Иван Аврамов

АЛИБИ ОТ МАРИ САВЕРНИ

Рассказ

Она напоминала бы спящую посреди луговых трав красавицу, если бы не открытые глаза, красное, мокрое, широко расплывшееся на груди, на бежевом летнем платье пятно, из центра которого торчала рукоятка маленького кинжала, вошедшего в самое сердце.

Она действительно была красавицей — не симпатяшкой, не милашкой, не красоткой, а именно утонченной красавицей с такими безукоризненными чертами лица, к каждой из которой нельзя предъявить ни малейших претензий. Если бы даже природа несколько поскупилась по отношению к ней, все равно она привлекала бы внимание уже потому, что была кареглазой блондинкой, причем натуральной — сочетание, встречаемое столь же редко, что и синеглазая брюнетка.

— Не верится, — пробормотал Губенко. — Просто в голове не укладывается, что можно взять и одним махом расправиться с такой потрясающей девушкой.

— Ну, не девушкой, а дамой, — поправил Губин.

— В двадцать пять лет — и уже дама? — возразил Губенко, хоть и знал, что его почти однофамилец прав.

— Глеб, она замужем, стало быть, — дама. Причем из высшего света!

— Да-да, — опять пробормотал Губенко, продолжая пристально всматриваться в молодую женщину, которая уже никогда не поднимется самостоятельно с луговой травы. На него, нежного романтика и большого любителя стихов, эта смерть, видимо, произвела более глубокое впечатление, чем на рационального и порой весьма циничного Феликса Губина. Хотя смертей они, профессиональные сыщики, навидались на своем почти сорокалетнем веку предостаточно. А раскрывать преступления у этих парней лучше всего получалось вдвоем. Тандем давно стал крепким и единым целым. Ну, а схожесть фамилий давала повод коллегам из горотдела поупражняться в остроумии. Одни называли их «губастые в квадрате». Другие при встрече неизменно интересовались: «Вы, ребята, уже перешли на одну фамилию? Лучше всего двойная, через черточку: Губенко-Губин. И звучит, и запоминается с первого раза!» Третьи скалили зубы: «Привет губошлепам!» И Глеб, и Феликс на эти шутки не обижались — они были людьми с юмором.

— Что-то наш Ломонос задерживается, — сказал Губенко, по-прежнему не отрывая глаз от белокурой девушки-дамы, лежащей на лугу.

Губин, бросив взгляд в сторону дома-поместья, тут же откликнулся:

— Легок на помине Федор Петрович. Вот он, спускается.

И действительно, на лужайке, представляющей собой обширный, идеально подстриженный газон, который делился на две части — справа, если смотреть от реки, располагалась площадка с дорожками для игры в гольф, слева — просто травка и несколько деревьев с шезлонгами подле них, показалась квадратная фигура судмедэксперта Ломоноса. Он, между прочим, любил говаривать, что сам до сих пор не поймет, каким образом превратился в «шкаф»: то ли от рождения такой, то ли потому, что в юности усиленно занимался штангой.

Пока эксперт и подошедший вслед за ним фотограф занимались трупом, Губенко и Губин, стоя в сторонке, негромко переговаривались.

— Красивое место, — заметил Глеб. — У этого Яворского губа не дура. Он, случайно, не художник?

От окрестного пейзажа и впрямь перехватывало сердце — луг с травами и цветами выше колена, над ним разноцветная рябь порхающих мотыльков и стрекоз с радужными крыльями, голубизна радостно бликующей на солнце реки, чистой, полноводной, кое-где, ближе к берегу, с камышовыми островками, наконец, волнистая, как украинский меандр, стена приречного бора с вековыми соснами-великанами. В реке шумно всплескивала рыба, крупная и мелкая, что определенно привлекало внимание Губина, заядлого спиннингиста.

— Будь у тебя, Глеб, столько денег, как у Яворского, тебя бы тоже приняли за художника, — с некоторым запозданием ответил на вопрос друга Феликс. — И ты бы непременно выбрал это прелестное местечко. Только он, Яворский, полотен не пишет. Он простой украинский миллионер.

— Ну, теперь ясно, почему она вышла за него замуж. И все-таки, — вздохнул Глеб, — я этих браков не понимаю. — Нагнувшись, он сорвал стебелек «пастушьей сумки», задумчиво пожевал его. — Ей, как ты говоришь, всего двадцать пять, ему — шестьдесят девять. Вот ты, Феликс, женился бы на семидесятилетней старухе?

— Еще как, — вскинулся Губин. — На беззубой морщинистой миллионерше — хоть сейчас!

— Ёрничаешь, — укоризненно сказал Губенко. — Даже перед лицом смерти! Тебе не стыдно, а, Фель?

— Привыкаешь, Глебушка! Ко всему привыкаешь, — слегка оправдался Губин. — А если серьезно… Конечно, это был брак по расчету, я более чем уверен… Ну что, скажи на милость, могло прельстить эту красотку-модель…

— Красавицу-модель, — поправил Губенко.

— Да какая разница? — раздраженно возразил Феликс, явно не различая этих лексических нюансов. — Что, по большому счету, она нашла в этом старом облезлом Яворском? Он разве хоть чем-нибудь смахивает на Гете, которому, между прочим, так и не досталась юная Ульрика фон… А вот какая фон, хоть убей, не помню!

— Леветцов. Фон Леветцов, — подсказал Губенко.

— Вот-вот… И все ты, чертяка, знаешь, все помнишь… Хорошо, этот старичок Яворский похож на милашку-обаяшку Табакова, в которого, допускаю, по уши влюбилась Марина Зудина? Или там на Чарли Чаплина с его вселенской славой? Ни на кого из них наш мужичок не похож! Может, он сексуальный гигант? Глубоко в этом сомневаюсь…

— Виагра, — кротко сказал Губенко. — Средств на эти чудо-таблетки у него вполне хватает. Но не исключаю, что он и впрямь мужик что надо.

— Как бы там ни было, — упрямо произнес Губин, — а сдается мне, что эта милашка полюбила старика за его миллионы. Как же, газовый барон… Неплохо, очень даже неплохо, — Феликс окинул взором просторную, по-английски тщательно ухоженную лужайку, — загнивают наши капиталисты…

Он, может, еще резче прошелся бы по адресу Яворского, если б перед друзьями не выросла квадратная фигура Ломоноса.

— Картина, ребята, более чем ясна — эту восхитительную девушку убили где-то между тремя и четырьмя часами пополудни. Ну, допускаю, плюс-минус полчаса в ту или иную сторону. Когда, кстати, обнаружили тело, а, Глеб?

— В пятнадцать минут пятого.

— М-да… Жалко красавицу, ей бы жить да блистать, блистать да жить…

— Кинжал из груди вынули?

— Да.

— Аккуратненько?

— Обижаешь, начальник, — улыбнулся Ломонос.

— Отдашь, Федя, клинок на экспертизу. Никаких, боюсь, отпечатков там не найдем. Ладно, езжай, а мы с Феликсом поговорим с Яворским, его соседями, если на месте кто окажется. В общем, поспрашиваем…

* * *

Поселок Сосновка никаких исторических корней не имел, поскольку вырос за последние несколько лет буквально на голом месте. Правда, голым его сделали лесорубы, которым было велено безжалостно повалить столетние сосны и ели, дабы высвободить пространство под несколько десятков элитных новостроек, а по-другому — роскошных домов новой украинской знати. Самая дешевая «хатынка» обходилась в триста-четыреста тысяч долларов, самая дорогая — в несколько миллионов. Валерий Яковлевич Яворский как раз и являлся владельцем одной из «самых дорогих». От его трехэтажной виллы, где, помимо жилых хозяйских и гостевых комнат, нескольких ванных и туалетов, располагались еще кабинет-библиотека, картинная галерея, биллиардная, спортивный зал с тренажерами, бассейн, а во дворе еще и сауна, и русская баня, не отказался бы даже арабский шейх из нефтедобывающей страны.

Яворского сыщики застали в кабинете-библиотеке, где он сидел в кресле за старинным палисандровым письменным столом. На сей раз книги, которые посверкивали корешками за стеклом нескольких, опять-таки из палисандра, шкафов, его явно не интересовали. На столе перед Валерием Яковлевичем лишь фотографии его молодой жены, одни явно из портфолио, потому что отмечены печатью высокого мастерства, другие — любительские, но сделанные цифровой фотокамерой, да чашка с недопитым холодным чаем, а сам он пустыми глазами смотрит в одну и ту же точку на стене.

На приход Губенко и Губина отреагировал вяло, практически никак, если не считать приглашающего жеста — садитесь, мол.

И деликатный Глеб, и толстокожий Феликс пока не решались прервать молчание, словно предоставляя друг другу право первым начать разговор. Это всегда нелегко — подступаться с расспросами к человеку, убитому горем. Глебу показалось, что у Яворского заплаканные глаза. И еще он, только сейчас увидев хозяина поместья (Феликс уже успел с ним познакомиться, ведь, прибыв на место происшествия, они разделились — один поспешил к реке, другой зашел в дом предупредить, чтобы Яворский никуда не отлучался), подумал, что напарник неправ, — внезапно овдовевший миллионер вовсе не похож на облезлого старика. Красавцем, конечно, его не назовешь, но и уродцем, как и развалиной, тоже. Обычная, весьма заурядная, но не более, внешность. Одень на такого фуфайку — сойдет за сельского дяденьку, облачи во фрак — ну, пожилой, знающий себе цену господин. Несмотря на возраст, далеко не дряхл, по утрам, наверное, бегает или обременяет себя посильными нагрузками на тренажерах. И все же… Любила ли та, которую уже увезли в морг, этого своего… мужа? Он ее, конечно, — да, а вот она его — вряд ли. Существует, правда, такое понятие, как геронтофилия, но это из другой, пожалуй, оперы, не за семидесятилетнего же сантехника вышла замуж кареглазая блондинка! Что ж, тут Феликсу не возразишь: девчонка и впрямь, видимо, влюбилась в миллионы этого господина, который сейчас переживает настоящее горе.

Молчание затягивалось, и Яворский, вероятно, ощутил всю неловкость момента, а, может, просто по-человечески оценил деликатность оперов, потому что в нем произошла разительная перемена — он весь подобрался, волевой подбородок на глазах потяжелел, на лице проступила не наигранная, а привычная жесткость, благодаря которой (и не только, конечно, ей!) он когда-то стал газовым бароном, ловко и умело выкачивая выгоду из посредничества между российскими поставщиками «голубого топлива» и украинскими потребителями.

— Понимаю, что вам о многом надо расспросить меня, — ровно сказал Валерий Яковлевич. — Пожалуйста, я готов отвечать.

— Ваше мнение: кто и почему мог решиться на убийство Полины Геннадьевны?

— Это вопрос, на который у меня нет ответа. И боюсь, не сыщется вовсе.

— То есть, вы абсолютно никого не подозреваете? — уточнил Губенко.

— Да. С Полиной мы прожили вместе четыре года, и я знаю, что у нее не было врагов. По крайней мере, явных. Не исключаю, что ей, как успешной модели, завидовали, но, согласитесь, зависть весьма редко становится поводом для убийства.

— Простите, а как вы с ней… познакомились? — деликатно, слегка покраснев, поинтересовался Глеб.

— На одной из элитных тусовок, до которых я, впрочем, небольшой охотник. Меня пригласила в ночной клуб «Савой» модная певица. Она презентовала свой новый компакт-диск, выход его отчасти спонсировал я. Легко можете вообразить атмосферу вечеринки: столичный бомонд, блеск драгоценностей, галантность кавалеров, шампанское, веселье, смех, всеобщая расположенность друг к другу, хотя бы чисто внешне. Конечно, я, человек далеко не молодой, вдовец (жена умерла семь лет назад), обратил внимание на Полину, которая выделялась красотой среди всех тех шикарных женщин, совершенно не рассчитывая, что между нами пробежит какая-то искорка. Я всегда был реалистом по жизни. Но это вовсе не означает, что необходимо отказывать себе в удовольствии пообщаться с прелестной молодой девушкой. Уж не знаю, чем я приглянулся Полине. Скорее всего, она оценила меня как интересного собеседника. А может, просто потянулась ко мне, как к мужчине многоопытному, способному защитить, поддержать, за спиной которого чувствуешь себя, как за стенами цитадели. Знаете, такое стремление у девушек появляется гораздо чаще, нежели вы себе представляете, — произнося последнюю фразу, Яворский почему-то обратил взгляд на Феликса, точно догадываясь, что как раз тот с присущей ему категоричностью не верит в любовь между девушкой и старцем.

— Нескромный вопрос, — взял нить разговора в свои руки Губин, — Полина не заставляла вас ревновать?

— Нет, — твердо ответил Валерий Яковлевич. — Мы с ней договорились быть предельно честными друг перед другом и самим собой. Когда собрались соединить наши судьбы, я предупредил Полину: если в ее жизни появится кто-то другой, пусть она это не скрывает. Я тяжело переживу это, но все пойму, прощу и… отпущу с миром. В конце концов, цепи Гименея — не кандалы пожизненного каторжника. Помню, смеясь, заявил ей: «На роль старого рогоносца не соглашусь никогда».

— А дети… Они у вас, видимо, уже взрослые?

— И вполне самостоятельные, — впервые за время беседы чуть улыбнулся Яворский. — Сын и две дочки. Одна, старшая, живет в Лондоне, замужем за профессором юриспруденции.

— Англичанином? — уточнил Феликс.

— Да. Вторая дочь осталась, так сказать, при мне. Киевлянка. Муж — бизнесмен. А сын… Виталику я передал бразды правления в моем концерне. Характер у него мой — жесткий, волевой. Хорошо просчитывает ходы наперед, что в нашем украинском бизнесе необходимо более чем где-либо. Ты ведь не в шахматы играешь, где правила игры установлены давным-давно…

— Сын проживает…

— В Киеве, конечно.

— Валерий Яковлевич, а как дети отнеслись к вашему браку?

— С пониманием.

— Гораздо чаще бывает наоборот, — заметил Феликс. — Особенно когда есть что делить. Да и когда практически нечего — тоже.

— Сын и дочери оказались на высоте, — резко, упрямо возразил старик. — Не столь давно ознакомил их с завещанием — если я, э-э-э, переселюсь в мир иной, три четверти моего состояния отойдет им, одна — Полине. Претензий ни у кого не возникло.

— А когда вы огласили завещание?

— В начале года. В двадцатых, кажется, числах января.

— Валерий Яковлевич, я так понимаю, что у Полины среда — выходной день? — спросил Губенко, у которого никак не вырисовывалось ясное представление о хозяине поместья. — Или она осталась дома в силу каких-то других обстоятельств?

— Вы угадали — выходной. Так заведено в их агентстве.

— «Седьмое небо», если мне не изменяет память? — уточнил Феликс.

— Именно так.

— И чем ваша жена занималась с утра? Не одолевали ли ее какие-нибудь тревожные предчувствия?

— Нет, никаких смен в настроении я не уловил. А спала Полина допоздна, в чем-чем, а в этом она никогда не изменяла себе, если, конечно, не надо было торопиться на работу. По натуре ведь сова, если читать, то до полтретьего ночи… Завтракать мне пришлось в одиночестве, обед же для меня был обедом, а для Полины — завтраком.

— О чем же шла речь за столом?

Яворский в недоумении пожал плечами:

— Да как сказать… Если хотите — ни о чем. Полине очень понравился соус, под которым Алевтина, это наша домработница-повар, подала говядину. Все выспрашивала, что, да с чем, да в какой пропорции. Мне это, поверьте, совсем было неинтересно — гурман из меня никудышний, гурманами, полагаю, становятся с детства, а в моем детстве за высший деликатес почитался добрый кусок хлеба да жареная картошка. Но я отвлекся… Еще Полина размышляла о Париже — ей через неделю светила пятидневная поездка туда на очередной фестиваль моды. Вроде бы как советовалась, что взять с собой из вещей, хотя какой я ей здесь советчик? Спрашивала, что привезти мне в подарок… После обеда разошлись каждый к себе. Она в своей комнате, думаю, полистала глянцевый журнал, а потом, видимо, решила прогуляться по лугу. Когда ее ничто не отвлекало, когда в доме никто не гостил, она любила побродить по траве, посидеть на берегу у реки, и я ее понимал: если ты много времени находишься на глазах у публики, если по горло сыт репетициями, то хочется уединиться…

— А вы, Валерий Яковлевич, что делали в это время? — вклинился в разговор Губенко.

— Сидел в этом вот кресле, — кивнул хозяин кабинета в сторону окна. — Перед этим, правда, выкурил в ближней беседке, на свежем, так сказать, воздухе, сигару под чашечку кофе. Потом тут, у раскрытого окна коротал время с Диккенсом в руках. Немножко вздремнул. По обыкновению. Кто-то любит засыпать под негромкую любимую музыку, кто-то в тишине, а я — под Диккенса. Я обожаю его неторопливое, обстоятельное повествование. Иногда, правда, впадаю от него в сладкую дрему, — виновато улыбнулся Яворский. — Но виной тому не этот, как многие считают, скучный писатель, а, скорее, мой почтенный возраст. Так что «Крошка Доррит», поверьте, вне подозрений.

— А кто еще был в доме или вообще на вашей территории?

— В это время? Никто. Алевтина обычно после обеда уходит, чтобы явиться незадолго перед ужином — живет в Красном Яру, это село в трех километрах отсюда, Тихон Петрович, садовник, с утра отпросился в Киев — внука навестить. Извините, но я устал. Затылок ломит, прямо-таки раскалывается. Если вам нужно осмотреть что в доме, то пожалуйста. А мне без лекарства, кажется, не обойтись. Давление вообще-то в норме, но сегодня такой день…

Перед тем, как покинуть кабинет-библиотеку, Губенко подошел к окну — палисад с цветами, далее тротуар и асфальтированная лента единственной улицы поселка, делящая его на две нарядные половины с роскошными особняками и виллами, где обитают отечественные небожители…

* * *

— Как думаешь, могла все-таки девчонка влюбиться в этого старикана? — спросил Феликс, едва они оказались за красивой, из кованого металла калиткой.

— Кто его знает, — уклончиво ответил Глеб. — Чужая душа потемки. Может, да, а может, и нет.

— Вот так ты всегда, — укорил друга Феликс. — Даешь какие-то половинчатые ответы. Что с тебя взять — натуральнейшая Рыба. Самый таинственный и загадочный знак Зодиака!

— Прекрати, Феликс, — поморщился Глеб. — Я говорю «да», если на все сто уверен в своей правоте. Ладно, ближе к делу. Ты «отработаешь» детей Яворского…

— Даже выпишешь мне командировку на берега туманного Альбиона? Имею в виду — к старшенькой дочери миллионера? — деланно изумился Губин.

— Обойдешься, — улыбнулся Губенко. — Когда окончишь курсы по ускоренному изучению английского — тогда, пожалуйста. Значит, ты берешь на себя деток, а я поспрашиваю в модном агентстве и здесь, в поселке. Поезжай в город прямо сейчас. Машину за мной пришлешь часам к девяти.

— Так точно, господин майор, — шутовски отрапортовал Губин. — Желаю удачи!

Они оба, кстати, были майорами, и звездочки на погоны им падали одновременно — день в день. В отделе любили говорить, что если, например, Губенко станет генералом, то автоматически и Губин.

Перед тем, как приступить к опросу возможных свидетелей, Глеб решил пройтись по элитному поселку. Тишь да благодать были разлиты в самом, кажется, воздухе этого райского местечка, где один дом был краше другого — архитекторов толстосумы, конечно, привлекали самых лучших. Все блистало, сверкало, переливалось и тешило глаз, а то, что происходило внутри усадеб, если вообще происходило, — ни музыки, ни криков, ни, упаси Боже, словесных перепалок, было сокрыто от постороннего глаза за добротными, по большей части из красного, желтого или розового кирпича заборами. Пройдя улицей до конца и возвращаясь обратно, Губенко подумал, что теперь понимает, отчего Яворский любит сиживать с книгой в руках у окна кабинета-библиотеки, которое смотрит на улицу — ни шум, ни людское мельтешение его не отвлекают. Во время прогулки Глебу не встретилась ни одна въехавшая в Сосновку или отъехавшая отсюда автомашина. Ясно, почему: посторонним транспортным средствам въезд сюда запрещен, за этим строго следит охранник при шлагбауме. Ну, а дорогущие иномарки дожидаются хозяев где-то в Киеве, чтобы вечером привезти их домой.

«Хорошо тут жить, — подумал Глеб. — А охранник, который поднимает и опускает шлагбаум, напоминает мне апостола Петра у врат рая. Только в раю, если не ошибаюсь, никого не убивают».

В доме справа от жилища Яворского, если стоять к нему лицом, сейчас явно никого не было, поэтому Глеб решил попытать счастья в доме слева. Здесь повезло. Наверное, переданный видеокамерами слежения фейс Глеба не внушал доверия, потому что голос, принадлежащий, без сомнения, пожилой женщине, поинтересовался:

— Кто вы? Что вам надо?

— Майор милиции Губенко. Хочу с вами побеседовать. Это недолго.

— По поводу убийства?

— Да.

Во дворе или в доме помолчали, потом в приказном порядке последовало:

— Покажите удостоверение.

Резонная, если учитывать, что он в штатском, просьба.

После того, как Глеб предъявил «корочки», наступило молчание, наконец, из домофона послышалось: «Хорошо, войдите», замок на калитке щелкнул, и Глеб, нажав ручку, отворил ее. Навстречу ему шли седоволосая бабулька, по виду — сельская учительница на пенсии, и мальчик лет одиннадцати со жгучим любопытством в глазах. Большой двор, если не считать опрокинутого вверх колесами скейтборда да лежащего прямо на земле велосипеда (мальчишки — они всюду мальчишки), был идеально ухожен. Компактный, метра три на четыре, прямоугольник купального бассейна голубел водой. Еще дальше, примерно на той же «параллели», где у Яворского — площадка для игры в гольф, аккуратный загон для птицы. «Фишка» хозяев — павлины и фазаны. Что ж, у каждого здесь свои предпочтения, увлечения, причуды.

— Значит, вы знаете, что у ваших соседей… беда, — произнес Глеб, изучая старушку, которая, по всей видимости, была добрым и негордым человеком.

— Только благодаря внуку, Сережке, — ответила женщина, кивая на мальца. — Иначе б оставалась в неведении. Я, если честно, никак не привыкну к здешней жизни. Соседи, а в гости друг к другу ходить не принято. Каждая семья сама по себе. Ну, увидимся случайно — поздороваемся, вот и все. Совсем не так, как в моем селе, где все на виду, а соседка через дорогу иногда роднее, чем сестра.

— Да, понимаю, — улыбнулся Губенко. — Я в Сосновке первый раз и, конечно, удивился — никого не видно, ничего не слышно. Простите, как вас зовут? Марья Михайловна, вам сегодня что-то бросилось в глаза? Человека ведь убили, надо разобраться, кто это сделал и почему.

— Боюсь, милый мой, ничем тебе не помогу. Я все время была в доме, ну, во двор выходила. Ни криков, ни ругани. А заборы, сами видите, такие, что любая тюрьма позавидует.

— А я… — бойко начал мальчонка, но тут же осекся под удивленным взглядом старухи.

— Ну-ка, ну-ка, Сережа, — поощрительно, выжидающе произнес Губенко.

— Я спускался к речке, а там дядька какой-то в лодке сидит и рыбу удит. Молодой еще, но уже лысый. Не совсем, правда, лысый, а наполовину.

— И когда это было?

— Сразу после обеда, может, в полтретьего.

— И где находилась лодка? Посередине реки или возле берега?

— На самой глубине. Посередине.

— Весельная или моторная?

— С веслами.

— А потом?

— А потом я убежал, а рыбак еще ловил рыбу.

— И больше никого ты там не заметил?

— Не-а. Ни на берегу, ни на воде. Обычно…

— Что — обычно?

— А то, что рыбаков здесь никаких не бывает.

— Речка приватизирована, что ли?

Мальчишка пожал плечами, а Марья Михайловна недоуменно выпятила по-старчески бесцветные губы:

— Точно не знаю, но, наверное, нет. До речек, мил-человек, еще не добрались. Просто местным известно, какие люди тут живут, вот они и не докучают.

— Вас, Марья Михайловна, сын сюда привез или дочь?

— Сын. Он председатель правления банка.

— Большущая должность, — уважительно сказал Глеб.

— И денежная, — по-детски непосредственно, но весьма горделиво подчеркнул Сережа, заставив Глеба в душе поразиться, как рано сейчас детки проникаются духом меркантилизма.

Дальнейший опрос тех жителей Сосновки, которые чудом как оказались дома, навел Глеба на невеселую мысль о том, что свидетели в этом поселке для белых людей просто-напросто не водятся, как не водятся, например, в Черном море синие киты. Глеб даже выбранился вслух, что ему, интеллигентному человеку, в отличие от другого хорошо воспитанного джентльмена — Феликса, который вполне позволял себе это, было вовсе несвойственно. Утешало то, что завтра есть еще с кем встретиться. Только надо приехать спозаранку, чтобы поймать этих трудоголиков еще до отъезда на работу. Жаль, что жены их уже разъехались по Багамам, Канарам, Сейшелям и Пальма-де-Мальоркам…

Когда Глеб, вытянув под кухонным столом во всю длину сладко ноющие ноги, наслаждался после сытного ужина чашкой традиционного кофе, за что постоянно был ругаем женой, считающей, что кофе на ночь — признак дурного тона, позвонил Феликс.

— Ну и как? Уже, наверное, знаешь, кто угробил эту красотку?

— Кончай, Феликс, ёрничать. Если б «уже», оборвал бы твой телефон. Представляешь, буквально не за что ухватиться. Соседский мальчонка, правда, сказал, что видал на реке какого-то, как он выразился, полулысого рыбака в лодке незадолго до убийства. Несколько странно, так как речка де-факто «прихватизирована». Местные аборигены, из соседних, имею в виду, сел, свято чтут покой сошедших к ним богов и стараются не тягать у них под носом карасей да окунишек. И всем залетным дают от ворот поворот. Сдается мне, вряд ли узнаем, кто этот рыбак. Неужели приплыл откуда-то, чтобы всадить кинжал в сердце жене Яворского?

— Всяко может быть, — Губин ответил на этот вопрос так, как на него хотелось ответить и самому Губенко.

— В общем, у меня пусто. А у тебя?

— Познакомился с Ириной Валерьевной Яворской. Очаровательная женщина, совсем не похожа на своего невыразительного отца. Случившимся потрясена. Говорит, что такое не могло привидеться и в самом страшном сне. Совершенно не представляет, кто и почему мог взять на душу такой грех. Хороший она человек, эта Иришка, — Феликс не будет Феликсом, если не собьется на привычный, весьма легкий тон — «красотка», «Иришка». А вот и продолжение: — Старикашку характеризует как нельзя лучше: с матерью прожил душа в душу, супруги никогда не ревновали друг друга, и не потому, что не ревнивы по природе, а просто оснований для этого никогда не возникало. Отца, когда тот женился вторично, никто из детей не осуждал. Выбор его приняли с пониманием. «Пока человек жив, ему хочется обычных человеческих радостей, уюта, защищенности, потребности о ком-то заботиться», — так сказала Ирина Валерьевна, и я с ней согласен, потому что, как холостяк, чувствую себя ущербным. Согласись, Глеб, я ущербная личность?

— Конечно. Но этот недостаток исправим — стоит лишь переступить порог загса.

— Давно на свадьбе не гулял? — изобразил деланную обиду Губин. — В общем, Глеб, мне тоже похвастаться пока нечем. Мне показалось, что Ирина Валерьевна была вполне правдива. Знаешь, мне еще очень понравилось, что она, более чем обеспеченная женщина, дочь миллионера, жена главы крупного медиахолдинга, продолжает работать простым завучем в школе. И еще, представь, она выдержала мой взгляд. Не обманывала меня Иришка. Нет, не обманывала.

Губин и впрямь обладал необыкновенным взглядом — прямым, пристальным и немигающим, как у змеи. Редко кто, на кого уставлялся Феликс, не отводил глаз в сторону. Он, между прочим, сам выработал в себе это умение, руководствуясь древней восточной методикой: непрерывно, не моргая, смотрел с двухметрового расстояния на повешенный на стене исписанный лист бумаги. Вернее, на обведенный в самом центре черным карандашом и заштрихованный кружок размером с циферблат маленьких женских часиков. И так — целых пятнадцать минут.

Гипнотический свой взгляд Губин считал за «детектор лжи» и весьма на него полагался, что нередко вызывало у Глеба скептическую усмешку.

— Завтра постараюсь встретиться с сыном Яворского. А потом, если поддержишь меня перед начальством, слетаю в Лондон. Надо ж побеседовать и со старшей дочерью Валерия Яковлевича.

— Командировочное удостоверение у тебя на столе, Савельев, — это был начальник уголовного розыска, — уже позвонил в Скотланд-Ярд. Тебя встретят в аэропорту Хитроу.

— Какая оперативность! — восхитился Губин. — Ладно, Глеб, пока. Целую в рот!

Губенко снисходительно усмехнулся — ох, уж этот неисправимый Феликс, отключил трубку радиотелефона и уставился на стенку кухни, облицованную розовым кафелем, так, словно прямо перед ним, в центре какой-то плитки располагался черный заштрихованный кружок размером с двухкопеечную монетку.

И Глеб, и его жена Надя считали, что с кафелем они угадали — он был розовый, теплый, плитка с цветком чередовалась с плиткой под пенку…

* * *

Сын Яворского, Виталий, достиг возраста Иисуса Христа и был неженат. В отличие от отца он мужчина видный, привлекательный — живые голубые глаза, выражающие несомненный ум, темные волосы, прямой, аккуратно выточенный нос, чувственные губы. Такой экземпляр мужской породы вправе рассчитывать на огромный успех у женщин, возможно, избалованность их вниманием и заставляла Виталия пока что оставаться в холостяках. Если учесть, что он не только красив, молод, а еще и очень богат, то успех этот был, скорее всего, бешеным. По крайней мере, так вообразил себе умник и прагматик Губин.

Встретился он с Виталием Валерьевичем у того в кабинете и к концу беседы понял, что ничем сколь-нибудь полезным следствие не обогатится. Смерть Полины, кроме вполне объяснимого потрясения, вызвала у молодого Яворского сильнейшее недоумение: кому не угодила его юная красавица-мачеха, кто и с какой целью так безжалостно расправился с ней? Насчет этого он, Виталий, был в полном неведении.

— А не доходило ли до вас каких-либо слухов о ее, смею допустить, романах с кем-то, тайных связях? — в лоб спросил Феликс, устремив на бизнесмена свой немигающий, как у филина, взгляд. Тот, с честью его выдержав, ответил:

— Представьте себе, нет. Вообще, это ложное мнение, что каждая певичка, актриска, звезда подиума обязательно распутная девка.

— А вам лично Полина нравилась?

На этот раз Виталий Валерьевич столкновения взглядов не выдержал и опустил глаза, чем насторожил Губина.

Поняв, что молчание затягивается, молодой Яворский с легким раздражением процедил сквозь зубы, отличные, кстати, один в один зубы:

— А не кажется ли вам, что подобные вопросы весьма бестактны?

— Простите, но в нашей работе без них не обойтись. Если миндальничать, то вряд ли раскроешь преступление.

— Она мне нравилась, если предельно откровенно, даже очень нравилась. Вы ведь видели Полину? — Губин кивнул. — Так вот ответьте: какого мужчину она могла оставить равнодушной? Это как искусно выполненная драгоценность, которой в ювелирном магазине любуются поголовно все, только вот далеко не каждый способен стать ее обладателем. Мне понятен скрытый смысл вашего вопроса: нет, между мной и Полиной ничего такого не было. Уже хотя бы потому, что она являлась женой моего отца, которому я обязан буквально всем. Если бы не он, я не сидел бы в этом кресле, а вполне возможно, бегал бы по Киеву от какой-то фирмы по киоскам да супермаркетам, навязывая им зажигалки, батарейки, пакетики с сушеными кальмарами да презервативы с усиками и без оных. А отец, как вы приметили, стар, но далеко не до такой степени, как вам, наверное, кажется. У нас вообще-то прекрасная наследственность: мой семидесятипятилетний прадед, овдовев, как и отец, взял в жены ядреную, кровь с молоком, крестьянку и великолепно с нею управлялся. Понимаете, в каком смысле? Дед, которому посчастливилось дожить до глубокой старости вместе с бабкой, даже в преклонные годы не пропускал веселых разбитных бабенок. Отец, полагаю, тоже не оставлял Полину неудовлетворенной.

— Виталий Валерьевич, не обижайтесь, Бога ради, но вы что, свечку держали? — с веселым цинизмом спросил Губин.

— Сестра, Ирина, мне об этом как-то шепнула. А с ней по-свойски, по-женски, так сказать, поделилась сама Полина. Извините, но если у вас больше вопросов нет, то… Через полчаса у меня встреча с важным деловым партнером, и я должен успеть к ней подготовиться.

— Да-да, конечно, — согласился Феликс. — На прощанье позвольте полюбопытствовать: а где именно вы находились вчера?

— Здесь, в офисе.

— Целый день?

— Устанавливаете, есть ли у меня алиби? — усмехнулся Яворский-младший. — Нет, я на работе был до обеда. Провел селекторное совещание, сделал ряд необходимых звонков, посидел над документами. А после обеда уехал.

— Куда? — улыбнулся Феликс. — Извините, но мне нужно восстановить ваш день буквально по минутам.

— Зачем? — вяло, чисто риторически спросил Виталий, и было ясно, что он просто хочет выиграть хотя бы несколько секунд.

— Ну, ответ на этот вопрос знает любой, кто хоть однажды в жизни прочитал детективный роман, — и в голосе, и во взгляде Губина — неприкрытая насмешка.

— Да, конечно, — смущенно пробормотал Яворский. — Дело в том, что… что мне необходимо было уделить внимание деловому партнеру. Зарубежному.

— Из какой страны он?

— Из Франции. И не он, а она. Мари Лакруа, представитель крупного издательского дома.

— Но ведь вы, насколько понимаю, занимаетесь поставками в нашу страну газа? — удивился Феликс.

— Одно другому не мешает, — возразил хозяин кабинета. — Кто-то ж должен заботиться и о духовном здоровье нации… Так вот, мы запускаем крупный совместный проект, связанный с изданием исторических книг, посвященных давним связям Украины и Франции. Три дня напряженно работали, а вчера выдалась возможность отдохнуть. Не мог же я хоть немножко не показать гостье Киев и его окрестности. Без культурной программы такие поездки, как правило, не обходятся.

— Эта француженка впервые в Киеве?

— Нет, она уже приезжала прошлой осенью. Тогда мы лишь обсудили проект, который сейчас, слава Богу, уже приобрел зримые очертания.

— И что же вы ей показали из наших достопримечательностей?

— В Пирогово свозил. Знаете, эти сельские хатки, ветряные мельницы и деревянные церквушки произвели на Мари неотразимое впечатление.

— Вчера там с ней были?

— Позавчера.

— А вчера?

— Вчера она посмотрела Аскольдову могилу. А потом был просто день отдыха. На лесной, скажем так, поляне. Нечто вроде пикника по-украински.

— И большая компания собралась? — уточнил Феликс.

Яворский слегка покраснел, потом поморщился и нехотя выдавил:

— Н-нет. И вообще, я предпочел бы не распространяться на эту тему.

— Но водитель-то может подтвердить факт сей буколической картинки? Или, скажем, переводчица, которая облегчала общение двух молодых пейзан, расположившихся в тени какого-нибудь дуба-великана?

— За рулем был я, собственной, так сказать, персоной. А переводчик нам не требовался, поскольку я весьма прилично говорю по-французски.

— Виталий Валерьевич, а с самой Мари Лакруа я смогу побеседовать?

— Боюсь, что нет. Два часа назад она улетела в Париж.

— Плохо, — искренне огорчился Губин. — Если откровенно, подозревать вас в совершении преступления пока что не приходится. Но следствию надо знать, где и как вы провели вчерашний день. Вы ведь член семьи Яворских. Извините, а сколько лет этой Мари?

— Двадцать восемь.

— Шарму хоть отбавляй?

— Как у всякой истинной француженки, — пожал плечами Виталий Валерьевич.

— Ответьте честно — у вас с Мари чисто деловые отношения? — Губин опять применил свой «детектор лжи», и Виталий Валерьевич, отведя глаза в сторону, снова оказался в роли побежденного.

— А какие, позвольте, они еще могут быть? — в голосе его явно сквозили досада и раздражение.

— Ну, мы вами не мальчики, — дипломатично заметил Феликс. — Хорошо, я понял так, что о своем алиби вы позаботиться не желаете…

Он поднялся и аккуратно задвинул стул под приставной столик.

* * *

Глеб, прибыв в Сосновку спозаранку, убил там, считай, целый день и, как и вчера, безрезультатно. Удалось разве что установить несомненное алиби Яворского. Несколько человек совершенно точно указали, что в послеобеденное время, то есть примерно с трех часов пополудни и до четырех, он с книгой в руках сидел в кресле у выходящего на улицу окна.

Светлана Анатольевна Ландсберг, одна из ближайших соседок миллионера, заявила, что по Яворскому на этом отрезке дня смело можно сверять часы.

— Я, Глеб Павлович, живу рядом с Валерием Яковлевичем с тех пор, как только тут выросли наши дома, и смею вас заверить, что это необычайно точный человек, который хранит верность своим привычкам. Я сама очень пунктуальна, наверное, это у меня в крови, ведь я по национальности немка, так вот, своего добермана Микки вывожу на большую прогулку — по улице на край поселка и дальше на лужок, где всегда красиво, тихо и безлюдно, ровно в три часа дня. Именно в это время, минута в минуту, кресло у окна занимает Валерий Яковлевич. Иногда он только усаживается, иногда уже сосредоточенно читает, и тогда я понимаю, что припозднилась с Микки на полминуты или несколько секунд. Яворский мне напоминает немецкого философа Канта. Тот жил в Кенигсберге, и местные жители сверяли время не по часам на городской ратуше, а по Канту. Если он вышел из дому, отправляясь на работу, значит, сейчас ровно семь часов утра. А вчера… Вчера я вышла из дому в пять минут четвертого, потому что не сразу отыскала поводок для Микки — бывает, вещь куда-то запропастится, и Валерий Яковлевич уже был, как говорится, на своем боевом посту. Я кивнула ему, а он мне. Возвратилась около четырех, ну, может, без пяти, без семи минут — он еще был углублен в чтение, но на секунду оторвался, мы опять встретились глазами… Ужасная, конечно, история, ужасная. Такое у нас в поселке в первый раз. Дай Бог, в последний.

Ничего, что бы могло пролить свет на убийство, Светлана Анатольевна не сообщила. Рыбака в лодке она не видела, потому что к реке не спускалась.

Беспомощно развел руками и Влад Гурко, студент Института международных отношений, усиленно готовящийся в эти дни к экзаменам. Он тоже видел Яворского у окна, но не более.

— Решил на велике проехаться до шлагбаума и обратно, чуток размяться. Старик этот читал книгу. Смотрю, а на лбу у него муха. Ну, думаю, так зачитался, что мухи не замечает. Мне бы так за моими учебниками…

— И что, Валерий Яковлевич согнал ее? — улыбнулся Губенко.

— Ну, наверное. Я, в общем-то, проехал мимо и не оглянулся.

Третий, кто безоговорочно удостоверил железное алиби Яворского, был Федор Семенович Измайлов, бывший нардеп, а теперь человек, живущий в свое удовольствие. Именно таким веселым образом он и отрекомендовался, заметив, что в раковинку частной жизни ему помогли спрятаться, во-первых, возраст, во-вторых, усталость от политики, где грязи хоть отбавляй. «Ну, а откуда взялись деньги, чтобы отгрохать этот терем-теремок, ты, конечно, не расскажешь, — подумал про себя Глеб. — Ясно лишь одно: депутатской зарплаты на это не хватит». Мыслишка сия, впрочем, промелькнула так, мимоходом. Глеб был весь внимание.

— Большое горе постигло Валерия Яковлевича, хуже просто не бывает, — сокрушенно качал головой Измайлов. — Он ведь так любил ее, эту девочку. Однажды даже признался: счастлив, мол, что доживаю век с Полиной. С ней, говорит, сбрасываю не один десяток лет. А Яворский, да будет вам известно, человек замкнутый, малоразговорчивый. И не любит, когда кто-то вторгается в его жизнь. Консервативен, как английский лорд. Однажды вижу его у окна, громко здороваюсь. Так он меня отчитал: когда, дескать, я с книгой в руках, никто не вправе отрывать меня от любимого занятия.

— Вчера вы тоже с ним не поздоровались?

— Да у него глаза были закрыты. Спал человек. Причем так крепко, что муха лезет ему в нос, а он этого не замечает. Ну, ничего не поделаешь — старый человек.

— И когда вы проходили мимо?

— Да где-то в полчетвертого.

— А во что был одет Валерий Яковлевич?

— В легкую светло-серую кофту. Рубашечка, галстук. Яворский, знаете ли, некоторым образом чопорен. Я, например, на его месте набросил бы на себя халат…

Да, именно так — кофта, рубаха, галстук, и был вчера одет Яворский, когда сидел в кабинете-библиотеке за рабочим столом, на котором лежали фотографии ослепительно красивой кареглазой блондинки.

Садовник Тихон Петрович и повар-домработница Алевтина, с которыми по очереди пообщался Губенко, никакой полезной информацией Глеба не вооружили. Их отсутствие в доме или на территории поместья объяснялось теми причинами, о которых вчера поведал его хозяин. И Полину, и Валерия Яковлевича слуги, плача, хвалили. Ничего предосудительного в их поведении ни раньше, ни теперь не наблюдали. Размолвки? Ссоры? Скандалы? Упаси Боже! Все всегда тихо, чинно, благожелательно. Валерий Яковлевич неизменно был с Полиной нежен, обходителен, внимателен. И дети хозяина тоже очень хорошо относились к его жене.

Губенко уже направлялся к машине, ожидающей его в двух шагах от дома Яворского, как столкнулся с почтенной дамой Ландсберг, совершающей вечерний моцион с доберманом Микки. Она улыбнулась Глебу, как старому знакомому. Он тоже улыбнулся и спросил:

— Светлана Анатольевна, а что, Яворский никогда не засыпает за своим Диккенсом? Я, помню, когда-то в юности начал его читать, и уже на третьей странице глаза начали слипаться сами по себе.

— Еще как засыпает, — засмеялась Ландсберг. — Сколько раз доводилось видеть, как Валерий Яковлевич с книгой в руках сладко дремлет в своем кресле. А почему вы спросили меня об этом?

— Да пытаюсь понять, отчего он так любит этого скучного Диккенса. Кресло у окна, очередной темно-зеленый томик, один и тот же наряд — с ума сойти!

— Почему один и тот же? Впрочем, вы правы. Домашние наряды он меняет нечасто. Несколько лет Валерий Яковлевич отдавал предпочтение, как ни странно, халату. Темно-синему халату с красной вертикальной и зеленой горизонтальной полосками. А это уж месяца два-три как сменил халат на серую кофту да голубенькую рубашечку с галстуком. И теперь стал еще больше похож на старого английского джентльмена, для которого мой дом — моя крепость. Я, кстати, тоже очень люблю старые вещи, к ним так привыкаешь…

— …что они словно бы превращаются в часть самого тебя, — закончил мысль дамы Глеб и церемонно раскланялся с ней.

Ни вечером, ни ближе к полуночи созвониться с Феликсом не удалось, из чего Глеб сделал вывод, что его друг в очередной раз влюбился. Влюбленности Губина были короткими, как видеоклип, и сам Феликс не однажды жаловался, что на сильное, устойчивое чувство он, видимо, не способен. Трудно, правда, было понять, всерьез он это говорит или в шутку.

Утром они почти лоб в лоб столкнулись у входа в горотдел и тут же расшаркались друг перед другом, соревнуясь в учтивости и благовоспитанности.

— Прошу вас, Феликс Эдмундович, — сделал шаг назад Губенко, пропуская первым Губина.

— Только после вас, товарищ Жеглов, — тут же нашелся тот.

— Находчивый, — восхитился Глеб. — Правильно, начальству всегда уступают дорогу.

Доля правды в его шутке была. Хоть оба майоры и занимают должности старших оперуполномоченных, правом негласного старшинства пользовался именно Глеб — в тех, конечно, случаях, если вдвоем вели какое-нибудь дело. Это как в воздушном бою: кто-то ведущий, а кто-то ведомый. Да и двух первых скрипок не бывает, пусть это дуэт или большой оркестр.

— Докладывай, что вчера накопал, — распорядился Глеб, едва они переступили порог своего унылого кабинета, интерьер которого складывался из столов, шкафов, весьма расшатанных стульев еще советского времени да угрюмо-серого сейфа.

— Копают старатели где-нибудь в Якутии или на Аляске. А я… Голяк, Глеб, полный голяк. Другими словами, идиллия в семье Яворских полнейшая. Все друг друга уважают, никто на ближнего своего нож не точит. Насчет алиби… Оно у этого парня не то что не железное, оно, я бы сказал, никакое До обеда был в офисе, работал у себя в кабинете. А потом уехал на пикник с деловым партнером, некоей очаровательной француженкой. Где были, что да как, отвечать отказался.

— Можно, конечно, предположить, что у молодого Яворского летучий роман с этой француженкой, как ее…

— Мари, — подсказал Губин. — Более чем уверен, что это на самом деле так. Когда деловые партнеры молоды и красивы, симпатизируют друг другу, то до интима один шаг. Расстояние, знаешь ли, границы, обязательств, в принципе, никаких — почему бы не развлечься? Я бы лично с удовольствием воспользовался столь соблазнительной возможностью.

— Ясное дело, — саркастически протянул Глеб. — Ты у нас парень не промах. И котильон с какой-нибудь там Мари танцевать не станешь. Ближе к телу, как говорят в народе…

— Глеб, — укоризненно протянул Губин, — в наш век, когда всем катастрофически не хватает времени, это так естественно!

— В принципе, согласен, — пошел на попятную Губенко. — С тобой, Феликс, вообще чертовски трудно спорить… А если серьезно, надо установить, существует ли у молодого Яворского безукоризненное алиби.

— Оригинальная мысль, — восхитился Феликс и уставился на приятеля тем взглядом, каким неразумный ученик смотрит на всезнающего учителя. — Только для этого хорошо бы встретиться с прекрасной Мари. Не люблю командировки, но в Париж слетаю охотно. Елисейские поля, Версаль, Вандомская колонна, площадь Бастилии, Тюильри…

— Что еще? — с едкой иронией вопросил Глеб.

— Эйфелева башня. И Лувр вдобавок, — в отчаянии выкрикнул Феликс, после чего друзья от души рассмеялись.

— Ладно, — сказал Глеб. — Шутки шутками, а с Виталием Яворским у нас полная неясность. Если он сам не хочет рассеять подозрения, придется сделать это нам. Опроси, Феликс, всех и вся, где он был эти чертовы полдня… Еще — думаю, без запроса в Париж нам не обойтись. Уточни, пожалуйста, как называется фирма, которую представляет эта красотка Мари. Нам нужен подробный, если удастся, по минутам расписанный отчет, как распорядилась Мари своим киевским временем. А главное — последние полдня, лесной пикник наедине с Яворским-младшим.

— Глеб, знаешь, что мне еще не понравилось? Виталий Валерьевич не выдержал моего взгляда, когда я напрямую спросил, а не нравилась ли ему юная красивая мачеха, ну, он понял, в каком смысле нравилась.

— И это все?

— Все.

— Ох, Феликс, задрал ты меня этим своим магическим взглядом. Тебя послушаешь — так надо распустить всех этих дармоедов, что через стенку, над и под нами. Оставить только двух конвоиров, чтоб волокли подозреваемых пред твои ясны очи…

— Нутром, Глеб, чую, нутром.

— Нутро — не улика, к делу не подошьешь, — насмешливо сказал Глеб. — Ладно, теперь моя очередь отчитаться. То же, что и у тебя, — полнейшая идиллия в благородном семействе. Удалось установить лишь одно — у старика Яворского железное алиби. Несколько человек собственными глазами видели, что он читал книгу в кресле у окна. Это, так сказать, фишка Валерия Яковлевича — наслаждаться Диккенсом с трех до четырех пополудни в любое время года. Незыблемый ритуал, который он не отменит ни под каким предлогом, включая землетрясение, извержение вулкана, цунами «дельта» на речке, десант марсиан.

Зазвонил телефон, и Губенко снял трубку. Уже через секунду он был само внимание — на связь вышел судмедэксперт Федя Ломонос.

— Красавицу вашу убили примерно в половине четвертого. Допустимая погрешность — плюс-минус десять минут. Удар, да вы и сами это видели, в самое сердце. Человек, который его нанес, стоял лицом к лицу с покойной. Смерть наступила практически мгновенно. По поводу кинжала: клинок абсолютно новый, в деле никогда не бывал. Сделан в Германии, золлингеновская сталь. Но это уже мнение не мое, а спеца Полуянова. Он говорит, что вещица эта дорогая. Приобрести ее обычно позволяют себе состоятельные охотники. На рукоятке отпечатков пальцев не обнаружено.

— Плохие новости ты мне сообщил, друг мой Федор, — сокрушенно сказал Губенко.

— Да уж какие есть, — флегматично откликнулся Ломонос. — Ладно, бывай, дел у меня по горло.

После того, как Глеб пересказал напарнику услышанное от судмедэксперта, тот заметил:

— Этого следовало ожидать. Глеб, а ты не находишь, что у Полины мог быть тайный любовник, который приревновал ее еще к кому-нибудь и решился на убийство по принципу: «Если не мне, то никому»?

— Не исключаю, Феликс, этого, но что толку судить-рядить, если фактов у нас нет? Вот что: выйди, пожалуйста, на «Лунный камень». Это…

— То же самое, что детективное агентство «Лунный свет»?

— Вот-вот.

— А почему я о нем ничего не знаю?

— Знаешь. Это бывшее охранное агентство «Недремлющее око», которое перерегистрировалось. Ну, решили ребята подпустить чуть романтики, мистики, опоэтизировать свои труды — «Лунный камень»…

— И правильно сделали. А то от «Недремлющего ока» попахивало опричниной, стукачеством, третьим отделением Бенкендорфа. И на кого ж мне там выйти? На Лешку Герасимова?

— А к кому еще, Феликс, если не к старому приятелю? Только не темни, а честно обрисуй ситуацию — буквально, мол, не за что уцепиться. И выясни, не просил ли ребят об услугах определенного толка Валерий Яковлевич Яворский? Если нет, то пусть Лешка по-свойски поинтересуется у дружков — подпольных частных детективов, не обращался ли любитель Диккенса к ним. Пообещай, что в долгу не останемся. Поделимся по-братски какой-нибудь информацией, если вдруг она понадобится «Лунному камню». Второе — еще раз побеседуй с Яворским-младшим. Пусть все-таки расскажет, где именно он находился после обеда в день убийства. Напомни, что без твердого алиби он автоматически переходит в разряд подозреваемых. Ну, занимайся, а я пошел.

— Куда, Глеб?

— В «Седьмое небо».

— А-а, — разочарованно протянул Губин. — Я уж подумал: за авиабилетом в Лондон. И все равно, хитрый ты, Глебушка. Себе — красивых девок, а мне — задрипанных ищеек, вуайеров несчастных, которые подсматривают в замочную скважину.

— Не хочу разрушать твою новую любовь. Где вчера шлялся до поздней ночи, а?

Феликс открыл было рот, чтобы достойно ответить, но не успел, потому что дверь за Глебом уже захлопнулась.

* * *

Модельное агентство «Седьмое небо» располагалось на старинной киевской улочке, очень зеленой и очень тихой, в трехэтажном особняке еще довоенной постройки. По долгу службы Глеб бывал в разных учреждениях и заведениях, но вот иметь дело с труженицами подиума ему прежде не доводилось. Пока он поднимался по лестнице на второй этаж, к директору Эвелине Викторовне Борщевской, навстречу ему попались несколько моделей, чью принадлежность именно к этой профессии выдавала лишь специфическая, которую ничем не вытравить, походка, а так — обыкновенные девчонки, на них в метро или трамвае особого внимания и не обратишь. Конечно, фотогеничны, но неотразимыми их делают стилисты, визажисты, гримеры, да и мастера объектива тоже. «Что ж, наше время — это время рисованной красоты», — подумал Губенко, входя в директорский кабинет.

Ничего особенного о Полине Эвелина Викторовна не рассказала: талантливая была девочка, выдержанная, ни в чем аморальном не замеченная. Вообще у них в агентстве за этим очень следят, в контрактах есть даже соответствующий пункт, предписывающий моделям строго блюсти себя.

— У Полины были идеальные «стратегические» объемы — 90-60-90, — вздохнула Борщевская. — Она и так достигла многого, а если подумать о том, какие перед ней заманчивые перспективы открывались, то… Знаете, ей несколько раз предлагали работу за границей — в Италии, Франции, Германии, но она отказывалась, ведь была вполне обеспеченной — вам, конечно, известно, кто такой Яворский. А как расстроились члены оргкомитета, когда узнали, что Полины на празднике высокой моды в Париже не будет. И не будет уже никогда — ни на фестивалях, ни на престижных показах, ни на обложках модных журналов. Ну, кто, кто и почему ее убил? Такое впечатление, что трагедия разыгралась на ровном месте. По крайней мере, ничто не предвещало ее…

— Я с вами согласен, — сказал Губенко и честно признался: — Ведем следствие, и пока совсем неясно, кому мешала Полина Яворская.

— Представляю, каково сейчас ее мужу! Он в ней души не чаял, на пяти пальцах носил!

— Вы часто видели их вдвоем?

— Нет-нет. Это я со слов Полины. Она вообще-то ими не разбрасывалась, но иногда все же откровенничала. Глеб Павлович! Я вот подумала, вам надо обязательно встретиться с Сашенькой Аверинцевой. Это единственный человек из нашего агентства, с кем Полина по-настоящему дружила.

— Она здесь?

— Дома. Немножко приболела. Ужасная сладкоежка, мороженое просто обожает, вот и простудила горлышко. Сейчас позвоню ей и договорюсь о вашей встрече.

— Давайте номер, я сам с ней свяжусь, — предложил Глеб.

— Простите, — обаятельно улыбнулась Эвелина Викторовна, — но я должна ее морально подготовить. Сами понимаете, что девочка испытает: «Здрастьте, я из уголовного розыска…»

Сашенька Аверинцева жила на Пушкинской, в не очень-то большой, но прекрасно обставленной трехкомнатной квартире. Глеба встретила настороженно, словно не он, а она сама явилась в гости к незнакомому человеку. И это было естественно — визит милиционера не радует никого. Поэтому, едва переступив порог прихожей и уловив, как напряжена эта зеленоглазая, стройная, очень миловидная девочка, Глеб развел руками:

— Если б не знал, что у вас ангина, непременно захватил бы самое вкусное мороженое.

— Откуда вы знаете?.. — изумилась было она, но тут же спохватилась: — Ах, это Эвелина Викторовна! Если честно, то никакой ангины у меня нет. Эти дни я сама не своя — из-за Полины. Захотелось остаться в одиночестве…

— Ясно, — сочувственно сказал Глеб. — Подобное пережить нелегко. Я сам, когда побывал на месте преступления, а навидался я на своем милицейском веку, поверьте, ой, как много, то… Трудно было отделаться от мысли, насколько это несправедливо, жестоко…

На глазах Сашеньки показались слезы:

— Полина была моей лучшей подругой. Мы с ней как сестры. Знаете, как это важно в нашей среде, где никто никого не терпит…

Теперь она уже не смогла сдержаться и громко заплакала.

Наконец успокоилась, спросила:

— Вы, наверное, хотите, чтобы я что-то рассказала о Полине?

Глеб кивнул и в свою очередь спросил:

— Ответьте как на духу: а вы лично соперничали с Полиной?

— Нет. Я радовалась ее успехам, а она моим. Вы даже не представляете, как это важно в нашей профессии, где каждая модель мнит себя королевой подиума. Это та-а-акой серпентарий…

— Догадываюсь, — улыбнулся Губенко. — Зависть, интриги, сплетни — неизменные спутники творческих людей. Так, в принципе, повсюду, но у вас, это уж точно, — в гипертрофированной форме. Сашенька, ответьте честно, и не потому, что я — какой-то там исповедник, а всецело в интересах следствия — а не было ли у Полины, простите, интимных связей на стороне? Так ли уж сильно и преданно любила она Яворского?

— Ой, я даже не знаю, что вам сказать, — отчаянно смутилась Аверинцева. — Это столь деликатная материя, что я… Я не хотела бы отвечать на этот вопрос.

Неловкая, почти осязаемая тишина так затянулась, что Глеб виновато опустил глаза — как человек, он прекрасно понимал Сашеньку, и этот знак сочувствия незамеченным не остался, девушка, безусловно, оценила его, потому что, вздохнув, наконец-то сказала:

— Об этом, кажется, знала только я… Дело в том, что… Что у Полины был роман с… Виталием Яворским. Собственно, то, что они испытывали друг к другу, романом, пожалуй, не назовешь. У них была сильная, глубокая любовь, от которой, в силу известной причины, оба очень страдали.

— Их связь была абсолютно тайной?

— Да. Полина предупредила, что поделилась этим секретом лишь со мной. Хотя она была, в общем-то, скрытным человеком. Но люди, особенно женщины, так устроены, что не могут обойтись без поверенного в их сердечных делах.

— Полагаю, обет молчания хранил и… Виталий? — осторожно спросил Губенко.

— Наверное. Хотя что мне о нем известно…

— Сашенька, а не возникало ли между влюбленными каких-либо размолвок?

Аверинцева пожала худенькими угловатыми плечами:

— Ни разу Полина не жаловалась мне, что поссорилась с Виталием. А трагизм ее ситуации заключался в том, что она очень хорошо относилась к Валерию Яковлевичу, но из-за внезапно нахлынувшего чувства вынуждена была обманывать его. Скорее всего, неловко чувствовал себя и Виталий. Все-таки он… — она осеклась, не закончив мысль.

«…наставлял рога родному отцу», — без всяких эмоций мысленно сделал это за нее Глеб. Но вслух сказал:

— Как вы думаете, что заставило Полину выйти замуж за Яворского — голый расчет или хоть какое-то подобие чувства? Ведь разница в возрасте огромная…

— Затрудняюсь ответить. На этот счет она не любила распространяться. Вообще-то она выросла без матери, ее опекал отец, человек довольно жесткий, поэтому не исключаю, что на подсознательном уровне ее тянуло к мужчинам постарше. Наверное, она испытывала потребность в этакой патерналистской любви со стороны кого-то. Яворский же не только сильная личность, он еще и безумно богатый мужчина. Видимо, все это и сыграло свою роль. По крайней мере, так мне кажется…

— Сашенька, может, еще что-то вспомните? То, что вы сейчас рассказали, более чем интересно, но я… Я никак не пойму, кто и зачем мог расправиться с Полиной. Ну не Яворский же, который не знал о связи жены с собственным сыном!

— Что вы! Конечно, нет! — убежденно сказала Полина. — Даже если б его просветили на сей счет, он не стал бы уподобляться Отелло.

— Я тоже так думаю, — согласился Глеб. — У Валерия Яковлевича, кстати, железное алиби…

* * *

«Все-таки низкопоклонство перед Западом крепко сидит у нас в крови, — усмехнулся Феликс Губин, переступая порог комнаты, в которой, удобно устроив ноги на рабочем столе, задумчиво дымил сигаретой Вадим Завьялов, правая рука директора «Лунного камня» Алексея Герасимова. Глаза его, конечно, были при этом устремлены в потолок. — Если его не смогли в свое время вышибить даже советские идеологи, значит, оно попросту неистребимо».

Так он подумал, а вслух громко, нарочито на американский манер поприветствовал:

— Хай, Вадим! А где же твой босс?

— Ошибся, дружище — я никого не хаю! — быстро и весьма остроумно отреагировал Завьялов, стряхивая пепел прямо на пол, под вращающееся кресло. — А босс… В Москву улетел босс.

— Хорошо вам, — завистливо произнес Губин. — Катаетесь по белу свету. А тут…

— «Висяк» на «висяке» и «висяком» погоняет? — снисходительно осклабился Завьялов.

— Иногда и так бывает, — охотно согласился Феликс, попутно прикидывая, с какого бока подойти к ироничному и достаточно острому на язык Вадиму, которого знал давно — одно время вместе тянули лямку в Дарнице, районе, никогда особым спокойствием не отличавшемся. Опером Завьялов был толковым, просто однажды ему надоело вкалывать за копейки, и он заделался, если официально, сотрудником охранного агентства, а если по правде, де факто — частным детективом, о чем, похоже, вовсе не жалел.

— Ну, выкладывай, за чем явился, — великодушно разрешил Завьялов и тут же спохватился, что забыл предстать перед Губиным в роли гостеприимного хозяина. — Извини, старик, — виски, коньяк, водка?

— Хорошо живете, — улыбнулся Феликс. — Спасибо, но обойдемся без выпивки. Это вы сами себе хозяева, а мы, сам знаешь, при исполнении. Вадик, тебе знакома фамилия — Яворский?

— Ну, положим… А что?

— Яворский, который Валерий Яковлевич, по вашему ведомству никак не проходил? То есть, не обращался ли он к вам за какими-либо услугами? Только не темни, дружище. Если да — да, нет — нет.

— А почему ты решил, что он мог быть нашим клиентом?

— Почему, почему… — весело передразнил Губин. — Да потому, что он — старый мухомор, а жена у него молоденькая красавица. И не только чертовски мила, а еще и модель. Топ-модель…

— Имеешь в виду Полину Яворскую, об убийстве которой сообщили все, кому не лень?

— Твоя информированность поистине безгранична, — с легкой иронией произнес Феликс, тут же, впрочем, переходя на серьезный тон. — Понимаешь, Вадим, это дело повесили на нас с Глебом Губенко, он, кстати, передавал привет Герасимову и тебе, и такое впечатление, что никто ничего не видел, не слышал, не знает, даже не догадывается. У овдовевшего Яворского — стопроцентное алиби. Да так, если разобраться, с какой стати было ему убивать столь прелестное создание? Она ему, кажется, не изменяла. По крайней мере, никакой информацией на сей счет мы не располагаем.

— Ну, если вы не располагаете, то несчастный «Лунный камень» и подавно, — в голосе Завьялова прозвучала дружеская издевка, однако Губин насторожился — у него возникло подозрение, что Вадим подкалывает его неспроста.

— Зачем играешь в кошки-мышки? — укоризненно сказал Феликс. — Мы же с тобой договорились — не темнить. А предчувствие, между прочим, мне подсказывает, что у тебя в загашнике кое-что имеется. Поделись, дружок, а? Ты ведь знаешь: мы с Глебом в долгу не останемся.

— Ясное дело, — ухмыльнулся Завьялов. — Кто ж в наше время занимается благотворительностью? Разве что миллионеры…

— Тоже мне, нашел филантропов, — засмеялся Губин и весело велел: — Слушай, сними-ка ноги со стола, а? У тебя все-таки агентство «Лунный камень», а не «Лунный свет»!

— А ты мне не приказывай так, будто перекупил нашу контору, — энергично огрызнулся Завьялов, однако ноги со стола убрал, пружинисто поднялся и направился к сейфу, откуда вынул объемистый толстый конверт.

— Строго конфиденциально, — предупредил он, протягивая конверт Губину.

На сей раз Завьялов занял место за рабочим столом нормально, по-человечески. Он уткнулся носом в какую-то бумажку, но ненадолго — любопытство пересилило, и Вадим начал в открытую отслеживать реакцию Феликса. А тот не мог скрыть изумления, разглядывая большие, великолепно выполненные фотографии — они-то и были единственным содержимым этого огромного тяжелого конверта. Уже одного взгляда на первый снимок хватило для того, чтобы понять — на нем запечатлена какая-то альпийская деревушка. И догадаться об этом можно было не по горным заснеженным, с зелеными островками леса или просто купками деревьев склонам, не по канатной дороге, поднимающей любителей горнолыжного спорта вверх, а исключительно по архитектуре гостиничного комплекса и окрестных крестьянских домиков — такими они бывают лишь в горных районах Швейцарии, Германии, Австрии или Франции.

— Знаменитая деревушка Шамони, — пояснил Завьялов. — Французские Альпы. Мекка, так сказать, горнолыжников. Очень живописное и очень патриархальное местечко, где поддерживаются вековые традиции — в устройстве жилья, убранстве, еде, да во всем, в общем-то.

Но Феликса Губина ошеломили не альпийские красоты, а те двое, которые были запечатлены на снимках. Вот они на горных склонах, — разгоряченные от быстрого спуска, с мокрыми прядями волос, выбивающимися из-под спортивных шапочек, им, конечно же, жарко, они в одних свитерах — яркие спортивные куртки брошены прямо на снег… Вот они прогуливаются по чистым, открыточного вида улочкам, где разглядывают что-то в витринах магазинчиков и лавочек… Вот сидят в уютном деревенском ресторане, где на крепком, сколоченном на века столе те же яства, то же вино, что подавались здесь утомленным путникам и сто, и двести лет назад — вкусно, сытно, непритязательно.

На нескольких фотографиях парочка самозабвенно целуется — ясно, что влюблены друг в друга донельзя. А двое эти, между прочим, — Полина Яворская и Виталий, сын Валерия Яковлевича. Юная мачеха и ее, заметно постарше, сын.

— Что скажешь — как поработал наш человек? — на лице Завьялова — явное довольство.

— Профессионал…

— Других не держим, — хмыкнул Вадим.

— А постельных снимков нет?

— Увы, — засмеялся Завьялов. — Все-таки в «Лунном камне» не папарацци, а частные детективы. А что, у тебя есть какие-то сомнения? По-моему, картина более чем ясна, — Завьялов опять водрузил ноги в довольно-таки стоптанных туфлях на стол.

— И когда этот отдых имел место быть?

— В феврале. Полина Яворская захотела с недельку подышать воздухом Альп. А ее старый муж решил удостовериться, верна ли она ему. Курорт-то международного значения, там катаются на лыжах и европейцы, и американцы, среди которых наверняка много привлекательных молодых парней, но, если можно так выразиться, любовь по-европейски или, скажем, по-канадски Полину не интересовала. Она предпочитала любовь по-украински, но в Европе, где ни ее, ни ее любовника никто в глаза знает. Самое интригующее в этой, увы, банальной истории, то, что объектом тайной страсти модели оказался ее ближайший родственник, который, по идее, доводится ей сыном. Пусть не родным, но сыном. Ты, конечно, узнал его — Виталий Яворский.

— Парочка, значит, сговорилась?

— Ну, ясное дело. Не случайно же он там появился. Шел по деревне Шамони и вдруг — ах, мамочка, и ты здесь? Виталий прилетел к ней из Лондона, где находился в служебной командировке. Три денька они и пробыли вместе…

— И как отреагировал старый Яворский, когда ознакомился с результатами этой… фотосессии?

— А никак. Он человек непроницаемый. А заплатил нам за труды очень прилично.

— Вадим, мы твои должники.

— Само собой, — расхохотался Завьялов. — Только вы там с Глебом смотрите: «Лунный камень» не фигурирует нигде и ни под каким предлогом…

* * *

— Чем порадуешь? — Глеб возвратился в райотдел раньше Губина, а, значит, имел полное право на этот вопрос.

— А ты? Приятно было пообщаться с модельками? Хитрец ты, Глеб, ох, и хитрец! Зато я, представь себе, с уловом. У покойной Полины, оказывается, таки существовала тайная интимная связь. С…

— …Виталием Валерьевичем Яворским? — улыбнулся Губенко, лишая друга возможности насладиться предполагаемым эффектом.

— Это твоя смелая догадка? — Феликс чувствовал себя охотником, у которого отняли убитую куропатку.

— Почему же… Мне об этом рассказала лучшая подруга Полины Сашенька Аверинцева. Полагаю так, что парни из «Лунного камня» выследили влюбленных, и сделали это, конечно, не по собственной инициативе, а по просьбе Валерия Яковлевича, который, не сомневаюсь, щедро оплатил их услуги.

— Стало быть, ты все уже знаешь, — разочарованно произнес Феликс.

— Нет, друг мой, не все. Например, подробностей слежки за «сладкой парочкой». Так что давай сыграем в игру «Что? Где? Как?»

— Где-где… — передразнил Губин. — В Шамони, между прочим. Там, где нам с тобой вовек не побывать.

После рассказа Феликса о том, как, по всей видимости, славно провели время в альпийской деревушке Полина и Виталий Яворские, Глеб заметил:

— Похоже, у нас хоть что-то появилось. Может, в этой связи и таится причина убийства?

— Во-первых, неверную жену мог лишить жизни ревнивый, не прощающий измены муж, — принялся рассуждать Феликс. — То, что у него безупречное алиби, еще не говорит о том, что он не нанял киллера. И весьма профессионального — ничего ведь, кроме кинжала в груди несчастной, он после себя не оставил. Располагая такими огромными деньгами, старик Яворский мог заполучить в свое распоряжение кого угодно, хоть трижды Сашу Солоника.

— Обычно ревнивые мужья убивают жен во время аффекта. Застал с кем-нибудь, вышел из себя, — заметил Глеб.

— Верно. Но среди обманутых мужиков, не умеющих, к сожалению, прощать, находятся и такие, кто неторопливо вынашивает план мести. Интроверты, оскорбленные в лучших чувствах и выжидающие удобный момент, чтобы нанести смертельный удар.

— Тоже правильно, — согласился Глеб. — Давай, рассуждай дальше.

— Красиво, хочешь сказать, получается? — захохотал Феликс. — Так и быть, слушай внимательно. Вполне допускаю, что избавиться от Полины мог и Виталий. Связь с ней его компрометировала, и в первую очередь в глазах отца. Не исключено, что после снимков из Шамони между отцом и сыном состоялся разговор. Скорее всего, на высоких нотах. Почему бы не предположить, что старый Яворский пригрозил молодому нечестивцу лишить его наследства, вообще отлучить от управления концерном?

— И одного этого уже хватило Виталию, чтобы всадить нож в сердце возлюбленной? — скептически сказал Глеб. — Не проще ли тихо-мирно отстать от молодой девушки, забыть о ее существовании? Раскаяться перед отцом и снова превратиться в примерного сына?

— Вообще-то, да: весомых причин убивать Полину у Виталия вроде бы и не было. Постой, а почему бы не допустить, что в жизни и сердце красавицы появился еще кто-то, третий, и теперь уже не старый Яворский, а молодой превращается в обманутого любовника? Она говорит ему твердое «нет», а он не в состоянии перенести, что Полина отныне ему уже не принадлежит…

— В твоем лице, Феликс, мир потерял великого сценариста, — скепсиса в голосе Глеба не поубавилось. — Такие страсти-мордасти нагнетаешь, что аж страшно… Хотя твои версии, конечно, имеют право на существование. Ладно, каковы наши дальнейшие действия?

— Опять встречаемся с Яворскими. Объявляем, что для нас не секрет тот классический треугольник, который сложился в их семье. И попросим вежливо, но настойчиво, чтобы они прокомментировали ситуацию. Глеб, помнишь, я тебе рассказывал, что Виталий Валерьевич не выдержал моего взгляда, когда я его в лоб спросил, а как ему, так сказать, Полина…

— Да, Феликс, согласен, — поднял руки вверх Глеб. — Действительно, в твоем взгляде есть что-то магическое. Без всяких шуток! Что ж, постарайся вывернуть наизнанку молодого Яворского. А я уж посмотрю, что мне расскажет его батюшка.

— Смотри только, Глеб, никаких ссылок на «Лунный камень».

— Я, между прочим, там и не был. У меня, как знаешь, свой источник информации… Кстати, и ты ссылайся на него! Не называя, естественно, имени-фамилии…

* * *

Как и в первое посещение, Сосновка показалась Глебу земным раем — красота, тишь, покой, умиротворенность. Воздух необыкновенно чист, а запахи от близкого леса, лугов с травой и цветами, реки перемешались так, что тех, кто изнывает сейчас в загазованном городе, невольно хочется пожалеть. «Хорошо все-таки устраиваются некоторые в стране, где вся власть принадлежит народу, а все остальное принадлежит власти, — подумал, усмехаясь, Глеб. — Эх, вывезти бы сюда хоть на недельку моих, то-то порадовались бы!»

Доступ во владения миллионера ему открыл садовник Тихон Петрович, который, как можно было догадаться, готовился орошать аккуратно, с английской тщательностью подстриженную травку на площадке для игры в гольф — на задах идеально ухоженного двора змеился черный шланг.

— Не нашли? Тех, кто Полину Геннадьевну сгубил? — явно волнуясь, спросил садовник.

— Пока нет. Иногда, бывает, злодей попадается быстро, а иногда — сами знаете…

— Да-да-да, — мелко закивал головой Тихон Петрович. — Подождите секундочку, сейчас Алевтина проведет вас к хозяину.

Домработница пытать Глеба расспросами не стала, а молча отвела его в бильярдную, где Валерий Яковлевич в одиночку гонял шары в лузу.

— И кто же побеждает? — шутливо воскликнул Губенко, проследив за тем, как мастерски орудует кием Яворский.

— Я, конечно, — живо откликнулся миллионер. — Но опять-таки я и проигрываю. Такая вот диалектика. Рассказывайте, как расследование? Подвигается?

— Увы, — развел руками Глеб. — Версии, конечно, какие-то выстраиваем, но чисто умозрительно. Доказательствами, уликами в пользу той или иной пока что не располагаем. Валерий Яковлевич, вы твердо уверены, что Полина вам никогда и ни с кем не изменяла?

— Да, — отрывисто, с легким раздражением подтвердил Яворский и, мгновенно прицелясь, с силой отправил шар в дальнюю лузу. Не попал, правда, и не потому, что не хватило умения — просто шар был незабиваемым. — А что, располагаете на сей счет какими-то сведениями?

— Придется огорчить вас, но это так.

Старик потемнел лицом, оно стало жестким, неприятным и, что удивило Глеба, простонародность черт его на миг словно сошла на нет, уступив место благородству, некоему аристократизму — чем-то Валерий Яковлевич сейчас напоминал древнеримского патриция. Бывает, оказывается, и так — злость делает человека красивее, утонченнее.

— Вы можете рассказать мне что угодно. Только я не поверю в это. А вообще-то… — Валерий Яковлевич запнулся, и аристократизм в его облике тут же улетучился, уступив место обычной невыразительности, простоватости, — а вообще-то… пощадили бы старика.

— Если б речь у нас с вами шла об обыкновенной житейской истории, я бы даже не заикнулся об этом, — мягко сказал Глеб. — Но поскольку совершено тяжкое преступление, ясность просто необходима… Значит, вы утверждаете, что у вас не было никаких оснований подозревать жену в адюльтере?

— Да, утверждаю, — бросил на Глеба взгляд исподлобья Яворский.

— Тем не менее, нам стало известно, что Полина состояла в тайной связи… — Глеб намеренно сделал паузу, дабы убедиться, насколько напряжен в эти мгновения Валерий Яковлевич.

— С кем, позвольте полюбопытствовать? — не выдержал тот.

— С вашим сыном.

— С моим сыном? Да вы с ума сошли! Кто, интересно, нашептал вам на ухо подобную чушь? — Глебу показалось, что дай старику волю, и он тут же проткнет его кием, как шпагой.

— Валерий Яковлевич, успокойтесь, пожалуйста, я понимаю, как больно вам слышать все это. И все же… Полина иногда делилась кое с кем самым сокровенным. Трудно ведь не поделиться, особенно тогда, когда чувствуешь за собой вину. Ее, думаю, тяготило, что она вас обманывает. Если б еще с чужим человеком… Тогда б ей было легче. А так она… С вашим сыном, вот в чем дело… Но… Неужели вы ничего не знали, не догадывались об этом?

— Нет, — набычился Яворский. — И сейчас, между прочим, не верю, что Полина могла…

— Однако это так. Как и то, — Глеб решил бросить в бой козырную карту, — что Виталий с Полиной вместе отдыхали за границей. Нам известно, где и как это происходило.

— И откуда, интересно, такая информация?

— Сопоставили зарубежные вояжи, предпринятые ими, по времени и географии, — здесь Глеб уже вовсю блефовал, хотя кое-какой базой все же располагал — вчера вечером он позвонил директору модельного агентства Эвелине Викторовне Борщевской, и та назвала ему адреса заграничных командировок Полины Яворской. — И представьте себе, Валерий Яковлевич, весьма нередко получалось так, что ваш сын выкраивал во время служебной поездки день-два, чтобы пересечься с вашей женой в каком-нибудь милом европейском городе, живущем неделей высокой моды, или, скажем, на знаменитом курорте. Счастливые случайности здесь, конечно, не при чем. Хотите, назову некоторые адреса? Вот, скажем…

— Не надо, — устало попросил Яворский, бросил кий на темно-зеленое сукно биллиардного стола, подошел к окну, из которого открывался чудесный вид на изумрудную площадку для игры в гольф, на реку, на заречный лес и так, спиной к Глебу, простоял довольно долго.

— Стало быть, вы в курсе, — по-прежнему не оборачиваясь, наконец-то выдавил он из себя. — Да, уважаемый Глеб Павлович, сии факты имели место быть. К великому сожалению…

Он помолчал и добавил:

— И Виталий, и Полина не сумели устоять перед чарами друг друга — оба красивы, молоды, полны нерастраченной энергии. Но если ее я как-то могу понять, то сына оправдать не в силах. Я бы на его месте так не поступил. Значит, не во всем он пошел в меня…

Последнее Яворский выговорил столь печально, а во всей его фигуре, в сгорбленной, что только сейчас бросилось в глаза, спине так явно проступила стариковская беззащитность, что сердце Глеба наполнилось жалостью. Но работа, увы, к сантиментам не располагает, поэтому приходится гнать их прочь.

— Валерий Яковлевич… И что потом? Вы сделали вид, что в полном неведении?

— С какой стати? Я не из тех, чье достоинство попирают, а он молчит. Естественно, последовало объяснение — сначала с Полиной, затем с Виталием. Надо отдать им должное — юлить не пытались. В грехе сознались и, по-моему, искренне раскаялись. Конечно, все трое пережили это тяжело. Но больнее всего было мне. Им стыдно, мне — горько. Объяснились и решили забыть про все про это. Словно его и не было. Извините, что сразу вам не рассказал, язык не поворачивался — настолько все глубоко личное…

Яворский наконец повернулся к Глебу лицом, и тот заметил, что в глазах Валерия Яковлевича читается явное облегчение — как у человека, который разделался со всем неприятным и теперь уже ничего не страшится.

— Простите, но все-таки спрошу — каким образом вы узнали, что Полина неверна вам? Застали их вдвоем в собственном доме?

— Нет, Господь охранил меня от столь пикантной ситуации, — невесело улыбнулся старик. — Если честно, у меня появилось предчувствие — так иногда чуешь приближающуюся опасность. Что называется, кожей. Хотя никаких видимых причин для беспокойства не было — Полина абсолютно ничем не выдавала, что у нее связь с моим… сыном. Может, вы об этом уже знаете, думаю, впрочем, что нет, вы ведь предприняли собственный поиск… Короче, я обратился к частным детективам…

— Из какого, простите, агентства? Если, конечно, это не секрет…

— Какой уж сейчас секрет… Ни много ни мало — «Лунный камень». Знаете такое?

— Нет, — ответ прозвучал так, что заподозрить Глеба в нечестности мог лишь Феликс Губин.

— А «Недремлющее око»?

— «Око» знаю.

— Да ведь это одно и то же. Просто агентство в начале года изменило название, став «Лунным камнем».

— Ах вот как!

— Ребята добросовестно выполнили мою просьбу. Хотите, покажу сделанные ими фотографии?

— Не надо, — мягко отклонил предложение Глеб. — Во-первых, мне все ясно, во-вторых, зачем вам опять травить душу?

— Не ожидал, — благодарно посмотрел на Глеба хозяин дома. — Спасибо. Кстати, не хотите ль чуть коньяку? За бутылкой далеко ходить не надо. Видите этот шкаф? Иногда позволяю себе пять капель, особенно если играю сам против себя. Азартнее становлюсь. Так что?

— Только, как вы изволили выразиться, пять капель.

Валерий Яковлевич плеснул на донца коньячных фужеров изысканного «Хеннесси». После того, как мягкий шелк влаги был согрет в ладонях, сделали по глотку.

— Божественный напиток, — вздохнул Глеб.

— Из всех коньяков предпочитаю именно этот, — согласился Яворский.

— Полина тоже любила коньяк?

— Нет, она обожала вино. Красное. Чаще всего пила «кьянти». Позволяла себе это за ужином, иногда за обедом, если находилась дома. Никак, — грустно покачал головой Валерий Яковлевич, — не привыкну, что ее нет рядом со мной. Несмотря ни на что, она все-таки была очень привязана ко мне. А о моих чувствах, Глеб Павлович, вы можете догадаться…

— Конечно, — кивнул Губенко.

— Хотите, расскажу вам, о чем вы сейчас думаете? — вдруг предложил Яворский. — Вы пытаетесь понять, нет ли какой связи между нашим семейным «треугольником» и убийством Полины. Вы, разумеется, вольны в своих предположениях, однако, смею вас заверить, ни я, ни тем более Виталий к преступлению не причастны. Нашу семейную проблему мы утрясли сами. В роду у нас убийц не было, да и если убивать за подобные прегрешения, то численность женщин у нас в стране сократится наполовину, если не больше. Поверьте, Глеб Павлович, я сам день и ночь думаю, кто и почему. Маньяк, что ли, какой приплыл по реке? Или у кого-то были с Полиной давние счеты, что-то вроде кровной мести? Фу, как нелепо звучит! Мы ведь не дикие горцы! Не верю, впрочем, что она кому-нибудь дорогу перешла, так насолила, что…

Из всего этого то ли откровения, то ли размышления Глеб моментально выделил — «маньяк, что ли, какой приплыл по реке?» И действительно, незамеченным спуститься к берегу из владений Яворского практически невозможно, хотя это можно сделать, так сказать, «по соседству» — и справа, и слева усадьбы других состоятельных особ. А тот, кто в Сосновке не обитает, на речной луг не проберется — «посторонним вход запрещен». Единственно возможный вариант — приплыть сюда по реке, фарватер которой пока что не перекрыт. Наполовину лысый человек в лодке, которого видел мальчик Сережа, — уж не убийца ли Полины? Возможно, кем-то нанятый. Но как отыскать этого «наполовину лысого», если его облик весьма и весьма туманно запечатлелся у одного-единственного свидетеля?

А между тем алиби Яворского подтвердил еще один человек — отставной генерал-полковник Спиридон Федорович Усатенко, чья «хатынка» находилась на самом краю поселка — Глеб, покинув владения миллионера, решил еще раз попытать счастья, опросить тех, кого в первые два приезда сюда еще не успел опросить. Старый служака, на возведении хором которого явно потрудился не один взвод, весело признался:

— Жена у Яворского была — пальчики оближешь! Несколько раз посчастливилось с ней пообщаться и, не побоюсь вам доложить, я в нее отчаянно влюбился. Красотка! А фигурка как точеная! Семьдесят лет прожил на белом свете, но такого совершенства не встречал. Разное мог предположить, но чтоб она стала жертвой!..

Усатенко был точен по-военному: на часах было ровно три часа дня, когда он поздоровался с Валерием Яковлевичем Яворским, и тот ответил ему кивком головы. Почему запомнил время? А внучку водитель сына привозит из Киева к десяти минутам четвертого, она девочка одаренная, занимается в художественной школе, Спиридон Федорович обязательно встречает ее, поэтому у него и появилась привычка сверять время почти поминутно. Шофер по обыкновению высадил девочку у шлагбаума, он так делает всегда, чтобы дед погулял с ней минут сорок-сорок пять по зеленой траве-мураве, после прогулки они и пошли домой.

— Валерий Яковлевич по-прежнему сидел у окна?

— Да. Он на секунду оторвался от своей книжки, мы встретились глазами, я, помню, сказал: «Ох, и жарко!» А он мне: «Да, такой ужасной духотищи давно уж не было».

Что ж, подумал Губенко, Валерий Яковлевич — вне подозрений.

* * *

— Послушай, тебе сегодня ночью ничего не приснилось? — огорошил коллегу и друга неожиданным вопросом Губин.

— Ты явно не насытился своими хилыми бутербродами. В столовую, Феликс, ходить надо — после полноценного обеда такие дурацкие вопросы вряд ли придут на ум. Я вот сейчас классно пообедал, и меня клонит в сон, — Губенко, пройдя за свой рабочий стол, поудобнее устроился на стуле, вытянул ноги вперед и блаженно прикрыл глаза.

— А я думал, что тебе приснилась Сена, Монмартр, на худой конец, будто пьешь кофе с горячим круассаном.

— Феликс, не неси галиматью, — лениво попросил Глеб. — Дай хоть на минутку отключиться.

— Не развито у тебя предчувствие, абсолютно не развито, — укорил приятеля Губин. — Дело в том, что час назад поступила информация из Парижа.

— Да ты что! — дремоту с Глеба как рукой смахнуло, он вскочил со стула, охватил руками стол и застыл в таком положении, будто хотел на расстоянии боднуть Губина.

— Я, Глебушка, слов даром не трачу, — начал тянуть резину тот, явно наслаждаясь произведенным эффектом. — Успокойся, пожалуйста, и прочитай вот эти две с половиной странички — Аська-переводчица, между прочим, предупредила, что с нас шоколадка.

— Хоть две, — пробормотал Глеб, впиваясь глазами в текст так, будто он охотник за сокровищами, к которому наконец-то попала старинная карта, где обозначено местонахождение клада.

— Не утруждай себя, Глеб. Прочти три последних абзаца, — снисходительно подсказал Губин. — Там как раз то, что нас интересует.

Губенко послушался и прикипел глазами к последней страничке. Мари сообщала, что в последний перед отъездом день ей была предложена культурная программа — вместе с мсье Яворским она побывала на Аскольдовой могиле, а потом они вместе провели время на импровизированном пикнике на берегу лесного озерца. Где именно они отдыхали, то есть, как называется эта местность, Мари сказать затрудняется — окрестности Киева для нее, все равно что амазонские джунгли. Во время их посиделок на траве, сказала дальше Мари, Виталий Яворский отлучился куда-то часа на полтора, может, чуть больше, под тем предлогом, что ему срочно нужно с кем-то встретиться. Кажется, он принял такое решение после того, как ему кто-то позвонил на мобильник. Было это примерно в половине третьего дня. А возвратился Виталий где-то после четырех. Улыбнулся и сказал, что приготовил сюрприз — привез черную икру, которую собирался взять с собой, да забыл. Одну баночку они съели по-русски — ложкой. А две остальные Виталий ей подарил. Мари, впрочем, подметила, что настроение у него определенно испортилось, хотя он из всех сил старался этого не показывать. Не боялась ли Мари оставаться одна в лесу? Нет, не боялась. Вокруг не было ни души, вовсю светило солнце, она даже вздремнула в тени.

— Ну? — вскинул брови Феликс, устремив взгляд на пребывающего в глубокой задумчивости Глеба.

— Погоди, Феликс, погоди. Дай-ка я прочитаю все, что они нам прислали. Молодцы все-таки эти французы, оперативно откликнулись…

Когда Губенко наконец отложил «чтиво» в сторону, Губин встал из-за стола, поднял руки и, разминая шею, сцепил их на затылке.

— Картина ясна, Глеб. Полину Яворскую убили именно в тот временной промежуток, пока Виталий отсутствовал на пикнике. Алиби у него на данный момент не имеется. Где он был этот час с лишним? И зачем оставил прелестную француженку в гордом одиночестве посреди украинской дубравы?

— Да, у нас появились все основания конкретно подозревать, что это Виталий Яворский убил свою юную мачеху. Феликс, проверь, когда и от кого поступил звонок на его мобильник. Ты, кстати, обратил внимание, что Мари на прямой вопрос, существовала ли между ней и Виталием интимная связь, твердо ответила: «Нет»?

— А как же! Только я думаю, что все это с точностью до наоборот. Кто, в самом деле, в этом так с ходу и признается? Тем более, что и Украина, и Киев, и Виталий Яворский от парижанки далеко-далеко. Она, небось, и не поняла, с какой стати ее пригласили в полицию…

С загадочным телефонным звонком Губин разобрался достаточно быстро: изучив распечатку дня, отмеченного пикничком на берегу лесного озера, оператор мобильной связи поведал Феликсу номер мобильника, с которого позвонили Виталию Валерьевичу Яворскому. Он принадлежал… покойной Полине.

— Что же, интересно, такое сообщила Полина Виталию, что тот прервал интимный отдых с француженкой и срочно куда-то уехал? — вслух размышлял Феликс, меряя кабинет по диагонали упругим спортивным шагом. — А может, он уехал из лесу вовсе не из-за звонка? Скажет ли он мне правду? Сомневаюсь, весьма сомневаюсь…

* * *

— Виталий Валерьевич, договоримся сразу: правда и еще раз правда, — жестко предупредил Феликс Губин, усаживаясь в предложенное ему хозяином кабинета кресло, — то, что вы недоговариваете, я понял еще при первом с вами знакомстве. Есть у меня некоторые методы, чтобы убедиться в этом. Хотите конкретно? Вы умолчали о том, что жена вашего отца доводилась вам не только мачехой, но и любовницей.

— Позвольте, но это уж чересчур! — негодующе вскричал молодой Яворский, стремительно приподнимаясь над рабочим столом и удивительно напоминая оскорбленного дворянина, готового бросить перчатку в лицо обидчику.

— Оставьте! — поморщился Феликс. — Не стоит изображать праведный гнев. Вспомните лучше живописнейшую французскую деревушку Шамони. Заснеженные горные склоны, румянец на щеках от скоростного спуска, приятное сидение в ресторанчике, над интерьером которого, как, впрочем, и над меню, не властно время…

Атака в лоб, сходу возымела свое действие — молодой бизнесмен медленно опустился в кресло, явно обдумывая, как отреагировать на убийственно точную информацию.

— Это вам… рассказал отец?

— Может, он кому-то и рассказал, но только не мне. Мы сами узнаем то, что нам необходимо, — Феликс про себя сделал вывод, что Валерий Яковлевич, видимо, ни словом не обмолвился сыну насчет «Лунного камня», просто предъявил фотокомпромат, не вдаваясь в подробности. — Виталий Валерьевич, как долго длилась ваша связь с Полиной Геннадьевной?

— С августа прошлого года, — не очень-то охотно ответил молодой Яворский.

— Вы по-настоящему любили ее?

— Конечно. Но эта любовь не имела перспектив. Она приносила нам больше страданий, чем радостей. И комментарии здесь, пожалуй, излишни.

— Ясное дело, — сочувственно сказал Феликс, и это получилось у него очень по-человечески. — Отец, полагаю, поговорил с Полиной, да и с вами тоже. Какова была его реакция? В подобной ситуации, мне кажется, нелегко и выйти из себя.

— Вы плохо знаете моего отца, — возразил Виталий. — Никогда не видел, чтобы он находился вне себя. Это спокойный, жесткий, волевой человек. Он просто с горечью сказал, что ему стыдно за меня, больше даже, чем за Полину. Потому что она ему жена, но я — сын! Сын — родная кровь! Сын, который всем, что имеет, обязан отцу. Это действительно так.

— И чем завершился ваш разговор?

— Он сказал, что прощает меня. Только лишь потому, что я родной для него человек. «Давай все забудем, — таковы были его последние слова. — И пообещай мне, что Полина в том качестве, в котором ты ее знал, для тебя больше не существует».

— И вы пообещали?

— Разумеется, — Виталий опустил глаза.

— Обещание сдержали?

— Вы задаете бестактные вопросы, — с неожиданной злостью произнес Виталий. — Уж не думаете ли, что кто-то из нас — папа или я — причастны к убийству Полины?

— Пока нет, — флегматично отозвался Губин. — И все же вы не ответили: обещание, данное отцу, выполнили?

— Да! — почти выкрикнул Виталий и посмотрел Феликсу прямо в глаза. Тот лишь обрадовался этому, пуская в ход испытанное свое оружие.

И понял, что молодой Яворский лжет.

— А мне думается — нет! Отец опять застал вас с Полиной?

— Я больше не скажу ни слова! Вы!.. Вы…

— Как знаете, — весело ответил Феликс. — Вы просто забываете об одной банальной истине: все тайное становится явным. Неужели деревушка Шамони не убедила вас в этом? И к вашему сведению: мы узнали о вашем визите туда опять же не от Валерия Яковлевича…

Теперь Феликсу предстояло выяснить некоторые детали, касающиеся пикника, звонка на мобильный и причин неожиданной, весьма продолжительной отлучки молодого Яворского из лесу. Предчувствие или здравый смысл не обманули Феликса Губина — на его прямой, как удар в подбородок, вопрос, с какой целью ему звонила в последний день своей жизни Полина, Виталий Яворский ответил ему долгим удивленным взглядом. Вполне, кстати, искренним, что, впрочем, не помешало Губину подумать — сын миллионера просто выигрывает время.

— Вы и об этом знаете? — наконец брезгливо процедил он сквозь зубы.

— Вообще-то у нас так не принято — вопросом на вопрос, — укоризненно заметил Губин. — А знать, Виталий Валерьевич, мы просто обязаны. Итак, время ее выхода на связь с вами нам известно — с точностью до минуты и секунды. Где вы находились в это время?

— В лесу, — честно ответил молодой Яворский. — Помните, я вам рассказывал, что мы с Мари отдыхали на лоне природы?

Губин кивнул и напористо продолжил:

— Что же сказала по телефону Полина?

— Я обязательно должен об этом отчитаться?

— Опять вы — вопросом на вопрос, — неподдельно огорчился Губин. — Разумеется, вы имеете право не свидетельствовать против самого себя, однако без правды нам не обойтись, если мы хотим найти убийцу. Виталий Валерьевич, я бы убедительно посоветовал вам позаботиться о собственном алиби, если, конечно, вы им располагаете.

— Полина, — вздохнул Яворский, — попросила, чтобы я привез утром следующего дня ее международный паспорт, она ведь совсем скоро собиралась в Париж.

— Каким образом он оказался у вас?

— На прошлой неделе ей открыли визу во французском посольстве. Но именно в тот день, когда она забрала паспорт, ей предстояло посетить какую-то то ли презентацию, то ли просто вечеринку в ночном клубе. Да, вспомнил, в «Монте-Карло» — прием по случаю десятилетия творческой деятельности дизайнера одежды Краковского. Полина передала документ мне, потому что боялась «посеять» его — она иногда бывала невнимательной.

— Кто-нибудь видел, что Полина передавала вам паспорт?

Молодой миллионер посмотрел на Губина, как на ненормального.

— Извините, а вы, когда бросаете письмо в почтовый ящик или покупаете колбасу в супермаркете, берете с собой кого-нибудь в свидетели? Полина назначила мне встречу на Крещатике, возле главпочтамта, она собиралась потом спуститься в «Глобус» и как-то убить там лишние полчаса… А кто видел меня с ней возле главпочтамта, я, хоть на куски режьте, не знаю…

— Паспорт до сих пор у вас?

— Да. Если хотите, могу вам его показать.

— Виталий Валерьевич, а почему вы уехали с пикника сразу после того, как вам позвонила Полина? — беспощадно, в лоб спросил Губин, пропекая своего визави взглядом-рентгеном.

На мгновение в глазах молодого Яворского промелькнула явная растерянность — он, безусловно, не ожидал, что менту могут быть известны такие мелкие подробности, о которых известно лишь ему да француженке. Однако достаточно быстро взял себя в руки, еще раз доказав Губину, что перед ним — весьма крепкий орешек.

— Мой отъезд никак не был связан с Полиной, — отчеканил Яворский. — Я, представьте, вспомнил, что обещал Мари, — она от пуза, простите, наестся черной икры, но в последний момент забыл запастись этим деликатесом. Решил все-таки доставить ей это удовольствие, сюрпризом, так сказать.

— Целое ведро, что ли, привезли? — усмехнулся Феликс.

— Парижанка и ведро икры — понятия несовместимые, — парировал Виталий. — Мари, к счастью, не обладает аппетитом Гаргантюа. Нам с ней вполне хватило обычной баночки. А еще две я ей подарил. Да, забыл, там, в Криничном, я прихватил и пару килограммов настоящей украинской черешни.

— Сорт «Чкалов»? Мелитопольская, небось, черешня? — лениво полюбопытствовал Губин.

— Угадали, — мрачно подтвердил Виталий.

— А когда, интересно, вы выехали из леса? — поинтересовался Губин.

— Если б я знал, что это когда-нибудь понадобится, то засек бы точное время. Ну, где-то около трех…

— И как долго отсутствовали?

— Часа полтора. Может, чуть больше, — пожал плечами Яворский-младший.

— Мари не обиделась, что вы ее так внезапно покинули?

— Нет. Я ей многозначительно подмигнул. И сказал, что скоро буду.

— Не страшно ей было оставаться одной в лесу? А вам… не страшно было оставлять ее одну в лесу?

— И в том, и в другом случае — нет. Во-первых, Мари — девушка смелая, во-вторых, место я выбрал уютное и безлюдное. Несколько раз отдыхал там с друзьями, и никто никогда нам там не встретился. Между прочим, когда я вернулся, Мари сладко дремала…

«Правду говорит», — подумал Губин, а вслух произнес:

— Виталий Валерьевич, если не секрет, а где вы сделали столь ответственные закупки — икра, черешня?

— Проверить хотите? — с легким вызовом произнес молодой Яворский. — Пожалуйста. Икрой разжился в фирменном магазине «Царь-рыба» в Криничном, а черешню присмотрел на местном базарчике.

Губин насторожился: Криничное было райцентром и располагалось в пяти километрах от «райского местечка» — Сосновки. Расстояние это на «Лексусе» новейшей модификации Виталий Яворский мог преодолеть за считанные минуты.

— Последний вопрос, Виталий Валерьевич — как выглядит излюбленное ваше место отдыха на берегу лесного озера?

— Как все другие в самой что ни на есть чащобе — деревья, кусты, трава, — улыбнулся молодой Яворский. — В полусотне шагов — остатки, по всей видимости, партизанской землянки: полузасыпанная, заросшая бурьяном яма с гнилыми бревнами наката…

— Я бы хотел там побывать… Виталий Валерьевич, свозите меня туда? Если это трудно, отвезти вас могу я.

— Без проблем, — отозвался Яворский. — Только когда вы хотите поехать? Я освобожусь после шести вечера. Устраивает? Хорошо, договорились…

* * *

Озеро, близ которого устроил пикник на двоих Виталий Яворский, было похоже на синее фарфоровое блюдце — вода изумительно прозрачная, тихая, прямо-таки не шелохнется. Берег пологий и не заболоченный, а полупесчаный. Совсем не затоптанный, почти девственно чистый. Следов от кострищ раз-два и обчелся.

Яворский-младший подвел Губина к самому свежему гаревому пятну — ни банок-жестянок, ни огрызков, один лишь пепел. «Браво, Виталий Валерьевич, вы продемонстрировали Мари сугубо европейское отношение к природе», — мысленно похвалил Феликс молодого Яворского. А тот без всяких эмоций произнес:

— Вот здесь мы и отдыхали.

— Чертовски уютное местечко, — одобрил Феликс. — Даже не верится, что существуют еще столь уединенные места.

— Это потому, что поблизости нет человеческого жилья, — заметил Виталий.

— И подъехать, оказывается, сюда несложно.

— Для того, кто знает дорогу.

— Вы правы, — согласился Феликс. — Кажется, что лес сплошной стеной стоит, а «туннель», куда мы свернули, не сразу и приметишь. Рискнешь углубиться в каком-нибудь другом месте — и наткнешься на стволы…

— Скажите, я вам еще нужен?

— Езжайте. А я минут двадцать подышу этим чудо-воздухом, и потом следом за вами.

Губин слукавил. Теперь, когда он знал, где именно устроили пикник Виталий с Мари, ему предстояло сделать хронометраж внезапной поездки молодого миллионера за черной икрой и черешней. Они безусловно имели место быть — ведь об этом свидетельствовал не только сам Виталий, но и его пассия из Парижа.

Из лесу до Криничного Губин доехал за пятнадцать минут, причем припарковался у фирменного магазина «Царь-рыба» — вполне современного мини-маркета с самым широким выбором морепродуктов. Людей в магазине — так себе. На вопрос, много ли бывает покупателей в районе трех-четырех часов дня, девочки на кассовых автоматах улыбнулись: в будничные дни очередей в это время у них не бывает. Ближе к шести-семи, когда люди торопятся после работы домой, или в предпраздничные дни — покупателей порядком. Не запомнился ли девочкам этот человек, он, кажется, не так давно покупал у них черную икру? Губин показал фотографию молодого Яворского, которую предусмотрительно захватил с собой, и одна из девиц Виталия признала — да, этот мужчина у них в магазине был, он действительно купил три баночки икры, а запомнился потому, что красив, импозантен и явно столичная штучка. Когда именно он сделал покупку? Где-то после обеда.

А базарчик в Криничном располагался рядом с железнодорожной станцией, на которой останавливались единственно лишь электрички. Там действительно продавали и свою, местную, и привозную, по большей части мелитопольскую, знаменитый сорт «Чкалов», черешню.

Сосновка, райская обитель, от Криничного, если точно, в семи минутах езды. «Апостол Петр», пропускающий счастливцев в Эдем — этакий спокойный, рассудительный мужичок, просветил Феликса, что знающие местные ходы-выходы жители могут вполне проникнуть на территорию со стороны приречного леса. На машине, конечно, оттуда в поселок не въедешь, но, если оставишь ее в рощице и пойдешь на своих двоих, то непременно увидишь дырку в изгороди и…

— Пролезешь в нее и низом, низом… Ты — в Сосновке…

Итак, какие у Губина получились пироги? На поездку в Криничное и обратно у Виталия Яворского ушло не больше часа — Феликс даже наделил его форой в 10–15 минут. Возникает вопрос: каким образом распределить оставшиеся минут сорок пять? Где был и что делал Виталий Валерьевич в течение этого академического часа?

Если учесть, что Полина была убита в промежутке между 16:00–16:15, то на речном лугу рядом с ней вполне мог находиться молодой сын ее старого мужа. Что, интересно, ответит на это Виталий Валерьевич?

Молодой Яворский, которого Феликс пригласил к себе на беседу утром следующего дня, первым делом искренне возмутился, когда услышал об итогах губинского хронометража.

— Послушайте, если бы меня предупредили, что на вторую половину дня намечено убийство Полины, я бы четко фиксировал не только минуты, а и секунды. А еще б непременно позаботился о свидетелях. Дабы вы знали: я никуда особо не торопился, я, если хотите, вообще езжу весьма осторожно. Возвращаясь из Криничного, въехал в лес и остановил машину, чтобы побыть в одиночестве. Ну, если честно, вздремнул немножко. Прошлой ночью несколько раз беспричинно просыпался, выспался, словом, плоховато. А вообще, если б знал, что Полине угрожает смертельная опасность, то бросился бы ее спасать. Вы удовлетворены?

— Не совсем, — Феликс про себя отметил, что Виталий Валерьевич ни разу не посмотрел ему прямо в глаза — боится проиграть дуэль взглядов? — Как-то нелогично у вас получается. Оставляете девушку одну в лесу и… Обычно в этих случаях люди стараются управиться как можно быстрее…

— Далеко не все в жизни объясняется логикой, — возразил Виталий. — Как хотите, но я с вами был предельно откровенным. Считаете, что я убил Полину? Докажите!

— Докажем, — пообещал Феликс…

* * *

— Рассказывай, как воспринял твое появление в VIP-поселке Сосновка старый обманутый муж? — Губин с полным правом адресовал этот вопрос Губенко, потому что первым возвратился в родную контору.

— Без особого оптимизма, — усмехнулся Глеб. — Но в хлебосольстве ему не откажешь: угостил коньячком «Хеннесси», между прочим.

— Везет же некоторым, — искренне позавидовал Феликс. — Сынок, вообще-то, тоже купается в деньгах, а хоть бы предложил вискаря или джину с тоником. Не похож он на папашку, ой, не похож!

— Ты будто договорился с Валерием Яковлевичем, — похлопал друга по плечу Глеб. — Тот тоже пожаловался, что Виталий далеко не полная его копия. Он бы, по крайней мере, не поступил так безнравственно.

— Не наставил бы собственному отцу рога? — расхохотался Феликс. — Ну, давай рассказывай, что там у тебя, а потом я тебе все выложу как на духу.

После того, как состоялся обмен информацией, друзья в раздумье уставились друг на друга. Феликс закурил, мастерски выпустил колечками дым, наконец, спросил и Глеба, и самого себя:

— И что же мы, в конце концов, имеем?

— Только одно: чем дальше в лес, тем больше партизан, — пожал плечами Глеб.

— Но они, черт возьми, прячутся за кустами так, что никого не видно.

— Вот-вот, — согласился Губенко. — Ситуация вроде прояснилась, но ни намека, кто свел счеты с Полиной.

— Таким человеком, с наибольшей степенью вероятности, может быть обманутый в лучших чувствах, мстительный, хотя и не показывающий этого, миллионер. Особенно если предположить, что молодые любовники не вняли его просьбе прекратить эту оскорбительную для него связь: куда легче поделиться с сыном деньгами, чем любимой женщиной. Скорее всего, Полина и Виталий продолжали встречаться. Страсть, не исключаю, впрочем, что это была настоящая любовь, очень часто игнорирует доводы рассудка. Вот скажи, Глеб, ты бы отказался от такой ослепительной красавицы? Подожди, что это я? Конечно, отказался бы: ведь ты во всех смыслах положительный человек. Ладно, иду дальше: терпение у старого ревнивца лопнуло, и он понял, что наступил час мести. Вторая версия: возможно, какие-то поводы для устранения Полины возникли у молодого Яворского. Их мы с тобой, кажется, уже прокручивали. Если разобраться, алиби у Виталия нет. Неизвестно, что он делал в тот временной промежуток, когда совершилось убийство, где он был примерно в половине четвертого. Но и обвинить его в преступлении мы не можем — никаких на то фактов, улик, оснований. Наконец, убийство совершил кто-то третий, о котором мы вообще ничего не знаем. Это предположение тоже нельзя сбрасывать со счетов.

— Третий — в лодке?

— Да. Но без собаки.

— Если, скажем, изменщицу убрал старик, то сделал он это чужими руками. Щедро же вознагражденные киллеры умеют хранить тайны. Ой, Феликс, сдается мне, что дело попахивает «висяком».

— А я это понял давно. Ничем другим, кроме подозрений, мы не располагаем.

Глеб вздохнул, уставился пристальным взглядом на стенку:

— Мне вообще-то не дает покоя эта проклятая муха.

— Ну, так хватит дышать свежим воздухом, прикрой окошко. Мух этим летом расплодилось видимо-невидимо. Урожайный для них год — как на грибы. Никогда у меня дома их не было, а сейчас, как в сельской хате — я даже на базаре липучек накупил. Закрывай, закрывай окно, а я эту негодяйку сейчас прихлопну газеткой.

В кабинете и впрямь тихонько, но надоедливо жужжала муха.

— Сделай одолжение, прихлопни, — улыбнулся Глеб.

* * *

Через день Губенко остался один на один с делом об убийстве Полины Яворской — Феликса Губина откомандировали в распоряжение следственной группы подполковника Урсуляка.

— Из огня да в полымя, — подмигнул приятелю неунывающий Феликс. — У тебя один труп, а у меня целых пять. В Дарнице, представляешь, вырезали всю семью — родителей с детьми. Если честно, Глебушка, я бы с удовольствием ушел на пенсию. Подсчитай, пожалуйста, сколько нам с тобой еще корячиться.

— Это высшая математика, — усмехнулся Глеб. — Без калькулятора не управлюсь.

Когда через четыре дня Феликс вырвался в родную контору, то увидел в пустом кабинете у себя на столе записку: «Уехал в Москву. Буду в понедельник».

«В Москву вместо Лондона?» — приписал Феликс и положил записку на стол Глебу.

Так уж получилось, что встретились приятели во вторник. Обрадовались друг другу, как после долгой разлуки. Когда Феликс сообщил, что в первой половине дня он, в принципе, свободен, так как Урсуляк назначил совещание на 15–00, Глеб воскликнул:

— Значит, поедешь со мной в Сосновку. Легкие провентилируешь — сам знаешь, какой там обалденный воздух! К обеду, думаю, уже будем в Киеве.

— А чего я там забыл, в этом поселке для белых людей? Надеешься, Яворский нальет нам по фужеру «Хеннесси»?

— Может, и по два, — загадочно усмехнулся Глеб.

— Нашел убийцу, что ли?

— Феликс, ты слишком высокого мнения обо мне, грешном. Я тебе что, новый Шерлок Холмс? Просто хочу проверить одно алиби от некоей мадам Саверни.

— Что-что? — вскинул вверх брови Губин и посмотрел на коллегу как на сумасшедшего.

— Ладно, — усмехнулся Губенко. — Комментарии потом. Если они вообще состоятся…

Миллионер находился на просторной зеленой лужайке, где, не изменяя привычке, сам с собой играл в гольф. За этой его игрой в игру с выражением полнейшего равнодушия на лице наблюдал Виталий Яворский, который сидел в шезлонге под тенистым берестом.

— Кто же побеждает, Валерий Яковлевич? — улыбаясь, традиционно полюбопытствовал Глеб.

— Пока что счет ничейный. Что, есть какие-то новости?

— Пожалуй, да, — кивнул Губенко.

— Тогда пойдемте, присядем вон там под деревом. Там как раз три шезлонга пустуют, — предложил хозяин поместья. — Кстати, чем вас угостить? Кофе, чай или что-нибудь покрепче?

— Ни то, ни другое, ни третье, — отказался Глеб, чем вызвал у Губина явное неудовольствие.

Солнце, еще не в зените, припекало, однако, так, что тень от густого береста показалась спасительным раем. У реки, конечно, прохладнее, но ее свежесть сюда не доходит, сгорает в застойном, как вода в аквариуме, где ни одной рыбки, воздухе.

— Все-таки я выпил бы чего-нибудь прохладительного, — Валерий Яковлевич утер тыльной стороной ладони бисерные капельки пота со лба и достал из кармана летних брюк мобильник.

— Тихон? Принеси, пожалуйста, холодного квасу. И два спрайта или колы. Итак, слушаю вас. Неужели нашли убийцу?

— Да, нашли, — сказал Глеб.

— И кто же он? Или, может, она?

— Он. И он, — Глеб сделал паузу, — это вы.

— Я? — оторопел Яворский. — Вы в своем уме, молодой человек?

И он, и Губин, и Виталий во все глаза уставились на Глеба.

— Я не обмолвился, Валерий Яковлевич. У меня есть все основания полагать, что Полину убили именно вы.

— И как же, по-вашему, я это сделал? — утирая полой рубахи-разлетайки теперь уже обильно взмокревший, и не от жары, а от внутреннего, ничем, впрочем, не выдаваемого волнения, лоб, вопросил Яворский. — Раздвоением личности в физическом, так сказать, выражении, я, кажется, не страдаю. Верный многолетней привычке, в тот ужасный день я находился в кресле у окна кабинета-библиотеки, что, кстати, может подтвердить Спиридон Федорович Усатенко, с которым мы обменялись приветствием, а через некоторое время сошлись на мнении, что день выдался необычайно жаркий, Усатенко — наш, из Сосновки, он генерал-полковник в отставке. Да, если мне не изменяет память, я здоровался со Светланой Анатольевной Ландсберг, моей соседкой.

— А кто еще может подтвердить ваше алиби? Назовите, пожалуйста, их.

Яворский нервно передернул плечами:

— Молодой человек, я ведь в это время занят чтением и по большей части не замечаю тех, кто проходит мимо моего дома. Иногда, не помню, говорил вам или нет, на меня накатывает дрема. Наверное, меня видел еще кто-то, только вот я их — нет.

— Ошибаетесь. Действительно, единственные, кто лицезрел живого, настоящего Валерия Яковлевича Яворского, это Усатенко и Ландсберг. Остальные, а их тоже двое, проходили мимо вашей восковой фигуры.

Как раз в это время подоспел с двумя бутылками — кваса и спрайта и четырьмя стаканами на подносе Тихон. После того, как он водрузил напитки на столик, хозяин нетерпеливым жестом отослал его восвояси.

— Промочите горло, джентльмены, — как ни в чем не бывало, предложил Яворский. — Духота сегодня прямо-таки несусветная.

Он с наслаждением выпил студеного квасу и обратил взор на Губенко.

— Продолжайте, Глеб Павлович. Вы интересный рассказчик и большой, э-э-э, фантазер.

— Спасибо за спрайт, — улыбнулся Глеб. — Я его, между прочим, обожаю. Но самое главное, он просто ледяной и льется, кажется, в самое сердце. На чем я остановился? Ах, да, на восковой фигуре, которую вы заказали в апреле, могу даже назвать точную дату — седьмого апреля этого, естественно, года. Себя, изваянного из пчелиного воска, сидящего в кресле с книгой в руках, вы заказали не киевским мастерам скульптуры, а московским. Обычно на изготовление этого произведения искусства уходит от полугода до года с лишним. Над ней трудятся самые разные специалисты — от антропологов и пастижеров до гримеров, визажистов и костюмеров. Но ждать долго — это было выше вашего терпения. Вы попросили мастеров весьма известного ателье «Вечно живые» уложиться в кратчайшие сроки, дав им на все про все два месяца. И одарили неслыханно щедрым гонораром — десятью тысячами долларов, что в пять раз превышает обычное вознаграждение.

Виталий Яворский испытывал явное смятение — он нервически то сжимал кулаки, то разжимал, неотрывно глядя на отца расширенными глазами, а тот слушал Глеба с каменным спокойствием, иногда и Губенко, и Губину казалось, что мысли его витают далеко-далеко, где-то над волнистым меандром ослепительно зеленого заречного леса. Но это было обманчивое впечатление — ни одно слово Глеба не ускользало от миллионера. Как и то, что он на секунду прервался, будто давая Валерию Яковлевичу возможность хорошо осмыслить сказанное.

— Что ж вы запнулись? Продолжайте, мне необыкновенно интересно, — это вышло у Яворского так, словно он вел совещание, а его подчиненный, которому он внимал, внезапно потерял нить разговора.

— Валерий Яковлевич, вы даже пояснили москвичам, чем вызвана спешка — больны, мол, раком, дни сочтены, поэтому хотите оставить на память детям и внукам себя как живого.

— Но я действительно болен, — возразил старик. — Врачи утверждают, что протяну месяца три, не более.

— Извините, — Глеб почувствовал некоторую неловкость, — я предполагал, что ваша болезнь не более чем правдоподобный повод для форсированного выполнения заказа. Но… Но проверить, правду говорите или нет, особого труда не составит. Я, с вашего позволения, продолжу. Собственно, вы не очень-то удивили спецов из «Вечно живых» — к ним ведь обращаются самые разные люди, и у каждого свои прихоти. Мастерам, кстати, запомнилось, как вы, полушутя-полусерьезно, заметили, что постижёрам, которые заняты одним из самых трудоемких процессов — вплавляют в воск волосы, волосок, чтоб ты, Феликс, знал, к волоску, понадобится не месяц, как обычно, а, учитывая размер вашей плеши, гораздо меньше. Но по-настоящему огорошили вы их совсем другим — ваш вопрос, а нельзя ли сделать так, чтобы у воскового двойника глаза в течение часа закрывались минут на десять, а потом вновь открывались, загнал скульпторов в тупик. Вы, естественно, пояснили, откуда такое странное желание, рассказав о своем милом, смешном обыкновении засыпать во время чтения. «Дорогие мои, — сказали вы, — представьте, я, восковой, читаю книгу, и вдруг веки мои смыкаются, я впадаю в крепкую дрему — разве это не обеспечит у родных людей иллюзию, что их отец и вправду почти ничем не отличается от себя в натуре?» Замечу, что москвичи с этой задачкой справились, установив внутри фигуры часовое реле, благодаря которому запускался в действие хитроумный механизм, опускающий веки, внутрь которых были вмонтированы тончайшие проволочные дужки. Ну, сделать можно все! Открывают ведь и закрывают глаза детские куклы! Знаю, что «ноу-хау» обошлось вам дополнительно в очень даже кругленькую сумму. Но что для вас, миллионера, эти копеечные расходы?

Конечно же, вы позаботились и об одежде, купив в одном из модных бутиков, в каком именно, поверьте, я знаю, сразу две светло-серые кофты, две одинаковые бледно-голубые рубашки и два очень похожих галстука. Прежнее одеяние, в котором вы появлялись в кабинете-библиотеке, отправилось на покой в гардероб. Что еще? Да, в Москву вы явились, вооруженные всеми необходимыми материалами — отлично выполненными фотографиями, видеосюжетами, где вы в кресле, с любимой книгой в руках. Кстати, темно-зеленый томик Диккенса в тот день в руки вашего двойника вы вложили сами. Насчет кинжала… Он был приобретен в Москве, в одном из магазинов для охотников. Наш эксперт так и определил — оружие совершенно новое. Может, достаточно, Валерий Яковлевич?

— Ну почему? Если есть что сказать, то, пожалуйста, — живо откликнулся Яворский, и Глеб с Феликсом поразились его самообладанию.

— Надо ли говорить о том, что вы, восковой, ну, пятипроцентную специальную добавку, или добавки, как хотите, я не считаю, получились, как живой? Цвет лица, волос, глаза, зубы — да любой ваш знакомец в шаге от скульптуры непременно окликнул бы вас, дабы засвидетельствовать почтение!

Вы выбрали удачный день и осуществили свой замысел. Привели в действие жестокий приговор… Я, вернее, мы с Феликсом Андреевичем, в принципе, догадывались, почему вы убили Полину, но хотелось бы услышать об этом из ваших уст.

— Ничего особенного, Глеб Павлович, вы не услышите. Один раз Полина оставила меня в дураках. Я сказал, что прощаю и забываю, — совершил, дабы вы знали, некоторое насилие над собой, потому что не в моих правилах молча сносить обиды и оскорбления. Я, собственно, вам об этом уже говорил. Но когда она, о Виталии я уж умолчу, сын как-никак, оставила меня, нагло, оскорбительно и бессовестно, в дураках во второй раз, чаша терпения переполнилась. Никто и никогда прежде не наносил такой удар по моему самолюбию, по моей чести, по моему достоинству. Между мной и Полиной состоялся еще один тяжелый разговор, и самые мягкие определения, услышанные из ее уст в мой адрес, были — старый хрыч, облезлая обезьяна, я к тебе никогда не испытывала никаких чувств. Ни на капельку… Конечно, она громко оскорбляла меня, будучи в состоянии аффекта, но я, вынося ей приговор, не принимал это в расчет.

— Папа, неужели это все — правда? — воскликнул Виталий, но старик не обратил на него ровно никакого внимания.

— Знаете, Глеб Павлович, я ставлю вам наивысшую оценку. Я, грешным делом, думал, что мой план мести продуман до мельчайших деталей, комар, как говорится, носа не подточит, а в милиции сплошь да рядом тупицы. Выходит, ошибался. Скажите, как вам удалось догадаться обо всем?

— Вы действительно продумали алиби так, чтобы следствие не располагало по отношению к вам какими-либо уликами. В три часа дня уселись в кресло с книгой в руках, и ровно в пять минут четвертого поздоровались с Светланой Анатольевной Ландсберг, а чуть позже ответили на приветствие Спиридона Федоровича Усатенко. Сразу после этого ваше традиционное место занял восковой двойник, а вы спустились к реке. Убив Полину, спешно возвратились в «читалку» и, отодвинув кресло с куклой, тут же уселись у окна, успев еще раз продемонстрировать себя, живого, отставному генерал-полковнику. Этого свидетеля вы, Валерий Яковлевич, просто-напросто приберегали на всякий случай, на потом — зачем его называть, если вас и так наверняка уже видели несколько человек? Хотя бы та же Ландсберг… Возникает вопрос: почему вы держали Усатенко про запас? Ну, во-первых, всем известно, что во время чтения Диккенса Яворский ни на кого не отвлекается, а тут вдруг и поздоровался, а потом еще и сказал несколько слов. Расчет был верный: у следователя может возникнуть подозрение, что вы заранее постарались обеспечить себе алиби. Второй резон: если вдруг алиби окажется небесспорным, вы бросаете свой козырь — помилуйте, весь есть человек, который лицезрел меня собственными глазами… А насчет догадки… Догадка осенила меня благодаря… мухе. Да-да, разобраться в преступлении мне помогла самая обыкновенная муха, которая села вам, вернее, вашему восковому двойнику, на лоб, когда глаза у фигуры еще были открыты. Но, если честно, не эта деталь меня насторожила, а то, что муха полезла к вам, восковому, в нос, в ноздрю, когда глаза у вас уже были закрыты, вы, так сказать, дремали, это вот и смутило меня очень и очень крепко — подобную пытку, поверьте, ни один живой спящий человек не выдержит. Щекотно так, что мертвый проснется. Я вообще-то вырос в селе, а там мух полчища. По себе знаю, что не проснуться, если кто-то шевелится у тебя в ноздре, невозможно. Батя у меня был мастак похрапеть после обеда, и я всегда посмеивался, когда он себя судорожно хлопнет пальцем по носу, через секунду, правда, снова храпит. Да, Валерий Яковлевич, разгадать преступление мне помогла муха. Благодаря ей у меня зародилось подозрение, что вы каким-то образом решили провести следствие. Ваш план был безупречен, просто вы не учли, что иногда летом в комнату залетают мухи. А кое-кто стал свидетелем этого совсем незначительного действа, не придав, впрочем, ему никакого значения. А теперь позвольте полюбопытствовать: как, интересно, вы поступили с восковой фигурой? Расплавили?

— Нет, — вздохнул Яворский. — Она хранится в надежном месте. Теперь уж, конечно, покажу, где. Это за мной? — кивнул он на двух идущих к бересту милиционеров.

— Да, — вздохнул Губенко. — Вы не ошиблись.

Когда миллионера увели, Феликс пристально посмотрел на Виталия Яворского. Тот в полном молчании весьма достойно выдержал его взгляд.

— В принципе, теперь это уже не имеет никакого значения, можете вообще не отвечать на мой вопрос. И все же, вы оставили Мари в гордом одиночестве только для того, чтобы купить ей деликатесной икры и черешен?

— Если честно, после звонка Полины я поспешил к ней на встречу. По телефону она сообщила мне, что ситуация ужасна, что она в отчаянии. А потом, на берегу реки подробно рассказала о разговоре с отцом, папа, между прочим, точно передал его содержание. Полина очень сожалела, что сорвалась, — грубый тон, оскорбления. Она была уверена, что разрыв неизбежен. Не знала, что ей делать дальше. Но она не предполагала, что отец готовит ей смерть.

— А вы? — спросил Губенко.

— Я тоже не допускал такого исхода. Хотя какое-то нехорошее предчувствие меня и одолевало. Конечно, мы с Полиной очень и очень виноваты. Но она заплатила за свой грех слишком дорого. Дороже не бывает…

Феликс хотел было спросить молодого Яворского об его истинных отношениях с Мари Лакруа, но передумал. Как мужчина, он вполне понимал Виталия…

* * *

— Уже? Так быстро? — удивился Губенко вошедшему в кабинет приятелю.

— На то у нас и есть Урсуляк, чтобы четко, по делу, без излишних рассусоливаний, — показал в улыбке хорошие белые зубы Губин. — Я его, если честно, слушал вполуха. Все силился понять, кто дал тебе наводку на Москву?

— Знаешь, я уже готов был поверить, что в кресле вместо Валерия Яковлевича сидел какой-то его странный, даже промелькнула мысль, восковой двойник, если б меня не смущали эти то открытые, то закрытые глаза. Прямо какая-то чертовщина! Однако надоедливая муха не давала мне покоя, и я все больше укреплялся в подозрении — что-то не так. Неужели в этом странном деле все же присутствует восковая фигура? Если да, то ее ведь кто-то слепил. Обычно для этого не позируют — используются фотографии, видеосюжеты. Короче, знаешь, кто подтвердил мою догадку? Садовник Тихон! Я пригласил его сюда на беседу и наряду с разным прочим спросил, а любит ли Валерий Яковлевич фотографироваться? Нет, сказал Тихон, он этого на дух не переносит. Правда, весной приезжали фотограф с телеоператором, они снимали хозяина и на площадке для игры в гольф, и в биллиардной, и в столовой, но больше всего почему-то в кабинете-библиотеке, где Яворский сидел в кресле с томиком Диккенса в руках. Щелкали и так, и этак, и переэтак. Но больше всего вертелись в палисаднике, снимая Валерия Яковлевича в открытом, несмотря на холод, окне.

— И тогда, — вздохнул Глеб, — мне все стало ясно. Обратился к киевским восковых дел мастерам — те слыхом не слыхали о Яворском. Значит, не исключено, что он привлек к этому делу россиян, скорее всего, москвичей. Так и оказалось. Я, между прочим, и бутик вычислил, где он купил новую одежду. Продавцы, кстати, запомнили Валерия Яковлевича потому, что никто прежде не приобретал у них сразу по две одинаковых кофты, по две одинаковых рубахи. Бутик, правда, находится не в Москве, а в Киеве…

— Ну, Глеб, ты гений, — протянул Губин. — Слушай, а что ты мне втирал насчет какой-то Мари, как ее…

— Саверни.

— И кто она такая, эта Мари Саверни?

— Вообще-то ее девичья фамилия — Гросхольтц. Мари Гросхольтц. А Саверни она стала благодаря отчиму — овдовев, матушка ее вышла замуж вторично. Впрочем, Феликс, дружище, ты прекрасно знаешь, кто эта женщина. Мадам Тюссо! Это уже ее фамилия по мужу. Устраивает?

— Слов нет, — рука Феликса потянулась почесать в затылке…

Content

Иван Аврамов
АЛИБИ ОТ МАРИ САВЕРНИ