь, то я могу диктовать цену, дядь. Только их, остальных к Окосу, незачем им уши греть.

Мрыкла кашлянула и сунула Фарге скомканную бумажку. Та презрительно фыркнула. Несколько секунд две очень злые кошки сверлили друг друга взглядами. Вот-вот грянет кошачья драка.

Но — взяли себя в руки. Мрыкла только снова щеку почесала.

И после долгой паузы Фарга все-таки развернула замызганный клочок бумаги и начала читать. Лиль и Герка шли первыми. Данга удивился, когда кроме имен папы с мамой в списке оказалось и его; а так-то все было более-менее предсказуемо, даже дядь Кеех, в список попали все причастные. Яйлу «выкупили» вместе с Умарсом и Кимом. Ылли барабанила ногой по полу, пока не услышала наконец свое имя; из следственного же Фарга затребовала Иссиного брата и саму Исси — тоже странный выбор, по крайней мере их главный волк возмутился, на что Фарга только прищурилась.

— Либо так, либо так и гадайте, мои это следы рядом с пепелищем, или не мои, — отрезала она, — я все объясню, но тому, у кого есть маленькая совесть с, — она повертела ладонями у головы, — хвостиками. Мне обещали. Я, знаете ли, не дура, и под чужих собак сама не подставлюсь, ага. Будете напирать, только моих адвокатов и увидите. Дядь?

Нут кивнул.

— Да, я выкупаю на твоих условиях.

— Ясно-понятно? Дядя Нут верит, что мне есть, что продать, а вы знаете. Хочу Ганго, и все. И Эдде тоже.

— Я-то здесь причем? — удивился песчанка, — Я не могу кидануть племяшек.

— Мелочевку с собой бери, мне-то что, — безразлично отмахнулась Фарга.

— Да зачем я тебе сдался?

— От большой любви, тихушник клятый, ага, — буркнула Фарга, — очки у тебя просто секс. Сам подумай. А вот Амме пусть к Окосу катится.

— Амме и не приходил, — вмешался Умарс, — привет!

— С тобой разговор особый, крысеныш паштетный, — огрызнулась Фарга, — заложил меня и не подавился.

— На Мийлу ругайся.

— Как я могу, она ж моя любимая младшая сестренка, — ощерилась Фарга, — так бы и дала тебе по башке, прыщ ты мелкий со связями…

— Кхм-кхм, — кашлянула Мрыкла, — а это мой любимый младший брат.

— Они устраивают из заседания балаган, — подал кто-то голос.

— А оно откладывается до выяснения, не догнали еще? Лишних здесь никто не держит! — парировала Фарга.

— Извините, мудрые, — согласился Нут, — похоже, заседание переносится. До выяснения. В связи с новыми обстоятельствами. Которые, как видите, явились.

И тогда Жаннэй наконец повернулась лицом к залу.

Данга это заметил, потому что так уж были устроены его глаза: они лучше реагировали на движение. Это с ним недавно случилось, было о-о-очень неудобно и он был готов кому угодно молиться, лишь бы научиться наконец возвращать себе человеческие зрачки.

Фарга была эффектна, и все смотрели на нее, но в своей эффектной позе она застыла, приковывая внимание. А Жаннэй очень резко развернулась, опираясь на трибуну.

Самую спокойную женщину на свете трясло, как Бинку на алгебре у доски.

У нее по жизни лицо было бледное, а тут уже ушло в сторону синеватого-трупного оттенка. И пятна лихорадочные на щеках.

Данга вообще-то с Умарсом не разговаривал, но тут пришлось сделать исключение, пока во всей этой суматохе никто не успел заметить того, что заметил он. У целой кучи народу здесь были жабьи глаза.

Лучше бы, конечно, Киму было сказать, но это могло привлечь внимание. Пришлось передавать.

Он скользнул через проход и ткнул Умку в бок.

— Эй, — показал подбородком на Жаннэй, — это так и надо? Скажи брату, может, плохо ей?

В общем, только благодаря Дангиному жабьему зрению и умению вовремя заткнуть свою обиду и быстрой реакции Умарса, который напомнил брату про его обязанности заботливого парня — или куда он там Жаннэй метил, Данга ж не знал, Ким успел подхватить Жаннэй до того, как кто-то другой заметил, что она вот-вот грохнется в обморок.

Не зря все-таки Данга маме на глаза не попался, оказался в правильном месте и в правильное время. Вряд ли Жаннэй хотела, чтобы все увидели ее слабость. А так Кима под локоток взяла, прижалась, как настоящая невеста, колечком засверкала, и даже синюшность из бледности куда-то исчезла. Спряталась.

На уверенную она больше не походила, но это уже мелочи.

— Ну чо, — спросила Фарга минут через десять, обведя взглядом кучку оставшихся, — никогда не думала, что скажу такое, наверное, ваще с ума поехала. Давайте в кабинет директора переберемся, что ли?

* * *

У Жаннэй не было никакого права дрожать.

Но она все равно дрожала.

«Раздражение, — сказал однажды зять-эмпат, — гаже всего я ощущаю чужое раздражение. Такое постоянное „бжжжжжжжж“, звенит в обоих ушах. Иногда мне кажется, что от тебя жужжит, Жан, а потом я вспоминаю, что никогда не слышал твоих чувств. Знаешь, вот это вечное „бжжж“ на грани слышимости… нехило расшатывает психику».

— А теперь я дрожу и жжужжу. Варт взбесится, когда поймет, что это все-таки я жужжала, — прошептала она тихонько, куда-то Киму в плечо.

— Что?

— Меня выгонят из дома, вот что. Бесит.

— Ты в порядке? Может, поискать тебе воды?

Директор отгрохал себе отличный кабинетишко. Жаннэй бы не удивилась, если бы из поиска воды Ким бы вернулся года через два и с сокровищами.

— Как посмотреть. Но я уже почти взяла себя в руки, не волнуйся. Почти взяла себя в руки. Я спокойна, как…

— Как кто? Ты не договорила.

— Да так. Просто спокойна.

— Ну-ну.

Жаннэй сосредоточилась на Фарге. Нельзя было отвлекаться… нет, нельзя. Жаннэй могла все не испортить, но сильно усложнить, если бы вдруг повела себя неправильно и выдала Кееху, кто ее на самом деле заботит. Лучше уж разглядывать Фаргу.

Фарга везде смотрелась нелепо и броско, и будто специально выбирала места, где будет смотреться нелепей всего. Сейчас вот она утонула в директорском кресле, которое по праву должен был занять Нут. Тот будто и не заметил демарша — слишком уж он солиден, чтобы обращать на такое внимание. Он взрослый, не то что Фарга…

Бунтующий подросток — в двадцать с чем-то лет.

Забавно, но единственное, что Жаннэй когда-либо слышала про Фаргу — это то, что она психанутая. Но потом вмешался Умарс — и Жаннэй поняла, что уязвимее Фарги в этой ситуации человека было просто не найти.

Она была идеальной кандидатурой для того, чтобы спихнуть на нее поджог. Даже не пришлось бы выдумывать мотив: она же психанутая! Да и Лиль встречалась с ее младшим братом до Кима, чем не причина? Всерьез, конечно, ее пока никто не подозревал, но Жаннэй понимала, что это — дело времени.

И на всякий случай проверила, не фигурирует ли она в деле.

Оказалось — кого-то похожего видели той ночью в районе Лиль. Ответ, что она там делала, лежал на поверхности…

— Где мне, по-вашему, еще курево покупать? — Фарга скривилась, — Песчанки не пускают…

— Нечего было тот ларек разносить, — меланхолично отозвался Эдде, — будет тебе уроком: не гадь там, где покупаешь сигареты.

Это представление даже отвлекло Жаннэй от ее переживаний. Ей стало интересно, она вся превратилась в слух, забыв про дрожащие коленки — и те, вот чудо-то! Перестали дрожать.

— Пфе! Много ты знаешь… ну, и я шла обратно, и тут ко мне подходит какая-то тетка и просит зажигалку. Среди ночи, в домашних тапочках. Глаза пустые. Я с психами не связываюсь, и зажигалку дала. Мало ли что. Ну, холодно, поздно, дождь начинается, ждать, пока вернет, не стала — свалила оттуда, зажигалка того не стоит.

— О, — сказал из своего угла паренек из следственного, — вон оно что.

— Надеюсь, ты записываешь, Ганго, потому что адвокачий вам хвост, а не мои официальные показания.

Ганго постучал себя пальцем по выдающемуся носищу.

— И это тоже пахнет, как правда, — сказал он — хотя это уже не удивительно. Про зажигалку интереснее. Мы ничего такого не нашли.

— Еще б вы нашли пластмассовую зажигалку на пожарище, дебилы, — пожала плечами Фарга, — вы б там еще мороженое поискали, или книжки целые. Короче, больше мне и нечего сказать. Загорелось, когда я уже далеко была. Я и не подумала, что моя зажигалка в чем-то виновата, пока меня не разыскала Мрыкла с предьявами.

Мрыкла гордо усмехнулась.

Кто-то победил легенду, и теперь совершенно не собирается этим хвастаться — зачем, если слухи расползутся сами?

— То есть меня сейчас пытаются убедить, — вкрадчиво начал Нут, — что Фанки сами дом подожгли?

— Мне говорили, — неуверенно начала Лиль, — что папу и маму пытаются освободить от воздействия… И если кто-то смог заставить их забыть обо мне и отправиться в Вытеску, то…

Вообще-то Жаннэй рассчитывала сама выдать нечто подобное, поэтому она поспешно продолжила мысль Лиль:

— Они действительно находятся под императивом. В народе такой называют «пиявкой». Мне стоит упомянуть, что за то время, что я пребывала здесь, я тоже успела побыть носительницей «пиявки».

— Вот как…

— Передо мной извинились от имени семейства Тен, и я забыла этот инцидент. Я уверена, что все обладатели императива такого уровня зарегистрированы и наблюдаются в местном отделении Ведомства?

— Кхм, — кашлянул Ганго, — как бы вам сказать, мудрая Жаннэй-из-Тьена, конечно, мы очень серьезно относимся к этому делу и запросили у следящих-сопровождающих материалы, но… ну… в общем, мы искали в архивах, кто бы мог повесить такое, естественно, но императивиста такого уровня в Тьмаверсте просто нет…

— Или его еще не зарегистрировали.

Взгляды скрестились на Ылли.

— Ну, — вздохнула она, потупившись, — мы работаем над этим. Я вот зарегистрирована. Но выделенного бюджета…

— А племянник твой?

— А?

— Амме зарегистрирован или нет? — холодно переспросила Жаннэй.

— Почему вы думаете… — глаза у Ылли стали большие-пребольшие, она даже перешла на «вы» от неожиданности, — с чего вы взяли… он просто… не успел еще… он…

— То есть ему все-таки нужно регистрироваться?

Ылли закрыла рот и отвернулась.

— Не знаю, — наконец процедила она, — откуда мне знать?

— Действительно… Мудрый Кеех, — Жаннэй повернулась с Жабу, который, казалось, задремал в своем кресле, — Может, вы что-то знаете о даре своего ученика?

— А? Каком даре? Зверозык он. Песчанка. Что еще? — Ворчливо отозвался тот. — Подрабатывает он у меня, не больше, какой ученик?

— А вы — Зверозык, Жаба и ничего больше? — насмешливо спросила Жаннэй.

Раньше она справлялась лучше. Раньше ей не приходилось сдерживать ликование в голосе. Не хотелось торжествующе улыбаться.

Бесит.

И хорошо: лучше беситься, чем бояться.

— Скромный служитель своих Богов, — развел руками Кеех, — прожитые годы — мой дар.

— Мудрый Нут, — Жаннэй качнула головой, — как следящая-сопровождающая я провалилась. В этом городе… я не смогла изучить проблему со стороны. Надеюсь, вы простите меня.

— К чему это все, — отмахнулся медведь, — хватит тут пафоса и официоза, все свои. Говори уже.

— Хочу заявить, что на меня на заседании было совершено нападение. На мою душу воздействовали с помощью дара… назовем его «дар воздействия на душу». Я не очень хороша в названиях. Проще говоря, того дара, который подозревают у Герки рода Ваар. И которого, конечно же, не существует.

— Пиит, отдай очки Ари, а то она сейчас расхнычется, — тихонько попросил Эдде.

Все-таки с этим парнем оказалось очень приятно работать. Вступил вовремя.

Пиит снял очки.

Еще в Тьене Жаннэй заметила, что никто не обращает особого внимания на играющих детей.

В Тьмаверсте же она узнала, что то же относится и к Песчанкам.

Пиит, ребенок-песчанка, стал невидимкой, как только надел очки, скрывающие лицо — не то чтобы его многие успели узнать в лицо, все-таки выписали его совсем недавно. Без очков бы тоже могло выйти, но…

Жаннэй боялась, что все испортит Ылли, и по ее просьбе Эдде держался как можно дальше от любой серой формы; предупреждать ее тоже было бы риском.

В отличие от детей, взрослым в этой ситуации было, что делить, так что Жаннэй не доверяла до конца ни Яйле, ни Айне, ни тем более Ылли.

А вот Пиит показался ей достаточно бесхитростным пацаном (чем-то он неуловимо напоминал ей Ланерье), чтобы попросить его об услуге. Совсем маленькой услуге.

Ему нужно было только сказать правду.

— Я все видел, — сказал Пиит, — у нас с Геркой одинаковые дары. Дядь Кеех снес Жаннэй скорлупу.

— Герка? — спросила Жаннэй.

Герка дернулся, секунду поколебался.

— Э-э-э… я тоже видел.

— Похоже на сговор, — заметил Кеех, ни к кому конкретно не обращаясь.

— Или на детскую игру, — кивнула Жаннэй. — Обычную детскую игру. Нет ведь никакого дара, мудрый Кеех. Никаких неучтенных даров. И Герке не нужен опекун?

Нут вытянул губы трубочкой.

— Мы очень быстро движемся к концу заседания, — сказал он, — кажется, пропустили пару пунктов… Мудрый Кеех еще даже не предложил себя в качестве опекуна.

— Но вы знали, что он собирается, так что какая разница? Вы же сами просили завязать с официозом, — пожала плечами Жаннэй, — мы ведь не в суде, хотя, если начальник Ганго постарается и разыщет императивиста, кем бы он ни был… но сейчас мы не в суде. Если дара не существует, то и я не пострадала. Если дар существует, то я возражаю против кандидатуры мудрого Кееха, как опекуна, потому что на меня было совершено нападение, и у меня есть как минимум два свидетеля.

— Вы слишком возбуждены, милая Жаннэй, — заметил Кеех, чем задел ее за живое.

Впрочем, она все еще крепко держала себя в руках. Даже кольцом пока удавалось не пользоваться.

— У моего отца, — сказал вдруг Хонга, — было очень живое воображение. Я до сих пор храню его дневники, хоть меня иногда и просят иногда пожертвовать их музею. Возможно, мой сын случайно прочел эти истории, и это косвенным образом… воздействовало на его разум… поэтому он несколько недель считал себя Лиль. Впрочем, если психоза… бреда… временного помешательства не было, и это действительно дар, то дневники безопасны, и почему бы не сделать их достоянием общественности? Меня удерживает лишь уважение к памяти отца — да, некоторые называют это глупой сентиментальностью.

— Хонга, милый, — добавила Айна, — ты забыл сказать главное: нас полностью устраивает вариант массового психоза. Мы готовы даже обратиться за медицинской помощью, если это будет необходимо.

— Что же, — угрюмо согласилась Ылли, косясь на Лиль, — меня тоже. У моего сына очень богатое воображение. И кто его вообще сюда пустил? Эх, сложно растить ребенка без отца.

Кеех закашлялся.

Жаннэй пришлось ущипнуть себя за руку, чтобы не улыбнуться.

Происходило именно то, на что она надеялась: семьи приходили к соглашению. Это было не просто соглашение: они объединились против Кееха, и тому просто не оставалось иного выхода, кроме как сдаться…

— Как опекун Лиль, я хотела бы выразить бесконечную благодарность всем, кто пытается разобраться в этом запутанном деле, — вступила Яйла, — в жизни случаются самые разные вещи, и даже то, что кажется плодом воображения, может оказаться реальностью. Лиль — подруга моей дочери и мне сама как дочь. Я поддержу ее в любом случае. Если она захочет разобраться, кто именно причинил зло ее родителям — это желание для меня будет свято, и я пущу в ход все свои связи, даже если в ходе расследования все-таки выяснится, что Герке необходим опекун, я — опекун Лиль, и в первую очередь блюду ее интересы.

…Будь Жаннэй чуть поциничнее, то могла бы подумать, что Яйла обиделась за недоверие и теперь мстит. Однако на самом деле слова Яйлы лишь укололи ее убаюканную совесть.

Она слишком увлеклась Геркой, которого надо было вывести из-под удара, и забыла, кто здесь пострадал больше всего. У Лиль было право не согласиться — и Яйла дала ей возможность это право реализовать.

В отличие от Жаннэй.

Она все-таки ошиблась.

К тому же Яйла вдруг добавила, будто вспомнив:

— Конечно, если Герке будет необходим опекун, я не вижу никаких причин, почему бы им не мог стать мой пасынок Ким — они хорошие друзья, насколько я могу судить.

Айна и Хонга кивнули.

Ким дрогнул: он бы согласился, Жаннэй не сомневалась. Но это… привязывало его к Тьмаверсту? Ей казалось, Ким хотел бы уехать.

Теперь все зависело от Лиль.

И та отпустила Геркину руку. Стиснула ладони. Подумала. Запустила в волосы пальцы — не нащупав ставшего привычным ежика растерянно уставилась на свою тонкую девичью кисть, повертела перед глазами, раздумывая.

— Спасибо, мудрая Яйла, — наконец сказала она, — спасибо. Но что поделать — я просто перепугалась и вылезла из окна, никаких даров и чудес, только моя глупость. И… в нашем доме давно не чинили проводку… я уверена, следственный отдел разберется, в чем именно там дело, но… Просто разберется. Герка не при чем.

— Что же, — вздохнул Кеех, — стар я стал. Не понимаю, зачем меня позвали. Если спросить меня, то Герке опекун не нужен, он парень головастый.

И примирительно поднял руки.

— Раз уж за его свободу готовы столько платить другие — разве я могу перечить? — тут он тепло улыбнулся Жаннэй и кивнул Лиль, — У парня отличные друзья, такие лучше всяких опекунов.

— Замечательно, — Нут хлопнул в ладоши, — мировое соглашение услышано, детали как-нибудь обговорите сами, не маленькие. Ганго! Где Ганго?

— Он вышел, — Исси указала на дверь, — буквально пару минут назад. Данга, кто теперь довезет меня до дома?

Хонга кивнул сыну.

— Не волнуйся, Исси, мы по пути заедем к вам. Я и с твоим отцом с удовольствием поболтаю.

— Жаль, что никто не заметил этого вовремя. Простите, уважаемые, похоже, уже нет смысла брать клятву о неразглашении, материалы собрания будут переданы в следственный отдел в том виде, в котором Ганго из донесет. Герка рода Ваар признается дееспособным, однако я бы строжайше рекомендовал ему встать на учет в Ведомство; Лиль семьи Фанк признается дееспособной. Заседание окончено… Окос, я забыл молоток в актовом зале.

— Вы же сами говорили: «без официоза», — фыркнула Жаннэй.

И наконец позволила себе по-простецки хлопнуться в обморок.

Эпилог

— Ким.

— Да?

— Ким, что, Окос тебя разбери, ты делаешь в этом купе?

— Еду. В Тьен. Знакомый устроился на работу, позвал меня за компанию. Говорит, им нужны стажеры. Курицу будешь?

— Нет, спасибо.

Жаннэй очень устала. Просто невероятно устала.

Она залезла на верхнюю полку и долгое время смотрела в потолок.

— Вроде бы изначально со мной ехала такая милая женщина средних лет.

— Теперь у нее отдельное купе. Я всегда выкупаю.

— Ну и аппетиты у стажера.

— Все-таки оставить ножку?

— Я не об этом.

Зашуршала фольга.

— Ну, я все-таки старший сын рода Пашт. Могу себе позволить. Это в Тьене я буду стажер… не подкинешь денег на такси?

— Меня зять подвезет.

— А меня?

— М-м-м… дай подумать… сильные кошачьи ноги?

— А когда мы прощались, ты даже всплакнула.

— Исключительно от счастья.

— Ты уверена? Мне кажется, ты что-то путаешь с непривычки.

— От счастья, — Жаннэй не выдержала, свесила голову вниз, — дай ножку.

— Тогда спускайся.

— Не хочу.

— Тогда не дам.

— Ну и Окос с тобой.

После заседания она провела в Тьмаверсте неделю, и за эту неделю немного привыкла к новым ощущениям. Да и не такие уж они были и новые — просто чувства были раз в десять сильнее, чем обычно. Она была как ребенок, которого всю жизнь кормили пресной едой, а потом вдруг заставили питаться острой лапшой. Только острой лапшой. И запивать уксусом.

Немного времени прошло, и рецепторы приспособились. Не так, как у обычных людей, но все-таки ее больше не кидало в слезы при виде хромых котят и в смех от детских анекдотов.

Ким, кошатина наглая, всю неделю крутился рядом. Она настолько к нему привыкла, что в какой-то момент начала считать чем-то вроде хвоста — и да, расчувствовалась с непривычки. Сама не заметила, как начала общаться с ним, как с давней подругой.

Он влез в ее зону комфорта и свернулся там калачиком. Притаился: что-то Жаннэй подсказывало, что ненадолго. Но опасности он никакой не представлял, наоборот — помогал.

Жаннэй сама не знала, чего от себя ожидать, но он принимал любую выходку как должное, и это очень выручало. Может, и правда все Коты умеют лечить; Мрыкле досталось умение врачевать тело, а Ким вот прикрыл Жаннэй душу, пока она отращивала не шкурку даже — так, какую-никакую кожицу.

Она не очень понимала, зачем оно ему надо, но принимала с благодарностью.

В конце концов, интересная история закончилась, и остались только скучные последствия. Родителям Лиль прописали месячный курс лечения и той волей-неволей пришлось обосноваться у Яйлы; лучше всего, кстати, на Фанков подействовала встреча с Канги, профессионалы наконец смогли подцепить кончик пиявки, и теперь потихоньку ее раскручивали: обещали, что это только дело времени. И Жаннэй не сомневалась, что когда время придет, Яйла поможет Фанкам оформить документы; до Канги и старших Фанков кошке не было никакого дела, но вот за Лиль она уже привыкла беспокоиться.

Герка вполне ожидаемо завалил промежуточные экзамены и в основном занимался зубрежкой, иногда отвлекаясь на свидания.

Дядь Кеех встречал чаем и пряниками следаков одного за другим, и ему некогда было затевать пакости.

Ылли вполне счастливо жила с сыном, и единственное, что ее расстраивало — это исчезновение Амме. Впрочем, Жаннэй не верила этим крокодильим слезам: она готова была поспорить даже на спасительное колечко с камушком, что Амме живет себе спокойно где-то в песчаночьем квартале и в ус не дует.

Жаль, она так и не смогла его разыскать и хорошенько оборвать уши.

Пиявку-то на Фанков навесил он.

Больше некому.

Жаннэй дооформила бумаги и засобиралась в Тьен. Тут-то на нее и накатило то гадкое чувство… такое… не хотелось прощаться. Она как-то привыкла к Герке, и к Мрыкле, и даже к Лиль привязалась, хотя та все еще наблюдала за ней с настороженностью пуганого зверька.

Ну и к Киму.

Когда она прощалась с Кимом, как-то даже всплакнулось — у нее это в последнее время так легко выходило; и вот теперь он выставил ее круглой дурой: выходит, рано прощалась.

— Может сейчас, когда мы в купе одни, — вкрадчиво начал Ким, вырывая Жаннэй из дорожной полудремы, — ты мне все-таки объяснишь, почему ты наплевала на план и закрутила на пустом месте какую-то совершенно непонятную интригу?

— Я же говорила: ко мне пришел Кеех, угрожал, я подумала: мало ли к кому он еще пришел? Но вряд ли он бы стал размениваться на мелких. Так что я просто устроила так, чтобы ни у кого не было шанса вильнуть в сторону. Можно сказать, взяла детей в заложники, — вздохнула Жаннэй, — вот и все.

— Но Амме в зале не оказалось.

— Он умный паренек, ты знаешь. Почувствовал, что запахло жареным. После выходки Ылли с пиявкой он понимал, что, услышав про Фанков, я заподозрю его. Логично искать дар посильнее в пределах одной семьи.

— Но ты его не преследовала.

— Потому что он их спас. — Жаннэй свесила голову с полки, — Я так думаю, что спас. Вряд ли ему принадлежала идея: все-таки заставить родителей огреть по голове собственную дочь… тут нужен некий цинизм, что ли. Чувство юмора определенного толка. Кеех сам сказал мне, что ему нужен новый жрец; у Кееха был мотив. И у Кееха достаточно сил, чтобы сделать императивиста инструментом. Амме не стал бы подчиняться, если бы ему просто приказали; тут дело в уважении, в благоговении перед наставником. Такая сложная пиявка… — она протянула задумчиво, — интересно, она была завязана на появление Фарги рядом с домом Лиль? Все знали, где та покупает сигареты… Вот это дар… Но я почти уверена, что изначальный приказ Кееха Амме смягчил. Найденные Фанки спутали Кееху все карты.

— Ты очень сложно объясняешь, — Ким пожал плечами, — не очень понятно, зачем делать все так сложно, действовать через Лиль, вмешивать нас, Паштов… Если можно было бы просто промыть мозги: Герка ему доверял.

— Хонга бы не позволил, — Жаннэй немного подумала и добавила, — к тому же такому старому человеку, наверное, скучно нарекать младенцев и варить супы для гостей. Он устроил себе, и всему Тьмаверсту заодно, развлечение. Сколько пересудов будет! Знаешь, есть такая штука: вдохновение. Увидел Герку и Лиль вместе в неудачный момент, и его осенило. Мне показалось, он даже не очень расстроился, что проиграл. Старики любят внимание. Это для Лиль трагедия века: на веку Кееха столько народу умерло, что вряд ли это для него хоть что-то значит.

— И ты его вниманием обеспечила.

— Так и есть.

— Могла бы попробовать засадить.

— Ну-ну. Это не моя работа. Да и толку? Ну будут Жабы нарекать детей не в кафе, а в тюрьме. Разбуди, как приедем…

— Я тоже спать хочу.

— …пожалуйста?..

* * *

Варт встречал на перроне. Был он встрепан и хмур.

Едва завидев Жаннэй он протер глаза. Нахмурился еще сильнее. Втянул носом воздух.

Подошел ближе и чуть ли не ткнулся носом ей в ключицу.

— Да ладно.

Ким многозначительно грохнул чемоданом.

— А ты кто? — живо поинтересовался Варт, одним движением переместившись от Жаннэй на пристойное расстояние, — А-а-апчхи! Кто ты, и почему эта женщина притворяется моей невесткой?

— Свояченицей.

— Надо же, вот ведь хорошо подобрали двойника: такая же зануда, — отмахнулся Варт и протянул Киму руку, — Варт рода Хин. Не знаю, что у вас там в Тьмаверсте стряслось… А-а-апчхи! Простите, аллергия на собак.

— Он эмпат, — пояснила Жаннэй, — поэтому немного спятил. Нюхает чувства. Видит чувства. Слышит чувства. Чужие. Но не мои.

— Теперь и твои, — фыркнул Варт, — это-то и напрягает. Не нравишься ты мне. А-а-апчхи!

— На кошек тоже аллергия? — Ким пожал протянутую руку, — Я Ким рода Пашт, зверозык, Кот.

Варт выдернул руку и достал из кармана платок.

— Набо же, кот, а вблюбленность совершенно щенячья, — прогундосил он, — сейчас ты меня либо полюбишь, либо возненавидишь, приятель. Жан, так как я даже не могу поверить, что ты правда Жаннэй, а еще у меня, как видишь, на вашу парочку аллергия, иди и снимай жилье.

— …Что?

Варт всегда был непоследовательным и импульсивным человеком, чьего образа мыслей Жаннэй так и не смогла до конца постичь за долгие годы знакомства, (в чем, наверное, и крылись корни их взаимной неприязни) но это даже для него было уже слишком.

— Рано или поздно тебя надо было выселить. Сейчас или никогда. Ловлю момент, ты меня знаешь. А то потом начнется: съеду завтра, ой, сегодня как-то холодно, ой, забыла заказать грузчиков…

— Юлга тебя убьет.

— Ой, она и так меня чуть сегодня не убила, когда узнала, что второго ребенка ждет, вот, правда думаешь, что мне еще тебя там не хватает?

— Варт, но… куда мне…

— Я даже Майю по такому случаю выпихнул, а она до сих пор палочки в руках с трудом держит, инвалид труда. Слышишь? — он стукнул себя кулаком в грудь, — Там каменное сердце черной-пречерной свахи. Не знает жалости. Покеда.

Развернулся и ушел.

Жаннэй впервые в жизни почувствовала, что не прочь свернуть ему шею собственными руками вот прямо сейчас.

Раньше она всегда первым делом задумывалась об алиби.

— Зять подвезет? — светски поинтересовался Ким.

— А что, хочешь одолжить денег на такси?

— У тебя очень красивые ноги, — вот теперь этот кошак смеялся, но недолго: взглянул на ее лицо, — эй-эй, я же пошутил…

Жаннэй взяла себя в руки.

А еще отобрала свой чемодан.

И направилась к выходу, пока у нее тоже не появилась какая-нибудь аллергия, не совместимая с чьей-нибудь жизнью.

Грустно прощаться?

Да, похоже, с этим окосовым кошаком ей вовек не распрощаться. Так и будет преследовать хвостиком, как сейчас. И чего ему надо? Чемодан ее что, салом намазан?

И у сестры теперь не спрятаться.

Жаннэй всегда была хорошим наблюдателем. Но вот действовать самой… она не была уверена, что у нее получится. Вроде бы неплохо вышло в Тьмаверсте, но… ей повезло?

Придется учиться.

Говорят, первый шаг — самый трудный. Но чтобы научиться ходить, надо сделать еще тысячу.

…Едва завидев грязно-алый бок такси, Жаннэй перешла на бег.

Content

Эйта
НЕНАМЕСТНЫЕ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Интерлюдия

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Эпилог