Иван Аврамов

ВЕТРЕНЫЙ УБИЙЦА

Рассказ

Цвета у неба нет.

Оно не синее, не голубое, не серое, не белесое, ни в каких-нибудь красных или оранжевых разводах. Оно никакое.

Впрочем, цвет у него все-таки есть — он противный. Можно ведь сказать: «Фу, какой противный цвет!» Таким препаскудным небо бывает только в ноябре. Кажется, поэтому и день выдался отвратительным, паршивым, до крайности невезучим — с утра и почти до сумерек простоять здесь, на трассе Ростов-Харьков, по ней проносятся сотни, если не тысячи машин, и обслужить всего лишь двух шоферюг: «водилу»-дальнобойщика, крепкого такого дядечку лет под пятьдесят — он взял ее обычным, старым, как мир, способом, не захотев, между прочим, воспользоваться презервативом, и шестнадцатилетнего сопляка, севшего за руль наверняка отцовской иномарки — прыщавого сосунка, который предпочел, чтобы в роли сосунка выступила она, Лена, хотя, если честно, этот вид любви ей не очень-то нравился. Как, впрочем, и нынешнее ее занятие. Работы в родном шахтерском городке для нее не находилось, город, по существу, наполовину вымер — в каждом доме по несколько пустых квартир, хозяева которых выехали или в Россию, или куда еще. Попробовала торговать на рынке, так хозяин лотка — мороженая рыба, копченая мойва, селедка, крабовые палочки, провесная скумбрия, «организовал» ей такую недостачу, что потом полгода пришлось корячиться на него бесплатно. Разве что этот жмот и ублюдок совал ей пятерку на обед — чтоб не сдохла с голоду.

Сунулась в ночной клуб официанткой — тоже мрак какой-то! Помыкают тобой, как последней тварью — развлекаясь, подвыпившие крепко братки насильно вольют тебе в глотку полнехонький стакан водки и потом ржут, как кони, над беззащитной девкой с выпученными глазами и разинутым, как у рыбы, агонизирующей на берегу, ртом, другим же подонкам, крутым, не крутым, но в кармане деньги есть, подавай секс чуть ли не возле их столика, где краснеют бутерброды с икрой и очень даже аппетитно смотрится прочий «хавчик». Половина ее вшивой зарплаты уходила на то, чтобы сменить порванные блузки, а то, случалось, и трусики. Жаловалась сначала владельцу клуба, а потом перестала: поняла, что он не меньше ее боится бандитов.

А выйти на трассу Лену подбила такая же неприкаянная, как и она сама, подружка Томка — только у той по-черному пьет отец, а у нее, Лены, не просыхает мать. Сказать, что Лена от нового занятия пришла в восторг, значит, сильно погрешить против истины, но вот что определенная независимость у нее появилась — это правда. По крайней мере, никто теперь ее не щемит, никому и ничем она не обязана. Лена — вольная пташка, и заработок ее в руках тех, кто проносится по этой трассе и кого она готова обслужить, если договорятся о «гонораре». Грязная, конечно, работка, но ничего не поделаешь — на что-то лучшее Лена не способна.

Лена зябко повела плечами — под вечер ощутимо похолодало, а ветер, который с утра дул, как бешеный, теперь приближался к ураганному. Легкая секонд-хендовская куртка и неутепленные сапоги от стужи ее не спасали. Мало она сегодня заработала — тридцатку сунул «дальнобойщик» и с двадцатью гривнами очень неохотно расстался сосунок. Ладно, пятьдесят — тоже деньги. Пора сваливать. На палку дешевой колбасы и батон вполне хватит. Если честно, домой возвращаться не очень-то хотелось — мать, небось, дрыхнет на своем залосненном диванчике, а перегаром от нее несет так, что хоть нос затыкай. Вонь, к которой привыкнуть невозможно, от которой выворачивает нутро.

Лена вздохнула и побрела по обочине трассы — метров через двести она свернет направо, на дорогу, ведущую в городок, и «голоснет». Если повезет, то полчаса, и она дома.

Промозглая, даже ледяная сырость подстегивала, как плеткой, и девушка, чтобы согреться, ускорила шаг. Вот уже и «аппендикс», еще метров пятьдесят пройти вперед, и можно «голосовать».

Свет фар Лену ослепил и заставил поморщиться, но не от того, что был ослепительно ярок (сумерки как-то очень быстро сменились полной теменью) и на какие-то мгновения лишил ее зрения, а потому, что машина ехала из города, а не в город. Лене ж нужно не куда-нибудь, а только домой, в теплую привычную вонь.

Еще секунда, и ей показалось, что машина мчится прямо на нее, она испуганно прикрыла глаза рукой, одновременно отступая, пятясь назад, на обочину и даже за обочину. Но страхи оказались напрасными — машина резко затормозила, дверца распахнулась, и тот, кто был за рулем, вылез из салона, огляделся и, убедившись, что дорога пустынна, направился к одинокой, как деревцо в голой степи, Лене.

— Узнаешь? — приблизившись вплотную к ней, спросил он.

— Ой, это вы! — искренне обрадовалась Лена, признав в незнакомце того, кто сегодня утром подбросил ее сюда на «работу». Случайно, конечно, так получилось, но мужчина этот ей понравился — обходительный, серьезный, опрятно одетый, на темы ниже пояса, как почти все эти жеребцы, мгновенно распознающие, кто такая Лена и чем занимается, не съезжает. Лена даже подумала, что такого симпатягу, намекни он только, обслужила бы бесплатно и в охотку. И еще на какую-то долю секунды помечталось ей тогда, что хорошо бы за такого человека выйти замуж.

— Я, — совсем неприветливо ответил знакомый незнакомец, что, в общем-то, немало удивило Лену. — Ну, как, много заработала? — продолжил он другим, уже вполне миролюбивым тоном.

Перед кем другим Лена и не пыталась бы таиться, а вот перед ним, который ей утром так понравился, хотелось предстать совсем в другом свете.

— О чем это вы? — как можно удивленнее попыталась спросить она, не подозревая, что мгновением спустя удивится уже по-настоящему — мужчина вдруг взял ее голову в обе руки, как берут большой арбуз, так иногда в детстве с ней делал покойный отец, чтобы ласково посмотреть в глаза и нежно боднуть ее в лоб, ладони незнакомца были теплыми и сильными, Лена с замиранием сердца догадалась, что он, кажется, хочет ее поцеловать, и это было последнее, чему она успела порадоваться в своей короткой и не очень-то счастливой жизни — голова ее ушла на плечо, и дальше плеча, как будто это не голова, а глобус под рукой нетерпеливого школяра, и она вдруг увидела перед собой не лицо этого странного незнакомца, а далекие огни родного города — словно развернулась к нему под углом в девяносто и даже больше градусов, хруст ломаемых шейных позвонков обернулся адской болью и тем, что противное небо упало на землю, а сама земля ушла из-под ног неведомо куда…

Мужчина оттащил обмякшее тело девушки подальше за обочину и уложил его в неглубокий кювет. Оглядевшись, он склонился ненадолго над мертвой Леной.

* * *

— Никакой, черт побери, ясности, — вслух резюмировал капитан Игорь Бетко, закрывая папку с первыми материалами по убийству Лены Ветровой.

Впрочем, резюме это было чисто риторическим — откуда взяться ясности, если папка, по большому счету, пуста. Есть заключение патологоанатома — бедной девчушке, пусть непутевой, пусть «плечевой», но человек ведь, человек, и совершенно, кажется, безобидный, сломали шейные позвонки. Или, как говорят в народе, свернули шею. Кто это сделал прямо на трассе? И зачем?

Никаких вещественных доказательств на месте преступления не обнаружено, кроме одного — к куртке убитой желтой, «золотой», как говорят в обиходе, булавкой была пришпилена обыкновенная бумажка с достаточно крупными, шестнадцатый, как сказали компьютерщики, кегль, словами: «ИЩИ ВЕТРА В ПОЛЕ!». Благодаря этой издевательской «визитке» сам собой напрашивается вывод: умертвил Лену не какой-нибудь случайный клиент, а тот, кто заранее убийство спланировал и совершил. Он, во-первых, уверен в своей безнаказанности, а во-вторых, нагло бросает вызов ментам.

Ограблением и не пахнет. В кармане курточки Лены Ветровой нашли пятьдесят одну гривну восемьдесят девять копеек. И пять дешевых презервативов. В последний день жизни, где-то до обеда, жертва вступила в половой контакт. Обыкновенным, так сказать, способом. Оральный секс также имел место быть, но уже не с первым, а со вторым клиентом — образцы спермы принадлежат двум разным мужчинам. Что ж, это для Ветровой привычное дело. Девушка пробавлялась заработком на трассе, умудряясь на жалкое вознаграждение еще содержать и пьяницу-мать. Кстати, с опознанием трупа никакой мороки не возникло: гаишник Федоренко, вглядевшись при свете фар в лицо убитой, воскликнул: «О! Так это ж Ленка Ветрова! Если б вы знали, сколько раз я прогонял ее с трассы!..»

Бетко поморщился, вспомнив запах, которым его встретило жилье Ветровых. Кислая вонь от водочного перегара, перемешанная с удушливым табачным дымом от дешевых сигарет. Мать Елены, которая спала вчера ночью беспробудно пьяным сном при незапертой, между прочим, двери, узнала о том, что случилось с дочкой, только утром, на жутчайшее похмелье. Коротко всплакнув и до конца, кажется, не осознав трагичность известия, принялась клянчить деньги на похмелку. Бетко брезгливо сунул ей в ладонь десятку, хотя, если честно, хотелось тут же прикандычить эту потерявшую человеческий облик женщину. Впрочем, без всякой жалости подумал Игорь, ее дни и так сочтены: водка ее, теперь уже совсем одинокую, неприкаянную, вот-вот доконает. Никаким иным финал человека, запрограммированного на самоуничтожение, быть не может.

Придется, вздохнул капитан, навестить эту алкоголичку позже, хотя его просьбу быть к вечеру трезвой она вряд ли выполнит.

Тома Журавлева, о существовании которой Бетко узнал от всеведающего, что касается трассы, гаишника Саши Федоренко, из-за смерти подружки совершила в этот день вынужденный прогул.

— Ты хоть выводы какие-нибудь для себя сделала? — сурово спросил Игорь, отмечая про себя, что эта девица больше подходит для столь неоригинальной деятельности, как продажная любовь: и формы вызывающе аппетитные, и одета вызывающе кричаще, вульгарно — яркие цвета в одежде абсолютно несочетаемы, зато обращают на себя внимание.

— Делай не делай, а на жизнь зарабатывать надо, — шмыгнула носом слегка простуженная девчонка. — И не только себе, а и отцу.

— Пьет?

— Без передыху. Утром, когда проснется, еще есть что-то от человека, а вечером — в невменяемом состоянии.

— Плохо, — сказал Бетко. — Очень плохо. Тома, скажи мне, кому мешала Лена? Кому могла понадобиться ее смерть?

— Никому. Она была безобидной, как муравей. Врагов у нее… Нет, не помню. Даже так скажу — врагов у нее не было.

— Может быть, ее кто-то тайно любил? И не в силах был смириться, что она — проститутка?

— Да бросьте, — отрезала Тома и заплакала. — Никакой любви у нее не было. Она о ней только мечтала. Она хотела, чтобы у нее был любимый парень, который просто бы ее обнимал и целовал. Только целовал, понимаете? Это я знаю точно. Она сама мне об этом сказала. Что ни разу в жизни ни с кем не целовалась. Что она видела? Только бах-трах, двадцатка в зубы и пошла вон…

— Жаль мне вас, девочки, — Бетко сказал это так, будто рядом с Томой сидела и Лена, та самая Лена, при виде которой вчера даже у него, привыкшего не к киношным, а взаправдашним ужасам, сжалось сердце. — Что ж это вы с собой делаете?

Тома промолчала, но глаза ее еще больше наполнились слезами.

— Вы на дискотеки ходили? Или в гости к кому-то? Ну, компании с… мужиками?

— Нас тошнило и от дискотек, и от мужиков. Какие танцульки, если являешься домой и буквально валишься с ног…

— Наркотиками, только честно, не баловались? — наперед зная об ответе — оголенные по локоть руки девушки свидетельствовали, что игла шприца к ним не прикасалась, спросил Игорь.

— Хоть от этого Бог уберег, — с некоторым удовлетворением ответила Тома, и капитан понял, что уйдет отсюда ни с чем.

— У Лены, кроме тебя, были еще подружки, приятели?

— Не-а. Она со мной только и водилась.

— А школьные всякие друзья?

— Кто разъехался, а кто просто брезговал с Ленкой общаться. Ну, сами знаете, почему… Родства ж у Ленки никакого. Одна мать, да и та, одно только название…

Бетко тяжело вздохнул, сказал:

— Ладно… Ты, в общем-то, сделай для себя выводы, хорошо?

— Хорошо, — согласилась Тома, но и дураку стало бы ясно, что так она сказала из уважения к капитану, а может, желая поскорее избавиться от тягостного разговора с ним…

* * *

Всех, с кем встретился и кого опросил Игорь Бетко, не дали ему ни малейшего повода, чтобы мысленно воскликнуть: «Кажется, у меня в руках что-то появилось!» Если не считать Томы, ни с кем другим Лена Ветрова особо не сближалась. Соседи по дому, среди которых большинство составляли немощные бабки, слезно жалели несчастную девочку, браня и кляня на чем свет стоит ее непутевую мать, из-за которой, утверждали, девочка и пострадала. Лена, по их словам, была тихой и скромной, компаний к себе не водила, вино не пила.

Хозяин рыбного лотка, мордастый, хорошо откормленный, как ленивый монах, мужик, нагловатый и самоуверенный, будто схватил Бога за бороду, покривился, едва услыхав, о чем пойдет речь:

— Ну, работала у меня несколько месяцев, и постоянно — с недостачей… Такое впечатление, что рыбу с прилавка трескала килограммами.

Бетко мордовороту не поверил — слишком у того были плутоватые глаза. Да и, если разобраться, момент этот интересовал его поскольку-постольку.

— Никто, пока Лена у вас работала, возле нее не вертелся — ну, воздыхатели, так сказать? Мужиков, парней у вас на базаре хватает — и продавцы, и грузчики…

— О чем вы говорите, — с презрением сказал мордастый. — Тоже мне, нашли писаную красавицу. Да там глазу не за что было зацепиться — худенькая, невзрачная пигалица. Спросом пользовалась разве что на трассе. Шоферюгам все равно, кого они… А вообще-то жаль, что ее убили. Безобидная девка…

Это была единственная человеческая нотка, которая прозвучала из уст мордастого…

В ночном клубе Лену припомнили с великим трудом — очень уж, как пояснили, неприметная она была, да и текучесть среди официанток велика, некоторые после двух недель уже подают на расчет.

— Бывало, обижали ее. Пару раз прибегала жаловаться, но что я мог поделать, если нравы сейчас сами знаете какие, — развел руками директор «Ромео и Джульетты» (судя по названию, заведение его претендовало на роль некоего центра, где разыгрываются чистые и возвышенные страсти. Неизвестно, правда, согласился бы старик Шекспир, чтобы это злачное место, где часто бушевали охмелевшие от водки и легких денег братки, носило имя его героев).

Ничего толкового в ночном клубе ни директор, ни те из обслуги, кто помнил Лену Ветрову официанткой, рассказать не смогли — очень уж неприметной и безропотной была эта мышка-полевка, способная привлечь внимание только вдрызг пьяных кобелей. Наверное, если б Лена принадлежала к числу юных любвеобильных красоток, тогда, глядишь, получилась бы, как говаривал свеженький киношный герой, «картина маслом». Лену, в принципе, тоже можно назвать любвеобильной, только кто запоминает, скажем, кассиршу, которая выдала тебе билет на автобус, — она сделала свое дело, и ты тут же ее забыл.

Мать Лены Игорю несколько раз, уже как бы по привычке, хотелось прибить, поскольку та пребывала в перманентном запое. Никакими призывами, уговорами, заклинаниями или угрозами ее совесть пробудить не удавалось — она или сонно таращила на опера закисшие после непробудного сна глаза, или, тряся давно немытыми, нечесаными лохмами, пьяно плакала, или клянчила пятерку на сто граммов. Нутром, впрочем, Игорь чуял — надеяться не на что, ничего, кроме водки, эта конченая баба не знает. Один раз даже подумал: может, Лене и повезло, что она раз и навсегда избавилась от этого кошмара.

Итак, чем он располагает? Одной запиской, приколотой булавкой к куртке убитой. Зачем преступник ее оставил? Чтобы посмеяться над ментами? Или это ясный намек, что продолжение следует? Вполне реально, если этот мерзавец — маньяк.

В молодости Игорю Бетко приходилось не раз голосовать ночью в степи, где, кроме него, больше ни души. Те, кто в изредка проносящихся мимо машинах, — не в счет. Их обочина дороги интересует мало. Так вот, иногда, чего греха таить, закрадывалась в голову мысль, что возьмут его здесь лихие люди и пристукнут, и никто не узнает, кто это сделал и почему.

Не исключено, что тайна убийства Лены Ветровой так и останется неразгаданной. Такое, увы, в криминалистической практике встречается, причем нередко.

* * *

Жестокий, недельного действия мороз сменился полным, погодное, так сказать, ни рыба ни мясо, нулем градусов. Солнце, как любопытная девица, то выглядывало из небесного окошка, то снова пряталось за стенами туч. Может быть, от невыносимой вони. С месяц назад третий микрорайон остался без холодной воды (о горячей тут забыли давно) и канализации. Люди оправлялись по старинке в горшок, откуда содержимое потом перекочевывало в целлофановые пакеты, а те уж сносились к мусоркам. Теперь, когда мороз выдохся и фекалии оттаяли, отовсюду жутко пахло дерьмом.

«Город экскрементов», — подумал Стас, и его изможденное лицо, способное вогнать в уныние любого встречного, стало угрюмым, злым, ненавидящим. Правда, взоры прохожих на нем все-таки с интересом останавливались — голову парня украшал броский «ирокез», из-за чего казалось, что на нее нахлобучен спартанский шлем с ярко-желтым гребнем.

Стаса корежило, как хлипкую сосенку под ураганным натиском ветра. Ветер и впрямь с утра разгулялся не на шутку, но дело, конечно, не в нем — вот уже два дня Стас переживал ужасную ломку, наверное, самую выматывающую из всех тех, которые периодически одолевали его, наркомана с трехлетним стажем.

На полновесную дозу денег нет. Не наскрести и на то, чем можно разжиться в обычной аптеке — каким-нибудь эрзацем типа трамадола.

Все, что можно было вынести из квартиры и продать, Стас вынес и продал. Хилое материно золотишко: перстенек да две пары серег, магнитофон, видак, набор нового постельного белья, несколько хрустальных ваз, разные кухонные причиндалы из нержавейки — все уплыло задешево, в чьи-то случайные руки. Отец с матерью денег в доме не оставляли, все, что имели, носили при себе, даже спать ложились с гривнями, а может, и долларами, хотя откуда у них эти доллары, если зарплата вшивая и ту, бывает, задерживают?

Родители пытались вытащить его, двадцатилетнего, из наркотического омута, да только как был Стас наркошей, так им и остался. Дважды ложился на лечение к одному областному якобы светилу, который заверял родаков, что полностью обновит ему кровь, — те угрохали на это последние бабки, только напрасно — Стас пластом лежал на кровати, а в голове вьюном вертелась одна мысль: «Ах, дозу бы сейчас! Эх, уколоться бы!»

Лечение, правда, эффект дало, но совсем неожиданный — Стас практически потерял дар речи, теперь он лишь мычал, как теленок. Изредка получалось что-нибудь односложное, но не более.

Хотя отец с матерью этого не показывали, Стас твердо знал, что они его возненавидели и всю свою любовь перенесли на младшую дочку. Они боялись его, как ненормального. Они опасались его, как чумного, они, кажется, были не против, если б однажды Господь Бог прибрал его к себе. Иногда, впрочем, этого страстно желал и сам Стас.

Он прошел уже почти весь путь до заветного места — старой заброшенной кочегарки, которая когда-то давала тепло крошечной фабрике по пошиву страшненьких комнатных тапок. Фабричку эту снесли, а про кочегарку почему-то забыли. Сюда-то сходилась потусоваться окрестная «наркота». Анжелка, такая же «конченая», как и Стас, именовала это строеньице не иначе, как «кинотеатр». На его вопрос, почему именно «кинотеатр», доходчиво отвечала: «А здесь нам снятся удивительные сны. Наилучшие кинофильмы им в подметки не годятся. Таких снов никто больше не видит, а мы — видим!». Из-за Анжелки, в общем-то, Стас и начал наркоманить. Стыдно признаться, но в 17 лет он еще не знал, что такое секс, о котором бессонными ночами грезилось ему неотвязно, выматывающе, сумасшедше, до полной потери пульса.

А все потому, что застенчив до невозможности. Когда впервые попал в «кинотеатр», то «купился» на Анжелку — она показалась ему ослепительно прекрасной — белокожая, с ладненькой фигуркой, при одном взгляде на которую рот то наполняется слюной, то внезапно пересыхает, с карими, неестественно блестящими глазами. Он переступил порог «кинотеатра», она улыбнулась ему и сказала: «Хочешь уколоться? А-а, ты еще ни разу не пробовал… Ладно, уколешься — дам!..» От одного этого «дам!» сердце его провалилось в сладкую пустоту, он даже не почувствовал, как в вену входит игла…

Ветер, бесясь, трепал деревья, грозясь вырвать их с корнем, и доносил даже сюда, почти на край города, гадкий запах дерьма. Стас, перед тем как войти в кочегарку, зябко передернул плечами, потом набычился, скривил губы — никто из нужных ребят ему по пути сюда не встретился. Хоть бы в «кинотеатре» был кто-то живой, при деньгах или с «ширкой», с «колесами», с чем угодно, только б избавиться, пусть на короткое, но благословенное, счастливое время, от этой беспросветной муки.

«Кинотеатр» был пуст, как ампула после инъекции. Три увечных стула да пара грязных тюфяков вдоль стен составляли все его убранство. Ветер сюда не проникал, поэтому Стасу показалось, что он попал в теплое уютное жилье. Пока он тупо стоял с пустой головой, где не шевелилась ни мысль, ни мыслишка, дощатая дверь за спиной тонко скрипнула и наполнила его сердце радостью надежды — вдвоем или втроем легче что-нибудь сообразить или придумать. Но в «кинотеатр» вошел не «наркоша», а опрятно одетый незнакомец средних лет. Хорошо наметанным глазом Стас усек, что этот румяный и свежий, крепко скроенный мужчина на игле не сидит.

— Плохо тебе? — сочувственно спросил незнакомец.

Стас кивнул в ответ.

— Дать денег на ширку? — улыбнулся мужчина.

Стас в ответ лишь благодарно промычал.

— Ты, дружок, и говорить разучился? — мягко попенял незнакомец и запустил руку в боковой карман куртки, где обычно прячут бумажник.

«За деньгами полез», — от этой догадки Стас на секунду стал самым счастливым человеком на земле.

— Неужели на этой грязище валяетесь, спите, трахаетесь? — вытянутый указательный палец левой руки незнакомца был нацелен на замызганный тюфяк у стенки, и Стас невольно устремил туда взгляд, хотя знал, что ничего нового для себя там не увидит.

Он приготовился промычать в ответ, но не успел, потому что по горлу его сначала холодно, потом очень остро и, наконец, невыносимо больно скользнуло лезвие ножа. Стас понял, что этот мир состоит исключительно из воздуха — не из земли, воды, огня, а единственно лишь из воздуха, его много, безгранично много, но вот вдохнуть его, надышаться им нельзя, от этого дурманится в голове и что-то жидкое, теплое, липкое стекает по груди вниз, вниз, вниз, а сам Стас складывается, как перочинный ножик…

Мужчина толкнул его к стенке, на тюфяк, но этого Стас уже не почувствовал…

* * *

Капитан Игорь Бетко, как и многие другие горожане, находившиеся в зоне досягаемости, тоже содрогался от мерзкого смрада, источаемого оттаявшими фекалиями. Коммунальные службы не торопились вывозить всю эту «парфюмерию». По банальной, видимо, причине — нечем заправить машины. Бетко, тоже жилец третьего микрорайона, уходя на работу, старался, подобно ныряльщику, опускающемуся на глубину, задержать как можно на дольше дыхание. Во время одной из таких задержек ему пришла в голову успокоительная мысль, что, наверное, так и должен пахнуть вымирающий город. Он даже улыбнулся этой мысли.

Если честно, он давно бы унес отсюда ноги — несколько раз его настойчиво приглашал к себе Киев, и Игорь готов был дать согласие, если бы не старые родители, наотрез отказывающиеся уехать из Зеленого Клина. Оставить их, которым уже хорошо за семьдесят, Игорь не мог, потому как был единственным сыном.

День нынешний выдался относительно спокойным, если не считать разных там мелких происшествий, с ними легко управлялись подчиненные Бетко, потому он засел за отчетность, которую, как и все следаки, весьма недолюбливал. Спокойное настроение взбодрил, тонизировал звонок из Киева, из МВД.

— Что, Бетко, не надумал еще перебираться к нам? — весело спросил подполковник Кучугуров.

— Никак нет, — по-военному четко ответил Игорь. — Житейские обстоятельства не позволяют.

— И до каких пор будешь ждать? Пока яйца не поседеют? — милицейский юмор Кучугурова тонкостью не отличался.

— До этого, полагаю, еще далеко, — рассмеялся Игорь.

— Как вообще-то у тебя дела? Как дома? Вода-то холодная, надеюсь, есть? — Кучугуров в Зеленом Клине был несколько раз, так что о местных бытовых реалиях знал не понаслышке.

— Задыхаемся. Канализация наша накрылась медным тазом. Не город, а сплошной сортир. Хоть противогаз надевай, — снова рассмеялся Бетко, но тему развивать не стал.

— Сочувствую. А с работой как?

— Хватает. Как говорится, голова в цветах, а…

— …а жопа в мыле, — закончил за Бетко прямолинейный Кучугуров.

— Вот-вот. Город у нас проблемный, вымирающий, безработный сидит на безработном и безработным погоняет. Пьют по-черному, а отсюда…

— Ну, ясно… В общем, думай, Бетко, думай… Следователь ты классный, но слава — товар скоропортящийся. Сегодня тебя знают и помнят, а завтра забудут. Пока, бывай!

Едва Игорь положил трубку, как телефон зазвонил снова, но на сей раз настроения он не прибавил. На связь вышел ближайший помощник капитана, старший лейтенант Павел Лемешко.

— Игорь, мокруха… Нашли мертвым одного парня, скорее всего, наркомана… Где? Да в кочегарке обувной фабрики, той, которую снесли. Осматриваем место преступления, но убийца, ты его, между прочим, заочно знаешь, сработал, кажется, очень чисто.

— Что значит — заочно знаю? — раздраженно спросил Бетко.

— Сейчас поймешь. На пальтеце у убитого — записка. Как тогда, на трассе, помнишь, девчонка, Лена Ветрова…

— Паш, — закричал в трубку Бетко, — ничего там не трогай! Еду к вам, слышишь?

Серийный убийца, что ли? Только этого не хватало, зло думал капитан, он-то, как розыскник, как криминалист с определенным стажем, ведал, что маньяков ловить крайне трудно, потому что хитрость их изощренная, а изобретательность не знает границ. Об этом говорил не его собственный опыт, в его практике серийные убийцы, слава Богу, еще не встречались, а опыт чужой, описанный на страницах учебников и в специальной литературе. Что ж, Игоря Бетко ждет очень серьезное профессиональное испытание, и сейчас, трясясь в разболтанных служебных «Жигулях», он весь внутренне напрягся, как зверь перед прыжком.

В кочегарке находились, помимо Лемешко, судмедэксперт Саня Голицын, штатный милицейский фотограф Сергей Куценко и местный участковый Солдатенко. Самый разгар дня, поэтому в комнатушке, снабженной единственным окошком, вполне хватает света, чтобы разглядеть затерханные тюфяки, а если точнее, матрасы, снесенные с мусорок, три колченогих стула, обломки шприцев, огарки свеч, обрывки газет, какие-то тряпки, одно изъеденное молью ратиновое пальто большого размера, служащее, видимо, одеялом, распотрошенная книга Тургенева «Рудин», принесенная сюда неведомо с какой целью, наконец, основательно затоптанный, похожий на степную грунтовку, пол.

В убитое это, попахивающее скотством помещение вошел еще один человек — девушка лет восемнадцати-девятнадцати, с хорошенькой фигуркой, но заметно исхудалая, личико тоже не лишено привлекательности — карие выразительные, хоть и горящие лихорадочным блеском, с расширенными зрачками, что, несомненно, свидетельствовало о ее пристрастии к наркотикам, глаза, красиво вылепленные, хоть и искусанные во время, видать, ломки, губы, безукоризненно маленький носик.

— Анжела, его подружка, — кивнул на мертвого парня Лемешко.

Труп лежал на прорванном во многих местах матрасе в той же позе, в которой его обнаружили оперативники, а если точнее, Анжела, пришедшая сюда в половине второго дня — на левом боку, лицом к стенке. Бросалась в глаза прическа парня — коротко стриженую темноволосую голову украшал ярко-желтый, почти оранжевый «ирокез».

— Горло перерезано, — вполголоса сообщил Саня Голицын. — Причем мастерски, одним движением лезвия. Скорее всего, в руках убийцы был остро наточенный, почти как бритва, нож. У трупа признаки суточной окоченелости.

— Нож здесь?

— Нет. Убийца унес его с собой, — ответил Лемешко.

Бетко подошел поближе к убитому — тюфяк в том месте, где к нему прикасался кадык, был напитан уже подсохшей кровью, на правом лацкане черного, далеко не нового полупальто белела бумажка с компьютерным выводом: «ВЕТЕР, ВЕТЕР НА ВСЕМ БОЖЬЕМ СВЕТЕ…» Тот же кегль, та же желтая булавка.

— Слушай, Игорь, это какой-то чокнутый. И там ветер, и здесь… Он что, помешался на этом ветре?

— Как зовут убитого?

Лемешко уже приготовился открыть рот, но его опередила девушка:

— Витренко, — сказала она. — Стас Витренко.

Капитан Бетко мысленно вздрогнул: «Стас Витренко, Лена Ветрова… Что это — случайное, дикое совпадение или четкий, целенаправленный выбор жертв? Возможно и то, и другое. Пятьдесят, так сказать, на пятьдесят…»

— Еще раз внимательнейшим образом осмотрите этот, — хотел сказать «притон», но, встретившись глазами с Анжелой, передумал, — эту кочегарку, окрестности, — распорядился Бетко. — Труп — на детальную судебно-медицинскую экспертизу. Сообщите о смерти сына родителям, если они у него есть.

— Есть, — подтвердила Анжела и заплакала — тоненько, визгливо, безутешно.

— Успокойся, девочка, — притронулся к ее плечу Бетко. — Если не против, поехали со мной в управление, я напою тебя чаем, отогреешься. И расскажешь все, что знаешь о Стасе Витренко.

В последний раз взглянув на того, кто еще день назад был живым теплым человеком, чего-то хотящим, к чему-то стремящимся, хотя к чему может стремиться наркоман — единственно к дозе! — и все-таки он жил, дышал, ходил по этой земле, капитан Бетко отметил про себя, что Стас Витренко с его вызывающе ярким хохолком — кричаще-желтым, если не апельсиновым «ирокезом», похож на петуха, вернее, на петушка с перерезанным горлом.

* * *

— Я голоден, как Иисус Христос после сорока дней поста в пустыне, — торжественно объявил Лемешко, возникнув на пороге кабинета Бетко, когда часы показывали уже половину восьмого вечера.

— Акридами, к сожалению, не располагаю, — улыбнулся Игорь. — Могу лишь предложить два бутерброда — с колбасой и салом. Так и быть, напою тебя чаем. Есть, между прочим, и кофе.

Лемешко выбрал кофе. Он с удовольствием перемолол крепкими зубами весьма увесистые, Игорева мама иных не делает, бутерброды, и, отхлебнув горячего кофе, вожделенно вынул из пачки сигарету и тут же настороженно покосился на Бетко.

— Да ладно уж, кури, — милостиво разрешил тот. — Никотин, как ты ошибочно считаешь, стимулирует умственную деятельность. Посмотрю в очередной раз, насколько это верно. Итак, что мы имеем?

Выходило так, что никаких вещественных доказательств, кроме двух одинаковых «золотых» булавок и двух записок с выведенными на компьютере словами, преступник после себя не оставил. Отпечатков пальцев на них не обнаружено. Как в первом, так и во втором случае — ни одного свидетеля.

Каким был повод для убийства? Пока что он неизвестен. Правда, жертвы носили родственные фамилии — Ветрова, Витренко, опять же в записках навязчиво эксплуатировалась тема ветра — в той, что нашли на Лене, содержался ясный намек на то, что преступник неуловим, он бросает смелый вызов правоохранителям, сыщикам, всему свету, стало быть, уверен в своей безнаказанности, второй же текст, приколотый к полупальтецу Стаса, не что иное, как цитата из Александра Блока, его поэмы «Двенадцать».

Почему именно эта цитата? Хочет дать понять, что он вездесущ, всепроникающ и спасения, защиты от него нет? Это предположение вполне может соответствовать истине. Да, кстати, использование блоковской строчки говорит о том, что убийца — человек образованный или просто начитанный.

— Прямо какой-то ветреный убийца, — пробормотал Лемешко, закуривая вторую сигарету с красноречивым, а может, издевательским названием «Бонд».

— Если б только ветреный, — протянул раздумчиво Бетко. — Ветреных людей на свете — тьма! Мужей, жен…

— Ну, ты же понял, какой смысл я вложил в это определение, — с напускной обидой произнес Павел.

— Еще бы, — улыбнулся капитан. — Но продолжим дальше. Жертвами преступника стали асоциальные элементы, причем по возрасту совсем молодые — проститутка, наркоман. Допускаю, что это был целенаправленный выбор.

— Кто-то возомнил себя санитаром леса?

— Вот-вот. Очищает общество от всякой скверны… Но вполне может быть, что это чистой воды случайность. Просто воспользовался моментом, что никого рядом нет, жертвы, по большому счету, хиленькие юнцы — девчонка, наркоман-доходяга, ну и…

— Я все же склонен думать, что это осознанная политика ветреного убийцы, — не согласился Лемешко. — Стаса ведь он прирезал не где-нибудь, а в притоне. Наверняка выслеживал, где, что и как, потом выбрал удобное время и удобное место — притон, когда рядом с Витренко дружбанов-наркош не было…

— Резонно, — похвалил старшего лейтенанта Бетко. — Паш, пока что поступим так: бери в помощь Слюсарчука и дай мне точную картину по городу: всех Ветровых, Витренко, Ветродуевых и прочих, чья фамилия связана с этим корнем. Второе — к каждому, кто носит опасную фамилию, приложи его социальный портрет: хороший это человек или редиска.

* * *

Опросы всех тех, с кем общался, был близок Стас Витренко, оказались безрезультатными, один к одному, как в случае с Леной Ветровой.

Папа и мама Стаса тяжело, конечно, переживали горечь утраты, но где-то в душе, боясь, наверное, сознаться в этом самим себе, чувствовали даже облегчение — сын, похоже, достал их до печенок, и в минуты отчаяния они наверняка желали его смерти. Отчасти их можно было понять — страшнее всего наблюдать, как родной человек добровольно убивает себя.

Друзья-наркоманы смерть Стаса восприняли философски, даже отрешенно — привыкли, что дама с косой регулярно прореживает их ряды. Все в один голос заявляли, что крупных долгов, как и смертных врагов, у их товарища по несчастью не было, и кто мог перерезать ему горло, нельзя даже и предположить.

— Мы все знаем, что подохнем рано, — сказал Миша Шульгин, самый старший из этой унылой компании и с наибольшим, естественно, стажем — колется уже двенадцать лет. — Бывает, конечно, всякое, но больше всего мы боимся умереть от передозировки. Кому мешал Стасик, не пойму. Он был неагрессивен, в чужие квартиры не лазил. Если что уносил, то только из родного дома…

Искренне оплакивала покойного лишь Анжела, первая из компании, с которой пообщался Бетко. Она честно призналась, что наркоманом Стасик стал из-за нее: чтобы переспать с ней, он и укололся в первый раз…

— До меня у него женщин не было, — плача, говорила Анжела. — Я это поняла сразу, как только он пришел к нам и посмотрел на меня. Он мне понравился сразу, и я захотела дать ему то, чего он так сумасшедше хотел. Но для этого он должен был стать таким, как я.

— Анжела, ты ведь неглупая девушка. Ну, эта ваша первая ночь… Или первый день… На грязном тюфяке, на заплеванном полу, в этой грязище и вони… Ну, как ты не понимаешь, что это… как лучше сказать, ну… не по-людски?

— Не знаю… В этом, между прочим, тоже есть своя прелесть, — Анжела несмело, беззащитно посмотрела на Бетко, плечи ее вдруг затряслись, она заплакала.

— Мы со Стасом хотели завязать с наркотой, стать, как все, пожениться… Он добрый был. Он безобидный был, как…

«…Как муравей», — вспомнил капитан Тому, подружку Лены Ветровой.

Бетко добросовестно опросил всех, с кем так или иначе соприкасался Стас Витренко, хотя знал, что следствие не удастся продвинуть ни на йоту — кажется, в этих двух преступлениях такие мотивы, как месть, деньги, ревность, ограбление и прочая, начисто отсутствуют.

Нужно много думать, анализировать, сопоставлять, привлечь в союзники интуицию, чтобы понять, какой побудительный мотив движет этим странным убийцей.

* * *

Лемешко со Слюсарчуком понадобилась неделя, чтобы составить список всех тех, кто носит в Зеленом Клине «ветровую» фамилию и каждую персоналию снабдить ее социальным портретом. В родстве с ветром значились 34 человека, из них 15 — дети школьного возраста, за которыми если что и водилось, так чисто детские шалости. Взрослых, стало быть, 19 человек, из них шестеро бабок и один дед, им уже за семьдесят и за восемьдесят, из дому практически не выходят. Остается чертова, так сказать, дюжина взрослых людей, которые способны стать объектом внимания «ветреного» убийцы, если, конечно, у них рыльце в пушку.

— Среди этих 13, — сказал Павел Лемешко, — есть двое, репутация которых замарана. Остальные вроде бы добропорядочные граждане, по крайней мере, так удалось выяснить методом независимых характеристик. Хотя в душу к этим людям не заглянешь. Не исключаю, что наш маньяк информирован намного лучше нас с тобой.

— Вы, надеюсь, собирали эти характеристики не в лоб, ненавязчиво? — поинтересовался Бетко.

— Обижаешь, начальник. Каждому рыбаку известно, что рыбу распугивать нельзя.

— Так кто же эти двое? — нетерпеливо спросил капитан Бетко.

Часы в его кабинете показывали половину седьмого вечера.

* * *

Гаражи стояли двумя темными стенами, между ними пролегала широкая, где вполне разминуться двум машинам, улочка, которая полого спускалась вниз, упираясь в редкий лесок. Если подняться по ней вверх, то слева, за гаражами, начинается чистое поле, а по правую сторону через настоящую, так сказать, дорогу, стоят уже жилые дома, где большинство автовладельцев и обитает. Ничего не скажешь, удобно, потому что близко.

Петр Петрович, известный в определенных кругах под кличкой Доберман (так его прозвали потому, что он обладал мертвой, не вырвешься, деловой хваткой) был бизнесменом средней руки, а если точнее — коммерсантом, в собственности которого находилось пять небольших магазинов, в Зеленый Клин вернулся поздно вечером, в двенадцатом часу ночи. Вырулив на гаражную улицу, спустился по ней в самый низ, где впритык к березовому колку стоял его гараж. Петр Петрович выбрался из теплого нутра «БМВ» не первой молодости и поежился. Студеный ветер, натиском напоминающий смерч, с треском ломал ветки старых деревьев, а молодняк гнул так, будто это не березки, а податливый тальник. «Погодка — хуже не бывает», — подумал Доберман, дрожа, как цуцик, чему виной, верно, был резкий температурный перепад.

Он быстро загнал машину в гараж, запер его и, предвкушая, как минут через 10 окажется в тепле и уюте квартиры, плотно поужинает, попьет горячего чая и привычно пристроится под боком у жены, повеселел. Собственно, день сегодня выдался удачный. Смотался в областной центр, быстро, без проволочек, договорился на двух оптовых базах о поставках товара по приемлемой цене, а главное, заручился поддержкой, что лакомый кусок земли в центре города, на который точат зубы многие, достанется именно ему. Пришлось, конечно, раскошелиться, но без этого никакой вопрос сейчас не решишь. Из области надавят на городского мэра, тот подсуетится, и, глядишь, Петр Петрович построит на этом месте красивый и современный торгово-развлекательный комплекс. Не исключено, что кое-кто помрет от зависти.

Холодно, однако. Дурак он, что не захотел надеть шапку. А дубленка… Новомодные эти дубленки со стриженой овчинкой все равно что пальто на рыбьем меху — от стужи не спасают. Не то, что раньше: на улице 30 градусов мороза, а ты в своем тяжелом тулупчике-кожушке вспотел, как на пляже.

Улица гаражного кооператива освещена плохо, если совсем не освещена — одинокая лампочка светит далеко-далеко впереди при самом въезде.

На миг Доберману показалось, что за ним кто-то крадется. Неприятное это чувство заставило обернуться. Нет, никого. Петр Петрович невольно ускорил шаг, но от странного ощущения, что его давит энергетика чужого недоброго взгляда, не мог. Только вот это чувство — будто на него кто-то смотрит. Ухо не ловит ни подозрительных шорохов, ни шарканья, ни стука обувки по мерзлой, однако бесснежной земле — что услышишь, если ветер свистит, прямо-таки воет в ушах? Это была последняя мысль Добермана — затылок его треснул, как березовый пень, в который вогнали колун.

Петр Петрович упал ничком на дорогу. Кровь, вытекая из размозженной головы, тут же густела и замерзала.

Рядом с трупом лежала бейсбольная бита, весьма модное на постсоветском пространстве орудие убийства.

* * *

Бездыханного бизнесмена обнаружил рано утром его сосед по гаражу, собравшийся в дальнюю дорогу — на Дон к теще, в станицу Обливскую. Ветер поутих, морозец был так себе, но Петр Петрович умер не от переохлаждения, а от того, что в затылке у него была глубокая вмятина. Лежал он посреди дороги, лицом в асфальт, и на спине, на темно-коричневой, почти черной дубленке белела записка, пришпиленная желтой булавкой, которую сейчас, склонясь над трупом, внимательно изучали капитан Бетко и старший лейтенант Лемешко, хотя изучать там, по большому счету, нечего, всего несколько слов: «ВЕТРОМ, ВЕТРОМ СТАНЕТ ПЛАНЕТА…» Из очень известной когда-то песни, которую, если Игорь не ошибается, здорово пел Алексей Глызин.

Сосед по гаражу знал, что убитого зовут Петр Петрович и что он бизнесмен. Фамилию когда-то помнил, да позабыл: все больше Петрович да Петрович.

Установить личность покойного, впрочем, труда не представляло: после того, как его в разных ракурсах снял Сережа Куценко, Лемешко с судмедэкспертом Саней Голицыным перевернули труп на спину, и Паша, проворчав себе под нос: «Из-за этого ветреного убийцы опять толком не выспался», полез в нагрудный карман пиджака Петра Петровича и вытащил оттуда паспорт. Открыл его и раздосадованно сказал:

— Чего и следовало ожидать. Опоздали мы с тобой, Игорь!

Бетко выхватил глазами фамилию — Витер! Петр Петрович Витер!

Один из тех двоих, о ком вчера вечером Павел говорил, что, возможно, как раз их жизнь может подвергаться опасности. Они опоздали! Наверное, этому Петру Петрович Витру они спасли бы жизнь, если б в их распоряжении было бы чуть побольше времени.

Хорошее зимнее солнце, ослепительно чистое, будто вчерашний ветер обмел его со всех сторон от небесной пыли, уже наполовину поднялось над горизонтом. День обещал быть ясным и прозрачным, как кусочек льдинки. Петр Петрович, подумал Бетко, новому дню уже не порадуется.

Кто следующий в списке серийного убийцы? Ветродуева? Ирина Витальевна Ветродуева действительно имела все шансы продолжить мартиролог, над которым столь усердно корпит маньяк, явно потешаясь над теми, кто должен сковать его руки стальными «браслетами».

* * *

Еще вчера вечером Павел Лемешко поведал капитану Бетко, за какие такие, с точки зрения маньяка, грехи заслуживает смерти Петр Петрович Витер, весьма успешный предприниматель, удостоенный за свою деловую цепкость прозвища «Доберман».

Он был женат, имел двух сыновей и весьма приличное, по меркам Зеленого Клина, состояние, чему в значительной степени поспособствовало комсомольское прошлое Добермана — инструктор, завотделом, секретарь горкома. В смутные годы оказался близ «корыта», чем с успехом воспользовался.

Все, с кем пообщались следователи, подчеркивали: «Нормальный мужик. Своего, правда, не упустит, но кто сейчас упускает свое?»

Впрочем, был на совести Витера один тяжкий грех: три с половиной года назад, будучи пьяным, он сбил двоих: молодую мать и ее десятилетнюю дочку. Сбил на подъезде к городу, когда они шли по обочине трассы, возвращаясь с дачного участка домой. Насмерть сбил. И вина его была стопроцентной. Но наказания избежал — откупился. Да, Бетко помнил это преступление, хотя напрямую им не занимался: тогда весь город возбужденно гудел, обсуждая трагедию.

Сейчас Игорь, внимательно изучив дело Витра, еще раз убедился в печальной мысли, что действительно закон, как дышло, и что, к сожалению, никого нынче подобными судебными пируэтами не удивишь — практически все продается и покупается.

Но, каким бы он не был, этот человек, его надо было спасти от бейсбольной биты. Не успели.

Бетко аккуратно связал бантиком тесемки папки с материалами по делу Витра, отложил ее в сторону, посмотрел на часы (начало девятого вечера), вздохнул, снял трубку телефона.

— Паша, судя по всему, сейчас на очереди Ветродуева… Ах, ты уже собрался домой? Пора, конечно, пора. Но все-таки зайди на минутку.

— Убегать надо с этой работы. И как можно быстрее! — это декларативное заявление Лемешко, который, лишь войдя в кабинет, выразительно посмотрел на настенные часы, отнюдь не смутило Бетко: подобные намерения старший лейтенант демонстрировал не в первый раз. Дальше слов, правда, дело не шло. — Да, согласен, тучи сгущаются над Ветродуевой. При условии, что этот мудак знает обо всех этих Ветродуевых, Ветрянкиных. Есть даже, представь себе, Ветроупоркины, ну, откуда, скажи, эта фамилия?..

— Зимой тридцать второго в лесопосадке, то есть ветроупорке, нашли умирающего от голода младенца, ну и записали Ветроупоркиным, — предположил Бетко.

— Так, наверное, и было, — согласился Лемешко. — Погоди, о чем я хотел сказать? А-а, при условии, что этот мститель-маньяк знает не больше, чем мы. Не исключаю, что некий добропорядочный гражданин Виктор Демьянович Ветрянкин перещеголял в жестокости Ветродуеву. Нам об этом ничего неизвестно, а вот хмырю этому — да.

— Логично. Остается надеяться, что все остальные, кроме Ветродуевой, чисты перед Богом и законом.

— Игорь, а знаешь, о чем я сейчас подумал? Хотя убийце в определенной логике не откажешь — похожие фамилии жертв, похожие судьбы…

— А Витер? — перебил Павла капитан.

— Успешный человек. Но душегуб. Двоих отправил на тот свет, а сам остался безнаказанным. Мне его, если честно, не очень-то жаль. Но пойдем дальше. Эта его железная фишка — обязательно оставить на месте преступления «визитку»… Во всем этом — фамилии, судьбы, пришпиленные записки, он верен себе. А вот убивает как-то спонтанно — девочке сломал шейные позвонки 21 ноября, парнишке-наркоману перерезал горло 15 января, то есть почти через два месяца, а бизнесмену проломил голову спустя неделю после второго убийства. Вершит, словом, расправу, когда захочется. Или когда удобно… И постоянно меняет «почерк» — голыми руками, ножом, битой… Будто одолевает его желание похвастаться — я вольный художник, работаю в разных техниках…

— Да, Паша, ты прав, — с интересом выслушав рассуждения старшего лейтенанта, согласился Бетко. — Он определенно над нами…

Ему пришлось прерваться, так как зазвонил телефон — Варвару Степановну, маму Игоря, волновало, что сын ушел из дому утром без шарфа.

— У тебя же слабое горло…

— …Как у всех Тельцов, — улыбнулся в трубку Игорь.

— Вот именно — Тельцов! — возмущенно подтвердила Варвара Степановна. — А на дворе мороз и ветер. Я вон вышла за хлебом — пробирает до костей. Забыл, как в прошлом году лежал с высокой температурой? Целую неделю промаялся!

— Мам, ветер уже утих. А прошлый год не повторится, обещаю. Меня подвезут, мама. До самого подъезда.

— Знаю я ваши машины — постоянно ломаются, — проворчала Варвара Степановна. — Ты вот что — пальто свое обязательно застегни на верхнюю пуговицу. Понял?

— Еще бы не понять, — засмеялся Игорь и положил трубку.

— Мама волнуется, как бы не продуло, — продолжая смеяться, пояснил он, но смех внезапно прекратился, лицо превратилось в столь непроницаемую маску, что Лемешко даже испугался этой мгновенной метаморфозы. А Бетко подскочил на стуле так, словно его ударило электрическим током.

— Что с тобой? — не на шутку встревожился Лемешко.

— Господи, какой же я идиот! А вы молодцы — и ты, и мама!

— Да в чем дело?

— В погоде! Не понимаешь? Да-да, в погоде! Вчера ночью, когда раскроили череп бизнесмену, помнишь, какой бушевал ветер? А 16 января — вторая жертва, Витренко? Людей чуть с ног не сдувало!

— И когда Лену Ветрову, — заключил взволнованно Лемешко, — тоже ужасный промозглый ветер. Это значит…

— … Что наш маньяк разбирается с жертвами тогда, когда на дворе сильный, очень даже сильный ветер!

— Так оно и есть! Но… Но если сегодня или завтра ветрено, это еще не означает, что убийца обязательно пойдет на дело. Вполне может быть, что в этот самый день он сидит у себя в квартире за семью замками и на улицу носа не кажет…

— Скорее всего, ветреный убийца выбирает время, когда наличествует и то, и другое. Нет этого двуединства — он прождет и пять месяцев, а повезет, так сделает свое черное дело и через день, — рассудил Игорь, и старшему лейтенанту показалось, что его начальник прав.

— Да, кстати, — после недолгого молчания вымолвил Бетко. — Надо еще раз внимательно пройтись по списку людей с однокоренными, так сказать, фамилиями — нет ли среди них таких, кого можно представить в роли палача? Разве мы с тобой не способны вообразить, что какой-нибудь образцово-показательный Ветерков или Ветрянкин очищает землю от плохих братьев и сестер по фамильному признаку? Вспомни первую записку — на Лене Ветровой: «ИЩИ ВЕТРА В ПОЛЕ»…

— Там все слова — прописными буквами, — возразил Павел. — Вряд ли этот подонок до такой степени чокнутый, чтобы взять и абсолютно сознательно себя рассекретить? Думаешь, его фамилия Ветер? В Зеленом Клине Ветер, или Витер, если по-украински, один всего, и тот сейчас в морге.

— Не утрируй, — поморщился Игорь. — Логика маньяка бывает столь причудливой, что нормальному человеку ее понять трудно. И кто знает, какие странные ассоциации и желания рождаются в его голове, когда на дворе куролесит ветер. Глаза психа, наверное, застилает красная пелена, а руки прямо-таки чешутся… Но он очень умен. И хитер, как лис. Расчетлив и хладнокровен. Улик после себя не оставляет. Кроме записок — в насмешку над нами. Присмотрись, Павел, ко всем этим ветряковым, изучи уже не на предмет потенциальных жертв, а на предмет того, может ли кто-то из них претендовать на роль палача. Присмотрись даже к самым что ни на есть паинькам. Почему-то кажется мне, что среди них может оказаться этот новоявленный борец за чистоту рядов. Этакий бескомпромиссный, выметающий всякую погань Ветер. И последнее: Ветродуеву, как очередную, наиболее вероятную кандидатку на плаху, возьмите под жесткую опеку. Подумай, Павел, кого из оперативников возьмешь себе в помощники. Кого назовешь, того и дам.

— Завтра выйду с предложением, — кивнул старший лейтенант. — Игорь, не помешало бы, чтобы метеорологи снабжали нас прогнозами погоды. Любой ветреный день может стать для кого-то последним.

— Дельная мысль, — похвалил коллегу Бетко. — Я выйду на наших областных синоптиков. Пусть шлют нам штормовое предупреждение.

— А можно и почаще заглядывать в интернет. Там тоже погоду предсказывают, — засмеялся Лемешко. — Ну что, пошли домой? У меня голова уже абсолютно не варит…

* * *

Из всех тех, чья фамилия так или иначе находилась в родстве с обычным природным явлением — ветром, наибольшая вероятность подвергнуться смертной казни, уготованной маньяком, приходилась на долю Ирины Ветродуевой. Это была полнотелая, рыжая веснушчатая дамочка лет тридцати. В народе таких, как она, называют непутевыми — без мужа, а троих деток родила, и всех оставила в роддоме. Двух сынишек отдали в приют, а последнего ребенка, девочку, удочерили добрые люди.

«Не прокормлю я его, — говорила обычно Ирина, отказываясь от очередного дитяти. — Я дворничиха, зарплата такая, что сама перебиваюсь с хлеба на воду». Наверное, так Ветродуева поступила бы и с четвертым своим ребенком — мальчиком, да не подрассчитала, когда ей отдать себя в руки акушеров. Воды отошли внезапно, а схватки… Схваток Ветродуева, можно сказать, и не заметила — опросталась от бремени быстро, играючи.

Кухонным ножом перерезала пуповину, отлежалась часа два-три, а глухой ночью, замотав младенца в тряпье, отнесла на самый край микрорайона, на стихийную свалку, там и сунула сверток с сынишкой в лежащий на боку ржавый холодильник (удивительно, как на него не позарились местные охотники за металлом), дверца которого плотно не закрывалась. Место безлюдное, стало быть, никто и никогда не узнает, как Ира Ветродуева избавилась от обузы.

Младенца, однако, хранил Господь. Плач его на рассвете услыхал проезжавший мимо егерь из примыкающего к городу лесничества. Он остановился, чтобы справить малую нужду, да так и застыл с расстегнутой ширинкой…

Ветродуеву вычислили быстро, уже к концу дня. Однокомнатная ее квартира еще хранила следы внезапных родов — на полу пятна крови, а на кухне, в мусорном ведре под мойкой, обнаружили пуповину и плаценту. Да и медицинское освидетельствование сомнений не оставляло — Ирина Ветродуева не далее как прошедшей ночью родила ребенка. Припертая к стенке, она не очень-то и запиралась. Тут же и линию защиты выбрала, причем весьма толково: послеродовой, дескать, психоз, сама не ведала, что творила…

Приговором отделалась мягким — полтора года отсидки. Суд, видимо, учел, что ребеночек остался жив…

* * *

Павел Лемешко молча протянул старшему следователю Бетко список более чем с десятью фамилиями и красноречиво развел руками.

— Ты не дактилируй, а озвучивай, — насмешливо предложил Бетко. — И не маячь, пожалуйста, у меня перед глазами, а присядь.

— Игорь, — проникновенно произнес Лемешко, с нарочитым удовольствием опуская свое тело на стул. — Я еще раз внимательнейшим образом прошерстил всех этих «родственничков». Исключил, конечно, первоклассников, слепых бабушек и безногих дедушек. И осталось у меня в строю ровно семь человек, кто по физическим данным подходит на роль карающей десницы.

— Ну и?.. — нетерпеливо поторопил Бетко.

— Игорь, среди них нет ни одного, кто бы способен был выступить в этом амплуа, — твердо сказал Лемешко. — Все, кто хоть что-то мог рассказать об этих людях, не дали нам ни малейшего повода в чем-то их заподозрить. Это нормальные, хорошие граждане.

— Неужели на каждого из них вы умудрились составить полный социально-психологический портрет? — недоверчиво, даже скептически поинтересовался капитан.

— Представь себе — да! И я, и ребята очень ответственно подошли к делу. Но маньяка среди тех, кого мы основательно прощупали, нет. Заявляю об этом почти со стопроцентной уверенностью.

— Почти?

— Почти — потому что я не ясновидящий. Считаю, наша с тобой версия, что преступник носит похожую фамилию, не оправдалась.

— На то она и версия. Всего лишь — версия, — пробормотал капитан Бетко, и было видно, что он заметно расстроен. — Плохо, Павел, плохо. Ярыгин мне уже несколько раз втык делал: «Вы там работаете или затылки чешете? Три убийства, а преступник не пойман!» А сегодня, Паша из области звонили, как, мол, продвигается дело…

Ярыгин был начальник городского управления внутренних дел…

* * *

Всякий раз, когда в городе и окрестностях злился, неистовствовал ветер, капитан Бетко и его люди усиливали опеку над непутевой матерью Ириной Ветродуевой. Морока, конечно, но что поделаешь, если эта женщина — единственная приманка, на которую, как считали сыщики, может клюнуть серийный убийца. Дело несколько облегчалось тем, что Ветродуева была человеком, в общем-то, немобильным. Дворничиха, что скажешь. Ранним утром помахала во дворе метлой, вымела территорию, прибрала возле мусорных баков, и вся любовь! Любовь, правда, у Ирины Витальевны начиналась вечером, одиночество матери-кукушки по очереди скрашивали двое проверенных (и милицией, кстати, тоже) партнеров, один из которых, видимо, призван был подвигнуть Ветродуеву на рождение очередного, пятого по счету, «кукушонка».

Серийный же убийца, кажется, залег на дно, забился, как таракан, в свою щель.

Остаток зимы прошел спокойно, уже в разгаре весна — вторая половина апреля, а странного убийцу не видно и не слышно. С одной стороны, хорошо, а с другой… Так этого хмыря никогда и не словишь!

О приближении непогоды, в первую очередь, сильных, а то и шквалистых ветров капитан Бетко узнавал заблаговременно — областные синоптики исправно ставили его об этом в известность.

Вот и вчера поступило по факсу предупреждение, что ожидается ураганный юго-восточный ветер, скорость которого достигнет 30 метров в секунду. Игорь показал этот прогноз Павлу Лемешко со словами:

— Не своди глаз со своей любвеобильной красавицы. Возможно, преступник активизируется.

— Любвеобильной… — слегка передразнил шефа Лемешко. — Рыжие и веснушчатые — они такие… А что, если активизировавшийся преступник незаметно проникнет в квартиру Ветродуевой и окажется у нее в постели?

— Тогда держи свечку, — невозмутимо парировал Бетко. — И будь наготове.

— В каком смысле? Я всегда готов — как пионер.

— Только в одном смысле, — усмехнулся Игорь. — В самом главном…

Синоптики не ошиблись, хотя с утра в их правоте можно было усомниться — благостный, полнейший штиль, и небо однородно-голубое — точь-в-точь как верхняя полоска на национальном флаге. Обманчивое это спокойствие, которое сродни настроению неуравновешенного человека — минуту назад улыбался тебе, а теперь готов задушить, уже после обеда сменилось абсолютной расторможенностью погоды. На город налетел шквалистый ветер, он сбивал с ног редких прохожих — хоть и суббота, но народ предпочитал отсиживаться дома. Небо потемнело, помрачнело, тучи, не успевая набухнуть дождевой влагой, в мгновение ока превращаются в бесформенные рваные облака.

В степи и вовсе неприютно. Стихия, словно завидев, что преград нет, что не надо расшибаться лбом о бетонную твердь домов, вовсю ярилась, бесновалась, гнула деревья, как траву, ломала их ветки, точно спички, а кое-где даже вырвала несколько тополей с корнем…

В сумерках из гаражного кооператива первого микрорайона выехала вполне приличного вида «ауди». Покинув пределы города, она устремилась к дачному поселку, где стояли не «хатынки» новых хозяев жизни, а шахтерские, собранные из бросовых бревен и дощечек дачки еще советских времен. Встречались, правда, и строения покрасивее, посовременнее.

«Ауди» достигла поселка, когда основательно стемнело. Человек, который сидел за рулем, загнал машину в соседствующий с дачным поселком перелесок. Опасаться, что под диким напором ветра на ее крышу рухнет тяжеленное дерево, не приходилось — сосенки и березки не уступают в гибкости гуттаперчевым циркачкам, они совсем молоденькие, их посадили лет пять назад.

Человек, здорово клонясь вперед, чтобы сподручнее было преодолевать напор встречного ветра, пошел вверх по дачной улице, направляясь к ее последнему, на самом пригорке, дому с мансардой, где светились два окна.

Спустя несколько минут он аккуратно, по-хозяйски притворил за собой калитку. Перед входной дверью дома несколько помедлил, потом резко выбросил вперед правую ногу. Вышибить ее, открывающуюся вовнутрь, с одного удара труда не составило.

Тех, кто находился в доме, в единственной освещенной комнате, скрежет моментально выломанной двери, которая теперь почти доставала верхней половиной пола, держась лишь на нижней петле, поверг в глубокий шок. А когда они увидели в открытом проеме плечистого, довольно рослого человека с остро заточенным (лезвие голубовато-бело сверкает на свету) плотницким топором в правой руке, то испуг в их глазах сменился ужасом. Лица застыли как маски, а ноги будто приросли к линолеуму.

— Боулинг-клуб помните? — спросил, недобро усмехаясь, непрошеный гость. — И девушку из клуба, вы ее в лес вывезли, не забыли?

Угреватый, тощий, как макаронина, юноша открыл рот, чтобы ответить, но слово из непослушных, будто чужих губ не вылезло, прозвучало лишь нечто странное, похожее на то, что издает человек, когда тужится, поднимая гирю или бревно, девушка же пронзительно взвизгнула — как если бы заметила крысу у ног.

— Теперь ваша очередь платить по счетам, — сказал мужчина. Он занес топор, но не очень-то высоко, явно метя парню не в голову, а прямо в лицо. Так, наверное, и получилось бы, потому что лезвие уже начало описывать смертную траекторию, но все смазал голос капитана Бетко:

— Опусти топор, подонок, иначе получишь пулю в затылок!

Нескольких мгновений хватило для того, чтобы парень слегка отклонился в сторону, а мужчина, опуская топор на жертву, рефлекторно полуобернулся, чтобы увидеть, кто же это у него за спиной. Это вот и спасло молодого человека — лезвие топора с треском чиркнуло его по левому плечу, но убийце уже некогда было исправлять этот огрех, он резво, злобно бросился с окровавленным топором на капитана, полноценного замаха, правда, второпях не вышло, а Игорю, стоявшему на пороге, не оставалось ничего другого, как выстрелить. Пуля попала мужчине в предплечье, правая его рука повисла как плеть, и он выронил топор.

Дабы исключить всякие «сюрпризы», Бетко хорошенько, от души стукнул мужика по голове рукояткой пистолета, и когда тот распластался на полу, сковал его запястья стальными браслетами.

Из разрубленного плеча юноши хлестала кровь. Он медленно опустился на линолеум, потом лег на правый бок, корчась от боли и извиваясь, как уж под вилами.

— Перевяжи его, а я сейчас вызову «скорую», — велел понемногу приходящей в себя девушке Игорь.

Пока она занималась раненым дружком (или братом?), Бетко связался с медиками, а потом набрал по мобилке старшего лейтенанта Лемешко.

— Снимай наблюдение за нашей красавицей. Я уже взял его.

— Кого? — не понял Павел.

— А ты подумай хорошенько, — посоветовал Бетко.

— Ветреного… убийцу? — после некоторого молчания растерянно спросил старший лейтенант.

— Да, именно его. Давай, приезжай сюда, в «Красный шахтер», с парочкой бойцов. И побыстрее. Первая улица, дом вверху на пригорке, крайний он. Два окна на первом этаже светятся. «Скорую» я уже вызвал — тут у меня двое раненых.

Пока девчонка все еще трясущимися руками перевязывала своего, как выяснилось, таки приятеля, Игорь занялся несостоявшимся (именно сегодня!) убийцей, который после пули и смачного удара по тыкве лежал все еще смирнехонько, — обмотал ему плечо кухонным, чистым, в общем-то, полотенцем.

После этого капитан бегло оглядел комнату и пришел к выводу, что она весьма уютна — обеденный стол у окна, телевизор на тумбочке, диван, не новые, но крепкие стулья, два кресла, на стенках чеканка, а сами они оббиты медового цвета вагонкой.

— Кто же здесь хозяин? — Бетко подошел к девушке, лет двадцать ей, не больше, симпатичная, и фигурка очень даже ничего. — Он? Или вы?

— Он, Коля. Вернее, его родители.

— Давайте знакомиться ближе. Я — капитан милиции Бетко.

— А меня зовут Наташей. Фамилия — Щеглова. А он — Ветрищев. Николай Ветрищев. А вы… Вы знаете этого… ну, кто ворвался к нам?

— Вопрос не ко мне. Я как раз хотел адресовать его вам.

— Я его не знаю. И Коля, наверное, тоже.

— Правду говорите? Или правду, но не до конца?

Внимательного взгляда девушка не выдержала, опустила глаза.

За воем ветра Бетко не расслышал, как подъехала милицейская машина, но увидел ее — густую темень, играючи, разрезал свет фар. Через минуту-две подкатила и карета «скорой помощи».

От увиденной картины старшему лейтенанту Лемешко захотелось присвистнуть, но он сдержал себя, устремив на Бетко взгляд, в котором ясно читался вопрос: «Как же тебе удалось это?»

— Обыщи его, пожалуйста, а то я как-то не успел, — попросил Игорь одного из прибывших вместе с Лемешко сержантов.

Никаких документов, удостоверяющих личность, у покушавшегося на убийство двух дачников не обнаружилось — бумажник с деньгами, сто с лишним гривен, ключи от квартиры и ключ зажигания (права, видимо, оставил в машине), носовой платок, желтая булавка и… белый лоскут бумаги. Бетко развернул его и прочитал несколько строк компьютерного вывода: «ВЕТЕР ДУЕТ НА ЮГ И ДУЕТ НА СЕВЕР, ДУЕТ СНОВА И СНОВА, КРУЖАСЬ, И ВОЗВРАЩАЕТСЯ ТУДА, ГДЕ ОН ЗАРОДИЛСЯ».

— Что и требовалось доказать, — удовлетворенно улыбнулся Бетко и передал записку старшему лейтенанту. — Это, между прочим, цитата из Библии. Книга Екклесиаста. Современный, как понимаю, перевод. Я-то помню — «и возвращаются ветры на круги своя…» Паша, насколько могу судить по «сопроводиловке», убийство это должно было быть последним из задуманных и осуществленных им. Ну, за комментариями далеко ходить не придется, — Игорь кивнул на лежащего на полу преступника. — Ладно… А знаешь, Паша, как зовут нашего палача? Сашей, Александром. Но фамилия у него — Дивентов. — Лемешко сделал круглые глаза, он решительно ничего не понимал. — Погоди секундочку…

Бетко подошел к медикам, которые уже позаботились о раненых:

— Как вы оцениваете их состояние? Будут жить? Отлично! Ребята, — это уже к сержантам, — везите этих двух в город. Палаты, куда их поместят, возьмете под охрану. Девушку доставьте в отделение — я с ней сегодня же побеседую. А ты, Павел, поедешь со мной. Сержант, минуточку… Впрочем, нет, выполняйте приказ… Тебе, Паша, подброшу работу. В лесочке, я покажу тебе где, стоит машина Дивентова. Отгонишь ее в город. Кажется, все. Пойдем…

Ветер, как и прежде, куражился по полной программе — выл, гудел, свистел в ушах так, что становилось ясно: разговаривать под такой аккомпанемент, все равно что кричать на ухо глухому.

Поговорить удалось только в салоне машины Бетко.

— Игорь, как тебе все-таки удалось на него выйти? На этого, как его… — спросил Лемешко, как только захлопнул за собой дверцу и поудобнее устроился на сиденьи.

— Дивентов, — сказал Бетко. — Ди-вен-тов, — на сей раз уже по слогам. — Все очень просто, Паша. А секрет в том, что я до конца отработал версию, в которой ты разочаровался. Знаешь, что я сделал? Попросил подготовить мне список всех непонятных, ну, может, иностранных фамилий, потому что меня однажды как током ударило — в городе ведь живут не только украинцы и русские, а и армяне, немцы, литовцы, ассирийцев много… А вдруг тот, кто водит нас за нос, прячется за одной из этих фамилий? Даже не прячется, а гордо носит ее… Представь, дружище, таких фамилий оказалось порядком. Я засел за словари в читалке городской библиотеки, не раз обращался за помощью к местным полиглотам. Пришлось даже консультироваться с преподавателями университета из Терриконска — лингвистами, которые на инязе. В общем, несколько человек с ненашенскими фамилиями оказались в родстве с ветром. Знакомым тебе методом исключения — бабушка с катарактой, дедушка с протезом, молодая беременная мама, карапуз-детсадовец отпадали, вычислил предполагаемого «санитара общества». На эту роль вполне мог претендовать Александр Робертович Дивентов. Вообще-то это записанная на русский манер итальянская фамилия — Ди Венто, что в переводе с языка Джованни Боккаччо и Лучано Паваротти означает «ветер». Пишется, между прочим, раздельно — Ди Венто.

— Ди Каприо, — вспомнил Лемешко.

— Вот-вот, — подтвердил Бетко. — Начал тихонечко, чтоб, не дай бог, не спугнуть, наводить справки. Копнул кое-какие архивы — Александр не кто иной, как внук итальянского майора, который в сорок втором году попал в плен на Дону, отсидел пять лет в лагере, но на родину не вернулся, потому как влюбился в нашу девушку, женился на ней да так в наших краях и осел. Тогда вот, в сороковые годы, его фамилию и переиначили. А «санитару» нашему тридцать восемь лет. Не женат. Живет один — мать и отец умерли. Образование высшее — закончил литфак пединститута, однако по специальности уже давно не работает. Он шофер-экспедитор оптовой базы. Развозит по магазинам и рынкам молоко, кефиры, йогурты, сырки, сметану. Ну, «Ауди» его я тебе уже показал. Обыщешь ее, кстати, хорошенько. Да, еще я узнал, что он большой книгочей. Умен, эрудирован. Характеристика, словом, безупречная. Хоть на доску почета оптовой базы вешай. Кстати… Когда мне сказали, что в отпуске Дивентов был в ноябре, а тогда была убита Лена Ветрова, мне показалось, что я вроде бы на правильном пути. Первый, так сказать, знак…

— А Ветродуева? — озадаченно и немножко разочарованно спросил старший лейтенант. — Он что, про нее забыл? Или решил помиловать?

— Это у него и выясним. Как и многое другое. Между прочим, ты забыл поинтересоваться парнем, которого Дивентов хотел зарубить. А вместе с ним наверняка и девицу.

— И кто он, этот парень?

— Николай Ветрищев. Его фамилия, наверное, тебе кое о чем говорит. Да, он значился у тебя в списке. Но никаких сомнений, что может стать потенциальной жертвой, не вызвал.

— Припоминаю. Парнишку этого со всех сторон характеризовали положительно. А рентгеном его насчет разных грехов и грешков никак не просветишь. Нет, Игорек, у нас в ментовке такого аппарата. Но рыльце у него, скорее всего, в пушку. Игорь, ты просто гений! — очень искренне похвалил друга Лемешко.

— Не издевайся, пожалуйста. Я просто… Ну, скажем так, молодец.

— Конечно, молодец, — готовно подтвердил старший лейтенант. — Ясное дело, ветреный убийца умен, хитер, хладнокровен, но зачем он давал нам весьма прозрачную наводку на себя? Хотя, если честно, разобраться с этой наводкой сумел только ты.

— Он, думаю, был уверен в нашей непроходимой милицейской тупости, — высказал предположение Бетко. — Хотел поиздеваться над нами, всласть поиздеваться. Дескать, куда вам до меня! Силитесь разгадать сей кроссвордец? Не выйдет!

* * *

Бетко не ошибся, правильно истолковав тот смысл библейской цитаты, который, по его мнению, и придавал ей Александр Дивентов — смерть Ветрищева должна была поставить точку в предпринятой палачом акции возмездия. Почему? Да потому, что кандидатур на пополнение им собственноручно составленного списка приговоренных к казни больше не просматривалось. Мать-«кукушка» Ирина Ветродуева родилась под счастливой звездой — о ней Дивентов просто-напросто слыхом не слыхивал. Знал бы о ее существовании, о том, что она из себя представляет — не пощадил бы!

Вообще, как явствовало из показаний еще не вполне оправившегося от ранения арестованного, при формировании списка смертников он пользовался самыми разными источниками. Первотолчком послужила разоблачительная статья в «Зеленоклинском курьере» о преступлении Петра Петровича Витра и о том, как ловко он ушел от наказания.

— Понимаете, у нас с ним одинаковая фамилия. Совершенно неожиданно я подумал, что этот негодяй опозорил ее, — она ведь сама по себе чиста, как ветер, первородна, как ветер, в прадавние времена разнесший над землей семена злаков. Обладатели такой фамилии не имеют права быть подлецами. Но знаете, что самое интересное? Газета, я помню, попалась мне на глаза воскресным утром, а накануне ночью, с субботы на воскресенье, мне было видение.

Черные, как маслины, вызревшие под жарким итальянским солнцем, глаза Дивентова загорелись лихорадочным блеском, ноздри носа с приметной горбинкой хищно раздулись, он стал похож на рассерженную птицу, способную заклевать кого угодно.

— Видение или сон? — уточнил капитан Бетко.

— Не знаю. Некто в черном плаще с черным остроконечным капюшоном постучал ко мне в окно и велел: «Ты должен наказать этого мерзавца!» «Какого мерзавца?» — спросил я с холодком под сердцем. «Завтра узнаешь о нем». «А каким образом мне его наказать?» «Лишить жизни — ведь он отнял жизни у двух невинных существ». Нет, это все-таки было видение, потому что я только в воскресенье узнал о бизнесмене, который задавил двух людей и не понес за это никакого наказания.

Бетко знал, что ветреный убийца не стоял на учете в психиатрическом диспансере, но сейчас ему показалось, что у мужика определенно поехала крыша.

— Той ночью дул сильный ветер, — продолжил Александр Дивентов. — Такое было впечатление, что он решил вымести все и вся на белом свете. От его мощи, от ужасающего напора у меня даже треснуло стекло в распахнувшейся балконной двери гостиной. И я понял: мое пророческое видение, или вещий сон, называйте это как хотите, — знак свыше.

— Стало быть, в вашем смертном списке первым значился Витер. Но почему вы начали серию убийств не с него, а с безобидной Лены Ветровой? И когда, как вы узнали о ней?

— Возил молокопродукты на рынок. Там однажды увидел и Лену, и табличку над лотком — «Ветрова Е. И.» Отложилось в памяти — почти моя однофамилица. Потом несколько раз примечал ее на трассе — она на моих глазах запрыгивала в кабину к «дальнобойщикам». А как-то услышал — ее хозяин бывший ржет: «Ленка-то моя совсем скурвилась! «Плечевой» заделалась! Если кто желает, могу устроить секс по дешевке!» Я и решил начать с нее.

— Не жалко было девочку, когда ломали ей позвонки?

— А вы… Когда вы приводите в порядок квартиру, разве жалко вам весь тот сор, который метете из углов? Или липкую грязь, которую соскабливаете с плиты?

— Но ведь это не сор, а люди, — Бетко очень хотелось двинуть его кулаком по скуле.

— Такие люди не должны поганить землю. Как эта ваша Лена… Или тот молоденький наркоман.

— А его как вычислили?

— Да их же видно за полверсты. Ну, привозил йогурты в магазинчик рядом с аптекой, так он часто там с друзьями отирался. Его часто по фамилии называли — эй, Витренко, эй, Витренко… Он вызывал у меня отвращение — не человек, а гнойный прыщик. Дальше все просто: выяснил, какие у него пути-маршруты…

Дни, когда на дворе бесновался, лютовал ветер, дьявольски, по словам Дивентова, будоражили его. «Мой день! Мой день!» — вертелось у него в голове, стучало в ушах, колотилось в висках. Но он умел обуздывать это состояние: обостренно осознавая свою «очистительную» миссию, находился, тем не менее, во власти трезвого, рационалистичного подхода. То есть выбирал такой «свой» день, когда все благоприятствовало осуществлению преступного замысла.

— А о женщине по фамилии Ветродуева вам что-нибудь известно? — спросил Бетко, уже зная наперед ответ.

— Нет… Но я догадываюсь, почему вы ее назвали. Тоже из этой накипи, от которой стонет земля? Жаль, — очень искренне посетовал Дивентов. — Я бы свершил над ней собственное правосудие.

— Ясное дело, — саркастически заметил следователь. — Вы ведь вообразили себя чуть не самим Господом Богом, Его карающей десницей. Но Всевышний, уверен, гораздо милосерднее вас. Вы, Дивентов, скорее слуга Вельзевула.

— Я — очистительный ветер, — не без апломба произнес Дивентов, и капитан в очередной раз подумал, что психиатрическая экспертиза вполне может установить — преступник психически нездоров и нуждается в принудительном лечении. Нельзя, впрочем, исключить, что сидящий перед ним человек весьма искусно изображает из себя психа. — Моя миссия — сделать общество чище. По идее, этим подонком Ветрищевым и его молоденькой сучкой должны были заняться вы, милиция, но вам не верят, вы не умеете работать, вы продажные шкуры, поэтому справедливость пришлось восстанавливать мне.

— Подробнее, пожалуйста, и без резких выражений, — сурово попросил Бетко.

Как рассказал Дивентов, однажды вечером он решил развлечься в боулинг-клубе «Фараон» при торгово-развлекательном центре «Юго-Восток», покатать в свое удовольствие шары. Когда собрался ехать домой, увидел, что из клуба вышли трое — юная официанточка, которая приносила Александру бутерброды и прохладительные напитки, и парень с девушкой, которых он хорошо запомнил, так как они сбивали кегли на соседней дорожке. Дивентову тогда бросилось в глаза, что парочка хорошенько выпила, и вообще была какой-то возбужденной.

Он стал свидетелем бурной перепалки, которую троица затеяла у «тойоты» парня. О чем шла речь, Александр не понял — музыка из ближнего ресторанчика перекрывала все остальные шумы. Однако он увидел, что двое насильно затолкнули официантку в машину, которая рванула с места в карьер, едва захлопнулись дверцы. Дивентов устремился вслед за ней, хотя до сих пор не в состоянии понять, зачем он это сделал — скорее всего, по наитию.

«Тойота» взяла курс на дачный поселок «Красный шахтер», однако на подступах к нему свернула в молодой, но уже достаточно густой лесок. Александр, движимый обостренным, почти болезненным любопытством, тоже загнал машину в заросли и, прячась за кустами и стволами, пошел вперед, на свет фар. Вскоре глазам его открылась неожиданная картина: парень остервенело насиловал официантку, а его спутница снимала процесс на видеокамеру.

— Ярко светят фары, зеленая трава кажется еще зеленее, девушка в разорванном платье под ним визжит, стонет, плачет, кусается, упирается, а этот негодяй…

Дивентов некоторое время помолчал, затем продолжил:

— Сначала я подумал, что делается это по взаимному сговору — ну, снимают дешевый порнофильм, сцену изнасилования, чтобы потом запустить в интернет и срубить бабки. Но когда девчонка с камерой нырнула в салон «тойоты» и вернулась с пустой бутылкой из-под шампанского, бросила ее юнцу с криком: «А теперь изнасилуй ее этой штукой! Поучи эту суку как следует», и парень уже приготовился «учить», я не выдержал, рявкнул: «Только попробуй! Яйца откручу!». Они, конечно, не ожидали, что кто-то наблюдает за их расправой, испугались вусмерть, но испуг не помешал им тут же, как козлам, запрыгнуть в машину и — по газам!

— Они вас увидели?

— Нет. Для них я так и остался в темноте. Для изнасилованной официантки — тоже. Я подошел к ней и спросил, как зовут этого ублюдка. Когда она назвала его имя — Николай Ветрищев, я аж вздрогнул! Мой контингент! Сама судьба, вернее, тот, кто явился мне в моем видении, послали мне знак, ненароком, на первый взгляд, сведя меня с кандидатом в покойники. Я узнал, где он живет, а еще поинтересовался, за что они с ней так. Она объяснила, что нечаянно отбила у Наташи ее парня, из богатенькой, между прочим, семьи, сыночка, даже не отбила, а он сам к ней прилип. Ну, а Наташа ей этого не простила. И решила отомстить. Подговорила Кольку, парня из дома с ней по соседству, который давно в нее влюблен, пообещав, что будет с ним, если он проучит Лариску Уварову, хамку, мерзавку и последнюю б… Тот, конечно, рад стараться. Планов своих перед Лариской Наташа не скрывала, несколько раз и по телефону, и при встречах угрожала, что Колька ради нее пойдет на все, и Уварова получит по заслугам. А бывший парень Наташи пошлет ее ко всем чертям, когда увидит очень симпатичное видео о ней.

Я объяснил девчонке, как ей отсюда выбраться и, когда она скрылась с глаз, пошел к машине. Я бы, конечно, мог ее подвезти, но не хотел, чтобы она увидела меня в лицо. Уже тогда знал, что Ветрищеву — конец.

— И девушке, Наташе Щегловой, тоже?

— Нет, ее убирать я не собирался. Но она оказалась на даче вместе с Ветрищевым, поэтому была обречена. Я не имел права оставить свидетеля.

— Они поняли, за что вы хотите их убить?

— Думаю, да. За несколько мгновений до вашего появления я спросил, помнят ли они девушку из боулинг-клуба?

— И как парочка на это отреагировала?

— Наложила в штаны. И Ветрищев, и его подружка поняли, что в моем лице явилось возмездие. Не знаю, узнали ли они меня по голосу, я ведь тогда в лесу рявкнул, что есть мочи. А визуально, не исключаю, что признали. Мы ж гоняли шары в боулинг-клубе по соседним дорожкам. Они, правда, внимания на меня почти не обращали…

Ясно было, что Дивентов сказал правду, выдумывать что-то, изворачиваться, лукавить ему не было никакого смысла. Он во всем был откровенен — как человек, уверенный в своей «высокой» миссии.

И Ветрищев, и Наташа Щеглова на предыдущих допросах до конца правду не говорили. Надеялись, видимо, что их «художества» следствию не откроются. Утверждали, что не знают, почему этот тип ворвался с топором в руках в их мирное жилище. Знаком ли он им? Пересекались ли раньше? Ветрищев сказал, что, кажется, однажды видел его в боулинг-клубе. Наташа Щеглова твердо заявила, что этого человека видела впервые. Ребята, конечно, рассчитывали, что в глазах следствия они останутся невинными овечками, которых невесть за что хотел лишить жизни этот безумец. Но Бетко с самого начала был уверен, что они говорят полуправду.

Придется, подумал он теперь, историю с изнасилованием выделить в отдельное дело. Парочка, может быть, расколется после очных ставок с Дивентовым, но нельзя сбрасывать со счетов того, что она окажется твердым орешком. Многое будет зависеть от показаний Ларисы Уваровой, разыскать которую труда не составит, только захочет ли она ворошить былое? Правда, нужный результат может дать обыск в квартирах Ветрищева и Щегловой — неопровержимой уликой станет видеосюжет, снятый в лесу, если его, конечно, не уничтожили.

Бетко потянулся к кнопке вызова конвойного, как вдруг Дивентов сделал просительный жест рукой:

— Погодите секунду… Как вы догадались, что за этими убийствами стою именно я?

— Да ведь вы сами дали нам точную наводку — «ИЩИ ВЕТРА В ПОЛЕ»!

— Это вам пришло в голову искать человека с неславянской фамилией, переводимой как «ветер»?

— Да, мне. А что?

— Мне казалось, те, кто займется убийствами, ни в жизни не сможет догадаться, что их осуществляю именно я, если, разумеется, меня случайно не схватят на месте преступления.

— Вы переоценили себя, Александр Дивентов, — весомо сказал Бетко. — Во всех смыслах — переоценили. А нас — недооценили. Так бывает, если человека обуяет гордыня.

* * *

— И что ты скажешь — нормальный он, этот наш ветреный убийца, или псих? — спросил у Игоря Бетко старший лейтенант Лемешко, с удовольствием поедая приготовленный Варварой Степановной бутерброд с отличным, в три ряда мясная прорость, салом и вожделенно косясь на турку, в которой закипал черный кофе — считалось, что лучше капитана в УВД кофе никто не заваривает.

— Не знаю. Иногда кажется — точно свихнутый, иногда — вроде как вполне адекватен. А вообще, хватит о нем, дружище, посмотри лучше, какая на дворе погодка!

Игорь подошел к окну и широко его распахнул — зелено, тихо, безветренно.

«Где-то, может быть, и зарождается ветер, чтобы вольно, шквально, очистительно пронестись над городом, — подумал капитан Бетко. — Но теперь он никому не страшен… И слава Богу!»

Игорь Бетко чувствовал себя так, будто у него с плеч свалилась гора…

Content

Иван Аврамов
ВЕТРЕНЫЙ УБИЙЦА