Юрий Градинаров

Братья

Всем поколениям таймырцев

ПОСВЯЩАЮ

Глава 1

Конец октября. Примораживает. Потрескивает Енисей, схваченный льдом. Лед набирает толщину.

У берега сиротливо пригорюнились присыпанные снегом деревянные баржи, доставившие самосплавом с верховьев реки товары таймырским купцам для зимнего менового торга с инородцами, кочующими от Оби до Лены. Посудины доживают свой короткий век. По весне их разберут на тесины для кровли и обшивки изб.

В саженях пятидесяти от них, у двух майн[1], увитых надолбами льда, стоят собачьи упряжки с деревянными кадками на санях. Водовозы черпаками наливают в них воду для домашних нужд.

На стрежне — четверо рыбаков запускают под зеркало замерзшей воды деревянные шесты — норила с веревками для растяжки сетей. Хотят по перволедку свежего сига добыть!

А версты через две от них, в сереющих тальниках острова Кабацкого, копошатся с силками охотники на куропаток.

Со стороны села Потаповского мчат по реке две оленьи упряжки к купцам Сотниковым за порохом и свинцом.

Не пустует батюшка Енисей ни летом, ни зимой, являясь то водным, то ледовым трактом для жителей тундры.

На угоре курятся сизыми древесными дымками трубы дудинских изб и нескольких лабазов с картошкой, луком, чесноком да бочками с медом и соленьями. А в тундре где дымок — там и жизнь!

А с угора, до самой песчаной косы, катятся на санках неугомонные дети. Рядом — вездесущие собаки. Прыгают, трутся спинами, валят с ног малышню, лижут раскрасневшиеся ребячьи щеки. А детвора ласкает их словами, гладит их морды пуховыми рукавицами, укладывает на санки и норовит съехать с ними вниз.

Солнце, в ожидании полярной ночи, щедро отдает свой свет укрытой снежным ковром остывающей от лета земле.

Медленно и степенно, без крепких морозов и сильных пург, дородной купчихой входит в село Дудинское на целых девять месяцев полярная зима.

Здесь живут домовитые селяне: и сыты, и одеты, и обуты. За короткое комариное лето успевают и дровами запастись, и рыбой, и мясом, и грибами, и ягодами, и тушками диких гусей. Да и зиму встречают в шапках, шубах и торбасах из песцовых, волчьих или собачьих шкур. У каждой избы ладные поленницы, нарты белеют новыми полозьями, а в катухах[2] — по десять — двенадцать ездовых собак.

Двери сенные обтянуты оленьими шкурами, чтоб не задувало. В окнах — стекла вместо пузырных оболочек и льдин. А кое у кого даже баньки пристроены, и чаще по-белому. От изб веет достатком и ухоженностью.

У купцов, братьев Сотниковых, лабазы забиты товаром. Приказчики суетятся оприходовать провизию, ружейные припасы, тюки ситца, сукна, кули с бисером, ящики со спичками, медные котлы, рыболовные дели, деревянные бочки и всякую всячину до ноябрьского аргиша[3] с меновой торговлей по затундринским станкам[4].

Отец братьев, потомственный казак Михаил Алексеевич Сотников, в пору смотрителем хлебозапасных магазинов стал вдовцом после смерти жены при родах второго сына Петра.

Первый сын Киприян на одиннадцать лет старше брата и в отлучке отца становился для малыша и тятей, и мамой, и няней. Переживал отец за сыновей, оставляя их без взрослого догляду. Он не замечал, что Кипа взрослеет, как сказочный герой, не по дням, а по часам. А за ним тянется и Петруха. Старший и грамоте успел обучиться у дьячка. Сумели три казака и без материнских рук себя обиходить: и сыты, и умыты, и одежонка к лицу.

Малыш уже встал на ноги и тенью ковылял по избе за старшим братом. И первое в жизни слово пролепетал «Кипа», а не «тятя». Михаил Алексеевич восхищался привязанностью братьев друг к другу и в душе радовался, что они есть и будут неразлейвода.

Однажды, словно предчувствуя беду, он сказал Киприяну:

— Служба моя разъездная — на тысячу верст. Летом — Енисей опасен. Зимой — бездорожье, пурги, морозы. Беда всегда рядом. Не дай бог, она снова меня подкараулит. Ты как есть, так и будешь в ответе и за Петю, и за себя. Кто бы тебя затем ни звал: не соглашайся ни в сыновья, ни в пасынки. И с братом такжа. Сам грамоту разумеешь — и его обучи. Мое ремесло смотрителя ты уже освоил. К призыву назначит тебя атаман вахтером[5] на один из участков. Поднатаскаешь в торге Петра. И держи его под твоим крылом, доколь на свое не станет, как птенец. Влей ему в душу доброту и уважение к людям.

Отец взял на руки подошедшего Петруху.

— И ты, несмышленыш, слушай! Деньги у нас есть. Бедность, думаю, не коснется вас. А невзгоды вряд ли обойдут стороной. Служить зачнете — казаками себя почуете. Ну, это я так! К слову, Кипа! Может, и я буду с вами, пока на ноги не станете.

Но беда накинулась на вдовца нежданно-негаданно. И не Енисей, не мороз, не пурга лишили его жизни. 26 февраля 1834 года урядник Туруханской казачьей станицы Михаил Сотников погиб в казенном доме вместе с семью инородцами при взрыве пороховой бочки. На куски разнесло всех, кто сидел за столом и чаевничал. Покойного отпел чернобородый священник Введенской церкви Диомид Анцыферов. Отпел без покаяния.

Киприян все свершил, как наставил отец. Сначала сам помытарился вахтером в низовье Енисея да на Хатанге-реке, брата держал приказчиком, учил разворотливости и предприимчивости. В свои девятнадцать Петр стал смотрителем хлебозапасного магазина на Тазовском станке, что северо-западнее Туруханска. А в 1855 году указом губернского правления Киприян был назначен смотрителем Дудинского участка, где вели торг девять казенных магазинов, расположенных по берегам Енисея, Хеты, Авама и Хатанги. В чине урядника, он со своими вахтерами вел надзор за обеспечением населения мукой, солью, порохом, свинцом, гильзами и другими товарами, за сохранностью казенного имущества, сбором денег, рухляди[6] и ведением шнуровых книг. Свыше четырех тысяч инородцев и затундринских крестьян жили на его огромном участке.

* * *

Через три года службы Киприян добился перевода брата в Дудинское на должность главного пристава затундринских магазинов, построил огромный дом на две половины с торговой лавкой и начал, помимо службы, подторговывать вместе с Петром своим товаром.

Киприян Михайлович не по-казацки высок и строен. В покойную мать. Лицо светлое — луна в полнолуние. Голубые глаза под крыльями густых бровей лучатся добротой. Годы накатывались на братьев быстрее, чем волны на берег Енисея при шторме. От недавнего казачьего урядника остались лишь аккуратные соломенные усы с подусниками, как у енисейского губернатора, да отцовская шашка на стене. Казалось, кончился в нем казак. Теперь он купец второй Енисейской временной гильдии.

Под стать ему и брат. Ростом почти с него, да и красотой не обделен. Но поставь рядом — не скажешь, что они братья. Младший черноволос, временами безус, кареглаз. И голосом суровей. Людям мужавым кажется. Трубку по-стариковски курит важно и раздумчиво. Бороду и усы заводит лишь на темную пору, чтобы щеки в тепле держать. А чуть солнышко забрезжит в небе после полярной ночи — махом бреется. С января по октябрь румянцем сияет да девкам подмигивает. Даже став главным приставом, Петр по-прежнему прислушивался к советам Киприяна:

— Людей, Петруха, уважать треба. Нехай он пришлый иль тунгус. У кажного из них душа божья, а не оленья. Мы с тобой тут ради них поставлены, хоть и зашибаем лишнюю копейку. Не станет их — и нам здеся не место.

Старший брат замолкал, набивал табаком из кожаного кисета трубку, чиркал трутом и подавал младшему для растяжки тлеющую махорку:

— А ты ведь, Петруха, казак реестровый, гордость России. И земли наши Российские испокон века прирастали и хранились только казачеством. Ведь и Мангазею, и Таймыр, и Якутию кто открыл?

Петр незнайкой поднимал сначала брови, затем плечи, удивленно таращил глаза и в сомнении робко отвечал:

— Небось, казаки?

И Киприян довольно потирал ладони:

— То-то жа! Казаки! Запомни: мы шашкой в снегах не махали. В земли стылые шли с крестом и хлебом. Тунгусов от смерти спасали.

Он скользнул пальцами по подусникам и задумчиво, с огорчением, произнес:

— Пожалуй, лишь Ермак Тимофеевич кровью обагрил свою шашку в Сибири. Да Бог ему судия. Он больше бунтарь, чем казак. Стало быть, Петр, шашка в наших краях годна лишь для рубки тальника, а не людских голов. Человека ведь сдобрить можно и теплом души, и теплом костра.

— Тупить шашку о сухостой — не по-казацки, Кипа! На дрова топор сгодится. А душа доброго человека всегда греет сильнее костра. По себе знаю.

— Ты верно смикитил, братуха! Шашка для великих дел! Как говаривал наш атаман Иван Гаврилович Томилов на строевых смотрах о ней: «Без нужды не вымай, без славы не вкладывай!» Вот так-то, Петруха! А куревом не сильно увлекайся. Затягивает.

Петр редко перечил Киприяну, хоть и сомневался в некоторых суждениях, но про запас держал в уме. Иногда норовил внести что-то свое, вертел умом и так и сяк, но в итоге возвращался к исходному: Кипа прав, умнее не скажешь. Бывая с ним в тунгусских родах, ощущал уважение аборигенами Киприяна, да и пришлые люди ценили купца. Даже мудрые, но спесивые шаманы, старейшины родов и князьцы считали за честь угощать чаем старшего Сотникова, держать с ним говорку и совета испросить. Добрая слава о нем катилась от стойбища к стойбищу, от станка до станка, от человека к человеку. А пясинский шаман Нгамтусо хвалился сородичам, что в тундре появился большой ум — белый чародей Кипа Сотников, знающий все от земли до небес. И настаивал шаман выдать за купца молодую девку, чтобы нганасанский род умом наполнить. Сородичи согласно кивали головами. Они уверовали, что Кипа отведет от их рода беды. Но не ласкали его взгляд нганасанские раскосые красавицы. Посмеиваясь, он нередко говорил Петру:

— Вишь, они бесхитростные как дети. Душа у них открыта. Не лукавят. Что думают, то и говорят. И князьцом бы меня избрали, и три-четыре молодки без калыма подарили бы. Жил бы как шаман, сразу с четырьмя! А нам церковь запрещает! А пришлые русские? Сколь их с местными живет! Видел, дети какие красивые?

— Видел! Ты так все обсказал, будто женить меня собрался на юрачке[7].

— Нет, Петруха! Ты крещеный, а они язычники. Пока не все под нашей верой. Бывшие беглые от царского топора живут здесь еще с Ивана Грозного. Царь так и не смог их достать. От них и пошли полукровки: ни тебе тунгус, ни рус. Низовские их сельдюками кличут.

Петр наматывал все на ус и быстро освоил язык и обычаи кочевников, научился гостевать в чуме, получать от хозяев подарки и одаривать их, сидеть по-турецки и часами чаевничать.

Кроме Киприяна его не раз наставлял и Мотюмяку Хвостов, компаньон Сотниковых и владелец огромного стада саночных оленей:

— Ты, Петр Михайлович, не брезгуй! Оленя убили, кровь пьют — и ты пей! Толокно жуют — и ты жуй! Строганину едят — и ты ешь! Уважай наши обычаи — и тунгусы ответят тем же. Твой брат все прошел, прежде чем своим в тундре стать. Я тоже тунгус, но ваше все перенял, кроме курения и пьянства. Главное, что свое не забыл. Потому чтят меня и русские, и сородичи.

* * *

Киприян Михайлович сидел в горнице после бани и опивался чаем с сахаром вприкуску. На шее влажное полотенце. По покрасневшему лицу струился пот. Екатерина, рядом, за столом, набирала на нить разноцветный бисер. Купец после каждого глотка покрякивал и отирал полотенцем лицо.

— Ох, и чаек, Катенька, заварила! Седьмой пот прошибает. Вся хворь — наружу.

— На здоровье, батюшка! Это ягодки тундровые жар гонят.

И снова каждый занят своим. В горнице тикают большие часы с эмалевым циферблатом и тремя медными гирями. Потрескивают в печи дрова. Веет мягким теплом, будто и нет за окном снежной зимы. Кажется, в каждом уголке этого просторного дома идет монотонная, как ход часов, жизнь в уюте и полном согласии обитателей. Резной буфет из черного дерева, массивный дубовый стол для званых обедов, черные стулья с высокими спинками, как в губернском собрании, и широкий диван с расшитыми плюшевыми подушечками придают горнице роскоши, а хозяевам — умиротворенности. Неспешно, особенно в зиму, течет время. Киприян Михайлович, увлеченный чаепитием, прикрыл глаза. Так лучше думается. В памяти возникли проводы брата.

Петру не с руки было уезжать в верховье Енисея последним судном. У Киприяна в конце октября венчание. «Неужто он с умыслом выбрал эту пору, чтобы избавиться от меня?» — думал Петр, стоя с братом на берегу и нервно затягиваясь трубкой. Прищуренным глазом он вглядывался в Киприяна, пытаясь найти подтверждение своим мыслям. Но старший брат, заметив горечь на лице отъезжающего, у сходней парусника сказал:

— Не кручинься! У тебя дела важнее моих. Люди поймут — не осудят. Как Енисей вверху схватится — отправь весточку о банковских векселях да о налогах. В Усолье закажи пудов двести нулевого и второго помола. Но главное, выясни на Алтае все касаемо руды. А допрежь посоветуйся в Енисейске с Кытмановым.

Петр, казалось, слушал, но думал об ином. Венчание брата не давало ему покоя. Он уже не раз намекал Киприяну, что Катерина займет его место в сердце старшего брата. Петр не хотел понимать, что любовь Киприяна к кухарке совсем другого покроя, нежели к нему. Старший не раз пытался объяснить:

— Петруха! Брат мой! Меж нами любовь кровная, а с Катей я роднюсь по душе. И в сердце обе любви уживутся без урона тебе.

Петр наклонился, выбил о сапог трубку. Остался в сомнении. Не убедил брат. Может, впервые не убедил.

Киприян понял это и виновато моргал глазами. Чтобы как-то спрятать растерянность, он крепко обнял Петра и трижды поцеловал в колючие, уже не сбритые на зиму, усы.

— Не убивайся, братишка! Женитьба не порушит наш торг и родство. Я без тебя, что купец без товару, а уха без навару. Через год-другой и ты приведешь в дом енисейскую или туруханскую казачку. И пойдет род Сотниковых в рост.

— Может, и так! Но зараз на душе неспокойно. Я без тебя сиротой себя ощущаю. Ты для меня, как Святая Троица для верующих: и матушка, и татушка, и брат. Ум мой тобой прирастает.

— Верю, верю, брательник! Ну а Катерина-то как? Будет толк?

— Женись! Лучшей не выждешь. Люба она мне, и, может шибче, чем тебе. Твой верх — ты старше. Но всяка невеста для своего жениха родится. Катюша — для тебя. Оттого я и невесел. Однако в работе подвоха не жди. Всю исполню, как велел. Но душу от нее не ослобоню. Не в силах.

— Да ослобонись в мою пользу. Будто долг отдай — и забудь!

— Легко судачить! Как бы ты запел на моем месте? Я ведь не могу души лишиться, пока жив. А стало быть, и Катюши.

Киприян сочувственно смотрел на брата.

— Угораздило же тебя, Петруха! В самое сердце! А я думал, только меня.

— Лето прокрутился в делах, боль утихать стала вроде. А домой вернулся, увидел ее — и заныло в груди. Она ведь не знает. А тут ты с венчанием. По-живому резанул, хотя крови нет. Она запеклась там, в душе.

— Тут я тебе не советчик! Сам бессилен перед чарами ее. Душу свою очернить легче, чем очистить. Даже от светлых дум. Воля стала мягче пчелиного воска. Тает от огня душевного. Сам маюсь два года. Говорю тебе, а сам разумею плохо. Чую, сердце с умом не в ладах. — И добавил: — С Димкой потерпимей! Наставляй парнишу!

* * *

На Енисее штормило. Волны окатывали привальный брус судна. Стая чаек, терзаемая ветром, сиротливо прижалась к земле, рядом с парусником. И при его порывах то одна, то другая птица всплескивали крыльями, чтобы удержаться на скользком снегу.

Матросы заканчивали увязку на корме двадцатипудовых бочек с соленой рыбой и укладку мешков с бивнями мамонта.

Морозец на лету схватывал легкие брызги и приклеивал к судну, серебря голубые борта обшивки. Вскоре капитан из штурвальной рубки хозяйски оглядел судно, убедился в готовности к отходу, спустился по трапу к Сотниковым.

— Зазябли, небось, на ветру-то беседовать. Зашли бы в каюту, коль разговор долгий.

— Уже наворковались, — ответил Киприян Михайлович. — Вроде все дома обговорили, а тут выплывает то да се. Я выговорился, а ты, Петр?

— Я тоже камень с души скинул. Легче плыть будет.

Капитан, сняв перчатку, протянул руку старшему Сотникову:

— Бывайте, до будущей навигации. А брата с племяшом доставлю в здоровье и добродушии. Спешу, пока шторм не разгулялся.

Он поднялся за Петром Михайловичем по скользким сходням.

— При случае кланяйтесь Кытмановым. Весной появлюсь в Енисейске! — вдогонку крикнул Киприян Михайлович.

Капитан, опершись на леер, пообещал:

— С благодарностью, передам!

На палубе появились десятка два сезонных рыбаков и засольщиков. Бородатые и хмельные, они с грустью на лицах смотрели на укрытое снегом взгорье, где остались зимовать породнившиеся с ними дудинцы.

— Убрать трап, отдать швартовы! — скомандовал в рупор капитан. Его голос, подхваченный и чуть искаженный ветром, унесся до стоявших на угоре провожающих.

Два каната маутом[8] взметнулись в воздухе и шмякнулись на берегу у покрытых инеем кнехтов. Судно нехотя отшатнулось от причала. Гребцы взмахнули веслами и повели его через устья Дудинки к стрежню Енисея.

А воображение продолжает рисовать другие картины. Теперь Киприян Михайлович видит себя, как бы со стороны, в собачьей шапке, в коротком, с оборками, овчинном тулупе, машущим вослед уходящему судну, затем идущим домой с грустно-веселой улыбкой. Грусть от расставания с братом, а веселость — от удачного завершения летне-осенней путины. Но главная радость — от скорого венчания с Екатериной. И лишь за венчанием зреют другие заботы: торговые аргишы в низовье и будоражащие душу нетерпением залежи угля и руд у Норильских гор. Тридцать семь лет прожил холостым и не задумывался о женитьбе. Заботы о брате, служба на востоке и западе Таймыра, внушение себе, мол, рано, а затем вопрос без ответа: «А есть ли в ней нужда?» не позволяли авторитетному уряднику, а затем и купцу строить семейные узы. И к молодкам тяги не было. Бывало, правда, просыпался среди ночи от внезапного буйства всего тела, вытягивался в струнку, расслаблялся и снова трепетал каждой жилкой в преддверии чего-то необычного. Потом ощущал блаженство и засыпал в радостном упоении происшедшим.

Но два года тому назад взгляд зацепился за красавицу Катерину да так, что оказался бессилен его отвести и начал терять бобылий нрав. Потерял легко, с удивлением и укором, что так долго уходил от женитьбы. Ведь смазливые тунгуски не раз поднимали перед ним подолы парок. Но не позволял себе Киприян по частям разбазаривать свое сердце, поскольку гулял слушок: утехи приручают тело и мужик становится блудником. Хотя мужицкая часть родни не чуралась тунгусок, и кровь Сотниковых густела, смешиваясь с кровью инородок.

Теперь у него перед глазами темные тесины стоящего на угоре дома, а над крышей — выглядывающая маковка церкви. Снизу, от реки, кажется, что она сидит сверху его пятистенка, нелепо нарушая вид купеческого дворца. Впервые удивился хозяин: «Сколь дом стоит, но ни разу не замечал эту нелепицу. Моя махина закрыла церковь, кроме вершинки», — всполошился купец. Остановился, непонимающе завертел головой, капли влаги смахнул с ресниц. Снова вгляделся. «Как же я мог застить Божий храм? И церковники, и приезжавшие чиновники ни разу не укорили меня. Только сейчас я понял: мамона стоит впереди Духа Божия! Это же кощунство! Хотя без моих товаров здесь и дух охлянет. А место под дом освятил тогдашний священник Димитрий. Ему и ответ держать перед Господом Богом».

Купец трижды перекрестился: «Избави, Боже, от наваждений и укоров перед венчанием».

* * *

Он открыл глаза, перекрестился в красный угол, где перед иконой Пресвятой Богородицы теплилась лампада.

— Засыпаете, что ли? — оторвалась от вышивки молодка. — Уже и глазоньки слипаются. Неужто, чай, нагнал сон?

— Да нет! Брата вспомнил. Петруху. Проводы вверх. Чаек. Людей на берегу. И церковь. Все прошло перед взором, будто вчера было. Как он там среди чужих.

— Он же не один. Он же с Димкой Сотниковым.

— С Димкой-то с Димкой. Да какая от него подмога? Он еще несмышленыш в торге. Одно дело — тундра, а другое — товар закупать. Тут не только голова нужна, но и глаз. Наш брат, купец, на руку нечист. Кто кого надует. Все купечество на этом держится. Недаром царь Петр торг воровским делом обозвал.

— Так и вы, батюшка, грешите этим?

— Стараюсь грех на душу не брать. Меновая торговля честнее. Ты мне три песца — я тебе — ружье. Да я с любым тунгусом каждый сезон вижусь. Заплевали б за обман. Что ты бы ни думала, но я не теряю честь урядника за какие-то гроши. Тем и живу.

Он вытер полотенцем лицо, шею, промокнул грудь.

— Сегодня воскресенье, — перелистнул церковный календарь. — Большого праздника нет. Надо счета навести в ружейном лабазе. Сходи-ка за Алексеем Сидельниковым. Пусть бумаги возьмет. Свериться надо. Справимся — то, может, на Опечек съездим. Посмотрим, как рыба идет. Скажи Акиму, чтобы собак сытно накормил. Вдвоем поедем.

— С кем вдвоем?

— С тобою, Катенька! Посмотришь мои владения. Да и на собаках ездить поучишься.

Екатерина отложила вышивку, подперла голову, задумалась и спросила:

— А зачем вы решили мне владения показать? Я место свое знаю. У меня кухня да порядок в доме. Я до вас у губернского прокурора служила. Не приглянулась бы вам, так и осталась бы в Енисейске.

— Ладно вспоминать. Не просто приглянулась. Судьба свела. Я думал, возьму тебя к рыбакам на путину куховарить. Да уж сразу ты мне в душу запала. При себе, видишь, оставил! И не жалею! Служишь исправно, привязался я к тебе по-особому. Куда ни уеду — о тебе думаю.

Екатерина смущенно отвела взгляд. Потом насмелилась и поглядела в глаза. Они светились как-то особо и, казалось, с надеждой ждали ответа.

— Вы знаете, был у меня в Енисейске казак. Убили его в отряде Черняева под Ташкентом. Вы мне его напоминаете. Будто он воскрес. Как увидела вас на ярмарке — душой изболелась. Каждый день ходила за покупками, чтобы на вас взглянуть. А тут вижу, вы сезонников набираете. Вот я и решила к вам устроиться, хотя у прокурора жила как у Христа за пазухой. Зашла в лавку, услышала голос, обмерла. Так похож он на голос моего суженого, Думаю, не возьмете с собой — упаду на колени, умолять буду, но потерять вас себе не позволю. Отец не пускал в Дудинское. Из-за меня он и перевелся в ваш приход.

Киприян Михайлович с опаской посмотрел в красный угол, на икону Божьей Матери. Он будто пытался проверить: не гневается та, слыша такие откровения кухарки. Он перекрестился и наложил крест на Катерину.

— Так больше, Катюша, нам жить негоже. Мне отец Даниил намекал, мол, пора, Киприян Михайлович, жениться, а то люди злословят по поводу моей дочери, думают, вы богохульствуете. Но я ответил, что на чужой роток не накинешь платок, а об венчании подумаю. Правда, не сказал с кем.

— Да он мне дома тоже все уши прожужжал. Укоряет, что иногда у вас ночую.

Он легонько положил ей руку на голову и медленно провел по упругой темной косе. Екатерина покорно стояла, дрожа всем телом.

— Катюшенька, пойдешь за меня замуж? Неволить не стану, хоть и хозяин я тебе.

— Да что вы, свет мой, Киприян Михайлович! Неужто и вправду меня выбрали? Ведь в губернии столько дочек купеческих и с каким приданым, а у меня — я да котомка. Батюшка мой, хоть и священник, но не богат.

— Я к богатству не прирос, но богатством чуть оброс. Был душой казак — им и остался. А вот это богатство, — показал он на серебряный подсвечник, — мне тунгусы подарили за доброту. Просто край этот богатый. Знаю, что людям надо. Деньжат скопил на хлебе. Думал, вернусь в Омск. Но когда службу завершил, почуял, тундра не отпускает. А тут туруханский начальник депешу прислал, просил, чтобы я торговлей занялся да сбором пушнины у тундровиков. Вот и остался. Взял кредит в Енисейском банке — и закрутилось. Пять лет купечествую. Оборот от копеек до сотен рублей вырос. Почти вся родня в приказчиках ходит. Чужим торговлю доверять не с руки — воруют. Да и за своими глаз да глаз нужен. Главные тут мы с Петром. В тундре нас всяк знает. И в Минусинске, и в Енисейске мы не чужие люди. Товары оттуда возим. Как Енисей станет, так и обвенчаемся. Теперь ты моя суженая.

Екатерина вздрогнула. Она никогда не думала, что кто-то может вот так, в один миг, решить ее судьбу, как это сделал Киприян Михайлович. Стало боязно. Она пожалела, что открылась хозяину, рассказала о тайне души. Надо было повременить, приглядеться. И еще сомневалась, сможет ли выветриться из ее нутра холуйская зависимость от хозяина. Сможет ли их уравнять взаимная любовь? Не будет ли он при раздорах упрекать за былую бедность?

От мыслей бросало в жар. Правда, за два года службы он плохого слова не проронил в присутствии кухарки, ни разу не упрекнул за какие-либо нелады. Терпеливо объяснял, даже помогал вести домашнее хозяйство. Научил рыбу солить, гусей коптить, шкурки песца выделывать, в товарах разбираться. Даже родне запретил понукать Екатериной.

— Ты, Катюша, служишь у меня. Не позволяй ни Петру, ни племяннику, ни приказчикам хозяйничать в доме. Здесь я — главный, а ты моя кухарка. Ты хозяйка в доме, пока я бобыль! — не раз дружелюбно наставлял он, замечая, как девушка робеет то перед братом, то перед приказчиками. — Уважать уважай, но бисер перед ними не мечи. Пусть они к тебе на поклон ходят.

От подобных слов у Екатерины туманилось в голове. На прежней службе она была служанкой: спала в людской, вставала первой, ложилась последней. А тут — что твоя купчиха!

Теперь и вовсе, скоро богатство Киприяна Михайловича будет принадлежать и ей, а кухарку себе она подыщет. Отец с матерью привезли гувернантку готовить младшую сестренку Елену в Томскую гимназию. Нравится она Катерине. С виду вроде строгая, но разбитуха! Вот с ссыльными сошлась. Книги у них интересные берет. Спорит с батюшкой о Новом Завете. Тот нередко, хотя и шутливо, возмущается:

— Ох, богохульница ты, Мария Николаевна, все ревизию норовишь Божественных законов провесть. Вона, дочь моя знает кухню, да и все. А ты в духовность высокую лезешь.

— Да не ревизию, отче, а истины хочу добиться. Гложет червь сомнения. Что-то там не то. Библейские братья с сестрами стали жить да потомство давать. А ведь это же грех большой, отче.

— Ты где такое вычитала? Политссыльные внушили? Эти еретики кому хошь голову задурят. Особливо таким молодым, как ты, Мария Николаевна. Я уж начинаю беспокоиться. Не дай бог, и дочь сделаешь безбожницей. Человек без веры — птица без крыльев. Не может без нее он оторваться от грешной земли, стать ближе к Господу.

Отец Даниил покровительственно смотрел на гувернантку. Спорить с ней не совсем уместно. Человек Библию читает с верой, а вера нередко логику исключает. Соглашаться же с ересью он не может — грех большой для батюшки: потому не любит споры о Боге, да и доводы образованной гувернантки иногда обезоруживают. Хотя ему нравится пытливость и дотошность Марии Николаевны. Хочется священнику, чтоб она передала эти качества младшенькой, Елене. Мария Николаевна воспитывает девочку ненавязчиво, незаметно как-то. Да и матушка Аграфена Никандровна не нахвалится гувернанткой.

* * *

Привез он ее из Томска год назад. Со страхом она сошла на берег Енисея. Больно деревенька показалась маленькой. Томск — город большой. Там гимназистов на каждом шагу встретишь. И музей, и библиотека. Даже театр есть в гимназии! А здесь пахнуло с берега дикостью и незащищенностью.

— Не робей, дочь моя! — поддерживая под руку на сходнях, рокотал басом отец Даниил. — Я живу — не тужу! Поверь, и ты тужить не будешь. У меня старшая, Катерина, первой сюда сбежала. Чуток старше тебя. Подружитесь. У купца куховарит. Лучше Дудинского не сыщешь. Здесь столько красот, дочь моя, Томску твоему еще тянуться надо. Дочь грамоте обучишь и года через четыре возвернешься с нею в Томск дальше учиться. Эвони, она с матушкой стоит. Ждут. Я ведь семинарию в Екатеринбурге закончил. Здесь попал к чер… к Богу в рай. Здесь хорошо. Здесь люди особые. Надеждой от них веет.

* * *

Катерина молчала и рисовала себе картины будущей жизни. Вот она родит Киприяну Михайловичу двух сыновей и дочь, потом выберут они в Енисейске хорошего учителя-гувернера, пусть занимается с детьми. А может, Мария Николаевна согласится. Нет! Мужчина-учитель лучше, особенно для мальчишек. Ну а дочерью она сама будет заниматься.

«Что-то я размечталась! — мысленно упрекнула она себя. — Пока все слова. Вдруг Киприян Михайлович передумает. Хотя словом он тверд. Может, самой придется через год-другой, за котомку — да домой, а я уже и детей нарожала, и гувернера нашла, и купчихой стала. Дура! Ой, баба-дура. А может, и не дура? Дождусь осени, погляжу, что за казак Киприян Михайлович. Хотя два года уже рядом, а не налюбуюсь».

Она снова вздрогнула. Показалось, будто Киприян Михайлович слышит ее, безмолвную, слышит не ушами, а сердцем. Он по-прежнему стоял рядом и словно обдумывал что-то важное и интересное. Потом перекрестился и сказал:

— Ты, Катюша, не сумлевайся. Одному в таких местах жить несладко. Или сопьешься, или с тоски иссохнешь. Я-то супротив хандры смог устоять лишь заботами. И зимой, и летом — служба. А поженимся, думаю, хандру как рукой снимет. Двое — вдвое больше, чем один. Вдвоем — жизнь по-другому пойдет. А дети если пойдут — уже по-третьему.

— Вы, Киприян Михайлович, рассуждаете, будто уже семью держали?

— Не держал. Но по другим вижу Родни полсела. У них и беру пример.

Девушка сердцем ощутила, что он говорит правду. Такой человек, как Киприян Михайлович, не подведет. Не станет над ней глумиться да и никому не позволит. И в душе прочнее крепла надежда.

— Вам чайку обновить?

— Благодарствую. Уж семь потов согнал. Пора за дело. Ты про Сидельникова не забыла?

— Нет! Полкана накормлю — и к нему.

Екатерина вынесла корм Полкану, дремавшему на крыльце.

— Подкрепись, лежебока!

В катухе зашебуршились упряжные собаки, заслышав голос девушки. Они затупотили лапами в дверцу, заскулили, учуяв запах еды. В дверную щель повалил пар, а затем показались их ноздри.

— Аким, ты где? — кликнула она сторожа. Тот вышел из дровяника с охапкой заиндевевших швырковых дров. Приостановился, подправил сползшую на глаза шапку.

— Чего надо, Катя?

— Сегодня собак покорми раньше. Хозяин хочет, если успеет, пополудни на Опечек сгонять. Готовь две упряжки. Я от Сидельникова вернусь — будем завтракать.

— Покормлю. Вот золу почищу, печи разожгу и снежок отбросаю.

* * *

Сидельников жил у Поганого ручья, рядом с купеческими лабазами, где мимо проходила накатанная собачьими и оленьими упряжками дорога. По ней возили товары, охотники уезжали на охоту по правобережью Енисея. После сильных заносов ее чистили вдоль улицы лопатами или волокушами, впрягая в них не по одному десятку собак. Старшина села Дудинского Николай Яковлевич Панов и зимой и летом следил за дорогой и пешеходными тротуарами, проложенными рядом с избами. Для работ привлекал жителей села по очереди. Вот и сейчас у своего двора чистил дорогу Андрей Бычов, горбоносый, с выпирающими из-под шапки ушами. Он поднял голову и оценивающе глядел на проходящую Катерину: «Эту бы молодку да летом в лодку. Ох, жарко было бы!»

Она легко шла по укатанному снегу. Рядом бежал Полкан. Принюхивался к собачьим следам, испятнавшим дорогу. Из трубы сидельниковской избы валил свежий, пока холодноватый, дым. «Не спят, коль труба дымит», — обрадовалась девица. Во дворе, отталкивая мордами друг друга и тихо урча, собаки уминали из деревянного корыта парящую на морозе приправу из рыбы, оленьего мяса и отрубей.

«Собак кормит, знать, перед дорогой», — предположила она. Полкан жался к ее ноге. Во двор вышел хозяин, одетый по-охотничьи: в ненецком сокуе[9], бокарях[10], на поясе нож. Тускло поблескивала его рукоять, сделанная из бивня мамонта.

— Здравствуй, Алексей Митрофанович!

— Доброго здоровьица, Катя! С чем пожаловала? Как сам?

— Хозяин? Жив-здоров! Тебя с бумагами кличет. Хочет приход подбить по твоему арсеналу.

— Жаль! Я на охоту собрался. Пасти, капканы проверить. Вишь, собак кормлю.

— Ты с бумагами сходи, авось сговоритесь. Он тоже с обеда хотел на Опечек сбегать. Думаю, по рукам ударите.

— И то правда! Зараз схожу. У меня с кремневками и порохом завсегда порядок. Сошлось все тютелька в тютельку. Это — не мануфактура. Там аршин с тюка срезал — и не заметишь. А у меня ружьишко к ружьишку, патрон к патрону, порошинка к порошинке и картечь фунт к фунту. Тут не обжулишь.

— Ладно тебе! Замыслишь кого обжулить — обжулишь. Хоть пришлого, хоть тунгуса. И на порохе, и на шкурье, и на дроби. Только Киприян Михайлович больно строг к прощелыгам. Попадешься — дня держать не будет!

— Да знаю! Не первый год служу Потому и молчу если что не так. Надо, чтоб каждая цифирь, каждая копейка сошлись.

Он возвратился в избу и вскоре вынес оттуда сокуй, связанные бокари и повесил в сенцах на вбитый деревянный крюк.

— Плакала моя охота. Счас я шапку в охапку.

Он появился во дворе в песцовой шапке и утепленном казакине с громадной амбарной книгой и счетами.

— А счеты-то зачем? У Киприяна Михайловича их четыре. Даже костяные есть. Мамонтовы. Ему Хвостов подарил.

Алексей Митрофанович чуть зло ответил:

— На то он и купец, чтобы счеты иметь. А я приказчик. Счеты у меня главный струмент, как у охотника ружье. Поняла? Да и поверье у меня есть свое. И приход, и расход одними костяшками вести надо. Как только начинаю на других считать — обязательно что-то да не сойдется. Вроде колесики разные. Потому щелкаю только на своих.

Собаки доедали корм, отталкивали друг друга, пытаясь ухватить кусок полакомей, и предупреждающе рычали. Полкан равнодушно слушал их собачий разговор, зевал, лениво потягивался и изредка хапал пастью снег.

Сидельников протянул Екатерине приходно-расходную книгу.

— Подержи! Собак загоню в сарай.

Он щелкнул бичом. Собаки приподняли головы, посматривая на хозяина. Даже Полкан встал на ноги.

— А ну-ка, на место! Шасть! Живо!

Шесть собак, одна за другой, неохотно нырнули в проем. Приказчик прикрыл дверь на защелку и сказал:

— Отдохните чуток, можа и прогуляемся на капканы.

И с Екатериной направился к дому Сотникова. Перешли наполовину занесенный ручей и подошли к церкви. У бревенчатой избы отца Даниила им встретилась Мария Николаевна с дочерью священника. Гувернантка в коротких кожаных сапожках, в длинной юбке и цигейковой шубке. На голове, охватив аккуратно свернутую косу сидела вязанная разноцветными шерстяными нитками шапочка.

— Доброе утро, Мария Николаевна! Чей-то вы спозаранку гуляете?

— Здравствуйте, люди добрые! Гуляем, коль погода теплится. Твоей сестренке полезно. Не все ж грамоту учить.

И она толкнула от себя санки с сидящей на них Еленой. Полкан бросился по косогору за катящейся девочкой, а она понукивала его:

— Шибче, шибче, Полканчик! Не отставай!

Лапы пса скользили по снегу. Он как-то боком бежал вниз, стараясь не отстать от санок. Когда они остановились у начинающейся косы, пес обнюхал довольную девчушку и даже лизнул ее румяную щеку. Елена визжала от восторга и кричала, поглядывая на гору:

— Мария Николаевна! Мария Николаевна, а Полкан целуется.

— Любит он тебя, такую умницу, — смеясь, ответила гувернантка.

А Екатерина требовательно позвала:

— Полкан, ко мне! Ишь, разыгрался!

Огромный пес лениво поднялся на горку, прильнул боком к ноге Екатерины и заискивающе искал ее глаза. Он как бы просил прощения за участие в детских шалостях. А кухарке уже было не до пса. Она разговорилась с гувернанткой. Сидельников постоял малость в сторонке, не прислушиваясь к шепоту подруг. Закурил, встряхнул счетами:

— Ладно, Катя, я пошел, а то хозяин гневаться будет.

— Я тоже часом подойду.

Девушки остались вдвоем.

— Мария Николаевна, у меня перемены. В субботу венчание. Киприян Михайлович…

— Я догадывалась. Твои родители шепчутся, а мне ни слова.

— И я тебе не сказала! Боялась, вдруг хозяин передумает.

— Поздравляю, Катенька! Киприян Михайлович надежный человек. И любовь его надежна.

Мария Николаевна неловко поцеловала подружку.

Ее вязаная шапочка съехала набок, оголив покрасневшее на морозе ухо с серебряной серьгой, подарком священника Даниила ко дню ангела.

— Мария Николаевна! Маша! Я прошу тебя не оставлять меня. Ты — единственная подруга.

У Екатерины навернулись слезы. Першило в горле. Гувернантка заметила в ее глазах жалость. Жалость окончания их дружбы.

— Катя, милая! Не жалей ни о чем, коль пришла любовь. Я же остаюсь свободной от мужской любви. И теперь наша дружба зависит от тебя.

— Машенька, все будет как прежде. Мне его богатство не льстит. Лишь бы лад был в семье. А может, тебя за Петра сосватаю.

— Нет, нет, Катенька! Петр — не для меня. Мы с ним разные. Но я боюсь не этого! Меня любовь страшит и зависимость.

Они откровенничали, оглядывались по сторонам, боялись открыть кому-либо другому свои тайны.

Елена, запыхавшись, поднялась с санками на взгорье. Мария Николаевна прервала разговор и крикнула девочке:

— А ну-ка, еще разок скатись, да не тормози ногами!

— Ножки болят подниматься на гору.

— Ох, лени у тебя скопилось, сестричка! Ножки уже не носят! — засмеялась Екатерина.

— Дай Полкана, Катя! Пусть санки на угор тянет! — захныкала Елена.

— Обойдешься! Полкан тоже устал. А ты любишь кататься — люби и саночки возить. Особенно на гору, — остановила девочку Екатерина. Затем доверительно сказала гувернантке: — Ладно, Маша, я пошла. Заходи вечерком вязать. Еще кое о чем потолкуем. Я в сомнении.

— Сомнение — это похвально! Но любовью сияют твои глаза. В них не осталось места сомнению. Там видна лишь любовь.

Она говорила, а по щекам скатывались слезы, густея на морозе.

Екатерина чувствовала себя виновницей ее слез, а как утешить — не знала. Она смотрела ей в глаза и растерянно перебирала бахрому своего платка.

— Ой, что же я наделала! Я виновата во всем!

— Знаешь, есть слезы радости и слезы горести. А сейчас они слились вместе, как Дудинка с Енисеем. Горе пересилило. Сдержать их не могу.

Маша поправила шапочку, спрятав выбившиеся волосы, вытерла слезы:

— Да полно. Судьбы бы тебе благосклонной. Один раз живем.

Екатерина смотрела куда-то вдаль, за остров Кабацкий, где в снежном мареве сливался с горизонтом наволочный[11] берег Енисея. Смотрела, сузив веки, будто прослеживая будущую судьбу. Потом спохватилась:

— Ой, пора! Жду вечером. Вперед, Полкан!

Пес нехотя двинулся за хозяйкой.

* * *

В горнице за столом, обложившись бумагами, сидели Киприян Михайлович и Алексей Митрофанович. Над головами висела обрамленная стеклярусовым ободком люстры керосиновая лампа с потрескивающим фитилем. Стучали костяшки счетов. Сидельников открыживал в амбарной книге сверенные товары.

— Сутяжничать с нами никто не будет? Особо по тульским ружьишкам. Там ушлый купчина сидит. С каждого ствола слупит по лишнему гривеннику. Михайлов — еще тот хват.

— Насчет «Зауэра» я приценялся. Не прогадали. Брал дешевле, чем в Томске. Двустволки, бескурковки. Там одна насечка на прикладе чего стоит. Могут немцы ружья делать! А тулки — за милую душу тунгусы берут. Сутяги не будет.

— Ну, дай бог! А то суды да пересуды не один рубль вытянут. Надеюсь на тебя, Алексей Митрофанович!

— Стараюсь, Киприян Михайлович! Только по моему арсеналу прибыли будет тыщ пять.

Сотников пристально посмотрел в плутовские глаза приказчика. Тот сидел не моргая, стараясь выдержать взгляд хозяина.

— А пороха бездымного в достатке?

— Хватает! Даже пудов десять лишку взял. Боялся, вдруг подмочут али еще что. Теперь все в амбарах, все описано.

— На Хатангское готовишь товар?

— Готовлю! Упряжек тридцать только под ружья да порох.

— Толково! Хвостов передал, там бескурковки ждут. Они, говорят, надежнее кремневок.

Сотников потянулся, поднялся из-за стола и убавил огонь в лампе.

— На сегодня — шабаш. Езжай на капканы. Потом еще раз кой-какой товар сверим. Давай уж заодно и почаюем.

Часы пробили полдень.

— Катя! — кликнул Сотников. — Ты рыбки из тузлучка подай, кулебяку с муксуном да иноземную бутылочку за удачную сверку.

— Все готово! Даже самовар свистит! — озвалась она из кухни.

— Помочь, Катя? — вызвался Киприян Михайлович.

— Не надо. Я сама накрою.

Сидельников удивленно приподнял брови.

— Что-то я не понял, Киприян Михайлович! — нагловато спросил он. — Не мужичье дело — на стол подавать.

— А тут и понимать нечего! Женюсь я на Катюше — все и разумение. Ты уже детей кучу нарожал, а я в бобылях хожу. Я что, по-твоему, не мужик?

— Не мужик, а казак. Не казак, а урядник.

— Вот, вот. Наследники нужны. Катерина в этом деле поможет.

— Давно бы так! Дело большое держите, родней обросли, а своей семьи нет… Похвальная задумка. Отец Даниил благословит да и тестем станет!

— Ладно, Алексей Митрофанович! Ты не учиняй здесь советы… Мне неловко будет перед Катей за твою тарабарщину. Лучше ешь сытней да молчи мудрей. Проку больше будет.

— Я и так в амбаре — один да один. Окромя собак, на службе и поговорить не с кем. Лишь товары осматриваю да отсчитываю.

— По делу говори, а без дела — нишкни. В амбаре иль на охоте сам с собой посудачь, — засмеялся Сотников.

Сидельников заерзал на стуле. Не такой он человек, чтобы молчать, тем более на досуге. Когда он увидел идущую с подносом будущую хозяйку, то ощутил, как какая-то неведомая сила подняла со стула, выпрямила, а потом согнула в низком поклоне перед кухаркой. Екатерина от неожиданности остановилась и увидела лысеющее темя приказчика.

— Алексей Митрофанович, ты рехнулся? — поставив поднос с кушаньями на стол, всплеснула руками. — Перед хозяином шапку не ломаешь, а тут — поклон.

Киприян Михайлович захохотал, сложив руки на груди.

— Эка ты бестия, Сидельников! Даже к учтивости приучен! За тобой такого не замечал. Холуйством от тебя веет. Вот я и думаю: казак ты или лакей. Или нос по ветру приучился держать, как олень пугливый. Ой, бойся ты себя такого! Страшись таких деяний! — похлопал он приказчика по плечу. — Но коль кровь у тебя давно подпорчена, то поклонись ей еще раз. Привыкай, душа холуйская. Но еще раз увижу — плетки не миновать твоим бокам! Понял?

Сконфуженный Сидельников покрылся испариной, лицо усеяли капельки пота.

— Опять попал впросак! Прости, Киприян Михайлович! То со своим языком, то с учтивостью. А может, хозяйке нравится! — заискивающе посмотрел он в глаза Кате и снова сверкнул лысиной.

— Я еще не хозяйка, а кухарка! И поклоны твои, как сказал Киприян Михайлович, кроме мерзости, ничего не вызывают. Будешь служить исправно — без поклонов уважать и ценить будем. Всегда в доме привечать. Киприян Михайлович не любит бражников, бездельников и угодников, кроме святых. Запомни и боле не фордыбачь.

Сидельников испуганно смотрел на Екатерину, а Сотников с любопытством наблюдал и восхищался рассуждениями будущей жены.

«Вот тебе и кухарка, — думал он. — Осадила бойкого приказчика, что тот язык проглотил! А как понятливо и колко. Я бы так не смог. Эта никому не позволит перемывать косточки почем зря купцу Сотникову».

— Ты понял, Алексей Митрофаныч, мы люди простые и барами никогда не будем ни по чину, ни по душе. Хоть и велика наша северная земля, а мы крутимся друг около друга, как собаки у кормушки. Не пристало одному казаку в баринах ходить, другому — поклоны бить. В поход призовут, под одной буркой спать будем. Потому нутро казачье на приказничье не спеши менять. Так можешь душу осквернить. Большой грех!

Сидельников расстегнул ворот косоворотки. Было тяжело дышать от упреков Сотникова. Он горестно вздохнул.

— Вывернули вы меня с кухаркой наизнанку. Просветили, как неразумного тунгуса. В таких делах бабе вроде не с руки тесто месить. Но она, смотрю я, месит сноровисто, как заправская стряпуха. Отбрила так, срам не скоро покинет меня. Сижу и думаю: то ли пить, то ли не пить заморское. Стыд гложет. А может, меня подняла со стула, и правда, учтивость к женщине, как говорил ссыльный поручик Закревский. Когда он, бывало, опрокидывал в горло кружку водки, то становился на колено, протягивал вперед руку воображаемой даме и склонял пред ней голову. И в запальчивости выкрикивал: «Я перед государем стоял навытяжку, как перед Богом, а перед женщиной преклонял колено, потому что она — выше Бога и царя. То-то же, брат мой Сидельников». Может, и меня он приучил встречать даму стоя. Правда, я до этого не пробовал, а тут опрофанился.

— Будет, будет Алексей Митрофаныч! Давай-ка выпьем за мою суженую. Катя, садись с нами. Пригуби малость.

— Не бабье дело с мужиками бражничать. Не привычна я к вину. У нас в роду нет пьющих, кроме отца Даниила. Бога почитают. Постничают. Я чаю выпью с малиной. Он вкусней иноземного хмеля.

Она присела рядом с Киприяном Михайловичем. Чай пила маленькими глотками, вглядываясь в хозяина. Тень от ее головы ложилась к нему то на плечо, то на грудь, то на руки, и ей казалось, что она сама лицом прижимается к хозяину Ее щеки покрылись румянцем. А купец, выпив вина, почувствовал неловкость перед гостем. «Может, рано нарек я ее хозяйкой при приказчике. У того язык — помело. Вся округа будет знать. Подумают, Сотников грех на душу взял без благословения церкви…» А держать Катю при людях за кухарку, не выдавая ни словом, ни видом любви к ней, он не может. Не фарисей он библейский, а казак. И не лицедей, комедию ломать. А грешок-то по Катиной линии — есть! Затяжелела она!

— Ты, Алексей Митрофанович, закусывай да долго не сиди, коль охота ждет. А ежели передумал, то я не гоню — потчуйся, пока добрый. А взбеленюсь, тогда уходи подобру-поздорову.

— Да ты не пужай. Ты иного норову. Добряга.

— Буде, не хвали. Всяк бываю, но наше дело от того не болеет. Притерлись мы друг к другу.

Они чокнулись небольшими деревянными кружками.

— За тебя, Катя! А ты, Митрофаныч, не серчай. Мне, тихому, такая и нужна хозяйка, с голосом да с характером, чтобы могла приструнить горластых, как ты.

— Я с виду нахрапистый, — озвался Сидельников, отправляя в рот кусок селедки, — на мужиков, а баб боюсь, как порох огня. Тут у меня все немеет. Язык особо!

— С твоим горлом только сотником быть да орать на полном скаку: «Шашки — на-голо!» За версту будет слыхать.

В трубе заныл ветер. Стеганул по стеклам снежным песком.

— Неужто юго-восток пошел гулеванить? Пропала охота. Опять пасти занесет.

— Ладно, коль пурга, то и я на Опечек не поеду. Давай еще бутылочку откроем. Мне последним рейсом пять ящиков к свадьбе привезли.

Сотников вышел из-за стола и вскоре вернулся с бутылкой.

— Вино заморское — не нашенское! — для пущей важности сказал он. — Пьется как вода, без горчинки. Заметил, Митрофаныч?

Теперь он налил в большие стеклянные рюмки. Белое вино с желтоватым отливом искрилось при свете лампы.

— Ну настоящий янтарь. Его, видать, надо пить только из стекла, а не из дерева. Цвет во вкус вводит. Раньше пили только португальские короли. Мальвазия называется. А теперь и купцы енисейские пьют. Давай, Сидельников, и мы себя чуток королями почувствуем. Катя, на — попробуй. Хоть глоток. Благородные дамы его тоже пьют.

— Спасибо, но даже королевский напиток меня не манит. Простите, Киприян Михайлович, но хочу оставаться сама собой. Завистью пока не страдаю да и в королевы не мечтаю. А то Алексей Митрофанович начнет снова поклоны бить.

Сидельников хмельно глядел на Катерину.

— Мой язык остер, как топор у енисейского сучкоруба, но у тебя — как бритва у справного брадобрея.

— То-то же. Смотри не порежься! — съехидничала кухарка.

* * *

На улице смеркалось. Разморенный вином Сидельников развалился на стуле и изредка икал. Киприян Михайлович ни себе, ни гостю не наливал. Он тяготился долгим застольем.

— Алексей Митрофаныч, пора тебе домой. Наверное, будет браниться твоя женушка. Ты уж сошлись на метель. Скажи, распогодится — проверишь капканы. Мол, зима длинная.

— Да уж ухвата не избежать. Или поленом попотчует. Моя похлеще Катюши. Да вы знаете. Тут язык прикусить — и спать. Спящего она не тронет. Боится во сне напужать. А так она добрая. По дому управляется за двоих. Я больше в амбаре да на зимнике. Она прыткая. Охотится лучше меня. А может, она удачливей?!

Он поднялся со стула, разгладил сбившуюся за день бороду, взял под мышки счеты, амбарную книгу и направился в теплые сенцы, где осталась волчья шуба и песцовая ушанка. Долго не мог попасть в рукав.

— Вот тебе и хмель! — бубнил он. — Короли, говорите, пьют. Обманное вино. Для утробы незаметное, а в голове туман. Будто на Енисее перед заморозками.

— Ты амбарную книгу оставь. Не ровен час — потеряешь. Пурга ведь.

Сидельников вдруг на миг отрезвел и строго посмотрел на Сотникова.

— Никогда! Даже Богу не доверил бы. Здесь весь амбар на бумаге. Тут десятки тысяч, — он потряс книгой и прижал к себе. — Здесь жизнь моя и честь. Помните, что Алексей Сидельников — не мот и не вор.

Он сунул книгу за пазуху, застегнул все пуговицы и вышел в пуржистую темень ночи.

Киприян Михайлович закрыл дверь на засов, погасил в сенях керосинку и возвратился в горницу. Стол был свободен от закусок, стулья стояли вокруг него, как будто тут и не было недавней трапезы.

Екатерина поглядывала на часы. Они отбили шесть часов вечера. С минуты на минуту должна появиться Мария Николаевна. Она долила самовар, маленькой кочережкой пошевелила в поддувале угли и услышала нарастающий шум закипающей воды.

— Ты чайку захотела, Катя? Я дак все. После вина пить не хочется.

— Жду Марию Николаевну. Обещала прийти.

Она глянула в незамерзший краешек окна в сторону темного пятна церкви. Размытые контуры храма будто ходили ходуном, то появляясь, то исчезая в вихре снега.

— Поземка сильная, видать, к пурге, — решила она и накинула на плечи цветастый платок.

Ей казалось, уличная метель залетела на кухню, укутала тело слоем мягкого холода.

— Ты озябла? — спросил Киприян Михайлович. — А где Аким? Может, печи погасли?

— Нет, горят. Даже окошко начинает оттаивать. Я мысленно озябла, взглянув в окно.

— Может, Мария Николаевна метели испугалась? — предположил хозяин. — Хотя она не из пугливых. Ссыльных не боится, с тунгусами дружит. Умом всех завораживает. Ей бы в другом месте жить. Где она, вокруг все оживает. Есть в ее душе невидимый огонь. В глазах вспыхивают искорки.

— Вы, Киприян Михайлович, даже глаза разглядели. Я думала, вы девиц не замечали.

— Замечал. Взгляд сам двигался за такими, будто оленуху выслеживал на охоте. Только выстрелов не делал. В тебя первую выстрелил, а ранеными оказались оба.

Легонько постучали в окошко.

— По стуку слышу, Маша пришла! — обрадовалась Катерина, накидывая безрукавку. — Я сейчас открою.

И она исчезла в темных сенях. Послышался скрип задвижки, шум ветра и легкий топот. Киприян Михайлович поднялся навстречу.

— Добрый вечер, Мария Николаевна! Проходи, а то заждались тебя.

Маша стряхнула снег с шапки, щеточкой сняла с воротника и повесила шубку на крючок.

— А где ваша галантность, Киприян Михайлович! Кавалер должен встречать даму согласно этикету. Эх, купцы, купцы! Вам бы чуть-чуть светских манер и из казаков можно сразу в дворяне. Не вся еще у вас кровь порченая.

Киприян Михайлович, переминался с ноги на ногу из-за своей неловкости. Он только успел у нее взять шапку и положить на полку. Катерина была рядом и выслушивала замечания гувернантки. Нервничала, пытаясь вставить слово.

— Мария Николаевна, мы росли без гувернанток. Правилам хорошего тона нас не наставляли. Тятя с мамой учили делам домашним! — заступилась за Сотникова кухарка. — Что его, что меня, хотя родители были разные. У казаков своя выучка, у священников — иная.

— Да я не виню. Я шучу, но даму встречать нужно хозяину. Запомните, Киприян Михайлович!

— Запомню. Но я застенчивый, особенно при таких дамах, как вы. Уж простите за мою купеческую никчемность! — перевел все в шутку Киприян Михайлович.

Екатерина принесла свежезаваренный чай, вазочку с вареньем и судок пряников. Молча пили чай, готовились к разговору о важном. Хозяева стеснялись начать первыми. Мария Николаевна уловила замешательство:

— Хочу вас поздравить с помолвкой. Хоть и поздно, но поздравляю. А вот венчание — дело Божественное. Отец Даниил измаялся в ожидании. Готовится. Ритуал дома репетирует. Церковь внутри уже блестит. Хочет венчание дочери сделать академичным, по всем церковным канонам. Чтобы вы на всю жизнь запомнили его.

Киприян Михайлович со смешинкой в глазах слушал рассказ Марии Николаевны. «Надо его в баню позвать! — подумал он. — Все-таки теперь тесть. Пусть и свои грехи смоет, да заодно и пожертвую сотню-другую на храм». Екатерина сбоку смотрела на суженого, боясь проронить лишнее слово. «А ведь рожу — все равно все узнают, что раньше срока. Отцу-то с матерью неловко будет. И прихожане скажут: недоглядел священник свое чадо!» — думала Катерина, слушая свою подругу, и подозревала, что та все заметила. А Мария Николаевна продолжала:

— Да что вы сникли? Чего испугались? Радоваться надо. Каждый человек когда-нибудь к этому приходит. Вас интимная сторона, наверное, смущает. Лично не знаю, но читала. Со временем, пишут, смущения и стеснения проходят. Ну а женская стыдливость остается. Это врожденное.

Катерина нашлась первой.

— Мария Николаевна, как ни говори, а стыд все-таки пробивает. Я вот перед тобой, подружкой, сейчас робею. Чувствую, лицо огнем горит. А в других случаях подобного со мной не бывает. Я по натуре не из робких. А вот Киприян Михайлович. В прошлом годе здоровенную волчицу уложил на Пясине — не испугался. Один на нее наткнулся. А женитьба для него, верно, страшнее волчицы.

Киприян Михайлович указательным пальцем пригладил усы:

— Дело непривычное для меня. Многих женил за свою жизнь. Даже Мотюмяку Хвостова. За всех волновался, чтобы семьи держались. А вот свой удел выбрал и сковался невидимыми путами, как кандальник в Туруханском остроге. Скажу, Мария Николаевна, для венчания у нас все есть. Припасли в навигацию. Даже венчальное платье сшили. Как примерила, ну что твоя царевна! А кольца, свечи, ленты — в сундуке. Кроме тройки лошадей да цыган.

— А души готовы?

— Готовы! Они уж год, как наслаждаются соитием! — ответил Киприян Михайлович.

— Я заметила, что Катюша раздобрела! — сказала она. — А насчет троек — не морочьте голову! Собачьи упряжки — не хуже. Романтики больше. Представьте: полярная ночь, небо в ярких звездах, то здесь, то там дрожит многоцветное сияние. А на земле — сказочные свечи освещают дорогу двум мчащимся навстречу друг другу упряжкам. Миг — и два любящих сердца соединятся. И только луна и звезды будут вечно глядеть на вашу любовь.

Катерина так увлеклась картиной, нарисованной Марией Николаевной, что прикрыла глаза и ощутила как бы наяву ее буйную фантазию. Увидела себя в белом подвенечном платье, с развевающимся воздушным шарфом на шее, на четверке белых собак, мчащихся по снежной дороге, освещенной большими восковыми свечами. Они горят, скрипит снег, слышится тяжелое дыхание уставших собак. А где-то далеко, меж огней, она видит в полутьме бегущую ей навстречу упряжку серых собак Киприяна Михайловича. Он взмахивает бичом, кричит «Тоба, тоба, серый!» и ведет упряжку прямо к ее белой четверке.

— Очаровала ты нас своим рассказом, Мария Николаевна! Будто книгу прочитала нам с Киприяном Михайловичем. Сейчас прошел перед глазами весь твой сказ. Я видела себя невестой, а его, — повернула голову в сторону хозяина, — женихом.

Киприян Михайлович засмеялся.

— Хорошо хоть другого не видела. А венчание не показалось?

— Нет! Глаза открыла для того, чтобы проверить, явь это или наваждение. До венчания не дошло.

— Венчание будет в субботу Наяву! Екатерина Даниловна, — добавил Киприян Михайлович, — да такое, что останется в памяти до конца дней своих не только у нас, но и у дудинцев. Сотников женится один раз. Все село приглашу на свадьбу Осталась одна неделька.

* * *

Отец Даниил, блистая ризой, наперсным крестом, вышел из алтаря чрез Царские врата, держа в руках крест и Евангелие. Он окинул взглядом стоящих в притворе храма молодых, положил на аналой крест и святую книгу.

А в церкви тесно, прохладно, почти как на улице. Тепло от дыхания прихожан уходит вверх, под купол. Священник в теплой поддевке под рясой, прохлады не чует. Ему жарко от волнения. Старается, чтобы обряд прошел без сучка и задоринки. Худо-бедно, а по большим праздникам купец Сотников жертвует церкви: то деньгами, то новой рясой, то подсвечниками, то колоколами на звонницу.

У левого клироса почтовик Герасимов, как всегда, в форменном кителе, с женой Агриппиной да двумя детьми-погодками, Мишей и Машей. Дети стоят впереди всех и непонимающе смотрят на огромного отца Даниила, размахивающего, как шаловливый ребенок, на длинной цепи кадилом.

За ними двое сродных племянников купцов Сотниковых, работающих у дядей по найму то на рыбалке, то на охоте. Почти впритык к ним ссыльные поляки: Сигизмунд и Збигнев. На умных лицах даже в свете свечей видна печать задумчивости и сосредоточенности. Может, думают о своей вере или о родных местах, где-то далеко оставшихся за тысячеверстными снегами да лесами, а может, о своих невестах, оставшихся в поместьях под Краковом. Они хоть и католики, но в церковь ходят охотно, зная, что Бог един. Отец Даниил любит беседовать с умными, начитанными и воспитанными людьми и не считает это крамолой. Рядом с ссыльными — Мария Николаевна, поглядывающая в притвор церкви, на молодую пару.

За ссыльными виднеются румяные лица казаков из питейного дома. Глаза их горят интересом. Сами молодые да бравые и купеческое венчание видят впервые. Стоят, папахи в руках мнут да иногда крестятся. На невесту поглядывают с жадностью.

— Хороша Даша, да не наша! — шепнул Спиридон своему напарнику Никите. Священник услышал шепот, посмотрел на служивых и поднял правую бровь, мол, замолчите. Казаки смиренно отвели от невесты глаза.

Из-за спин казаков выглядывал Мотюмяку Хвостов с женой Варварой и двумя сыновьями. Он пытался глазами встретиться то с Сотниковым, то с отцом Даниилом, поддержать и подбодрить своих друзей в свершении Божественного действа. За Хвостовым стояли бородатые охотники и рыбаки из Опечека, что в двенадцати верстах от Дудинского.

У правого клироса — матушка Аграфена Никандровна с дочерью Леной. За ними — туруханская родня Сотниковых: тетка Домна Петровна, дядя Андрей Никитич, друг детства Николай Перепрыгни с женой Маланьей, приехавшие на оленях по зимнику. Далее — семьи скорняков, кузнецов, плотников и башмачников. А ближе к молодым — приказчики: Иван Михайлов, Кирилл Зырянов, Тит Теткин да Алексей Сидельников. Все четверо в одинаковых темных поддевках, простоволосы, с коротко подстриженными бородами. Стоят, поглядывают на хозяина, готовые по первому движению его брови кинуться на подмогу, если понадобится.

А Киприяну Михайловичу сейчас ничего не надо. И он, и Катерина пребывают в каком-то непонятном таинстве среди сотен горящих свечей, ликов золоченых святых икон и легкого свечного дыма, заходящего в притвор. Они отсюда пока не видят ни прихожан, ни отца Даниила. Они мыслями далеко на небесах, и сам Бог свершает святой обряд.

Наконец из дыма выплывает священник с двумя зажженными свечами. Огоньки колеблются от сквозняка, ложатся почти к восковым стержням, потом вновь выпрямляются и горят ровно. Молодые смотрят на игру лепестков пламени, и каждый сравнивает свою судьбу с мечущимися на сквозняке огоньками. Поток пытается сорвать пламя со свечей, шатает его, будто хочет погасить хрупкий свет любви.

Священник торжественным голосом благословляет брачующихся и вручает свечи. Он вводит пару внутрь храма. Теперь уже прихожане жадно глядят на жениха и невесту.

Батюшка, помахивая кадилом, начинает великую ектению: «Благословен Бог наш».

Молодые почти не слышат слова. Их взгляды замерли на иконе Пресвятой Матери-Богородицы. Они пытаются встретиться глаза в глаза с очаровавшей их иконой. Но неподвижен лик Богородицы, не хочет она глянуть в души Катерины и Киприяна Михайловича. И только слова: «Обручается раб Божий Киприян рабе Божия Екатерине» выводят их из оцепенения. Священник, держа в руках золотое кольцо, творит над головой жениха крестное знамение и надевает ему на безымянный палец правой руки. Киприян Михайлович чувствует, как стынет палец, будто схваченный морозом, от холода золотого ободка. Невеста видит побледневшее лицо жениха, хочет улыбнуться, но неведомая сила сковывает ее, и она успевает только взглядом поддержать Киприяна Михайловича. А отец Даниил весь в ритуальном действе! Он берет с подноса серебряное кольцо, трижды осеняет крестным знамением невесту и громовым басом, долетающим до самого купола, говорит:

— Обручается раба Божия Екатерина рабу Божию Киприяну, — и надевает ей кольцо.

Тускло поблескивают кольца. С непривычки они стягивают фаланги. Хочется крутануть их, разгладить сморщившуюся под ними кожу, потереть затекшее место. Батюшка доволен, что дело подходит к концу. Он теперь озорно размахивает кадилом впереди себя, очищая путь молодым к супружеской жизни, и выводит их на середину храма. Еще несколько напутствий, а церковный хор выводит: «Слава Тебе, Боже наш, слава Тебе!».

Отец Даниил уже пред аналоем, подтянув к локтям широченные рукава рясы, берет венец, трижды крестит им Киприяна Михайловича и дает поцеловать образ Спасителя, прикрепленный к передней части венца. И снова звучит голос священника: «Венчается раб Божий Киприян…»

Теперь Екатерина трижды прикладывается к образу Пресвятой Богородицы. И венец тоже украшает ее голову.

Священник берет чашу с вином и осторожно, чтобы не расплескать, подносит молодым. Жених и невеста трижды испивают вино, осененное крестным знамением.

Общая чаша — общая судьба!

Глава 2

Петр Михайлович заключил контракты на поставку сахара, муки, чая в Енисейске, в Томске — на поставку пороха, свинца, топоров, оконного стекла. Дмитрию Сотникову поручил подписать договоры с гужевиками на перевозку до Енисейска грузов, а также с июня по сентябрь зафрахтовать пароход «Енисей» с баржой.

После крещенских морозов погода помягчала и пошел сильный снег. Да такой, что были сбои конных маршрутов даже по, казалось, ухоженному Сибирскому тракту. Петр Михайлович выждал, когда закончатся отсевки снега, и заказал экипаж на Барнаул. В Томске дворники уже очистили улицы и неспешно вывозили снег за город. По небу плыли тяжкие облака, и метельщики опасались, как бы снова не повалил снег. К полудню распогодилось, и выглянуло не по-зимнему яркое солнце. Оно брызнуло лучами, прошлось ими по сугробам и как бы придавило их теплом.

* * *

Сани легко скользили по укатанной дороге. Справа и слева высились в человеческий рост бурты снега, сдерживающие в степи порывы ветра. Сквозь окошко кибитки Петр видел верхушки рябых берез, раскидистых темно-зеленых сосен и ярко-красные гроздья рябин.

Вечерело. Слышались топот бегущих коней, зычный голос ямщика и скрип снега. С двух сторон нависала тайга, придававшая зимнему вечеру оттенок поздней ночи. Меж деревьев замелькали огни.

— Подъезжаем! Повалихино! Здесь лошадей надо менять! — крикнул бородатый ямщик. — А нет, так заночуем. Тут постоялый двор и ямщицкая теплая.

Почти у самой дороги, стоял большой рубленый двухэтажный дом.

— А вот и станция! — обрадовался ямщик. — Идите, тормошите смотрителя! Я на конюшню — лошадей пристрою. Да прослежу, чтобы конюх напоил и накормил.

Петр Михайлович выбрался из кибитки и увидел два светящихся окна: одно — на первом, другое — на втором этаже. Свет из окошка падал прямо на небольшую строганую доску, где черными буквами написано: «Станция Повалихино». А ниже мелко: «владелец Евграф Кухтерин». Петр Михайлович прочитал, с ходу и подумал: «Всю Сибирь занял Кухтерин. Уже и до Алтая добрался. Крепкий мужик, никому не позволяет влезть в гужевики». Он отворил дверь и вошел в зал ожидания. Зал представлял комнату со столом у окна, с висящей у потолка керосиновой лампой и несколькими широкими лавками со спинками. Справа дышала, накалившись докрасна, печка-голландка. За столом сидел мрачный человек в поношенном ватном пиджаке. Это был станционный смотритель. Он сидел, подперев голову рукой, и смотрел в огромную тускло освещенную книгу. На появление Сотникова он даже усом не повел.

Комнату наполняла гнетущая тишина, собранная здесь не за час, а, вероятно, за целый день. Петр двинулся к столу и, чтобы не закрывать свет лампы, встал с торца. Потом достал из кармана и протянул свернутую подорожную.

— Прошу вас снарядить трех лошадей!

Смотритель не глянул в подорожную, небрежно отодвинул локтем и не поднял глаз:

— Лошадей нет! После непогоды дорогу укатали — все разъехались.

— Вы понимаете, я тороплюсь на Колывано-Воскресенский завод. Дел невпроворот.

— Да по мне хоть на Уральский. Нет лошадей!

— Неужель конюшня пуста? — подивился Петр Михайлович.

— Не пуста! Те лошади только с тракта. Отдыхают. Снег тяжелый.

Смотритель не отрывался от книги.

Петр разглядывал тщедушную, склоненную над книгой фигуру от которой зависела сейчас судьба. Он сдержал себя, чтобы не ударить кулаком по столу. В сердцах думал: «Ну и смотритель! За что ему только деньги платит?» Потом резко спросил:

— Так сколько ждать?

Очевидно, смотритель ждал этого вопроса. Впервые посмотрел в глаза Петру Михайловичу.

— До утра! Вернутся с дороги, отдохнут лошади и ямщики. Сделаем замену. Не вернутся — уедете на своих. Сейчас отдыхайте. Постоялый у нас со двора — второй этаж.

— А перекусить где?

— Трактира у нас нет. Мы — маленькая станция. Экипажей много не бывает… Чай могу предложить.

— А к чаю?

— К чаю — добрые люди с собой имеют. Что, впервой на тракте?

— Не впервой! Пол-Сибири обкатал, а вот в такой глуши — впервые. Я купец временной второй гильдии и требую к себе уважения, а не равнодушия.

Услышав слово «купец», смотритель только теперь заметил распахнутую волчью шубу Петра Михайловича, жилетку с белой манишкой и золотую цепочку от часов. И с издевкой:

— По вас не видать! Деньги имеете, а голодом в кибитке ездите. Еду надо брать в дорогу с запасом. Авария случится, упряжь лопнет, лошадь поранится, волки нагрянут. В дороге все бывает. Кусок хлеба всегда надо иметь. А у нас здесь не токмо купцы, но и генералы случаются. Всех встречаем, по возможности, одинаково.

Петр Михайлович понял: этого ничем не проймешь. Что в лоб, что по лбу.

— Я оставляю дорожную, чтобы в восемь лошади стояли у станции. Иначе доложу управляющему.

— Я не боюсь ни Кухтерина, ни Александра Второго. У меня здеся своя Расея. И я — император. Седоки все подо мною ходят.

Петр Михайлович выскочил на улицу плюнул со злости, достал из кибитки чемодан и пошел на постоялый. Прежде чем подняться на второй этаж, он закурил и долго смотрел на мерцающие звезды, пытаясь найти свою Полярную.

Петру Михайловичу повезло. Привратницей в постоялом в ту ночь была молодая девушка Авдотья. Через полчаса в его номере появились яичница, горячий чай с хлебом.

— Благодарствую! — сказал Петр Михайлович девушке. — Я бы вас просил к завтрашнему утру жареную курицу, хлеб и чай. Снова в дорогу.

— Я попробую, — неуверенно ответила она. — Если маму уговорю. У нас есть одна курица. Яиц не несет. Может, ее. А вина не надо?

— Нет, красавица! Вино пью, когда повод есть. А у меня лишь голод и усталость.

— Ничего. Сейчас подкрепитесь и спать. Откуда вы и каким ветром занесло в наши края?

— Я из тундры, где белые медведи шастают. Есть в низовье Енисея маленький станок Дудинское. Знаете?

— Немного знаю. Это север Енисейской губернии. В гимназии училась. Это же отсюда несколько тысяч верст. Сколько ж вы добирались до Томска?

— Не так долго, как вам покажется. За месяц можно. Сначала весельным парусником, потом на лошадях. Из Томска скольжу на Барнаул.

Вдруг Петр осекся. Он вспомнил: Киприян не раз наставлял не распускать язык в чужих краях, не открывать душу незнакомцам. Облапошат — в один миг! Правда, Авдотья вызывает доверие. У нее такие чистые синие глаза. Хочется с ней говорить и говорить.

— Вы проходите в номер. Сейчас я подам жбан с водой, таз и полотенце. Умывайтесь и торопитесь, а то и чай, и яичница простынут.

В комнате прохладно. На полу затоптанные половики прикрывают щели. У наполовину оттаявшего окна деревянная кровать, похожая на полати[12] охотничьих избушек. Петр через камин услышал скрежет. Это, видно, Авдотья чистила колосники. Затем заложила дров. И, наконец, загудела печь, наполняя теплом пока неуютную комнату.

«Для меня старается Дотя», — обрадовался Петр Михайлович. Поужинав, он вышел в коридор.

— Благодарю, Дотенька за ужин и тепло. Теперь до утра доживу.

Авдотья зарделась от похвалы:

— Когда на ночь появляются постояльцы, мы топим печи. Потому я поступила как положено. А ужин? Я свой отдала.

Теперь покраснел Петр Михайлович. Ему стало стыдно перед девушкой. Съел ужин и чувствует себя джентльменом или польским дворянином. «Ох, знал бы Киприян! Снова учил бы меня учтивости. Может, и с Авдотьей я не так веду. Не могу быть приветливее даже с ней. Не умею!» — подумал Сотников.

Он так и не сообразил, что ответить Авдотье, в смущении развернулся и ушел.

Послышался стук. Петр Михайлович еще не ложился. Фитиль в лампе вывернул до отказа.

— Войдите! — вежливо пригласил он.

Девушка забрала жбан, таз и мокрое полотенце.

— Спасибо, Дотенька! Спокойной ночи! — купец встал и поклонился. Авдотья ответила кивком и вышла. Петр Михайлович снова сел, закурил и мысленно перенесся в Дудинское. Он вспомнил не о брате, не об обозах, идущих по тундре, а о Катерине. Вспомнил, как, в страхе, она ему первому сказала, что в грехе затяжелела от Киприяна. Ему, однажды, вернувшемуся из Енисейска! Хотела облегчить грех.

— Не мучайся! Поженитесь — и дитя готово! — успокоил он ее и сказал: — С Богом! — А на душе — иное. Появилась еще препона на пути его несбывающегося счастья. Вот оно, рядом-то, но не его — чужое, братнино. Даже стал подумывать, будто Киприян намеренно отлучает от дома, отправляет на три — пять месяцев не только по своей, но и по другим губерниям по торговым и банковским делам, дабы меньше мозолил глаза Катерине. Он понимал: семья Киприяна гуще и гуще прорастает ивняком жизни, укрепляющим ее, как талую землю тундры. Иногда лезла навязчивая мысль разделить с Киприяном нажитые капиталы, открыть свое горнорудное дело или уйти на все четыре стороны. А влезать в семью брата — не по-казацки. Там ждет только беда. Вырубить любовь шашкой из души вряд ли удастся. Чует, что она намертво вросла. На всю жизнь. И даже если женится на другой — Катерина не помешает. «Под бочком» — одна, а в душе — другая. Все это он промысливал и будто соглашался так прожить жизнь. Ну а что будет наяву — оставалось загадкой. Жить в одном доме, каждый день, если не в отлучке, встречаться на кухне, в гостиной, на берегу Енисея, на улице при всех или с глазу на глаз и ничем не выразить непроходящую любовь! Это тяжелее, чем просто жить! Он вспомнил, как привез и подарил золотой нагрудный крест. С дрожью в голосе сказал:

— Носи всегда и помни: моя любовь к тебе — святая, как сей крест.

Катерина показала подарок Киприяну. Он не огорчился, но задумался:

— Ну, неугомонный! Никак не смирится с потерей тебя. Может, женится да перекроет свежей любовью свои чувства к тебе.

Она с опаской сказала:

— Боюсь, чтобы его любовь не выросла в ненависть к тебе. Не привела к раздору меж вами.

Киприян Михайлович вытянул губы вперед и задумался.

— Его характер, наверно, вмещает и ненависть ко мне, и что-то еще варнацкое. Неужель он с каиновой печатью? Надо бы присмотреться. Хоть и грешно так думать, но ведь Каин брата своего Авеля убил. А может, мы, Катюша, делаем темень в светлую пору.

* * *

Петр лежал в постели на гужевой станции и настраивался на завтрашнюю дорогу Если непогода не помешает, то через двое суток будет на заводе. Нашатался он за четыре месяца по городам и весям! Стольких переморгал он: и худых, и честных. Купца каждый норовит надуть, где — на копеечку, а где — на товар. Правда, племяша Дмитрия поднатаскал в закупочных делах. Еще годка два-три помотается с ним — и готовый приказчик. Умеет и счет вести, и за товаром следить. В Томске много металлу заказали: и свинец, и топоры, и котлы с медью для тунгусов. Все идет у Петра как у заправского купца. Только никак не решается с Катюшей.

Встал, закурил, посмотрел в окошко: метели нет. Значит, завтра будет как задумано. Окурок загасил в пепельнице. Кашлянул и нырнул под одеяло. Все передумано. Теперь спать.

Утром Авдотья осторожно, боясь напугать спящего, постучала:

— Откройте! Пора умываться и завтракать.

Петр Михайлович сонно глянул в окно. У станции стояла кибитка, запряженная тройкой. Возле экипажа крутился тот же извозчик, с которым Сотников доехал сюда. Он подогнал упряжь, смазал колеса дегтем и все косился на окно второго этажа. Петр Михайлович заторопился. Вошла Авдотья.

— Экипаж подан, но раньше восьми не уйдет.

Петр заглянул в висящее на стене в деревянной инкрустированной раме зеркало. Лицо посветлело, усталость из глаз убежала, будто и не было вчера пятидесятиверстной дороги. Он быстро умылся и, пока Дотя подавала, снес вниз чемодан и отдал извозчику.

— Через полчаса выезжаем! Пью чай — и в дорогу!

— Экипаж готов! — озвался извозчик.

Авдотья внесла на подносе пухлую жареную курицу с картошкой. Кругляк белого хлеба, чашку чая, кусок рафинаду и щипцы для сахара. Запах курятины нагонял аппетит.

— Ух ты, как заказал! — подивился Петр Михайлович. — Где ж вы это взяли?

— Домой ходила. У мамы выпросила курицу. Для вас. А готовила здесь. Ночью.

— Да я уж и не знаю, как благодарить. Такой доброты давно не встречал. Спасибо, Дотя! Сколько я должен?

— Два с полтиной ассигнациями, а за номер я выпишу квитанцию.

Петр разрезал курицу пополам: часть завернул в бумагу, а вторую стал с аппетитом уплетать. То ли с голоду, то ли по курятине соскучился. Белое мясо оказалось вкусным, в меру посоленным, в меру поджаренным. Хлеб теплый, словно только вынули из формы. Даже на морозе не остыл. Авдотья сидела в коридоре и ждала, когда постоялец поест. Петр Михайлович вытер полотенцем губы, руки и вышел к девушке. Рассчитался ассигнациями. Потом, как бы между прочим, достал маленький кулончик из бисера на тонкой кожаной нитке и надел ей на шею.

— От меня. На память. Тунгусское украшение, — пояснил Петр Михайлович.

Авдотья покраснела, поднесла кулончик к глазам, не могла скрыть восхищения подарком. А Петр, по-мужицки нагло, окинул взглядом стан, пристально посмотрел в карие глаза. Она опустила кулончик.

— Красивая вы и добрая. И глаза у вас честные.

Она никак не среагировала и спокойно спросила:

— Петр Михайлович! Вы этим трактом возвращаетесь?

— Да! Просто другого близко нет.

— Соберетесь назад — дайте депешу! Встречу, накормлю. А согреть? Шуба согреет. Вы морозостойкий.

— Обязательно сообщу. А фамилия-то как?

— Иволгина. И-вол-ги-на.

Он спустился во двор и вышел к экипажу. Посмотрел на светящееся окошко. Через изморозь окна пробивался силуэт. Петр Михайлович понял: она прощается с ним.

* * *

Четырежды сменив лошадей, Сотников через двое суток добрался до Колывани. На лихаче подъехал к гостинице, взял дорогой номер, сходил в баню, пообедал в трактире и пошел прогуляться. Шел по деревянным тротуарам, на которых дворники легкими пешнями скалывали лед. На площади стояла примерно двадцатиаршинная украшенная елка, а рядом устроены снежная горка и каток. Здесь же продавали горячий чай, блины, пирожки с начинкой, конфеты, мягкие баранки. На горке суетилась ребятня, занимая очередь к ледяным желобкам, чтобы скатиться вниз на санках, досках, охотничьих лыжах или просто на ногах. Вдали виднелись крепостные стены. Спросил у прохожего: что за крепость?

— Колывано-Воскресенский завод. Видите, дымит!

— Он мне и нужен, — обрадовался Петр. — Завтра доберусь до него.

Потом он направился на базар, шумевший в самом центре поселка на берегу полусонной реки Белой.

Через реку лежала плотина, собранная из бревенчатых и заполненных землей срубов. Справа — водохранилище, затянутое корочкой льда, а у самой плотины — большие разводья.

«Видно, зимой вода не замерзает, благодаря сбросу плотиной!» — сделал вывод Петр Михайлович.

Он стоял у длинного, чуть ли не стодвадцатиаршинного, тела плотины, смотрел в мутные разводья и думал: «А Енисей-то наш чистенький и прозрачный. Как стекло! Здесь завод реку запоганил. Жаль. А воды, кажется, не так уж и много. Беречь ее надо, а не мутить».

Вечером, на постоялом дворе, он достал бумаги и стал записывать: что необходимо сделать, где побывать, с кем встретиться, что выяснить.

Ночью спал плохо. Волновался: как примут на заводе. Не отнесутся ли к нему как к чудаку, как к человеку, не искушенному в металлургии, но приехавшему научиться медь плавить. Кытманов дал вопросник, но много любопытностей возникло у него самого. И еще выплывут неясности при встречах со знатоками медеплавильного дела. Но купеческая сметка и в металлургии должна сработать. Утром, надев белую с галстуком рубаху, брюки навыпуск и хромовые в гармошку сапоги, розовый шарф, соболью шапку и волчью шубу Петр на дрожках подъехал к крепостной браме. Как договорились ранее, извозчик подал руку когда он сходил с саней, низко поклонился и указал на полосатую сторожку Навстречу Петру Михайловичу выскочил старший охраны и взял «под козырек».

— Здорово, есаул! — отдал честь купец и протянул руку. — Урядник Сотников. Мне нужен управляющий.

Есаул, придерживая рукой за эфес шашку, крикнул в сторону сторожки:

— Иртеньев — на выход!

Появился молодой казак, в хорошо подогнанной, словно для строевого смотра, форме.

— Слушаю, господин есаул!

— Отведи господина урядника Сотникова к управляющему. И мигом назад!

— Слушаюсь, господин есаул! — и, повернувшись вполоборота, вытянул прямую руку вперед. — Прошу, господин урядник!

Петр Михайлович козырнул есаулу и важно зашагал в сопровождении казака к управляющему заводом.

Контора располагалась на втором этаже деревянного здания. Помощник управляющего записал фамилию, сословие Петра Михайловича и просил подождать до конца совещания. Через дверь доносилась ругань. Кого-то бранили, кто-то оправдывался. Потом шум стих и слышались короткие разноголосые доклады. По голосам Петр Михайлович определил, что докладывали по очереди пять человек. Через некоторое время в кабинете дружно задвигались стулья.

— Завершили, — сказал помощник управляющего.

Из кабинета выходили люди. Помощник остановил главного инженера завода.

— Иван Иванович, здесь купец к управляющему. Вы понадобитесь для консультации по техническим вопросам. Знакомьтесь!

— Иван Иванович Келлер! — протянул Сотникову руку главный инженер.

— Петр Михайлович Сотников.

Иван Иванович выслушал гостя.

— Медь — это хорошо! России она нужна. Но считаю абсурдным создавать кустарное предприятие по производству меди. Тем более на краю света, в голой тундре. Где брать древесный и каменный уголь? А у вас тайга начинается за двести верст! А транспортные связи? Енисей — это хорошо! А к горам чем добираться? По бездорожью? На оленях?

Петр Михайлович достал сверток с кусками руд. Иван Иванович надел пенсне и начал кусочки подносить к самому носу.

— Визуально — медная руда. Такая зелень характерна только меди. А это — кусок графита. Это — каменный уголь. Я отдам минералы рудознатцу. Он наверняка определит содержимое ваших залежей, в том числе полезных металлов.

Управляющий вникнул в суть просьб Сотникова:

— Иван Иванович! Я попрошу удовлетворить пытливый ум этого молодого человека, свести с нашими специалистами, показать ему весь процесс добычи меди от рудника и до желобка. А вообще я скажу, господин Сотников, плавить руду кустарным способом — это пшик. Подчеркиваю, не руда, а пшик. Начинать надо с больших изыскательских работ. Знать точно: какие там запасы руды. На сто, на двести или на триста лет? Без царской казны вы не осилите этот вопрос. Нужны громадные субсидии. У меня все.

Он пожал руку Сотникову:

— С Богом, молодой человек, на добрые дела!

Инженер Иван Иванович Келлер, из немцев, очень подвижный и энергичный очкарик. Покой — не его стихия. Он все время куда-то торопился, на ходу давал распоряжения, успевал проверить качество руды и меди, работу подсобных цехов, состояние плотины, подъездных дорог. Петр Михайлович заметил, что он держит в руках все нити завода. Очень у него большое хозяйство!

Он поправил пенсне.

— Господин Сотников! Вы не подготовленный к выполнению данной вам миссии человек. Металлургия — сложная наука, объединяет в себе еще несколько сопутствующих наук. В этом вопросе вам не помогут одни записи. Здесь надо простоять у горячей печи не один месяц. Плавка навыков требует. Я уж не говорю о секретах, которые знает каждый медеплавильщик применимо к этой печи. Такого ни в одной книжке не найдете. Эти секреты передаются только по наследству. Поэтому хороший плавильщик ценнее инженера.

Сотников продолжал писать в тетрадь. И Келлер продолжал:

— Да и в рудах надо знать толк. Рудознатца опытного иметь. Жалованье хорошее посулить. А соорудить печь? Потребны опытные кладчики и кирпич огнестойкий. Простая глина не выдерживает такого ада. Кирпич превращается в песок.

Они шли по территории завода, а Иван Иванович продолжал наставлять:

— И еще, вам будет необходим толковый штейгер, чтобы рудник развернуть в мерзлоте. А вечная мерзлота — не алтайские горы. Там кайлами долго не намашешься. Взрывные работы вести. Штольни долбить. А штейгеры — вторые люди после плавильщиков. У нас рудники за сто верст от завода.

Подошли к плотине. Келлер горделиво указал на водохранилище:

— Длина плотины сорок саженей, высота — пять. Без воды завод завтра бы стал. Это — творение инженерной мысли! Видите, вон, деревянные желоба. По ним вода идет на лопасти и вращает систему колес и приводов для работы мехов. А меха подают воздух в медеплавильные печи.

Петр огорчился в душе, что не в состоянии сразу осмыслить и переварить услышанное на заводе. Требовалось время, чтобы понять всю цепочку медеплавильного цикла. Он с надеждой и восхищением смотрел и слушал Келлера. «Башковитый немец! Таких нам надо людей!»

Однажды в паузе, во время перекура, Петр Михайлович умоляющим тоном попросил:

— Господин Келлер! Не держите в себе, что знаете, — отдайте мне. Я человек понятливый — в долгу не останусь.

Келлер язвительно улыбнулся, выпуская клубы дыма:

— Я и так стараюсь простым языком подать вам истины медеплавильного дела! А у вас купеческая струнка посулы обещать. Мы честно служим России! Я и так помогу чем смогу Все сделаем согласно контракту. Я дам список оборудования, сырья, специалистов, чтобы построить и запустить медеплавильную печь. А мастера, рудознатца, штейгера я вам порекомендую. Завтра съездим на рудники, там кое с кем потолкуем. О жалованье будете говорить сами. Столкуетесь — считайте, повезло. Не каждый согласится ехать, как у вас говорят, к черту на кулички.

— Страхи надуманные. Тех, кто не был в наших краях, пугает неизвестность. Кроме зимы у нас бывает, как и здесь, лето. Вместо снега — зеленая трава и цветы, и ягоды, и грибы. Земля богата птицей и зверем, реки — рыбой. А под слоем мерзлоты есть и медь, и графит, и уголь, и золото. Скоро и Ледовым морем пойдут пароходы.

— Людей убеждайте сами, как сейчас пытались меня убедить. А теперь пойдемте к медеплавильным печам. Вот склад с древесным углем, — показал Иван Иванович рукой налево, — а вот рудный склад. Здесь же, рядом, — меховая, кузница и лесопилка. Это все подсобки. А сердце завода — плавильня! Сейчас вы увидите шесть печей.

В лицо дыхнуло теплом.

— Видите, Петр Михайлович, вокруг зима — здесь тепло. Сюда доходит дыхание печей. Они все под одной крышей.

Петр, входя в плавильню, выделил из общезаводского шума сильный гул вперемешку с уханьем и ощутил ногами тряску земли. Иван Иванович подошел к мастеру и сказал что-то на ухо.

Мастер достал из шкапчика синие очки Петру Михайловичу, а главный инженер посадил свои поверх пенсне. Сотников, по совету главного инженера, подошел к слюдяному глазку печи и заглянул в пламенное чрево. Глянул, откинулся и снова припал. Там колыхалась и скрипела стена светло-розового пламени. «Это не топка парохода. Ту можно назвать огнищем, но здесь — подобие солнца. Даже сквозь очки бесовский огонь глаза режет! — Петр ужаснулся невиданной ранее силе огня. — Это же какой крепости должен быть кирпич, чтобы сдержать внутри бушующее пламя?!»

— Господин главный инженер! — обратился он к Келлеру — Даже страшно стало стоять на этом месте. Кажется, что огненная стихия вот-вот вырвется, хлынет по цехам и весь завод и все вокруг превратит в пепел.

— Не бойтесь, Петр Михайлович! Это — не стихия! В любое время я могу ее укротить. Отключу меха — без воздуха все и загаснет. Инженерия! Силу всему дает человек. Видите трубы от мехов? По ним подается воздух в печи. Я понятно объясняю?

— Понятно, Иван Иванович! Спасибо!

Явился шихмейстер, попросил Келлера и Сотникова отойти.

— Сейчас будет слив. Брызги металла опасны.

Он кивнул мастеру, и тот еще раз посмотрел в слюдяной глазок печи, проверил готовность рабочих и скомандовал:

— Фартухи!

Все нацепили кожаные фартухи, надели рукавицы и большие синие очки. Удар железными жезлами! И вырвалась из печи белоогненная медь. Медная река раскатилась по желобкам, местами пылала, взрывалась искрами, шипела, суша желобки.

Воздух быстро нагревался. Иван Иванович и Петр Михайлович сняли шапки. Пот стекал по лицу.

Рабочие чистили в земляном полу узенькие канавки для растекающегося металла. Печь казалась Петру головой сказочного дракона, а желобки с шевелящимся металлом — его хвостами, которые, остывая, становились красными с черными пятнами примесей.

— Это черновая медь. Там есть сера, железо и другие металлы, — перекрикивал грохот печей Иван Иванович. — Потом мы ее чистим в гармахерских горнах[13]. При чистке теряется пятая часть веса. Горны у нас на правом берегу Белой. После рудника заглянем туда.

— А сколько же человек управляется с этим хозяйством?

— Восемьсот, не считая охраны. Намечаем реконструкцию завода. Будем использовать паровики: и на горнах, и на мехах, и на рудниках. Заказали котлы на Урал. Вам кое-что прояснилось? В заявке учитывайте каждую мелочь: от фартухов и рукавиц до синих очков. Жидкий металл бывает нередко неуправляем.

Они вышли из плавильни. Легкий ветерок приятно освежил разгоряченные лица.

— Теперь вы знаете, как достается России медь. То, что видели, является венцом нашей работы. А ведь сначала надо руду добыть кайлом, киркою или ломом. Погрузить, взвесить, измельчить. Привезти к печи. Сделать шихту и загрузить в печь. Потом поддерживать температуру, необходимую для плавки металла.

Петр Михайлович мотнул головой, как олень от назойливого паута.

— У меня зародилось неверие, удвоился страх. Ни у меня, ни у моего брата, ни у нашего компаньона, мне кажется, не хватит сил и умения освоить Норильские залежи.

— Неверие ваше к месту и ко времени. Нужны спецы на каждый вид работ. Нужен проект печи, расчеты от фундамента до верхнего венца, объем разовой шихты. Но не страшитесь, не боги горшки обжигают. Освоите дело один раз — на всю жизнь останется. Других подходов к плавке пока не существует ни в России, ни в Европе.

Иван Иванович протянул руку Сотникову:

— Ну что, молодой человек, хватит на сегодня. Отдыхайте, дышите свежим воздухом после сероводорода. До завтра!

— Премного благодарен, Иван Иванович! Я за день узнал столько, сколько не смог за двадцать три года жизни.

— Прошу еще раз, не огорчайтесь! Я по металлу, как у вас говорят, дока. А вы мастак в торговом деле. В этой жизни каждому свое!

Келлер надвинул заячью шапку, протер платочком пенсне и поклонился Петру Михайловичу.

Сотников тоже ответил поклоном. Ему не хотелось расставаться с умным, добрым человеком. Однако Петр знал: немцы народ пунктуальный и надо уважать их нравы и обычаи. Так наставлял его Александр Петрович Кытманов. И еще просил: «Мотай на ус все, нужное и ненужное, — потом просеешь. Заноси в тетрадь, что успеешь — сразу, остальное — перед сном. Денег наемным рабочим много не сули. Когда прояснятся все виды и последовательности работ, тогда и станем набирать людей. Заводских будем брать только спецов. Черновую работу сделают тунгусы. Их и кормить дешевле, и платить меньше, и морозы им нипочем».

* * *

Вечером Петр Михайлович приводил в систему записи и впечатления, чтобы не только ему, но и брату, и Кытманову стала понятна суть плавки. Вчитывался, прикидывал в уме, вспоминал и снова вносил важное в наполовину исписанную толстую тетрадь. Тут же, в записях, нашел фамилию своей повалихинской знакомой.

— Чуть не забыл! — возмутился он. — В голове одни штейгеры, шлаки да шихты. А про Авдотью — и не вспомнил.

Несмотря на поздний час, он пошел на трактовую станцию, выяснил, кто из ямщиков уходит завтра на Томск, сел и написал короткое письмо:

«Здравствуйте, моя кормилица Дотюшка! Через три дня буду проездом через вашу станцию. Хочу вас сильно видеть. Целую руки. Петр Сотников».

Он зашел в ямщицкую, наполненную храпом четверых бородатых мужиков. Тянуло табаком и сырой овчиной. На лежанке, на широкой доске, сушились четыре пары валенок.

— Здорово, братцы! — тихонько сказал Сотников. Никто и усом не повел. За храпом ямщики не услышали Сотникова. Тогда он подошел к ближайшим полатям, поднял с пола клочок шерсти и пощекотал ухо спящего. Человек нервно почесался, крутнул головой и захрапел пуще прежнего. Петр Михайлович взял за плечо и потряс, приговаривая:

— Проснись, братец! Пора в дорогу!

Ямщик приподнялся на локтях, посмотрел на своих спящих товарищей и, не глядя на Петра Михайловича, снова рухнул на подушку.

— Не смей спать! Ответь, кто завтра едет в сторону Томска.

Ямщик раскрыл глаза и непонимающе пялился на Сотникова.

— Ты меня слышишь? — переспросил купец. — Кто завтра едет на Томск?

— На Томск?

— Да, на Томск! — повторил с раздражением Сотников.

— Я, а что, полозья лопнули?

— Ты-то мне и нужон! Сделай добро! Доставь депешу по адресу: Повалихино, постоялый двор, Иволгиной Авдотье.

— А вдруг я эту станцию пройду по ходу. Попадется седок спешащий — и гуляй депеша туда-сюда, пока по адресу не дойдет!

— Ну, ты, братец, пройдоха! Вот — полтинник! И смотри: смошенничаешь — из-под снега достану! Понял?

— Понял! Понял! Доставлю в точности адресату. Не впервой. А найти меня по номеру сможете и по маршруту. Что я за полтину мараться буду.

Он взял письмо, сунул за пазуху и откинулся на подушку. Уходя, Петр Михайлович услышал громкий храп своего ямщика.

Два дня Сотников с Иваном Ивановичем ездили по рудникам, смотрели печи по очистке меди, составляли заявку, заключали контракты на поставку необходимого оборудования и нашли толкового штейгера. Он еще не дал согласия на поездку в Дудинское, но как только будет окончательная договоренность между Сотниковым и Кытмановым о строительстве печи, то штейгер Инютин Федор Кузьмич будет к часу по месту требования.

Теперь Петр Михайлович справил все дела на Колывано-Воскресенском заводе и заказал шестерик на Томск. На прощание подарил Ивану Ивановичу шкурку белого песца:

— Вам на память о нашей встрече. Еще называется сей песец полярной собакой. Он и лает по-собачьи. Сшейте себе шапку. Я думаю, это не последняя наша встреча. — И Сотников обнял Келлера.

Утром, не мешкая, Петр вышел из гостиницы и сел в ожидавшую кибитку Шестерка, предчувствуя скорый бег, гарцевала на месте, и ямщик поводья держал натянутыми.

— Садитесь, барин, быстрее, кони замаялись. Потом сдерживать их будет трудно. Дорога ноне скользкая.

И шестерик рванул, оставляя после себя снежный туман.

Через полтора суток Петр Михайлович остановился в Повалихино: сменить лошадей и увидеть Авдотью. Он зашел на постоялый двор. В номерах скучали постояльцы. Слышались детские голоса. Привратницы на привычном месте не оказалось. Из номера вышла немолодая женщина, а за ней два мальчика лет пяти-шести. Они, что называется, путались у нее под ногами, что-то тараторили, перебивали друг друга. Женщина увидела Петра Михайловича. Ей стало неловко за шумливых детей. Она попросила их угомониться, не шуметь и сказала Сотникову:

— Извините! Дети в дороге засиделись, никак не могу успокоить.

— Пожалуйста! Это же детвора. А не скажете, где Авдотья?

— Она в нашем номере кровати расправляет. Хотим немного отдохнуть с дороги.

Женщина приоткрыла дверь и окликнула девушку:

— Авдотья, к вам пришли.

Она вышла в коридор. Белая кофта с кружевным воротником и манжетами были к лицу. Русая коса свисала почти до пояса. Из-под длинной со складками юбки выглядывали носки красных сапожек. «Красивая деваха», — подумал купец и тут же от растерянности выронил:

— Здравствуйте, Авдотья!

— Что-то вы сегодня раньше графика примчали?

— Сюда я прибыл не на тройке, а на шестерке лошадей, да и ямщик пошустрей попался! — Он заулыбался и добавил: — К вам спешил!

— Ну что ж, мне приятно слышать эти слова, даже если они в шутку. А если серьезно, то вас ждет обед в вашем бывшем номере. Все на столе.

А Петру Михайловичу и есть перехотелось! «Как же она похорошела за неделю! Вероятно, красу ее я в прошлый раз и не заметил, потому как Катерина стояла перед глазами. Да она и сейчас стоит, а рядом с ней Авдотья. Только первая в воображении, а вторая — наяву», — восхищался и сомневался купец, глядя на девушку.

Умывался медленно степленной водой. Исподлобья посматривал на дверь в надежде увидеть Авдотью. Но она не заходила, как прежде. Просто, вероятно, не было повода, или поняла неравнодушие к ней Петра и решила выждать. Петр Михайлович недоумевал, отчего у него возникло дурацкое желание видеть эту девушку? Видеть сейчас, когда он моется. Наконец понял:

— Все это вздор! Но как он мог родиться в моей голове? — провел он пальцами по мокрой шевелюре. — Не возомнил ли я, что она влюблена в меня и на все готова? Наверное, в том и есть причина.

Стало стыдно самого себя. Хорошо, что Авдотья не догадывается о его желании. Иначе не могло быть и речи ни о каком обеде.

Он умылся, досуха вытерся, оделся и сел за стол есть. Девушка быстро вытерла брызги на полу и пожелала приятного аппетита.

— Спасибо, Дотенька! Я буду обедать, а вас прошу посидеть рядом. Я сильно соскучился по вас.

Она с неверием глядела на Сотникова.

— Скука, господин Сотников, — слово многоликое. Скучать можно по собаке, по отцу, по матери, по друзьям, по родным местам. По всем, с кем долго и привычно прожили. А ко мне — однажды увиденной — это слово не подходит. Скучают, когда расстаются после длительных встреч! Да и «скучать» — от слова «скука». Кушайте! Я не люблю затасканных слов, особенно когда их говорит мужчина женщине. У меня сразу наступает разочарование.

Авдотья развернулась и ушла. Петр Михайлович хотел возразить, но почувствовал, что такие девушки ему не по зубам, что у него слишком занижены интересы. Для таких девушек одних любезностей мало. Не верят они им.

Петр пообедал. Но так и не нашел, что ответить серьезной и доброй девушке. Рассчитался за услуги. Чуть постоял в нерешительности, взял ее руку и посмотрел в открытые, затянутые грустью глаза.

— Извините, Авдотья, за мое косноязычие. Язык не всегда в ладах с душой. А впрочем, прощайте и не поминайте лихом.

И он поцеловал ей руку.

— С Богом, Петр Михайлович! Будете в наших краях — навещайте!

И повернулась спиной. Сил больше не хватило, чтобы сдерживать слезы.

Вернувшись в Томск, Петр Михайлович подъехал к гостинице, где оставил племянника Дмитрия Сотникова. Тот не ожидал быстрого возвращения дяди из Барнаула и находился под хмелем. В его номере крутился красноносый бородатый лакей, отстоявший ночную смену. Стоял крепкий табачный смрад. Разило пролитым и засохшим вином. Скатерть на столе грязнили красные пятна.

— Почему в номере кавардак? — зыркнул глазами Петр Михайлович на лакея. — Сделать уборку и проветрить! Я за что плачу? За грязь или за номер?

Крепко выпивший коридорный, со слипшейся от вина бородой, часто моргал, пытаясь прикрывать полотенцем облитую вином жилетку. Его покачивало.

— Ты, не понял? — вызверился Петр.

Лакей посматривал на своего собутыльника Дмитрия, как бы ища защиты.

— Что же ты на службе налакался? Не лакей, а лакай!

— Я после. Я ночь отстоял. Купец Димитрий угостил. Ночь кутили.

Петр резко пошел к двери и дернул за колокольчик. В комнату заглянуло трезвое бородатое лицо.

— Быстро умыться! И полотенце. А сейчас убери, чтобы блестело, и выставь соратника пьяного. Со своим сам разберусь!

Остались вдвоем с племянником.

— А это что? — спросил у Дмитрия и показал на заполненный до самой пробки графин.

— Вино! — еле выговорил племянник.

— По роже видно, пьешь уже неделю. Я на перекладных мотаюсь за четыреста верст туда-сюда, а ты гуляешь! Посмотри на себя в дивильце[14]. Тебе ж девятнадцать! Рожа была — кровь с молоком! А сейчас — как туча синяя в августе. Ты что ж себя запустил?

Димка сидел нахохлившись, как полярная сова в ожидании солнца:

— В-вид как в-вид, дядя Петя!

И непонимающе оглядел себя с ног до головы. Но ничего непривычного не заметил или просто не мог. Пожал плечами.

— Не заметил? Глянь на хромачи. Они уже забыли, что такое вакса! Лень сапоги почистить? С лакеем бражничаешь. Сам хуже лакея.

Петр Михайлович покачал головой.

— А воротник? Стоит от пота! Уже шею согнуть не можешь! Придется тебя из приказчиков удалить. Третий год беру тебя на закуп. Оставил одного — сразу съехал. Много пил?

— Не-не. Немного. Все по делу.

— Кто же тебе зерно хорошее предложит, такому замызганному? Ты род наш сотниковский позоришь! У нас с Киприяном дело на первом месте, а остальное — идет мимо. Понадобится — идущее остановим.

Дмитрий сидел потупившись и вдыхал запах собственного пота.

— От тебя разит за версту!

Петр Михайлович дернул за колокольчик.

Показался опухший от ночного сотрапезник.

— Бери Димку и веди в баню. Сгони с него и с себя семь потов, чтоб аж кожа хрустела. Он казак, а не тунгус. Да бороды — и ему, и себе — раскудель, промой хорошенько, а то сбились в клок! И неча на меня кукситься — в запой сами ушли.

После бани Димка появился бодрый и краснощекий, вроде бы и не гулял неделю. Видно, проняло парком каждую косточку до самой грешной души. Побаивался он дядьки. Коль отрезвел, то и спрос строгий Петр Михайлович учинит. Хоть и родня, а служба есть служба. Присел на табуретку подальше от греха, чтоб невзначай дядя не съездил по загривку.

— Гляжу я на твой загул и думаю. По пьяному делу могут такие контракты подсунуть, на каторгу пойдешь! А мужик-то ты вроде толковый. Умное на ходу ловишь. А дурное — само прилипает! Остался без догляду, как дите малое, и пошло-поехало. Дома-то не был в бражничанье замечен. Али скрытный такой?

— Не скрытный, а сдержанный. Я это зелье редко принимаю. Дурмана его боюсь. А в Томске расковался. Он-то мне и вид попортил. Я думал, пока возвернешься, обрету себя.

— Буде оправдываться. Что успел сделать?

— Все отгрузил. Обоз три дня как вышел отсюда. Сахар на подходе. Чай возьму в Енисейске.

— Я понял, сбоев нет? — уточнил Петр Михайлович.

— Почти. Кроме, где поставщики мешкают. Или гужевики артачатся. Не хотят оттуда порожняк гнать.

— А как с ламповым стеклом? Со свечами?

— Пока нет! К воде подвезут. Сразу на баржу.

— Хорошо! Меньше за склады платить. А лампадное масло? Или на рыбьем жире будем Богу молиться? Вонь рыбью разводить.

— Масло припас. Пять бочек на складе. Тут уж ни тебя, Петр Михайлович, ни Бога не прогневил. Одну бочку отцу Даниилу, вторую — в Хатангский приход. Остальные — верующим на продажу.

— В банке был?

— Был! Векселя оплачивают без заминок. Я думаю, пока обойдемся без кредита.

— Без него не обойтись! Один возьмем здесь, в Томске. Тут процент ниже. Второй — в Енисейске. Будем оплачивать Колывано-Воскресенскому заводу, речникам и гужевикам. За соль — должок прошлогодний. Одним словом, тысяч пятнадцать брать надо. Правда, не все деньги поступили от казны за рыбу и пушнину! Но для расчетов наскребем. Не хватит — Кытмановы помогут. У них сейчас свыше двадцати приисков: семнадцать собственных и шесть арендованных. Восемнадцать пудов золота сдали! А сколь себе зажилили — неведомо. Потому за деньгами задержки не будет.

Он укоризненно посмотрел на племяша.

— Ходом дел я доволен. Но предупреждаю: если ты еще раз позволишь меж делами вино жрать — из приказчиков вылетишь! На майну отправлю — лед долбить! Внял?

— Понял, Петр Михайлович! Ты только дяде Киприяну не говори — огорчится!

— Ладно. Завтра я еще раз сверю векселя, а ты закажи двухместную кибитку до Енисейска. Надо с Кытмановым посоветоваться по медеплавильной печи и нам с тобой свои дела завершить.

Выполнив наказы Киприяна, Петр месяцем позже возвратился в Повалихино, заслал сватов к Иволгиным и увез с собой Авдотью по зимнику в Дудинское.

Глава 3

Над Дудинским ни облачка. Солнце, поднимаясь к зениту, осторожно ласкает теплом вечную мерзлоту, желтоватый, обглоданный водой лед в озерах и озерках, слизывает залежавшийся в ложбинах и ущельях снег, тянет к себе налитые темно-зеленым соком листья ивняка, лепестки полярных маков да белых ромашек. И висит над тундрой дрожащее марево.

С острова Кабацкого через Енисей доносится до села разноголосье упивающихся летом птиц. Им здесь приволье, как хозяевам, вернувшимся с далекого юга домой. Енисей будто кто первой льдинкой-паутинкой затянул: на фарватере застывшая водная гладь — ни единой морщинки. Лишь у правого берега рисуют круги на воде верткая сорога, хитрый сиг да ненасытный налим. Они хватают снующих над водой мошек, комаров да жирных оводов. На песчаной косе, усеянной горбатыми валунами, кто-то запасливый уже успел сложить три поленницы, кто-то на вешалах сушит сети, а кто-то смолит лодку, готовясь к рыбалке. У ряжевого причала стоит баржа с мукой и сахаром.

Сегодня в Дудинском праздник. Селяне ждут прихода первого парохода. Киприян Михайлович Сотников вместе с сельским старостой Николаем Яковлевичем Пановым распорядились всем дать отдых, кроме рыбаков-сезонников да засольщиков, разъехавшихся сразу после ледохода по тоням от Дудинского до Бреховских островов. Им нельзя терять ни дня: рыба идет! А к осени пойдут шторма — попробуй поймай! Дудинцам же сегодня — приволье! Купец угощать будет! Недалеко от дома Сотникова, под брезентовым навесом, летняя лавка, а рядом — ведерные самовары, заправленные древесным углем, на длинных столах для чаевников. За ними — лавка питейного дома, с двумя усатыми казаками, сдувающими пылинки с деревянных кружек. Вино в четвертях, квас в бочках обложили привезенным с ложбины льдом, накрыли брезентом, чтобы не грелись на солнце. Медовуха густела в большом чане, рядом со столом. Один из казаков взял два куска льда и опустил в чан. Потом прикрыл его большой деревянной крышкой:

— Пущай будет холодненькой, — подняв с лица накомарник, подмигнул он напарнику, — в такую жару только в Енисее сидеть, а не вино пить.

— Ничего. Жара — жарой, а выпить задарма каждый горазд. Вон мужики уже замаялись от безделья. А так каждый освежился бы кружкой медовухи, гляди и маета прошла.

Люди скучали на берегу, вскидывали глаза в сторону Грибанова мыса в надежде увидеть дымок диковинного парохода. Курили, коротали время за чаем с пряниками да сушками, исподтишка кидали косяка на прикрытое брезентом вино. Мужики, кто побойчее, заговаривали с питейщиками о том о сем, а острый на словцо сезонник Стенька Буторин предупредил:

— Глядите, казаки, чтобы вино не закипело от такой жары. Кто его потом пить будет. Чаем мы уже сыты.

— Чай — не вино. Больше самовара не выпьешь! — ответил один из казаков, Спиридон Лаптуков, отгоняя мух от чашек. — Наше дело казачье. Скажет хозяин наливай — нальем, сколь утроба примет. Я и сам бы с вами медовухи глотнул! Да нельзя! Служба!

— Не боись, служивый. Закончишь государеву — возьму тебя неводить. Мне крепкие мужики нужны. Только уж кружечку подай.

— Не велено, браток, до парохода. Купец запрет наложил, — показал он рукой в сторону дома Сотникова. — А рыбачить я не пойду, — поводил он пальцем перед бородатым лицом рыбака, — я приказчик. Мое дело торговое. Атаман туруханский — мне указ, пока на службе.

— Да где же этот плавучий самовар? — не унимался Стенька Буторин. — Выпить из-за него не позволяют. Я на таком ходил однажды из Минусинска до Енисейска. Дыму много и колесо воду молотит — за две версты слышно. Налей хоть глоток — горло остудить. Я из Опечка, только из лодки выскочил. Мужики отправили. Сказали, может, и нам медовухи привезешь. А тут и себе на глоток не разживешься. Сами, небось, еще в питейном тяпнули.

— Не мели, а то сядешь на мели! — съерничал Спиридон Лаптуков и перевел разговор снова на пароход. — Мне в диковинку эта невидаль. Хочу поглазеть на него трезвым. А уж когда вас всех попотчуем, тогда и мы с Никитой выпьем. И похлопал по плечу своего напарника.

Разговор катился дальше.

Хоть и собрался в селе народ лихой и отчаянный, видавший и кочи, и парусники, и плашкоуты[15], но чтобы идти по Енисею против течения без паруса и весел и без бечевы — такого здесь еще не было. Многие из встречавших и не верили, что такое чудо где-то есть. Пожалуй, кроме енисейских засольщиков да минусинских плотников, никто из дудинцев в глаза не видел колесный пароход. Правда, молва докатилась до села, что енисейский купец Александр Кытманов со товарищи построил на судоверфи три парохода и открыл частное пароходство. И уже между Енисейском и Минусинском возят муку сахар, чай, крупу, картошку для таежных золотых приисков. Теперь торговым людям приходится реже трястись на подводах по Енисейскому тракту, пыль глотать да в оба глядеть, чтобы таежные разбойнички не позарились на их товары. На воде — на волнах — благодать и купцам, и старателям, и охотникам, и мастеровому люду! Кто уходит севернее Енисейска в тайгу, кто пересаживается на подводы и катит по тракту на Ленские прииски, а кто — на Иркутскую ярмарку. Все куда-то спешат. Сезон в разгаре. Большую подмогу оказала пароходная компания енисейцам, хоть и навлекла на себя гнев владельцев гужевого извоза. Дошли слухи о скорой прокладке чугунки, которая соединит чужие земли с Сибирью. Изыскатели чертили на бумаге тонкую линию будущей многоверстной железной дороги… Машина отца и сына Черепановых медленно, но уверенно пыхтела по железным и водным дорогам России.

И решил Кытманов в низовье сходить, воочию убедиться: смогут ли его суда до Гольчихи товары доставлять, а назад везти рыбу да пушнину? А еще хотелось ему увидеть не заходящее летом солнце, белые ночи и, если верить россказням купца Сотникова, залежи каменного угля да медной руды. Если уголь лучше хакасского, то его пароходы будут бункероваться в Дудинском, не буксируя за собой вниз баржу с минеральным топливом для возврата вверх.

Киприян Михайлович в прошлом году на Енисейской ярмарке пошептался с ним о залежах угля и договорился о фрахтовке пароходов для доставки его товаров в низовье. Кытманов на радостях обнял тогда Сотникова и троекратно расцеловал:

— Тебя, дорогой, будто Бог послал мне с доброй вестью. Я вот частное пароходство открыл, а не все докумекал. Уголь хакасский после двух перевалок мельчится, а потом тепло плохо держит. Расходы угля увеличиваются, дров тоже не напасешься, хоть и тайга кругом. Нанимало казенное пароходство изыскателей. Прошли берегом Енисея до самого Туруханска. Ни углинки нигде нет.

Киприян Михайлович смотрел на Кытманова с укоризной.

— Рано радуешься, Александр Петрович! Туда знаешь сколько золотых рубликов надо вложить. У… Уйма! Дешевле три парохода построить. Летом приходи сам. Сгоняем на залежи. На месте все обмозгуем. Я лет десять вожусь с этими залежами. Петр возил камни на Алтай. Там рудознатцы подтвердили: это медная руда. Я с инородцами вскрыл пласт медистого сланца саженей пятьдесят в длину и две сажени в глубину. Пробы возьмем. Пусть еще раз знатоки посмотрят. Надо будет по секрету застолбить эти места да к губернатору прошение подготовить.

— За губернатора не переживай! Я с ним на короткой ноге. Бумаги сделаем без промедления, летом приду сам на «Енисее». Гидрографов по участкам раскину. Пусть фарватер изучат вплоть до Дудинского. Створы поставят, бакены на отмелях. Сейчас уже бакенщиков набираю на службу. Избы им надо будет строить. Казенное пароходство что-то медлит с этим. А мне не хочется суда гробить.

— Приезжай, дорогой Александр Петрович! За честь буду считать. Встретим не хуже, чем губернатора. Ты и Михаила Фомича Кривошапкина возьми с собой. Четыре года как стал начальником Туруханского края, а в наших местах еще не бывал.

— Знаю его. Толковый мужик. Книгу пишет о нашей губернии. Нам бы втроем и посмотреть твой уголек.

Пообедали они тогда у Кытманова славно и расстались до лета.

Потому и ждал Киприян Михайлович пароход с особой надеждой. Кытманов богаче его. Ежегодно на его приисках по правобережью Енисея, от Ангары до устья Подкаменной, старатели добывают до ста пудов золота. Это по шнуровой книге проходит, а сколько оседает в карман самого Кытманова — никто не ведает.

Сотников относился к нему с почтением, но не завидовал. У Александра Петровича золотые прииски да пароходы, а у него рыба да пушнина, да тысячи полуголодных тунгусов, которых он кормит. И он, и Кытманов занимаются каждый своим делом в согласии с умом и способностями. Но и тот и другой все делают во благо людям. По крайней мере, конкурентами они никогда не будут, а вот компаньонами — дело наживное. Ежели с углем не получится, то пароходы фрахтовать Киприян Михайлович будет только у Кытманова, а не у казенного пароходства. Выгода есть выгода. У Александра Петровича дешевле и надежнее, да и расчеты можно вести и рыбой, и пушниной.

Купец, по случаю встречи жданных гостей, надел белую рубаху со стоячим воротником, черный короткий галстук. Примерил фрак, залежавшийся с тех пор, как несколько лет назад был он на балу купеческой гильдии в Енисейске. Фрак стал маловат, и Сотникову казалось возможным встретить Кытманова и Кривошапкина в кафтане. Но заботливая Екатерина быстро вывела из сомнения:

— Киприян Михайлович! Да ты на графа во фраке смахиваешь! Твоя стать и красота не купцу предназначались — графу, — подхваливала она, восхищенно оглядывая с разных сторон. — Появишься на берегу, люди кланяться станут. Фрак тебя красит.

— Мне он кажется кургузым. Ну ладно. Фрак дак фрак! А что стати графской касаемо, то, Катенька, запомни: все мы под Богом ходим. Сегодня — дворянин, завтра — дворник. Разор нагрянет — никакая осанка, никакая красота не спасет! Нищим — гордость не по карману.

— Ну об этом, батюшка, не ко времени. Сегодня праздник, а ты о разоре. Гости поймут, что ты от казаков ушел удачно, к купцам пришел надолго. И шапку ломать перед губернскими людьми не станешь. Сам себе хозяин и голова!

— Ты, Катюша, говоришь, как статский советник. Я думал, ты только кухню знаешь.

— Я конечно, не статский советник, но, по-бабьи, могу кое-чему и надоумить.

— Ладно. Пойду-ка я на крыльцо. Посмотрю на Грибанов мыс. Может, дымок увижу. Где бинокль?

Он вышел на крыльцо и сразу ткнулся головой в висячую тучу зудящих комаров.

— Гнусы уж ждут. Катя, приготовь четыре накомарника. Мне, себе, Кытманову и Кривошапкину. Возьми, которые со шляпами. Справные бери, чтобы комар носу не подточил, — крикнул он, улыбаясь. — А ну-ка, поищи деготь.

Катерина успела обрядиться в цветастую кофту да длинную ситцевую юбку. На зов Киприяна Михайловича шла мягкой торопливой походкой, встряхивая слежавшиеся шляпы.

— Ладно, не тряси. На головах распрямятся, если комары не сомнут.

Киприян Михайлович надел шляпу, откинул сетку с лица и приник к биноклю. Перед глазами проплыл Кабацкий, потом Малый Енисей, потом песчаная коса, и наконец вдали закачался Грибанов мыс. А за мысом, в стеклышках, черный дымок. Купец оторвался от окуляров и смотрел туда же просто так. Под дымком виднелось движущееся светлое пятно палубы парохода. Оно почти сливалось с водой, иногда блистало медью в солнечных лучах.

— Ура! — радостно закричал купец. — Катюша, взгляни! Вон он, мыс обходит.

Он протянул ей бинокль.

— Смотри, вон туда, далеко. Это верст двадцать.

Екатерина неловко припала к окулярам, крутила головой, пытаясь найти в двадцативерстной дали долгожданный пароход.

— Не могу я попасть на этот мыс, — горестно сказала мужу. — Мельтешит вода, а парохода не вижу.

— Да ты сначала так посмотри. Видишь, чуть подается вправо?

— Вижу.

— Это и есть мыс. А правее — черное пятно дыма. Это — пароход. Теперь — в бинокль.

— Вижу, вижу! — обрадовалась Екатерина. — Да, это он. Я такой в Енисейске видела, когда на воду спускали — народу было страсть. Еще Кытманов шампанское разбил. Как ты думаешь, — она опустила бинокль, — сколько тут ходу?

— Пожалуй, по течению часа четыре будет.

— Народ уже замаялся ожидаючи. Комары будто со всей тундры сюда слетелись.

— Иди, Катя, распорядись, пусть приказчики на чай да на баранки не жадничают. Проверь, все ли на столы готово. Надо гостей кормить нашими таймырскими закусками.

И она, по-хозяйски осматривая столы, направилась к приказчикам. Купчиха шла среди гуляющих, то и дело показывая рукой в сторону Грибанова мыса и приговаривая:

— Смотрите-ка, дымок!

Вверх полетели накомарники, послышались крики: «Идет!»

Киприян Михайлович из дому направился к крутой деревянной лестнице, ведущей с высокого угора прямо на песчаную косу, где сидели на пустых бочках около десятка бородатых сезонников, еще не успевших загореть под редким северным солнцем.

— Здорово, мужички! Засиделись без дела да без винца?

— Здорово, хозяин! — дружно ответили лодочники. — Долго ждем. Запал проходит, — как всегда заперечил краснобай Стенька Буторин. — Дрожим, как лошади перед скачками. Хотя бы медовухи дали для успокоения.

— Ты, Степан, не баламуть. Праздник начнем, тогда и гульню разрешу. А сейчас дело надо вершить.

Он окинул стоящие на сухом берегу две четырехвесельные и одну двухвесельную лодки:

— На этих пойдете. Сразу в Малый Енисей, и там ждите пароход. Как приблизится к вам за версту, сразу на весла — и на фарватер. Четырехвесельники по бокам, а двухвесельная — сзади, за кормой. И гребите что есть мочи. Поняли?

Мужики молча кивнули. Лишь неугомонный Стенька Буторин снова спросил:

— Киприян Михайлович! А мы за ним поспеем? Колесо — не чета веслам.

— Успеете. По двести пудов рыбы на веслах выгребаете, а порожняком — и пароход обгоните. Смотри, мужики все крепкие, как дровосеки. Покажите силушку свою нашим гостям, я в накладе не останусь.

Они, зная твердое слово купца, поняли: на празднике их не обойдут, дадут погулеванить от души.

Пароход, приближаясь, увеличивался на глазах. Теперь и стар и млад застыли на высоком берегу, пытаясь разглядеть пыхтящую дымом невидаль. Поравнявшись с Кабацким, он протяжно хрипло загудел. Вспугнутые стаи птиц взлетели над островом и потянулись за протоку в тундру Три лодки устремились наперерез пароходу В накомарниках, обливаясь потом, гребцы, как по команде, дружно опускали и поднимали весла. Их крепкие тела будто слились с лодками. С судна, завидев гребцов, сбавили ход, приветствуя лодочников хриплым гудком. А те, войдя в азарт, быстро достигли стрежня и теперь шли рядом с пароходом, медленно перебирая веслами. На палубе стояли немногочисленные пассажиры. Почти на самом носу, как впередсмотрящий, выделялся мощной фигурой хозяин Александр Петрович Кытманов, рядом — туруханский начальник, щуплый Михаил Фомич Кривошапкин, а позади — осанистый пристав Иван Никитич Зверев да тщедушный уездный благочинный Прокопий Егорович Власьев. Зато на двух идущих на буксире баржах многолюднее.

Ударили колокола Введенской церкви. Над Енисеем поплыл малиновый звон. Звонарь Иван Горкин изредка посматривал на приближающийся пароход и с упоением выдавал такое, будто звенели не семь, а семьдесят колоколов… Важные пассажиры прекратили отмахиваться от надоедливой мошкары, перекрестились, очарованные этой небесной музыкой. Прокопий Егорович подошел к Кривошапкину и зашептал на ухо:

— Звонарь — от Бога! Такого и в Енисейске ой-нет! Эдакущей симфонией даже неверующего зазовет. Божественные звуки! Кажется, само небо посылает их.

Он перекрестился.

Михаил Фомич Кривошапкин под церковный перезвон думал о своем. Врач по профессии, этнограф по призванию, журналист от Бога, попав на государеву службу, он ею тяготился. Уйму времени забирает казенщина, свободной минуты для науки нет. Не раз писал губернатору прошение об отставке. Тот отвечал отказом, ссылался на его богатый служебный опыт и деловитость. Не хочет губернатор понять: душа Михаила Фомича другим наполнена. Край большой, поболе каких-то Германий иль Франций: на тысячи верст вольготно раскинулся с юга на север и с запада на восток. И люди разделены друг от друга сотнями верст, окружает их тайга дремучая или тундра бескрайняя, где человеку проще мамонта вытаявшего найти, чем живого собрата. Царская казна не всегда щедра к таким богом забытым местам. Вот и мучается Михаил Фомич, страдает от бессилия помочь людям. Идя в низовье вместе с приставом, побывал в Плахине, в Сопочке, в Хантайке и в Потаповском. Осмотрел остроги, беседовал с ссыльными и сезонниками. Сокрушает его, что провианта на станки завезли мало, запасы иссякли. Сотня малых купчишек не управляется с завозом товаров на своих лодках — шитиках. Да еще и торгует втридорога через перекупщиков. Если б не братья Сотниковы, Киприян да Петр, то, наверное, тундра опухла б с голоду. Сметливые купцы — вперед глядят! Даже казенные магазины снабжают хлебом. За паводковым льдом первыми идут по Енисею сотниковские баржи, потом парусники да лодки из Минусинска, Енисейска. А товар везут на любой вкус: чай китайский, сахар воронежский, муку томскую, ружья тульские, бисер чешский. А самовары — залюбуешься!

«Надо их надоумить, — соображает туруханский начальник, — фрахтовать суда частной компании дешевле и надежнее. И грузы страхуются».

Его окликнул Александр Петрович:

— Видите, какой дворец стоит?

— Вижу.

— Дом сотниковский. Почти с мой пароход. Я по его заказу рубил в Енисейске, потом приплавил в Дудинское.

— Хорошо смотрится с Енисея. Губернаторский в Красноярске хуже. А этот — что твой царский дворец! — восхитился Кривошапкин.

Кытманов смахнул комара со щеки. Он-то знает этот дом до последнего чулана. Сам в тайге лесины подбирал, помогал Киприяну Михайловичу чертежи готовить, чтоб все в доме к месту, под рукой. Лучшие енисейские плотники да краснодеревщики приложили умение!

Крыльцо тесовое с четырьмя резными колоннами, а над ними мезонин для сушки собольих и песцовых шкурок. Шесть окон смотрят на Енисей, играют лучами незаходящего солнца, вызывая резь в глазах у пассажиров идущего к причалу парохода.

Крыша на городской манер крыта железом с низким вальцом, чтобы снег не задерживался. А под крышей, кроме мезонина, четыре комнаты, зала, кухня, два чулана, лавка да баня. В левой части живет Киприян Михайлович, в правой — брат Петр. Три печки-каменки обогревают дом в зимнюю стужу, а по весне — и двух хватает.

— Он в Енисейске еще дом строит. В семье ждут прибавку. Может, видели, там, на взгорье, у женского монастыря дом рубят. Это Киприяна Михайловича.

Колокола стихли, и снова гудок сообщил о подходе парохода. Засуетилась команда. Пассажиров попросили уйти с носа, чтобы не мешать при швартовке.

Пароход частил гудками, медленно подкрадывался боком к барже, потеснил ее и замер у мертвяка[16]. Матрос проворно спрыгнул с судна на баржу и, перебежав на берег, остановился у кнехта.

— Завести швартовы! — скомандовал в рупор капитан. И с парохода, по-цирковому ловко, прямо в руки матросу бросили чал. Матрос обвил вросшую в вечную мерзлоту стойку и стал выбирать канат на себя.

— Отдать кормовой!

До встречающих донесся скрежет лебедки, лязг бегущей по желобу цепи и всплеск воды от ухнувшего в воду якоря.

Первым, как и полагалось, сошел Кривошапкин, низко поклонился встречающим, трижды облобызал Киприяна Михайловича, поднял вверх сложенные ладони:

— Здравствуйте, люди добрые!

Вынырнувшие из толпы дети почтовика Герасимова подбежали к Михаилу Фомичу и протянули букет. Тот присел, расцеловал сначала девочку, потом мальчика:

— Спасибо, малявки! — Достал из кармана разноцветные карамельки: — Вот вам гостинец! А зовут-то вас как?

Дети энергично отмахивались от комаров веточками ивняка и вдруг застыли при виде карамелек, застеснялись, опустили головы.

— Ну, что же вы такие несмелые? Как вас величают?

Из толпы неслось:

— Говорите! Говорите! Будьте посмелей!

Услышав поддержку, мальчик, стоявший ближе к Кривошапкину, прошептал:

— Ее зовут Маша, меня — Миша.

— Молодцы! Цветы-то сами рвали при таком комаре?

— Сами, сами! У нас они рядом с почтой растут, — дуэтом выпалили осмелевшие дети.

Все снова смотрели на сходни, по которым спускался Александр Петрович. Они скрипели, прогибались под восьмипудовой тушей золотопромышленника и судовладельца. Он медленно переставлял ноги, успевая разглядывать стоявших на берегу. По лицам пытался понять, как восприняли приход первого парохода. Знают ли они, кто построил его да в какую копеечку он обошелся для Кытманова? На лицах и восхищение, и любопытство, и недоумение, но только не вопрос о затратах. Людей с пустыми мошнами такие мысли вряд ли посещают. Пожалуй, лишь Киприян Михайлович мог прикинуть, сколько ушло золотых на эту невидаль.

Александр Петрович Кытманов весь путь от Енисейска до Дудинского только и думал: как лет через пять — десять, его мощные пароходы вытеснят с Енисея парусники и шитики и станут ходить сначала до Гольчихи, а потом, кроша льды, и до самого Петербурга. Он уже прикинул, где надобно строить добротные пристани и деревянные причалы, сколько придется установить створов и бакенов, сколько обслуги содержать. Думал обо всем, стоя на палубе и отдыхая в каюте. Даже во время обильных обедов и ужинов. Хватит у него ума, и таланта, и денег! Вот найти бы да достать уголек в тундре! И тогда никто и ничто не истребит его желание разбудить этот дикий край гудками красавцев пароходов.

Кытманов остановился на последней ступеньке, будто выбирал в толпе, кого первого обнять. Но, ступив на землю, сам попал в объятия Киприяна Михайловича. Его темный однобортный пиджак, белая манишка и узкие с манжетами брюки почти слились с фраком купца. И только дугой свисающая золотая цепочка от часов то сияла позолотой на солнце, то исчезала, зажатая телами двух мужчин.

Киприян Михайлович ощутил какую-то невообразимую мощь, идущую от енисейца, уловил густой запах цветущих роз.

— Рад видеть тебя, Александр Петрович, на нашей холодной земле!

— Спасибо! Только не холодная! Жара хуже, чем в Енисейске, — рассмеялся судовладелец. — Смотри, вон у господина Кривошапкина недавно сорванные ромашки успели пожухнуть.

— Ничего, Александр Петрович, будем нюхать духи твои «Чио-Чио-сан». — ответил туруханский начальник. — Китайские розы нонче в моде.

— Ну, как дошли? — вклинился Сотников.

— С Божьей помощью. С такой посадкой, как у «Енисея», шли осторожко. Двести ходовых часов. Правда, напоролись на мель в Курейке. Но, слава богу, выбрались. Надо гидрографам промеры в сомнительных местах делать. Много отмелей на реке.

Разговор прервал залп из ружей со стороны дома Сотникова. Все повернулись на облако дыма, закрывшее часть купеческого дворца, будто там занялся пожар. Киприян Михайлович сквозь пелену увидел стрелявших и подмигнул Кривошапкину и Кытманову:

— Прошу прощения, господа, пушек не держим, а из ружей пострелять мы горазды. Охотники все же.

— Я тебе, Киприян Михайлович, отолью и подарю пушку сигнальную. Будешь выстрелами каждый мой пароход встречать, — фамильярно похлопал Кытманов его по плечу. — Я ведь открыл эпоху пароходства на нижнем Енисее. А там, глядишь, и море Ледовое покорим. Свяжем водой Енисейск с Петербургом и Владивостоком. И пойдет лес сибирский во все концы света на пароходах Александра Петровича Кытманова и его компаньонов. Жить хочется для такого будущего.

Жители села потихоньку теряли интерес к приехавшим: вроде люди как люди, только свеженькие. А вот пароход!.. Он удивлял величиной, дымящей трубой и чумазыми кочегарами, появлявшимися на вымытой до блеска палубе. Матрос, пришвартовавший судно, осторонь объяснял мужикам, чем пароход отличается от парусника.

— Видите, вона, слева, колесо! Там плицы воду гребут под себя, и пароход плывет. Слышали, когда подходили: «Шлеп! Шлеп!»

— А колесо-то отчего вращается? — спросил приказчик Дмитрий Сотников.

— Внизу, в трюме, паровая машина с огромной топкой. Она жрет уйму дров и угля. Вода кипит, переходит в пар, а пар под давлением через поршни вращает колесо. Тяжельше всех кочегарам! Всю смену с лопатой! А жара от топки, как в пекле.

— Да, несладкая эта пароходина, а с виду красивая, будто игрушечка, — не унимался все тот же Дмитрий.

— Сладкая-несладкая, паруснику — не чета! И скорость, и груза берет в два-три раза поболе, — защищался матрос. — Хотя взаместь весел — лопата.

Последними покинули пароход пристав Иван Никитич Зверев и благочинный Прокопий Егорович Власьев. Отец Даниил облобызался с Власьевым, а Зверев прижался щекой к руке священника.

Сотников жестом пригласил гостей к лестнице, ведущей на усыпанный ромашками угор, и первым взошел на ступеньки. За ним кучно двинулись Кривошапкин, Кытманов, Зверев и благочинный с отцом Даниилом. Вездесущие ребятишки, предвкушая чаепитие со сладкими пряниками и баранками, прытко рванули прямо по косогору рядом с лестницей, торопились занять места за столами с яствами. Проворные Сотниковы приказчики с казаками из питейного дома успели накрыть длинные столы полотняными скатертями, расставили деревянные расписные миски и чашки, разложили ароматные рыбные закуски, румяные хлебные караваи, лоснящиеся на солнце тушки копченых гусей. Три девицы разделывали свежую рыбу и бросали в большие котлы с кипящей водой. Дым от костров тянулся вверх, изгибался змеей и плыл к Енисею, захватывая с собой стаи задыхающегося комара. Когда гости отдышались после подъема, а селяне заняли места у столов, из дома вышла Катерина, грациозно неся пышный каравай с посаженной на нем хрустальной солонкой. Остановилась, низко поклонилась гостям и подала хлеб-соль Кривошапкину:

— Милости просим, гости высокие, к столу нашему.

Михаил Фомич в ответ поклонился, поцеловал молодку в щеку, бережно отломил кусочек хлеба, макнул в соль и положил в рот. Александр Петрович с интересом разглядывал каравай:

— Такой красивый хлеб и ломать жалко!

На румяной корке каравая изваяны пароход и надпись: «Милости просим в Дудинское».

— Надо же, целая картина из теста. Кто ж у вас мастак такой?

Екатерина зарделась. Тут нашелся Киприян Михайлович.

— Как кто? Катюша! Она на все руки. Да вы попробуйте, каков хлебец на вкус. Тогда и восхищайтесь! — засмеялся Сотников.

— Жаль портить такую красоту, а надо — для полной оценки, — сказал судовладелец, отправил в рот ломтик каравая и передал хлеб дальше. Ощипанная коврига пошла по кругу, уменьшаясь в весе, и вскоре осталась одна солонка. Когда и гости, и хозяева, кому досталось, насладились вкусным хлебом, Михаил Фомич строго посмотрел на перешептывающихся, требуя тишины:

— Уважаемые граждане! Сегодня мы являемся свидетелями исторического события! Впервые за полярный круг прибыл пароход — чудо мореплавания. Он доставил сюда пассажиров, почту, товары. Этот пароход построил на средства своей компании Александр Петрович Кытманов, а привел сюда капитан Николай Григорьевич Бахметьев. Рейс был не из легких. Но мы убедились, мощные пароходы смогут ходить на Север. Пройдет немного лет, и таймырская тундра наполнится гудками судов, спешащих до Гольчихи или до самого Санкт-Петербурга. Оживут енисейские берега новыми селами и городами, заводами и фабриками. И будет наша губерния жить и процветать во благо России.

В воздух полетели накомарники, послышались крики «Ура!».

— А теперь, дорогие гости и хозяева, прошу всех к столу, — жестом пригласил Киприян Михайлович.

Народ застучал о стол мисками и чашками, требуя долгожданного угощения.

Катюша окликнула приказчиков:

— Ну-ка, братцы, шевелитесь! Уха поспела, пора подавать.

Казаки с мутными четвертями проворно двигались вдоль столов. Кривошапкин, выждав, когда миски задымили ухой, а медовуха запенилась в кружках, крикнул во всю мощь:

— Господа! Тост за государя и его семью!

Михаил Фомич понимал, что это дежурная, приевшаяся, но самая короткая здравица. Его должность начальника Туруханского края требовала подобных слов, хотя они не вызывали у людей восторга. Но они выпили, правда, каждый за свое. Кытманов и стоящий рядом пристав Зверев равнодушно обмахивались платочками от комаров, не реагируя на тост.

— Господа! Комар комаром, а за государя выпить след! — укорил их Кривошапкин.

Киприян Михайлович отпил несколько глотков и искал глазами Катерину:

— Ах, вон она где! Пригубила квасу, а скривилась, точно вина хлебнула, — засмеялся он.

Сотников намекнул ей взглядом и жестами, что надо сделать.

Через несколько минут Катерина возвратилась с двумя накомарниками. Один Сотников протянул Кривошапкину, второй — Кытманову.

— Надевайте, господа, пока лица не опухли от комара. А вы, господин Зверев, простите. Вам не предусмотрели. Ну, завтра что-нибудь придумаем. Хотите, возьмите мой. — И он снял свой накомарник.

Лицо Зверева лоснилось на солнце, будто он потел сильнее других. Комары тыкались в него и отлетали.

— Благодарю! Не надо! Мне гувернантка Мария Николаевна, добрая душа, прислала с чадом отца Даниила деготь. Будто в прохладу окунулся. Теперь терпимо. Хоть в рот не лезут.

Подошел капитан «Енисея». Статный, в белоснежном, военного покроя кителе с блестящими пуговицами, на поясе в золоченых ножнах кортик, полученный им за храбрость в Крымской кампании. Он казался человеком необычайной силы и мощи. Остальные, пожалуй кроме Кытманова, выглядели карликами рядом с великаном. Даже Киприян Михайлович казался худым и нескладным.

Он на правах хозяина посадил Бахметьева за стол:

— Ну, Николай Григорьевич, за ваш приход. За пароходного Колумба Таймыра!

К капитану потянулись руки с кружками. Сотников спросил:

— А ваши матросики могут принять винца за удачный рейс?

Капитан вытер платочком усы, спрятал за борт кителя и, чуть подумав, ответил:

— Пожалуй, могут свободные от вахты. У нас машина работает круглосуточно. Я распоряжусь.

Он поманил пальцем своего помощника.

Несмотря на утомительную жару и комарье, селяне веселились до позднего вечера. Люди потеряли счет времени, убаюканные хмельным застольем. Кого вино успело свалить, просыпались, медленно сползали с угора к воде и плюхались в прохладный Енисей. Потом сушились у костров и снова потчевались хмелем.

Стенька Буторин, уже проспавшийся, но внове хмельной, рассказывал матросам, как ходил на пароходе:

— На паруснике спокойней и надежней. Главное, рыбу не пугает. А ваш паровик — как кузнец молотом по наковальне. Стук — грюк. Весь зверь в округе разбегается, не то что рыба. А дыму! Будто тайга горит.

— Рыба и зверь привыкнут. Человек тем более. Я под стук паровика крепко сплю. Зато в кубрике тепло. И электричество скоро будет, — парировал матрос. — Это не парусник.

— Как ты говоришь? Э-э-элтричество. Что за штуковина?

— Деревня ты, мужик. Это когда замест свечей лампочки стеклянные горять. Понял? Не керосинки. Ни дыму тебе, ни воску. А светло как днем!

— Ты уж, матросик, не заливай! Мы тож не лаптем щи хлебаем-то. Кой-чего в жизни повидали. Но элтричества твоего не знаю! Давай-ка лучше еще тяпнем. Может, и вправду в глазах посветлеет.

Стенька осоловелыми глазами уставился в стоявшего на разливе казака:

— Эй, служивый, освежи-ка души нам с матросиком. Чтоб комар подох.

Они чокнулись, залпом выпили, закусили копченым гусем. Беседа потекла доверительней.

— Ты-то кем ходишь? Штурвальный, что ли, аль шкипер? — Стенька просто не знал флотских званий. — Я на лодке веслами гребу заместь колеса. И руль у меня на веслах. Чуть потабаню — и лодка развернулась. Один и гребу, и рулю. А ты какое дело правишь?

Парень показал руки с забитыми углем ногтями. Вздувшиеся по тыльным сторонам рук вены светились сквозь кожу синевой. Стенька от удивления погладил ладонью бороду и непонимающе уставился на матроса:

— Что-то я, малый, не разумею. Ну, руки как руки, будто на веслах долго сидел. Ладони вздутые. А ногти? Чернее земли!

— Кочегар я. Слышал о таком? С топкой управляюсь. С лопатой. А топка — сердце парохода.

Матрос похлопал себя ладонью по левой стороне груди.

— Котел погаснет, и махина становится корытом. Разве что по течению ее может нести.

Рыбак сконфуженно смотрел на матроса стекленелыми глазами и виновато моргал, будто просил прощения:

— Ты уж прости, браток, не разглядел, что ты сердце. Я думал, ты только швабру в руках держишь до мозолей да швартовы отдаешь. Недотепа я в этих делах. Давай еще по кружечке.

На другом конце длинного стола восседала приехавшая и местная знать. Кроме пристава Зверева, никто не увлекался вином. Не доверяли друг другу. После медовухи пили чай маленькими глотками, курили трубки, беседовали о назревших делах.

— Надо, Михаил Фомич, подумать о фельдшере. Тундра на тысячи верст, и нет лекаря. Шаманы еще кое-как лечат тунгусов, а пришлые люди — кто во что горазд. Мрут от пустячных хворей. А моровая язва приключится! Тогда — конец! Особенно страдают крестьяне низовского и затундринского обществ. Надо губернию тревожить, — настаивал Сотников.

— Писал, не раз! Сам трижды был у губернатора. Сетует, денег нет. Казна пуста. Я по школе вопрос ставил. Жди, говорит, лучших времен. А фельдшера вам не положено.

Киприян Михайлович почесал за ухом прямо через накомарник:

— Когда ж эти лучшие времена настанут? Может, вообще оставить этот кусок Русской земли, которую мы, казаки, по крупицам собирали до кучи, чтобы цвела империя под двуглавым орлом? Как думаете, Михаил Фомич?

— Оставлять ни в коем разе нельзя, Киприян Михайлович! Только оставим, тут сразу англичане будут. Они еще в далекие времена в Мангазею хаживали за пушниной. Хорошо, что царским указом наложили запрет для иноземцев. А то бы и нас достали.

Александр Петрович по-прежнему сидел в раздумье, но после слова «англичане» встрепенулся, выпрямил мощную спину и постучал слегка кулаками по столу. Посуда задрожала, заколебалась налитая в чашки медовуха.

— Если они пронюхают про уголь и медь, сразу полезут через льды. У них пароходы мощные. Начнут заключать концессии. Но пока жив Кытманов, ноги их тут не будет. Мы сами с усами.

Он улыбнулся, расстегнул пиджак, расправил плечи и добавил, глядя в глаза Сотникову:

— Если мы с тобой об угольке дотолкуемся, тогда и школа, и фельдшер — все будет! Дудинское городом станет! Енисейск затмит. Пристань соорудим и для пассажирских, и для грузовых судов. Тут и отстой, я смотрю, хороший будет у Кабацкого. Верно, Николай Григорьевич? — обратился к капитану.

— Да! У Кабацкого всегда затишье, когда на фарватере беляки гуляют. Остров волну гасит.

Благочинный Власьев вслушивался в разговор и норовил вставить слово.

— Священник тоже нужен разъездной для отправленья богоугодных дел и пришлым, и тунгусам.

— Тут, я думаю, церковь найдет деньги для духовника, — поддержал Сотников. — Так что, Прокопий Егорович, ищите деньги на сруб, на жалованье да и самого священника. Нужен крепкий боголюб, как отец Даниил, чтоб не сбежал от холода. И оленей ездовых следует церкви держать.

Кытманов больше не участвовал в разговоре. Его мысли были где-то далеко, в не знакомых ему Норильских горах. Ради этого он, человек дела, и приехал на Таймыр. Его мало интересовали проблемы, о которых говорили. Он в воображении рисовал свое видение развития этого края, где нашлось место и школе, и больнице, и пароходам, и заводам, и фабрикам. Он знал: только разработка угля и медной руды привлечет субсидии правительства. Но коль дело дорогое, то правительство может дать добро на ближайшие сорок девять лет частным компаниям, чтобы те сделали всю «черновую работу» от изысканий до строительства заводов, а после окончания договорного срока прибрать запасы к государевым рукам, как поступили с Демидовым на Урале, на Алтае. А надеяться, как наивный Кривошапкин, на казну — не надо. Крымская война вытянула последние копейки.

Крепостное право отменили. Тысячи крестьян заполонили города. Ищут работу. Иноземцы, как пишут газеты, строят заводы и шахты в Донбассе, на Урале. Капиталы вкладывают. Прогореть не боятся. Видят, как капитализм на паровых машинах едет по России. Вот и он, Кытманов, одним из первых в Енисейской губернии уловил стук английского паровика. Хотел пригласить англичан строить пароходы. Да повезло, встретил русского умельца Худякова. Паровую машину в шестьдесят лошадиных сил купил в Перми на заводе Гуллита.

Он себе цену знает. Ругает нередко себя за промашки, а Россию за тугодумство. Англия и Америка уже наводнили океаны своими пароходами. Бункеруются суда то на островах, где угля вдоволь, то на углематках, стоящих по маршруту пароходов. А мы только реки осваиваем. Да и паровики из-за границы возим, хотя отец и сын Черепановы первыми паровоз изобрели. Стыдно бывает за матушку-Русь.

Так думал золотопромышленник и судовладелец и не вмешивался в разговор туруханского начальника с Сотниковым.

Солнце уходило к горизонту. От дома Сотникова удлинялась долгожданная тень, и ее темного покрывала хватало, чтобы прохладой хоть чуть-чуть ублажить гостей за столом.

— Слава богу, тенек навис, а то и квас холодный не помогает, — вышел из раздумья Кытманов, вытирая усы от напитка.

— Потерпи, Александр Петрович! Скоро банька поспеет. Еще раз пот сгоним. Видишь, дымок пошел из каменки, — показал рукой Сотников на шлейф сизоватого дыма над крышей.

А народ гулял. Слышались песни, звуки жалеек, удары бубнов с колокольчиками. У самой воды, на толстом чурбане плотники боролись на руках с матросами. Рядом стояли четверти с вином и ведро с квасом. Победителя потчевали хмелем, побежденного — квасом. Два матроса сняли с судна фисгармонию, поставили на песчаной косе, и над рекой поплыла песня о Ермаке. Пели так слаженно на два голоса, что регент церковного хора Иван Пантелеевич Хворов вздохнул, заслышав песню.

— Мне бы эти голоса в хор — вся тундра бы заслушалась.

— Ты, Иван Пантелеевич, среди моих приказчиков поищи. Может, и найдешь голосистых. Приобщи их к Богу. Воровать меньше станут, да и тебе прок! — посоветовал Киприян Михайлович. — Пусть славят Бога хоть песней, коль делами не могут.

Пристав спросил разрешения у Кривошапкина и расстегнул ворот кителя. На вздувшейся шее осталась красная широкая полоса.

Было по-прежнему безветренно. Обслуга суетливо носила в деревянных ведрах воду из реки, доливала в кипящие расписные самовары и небольшими металлическими крючьями шевелила тлеющие угли через спрятанные под днищем колосники.

На пароходе зажгли сигнальные огни. Палубные вахтенные, развернув удочки, ловили сорогу, чумазые кочегары в машинном отделении пили из ведра холодный дудинский квас, охлажденный в енисейской воде.

Слышалось шипение пара, бульканье кипящей воды и поскрипывание тяжеленной баржи. Светлый день над селом переходил в светлую ночь. А на берегу продолжал гулеванить веселящийся народ.

Глава 4

Через два дня после прихода парохода в селе появился Мотюмяку Хвостов. Нганасанин смешанной крови, пригнавший, согласно уговору с Сотниковым, стадо ездовых оленей. Небольшого роста, кряжистый, с жиденькой бороденкой в три волоска, подвижный и вечно спешащий. Откинув накомарник с лица, он смело постучал в дом Сотниковых, не боясь нарушить сон гостей. Ждал хозяина, переминался с ноги на ногу, посматривал на Енисей, небрежно отмахивался от комаров и успевал гладить огромного хозяйского Полкана, с любопытством заглядывающего ему в глаза. Послышался скрип половиц, лязг запора, и в проеме появился Киприян Михайлович. Он заспанно глянул на Хвостова и протянул руку:

— Прибыл?

— Вчера вечером. Двадцать олешек пригнал, как говорили. Крепких быков отобрал. У Верхнего озера пасутся. Иряки[17], сбруя, хореи[18] в лабазе. Сегодня готовить буду с Тубяку. Сколько санок возьмешь?

— Четыре. И одну в запас. Выбирай попрочней. Кытманов — пудов восемь. Олешки падать будут.

— Менять будем. Дорога короткая. Выдюжат.

Он говорил быстро, зная ответы на все вопросы, какие задавал Сотников. Чувствовалось, для него поездка в долину реки Норильской обычная и больше напоминает аргиш к соседям в гости.

— Не тревожься, Киприян Михайлович, все будет хорошо. Хвостов плохо не делает. Добежим дня за три, если реки не помешают. Я много ходил в ту сторону.

Он нетерпеливо почесал темечко.

— Ладно, я побег. Утром буду у крыльца с упряжками.

И закачался на носках, готовый сорваться с места.

— Постой, Митрий, — по-русски назвал его Сотников, — пойдем, хоть чайку попьешь с устатку.

— Некогда, Михалыч, дел — во! — провел он указательным пальцем у горла. — Присяду — лень по костям пойдет, в сон потянет. А хожу — ее будто с меня ветер сдувает. Завтра попью. А сейчас к реке спущусь, пароход посмотрю.

— Да он не уходит, будет ждать. Вернемся с гор, и посмотришь.

— Нет-нет. Сегодня сбегаю. Душу надо насытить, как говорил мой духовник отец Евфимий, а не чрево.

И он быстро зашагал к лестнице.

— Ну, неугомонный, ну, непоседа! Двое суток гнал оленей по тундре — и явился свежий, как каравай только испеченный, — восхитился купец выносливым нганасанином.

Мотюмяку из авамской тундры. Еще мальчонкой, попавший бог весть какими путями в Хатангский приход, обучился грамоте, освоил русский язык с помощью священника Евфимия. Казалось, навсегда связал свою судьбу с церковью. Был истопником, звонарем и пастухом церковного оленьего стада. Отец Евфимий после перевода в Туруханский монастырь хотел взять с собой и Мотюмяку. Но тот влюбился в красавицу Варвару Порбину, пал на колени перед настоятелем и просил не брать его в Туруханск. Жаль отцу Евфимию бросать выпестованного им тунгуса, крещеного и приобщенного к православной вере. Но проявлять духовное насилие к ослушнику не стал. Он поднял с колен Мотюмяку и сказал:

— Мне тяжело расставаться с тобой, сын мой. Но твоя страсть может перейти в греховность, если я тебя буду сдерживать. Благословляю твою любовь. Верю, ты никогда не предашь православие.

Он обнял его, поцеловал в лоб, и Мотюмяку увидел плачущего священника.

Приехавший вскоре в Хатангское урядник Киприян Сотников познакомился с Мотюмяку и удивился его знанию языков тунгусских родов. Он привез его вместе с Варварой в Дудинское, поселил в балок[19] и стал брать толмачом в торговых делах с тунгусами. Мотюмяку быстро понял, что надо расхвалить товар, чтобы выгоднее продать. А коль выгода будет купцу, то и толмач внакладе не останется. Вскоре он освоил зимники от Гольчихи до Хантайки, от Дудинского до Хатанги. Года через четыре сметливый нганасанин построил дом в Дудинском и приобрел стадо ездовых оленей в полторы тысячи голов да взял два десятка сородичей пастухами. Часть небольших стад паслось зимой у станков, лежащих вдоль зимника Дудинское — Хатангское, где с декабря по апрель шла бойкая торговля, завоз товаров и почтовая гоньба[20]. Оленей меняли на каждом станке. А ночевали путники через два перегона, в заезжих избах да балаганах. В ночлежках стояли деревянные полати из лиственницы для роздыха седоков, покрытые оленьими шкурами, заправленными пуховыми одеялами и подушками. Благо, за лето отстреливали столько гусей, что пуха хватало даже на спальные мешки, в каких пришлые люди спали в дороге. Тунгусы же, нередко даже в крепкие морозы, отдыхали прямо на нартах в оленьих парках и сокуях.

Летом пастухи Хвостова готовили оленью упряжь, чинили нарты, утепляли избы да лабазы. А олени нагуливали жир на сочных, обдуваемых ветром лугах. Основное стадо уходило к морю, а в октябре, когда реки и озера покрывались льдом, возвращалось к озеру Пясино и ждало прочного зимника для аргиша.

Мотюмяку живет в Дудинском с Варварой и двумя пухлощекими сыновьями: Хоняку и Дельсюмяку. Старший, Хоняку, на отца смахивает: нос прямой, скулы глаза держат, чувствуется — в рост не пойдет, больно ноги при ходьбе широко расставляет. Но, видать, суетливым, как отец, не будет. А Дельсюмяку — мать своей красотой наградила. Волосы черные, густые, брови, как крылья гагары, с изломом, щеки круглые скулы спрятали. И все в меру: глаза, нос, губы.

В батраках держат якута Романа, крепкого жилистого человека. Он и плотник, и рыбак, и истопник, и сторож. Крутится вокруг балка день и ночь и зимой и летом. Работы всегда хватает, если ее видеть. А он видит, не ждет, пока Варвара пальцем укажет. Сам хозяйке подсказывает, что необходимо сделать.

В селе Хвостов бывает редко. Пока объедет владения, гляди, уже и зима хвост поджала от ясного дня да жаркого солнца. Есть у него передышка разве что весной да перед осенней распутицей. Вот тут он с Романом и рыбачит, и избу утепляет, и с сыновьями возится. А бывает, и среди лета появится какой-нибудь странствователь и просит Хвостова тундру показать, увезти за сотни верст к каким-нибудь озерам или рекам. Отнекивается Мотюмяку, больно по семье соскучился. Варвара хмурится, грустно смотрит на мужа:

— И наглядеться на тебя не успела — опять в тундру. Мальцы так и тебя забудут, Мотя.

Он виновато глядит на жену, оправдывается:

— Ты уж прости, Варя, но люди просят. А Бог велит помогать. Я ненадолго. Недельки три — и снова дома. Дети вырастут, научу их своему ремеслу проводника. В тундре он всегда нужен.

Варвара знает, пришлые в тундру без Хвостова не суются. Потеряться — не за понюх табаку! А с Мотюмяку — полная надежа! Знает, когда тундра человеку под ноги ложится! Приметы особые в уме держит, когда аргишит! Каждая сопка, каждое озерко, каждый ивняк свой лик имеет, на людской похожий. А лица людей и все, что посадил Бог в тундре, Хвостов помнит всю жизнь. И достает, при надобности, их из памяти одно за одним, сверяет с дорогой и в полярную темень, и в светлую пору. Ему доставляет радость показывать странствователям родную землю. Он знает, его земли всем хватит.

Вот и завтра аргиш с бывшим хозяином, а теперь компаньоном Киприяном Михайловичем Сотниковым.

Крепко позавтракав, Киприян Михайлович с Александром Петровичем собирались в дорогу, ходили на цыпочках, чтобы не разбудить Кривошапкина, которого решили не брать на залежи.

— Лучше пароходом сходите по рыбакам. Посмотрите, как живут крестьяне низовского общества, — намедни посоветовал ему Сотников, — пока мы сбегаем к горам.

— И то правда, — согласился Михаил Фомич. — Но проводить-то я вас — провожу.

На том и порешили. Екатерина укладывала в большой кожаный мешок ковриги хлеба, рыбные котлеты, вяленую осетрину, копченые гусиные окорочка, пачки чая, сахара и галеты.

На крыльце стоял бочонок с питьевой водой, а рядом — баночка с дегтем.

Несмотря на жару, одевались потеплее. Кытманов с трудом пытался натянуть бродни. Кожа скрипела, казалось, вот-вот лопнет от его усилий.

Киприян Михайлович хотел помочь, но когда поднял один сапог подошвой вверх, то запричитал:

— Александр Петрович, это на младенца. Ноги сразу отекут. Ходить не будешь. В тундре это беда. Возьми сорок пятый. С пимами будет хорошо.

Катерина вынесла из чулана бродни, похожие на ботфорты.

— Вот, Александр Петрович! Больших нет. В них Енисей можно перейти. Почти в мой рост. Примеряйте.

Кытманов, мокрый от натуги, с радостью сказал:

— Спасибо, Катенька! Проверю твои бродни. Авось, сухим с гор вернусь.

Киприян Михайлович вынес четыре свернутых и связанных белыми веревками спальных мешка, потом два ружья, два патронташа, четыре накомарника.

— В тундру едешь на день — берешь припасы на неделю. Едешь на неделю — припасы на месяц. Тундра — не всегда понятная бывает! — как бы оправдывался Сотников. — В июле у нас может и снежок сыпануть, и дождь брызнуть. И зима, и лето вместе.

— А что, на нартах поедем по земле?

— Не по воде же. Хотя тундра летом — почти болото сплошное. Тунгусы ведь зимой и летом на оленьих упряжках аргишат. Со всем скарбом. На сотни верст. И стада перегоняют. Сейчас низовские ушли к Карскому морю, а затундринские — к Лаптевым. У моря гнуса и комара почти нет. Прохлада от воды.

К дому подъехал на первой нарте Хвостов, остальные четыре шли цугом. На последней — пастух Тубяку.

— По четыре олешка хватит. Поклажа небольшая, — подошел Мотюмяку к Сотникову.

— Знакомьтесь, Александр Петрович! Это проводник Хвостов, владелец полуторатысячного стада ездовых оленей. Надежный человек!

Кытманов протянул ему руку.

— Слышал, слышал о тебе.

Хвостов робко вложил свою маленькую руку в широкую ладонь.

— Шибко большой человек. А ладонь, что смушка выпортка[21], — мягкая и теплая, — глядя снизу вверх на Кытманова, разулыбался Хвостов. — Я к руке Михалыча привык. Она другая. Шершавая, как шкура нерпы, но надежная.

— Шершавая, Митрий, от работы, а надежная ли? В тундре, ты знаешь, без надежности — каюк. Надежность во всем: и в человеке, и в упряжке, и в нартах, и в ружье. Чай пить будешь?

— Нет! Маленько дома пил. Пока хватит. Олени сытые ходить хотят.

Вышел на крыльцо, потягиваясь, Кривошапкин.

— Доброе утро, гости и хозяева! — почтительно обратился он к стоящим. — Хлопотное это дело — сборы в тундру. Вроде сто верст — не дорога, а забот хватает. Сколько ж туда ходу на оленях?

— Дня четыре. Смотря как реки, ручьи, — ответил Хвостов, — а зимой, налегке да на хороших оленях, полсуток хватит.

Кривошапкин подошел к Мотюмяку и стал рассматривать почти в упор.

— Ты какого роду-племени, человек?

— Некогда сейчас говорку держать, — ответил проводник, — в дорогу торопимся. Род я свой не помню, сиротой остался после мору. Священник меня спас. А народ мой называется — ня.

— Слышал и читал о твоем народе. Самобытный. Он первым появился на Таймыре еще до Рождества Христова. А у нас всех под одну гребенку тунгусами зовут. Хотя есть ня, ненцы, якуты, кето. Ученые, если займутся, разберутся: кто есть кто. На первый взгляд вроде одинаковы, а вникни, увидишь много различий у этих народов.

— Да Хвостов больше уже русский, чем нганасанин. Он нашу культуру освоил лучше, чем свою, спасибо отцу Евфимию. Ему впору князьцом быть да медную бляху властную на шее носить. Он грамоту знает, занимается своим делом. Власть ему ни к чему. Обременительна она. Свободы лишает, — пояснил Сотников.

— Ты прав, Киприян Михайлович! Обуза она, притом большая. Жду не дождусь, когда отставку примут, — запахнул на груди халат туруханский начальник.

— Обуза-то обуза! А многие хотят ее оседлать, как лошадь свою. Чтоб за поводья дернул, она и пошла, куда мне хочется. Это не власть! Управлять должен один, чтобы Россия двигалась только к лучшему, — вмешался Кытманов, надевая накомарник.

Забытый на время Хвостов подтянул упряжь на оленях и разматывал веревки для увязки поклажи на легких нартах.

Остальные, разговаривая, стали подносить припасы и укладывали на санки. Сначала сложили ружья, потом патроны, мешки с харчем на каждую нарту поровну, кроме упряжки Кытманова.

— Сюда ничего не класть. Гость тяжел, как мы с Тубяку, — посмотрел он снизу на Александра Петровича. — Куда такой вымахал? Выше сопок в тундре.

— Чем выше, тем дальше вижу! — ответил Кытманов, поднимая со ступеньки коробку с дегтем.

— Чем выше, тем больше комаров сядет, — засмеялся Хвостов. — А деготь летом в тундре — дело не последнее. Дайте и нам этой слякоти. В тундре мошка бесноватей, чем в селе. А ну-ка, Тубяку, собаку намажь.

Отъезжающие не жалели мази, тщательно втирая в кожу.

— Ее духу хватает часа на четыре. Потом комар снова блаженствует, а мошка залазит в любую щель в одежде. Катюша, перевяжи мне рукава! — позвал Киприян Михайлович. — А ты, Александр Петрович, не в Енисейске. Застегнись на все пуговицы, а воротник затяни веревками. Пусть душно, но от мошки спасение.

Катерина вытянула книзу рукава мужниной куртки, свела вплотную манжеты, проверила, не осталось ли лазеек для мошки, и, будто невзначай, скользнула по руке Киприяна Михайловича. На миг взгляды встретились. Этого было достаточно, чтобы понять друг друга. На их лица легла грусть.

Сотников, чтобы отвлечься, обратился к Кривошапкину:

— Михаил Фомич, сходите до Бреховских островов. Посмотрите, как живут сезонники. Там и юраков[22] много. А сегодня попаритесь со Зверевым и отцом Даниилом. — Ты, Катенька, накажи Акиму, чтобы тот баньку истопил да венички березовые замочил.

— Да, попариться не мешает! — поддержал Михаил Фомич. — На пароходе парилки нет. Тут Александру Петровичу надо подумать.

Кытманов засмеялся.

— Сейчас в деле проект судна дальнего плавания «Утренняя заря». Там будут отдельные каюты для комсостава. И душевая. Я же не зря говорил, чем выше человек, тем дальше видит. Я на этой «Заре» пройду по разводьям от Енисейска до Мурманска, минуя льды. Причем без дополнительной бункеровки.

— Ну ты, Александр Петрович, размахнулся! — не поверил туруханский начальник. — Такие пароходы, наверное, появятся только к концу века. Попробуй — пройди льды! Сколько парусников ушло на дно!

— Наука пока отстает. Океан Ледовый никто толком не изучает. Считают бессмыслицей. А когда будем знать направление движения льдов, появление разводий, тогда и пароходом лавировать станем. Кытманов, друга мои, слов на ветер не бросает. Мы утрем нос Европам. Именно мы — сибиряки!

— Да! — словно спохватился Киприян Михайлович. — С твоего позволения, пусть капитан покажет людям машину и прокатит по Енисею. Даже Герасимов просился с детьми.

— Лады, Киприян Михайлович! Михаил Фомич передаст просьбу капитану.

У причала дымил пароход. Шла разгрузка «Енисея» и барж. Грузители, словно муравьи, цепочкой сноровисто сновали по сходням с мешками, тюками, ящиками. На берегу сначала штабелевали, затем грузили в одноколесные тачки и по деревянному настилу катили на угор к лабазам.

— Ты, Киприян Михайлович, так скоро людей загонишь, а разгружают медленно. Работа непосильная. Я скоро поставлю на пароходы лебедки. Тогда трюмы легче освобождать будет. А тебе надо строить деревянную эстакаду и ручной конвейер. Видел, как в Енисейске, на пристани. Тогда все и пойдет с причала до самого лабаза. А так катали падают.

— У меня руки не доходят. Если уголь будет, без конвейера не обойдешься. Годка через три построю эстакаду. На Алтае и закажу конвейер.

— Тогда у тебя и суда меньше будут простаивать. Это копейку сбережет.

Киприян Михайлович согласно кивнул и посмотрел на хронометр.

— Ну ладно, по-моему все уложили. Пора трогать. Митрий, выводи оленей.

* * *

Сотников и Кытманов шли рядом с нартами, пока не минули Мало-Дудинское и двинулись вдоль правого берега реки Дудинки. Хвостов сидел на передней санке[23] и тыкал хореем оленей. Рядом с ним на иряке лежала собака Мунси. Ее шерсть лоснилась на солнце от дегтя. На последней нарте трубкой попыхивал Тубяку.

Идти становилось труднее и труднее. Ноги увязали в хляби. Небольшие островки суши, даже кочки, покрытые мхом, лишайником, пушицей, с надеждой притягивали путников. Ведь кочка все-таки — не хлябь. У грузного Кытманова испарина опустилась с плеч до пояса, превращаясь в капли смешанного с дегтем пота. Он со злостью раз за разом поднимал накомарник, чтобы схватить ртом глоток свежего и прохладного воздуха да остудить потное лицо.

Хвостов остановил упряжку.

— Михалыч! Пора садиться, быстрее пойдем. Ягель[24] хороший под ногами. Олень бежать хочет от паутов.

Сотников поудобней усадил на нарты Кытманова, на третьи сел сам, поджав по-тунгусски ногу под себя. Хвостов еще раз обошел упряжки, посмотрел, не растряслась ли поклажа, не избиты ли копыта у оленей.

— Поехали! — крикнул Мотюмяку и развернул свою сайку вдоль реки. — Теперь до самой переправы.

Слышно, как в скрытых ивняком озерах галдят утки, пронзительно вопят гагары, тревожно кричат чайки, в камнях пищат свищухи. В небе парят канюки, выслеживая полевок[25]. Тундра живет своей жизнью. Пять упряжек идут по тундре, почти не нарушая гармонию ее бытия. Олени местами бегут резво, почуяв под копытами ягель. Сотников иногда окликает Кытманова, если замечает что-то интересное.

Взлетела стая куропаток, чуть не зацепив седоков крыльями. «Не боятся, чертята. Ждут, пока олени заденут. Тогда взмоют», — сделал вывод Александр Петрович. А куропатки, опоясав круг, почти коснулись крыльями ивняка и возвратились на прежнее место.

— Хитра птица! — крикнул он Сотникову.

— Видно, травку там надыбали вкуснее, чем где-либо, — пояснил купец Кытманову. — А может, червей разгребли.

Александр Петрович достал из чехла бинокль. Метнулся взглядом по сопкам, покрытым темно-зеленым кустарником, по закрывающемуся тучами горизонту, потом по оленьим рогам своей упряжки, спине Хвостова и застыл в распадке, где на клоке снега стоял на задних лапах зверек.

— Киприян Михайлович, взгляни вправо, на снежок. То ли лиса, то ли песец? — крикнул Кытманов и снова припал к окулярам.

— Песец! — подтвердил Сотников. — Учуял нас, вот и вытянул шею вверх, чтобы удостовериться. Хитрый, как лис!

Олени фыркали, на губах появилась пена, шерсть на спинах завлажнела. Хвостов оглянулся и увидел озадаченный взгляд купца.

— Рано, Михалыч. Переели перед дорогой. Вот пена и пошла. Скоро брод. Там и отдохнут.

Часа через два прямо на пути оказалась широкая и бурная река.

— Надо маленько вверх пройти. Там мельче и уже. — Хвостов соскочил с санки. — Это у Гнилого Камня. Я ходил тут много раз. Оленей выпрягу, переведу, а потом иряки перенесем. Вода мала, бродни высокие.

Сотников и Кытманов сошли с нарт. Хотелось поразмять тело, расходить упревшие ноги. Шли берегом реки, обходя пышные кустарники ивняка и почти в олений рост валуны. Мошка нагло лезла под одежду чуя запах человеческого тела. Сотников на ходу достал из рюкзака мазь и передал Кытманову:

— Обнови, а то мошка покоя не даст.

Александр Петрович сунул влажную и скользкую руку под вуаль накомарника и гладил лицо, шею, расстегнул пуговицы и потер ладонью грудь. Приятный холодок обдал шею. «Какая прелесть — прохлада», — подумал Кытманов. Захотелось раздеться и окунуться в эту бурлящую рядом воду.

— Эх, было бы это в Енисейске. Не вылез бы из реки, пока душу бы не остудил водой! — засмеялся судовладелец.

— Терпи, Александр Петрович, в тайге тоже гнуса не меньше. Видно, на приисках тебе не раз докучал.

— Было, было. Но такой мошки еще не видел. Смотри, — показал он на руку, — присосалась, и не слышно, а волдырь уже растет. И деготь — не помеха. Как же здесь летом работать? Тут лето страшней зимы. Страшней этим гнусом. Найдем ли охотников уголь колоть?

— Найдем! На рыбалку просятся — спасу нет! Выбор есть. Беру самых крепких и надежных. Не дармоедов. И плачу с каждой бочки соленой рыбы. Остальное мое: лодки, сети, соль, тара, избушки, вешала, нитки, ведра и еда. Пока недовольных не было. После путины все уплывают с деньгами. Причем с хорошими.

— Рыбачить — не уголь кайлами долбить. Легче и чище. Там сама мать-природа рыбу в сети гонит. А тут мерзлота держит в каменном мешке все залежи.

— Подожди, Александр Петрович, посмотрим сами, знатоков пригласим. Словом, услышим, стоит ли игра свеч. Может, тут запасов лишь лет на десяток. Стоит ли с этим возиться?

— И то так! — согласился судовладелец.

Река стала уже. Дно было усеяно крупными валунами, торчащими из воды. Кусты ивняка свисали над бегущей водой, создавая дрожащие тени. Взлетела стайка чирков и, петляя, скрылась за Гнилым Камнем. Хвостов развернул упряжку поперек движения.

— Кажись, прибыли, — сказал он.

Пологий участок берега будто обидела природа. Серый песок казался мрачным среди буйствующего вокруг разнотравья. Видно, что этой переправой ходили не один десяток лет, проложив оленьими копытами и нартами песчаную дорогу до самой воды. Мотюмяку с Тубяку быстро распрягли оленей, подтянули повыше голенища бродней и вошли в воду. Оленей вели за собой на поводке. Те на ходу пили воду, фыркали, трясли ушами. Хвостов их не понукал. Они понимали его по легким подергиваниям поводка.

— Ты смотри, воды не боятся. Лошади — и то трусливей! — удивился Кытманов.

— Это таежные олени. Для них что снег, что вода. Все нипочем. Это же ручеек. Они тысячами Енисей переплывают. И переправы — в несколько верст, а глубина — копытами не достанешь. Да еще течение! — пояснил Сотников.

Тубяку остался на левом берегу с оленями, а Мотюмяку вернулся назад.

— Воды набрал в сапоги? — поинтересовался Сотников.

Хвостов лег на землю, поднял вверх одну ногу, потом вторую.

Вода из бродней не лилась.

— Значит не успел, коль сухо, — сказал Александр Петрович. — А у нас голяшки еще длинней. Главное, не оступиться.

Они перенесли ружья, спальные мешки, бутыли. Остались иряки с привязанной поклажей. Нарты несли над водой, чтобы не замочить провизию, хотя она и была в кожаных мешках.

— Киприян Михайлович, не пора ли червячка заморить? Александр Петрович протрясся на нартах. Еда вниз ушла, — пошутил Мотюмяку, глядя на Кытманова.

— Можно и заморить. Доставай припасы. Будем обедать.

Тубяку увел оленей от берега, нашел обдуваемое ягельное место и посадил их на длинный поводок, для отдыха.

Потом собрал и поджег кучу ерника и мха. Густой дым завис над землей.

На одном из иряков разложили съестное. Ели быстро, опасаясь летящего прямо в рот гнуса. Даже дымокур был бессилен перед нахальными насекомыми.

Пока чаевничали да говорили о том о сем, мало кто прислушивался к пронзительным крикам гагар, долетающим с неба и со спрятавшихся в ивняке озер.

— Гагара шибко стонет. Погода плохая идет! — посмотрел в небо Мотюмяку. — Надо успеть пройти еще верст десять. Скоро горы, там ветер меньше.

И опять поскрипывают санки, слышится приглушенный голос Хвостова, понятный лишь оленям да пастуху Тубяку. Собака спит на оленьей шкуре, положив голову на передние лапы, вздрагивает и просыпается, когда нарта почти ложится набок или вспорхнет куропатка, будто выстрел. Мунси в такие минуты открывает глаза и с надеждой смотрит на своего хозяина Хвостова, будто верит, что тот не даст ее в обиду, не позволит опрокинуться нарте.

Тубяку на иряке клюет носом, спит с поводком на руке. С нарт слетит — олени не убегут. Он не выпустит веревку из рук до тех пор, пока не остановятся олени, даже если они поволокут по земле.

Небо хмурится. Задул холодный север, и сразу летняя тундра превратилась в осеннюю. Встревожились птицы, прячась в кустарниках и в высокой траве от наседающего сверху ветра. Пошел редкий снежок, потом гуще и гуще. Побелели вершины сопок, зелень листвы.

— Вот тебе и лето! — крикнул Кытманов съежившемуся Сотникову. — Июль, а снег, как в октябре!

— Удивляйся, Александр Петрович, но это не зима. Это север проказничает. Такое у нас бывает. Ветер переменится, юг подует и эту белую пелену как собака языком слижет.

А у Александра Петровича в голове сомнения. Не возьмет в толк, как ориентируется в этом бездорожье Хвостов, когда тундра, куда ни кинь, везде кажется одинаковой? По озерам? Дак их сотни, больших и малых! Одни пересыхают, другие рождаются после дождей и таяния, третьи — родниками живут. Речки быстрые да коварные: то широки, под стать Енисею, то суживаются до какого-нибудь безымянного ручья. Кытманову все надо знать да осмыслить. Будущие затраты, хоть и не подсчитанные, уже пугают. Все-таки не ближний свет этот Север! Каждая верста, будь то по воде или по тундре, в большую копейку выльется. Его никто не неволит, но азарт берет свое. Привык он везде быть первым.

Хвостов резко ставит оленей поперек санки и останавливается. Седоки сходят с нарт попыхтеть трубками. Начинается узкая безветренная долина. Кытманову хочется разузнать, как Хвостов находит дорогу.

— Слышь, Мотюмяку, как ты тундру видишь?

— Не знаю, Александр Петрович! Небо, солнце, ветер, реки, сопки вижу, слушаю. Головой что-то кумекаю. Олешки умные. Бредут, куда хозяину надо.

— Не понял! Олени умные, что ли? Я тебя спрашиваю. Ты в тундре плутал когда-нибудь?

— Плутал? В пургу, по-моему, плутал. В «куропачьем чуме» ночевал. Буря утихла. Сам дорогу нашел.

— Киприян Михайлович, может, ты какие секреты знаешь?

— Не знаю! Я по тундре много езжу, но всегда с опытными каюрами. У каждого тунгуса нюх особый. У них есть то, чего у нас с тобой нет. И сколько лет в тундре ни живи, такими не станем. У них свое видение, свой дар. Проведи Хвостова по улицам Енисейска, и он заплутает, а здесь как рыба в воде. Видишь, даже он, грамотный и умный, не может объяснить. Это, вероятно, то, что зовут интуицией.

— Значит, для перевозки грузов и людей пригодны только тунгусы?

— Почему? Плотники, грузители могут быть пришлые. Нарт понадобится не меньше тысячи да на поломки — запас. Сбрую оленью они режут сами из оленьих шкур и шьют. Ну и оленей тысячи полторы саночных. Это на первый случай. А потом много чего понадобится. Ты, наверное, понял, что Хвостов в дороге придерживается общего направления, а именно к Норильским горам. Зная местность, он ведет нас по низинам, по почти ровным местам, где есть моховой покров, где оленям легче тянуть поклажу. Ведет по только ему известным приметам.

— Вон большие озера! — показал на север Мотюмяку. — Их пройдем, и потом на восток, к горам. Однако прямо идти нельзя. Острый камень протрет полозы наших санок. Олень копыта побьет. Слабый станет. Дорога длинней будет. Надо свежую долину искать, чтобы к горам попасть.

— Давай выйдем к Дудинке, перейдем вброд! — предложил до сих пор молчавший Тубяку.

Сотников с Кытмановым переглянулись. В такую погоду не хотелось лезть в воду.

Через час они пересекли реку, бегущую с гор на запад. Хвостов пояснил: эта речка впадает в Енисей у села Дудинского и Киприян Михайлович даже рыбачил удочкой на ее берегу.

— А я и не узнал. У нас она раза в четыре шире, да и не такая быстрая. Там глубина сажени три. А здесь пешком перешли.

На левом берегу Дудинки разожгли костер, поужинали и легли отдыхать прямо на санках. Хвостов с Тубяку по очереди поддерживали костер и караулили оленей. Где-то за полночь Тубяку увидел, как олени сбились в кучу, настороженно подняли уши и приблизились к костру, ища защиты у человека. Тубяку взял ружье и пошел в сторону жидкого леса. Мунси останавливалась, принюхивалась и потом резко кинулась в лесок.

— Мунси, назад! — крикнул Тубяку. — Стой!

Мунси нехотя вернулась к пастуху, тревожно водила головой, словно чувствовала недалеко затаившегося врага. Послышался волчий вой. Тубяку вскинул ружье и выстрелил на звук. Спящие проснулись, схватились за ружья.

— Где они? — спросил Хвостов.

— К той сосне ушли, видишь?

— Вижу! Трое. Небось, не голодные, коль восвояси ушли.

Сотников с Кытмановым достали бинокли и увидели у подножия сопки три серых силуэта.

— Волк, волчица и волчонок. На охоту вышли, — сказал Киприян Михайлович.

— Хорошо, что Тубяку не спал! — обрадовался Кытманов.

— В тундре, как в тайге, свои законы, — поправил Сотников. — Надо каждый шаг осторожничать. Тут много бед затаилось. Это на первый взгляд здесь тишина. Как говорит Хвостов, здесь за человеком наблюдают десятки глаз. И человек для них — враг. Канюк в небе завис, видишь? Он не мышь-полевку выглядывает, нас стережет и криками сородичей предупреждает. А волки вроде отошли, но еще долго от нас не отстанут. Будут кругами по нашему следу идти не одну версту. Их даже выстрел не отпугнул. А песцы, облинявшие, в пушице спрятались. Нас караулят и мышей ловят. Если бы не Тубяку, могли остаться без оленей. Волки б разогнали их, а некоторых и задрали.

— Ладно. Ложитесь, досыпайте. Я сторожить буду! — успокоил Хвостов.

Он подбросил сушняка, сверху покрыл мхом, снял бродни и вытянул ноги к костру. От сырых пимов шел пар. В небе загоралось раннее утро.

На третий день пути вошли в широкую пологую долину, окаймленную с западной стороны горами, и двинулись вдоль реки Ергалак. Олени брели медленно. Путешественники, кроме Хвостова, идут каждый у своей нарты, держа в руках поводки. Дают передохнуть животным. Даже Мунси соскочила с иряка и бежала в хвосте аргиша, принюхиваясь к оленьим следам. И в долине, и на склонах сопок густые заросли леса. Красивые места вдохновляют и прибавляют сил. Александр Петрович снова в изумлении:

— Мы, Киприян Михайлович, на юг идем? Тайга ведь начинается! Так недалеко и до Енисейска, — пошутил судовладелец. — Не заплутал ли Мотюмяку? Он же говорил, что залежи северо-восточнее Дудинского.

Кытманов говорил шепотом, чтобы не обидеть Хвостова. Сотников отрицательно мотал головой.

— Ты на проводника не гневись. Он тундровик от Бога. А тайга здесь не от юга. Лес закрыт с севера горами. Долина — как оазис. Вот и растут здесь буйно: и ель, и сосна, и лиственница, и береза. Только, может, чуть пожиже, чем тайга енисейская.

— До тайги нашей далеко, как Енисейску до Петербурга. У нас лесина так лесина, а тут ветки, а не стволы. О колено переломишь, — возразил Кытманов. — Что ж ты дом рубил в Енисейске, а не с этих веток?

— Это для времянок пойдет, для балков. А настоящая изба только с твоей тайги, — согласился Сотников. — И для штолен нужен лес строевой, а не эти карандаши. Плоты будем буксировать огромные.

К вечеру подошли к большому озеру. Оно, будто огромная чаша, блестело среди ровной, как столешница, тундры.

— Озеро Дорожное! — объявил Хвостов. — Еще денек, и будем на месте!

За Дорожным снова пошли невысокие гряды и сопки.

— Начинается предгорье Норильских гор. Реку Амбарную пройдем и выйдем в долину, — пояснил Сотников Кытманову. — Узнаю знакомые места. Терпи. Немного осталось.

— Уже сидеть на иряке надоело, — с непривычки ерзал на санках Кытманов, то подгибая, то вытягивая длинные ноги. — Задницу отсидел, пройтись охота. На шкуре сижу, а кости ломит.

— Это тебе не карета! Привычка во всем нужна. Зимой почти не трясет. Снег ровный, как стекло. Олени раза в три быстрее бегут, чем по ягелю. Бывало, путь дальний — верст сорок — пятьдесят, привяжешь себя к санке и спишь, когда с каюром едешь. Лицо спрячешь в сокуй и кемаришь верст двадцать. На станке передохнешь, чайку попьешь, оленей сменишь — и дальше. Только сильная пурга и останавливала.

Шли пологим берегом Амбарной, выискивая широкое место, где течение слабее и глубина меньше. Вешняя вода еще не спала, но даже она не скрыла огромные валуны, усеявшие дно реки.

— Здесь будем пробовать! — сказал Хвостов, спускаясь с хореем к воде. Он подтянул голенища бродней почти до паха и осторожно вошел в воду. Пройдя половину реки, Мотюмяку зашатался под напором воды, но хорей помог устоять на ногах.

— С ног валит! — крикнул он, черпнув голенищами порцию ледяной воды. Поежился, вздрогнул от холода и, ощупывая хореем дно, пошел дальше. Ближе к левому берегу дно стало чище, вода ниже, и он без приключений добрался до суши. Три спутника с берега криками подбадривали своего проводника, принявшего ледяную купель.

— Терпи, сын Божий, скоро ромом согреем, чтобы никакая лихоманка не привязалась, — кричал Сотников.

— Дабы вода не сбила с ног, идите цепочкой, страхуя друг друга! — советовал вымокший Хвостов. — Вы-то оба тяжелые, устоите, а Тубяку может свалить. У вас и голяшки почти в мой рост. Я к вам.

И он снова перешел Амбарную.

Хвостов и Тубяку распрягли оленей, развязали веревки на иряках и, став цепочкой поперек реки, стали передавать друг другу пожитки. Последними поодиночке переносили нарты. Освобожденные от упряжи олени сами переплыли реку за хозяевами.

Сотников помог Тубяку нарубить сухого ивняка и березы-сухостоя. Благо их вокруг было вдосталь. Правда, у костра остался только Кытманов, остальные занимались каждый своим делом. Мотюмяку и Тубяку сняли бродни, вылили из них воду, отжали пимы, вывернули голяшками наружу и аккуратно разложили у костра. На себя надели летние парки и бумазейные кальсоны, предусмотрительно положенные Катериной.

День прохладный, не комарный. Олени на длинном поводке паслись на опушке, выискивая сытный ягель. В лес не заходили, боясь спрятавшихся в листве комаров. Сотников с Кытмановым собирали на берегу разноцветные камешки и складывали в сумку. Тубяку поставил пущальню[26] и вскоре принес пару жирных задыхающихся чиров. Решили посагудать[27]. Ели трепещущуюся рыбу, ловко отрезая ножами куски свеженины у самых губ. Киприян Михайлович — с солью, а нганасаны по привычке — пресно.

— Вон за той грядой видите вершину? — спросил Хвостов, прожевывая очередной кусок, и показал ножом на восток. — Это Медвежий Камень. Там есть уголь и руда. Кажется, рядом. Еще два перехода — и мы у горы.

Чиры шли за милую душу. И Сотников, и Мотюмяку, и Тубяку только причмокивали губами, наслаждаясь едой. Головы отдали Мунси, и она захрустела, уминая мягкую рыбью кость. Александр Петрович укоризненно качал головой.

— Ну людоеды, ну африканцы!

— А ты строганину пробовал? — поинтересовался Сотников. — Нет? А зря! Если б не строганина, цинга свалила бы всю тундру. От нее нет спасу, кроме строганины. Она и еда, и снадобье. Картошки не надо, а строганину дай. Это ж Север. А сагудай! Мягче его нет закуски из живности.

— Верю, глядя на вас. Глазами хочется, а душу воротит. Не могу побороть себя. Пока. Может, позже и пойдет, а сейчас — нет!

— Тогда ешь гуся копченого, коль свеженины не хочешь.

Выпили рому, закусили гусем да вяленой рыбой. Долго пили чай, как и положено при аргише. Курили Тубяку и Кытманов.

— Лучше строганину есть, чем дым глотать! — упрекнул шутливо Киприян Михайлович Кытманова. — Твоя привычка губительна, а моя — полезна для здоровья.

— Каждому — свое! — ответил судовладелец. — Но с трубкой легче думается.

— Не знаю. Не курю, а думаю постоянно. Считаю, голова без дыма светлее и нутро чище. Да и характер люблю держать. Брат Петр курит табачок черкасский, полжизни меня окуривает, а дым глотать не приневолил. Люблю стоять на своем.

Мотюмяку ощупывал сушившуюся одежду, влажные места подставлял огню, встряхивал и опять раскладывал ее на горячие от костра камни. Тубяку, в сухих запасных бокарях, караулил стадо, попыхивая трубкой. Потом поочередно поставил иряки торцом, осмотрел полозья и сказал:

— Сильно камень дерет дерево. Назад может не хватить.

— Заменим. Я взял четыре полоза и шесть копыльев[28]. Они на свободной санке в парусине, — успокоил Мотюмяку молодого Тубяку.

Кытманов достал карманные часы:

— Без четверти двенадцать, а ночи не видать. Может, двинемся дальше? Как олешки, Мотюмяку?

— Отдохнули. Можно аргишить.

Олени бодро пересекли невысокую цепь холмов «Шею» и вскоре подошли к северному уступу горы Медвежий Камень. Обогнув ее, вышли на ровную площадку Норильских гор. Здесь лето было в полном разгаре. У подножия горы настоящий лес. Лиственницы распустились, наполнив воздух своим ароматом. Рядом белоствольные невзрачные березы, кое-где северная ель. А на склонах — пышные кустарники ольхи, ивы, между ними — целые луга сочной травы. Округа наполнена птичьими голосами. Предвкушая конец нелегкого пути, все идут рядом с нартами, откинув сетки накомарников и вдыхая теплый летний воздух. В распадках гор пятна потемневшего снега напоминают о недавней зиме.

— Шабаш! — по-плотницки крикнул Хвостов. — Здесь будет наш станок. Медь рядом, а вон Угольный ручей. Там горючий камень.

Он резко остановил оленей.

— Тубяку, оленей выпрячь — и в горы. Там прохладней и ягеля полно. А тут — гнус. Бери провизию, ружье, одну иряку — и в путь. Я думаю, два дня нам хватит? — Хвостов смотрел на Сотникова.

— Как бегать будем! Надо горы обойти, осмотреть, камни собрать. Покумекать кое над чем вместе. Кытманов должен посмотреть. Он дока в золоте. Может, и в меди будет.

— Ладно, Тубяку! Два дня. Сигнал к спуску — два выстрела. У тебя беда — три выстрела. Понял?

— Понял. Возьми бинокль с собой.

Палатку развернули быстро. Наломали мягкого ивняка, покрыли им песок внутри палатки. Развернули и расстелили спальные мешки, а посередине поставили одну санку. Киприян Михайлович достал из вещмешка трехрожковый подсвечник и поставил на иряку. Зажег две свечи:

— Иди, Александр Петрович, погляди. В палатке от двух свечей светло. Можно даже кое-что и записать. Правда, мы купцы, а не топографы, но местность придется зарисовать. Ученые тут нужны в первую голову.

— Конечно, Киприян Михайлович, утрясемся — запишем. Надо посчитать, сколько рек и ручьев по пути от Енисея до этих гор. Выяснить, где залегают пласты. Реки разведать на заход судов. А потом уж заявлять это месторождение. Работы тут на десятилетия, а жизнь не так и длинна. Может, возьмем ружья да прогуляемся. У меня уже зуд.

— Не терпится тебе, Александр Петрович! Со мной то же самое было, когда попал сюда. Думал, вдруг рядом с медью и золотишко заблестит. Походили, поискали, песок в реках смотрели, но так и не нашли. Правда, я не успокоился, но и не огорчился.

Они надели надоевшие за дорогу и пропахшие дегтем и потом накомарники, взяли ружья и бинокли и двинулись вдоль Угольного ручья. Хвостов предостерег:

— Ходите так, чтобы палатка все время в глазу была, а костер зажгу — дымок ищите. В тундре много одинаковых мест, плутать можно. Не расходитесь. Теряться станете — стреляйте! Завтра на олешках смотреть будем.

И они медленно двинулись к нависшему над долиной утесу.

— Давай Медвежий Камень осмотрим! — предложил Сотников. — Вон, гляди, угольные осыпи.

Оба увидели: северный край горы, словно поясом, перетянут угольной осыпью. Она расширялась книзу и тянулась по склону ущелья на юг.

— Пойдем ближе к ручью, авось там уголек лучше видать, — предложил Сотников.

Ущелье неглубокое, но обе его стороны закрыты углем, доходящим до дна. Местами, сквозь осыпи, выдавалась порода, тусклым цветом выпадавшая из привычного восприятия угольных залежей.

— Киприян Михайлович, смотри, порода. Метра три толщиной — не меньше. Как в Хакасии. Ее даже топка парохода не может сварить. Но рубить ее придется, чтобы уголь достать.

Обогнули гору с западной стороны. Шли, считая каждый шаг, чтобы хоть на глазок определить площадь угольных выходов. Смотрели в бинокли. Почти от вершины горы и до подножия блестела на солнце осыпь.

— Пожалуй, две с лишним версты, — подытожил Киприян Михайлович.

Соседняя, к востоку, гора состояла почти целиком из каменных выступов, а между ними лишь кое-где виднелась угольная пыль.

— Вроде такая же гора, а угля почти нет. Зато глянь на эту породу с примазками медной зелени и сини.

Кытманов поднял с земли камень.

— Тяжеленный. Металлом отдает по плотности. Это, вероятно, и есть медная руда с примесью. Зелень как раз на медь смахивает. Окислилась. Эх, рудознатца бы сюда! Ну, мой друг, хоть крути, хоть верти, а уголь и медь здесь имеются. Завтра обнюхаем еще две горы. Может, и золотишко попадется.

— Не торопись, Александр Петрович! Дела в спешке не решишь. Это не пароход строить с английским паровиком. Тут каждая ошибка не в одну копейку влетит. Ни я, ни ты — не доки. Грамотеи нужны. Может, сначала начнем кустарями. Там втянем и других. Медь для России нужна не меньше золота.

— Нужна-то нужна, но ведь каждый пуд станет втридорога. Выплавь да доставь куда надо. Найдутся ли покупатели? А качество?

— А из Америки ближе и дешевле? Не верю. А не дай бог война? Иноземцы откажут. В Крымскую медь не дали! Все контракты разорвали. А без меди сейчас — и война не война.

— Понимаешь, пугает меня эта пустыня. Даже, когда сквозь льды пойдут пароходы, меня это уже не обрадует. Далеко залежи от Енисея. Чугунка потребуется. А по болоту ее еще никто и нигде не тянул. Даже Николаевская обходила и озера, и болота. А здесь и обходить нечего: вся тундра — топь. Везде насыпь нужна.

— Я не понимаю, Александр Петрович. Я ведь чугунки в жизни не видел.

— Увидишь. Доведут до океана. Уже до Урала дошли, а там — Красноярск, Иркутск. Забузят гужевики без работы!

— Зря ты, Александр Петрович! Лошадки останутся завсегда. В тайгу железку не поведут, а конь хоть где пройдет.

— Поведут. И в Енисейске она будет. И до Дудинского дойдет. Было бы что возить. Пароход на Енисее только летом полезен, а паровоз на погоду не смотрит. Правда, заносов снежных боится. А так ему только дрова, уголь да мазут подавай. И попыхтит он туда, куда путь железный ведет.

Киприян Михайлович окинул взглядом обступившие горы.

— А мы с тобой, Александр Петрович, может, эти горы с землей сровняем, выберем из них и медь, и уголек. Время идет к тому. И не боись многотысячных верст. Все они лягут нам под ноги.

— Дай Бог! Только не хотелось, чтобы кто-то раньше нас застолбил это место. Ты же знаешь, запас ноздри не щекочет.

— Не волнуйся! Пока я здесь хозяин, никто мимо меня не пройдет. А столб поставлю, когда уверуюсь в этих залежах.

— И все равно страх из меня не ушел. Как здесь можно полнокровно жить и работать? Летом — каторга от гнуса, а зимой, как ты говоришь, — от морозов да пург. Хотя красота неописуема. Тут Бог, по-моему, собрал всего понемножку: и красот, и уродств. И землю насытил видимым и не видимым нами богатством.

— Жаль, что я не художник! — с сожалением сказал Сотников. — Такая красота сама просится на холст: и горы, и лес, и ручьи, и эта долина, усеянная жарками, ромашками и полярными маками.

— Не огорчайся, дружище! Другие нарисуют, а нам успеть бы хоть холст подготовить. А это не легкое дело. От холста зависит, сколько жить картине.

— Так-то оно так. Но я бы хотел сам ощутить радость жизни в этой долине с дымом заводов, гудками паровозов, светящимися окнами домов и веселыми людскими голосами.

— Мне говоришь, не торопись, а сам торопишься, Киприян Михайлович! Может, без нас, но придет в тундру свежая жизнь. Разродится вечная мерзлота и медью, и другими сокровищами, которые удивят и притянут людей сюда. И скажут потомки, что у истоков новой жизни стояли купцы: Сотников и Кытманов.

Вдоль склона Медвежьего Камня поднималась узкая полоса дыма. Это Мотюмяку хозяйничал на стоянке. Александр Петрович взглянул в бинокль, обежал взглядом вершину горы, потом по склону скатился на край плато и увидел оленей.

— Смотри, вон наши пасутся. И Тубяку с ружьем и собакой. Стоит, как хозяин. Вроде в своем поместье. Удивляюсь, но делаю вывод: для тунгуса вся тундра — дом родной. Завидую им. Неприхотливы. Заметил, что удобств не ищут, но из всего стараются извлечь пользу. Даже из обстоятельств.

— Не все такие. Лодырей хватает, как и среди русских. Многие живут одним днем. Рыбы поймал на уху — больше не надо. Завтра еще проверит сеть. Лишнее ему — ни к чему.

— А может, от бережливости, чтобы и назавтра хватило, хотя тундра и рыбой, и мясом, и птицей — всех прокормит. Тут пришлым, видать, еще предстоит понять тунгусов. Боюсь, что это понимание может растлить их хрупкие души.

Кытманов, рассуждая, то опускал, то подносил бинокль к глазам, осмысливая увиденное.

— Окинул панораму. Красота нетронутая. Представляешь, мы с тобой первые из русских. Миклухо-Маклай на Канары собрался, а мы — у тунгусов. Газеты шумят об ученом. Как же? Русский — на Канарах. Кидаемся к чужим, а своих аборигенов кто будет на ноги ставить? У нас Север тунгусами забит. Их надо приобщать к цивилизации, а не каких-то людоедов.

— Приобщать их не надо. У них своя культура, способная выжить и развиваться только в ею выбранном темпе. Ускорь его — и задохнется она, как загнанная лошадь, исчезнет постепенно, как высыхает озеро летом. А что мы первые русские, ошибочка, Кытманов, произошла. Лет сто пятьдесят — двести назад здесь мангазейцы-кустари уже плавили медь. Видишь, нож у меня. Рукоять медными кольцами набрана. И вензель мастера мангазейского. Год одна тысяча шестьсот шестьдесят шестой. Кольца эти из норильской меди. Когда Мангазея ушла в небытие, именно тунгусы передавали из поколения в поколение легенду о горючем камне и хранили память об этих загадочных горах.

Кытманов с восхищением слушал Сотникова и удивлялся, что перед ним уже не купец, а тонкий и наблюдательный этнограф. А может, просто человек, понявший душу маленького северного народа.

Когда Киприян Михайлович закончил монолог, Кытманов многозначительно сказал:

— У тебя голова для больших дел. Ты превзошел в себе и урядника, и купца, и этнографа. У тебя цепкий, сообразительный ум, схватывающий самую суть в ворохе мыслей. Ты порой даже меня, опытного мужика, удивляешь своими суждениями. У меня есть мыслишка. Если ученые подтвердят ценность залежей, то давай их назовем в честь Александра Невского. Он был истинным патриотом Руси.

— Я не против. Угольные пусть будут Александровские, а медные — Невские. Это войдет в будущую заявку.

Глава 5

Уже ни один год милуются Киприян Михайлович с Катюшей. Милуются не только когда рядом, но и в разлуках частых, какие всегда длиннее встреч. И виною тому жизнь купеческая беспокойная! Нередко остается лишь в мыслях и в сердце держать друг друга да весточками обмениваться через оказию. А в тундре оказия редка, как изморозь в июле. Однако бывает, собачьи и оленьи упряжки заходят в Дудинское по торговым и почтовым делам. И успевает Киприян Михайлович на каком-нибудь станке, будь то в низовье Енисея или по Хатангскому зимнику, перехватить каюра и послать с ним весточку женушке. А там, между поручениями приказчикам, вписаны, как бы невзначай, пять-шесть слов ей самой. Да такие ласковые и неподдельные, что сразу оседают в Катином сердце.

Прижмет она письмишко к груди, потом снова пробежит глазами, поднесет к губам, принюхается к листочку, пытаясь отыскать знакомый запах мужа, не выветрившийся в дальней дороге, не угасший в хмельных и прокуренных припутных дворах. А она посылает ему то вареги, то носки, связанные из собачьего пуха, то свежее белье, то замороженные пельмени из оленьего мяса, до которых охоч Кипа. Радуется он каждой весточке любимой, каждому ее подарку Радуется по-мужски скупо, не лицом, а душой, — для других незаметно. Не принято в этих малолюдных краях ни радость, ни грусть выставлять наружу. После смерти трехмесячного первенца Катерина снова родила Киприяну сына: головастенького, с жидкими черными волосиками до залысин. Глазенки маленькие, серенькие, сверкают кругляшками зрачков! Часто вспоминает он в дороге, как, сидя на кухне, услышал легкий шлепок, детский плач и голос повитухи: «Сынок!» Он едва сдержался, чтобы не кинуться в спальню и взглянуть на появившегося на свет ребенка. Пока повитуха Марфа Тихоновна перевязывала пуповину, обмывала малыша и обиходила роженицу, Киприян Михайлович метался по кухне возбужденно-радостный и любопытный: какой он там, наследник? Мучило неведение. Киприяну казалось, время для него остановилось. Он с нетерпением ждал бабчиху. Наконец в кухню впорхнула помолодевшая взглядом Марфа Тихоновна с ребенком на руках:

— Смотрите, тятенька, на чадо свое! Не глаза, а зрачки! Въедливый будет! Весь в папашу!

— Когда же ты разглядела, Марфа Тихоновна!

— В одночасье!

Марфа Тихоновна накинула пеленку на ребенка:

— Батюшка родимый! Сколько же я лет бабничаю? — Она вытянула руки: — Сколь они приняли детей? Половину Туруханска! Не меньше! А теперь и Дудинское на мне. Я ведь помню глаза каждого дитяти. Знаю, какими они видят, впервые, свет божий. В одних — радость, в других — страх, а у третьих — ненависть. Все появляются на свет через муки. Живое отрывается от живого. А это — боль! У вашего сынка глаза тяжелые. Ненавистью веют. А у Катерины — все в порядке.

Купец застыл, услышав о взгляде сына. Он даже пропустил повитухины слова о здоровье жены. Радость сменилась грустной задумчивостью. Он поднял брови и почти закричал:

— Тяжелые, говоришь?! Ну, обрадовала ты меня! А ну-ка, дай сам гляну!

Он зашел со спины Марфы Тихоновны и хотел рассмотреть глаза сына. А ребенок уже мирно посапывал на руках повитухи.

— Ох и настырный, Киприян Михайлович! По-прежнему не верит старухе! — возмутилась бабка. — Погоди, проснется, сам увидишь. Такой взгляд не забывается.

— Это к худу или к добру? — встревожился еще сильнее купец.

— Нрава будет крутого, не мил к людям, батюшка! Мы уходим спать.

Марфа Тихоновна запеленала ребенка и положила рядом с матерью. Катюша искоса взглянула на вошедшую.

— Отдохни, голуба! Намаялась. У тебя все отошло ладно. Крепка телом, девонька! Тебе рожать и рожать надо. Все Бог дал. Сегодня он спать будет, хотя на новом месте, как водится, не сладко спится, — склонилась она над Катей, поправляя сползшее одеяло. — Полежи чуток, пусть нутро уляжется. Места много ослобонилось. Чутко спать налаживайся. Теперь уже закряхтит, засопит — у тебя же сами глазоньки навыкат.

Хозяйка не хотела ее слышать. Она смутно понимала, что все позади. Но материнский инстинкт, без воли разума, не очень внятно, будто в какой-то дреме, брал свое, рождая в душе понимание, что на свет появился ее сын. Что она выполнила завет Божий и желание Киприяна. Он так хотел наследника!

По животу Катерины перебегала судорога, нередко отдаваясь резкой болью то вверху, под ложечкой, то внизу.

— Не боись, это не страшно, — успокаивала бабка, увидев болезненную гримасу на ее лице. — Внутренности колобродят, когда плывут на свои места. Через недельку уйдет и тяжесть из утробы. Будешь легка, как июльская пушица. Киприян Михайлович просил доглядеть за тобой до размывания рук.

В спальне пахло потом, влажными простынями, свежей кровью и теплой водой. Доносился гул горящей печи. Марфа Тихоновна поставила на печь большой чан, налила воды и замочила краснопятнистые простыни, потом смыла с полу капли крови, убрала тазы с обмывками, развешала на веревке свежие пеленки. Теплый воздух наполнял спальню, сушил пол, обдавая легкой волной лица спящих мамы и сына.

Киприян Михайлович сидел в горнице и думал о сыне. «От кого это у него? И я, и Катерина на доброту приветливы. Разве с Петром будет схож. Упрям и несговорчив». Мысли прервала старуха:

— Киприян Михайлович, ты покушай. Не рожал, а намаялся пуще жены. Я на кухне накрою, чтобы в горнице не шуметь.

— Да что-то не до еды. Притомила ты меня сыновьими глазами. Неужто и вправду тяжел норовом будет?

Она ворошила деревянной лопаткой простыни в чану:

— На все воля Божья! Буду просить Бога мальцу душу поправить.

И она перекрестилась на красный угол, где висели иконы и теплилась лампада.

— Ты пойми, Киприян Михайлович, из одного дерева бывают лопаты и иконы. На икону Богу молятся, а лопатой дерьмо гребут. Ты, батюшка, знаешь, люди появляются на свете разной выделки.

Екатерине не спалось. Она слышала невнятно слова, доносившиеся из кухни через закрытые двери. Просто догадывалась, что разговаривают Киприян Михайлович, Марфа Тихоновна и Аким. Видно, обедают.

Катерине вспомнилось, как отец Даниил, играя в карты с ее мужем, не раз говорил, что человек создан по подобию Божьему. А гувернантка с ним спорила. Добивалась объяснения: откуда тогда появляются каины? Тот поглядывал сквозь очки то на карты, то на вышивающих Марию Николаевну и Екатерину Даниловну, мило, как бы мимоходом, отвечал:

— Мария Николаевна не может без ереси. Постоянно пытается изловить меня на каком-нибудь пустячке.

— Разве это пустячок, святой отец? — вмешивался, посмеиваясь, Киприян Михайлович. — Мы знать хотим, что в Писании сказано.

Священник, осердясь, хлестко отбивал очередную карту и глядел поверх очков на хозяина:

— Поймите, люди! Человек рождается без греха, чистый, как ангел из рая Господнего. Душа свободна от грехов, но не от Бога. Человек рожден под Божьим знаком.

Он перекладывал карты из левой в правую руку и многозначительно грозил девицам указательным пальцем.

— Правда, в душу ребенка никто не вошел, зато дьявол уже стоит у изголовья и докучает непонимающему мальцу земными соблазнами. Лезет в маленькую душу не телом, а духом. Да так напористо, словно льдины на берег при ледоходе. Не одна, так вторая выскочит на сушу. А по ней, скользкой, забьют берег сотни льдин. Так и душу забивают ересью.

Отец Даниил, довольный своей логикой, возвращал карты в левую руку и выхватывал из колоды туза.

— А эту, Киприян Михайлович, мы покроем тузиком!

Согнутая полудугой карта, шлепнувшись, распрямлялась на столе.

— Нету!

Киприян Михайлович, теряя надежду на выигрыш, пожимал плечами, а священник радостно восклицал:

— А вот тебе, Кипа, четыре дамы!

Он радостно похлопывал по плечу смущенного купца, как бы извиняясь за выигрыш:

— Мне и козыри подошли, и Бог помог.

— Ладно, ладно, Даниил Петрович, а что же там с Каином?

— Искусителя, кроме как крестом да Божьим словом, ничем не остановишь. Потому и есть обряд крещения и причастия.

Мария Николаевна сверкнула своими большими карими глазами, видно, созрел новый каверзный вопрос:

— Даниил Петрович, а Бог? Почему Он не ограждает человека с самого зачатия, коль лепит его по Своему подобию?

Катерина откатила ногой лежащий на полу моток пряжи и тоже поддержала гувернантку.

— А правда, почему?

Отец Даниил снял очки, сдвинул пальцем часть колоды, почесал в раздумье бровь и сказал, как бы между прочим:

— Защищает, девоньки! Верой защищает. Только верой.

Он перекрестился:

— Да невидимым крестом осеняет. А дьявол только каверзы сулит и создает иуд и каинов.

Мария Николаевна с недоверием слушала.

— А знаете, отче, почему Бог слабее дьявола? Видимо, потому, что и священные книги, и священники, и церкви, и обряды заменили дух на материю. Потому грех на земле множится, что у дьявола под рукой сама жизнь, а не несколько символов духовной власти, как у церкви. У вас мало аргументов.

Даниил Петрович поморщился, явно понимая, что спорить не о чем:

— Машенька, я думаю, человеку дано Богом мало сил. В возникающих бедах где искать защиты? У другого человека? А каждый ли готов утешить, если сам несчастен? Конечно, нет. И идет бедолага в церковь, видя в ней защиту и возможность откровения, будто перед Богом. А что касаемо наших ритуалов, Мария Николаевна, то они не для умерших, а для живых — отвести их от горя и дьявольских козней.

Катерина хорошо помнила ответы отца Даниила. Она вгляделась в припухшее личико своего сына. Ей хотелось смотреть на маленького безгрешного человечка, не понимающего добра и зла. Она сегодня засомневалась в услышанном ранее от священника, качнула головой как бы в несогласии, чуть не крикнула: «Нет!» Потом спохватилась, испугалась, что разбудит дитя. Снова взглянула на закрытые глазки, на чуть шевелящиеся крылышки розового носика. И с тревогой спросила себя:

— Каким он станет, этот райский младенец? Кто первый войдет в его душу: добро или зло, или войдут вместе?

Бесшумно появилась Марфа Тихоновна:

— Ты что заметалась, дочка? Боль докучает?

— Нет! Душа болит!

— Не убивайся! Судьба, Катенька, ни под чью дудочку не пляшет. Она сама дудит каждому Какую жизнь надудит, та и будет.

Екатерина сокрушенно качала головой, сбросила с лица сбившуюся прядь:

— Опять судьба, опять дуда. А он-то что? Обречен будет, как агнец перед ножом? Мне так жаль своего первенца Коленьку! И три месяца не прожил. В грехе его зачали. Бога обидели! Чует мое сердце что-то страшное. Станет ли этот нашей с Киприяном надеждой?

Глаза наполнялись слезами, и капли скатывались прямо к ушам.

Бабка сочувственно глядела на женщину, будто думала, чем утешить.

— Не о том сейчас кумекаешь! Радоваться надо. Родила легко, здоровье не порушила, сынок здоровенький. Береги теперь его от напастей. А чтобы угадать, какой он будет, надоть не один годок рост его видеть, ум его направлять. Прививать доброе, отсекать злое! Да к делу торговому тягу вызывать. А чутье твое не подводит. Оттого и тревожно на душе. Ну, успокойся! Я знаю, Сотниковы корни под Богом росли. Может, и от побегов Бог не отвернется. Я их всех знаю: и туруханских, и дудинских. Удачливы и совестью чисты. Хотя в торговом деле тяжко совесть чистою держать. Вот Петр на тазовской Часовне смотрителем служил. Правда, не в лучшие времена хлебом обеспечивал тунгусов. Край богатый, а были годы голода и болезней, доходило до людоедства. По крошкам, по фунтам выдавал он муку, хлеб, чтобы протянуть до следующего каравана. Кто-то хаял его, а кто-то благодарил. В голодуху всем не угодишь. О Киприяне молчу. Сама знаешь. Из урядника купцом стал. Славен на всю губернию. И ученые люди без Сотникова в тундру нос не кажут. Он и провизией, и упряжками, и проводниками пособляет. Может, и твой сынок в батюшку пойдет. А за Коленьку — не убивайся! Бог дал — Бог взял. И не в грехе, а в любви вы его зачали.

Екатерина с надеждой слушала бабкины слова, хотя и понимала: старуха успокаивала ее. Но как бы там ни было, а душа ее получила облегчение. Видя, как светлеют глаза молодой купчихи, Марфа Тихоновна поняла, что своего добилась:

— Катенька, хозяин давно норовит взглянуть на вас, а я его не пущала. Думала, ты спишь.

Екатерина поправила волосы, расправила одеяло, взбила подушку и застыла в ожидании мужа. Потом, словно вспомнила о чем, шепнула Марфе Тихоновне:

— Дивильце подай и гребень!

Она глянула в зеркало: печать тревоги еще не сошла, опухшие от натуги веки обрамляли глаза, в темных уголках лежала усталость. Она спешно пробежала гребнем по волосам, разгладила щеки и взяла за руку повитуху:

— Пусть заходит, только половицами не скрипит.

Киприян Михайлович на полусогнутых, как охотник в тундре, по-кошачьи мягко, пробрался в спальню. Екатерина приложила палец к губам, мол, тише. Широко раскрыла глаза и впервые после родов улыбнулась.

— Ну как ты? — припал к ее губам Киприян, и, не ожидая ответа, целовал лоб, щеки, шею. — Спасибо, Катенька, за второго сынка, — хватая ртом воздух между поцелуями, шептал он. Екатерина мягкой ладонью ерошила его голову.

— А он не просыпался? — перегнулся через нее Киприян Михайлович и поглядел туда, где спал, посапывая носом, мальчонка. «Мужик как мужик. Лобастенький. Ну, и что ж? А может, там ума палата? Бабка же мне что-то про глаза колобродила», — подумал довольный отец.

— Спит пока наш сыночек. Кушать захочет, проснется. Я уже соску приготовила, голосок его услышишь, заходи. — И она поцеловала Киприяна в губы.

Через три дня начали присматриваться тятя с мамой к сыну, но ничего своего не заметили. Оглядели с головы до пят. Одну родинку маленькую нашли, как у Киприяна Михайловича под мышкой.

— Вот она-то и будет для нас приметой, — обрадовался счастливый отец. — А твоего, маманя, пока ничего нет. Да ты не волнуйся! Марфа Тихоновна говорит, кожа заматереет, может, и твоя родинка у уголка рта вылезет. Твоя красивость ему к лицу будет.

Родители всегда ждут детей-красавцев, даже если самих Бог красотой обделил. А уж дитя, каким бы оно ни родилось, для тяти с мамой — красивее не бывает! Они сами эту красоту отыщут, а не найдут, то придумают. И тешутся ею до самой старости. Свое плохим — не кажется!

А тут тятя с мамой красивые как боги, сынок же и на ангела не смахивает. Но они радовались ему. Радовались, что наследник появился, что он не позволит захиреть делу купеческому, что в третьем поколении казаки станут, возможно, почетными гражданами или коммерции советниками, а род Сотниковых будет множиться на Таймыре. Радость была на душе, но с горчинкой.

Снова обнадежила их баба Марфа.

— Не хмурьтесь! Мальчонка как мальчонка! Кого Бог послал, тому и радуйтесь! А схожесть — дело наживное. Ваша красота зреет в нем, как бы ищет место, где ей проявиться. В лице иль стати, в улыбке или в цвете глаз. Не это главное, — не раз приговаривала она, тиская маленькое тельце. — Душу бы он вашу перенял. По ней красоту человека ценят.

На девятый день повитуха рано поднялась вместе с Акимом.

— Сегодня отмывание рук у младенца. Придут гости с подарками. Пока хозяева отдыхают, нам надо много успеть, — сказала она после молитвы Акиму.

— Не впервой гостей встречать. Все успеется, все будет ко времени!

В каминах отдавалось скрежетом, когда Аким чистил золу. Он шоркал железной лопаточкой и кочережкой по колосникам, освобождая их от древесных углей. Потом занес охапку швырка, взял на камине пучок сухой лучины, разложил в каждую топку и чиркнул серянкой. В печах загудело, потрескивали стянутые морозом дрова. Пахнуло теплом.

— Сегодня на дворе туман. На градуснике сорок восемь. Не видно ни зги. Ветра почти нет. Счас я собакам корм сварю, а потом и возьмусь за твои дела.

Аким порубил топором на куски трех увесистых налимов, покрошил оленьего мяса, все сложил в большой чан, засыпал два ведра муки, поставил на печь в людской и залил водой. Потом внес шесть охапок дров. Мимоходом поговорил с лежащими в катухе собаками, пообещав им скоро накормить. Очистил от снега крыльцо, дорожку вдоль дома и, сняв вареги, вернулся в дом.

— Попозже открою ставни, накормлю собак, а счас чем тебе пособить?

— Принеси из чулана в кухню деревянное корытце, пусть отходит от холода, налей в кадку воды, выбери двух жирных осетров на уху и строганину, три муксуна на котлеты и жареху, олений окорок на пельмени. Окорок оттает, нарежешь мяса без жил.

— Что это ты расхозяйничалась сегодня, Марфа Тихоновна? — в шутку спросил Аким. — Аль купчихой стала? Или мамкой норовишь быть у наследника? — поддел ее батрак.

— Ни то ни другое, Акимушка! Я человек свободный. Меня просят помочь, а не я. Ни купчихой, ни рыбачкой я не стала и уж не стану. У меня свое ремесло, нужное людям. Просто для хозяев сегодня праздник большой. Хочется все сделать по уму, чтобы и гости, и хозяева остались довольны. Подарки сегодня будут и матери, и сыну. Да и меня, думаю, купец не обойдет.

— Что ты, Марфа Тихоновна! У меня хозяева — не скряги. Завсегда добрым людям пособляют. Вот Петр Михайлович, тот копейку считает. Поди, сам в хозяева метит. Щедрости убавляется в нем. Киприян Михайлович иногда упрекает его за жадность, но тот свое гнет. Нередко до свар доходит. Я сторож, истопник. Ложусь позже, встаю раньше. Стало быть, много знаю. Забудь, о чем я сказал, а по кухне — все сделаю.

Тепло с потолка опускалось до пола, создавая для домочадцев ощущение уюта и радости бытия нового дня. В спальню доносились запахи жареной рыбы, дрожжевого теста, лука, чеснока, квашеной капусты и вареного мяса.

Киприян Михайлович в проеме между камином и стеной повесил на очеп колыбель-зыбку с блестящими кожаными ремнями. «Жар костей не ломит, — вспомнил он поговорку, слегка раскачивая люльку. — Пусть несмышленыш тепла набирается, а вырастет, тогда уж тундру стылую будет греть». Он позвал вышедшую из спальни Екатерину, качнул зыбку еще раз.

— Вот тебе и сыну Сашке мой подарок к размыванию рук.

Катерина удивленно подняла брови.

— Сашке? А почему Сашке?

— А если красиво, то Александру. Имя нашего батюшки-царя Александра Второго.

Женщина задумалась. Что-то ей не нравилось в этом имени.

— А ты знаешь, Кипа, имя это и женское, и мужское. Не станет ли оно в будущем поводом для насмешек енисейских остряков?

— Не думаю. Тем более в церковном календаре родившиеся 23 ноября наречены Александром — благоверным князем. — Ты взгляни на государя, — он указал рукой на висящий на стене портрет, — какой красавец! А взгляд? А голову как величаво держит!

— И правда, ему только это имя к лицу, с другим он бы так не смотрелся. Убедил, Кипа! Значит, наш сын теперь Александр, и дай бог ему добра! Еще надо его крестить и причастить.

— Это отец Даниил мигом сделает.

Она поцеловала Киприяна.

— Спасибо за имя и зыбку. Да, я не договорила о зыбке, Кипа! Ты забыл привязать поводок для покачивания люльки, если сынуля проснется. И еще! Скажи Акиму, пусть собачьего пуху принесет для маленькой перинки.

— Добро, Катенька! Я гостей пригласил на обед. Думаю, все успеем сделать.

Екатерина собрала на затылке хвост и пошла на кухню.

— Доброе утро, Марфа Тихоновна! Не умаялась от забот?

— Нет, слава богу! Мы с Акимом хозяйничаем. Все варится, жарится. И тесто готово на пироги и пельмени.

— Чем помочь, пока Сашок спит?

— Не суетись, доченька, я и сама управлюсь, хотя ходить тебе не возбраняется. Тело в свои берега войдет быстрее. А коль так, то разбирай мясо на холодец. Проснется, накормишь, соску дашь, а сама за дело. К полудню купель будем готовить.

К оттаявшему окну прилип снаружи серый темноватый туман. Мимо дома проскрипела собачья упряжка, подняв сотниковских собак. Они залаяли, запрыгали, пробуя лапами крепость березовых дверей. Сотников выглянул в окно:

— Никак почтовик поехал на майны в такую темень. На собак надеется, что ли? Заплутать в непогодь — раз плюнуть. Нужда, что ли, заставила? Мужик-то серьезный, — ни к кому не обращаясь, рассуждал купец.

Аким подбросил в печку дров, прочистил колосники, прикрыл трубу. Показалось, что хозяин обратился к нему. Он отозвался:

— Собаки у него — лучшие в Дудинском. Его и шесть кулей рыбы волокут на угор без бича. Вожак Валет — чего стоит! В такую згу на него только и надейся. Он найдет дорогу домой. Охотники всего низовья хотели б иметь у себя Валета. Герасимов друзей не продает.

— Ну дай Господь, чтоб не заплутал в таком молоке. Ты, Акимушка, заправь лампы в зале и сенях. Фитили замени и керосину долей. Стекла вроде не закоптились.

— Знаю, хозяин! Я уже приготовил и фитили, и керосин. Кушанье закончим готовить — сразу и примусь за лампы.

Послышался плач ребенка. Екатерина спешно вытерла руки о передник и протиснулась между штор в спальню. Сашка кричал что было мочи. Веки покраснели от натуги, а посиневшие губы то растягивались, то сжимались. Екатерина сунула ему в рот соску, потом пощупала пеленку под ним. Пеленка была теплой и влажной.

— Ах, да мы описялись и уросим! Сейчас заменим мокрушки и снова будет тебе тепло.

Она заменила подгузник, снова спеленала ручки и ножки и поцеловала в темечко. Но сынок не унимался. Он выплюнул соску, напрягся, как бы желая освободиться от пут.

— Знаю, знаю, маленький, кушать захотел! Уж утро занялось, а мы голодные!

И она поднесла к губам сосок. Саша жадно, вместе с воздухом, втянул его в рот, поперхнулся, закашлялся, а потом успокоился, поняв вкус молока.

На крик заглянула повитуха:

— Вот и хорошо, что проснулся. Корми, но глазкам не давай уснуть, а я пойду купель готовить до прихода гостей.

Она ловко, волноподобно, взмахнула резным снаружи корытцем, сделанным Стенькой Буториным, и поставила на широкую дубовую лавку, обдала кипятком, протерла вехоткой[29] и слила мутную воду в поганое ведро. Запахло влажным деревом, будто в бане.

— Аким, добавь снежку в ведро и дай собакам попить! — окликнула строгающего рыбу сторожа. — Пусть душу согреют.

Потом разложила в только ей понятном порядке пеленки, распашную кофточку, марлю, одеяльце, поставила рядом с корытцем деревянный ковшик. Пошла к образам, перекрестилась и по-хозяйски, руки в боки, окинула взглядом место, где будет делать размывание рук:

— Вот теперь, кажется, все.

Осталось плеснуть в корытце чистой воды, постелить туда пеленку, и можно начинать обряд.

— Катенька! — вытянула она шею в сторону спальни. — Как Сашок? Покушал? Не уснул? Пусть на свой праздник смотрит глазенками. А где Киприян Михайлович?

А купец через внутреннюю дверь сходил в лавку, достал из сейфа мешочек с серебряными монетами. Подбрасывая его на ладони, вошел в кухню:

— Ну, Марфа Тихоновна, приступай, а то скоро гости нагрянут.

Корытце дымилось водой. Катюша держала на руках равнодушно глядящего на происходящее сына. Киприян Михайлович величественно зачерпнул в мешочке горсть серебра и раскрыл ладонь над корытцем. Серебряные монеты со звоном юркнули в воду, подняв мелкие брызги. Дно, покрытое розовой пеленкой, матово заблестело от увеличенных водой гривенников. Дебелая повитуха радостно прикрыла рукой глаза, пытаясь сосчитать монеты. Она знала, что, после омовения ребенка, серебро по обычаю достается принявшей роды.

— Дай Бог тебе здоровья, Киприян Михайлович, и твоему чаду, и твоей жене. Будет надобность, я у твоей Екатерины еще не одного приму.

Она в пояс поклонилась купцу и купчихе:

— А серебро мне впору. У внучки на тот год свадьба.

Марфа Тихоновна заискивающе взглянула в глаза хозяину и застыла в тревоге, заслышав стук в дверь. Аким вышел на крыльцо. Перед дверью стоял, окутанный туманом, отец Даниил.

— Почему гостей не встречаете? — пробасил он.

— Вы первый, отче! — поклонился сторож. — Как раз к часу успели на размывание.

Священник снял собачью шапку, песцовую шубу, обмел гусиным пером валенки и, как показалось Акиму, стал меньше ростом и тоньше. Сжал рукой бороду, смахнул серебристый иней, высморкался в платочек, причесал гребнем волосы, пригладил рукой и, покряхтывая, прошел в горницу.

— Доброго вам здоровья, миряне! С прибавкой вас и нас!

— Спасибо, отче! — почти вместе ответили хозяева. — И тебя с внучком!

Катерина подошла к отцу:

— А где мама и Мария Николаевна?

— Подойдут. Я прямо со службы к вам. Уже обед на носу. А как же вы без моего благословения, Катерина Даниловна, нарекли сына. Вроде Бога обошли и меня как деда.

— Да, сегодня утром. Александром кличем. Все по церковному календарю.

— Александром, говоришь! Ну что ж, правильное имя дали. При крещении так и запишем. А ну-ка, показывайте своего благоверного князя.

Ребенок спокойно лежал на пеленках, готовый к купанию. Но когда над ним нависло бородатое лицо деда Даниила, скривил губы, как перед плачем. Священник, заметив гримасу, дружелюбно пророкотал:

— Хорош, хорош мужик. Все при нем. А голоса и бороды моей не бойся. У нас на Таймыре одни бородатые. Может, тебя испугал блеск креста? Ну-ка, растяни губки. Вот так! Улыбнулся! Молодец! Креста не бойся. Это защита от всех напастей.

И отец Даниил осенил внука висящим на золотой цепи крестом.

В горницу вошла повитуха:

— Позвольте, отче, младенца! Будем омоветь.

Марфа Тихоновна медленно опускала ребенка в корытце. Киприян Михайлович, Екатерина, отец Даниил и Аким молча наблюдали, как тело малыша входит в воду на мягких ладонях Марфы Тихоновны. Как, ощутив тепло воды, инстинктивно вздрогнул розовый комочек и опустился на монеты. Потом широко раскрыл глаза и непонимающе лупился на зависшие над ним лица. А повитуха, черпая ладонями водичку, мягко обволакивала ею лежащего Александра и приговаривала:

— Окунись в божью водицу, ладошечки распрями, чтобы ручки твои были чистыми, крепкими, от работы не уставали и мозоли к ним не прилипали.

Убаюканный теплой водой и мягким голосом бабки, малыш потянулся, поднял вверх подбородок и улыбнулся.

— Нравится ему Божья благодать: на серебре лежать. Ишь, как шейку вытянул! — радовалась Катюша, глядя на улыбающееся дитя.

А отец Даниил, нахмурившись, забубнил:

— Ты, Марфа Тихоновна, на Божьих делах деньгу в купелях не отмывай. Грехом, видно, уже всю свою душу обмотала, как пуповиной.

Бабка, поливая ребенка из ковшика, отвечала:

— Не мешайте обряду, отче! Разве праведнее с серебряным подносом у прихожан дань собирать? Вот это — настоящий грех, а не пожертвование. А мой обряд люди придумали не один век назад. Нравится им, оттого и живет.

Киприян Михайлович восхитился дерзостью и находчивостью Марфы Тихоновны и, смеясь, сказал:

— Буде браниться! Не время в такой день! А на деньги, скажу я вам, вы оба падки, хотя дела у вас благородные. Одна помогает людям на свет божий появиться, а второй — Божий знак на них налагает. Не хулите друг друга. Вы нужны людям. А деньги? Я тебя, отец Даниил, и твой приход тоже не забываю. Там уж не гривенниками, рублями пахнет.

Бабка-повитуха победно снизу глянула на присмиревшего священника, потом низко, в пояс, поклонилась хозяину. Затем, встряхнув сухую пеленку, сказала Катерине:

— Забирай, доченька, свое чадо из корытца! Теперь его купай каждый день, чтобы в рост шел. Пусть растет здоровым и крепким.

Екатерина ловко выхватила сына из воды, укутала с головой в пеленку и прижала к себе:

— Теперь ты у нас и мыться любишь, и улыбаться, и хмуриться, и кричать, и сиську сосать умеешь. Ну настоящий человечек! — радостно приговаривала она, идя в спальню.

За ней бесшумно, будто по воздуху, плыла Марфа Тихоновна. Она остановилась у иконы Божьей Матери и трижды перекрестилась.

На улице залаяли собаки. Потом успокаиваясь, зарычали и стихли. Аким вышел на лай. У крыльца, о чем-то разговаривая, стояли Алексей Митрофанович со своей дородной Екатериной, Мотюмяку Хвостов с Варварой, из-за дома показались в тумане матушка Аграфена Никандровна и Мария Николаевна. А у катуха заговаривал собак Константин Афанасьевич Сотников.

— Заходите, дорогие гости! Хозяева уже ждут, — засеменил ногами на крыльце простоволосый Аким и открыл дверь в сени.

А в зыбке уже посапывал во сне крошечный Александр Киприянович Сотников.

* * *

Вот и снова надо аргишить в низовье, расставаться с Катюшей, Сашей, оставлять их на попечение Акима. Правда, он уходит ненадолго, только до Толстого Носа и обратно. На две недели, не больше. Хотя у него и служат шестеро приказчиков да брат Петр в помощниках, но большие дела вершит Киприян самолично. Такой въедливости и дотошности в делах, пожалуй, нет у торговых людей-туруханцев. Он знает, с тундрой шутки плохи, особенно зимой. Она не прощает легкомыслия и шапкозакидательства. Все надо делать добротно, надежно и грамотно. Тундра не прощает ошибок. Она даже не позволяет их исправлять из-за бездорожья, малообжитости, сильных холодов и паралича страха перед этой бесконечной холодной пустыней. Все испытал Киприян Михайлович: козни тундры, бессовестность и разгильдяйство, воровство и злой умысел приказчиков, самоуправство и бесшабашность ордынских князьцов, не единожды приводившие к гибели людей.

Пройдет Крещение — и в дорогу. Всю осень готовили и легкие нарты — иряки, и грузовые, утепляли балки, шили упряжь, прочные кули под муку, сухари, сахар, чай, бисер. Упаковывали сукно, ситец, табак, серянки, чаны с медью, иголки, ружья, цедили в ведра вино.

Сотников обошел лабазы, осмотрел товары, провизию для низовья. Остался доволен приказчиками: все по уму, все по-хозяйски. Зашел к плотникам. Вокруг лабаза стояли десятков пять новых нарт, выделяющихся в полумраке белизной. Отдельно, по четыре в ряд, выставлены видавшие виды иряки с кое-где новыми полозьями и копыльями. Тут же, напоминая улицу, выстроились двенадцать балков с высоко выведенными железными печными трубами и обтянутые снаружи материей по оленьим шкурам, чтобы не забивался снег.

— Годится, Степан Варфоломеевич! Добротная работа! — похлопал он по плечу Буторина, которого сегода взял старшиной плотников. Хотя мужик и ершист, но мастак по плотницкому делу. Степану около тридцати. Плечист, под сажень ростом. Лесину пятнадцатиметровую на плече носит. Кулачища — пудовики. Ходит медленно, глаза щурит, все к чему-то присматривается, все замечает. Остановился — значит скумекал, считай отмерил: топориком тюк — и все к месту. А глаза большие, синие. В них, как у пьяного, проскакивают усмешливые, часто дерзкие искры. Когда пьяный, дерзость сама наружу прет. Язык колючий и точный, что удар топорика. И колет он им хоть купца, хоть гребца, хоть рыбака, хоть дурака. Прощают ему селяне подначки. Знают, Стенька много видел, много знает. Такому можно и довериться, такому можно и простить. А вино он пьет лишь по престольным праздникам. И больше от маеты, что в такие дни грех делом заниматься. В Минусинске артельно дома рубил, в Енисейске на судоверфи корабли да рыбачьи лодки строил, затем дом Сотникову собирал в Дудинском. Один сезон рыбачил на Опечеке. Но когда узоры нанес на оконные наличники и на крыльцо Киприяну Михайловичу, все ахнули. Такого мастера еще в Дудинском не видывали. С каких бы земель ни заносило в село гостей, всякий раз они восхищались орнаментами Степана Буторина. Зауважал купец Стеньку, может даже полюбил, и в душе жалел, что тратит свой талант мужик на пустяки.

— Ты же художник, Степан Варфоломеевич! Тебе красоту надо вырубать из лесины, царские терема да святые храмы расписывать, — не раз говорил ему Сотников, любуясь его работой. — Твоему дару цены нет!

— Ты, Киприян Михайлович, езжай под Минусинск! Посмотри избы, да наличники, да заплоты усадебные! Вот там хлопцы топориком тюкают — заглядишься! Каждый штришок в деревянных картинах подчеркнут. Если глаз изображен, так он светится особым блеском. Его и днем и ночью видать. Там в каждой деревне по три-четыре самородка похлеще моего кренделя расписывают топориком да стамесочкой!

И оба радовались оттого, что понимают друг друга.

— Зайдем в лабаз, Михалыч! — позвал Стенька купца. — Посмотри наше хозяйство!

В лабазе тепло. Две железные печки раскалились докрасна. Тягу вывели в окошко, четыре керосиновых лампы жгут. На улице темень, а в лабазе светло. Плотники аршинами замеры делают да графитом отмечают. Тут точность нужна вершок в вершок, не всегда глазу доверить можно. Вот и жгут много керосину но надеются, что до светлой поры его хватит. Ламп в Дудинском двенадцать. У Сотникова шесть штук, у отца Даниила — две, остальные — у плотников. Керосин только у Киприяна Михайловича — три бочки. Бакинский: дорогой и опасный. Горит почти как порох.

— Здорово, плотнички! — поприветствовал купец.

— Доброго здоровья, Киприян Михайлович! — дружно ответили они.

— Тепло и светло у вас. Сами себе усладу сотворили.

Плотники как на подбор. Четверо рядком стали: полстены лабаза спинами перекрыли. Рукава рубах засучены по локти, длинные волосы окольцованы деревянными ободками, у каждого за ухом короткий прямоугольник графита, спереди фартуки, будто снегом, стружкой припорошены.

— На совесть делаете, молодцы! Думаю, вашим нартам заструги нипочем. Полозья отшлифованы, будто льдины.

— Заструги-то пройдем, а вот как бы в трещины или промоины не нырнуть! — съязвил Стенька Буторин.

— А вы не лезьте на фарватер! Там хиус всегда гуляет. Держитесь правого берега. Его гористость почти на версту срезает сиверко и прячет обоз от ветра. Лучшего ориентира, чем правый угор, не найти. Особенно ниже Яковлевской косы. Там до левого берега шестьдесят верст. Потеряете его — считай, хана в темную пору. Хвостов не впервой там ходит. Каждый бык, каждую речушку знает. И где оленей подкормить, ведает.

Степан Буторин почесал темечко:

— Я понял! Ты, Михалыч, все продумал. Не с кондачка аргишим. С тебя бы хороший плотник получился. Везде затеей в уме проставил. До самой Гольчихи.

— В торговле, Степан Варфоломеевич, по-другому нельзя. Наперед просчитываю. Можно сказать, определяю цену риска. В меновой торговле в два счета голым останешься. Потерялся обоз в тундре или ушел под лед — на том купец во мне кончится. Ну а вы-то, ребята, — обратился к четырем богатырям, — как живете-можете?

Один из них, Иван Маругин, оказался побойчее других, не мешкая ответил:

— Живем не тужим, Господу Богу служим, да и добро можем, вам рядом жен положим!

Киприян Михайлович рассмеялся.

— Ну и говоруны, мужики. Все в старшего — языкаты.

— Мы хотим по последнему зимнику на побывку в Минусинск сходить. И первым пароходом назад. Бабы наши уже душой изболелись, — сказал Стенька Буторин.

— Не будем загадывать. Сходим вниз, потом в Хатангу. После решим вопрос о вашей побывке, — ответил Сотников.

— Киприян Михайлович, а теперь о деле, — прервал Стенька. — Надо сооружать сушилку. Лесины внутри сырые, доска также долго влагу держит. Летом солнце сушит, зимой мороз коробит доску. Сушить надо сухим паром, как в бане. И летом, и зимой.

— Понятное дело. Будешь в Минусе, надыбай там чертежи. И будем кумекать. Да и Петра я думаю летом направить в Енисейск по плотам. Доски нам понадобится очень много, если пойдем на плавку руды. Надо пил двуручных завести побольше да еще один лабаз строить под сухую доску. Работы на всех хватит.

Он надел шапку, застегнул волчью шубу и со словами: «Бывайте!» — вышел из лабаза. По пути домой зашел к Мотюмяку Хвостову. Из трубы шел смолянистый дым и смешивался с серым туманом. Сквозь окошко пробивался колеблющийся желтоватый свет. От избы уходил свежий санный след. У дровяника чистил снег якут Роман.

— А где хозяин, Роман? — окликнул Сотников.

— Уехал с сыновьями на левый берег, за Кабацкий, в стадо. К обеду обещал вернуться. Передать что?

— Вернется, пусть заглянет ко мне.

— Понял! Передам! — ответил Роман с поклоном.

Вечером первым зашел к Сотникову Мотюмяку Хвостов. Снял сокуй, развязал бокари, поправил нож на поясе, подхватил с полу холщовую сумку и вошел из сеней в горницу Киприян Михайлович сидел за столом со счетами и подбивал бабки по ведомостям, представленным приказчиками.

— Не помешаю? — спросил Мотюмяку хозяина.

— Проходи, садись, рассказывай, пока остальные подойдут.

— А где Сашок? Не спит? Я ему подарок принес. Минар называется. Это нганасанский меховой костюм для детей. Сзади вырез. Очень удобный. На горшок малыш садится, не снимая его.

— Катерина! Ну-ка, давай нам Сашка! Примеряй подарок дяди Дмитрия! — велел Киприян Михайлович жене.

Та вышла вместе с сыном и ахнула, увидев костюм. Он был сшит из ровдуги, рукава оторочены мехом, на спинке свисали розовые тянда, похожие на косички. И перед, и спинка костюма расшиты ровными полосками орнамента.

— Ой, какая красота!

Она приставила костюмчик к спине сына:

— Будто на него сшит! Спасибо тебе, Дмитрий Евфимович. Это кто же такая мастерица, скажи? — добивалась Екатерина.

— Варвара сшила. До размывания рук не успела, а потом уже не торопилась, шила медленно, но красиво. Как бабушка научила ее, — признался Мотюмяку. — Не меньше года ушло на эту красоту.

— А теперь, Сашок, скажи дяде Дмитрию: спасибо!

Мальчик не совсем понял, что подсказывает мама, но протянул нганасанину правую ручку: «Дласте!»

— Катя, поставь самовар! Сейчас подойдут приказчики. Рассказывай, Мотюмяку, что видел в стаде?

— Олени, слава богу, крепкие. Больных нет. Пастухи и их жены закончили шить упряжь. Колокольчики на шее у всех ретивых оленей. Будем перегонять к лабазам упряжками по четыре тройки. Дня за два управимся. Одиннадцатого января надо аргишить.

— Не торопись, Дмитрий, посоветуемся и назначим час аргиша. Какая еще накануне погода будет! Вдруг пурга разгуляется.

Появились приказчики и Степан Буторин. Они вошли в горницу, поеживаясь и потирая руки. Целый день копошились в холодных лабазах. Степан Буторин взглянул на посиневших от холода мужиков:

— Замерзли, счетные души! Приходите в мой лабаз греться. Мужики без шуб плотничают. У нас в шубе и доски не строганешь, и гвоздь деревянный не забьешь. Просите Киприяна Михайловича. Поставлю вам печи железные в остальных лабазах. Чаек согреть на чем будет.

— Ладно, Стенька, не ерничай. Будет и в их лабазах тепло. Уголек начнем рубить в норильских горах. Всему Дудинскому тепло станет. А сейчас грейтесь, пейте чай да о деле толкуйте.

В дверях спальни появился Сашка. Сидящие за столом повернули головы к малышу. Он подошел к Мотюмяку:

— Я хочу банку!

Протянул руку к столу, где стоял самовар и ваза баранок.

— Банку? Какую банку? — удивился Хвостов. — Здесь, Саша, банок нет.

Катерина поставила перед каждым гостем блюдечко с чашечкой, вазочки с сахаром и вареньем, положила чайные ложечки.

— Екатерина Даниловна, он просит какую-то банку? Услышав слово «банку», Саша посмотрел на Мотюмяку, потом на маму и снова протянул руку к столу.

— А, баранку сына хочет! — И она подала ему бублик. — Пойдем на кухню чайку попьем.

Киприян Михайлович повел речь:

— Друга мои! После Крещения уходим в низовье! Идем по старому маршруту с остановками на каждом станке от Ананьева до Ермиловского. В Кокшарово и Поликарпово не заходим. Оттуда придут несколько упряжек с пушниной в Толстый Нос. Там же будем отоваривать дерябинских и пелядкинских юраков. Освобождающиеся нарты грузим рухлядью: оленьими, волчьими, медвежьими, песцовыми шкурами и мороженой рыбой. Первый обоз из Казанцевского ведет в Дудинское Сидельников, второй из Толстого Носа — я. Остальная часть обоза во главе с Константином Сотниковым идет до Ермиловского. Путь не близкий и не легкий, но людей и там кормить надо. Приказчикам подготовить списки по каждому станку, по каждому хлебозапасному магазину, включая кочующих долган и юраков. Правеж среди должников будет вести Константин Афанасьевич. Он староста низовского общества — ему и списки в руки. Нынче год теплый и на песца богатый. Мне доносили, у залива есть и песец, и лиса, и медведи шастают. А по весне кое-где и мамонт вытаял. Бивни сейчас в цене. Когда дойдете до залива, не потопите обоз. Лед там соленый — много трещин. Идти следует берегом, вдоль припая. Кормов для оленей там кот наплакал. Может, охотники на собаках сами подъедут в Гольчиху. Словом, к первому марта весь обоз должен быть в Дудинском. Сообщайте с оказией, как дела, особливо после Яковлевского мыса.

Люди сидели, пили чай и внимали наставлениям купца.

— Киприян Михайлович, а как товар выдавать должникам? Может, кому и отказать? — спросил многоопытный Сидельников.

— Обойти, говоришь? Голод на человека наслать? А ежели у него дети мал мала меньше? Греха на душу брать не будем. Запомните мои слова. Накрепко!

— А если лодырь искусный? — спросил Константин Афанасьевич.

— Вы приказчики дошлые, людей знаете, кто чем дышит. Потому сами кумекайте, но долги собирайте. До полного расчета.

— Надо швырка поболе взять, а то у залива ни плавника, ни ивняка нет! — заметил Хвостов.

— Десять нарт швырка готовы. До Толстого Носа хватит. А там обменяем на порох и свинец у Матвея Теткина, — пояснил Степан Буторин.

— Добре! — подвел итог Киприян Михайлович. — Встречайте Рождество, Новый год и Крещение. На молебен сходите, грехи замолите. Но дело свое вершите!

Первого января далеко на востоке появился алый мазок зарева. День шел на прибыль, но дудинцы встретили Рождество еще в ночи. В первый день 1866 года радостно успели взглянуть на пробившийся сквозь жидкий туман и плывущие на юг облака, короткий лучик солнца. Полярные сумерки уже обессилели и к полудню пропустили несколько минут дня.

Все сразу засияло, смягчилось. Порозовела тундра, вспыхнули пожаром окна дудинских изб и лабазов, багрянцем засветился потемневший за зиму ивняк, засеребрился, заискрился крест на храме.

В эту полоску света успели взлететь стаи куропаток, шаловливо выписывая в небе невообразимые зигзаги. Вертикальными стаями обходили избу за избой, садились в снег и снова взлетали, радуясь светлому мигу. А полярные совы, искусно планируя, выискивали радующихся солнцу мышей. Над Дудинским закончилась сорокапятисуточная полярная ночь.

* * *

Шестой день в пути обоз. Снег темно-синий. В небе звезды. Иногда срывается поземка. Ветер в тундре мечется, как неприкаянный. На одной версте пути дует в спину, на другой — в бок, на третьей — в лицо. Крутится, вертится, оседает к земле или взлетает к сопкам, подхватывает снежную пыль с земли или с низко плывущих туч и вихрит ее, превращая в сильную метель или черную пургу. Хоть высокий приярый правый берег и прячет обоз от сильного ветра, но за неделю пути он надоел, поскольку не мороз за сорок страшен, а ветер с морозом. Изжелта-серые упитанные олени шли четкой ступью. Хвостов знает, когда кормить, когда роздых дать. Обоз растянулся чуть не на версту. Скрипят полозья. Нарты кособочатся влево-вправо на своих копыльях, въезжая на заструги и сугробы. Звенят колокольчики, хоркают олени, лают собаки, окликают друг друга каюры. Над Енисеем слышится невообразимый галдеж, будто с птичьих базаров летом.

Прошли Ананьево, Сеченово, Селякино, и завиднелся Казанцевский мыс. За Селякино ушли на левый берег, выпрягли оленей, и Хвостов увел стадо на ближнее пастбище в тихое ущелье, где много ягеля и тонкий слой снега.

— Привал! — объявил Киприян Михайлович. — Ночуем здесь!

Задымили трубы балков, засуетились обозники, разминая спины и поясницы, открыли мешки с провизией, долбили на Енисее лед для варева. Рассупонились, сняли парки в теплых балках, курили, ожидая ужин. На печках жарилось мясо, кипел чай. На столиках рядом со свечкой появились туески с грибами, вяленое мясо. В каждом балке по два человека. Киприян Михайлович ехал со Степаном Буториным. У всех обозчиков малицы. И только на Степана не могли подобрать: коротки и узки оказались. Увидев Степана в ямщицком тулупе, Киприян Михайлович покачал головой:

— Степан Варфоломеевич, чтобы это в первый и последний раз. Тулуп может спасти от холода в Минусинске, но не в тундре. Приедешь назад, закажи Варваре Хвостовой парку. И хватит тебе на все аргиши.

— Парку дак парку. Мужики в парках продрогли, особенно каюры. Намекают, мол, Степан, попроси у хозяина винишка. Все равно ночь здесь ночевать.

Киприян Михайлович почесал затылок.

— Придется бочку открывать. А в бочке сорок ведер. Еле олени тянут. Ведра, я думаю, хватит?

— Хватит! — обрадовался Стенька.

— Скажи Сидельникову, пусть нальет. Но не больше! Завтра в дорогу. У него ливер есть.

Степан Буторин довольно разулыбался, помешивая мясо в сковороде:

— Киприян Михайлович, ты тут покуховарь, а я скажу приказчикам, чтобы вина налили.

— Добро. Иди. Только никого не обойдите вином. Кроме пастухов, которые поедут на смену, понял?

— Понял. Всем достанется. Сидельников каждую каплю посчитает, — подначил приказчика Стенька и, согнувшись вперегиб, боком протиснулся из балка.

Возле огнища собрались каюры, грелись и наблюдали, как Иван Маругин варил корм собакам. В чану кипела вода с мукой и налимами. У костра лежала шестерка собак, как говорил Хвостов, «легкая кавалерия». На собачьей упряжке можно проскочить туда, куда на оленях путь заказан: ей и лед, и ивняк, и небольшие промоины нипочем, а при беде и из полыньи выскочит. Весь путь собаки отдыхали, следуя без нарт за обозом. А на стоянках охраняли и товар, и людей от волков и медведей.

— Ну, уговорил хозяина? — обступили мужики появившегося Стеньку.

— Сейчас я Сидельникова потрясу. У него вино в лабазе. Ведро велел налить, — Стенька заговорщицки подмигнул, озорно разглаживая усы. — Короче, готовьте кружки и закуску.

— Готово, Степан Варфоломеевич, — заверил Иван Маругин. — Даже собакам есть чем закусить.

Он оторвал глаза от костра и в сумерках заметил, как пересекает стрежень Енисея какой-то обоз.

— Глядите, видно орда юраков идет. А почему мимо? Боятся, что ли? Может думают, мы — ясачники? А ну-ка, дай-ка ружьишко, я пальну.

И в небо выскочило пороховое пламя. Юраки остановились. От обоза отделилась легкая нарта с шестью белыми оленями. Через несколько минут упряжка остановилась неподалеку от костра. Каюр кинул хорей на нарту, обошел кругом, разминая ноги, откинул с головы капор, отороченный песцовым мехом. Теперь каюры его узнали.

— А, князец Сынчу, к нам пожаловал!

Его малица покрыта зеленой сорочкой, расшита меховым орнаментом. Бокари при свете костра придавали хозяину заметную мощь и ладно сидели на коротких ногах. На малице поблескивала медная бляха — символ власти. Из балка, услышав выстрел, вышел Сотников и подошел к костру, пока все любовались Сынчу.

— Здесь я, Сынчу! — из-за спин ответил Сотников.

— А я за отблеском костра тебя и не заметил.

Князец Сынчу стряхнул варегу и протянул купцу руку.

— Рухляди много везешь?

— Пять нарт: песец, лиса, волк. Две нарты бивня. Оленьи шкуры привезу в Дудинское.

— Добре. Мы завтра в полдень будем в Казанцевском. Скажи Ивану Перфильевичу Казанцеву, чтобы баньку готовил и рухлядь к сдаче.

Князец Сынчу закурил трубку. Пыхтел дымком:

— У вас обоз, как стойбище Тазовской орды. Шибко много товару везете.

— Немного уже растрясли. Торговали в Ермиловском, Ананьеве, Сеченове. Видишь рухлядь? Хорош нынче песец!

— Моя пушнина мягче первого снега. Менять буду на порох, свинец, муку, чай, на бисер бабам на вышивку. И на вино!

— Все, Сынчу, есть! Завтра на станке товар будет налицо. Что выберешь — все твое! Чай пить будешь?

Сынчу отрицательно мотнул головой, пряча лицо в распавшиеся длинные волосы.

— Чай мы пили на Хете, у моего брата Лямпиды. Вино — нет!

— Вино будет завтра на торжище. Делу время — потехе час.

И князец Сынчу согласно кивнул. Он понял, пора уезжать. Пожал руку Киприяну Михайловичу. Затем обошел с пожатием всех, кто стоял у кострища, и направился к своей упряжке. Поправил постромки, похлопал по холкам оленей, приговаривая:

— Еще не остыли, мои красивые, еще не остыли.

Олени шевелили ушами, слушая голос каюра, тянули шеи вперед, двигали ноздрями, чуя пропахшего дымком хозяина. Он поправил упряжь у двух заступивших задних оленей, развернул упряжки в сторону движения. Привычно и легко плюхнулся в нарты, вытянув правую ногу вперед, а левую поставил на полозье, упершись носком в переднее копылье. Взял в правую руку хорей, завел толстым концом под мышку, а тонким коснулся ветвистых рогов передних оленей. Всем у костра казалось, олени ждали этого касания. Они резко рванули с места, словно за ними гналась стая волков. Из-под копыт полетели комья снега, похожие на взлетевшую стаю куропаток. Вскоре удаляющаяся упряжка стала темным пятном и наконец растворилась в ночи.

На следующий день Казанцевский станок гудел от многолюдья. В самом большом лабазе Ивана Перфильевича Казанцева шел торг. Иван Перфильевич лет тридцати пяти от роду, с крепкой шеей, кудрявой головой и густой черной причесанной бородой, прятавшей напрочь в своих дебрях его малозубый рот. Басистый и, чувствуется, строгий.

Взрослые станка с утра на ногах: готовят рухлядь, рыбу для обоза. В лабазе стоит сколоченный из досок стол, где сидит Сидельников с бумагами и сверяет по реестру долги. Константин Афанасьевич Сотников разложил образцы товаров и провизии на порожних бочках для солки рыбы и поставил четыре свечи. Первым, как и заведено, торгует хозяин станка Иван Перфильевич. Хоть Алексей Митрофанович и дотошный приказчик, все же побаивается Казанцева. Силен он не только в выделке шкур. Сам домовитый да и станок держит в чистоте и прилежании. Пять добротных домов срубил с мужиками, три лабаза не хуже, чем у Сотникова. Стадо оленей в тысячу голов пасут юраки. Шесть упряжек собак, по восемь в каждой, держит он на станке. А окромя всего, грамоту знает. В уме считает быстрее, чем Сидельников на счетах.

Иван Перфильевич подошел к Сидельникову:

— Алексей Митрофанович, пойдем в мой шкурный лабаз. Там уже все готово. Считай, сверяй, шкурки щупай и готовь расчет по моему заказу. У меня песец крупный, лисица, три волка и один медведь.

Сидельников осмотрел лежащие друг на дружке шкуры волка, потом медведя.

— Где волка достал?

— Пастухи уложили. Кружили у стада целую неделю. Двух оленей задрали. Один в пасть попал, а этих — из дробовика. Заметил в ней пробоину?

— Заметил. Слава богу, одну Не испортили шкуры.

А песцовые шкурки любит Сидельников руками ощупывать! Мнет каждую, слушает, не скрипит ли? Выделку проверяет! А ворс? И дует на него, и рукой гладит. Видит, что ворс чист, не ломаный. Уложит ладонью — он сам поднимается. Не может прикопаться к хозяину станка! Песцы идут по шестьдесят копеек за шкурку, волки — по четыре пятьдесят, лисицы — по три пятьдесят.

Сидельников отозвал Сотникова в сторонку посоветоваться о ценах.

— Такую пушнину я беру по высшей цене, а на остальных я сбавлю.

— Осторожней! У Дуракова и Лаптукова пушнина не хуже, а у князьца — смотри сам. Но не очень гневи его.

— Понял! Пусть и юраки учатся выделывать шкурки! — ответил приказчик. — А то пришлые охотники превзошли их. А Сынчу накажу на долгах. Надо не чай пить, а песца ловить.

Иван Перфильевич стоял у обоза со своими селянами.

— Сейчас ваши нарты подтянем до лабаза и начнем разгружать. Берем муку, сахар, чай, баранки, свинец, порох, один дробовик. — Он задумался. — А, да! Табак, серянки, сукно, бисер, двести метров сети-пятидесятки и три ведра вина.

Сидельников кивнул Константину Сотникову.

— Константин Афанасьевич, отпусти Казанцеву все, что положено по реестру. Вино я выдам сам.

А наготове уже, приехавшие из своих станков на торг Захар Иванович Дураков и Яков Филимонович Лаптуков. Стоят гордые своим товаром. Каждый привел по четыре тяжеленных нарты и по два иряка с четырьмя батраками-юраками. Они вытряхнули из кулей песцовые шкурки. Лисьи же — по десять штук — в бунт, на полу разложили две волчьи и шесть росомашьих. У Дуракова еще два бивня мамонта весом не менее шести пудов.

Князец Сынчу поставил рядом со станком два чума и ждет очереди. В чумах горят костры, жарят оленину, варят чай и строгают сига, а нарты с пушниной и бивнями — у лабаза. Юраки маленько радуются. Сегодня у них будет мука, чай, сахар, бисер, порох, баранки и немного вина. В чумах будет жарко от выпитого. И забудут они на время о холоде, о покрытых изморозью внутри чумах, о предстоящей дальней дороге, о ледовых майнах в протоках Енисея, о страшных шайтанах и детях, оставшихся в орде.

Подошла очередь и князьца Сынчу. Вышел из чума взопревший от долгого чаепития. С ним пять юраков. Бивни пошли по двенадцать рублей за пуд, песцы по пятьдесят копеек за шкурку, лисицы по три рубля. Константин Сотников прикинул долги прошлого года. Сынчу вспылил, за нож хватается, кричит:

— Почему Сидельников один бивень не взял? Говорит, трещин много. Летом на пароходе за вино отдам. Пристав узнает — гневаться будет, штраф наложит. Опять песцы отдавай. Чай на что менять? Сахар, муку на что менять? Плохой меновой торг. Пойду жаловаться Киприяну Михайловичу.

Юраки обступили Константина Афанасьевича, галдят по-своему, напирают:

— Бери бивень, бери рыбу. Ты же наш низовской староста, ты наш начальник.

Подошел Киприян Михайлович. Вчерашний гордый князец выглядел униженным и беспомощным. Не может он защитить соплеменников. А ему кормить стариков и детей своего рода. Впереди еще ползимы.

— Сколько у тебя долга осталось, Сынчу? — спросил Сотников.

— Долг прошлого года он погасил, а на эту зиму рухляди у него нет! — отвечает за князьца приказчик. — Еще и ножом размахивает. Будто я испугаюсь.

Сынчу виновато смотрел на купца.

— Сынчу, ты глава рода, а ведешь себя, как пьяный юрак. Нож для охоты на зверя нужен, а ты людям грозишь. Ножом лучину строгать нужно, чтоб огнище разжечь, тепло людям дать, а не кровь людскую пускать. Твой род большой, песца в тундре много, рыбы в озерах полно. Пусть все охотятся и рыбачат. В долг не будешь жить. Понял, Сынчу? А вы поняли? — обратился купец к присмиревшим юракам.

— Прости, Киприян Михайлович, это я в запале. Шайтан попутал. Я маленько шкурки в стойбище оставил. В запас. Думал, вдруг следующая охота плохой будет. Песец уйдет за Енисей. Позволишь, я привезу тебе по светлой поре в Дудинское песец и бивни.

— Константин Афанасьевич, запиши: пятого апреля Сынчу сдает Сидельникову песец и бивни. А сейчас отпиши ему в долг все, что он просит.

Князец Сынчу кинулся целовать руки купца. Целовал, окропляя слезами. Сотников, отстранял князьца от себя, но тот впился, как паут в оленя. Наконец он поднял голову, постучал ладонями о полы парки, будто что-то ища, и вытащил нож из ножен.

— Киприян Михайлович, спаситель ты наш! Я знаю, ножи не дарят. Но я даю на память, как бы в обмен на чарку вина.

Сотников и все вокруг засмеялись.

— Губа не дура у тебя, князец! За вино все твои юраки ножи отдадут и про охоту забудут, — съязвил Константин Афанасьевич.

— Вино я дам после мена, а нож не возьму. Охотнику грех без ножа быть. Мы в ночь уходим в Толстый Нос, а ты здесь не гуляй. Получи товар — и аргиши. Только пусть твои люди помогут снарядить обоз в Дудинское. Понял?

— Подсобим, подсобим. Маленько вина выпьем и в ночь уйдем на Хету. Обещаю.

Подошел Казанцев и что-то шепнул на ухо Киприяну Михайловичу.

— Готова?

— Я с утра топлю. Каменка уже распалилась. Веники и квас ждут. Пойдем попаримся, о делах потолкуем.

— Константин Афанасьевич, подбивай бабки и готовьте двадцать нарт домой. А у Казанцева, как все утрясете, устрой ужин людям. Каюры должны отдохнуть: в полночь уходим на толстоносовский станок. И еще, пусть Степан с Иваном проверят нарты, особенно копылья и полозья.

— Приходил Степан Варфоломеевич. Сказал, что заменили на старых нартах три задних копылья — трещины дали. Эти нарты пойдут в Дудинское. На них уже уложили казанцевскую рухлядь, — ответил Сотникову приказчик.

В бане мылись недолго. Время торопило.

— У меня на том берегу двадцать кулей муксуна. Может, заберешь на обратном пути, Киприян Михайлович? — спросил Иван Перфильевич.

Сотников, охаживая веником ноги, задумался.

— Обещать не буду! Посмотрю, что даст Толстый Нос. Если место в обозе будет, заберу. Я хочу рыбу до Туруханска отправить на оленях, а там по зимнику до Енисейска. Она у тебя не выветрилась?

— Обижаешь! Я ее под глазурью держу. Муксун — один в один.

— О цене потом. Я должен взглянуть на твой улов. А в ближайшие год-два я буду забирать у тебя всю рыбу. Контракт заключим. Думаю, большое дело затевать на норильских горах. С Кытмановым медь плавить.

— Там же кирпич нужен. Я в Барнауле видел медные печи. Это геенна огненная! Ад кромешный!

— Я с Петром пригласил консисторских плотников. Они десять лет назад срубили из бруса нашу церковь, в которой ты не раз бывал, а старую, видел, разобрали на кирпич. Печники сложили печи дудинцам и в балаганах на островах. Остальной кирпич держу на печь медеплавильную. Кирпич на олешек — и к горам. Петр Михайлович после отбора товаров махнет в Барнаул на Колывано-Воскресенский завод за штейгером и кое-какими железками для горных работ. Потянем ли мы с Кытмановым эти залежи — не знаю, но капитала вложить придется много.

— Ладно, Киприян Михайлович, надумаешь, дай весточку в разбивке по месяцам: сколь и какой рыбы понадобится. Могу дать свежую, соленую и вяленую. Забирать у меня будешь сам. У тебя Хвостов — мужик справный. А летом — надо думать. Летом ты обойдешься без моей. Бери с Ананьево — там с Дудинским рядом, а Опечек — и того ближе.

На следующий день, как и предполагали, поредевший обоз подходил к Толстому Носу. Станок Караульная прошли мимо. На ходу договорились, что охотники подъедут в Толстый Нос, благо тут всего-то девять верст.

За Караульной берег брал вправо, оставляя большую косу напротив Мининских островов. Обоз сошел с Енисея на косу и двигался вдоль протоки. Пройдя Караульный бык, каюры узрели станок, закрытый с севера высоким угором. Его покрывал ивняк, торчащий из снега. Коса ровная и малоснежная. Олени, почуяв дымок, пошли резвее. А приказчики, плотники да и сам купец выбрались из балков и, разминая ноги, шли рядом с обозом.

— Вот тут я шесть лет отслужил смотрителем, — показал рукой на приближающийся станок Сотников. — Тут нашли вечный покой царские преступники: старообрядец Пимен и декабрист Николай Лисовский. Первого сюда упрятала императрица Екатерина, а второго — император Николай. Места здесь рыбные и песцовые, олень пьет воду в этой протоке. Вон изба моя стоит. Крепко срубили твои земляки, Степан Варфоломеевич. Да и склады торговые — слава богу. Из такой лесины строили, век им стоять, и тлен не возьмет. А летом красота непередаваемая! Где только я на Таймыре не бывал, красивее этих мест не встретил.

— Красоты особой я пока не вижу, — возразил Степан Буторин, — может, снежная пороша спрятала?

— Красота вся летом проявляется, а зимой в тундре — белизна сплошная. Хотя и белизна бывает красивой, как в Хантайке или Анабаре. Там тайга густеет.

— Мне нравится, как берег Енисея стеной оградил станок с трех сторон, а четвертая — выход на реку. Получается вроде бухты сухопутной. Видно, ни ветры, ни пурги его не достают.

— Ты прав, Степан! И зимой, и летом здесь тихо. Трава вымахивает в рост человека. А ивняк деревом кажется. Правда, летом комарья — тучи! Один спас: на воде да в мерзлотнике.

На песчаной косе, ближе к протоке, идущие увидели четыре чума. Вокруг штук двадцать нарт со скарбом. Четыре дымка тянулись в звездное небо. Это стоянка юраков из Дерябино и Пелядки, приехавших на торг. Рядом с чумами играют собаки. Стадо ездовых оленей темной каймой чернеет на белом фоне, сливаясь с высоким угором.

Собаки из обоза, почуяв незнакомых собратьев, гурьбой рванули к чумам. Сблизились, ходят кругом, обнюхиваются, рычат, кидаются в драку. Из чумов выбегают юраки, одетые в праздничные парки. Хореями разгоняют сцепившихся собак и радостно всматриваются в приближающийся обоз. Старший, Сурьманча, сухопарый, чуть кривоногий, впереди всех попыхивает трубкой. Среди идущих он признал Сотникова и Сидельникова. Подходит к идущему мимо обозу. Сквозь скрип нарт, звон ботал он кричит:

— Ани торова, Киприян Михайлович, Константин Афанасьевич! У вас аргиш длиннее Енисея, конца не видать.

Низко кланяется, идя рядом.

— Здравствуй, здравствуй, Сурьманча! — кивают купец и приказчики.

— Давай подвози рухлядь к лабазу! — кричит Константин Афанасьевич. — Чаю попьем и торг станем вести.

Начало обоза встречают Матвей Васильевич Теткин и Алексей Анисимович Росляков. Они на станке самые крепкие хозяева. Поодаль, чтобы не пугать оленей, стоят их жены, невестки, сыновья, батраки-юраки. У хлебозапасного магазина, по-хозяйски заложив руки за спину, стоит смотритель Илья Андреевич Прутовых, сменивший шесть лет назад Киприяна Михайловича. Илье Андреевичу четвертый десяток. Лицо строгое, с черной аккуратно подрезанной бородой, в глазах теплится радость. Свежие люди появились на станке. Товару навезли всякого. Но товар товаром, а по свежим лицам, по слову человеческому он истосковался. Хочется услышать новости, посидеть за чаркой, посудачить о житье-бытье. Хочет просить Сотникова похлопотать перед отдельным заседателем о переводе в Туруханск или Дудинское. Двое детей подрастают — грамоте учить надо. А школа только в краевом центре. Сам с женой пытался учить своих девчонок читать и писать, но чувствует, что ни у него, ни у жены тямки не хватает. Жена гневается, говорит, уеду летом с детьми в Монастырское. Живи как знаешь! Хоть у него все низовье до самого залива под властью — хлебом обеспечивает, а тоска гложет. Хочет он у Киприяна Михайловича секрет спросить, как он смог столько лет выдюжить в этом краю. Может, одному, без семьи, легче было. Охота, рыбалка, вояж по станкам, дележ хлеба, сбор пушнины да меновая торговля не давали ему выпускать наружу скулеж по лучшей жизни. А может, у него характер крепче? И так и сяк думал за эти годы Илья Андреевич.

Встретились, обнялись, трижды облобызались.

— Ну как дюжишь, Илья Андреевич?

— Дюжу, слава богу, как могу. Люди живы, мору нет. Правда, с юраками да долганами сладу нет. Долгов по хлебу много. Пушнину не сдают, рыбачат худо. Надеются на подачку. Казне задолжали на тысячу рублей. У затундринских крестьян заимки обветшали, священник редко бывает. Нехристей развелось. Да и хороним без причастия и отпевания.

— Я тебе скажу, Илья Андреевич, Казанцев хорошо держит станок. Хотя у него участок с гулькин нос. У тебя же шестая часть Туруханского края. Езжай к Кривошапкину, от него — к Енисейскому губернатору. Проси деньги, проси лес для рубки изб да приглашай минусинских плотников. Они тебе за четыре-пять лет старые зимовья доведут до ума и новые избы, лабазы срубят. По разъездному священнику я докладывал Михаилу Фомичу, обещал помочь. Но с условием, что я построю в Дудинском ему избу. Избу уже срубили. Деньги дал Антоний. А священника все нет.

— Складно говоришь, Киприян Михайлович, но пойдем с дороги пообедаешь.

В избе их встретила Полина Кузьминична, жена Ильи Андреевича, моложавая, поджарая казачка, из туруханских.

— Проходи, Киприян Михайлович, гостем будешь! — поклонилась она.

Сотников окинул переднюю, горницу. В избе чисто, каждая комната дышит теплом: на полу медвежья и две волчьи шкуры, чтобы ногам тепло. Кровати с пышными подушками, вышитыми орнаментом, высокие, широкие перины с льняными простынями. Лишь на камине закопченная трещина. «Она еще была при мне, значит, не дошли руки ее замазать. Чует мое сердце: хозяева настроены на отъезд», — подумалось купцу.

— А где ваши детки? — спросил Сотников и вспомнил своих: Александра и Екатерину. Вчера передал с Сидельниковым письмо, уведомив, что скучает и скоро будет дома.

— У обоза вертятся. Оленей любят, — подала голос Полина Кузьминична. Она налила воды в рукомойник, повесила свежее полотенце.

— Умывайся, Киприян Михайлович, отобедаем.

За обедом продолжили говорку. Полина Кузьминична успевала и на стол поставить и словечко вставить.

— Я пятьсот куропаток сегода из силков сняла. На Мининских ставлю. Там ивняк. Полно пасется. А летом сига две бочки себе наловила, а шесть — на пароход сдала. Илья Андреевич зимой и летом по станкам мотается. Долги в казну выколачивает. Особенно у береговых юраков. Редко на рыбалку да на охоту попадает. Я же и детей обихаживаю, и песца, и рыбки припасу. А по весне шестьдесят гусей сбила. На покровелсе на вешалах, копченые. Попробуй гуся под чарку.

— Молодчина у тебя жена, Илья Андреевич, на все руки. Вижу, скучать некогда! — усмехнулся купец.

— В том и беда, цвет Михайлович! Жить на таких станках — привычка нужна. Каждый день одно и то же, каждый год одно и то же, а жизнь бежит неудержимо. Набили мы оскомину друг другу. Бывает время, видеть никого не хочется из станковских, не то что говорить. Зимой, сам знаешь, заезжих мало. Ну, почту гоньбой привезут, ну, чиновника какого-нибудь из Туруханска, кое-кто из других станков заскочит чайку попить. И все — люди! Летом чуть веселее, когда пароходы приводят баржи. А остальное время — кручина. Свежие люди — как свежий ветер: не наговоришься и не надышишься.

— У нас в Дудинском те же заботы. Только поболе. И зимой и летом. Товар закупить, загрузить на пароход или на баржу. Оплатить. Разгрузить. По лабазам растолкать. Учет навести. Не успеешь глазом моргнуть, уже в тундру обозы отправлять. А дрова, а рыбалка, а охота… И так круглый год. А скука? Она приходит и уходит. Я это пережил. Первые пять годков тяжело, потом привыкаешь. Детей через пару лет отправьте в Туруханск, к родне. Пусть в школу ходят. Послужи здесь, Илья Андреевич, еще несколько годков, а там переведут южнее, в Монастырское или в Верхне-Инбатск. Этот край поднимать надо! Если по Дудинскому участку восемь — десять станков, то по твоему — семнадцать. Людей у тебя проживает сто пятьдесят крестьян да поселенцев. А инородцев: долган и ненцев — душ триста пятьдесят. Не думаю, что твоему хлебозапасному магазину легко прокормить такую ораву да сдать в казну, взамен хлеба, рухлядь песца, лисицы, волка, а также рыбы соленой. У тебя здесь самый могучий Енисей. Длина свыше трех тысяч верст по всей губернии, а ширина в шестьдесят — только у тебя на участке — нигде больше. А рыба: осетр, сиг и нельма. Скажи, в каком месте в нашей губернии это есть? Нет такого места! Я сам горжусь низовьем. И ты гордись, Илья Андреевич!

Хозяин молчал, потом не выдержал:

— Ты, Полина Кузьминична, зубы не заговаривай. Давайте выпьем и закусим. Человек с дороги, а ты его лясами потчуешь.

Илья Андреевич чокнулся с Сотниковым, с женой.

— За встречу, Киприян Михайлович!

Капля вина, словно кровавая слеза, выкатилась из уголка рта и повисла на волосатом подбородке Ильи Андреевича. Он смахнул ее и с грустью посмотрел на купца:

— Киприян Михайлович, я думал, ты поддержишь с переводом, а ты неволишь меня еще послужить царю и Отечеству И Полина уже не ерепенится.

— Кто сказал, что я не ерепенюсь? Я хоть с этим обозом уехала бы. Да ты без меня пропадешь или на юрачке женишься!

Киприян Михайлович засмеялся.

— На юрачке женится, придется в чуме жить. Кочевать по тундре. С вашей избой ей не управиться.

— Смех смехом, — почесав лоб, сказал Илья Андреевич, — но еще года три помыкаюсь. А там пусть туруханский заседатель ищет замену. Так что, Полина Кузьминична, говорю здесь при Сотникове, больше о переезде не заикайся. А если Кривошапкин добр душой, то, может, удастся раньше уехать.

Киприян Михайлович посветлел. Он встал, притянул за сюртук оторопевшего хозяина и поцеловал.

— Правильно решил, Илья Андреевич, по-нашему, по-казацки. Такие люди, как вы с Полиной Кузьминичной, нужны нашему краю, коль душа у вас о деле болит. Больше порядка будет на станках, надолго будут оседать наши люди, и юраки крещеными станут. А когда пароходы расколют льды Ледового моря и караваны судов пойдут по Енисею в Европу, жизнь другой станет. И низовья нашего она не минет. Давайте еще по чарке за наши необжитые места!

Сурьманча — юрак крепкий. Меняет у купца без долгов. Товар на товар — без спору. Константин Афанасьевич доволен: хорошая рухлядь у Сурьманчи. Не чета — Сынчу. Удивляется он юракам. И тот и другой живут по левобережью. Тундра одинаково богата зверем и птицей, Енисей и озера — рыбой. Да, видно, князец сам не охоч ни к охоте, ни к рыбалке. Трех жен завел по совету шамана, а кормить их нечем. Ждет, когда каждый сородич отдаст часть добычи, ждет, когда дикий олень сам заглянет в чум.

Сурьманча и рыбак, и охотник, и пастух олений. Мало спит, мало отдыхает — работой пробавляется. Отдыхом считает смену рыбалки на охоту или охоты — на рыбалку. Хорошо места знает, где и рыба, и песец водится. И братьев, и сестер, и детей, и внуков своего рода старик научил охотничьему ремеслу, открыл много тайн о повадках зверей и птиц. Научил сети и силки ставить, пасти настораживать. А жена Чимга искусных мастериц из женщин и девушек сделала. Шьют красивые парки, бокари и расшивают их бисером. И удача не обходит род стороной. Он даже два ведра вина у купца выменял. Но выпьет, когда будут встречать в тундре первое после темной полярной ночи солнце. Выпьет с родней по чарке, походят кругом, зажгут костер, постучат в бубен и поклонятся появившемуся на горизонте светилу.

Сноровистые у него младшие братья и племяши! Уже запрягли оленей, уложили тюки, жерди, провизию и товары. Отвели свой караван к протоке, чтобы не мешать дудинцам. Закурили и пришли проститься с купцом.

У купеческого обоза суета. Степан Буторин разложил вдоль него четыре огнища, чтобы светлее было укладывать на нарты и увязывать кули с пушниной, рыбой, куропаткой, бивнем. На дрова не скупился. Теткин дал швырка с лихвой. В отблесках огнищ по красному снегу двигались огромные тени. Уставший Хвостов с каюрами запрягал оленей. Кто-то ругался, заводя оленей в упряжку, кто-то искал веревку, кто-то кули порожние. Приказчик Сотников успевал давать советы и следить за укладкой рухляди на нарты, чтобы не поломали или, не дай бог, не порезали веревками шкуры в пути.

Со стороны Караульной послышался недалекий лай собак, пропал и снова повторился.

— Кого-то нелегкая несет середь ночи, — недовольно заворчал Степан Буторин, — будто дня светового не хватило. Спали бы спокойно в избе в Караульной, а утречком на собак — и в дорогу.

— А может, человек торопится по иному делу! — возразил Иван Маругин.

— И такое мотет! — согласился Степан.

Через несколько минут у первого костра кто-то осадил упряжку.

От собак шел густой пар. Они жадно хапали снег. Человек встал с нарты, привычно сбросил на санку сокуй и подошел к плотникам:

— Здорово, мужики! В ночь уходите?

— Да! В двенадцать! А чего хотел? — полюбопытствовал Буторин.

— Мне Сотников нужон. Весточку я от Катерины Даниловны привез. Кличут меня Кокшаровым. У меня станок на левобережной протоке.

— А зачем так собак гнал?

— Боялся, разминемся. Темно, мог ненароком проскочить.

— Счас я позову, — вызвался Степан Варфоломеевич.

И ушел в сторону станка. В небе горели звезды. Над угором трепетало северное сияние.

— К утру мороз соберется, — решил Степан, запахивая полы ямщицкого тулупа.

У дома Прутовых топтались юраки во главе с Сурьманчой. Дверь избы открыта. В сенях, поперек двери, лежала собака. Степан переступил и постучал во вторую дверь.

— Заходи! — услышал женский голос.

Степан, согнувшись, вошел в переднюю. Гость прощался с хозяевами. Сотников уже одет и глядел на часы. Кукушка прокуковала десять.

— Пора! Спасибо за гостеприимство, — поблагодарил Киприян Михайлович.

— Мы выйдем позже, к обозу, — предупредила Полина Кузьминична, — собирайтесь.

— Ты чего, Степан? — спросил купец.

— Прибыл на собаках нарочный из Дудинского, Екатерина Даниловна что-то передала. Кокшаровым назвался.

— Это наш крестьянин. И станок фамильный называется Кокшаровским, — пояснил Илья Прутовых.

— Знаю. Крепкий хозяин. Не раз встречались. — загорелся Киприян Михайлович. — Я его отправлю к вам, Илья Андреевич. Примите его, покормите собак, а переночует в балоке с Иваном Маругиным. Мы к обозу.

Полина Кузьминична подбросила дров в печку и поставила варить оленье мясо с крупой. Илья Андреевич порубил сига, бросил в чан с водой и поставил на печь:

— Пусть закипает, муку потом всыплю! — предупредил хозяйку.

Киприян Михайлович простился с Сурьманчой и направился к упряжкам. В свете костра увидел Кокшарова:

— Здравствуй, Афанасий! Ты что по ночам мотаешься?

— С Дудинского иду. Почту везу. Герасимов попросил. Тебе от супружницы подарок. Низко кланяться велела вместе с сыном.

— Спасибо и тебе, и ей. А сейчас иди, поужинай у Прутовых. И собак заодно покорми. Спать будешь в балоке.

Сотников у огнища открыл пакет и стал читать: «Дорогой и любимый наш муженек и тятя, с любовью и нежностью к тебе твоя Катя и сын Александр».

У Киприяна Михайловича на лице загуляла улыбка и радость. От волнения он сделал передышку. Глянул в небо, где зависло трехцветное полярное сияние. Три цвета почти слились: «Это я, Катя и Сашка», — радостно подумал он и принялся за письмо.

И так из месяца в месяц, из года в год!

А в Дудинском все шло своим чередом. Каждый год привносил что-нибудь свежее в привычную жизнь купцов. Растущий сын Киприяна уже не только ходил ножками, но и ловко тупотил по комнатам, забегал даже на половину дяди Петра. У того в горнице, на стене, завешанной китайским ковром, висели казацкая шашка, английский штуцер, натруска с порохом, кошелек с пулями. Петр Михайлович, возвращаясь домой из своих странствий, тщательно чистил ружье, если даже никто из него ни разу не выстрелил за время его отлучки, отдавал плотникам наточить шашку, чистил дегтем свои яловые казацкие сапоги, открывал шкаф и смотрел с гордостью на свою рубашку и шаровары с желтыми лампасами.

Маленький Сашка на половине Петра шел в горницу и тянулся ручонками к оружию. Он забегал каждый день, жадными глазенками таращился на недосягаемые игрушки и тянул ручонки кверху Вскоре стал понимать: оружие все ближе и ближе опускается вниз. Иногда дядя Петя давал поиграть пулями, потом заставлял Сашку собирать их в кошелек. И еще мальчонка любил забавляться небольшой куклой — тавгийцем, подаренной ему Хвостовым. Он даже звал его коротко — Мотя. Человечка, вполовину меньшего, чем сам, он мог раздевать, неумело одевать маленькую ровдужную парку, расшитые бисером бокари и, главное, мог с ним о чем-то толковать на только самому понятном языке. Целовал его, обнимал и укладывал с собой в зыбку спать.

— Наверное, жалеть тунгусов будешь, как отец! — не раз говорила Катерина, наблюдая, как сын возится с куклой. — Дай бог, чтобы жалость не выветрилась с годами. Чтобы, взрослея, не воспринимал тунгусов, как игрушку, а как себе подобных.

И Екатерина, и Киприян выискивали у сына или придумывали свои похожести. Считали бровки или губки, ушки или глазки своими. Но находили пока мало, в душе огорчались, но молчали. Мария Николаевна горечь замечала на их лицах. Пыталась успокоить и Катерину, и Киприяна.

— Я-то с детьми не первый год вожусь, кое-что заметила в их росте. Не надо огорчаться! Все станет на свои места. Сашок растет и ввысь, и вширь. А красивость — это привычка. Привыкаешь к человеку, и все изъяны становятся незаметными, а иногда даже красивыми. Потому что они присущи только одному человеку. А это уже достоинство! Ваша красота в нем еще распустится. Да и не то главное. Вы посмотрите, как он смеется! Редко, но красиво. Как тятя родной! Ему бы бороденку приставить, и будет копия деда Даниила. Мужиков ведь не за красоту ценят, за ум!

Со временем ребенок становился капризным и упрямым. Екатерина сначала думала: это болезни роста. Придет понимание: что «хорошо» и что «плохо». И мальчонка определенно станет проявлять свой характер, будет знать, как правильно поступить в том или ином случае. Но мальчик развивался, а капризы и упрямство становились устойчивыми и трудно гасимыми. Нередко их останавливали только болью, шлепком ладони по маленькой пухленькой заднице. Шлепок всегда получался громким и болезненным. И только почувствовав боль, малыш прекращал уросить и выполнял требования родителей. Выполнял, но закусив нижнюю губу и брызнув слезами из хитроватых глазенок. Мать с тревогой смотрела на характерные плешины на голове сына и гадала, чем же они зарастут: мягкими, густыми, как ягель, кудряшками или жидким, непокорным, как у мамонта, волосом? А мягкость или жесткость волос — оттенок характера человека. Пугала Катерину и Киприяна Михайловича усиливающаяся жестокость сына. Где он видел песца, попавшего в капкан, или куропатку в силке — никто не ведал, но кукольному тавгийцу стал связывать ноги веревкой, одевать веревочное кольцо на шею и нещадно бил руками. Екатерина отбирала связанного по рукам и ногам тавгийца, восстанавливала деформированное его лицо, распутывала веревку и клала куклу на полку. Александр тянул руки за куклой и кричал: «Дай!»

— Не дам! Ты бьешь Мотю, ему больно. Он плачет и не хочет с тобой играть! — отстаивала игрушку обеспокоенная мать.

Сын ногой стучал по полу и неистово орал: «Дай!»

— Куклу мучить будешь? — смотрела в глаза мать. — Я тебя спрашиваю: бить Мотю будешь?

Кричит, упрямится, не хочет слушать мать, не хочет отказаться от жестокой забавы. Характер держит. Чтобы избавиться от надоевшего ора, мать уступает и протягивает куклу. Он роняет ее на пол и снова топчет ногами, вымещая собственную злобу на игрушечном человечке. Он своим, впитывающим хорошее и плохое, умом уже, вероятно, ощущает в себе чуть тлеющие угольки власти над игрушкой, похожей на самого себя. Может, и не понимает, а жестоким инстинктом измывается над ней. Снова ладонь матери больно досаждает сыну, да так, что тот прекращает издевку и слышит только свою боль. Катерина понимает, что только насилием можно погасить у сына его насилие. А бить сына для матери кажется большой грех. Она всегда просит прощения у Пресвятой Богородицы и помощи в становлении сына.

А вечером, когда укладываются спать и перед глазами нет дневных раздражителей, Екатерина начинает сыну читать сказки. Потом тихо мурлычет песенку. И засыпает малыш, вздрагивая во сне. Затем она перекладывает спящего в кроватку и перед иконой читает «Отче наш». Завершив молитву, осеняет крестом Александра, а после — себя и засыпает с добрыми надеждами на завтра.

* * *

Мария Николаевна забегает к Екатерине чаще, когда нет Киприяна Михайловича. Помогает делом и советом. Сегодня пришла радостная с доброй вестью, что собирается с младшей сестрой Еленой на весну и лето в Томск.

— Последним обозом из Туруханска дойдем до Енисейска, а там на тарантасе — до Томска. Думаю вернуться последней баржой. Через год Елене в школу. Пусть привыкает к городу.

— Завидую тебе, Машенька! Я сама уже лет семь как из Томска. А мама с вами собирается?

— Нет! Отец Даниил говорит, что на будущий год поедут.

Мария Николаевна показала вязание. Катюша смотрела, ахала и восторгалась ее работами.

— А мне вот недосуг! То вареги Киприяну, то носочки Александру, а до чего-то крупного, где впору развернуться умению, руки не доходят. Сама видишь: пеленки, распашонки, купание, сон, прогулки, сказки, кухня. Даже в книгу заглядываю на ходу. И читать, и вязать хочется.

Мария Николаевна укорила Катерину:

— Я говорила, семья забирает свободу. Ну ничего, Сашок подрастет — легче будет! А может, няньку пригласите? Я могу в Томске присмотреть. О недосуге не вздыхай. Я вижу, твое счастье в семье. И у тебя все получается!

— Что касаемо няньки, я бы хотела, чтобы ты перешла к нам.

— Я ответ дам после Томска. Хорошо, Катюша? Сейчас хочу зайти к полякам. Пока твоя сестричка спит. Книги поменяю.

И она, вскочив в валенки, быстро надела шубу и шапку.

— Аким, проводи Марию Николаевну! — крикнула на кухню хозяйка.

Расцеловались. Мария Николаевна на ходу натянула варежки, махнула подруге: пока!

* * *

На улице середина февраля. Полная луна висела над Кабацким, чуть подернутая дымкой облачной вуали, и освещала розовым светом полнеба. Мария Николаевна пошла с угора вниз, в Старую Дудинку, где жили ссыльные поляки: Збигнев и Сигизмунд. Они осуждены Варшавским судом за подготовку восстания против самодержавия и как вольнодумцы, настаивающие на отделении Польши от России. Сначала сидели в Иркутском остроге. Через год их отправили по этапу в Енисейск, а далее через Туруханск — в Дудинское. Туруханский заседатель выдал предписание: это их последнее, самое длительное место ссылки. Он даже намекнул, что надо обосновываться на новом месте по-хозяйски, создавать себе бытовые и духовные условия для облегчения нелегких испытаний, выпавших на их долю. За два года ссылки в Дудинском они обзавелись хорошей библиотекой, необходимой домашней утварью, присланными из Польши. Сигизмунд и Збышек — гусары. Но гусары они в стойкостях перед бедами, а не гусары в разгуле. Пишут сами прошения на имя государя императора: скостить им срок ссылки. Слава богу, добились того, что иркутскую каторгу заменили двадцатипятилетней ссылкой в Дудинское. Они пытались добиться смягчения приговора и разрешения выезда в родную Польшу. Сейчас копаются в полученных книгах, ходят на охоту и рыбалку. По праздникам бывают в церкви. Заниматься какой-либо службой им строжайше запрещено. Ежемесячно они получают небольшое пособие, его хватает лишь на провиант. Правда, деньги приходят и от родных из Польши. В эту навигацию ждут еще книги, деньги, теплую одежду, несколько бочонков вина и пару ружей, поскольку те, что брали кортом у Петра Сотникова, надо возвращать или выкупать за деньги.

У Сигизмунда волосы темные и кудрявые, густые широкие полосы бакенбардов и узенькая щеточка усов. Глаза черные, большие, с вечным оттенком грусти. Нос прямой. Разговаривают между собой кратко, четко и ясно. Как офицер с офицером. Друг друга понимают с полуслова. С Марией Николаевной — сама учтивость. Знают, с женщинами надо говорить особым языком. Нередко в беседах переходят на французский. Благодаря утонченным манерам, их изба напоминает светский салон.

Збигнев на год моложе. Ему двадцать три. Белокурый, с чуть вьющимися волосами и голубыми глазами, с чистым ласкающим взглядом. Говорит тихо, будто боится напугать собеседника голосом. Тихо, но убедительно. И собеседник начинает верить. А коль верит, то становится его другом.

На охоту в тундру ходят зимой на лыжах, рыбачат — на реке Дудинке. Летом там никогда нет волны. На удочку рыба хорошо идет. А зимою ставят сети на Енисее. Майны бьют с осени по тонкому льду. Куропаток ловят силками на Кабацком. Нашли место бойкое на левой стороне острова, рядом с Малым Енисеем. Без добычи никогда не возвращаются. Иногда угощают рыбой и куропаткой Марию Николаевну. Вот и сейчас, она не вошла, а впорхнула в этот, как она звала, мужской монастырь. Не успев раздеться, крикнула:

— Добрый день, господа! Я навестила вас для смены книг.

— Проходите, пани Мария! — жестом, на правах старшего, пригласил Сигизмунд и принял из рук гостьи шапку, книги и шубу.

Збигнев извинился из-за нехватки тепла в комнате, вышел в сени и вернулся с охапкой дров.

— Сейчас вас согреем, Мария Николаевна, и сами потеплеем! — покорно склонил голову перед девушкой Збигнев.

— Спасибо, господа! Вы так добры, что иногда не хочется покидать вас. Я узнаю столько интересного о вашей былой жизни, о литературе и культуре Польши, о религии и политике. Любовь ваша к Польше меня восхищает и воодушевляет любить Россию.

Мария Николаевна подошла к шкафу с книгами. Вслед за ней — Сигизмунд. И как бы невзначай ответил:

— Для вас, Мария Николаевна, Россия — Родина. Для вас Россия — великая держава. Для нас со Збигневом, как и для всех поляков, Россия — империя, Польша — ее вассал. На карте нет сейчас Польши. Есть Российская империя, куда ввели силой и нашу страну. Не один век цвет польской нации тщетно добивается самостоятельности. Пролито море крови, а Польши пока нет.

— Я не хочу спорить, пан Сигизмунд. Каждый народ имеет право на свою государственность. Но какое государство может вынести три передела? Наверное, никакое! В том числе и Россия. К первому переделу вы занимали территорию в семьсот сорок четыре тысячи квадратных верст, а после второго — почти в три раза меньше, а после третьего — уже и делить нечего. Здесь виноваты и Пруссия, и Россия. Потом Наполеон вместе с вашими правителями Юзефом Понятовским и Гуго Коллонтаем при помощи Марии Валевской создал герцогство Варшавское. А оно в 1815 году отошло к России. А где же вы, поляки, были, когда интимными услугами Марии они добились от французского императора такого мелкого снисхождения? Разве можно назвать их политиками, отстаивавшими независимость Польши? Я считаю, нет! Это позорная страница в истории вашей страны.

— Уважаемая пани Мария! Поляки восстали в одна тысяча восемьсот тридцатом и одна тысяча восемьсот шестьдесят третьем годах. Россия подавила восстания. За его подготовку нас признали царскими преступниками, судили и отправили на каторгу, а потом в ссылку, — сказал Сигизмунд. — А бездарных правителей хватает и в Польше, и в России. Что же касаемо императора Наполеона, то, наверное, он ошибся, когда сказал, что Кавказ останется вечным чирьем на теле России. Этим чирьем была и остается Польша. Может быть, Россия когда-нибудь образумится да отступится от Польши и от Кавказа, даст им самостоятельно вздохнуть полной грудью? — он вопросительно посмотрел на Марию Николаевну будто она могла дать независимость Польше и Кавказу.

— Я думаю, Россия поумнеет. Но хочется, чтобы Польша устояла перед посулами Англии, Франции или Пруссии. В этом тоже интересы России. Но и на Литву не претендуйте, дорогие шляхтичи!

— Мария Николаевна, мы согласны с вашими предложениями не зариться на Литву и не вассалить ни с Англией, ни с Пруссией, ни с Францией. Нам надо восстановить былую гордость и патриотизм у каждого поляка, а в политике искоренить проституцию! — вмешался в их разговор Збигнев. — Я думаю еще вот о чем. Хватит ли нашей жизни, чтобы увидеть свободной нашу Родину.

— Я думаю, что хватит! — обнадежил Сигизмунд. — Сокрушаться не надо, Збышек! Не мы, так наши дети или внуки увидят новую возрожденную Польшу. Слава Всевышнему, есть еще в Польше люди, готовые принести в жертву личную свободу ради свободы своей страны.

На столе запел самовар. В тарелке появились пряники и баранки. Первую чашку Збышек подал Марии Николаевне.

— Господа, благодарю за чай, но я недавно из-за стола.

— У нас чай особый. У нас чай из лепестков польских роз.

— О-о-о! Из лепестков розы я еще ни разу не пила. — Она распахнула глаза, поднесла чашку с чаем к носику и втянула воздух. — Ах, какой аромат! Будто я в Томске, в оранжерее.

Мария Николаевна отхлебнула и сделала гримасу. Сигизмунд увидел неудовольствие гостьи:

— Возьмите рафинад и пейте вприкуску. Тогда вам понравится чай с розовой заваркой.

За чаем говорили о всякой всячине и, наконец, вспомнили об Адаме Мицкевиче. Збигнев стал вдохновенно читать на польском языке «Сонеты», потом — поэму «Пан Тадеуш». До россиян эти стихи еще не дошли. Никто не пытался их перевести на русский язык. Мария Николаевна смотрела на чтеца, пытаясь по глазам, губам, взмаху руки понять смысл. Но тщетно! Зато Сигизмунд выразительно реагировал на каждое четверостишие. Когда Збышек закончил декламацию, Сигизмунд сидел несколько минут как очарованный.

— Сейчас я мысленно побывал в Кракове, в Варшаве. Увидел родные места, услышал до боли родную речь. Язык, которым говорит вся Польша. Промелькнули золотая явь детства, юность, военная служба и первые сполохи угасшей любви. Царь растоптал мое счастье.

— Успокойтесь, Сигизмунд! У вас впереди целая жизнь, и, наверное, еще не угасла надежда на лучшую долю. Видно, и Мицкевич жил такой надеждой. Мне понравилась мелодика стиха. Сколько в ней музыки! В переводах на русский его пока нет? Жаль.

— Адам — польский Пушкин. Крупнее поэта у нас не было и нет! — сказал Збигнев. — Спасибо, господа, за поэзию! Я скоро собираюсь в Томск. Если будут какие-либо просьбы, прошения или письма к родным, я увезу и отправлю почтой из Томска. Я еду в конце марта. Готовьте. Я к вам зайду!

Она поднялась, поблагодарила за вкусный чай, за приятный разговор. Збигнев снял с вешалки ее шубу и галантно поднес девушке:

— Прошу, пани!

— Дзенькую! — ответила Мария Николаевна, надевая шубу.

Сигизмунд открыл дверь в темный коридор и, взяв ее под руку, вывел на улицу. Дудинское на взгорье светилось огоньками. Звенели колокола. Они звали к вечерней молитве.

* * *

Киприян Михайлович всю зиму в разъездах. Редко видит Катюшу и растущего сына. Вот и сегодня вернулся из Хатанги, помылся в бане и после трудной дороги заснул. Сашка все порывался поговорить с тятей, но Катерина уговорила его подождать.

— Тятя отдохнет, и пойдешь к нему играть, расскажешь, как ты слушаешь маму, покажешь новые зубки и скажешь новые слова, которые выучил.

Из спальни долетел прерывистый храп спящего мужа.

Катерина попросила Акима присмотреть за сыном, а сама пошла в баню. Разделась. Распустила косу и села на полок. Почувствовала, как тепло обволакивает тело, вызывая ощущение безмятежного блаженства. Взяла деревянный ковшик и плеснула водой на каменку. Зашипели камни, выдыхая сухой, почти невидимый пар. Он волнами накатывался на тело женщины, вытягивая из него капли холодящего пота. Она прошлась веником по спине, по рукам, по груди. Вытянула левую, потом правую ноги. Прутики ивы приятно хлестали по бедрам, вызывая сладкую истому не только в теле, но и в душе. Потом она растянулась на полке, положила руки под голову и так лежала с закрытыми глазами несколько минут, будто уже не существовала в этом мире. Нехотя поднялась, потянулась, широко разведя руками, и начала обливаться холодной водой, черпая из небольшой кадки. Выжала волосы, укуталась в простыню и села в предбаннике обсохнуть. Затем хлебнула квасу, собрала волосы в пучок и стала одеваться.

Киприян Михайлович проснулся и вышел в залу к ожидавшему его сыну. Сел на медвежью шкуру и начал с малышом играть в колокольчики. Отец звонил, а сын угадывал, какой из пяти колокольчиков издал звук. Киприян Михайлович загораживал собой ободок с бубенчиками и говорил:

— Ты, Сашок, не подглядывай. Отвернись и слушай, потом отгадывай.

Заигрались, что и не слышали, как возвратилась из бани Катерина и села расчесывать волосы.

— Тятя, мама пришла! — обрадовался малыш. Киприян вместе с Сашей пошел на кухню.

— Ох, как ты пахнешь банькою! — воскликнул соскучившийся муж.

Он понюхал ее волосы, шею, грудь, затем крепко поцеловал в губы.

Глава 6

На Таймыре середина апреля. Солнце, заглянув утром в Верхнее озеро, покатилось колобком по горизонту к Норильским горам, чтобы в полдень вернуться и пройти южнее села Дудинского, прямо на запад, вдоль малого Енисея, над Бреховскими островами, Енисейским заливом и зависнуть над Гольчихой. Там, среди белой ночи, исчезнуть на миг за горизонт, чтобы снова появиться над правым берегом Енисея и к утру быть вновь над Верхним озером.

Над Кабацким темно-серое облако, вытянутое длинным взлохмаченным хвостом вдоль острова. Тень правого берега серыми пятнами лежит на льду Енисея, не доходя версты две до устья реки Дудинки. Безветренно. Тридцатиградусный мороз кажется мягким в ярких солнечных лучах. А с Кабацкого до Опечека перекинулась через протоку трехцветная радуга. Винтообразно взлетают и садятся повеселевшие после полярной ночи куропатки. Розовеют в лучах солнца ветки ивняка. Природа начинает дышать весной.

Между правым берегом Енисея и восточной косой Кабацкого по самому стрежню напористо бегут три упряжки. В каждой по шесть ездовых оленей-самцов, покачивающих ветвистыми рогами. Бегут, оставляя после себя клубы пара и облака снежной пыли. Над Енисеем разносится скрип легких саней да редкие крики каюров, торопящих длинными хореями взмокших быков.

На первых двух нартах — по два седока, на третьей — каюр и поклажа: провиант, приборы, летняя одежда и бродни, два ружья, порох, дробь, охотничьи ножи, свечи, мединструменты, химикаты, две вязанки дров. Хорошо видны темные пятна изб, примостившихся в устье Дудинки и на высоком угоре правого берега Енисея. Каюры и седоки сидят друг к другу спинами. Так меньше ломит поясницу в дальней дороге, и седок прикрыт каюром от встречного ветра. Когда надо сказать или спросить, легонько толкают друг друга локтями в бок, поворачивают головы в одну сторону, напрягают слух, потому что кожаные капишоны, сидящие на голове, прикрывают уши. Каюр первой нарты Михаил Пальчин толкнул седока Федора Богдановича Шмидта:

— Вон, уже Дудинское видать! — показал хореем влево.

Тот, возясь рукой внутри сокуя, достает сложенную в кожаном чехле подзорную трубу. Растягивает, вращая, и подносит к глазам.

— Не туда навел! — кричит каюр. — Справа — Старая Дудинка. Там питейная лавка, избы казаков-питейщиков, двух поляков-ссыльнопоселенцев да лабаз. А слева — нынешнее Дудинское. Самое большое село в крае после Туруханска.

Федор Богданович повел трубой влево.

— Двухэтажный дом огромный. Чей? Церковь, часовенка, избы. Одна, две, три. Лабазы. Поленницы, лодки у угора, собаки. Живым пахнет! — проговорил сам себе Шмидт.

Он оторвался от подзорной трубы, пытаясь все разглядеть собственными глазами. Повернулся вполоборота, поудобнее уселся на нарте.

— Это дом купцов-братьев Сотниковых. Говорят, подобного дворца на берегах Енисея больше нет до самого Енисейска! — крикнул Шмидту Михаил Пальчин.

— Пожалуй, да! Я проехал по зимнику более двух тысяч верст, но такого красавца нигде не видел. В том числе и в Туруханске. Правда, в Ворогово есть подобный, но и он не частный, а золотого прииска.

Федора Богдановича Шмидта, тридцатитрехлетнего магистра, направила Российская академия наук на Гыданские озера осмотреть вытаявшую прошлой весной тушу мамонта.

Проездом в Москве он встретился с Михаилом Фомичом Кривошапкиным, и тот попросил поработать летний полевой сезон с экспедицией Иллариона Александровича Лопатина.

— С Академией я все улажу о продлении вашей командировки до ноября текущего года через Иркутское генерал-губернаторство. А ваше участие будет не только полезным, но, надеюсь, и эффективным в решении задач, поставленных перед экспедицией.

Невысокого роста, крепко сбитый, с длинными до плеч волосами и густой окладистой бородой, он производил на окружающих впечатление степенного рассудительного человека, для которого в жизни не существует мелочей, а тем более в незнакомых, малодоступных землях. Как ученый он знал, что каждый живой организм, каждое явление природы таят массу загадок, разгадать которые можно нередко с помощью повседневных, порой будничных мелочей и деталей. Он уже по опыту знал, что именно они частенько становятся ключом к пониманию многих природных явлений. Теперь, после встречи с Кривошапкиным, Федор Богданович понял, что осмотреть труп древнего животного — это попутное задание. Главное — работа по изучению полезных ископаемых и уточнение карты нижнего и среднего Енисея.

На второй нарте, с каюром Дмитрием Болиным ехал препаратор Василий Савельев, высокий, сухопарый лаборант Санкт-Петербургского медицинского института. Его длинные, в бокарях, ноги меховая парка прикрывала лишь до колен. В Туруханске не нашлось парки длиннее. Она колом сидела на его худых плечах. Василий нескладный, несколько насмешливый. Как многие препараторы, чуть неряшлив и не брезглив. Они со Шмидтом уже в третьей экспедиции и понимают друг друга со взгляда или с полуслова. Ему до боли в глазах надоела многодневная белизна, бегущая под нартами. Привязанный к ним веревкой, чтобы не слететь, он спал, упершись в спину каюру.

Упряжки пересекли устье реки Дудинки, повернули налево мимо питейной лавки и, поднявшись по косогору, направились к сотниковскому дому.

Киприян Михайлович с Акимом очистили дорожку к крыльцу, а теперь — к двери торговой лавки. Едущих Сотников заметил давно и вел их, поглядывая на Енисей, пока они не скрылись за избами старой Дудинки. Вскоре путники подъехали к его дому. Впалые оленьи бока ходили ходуном. Каюры, остановив оленей, прочистили деревянными палочками их обледеневшие ноздри. Седоки неумело сбросили сокуи, встряхнули и аккуратно сложили на нарты. Расстегнули свои овчины, смахнули с них олений ворс и, не снимая бокари, неуклюже двинули к Сотникову Он поочередно протянул руку:

— Наверное, по мамонту приехали?

— По мамонту а потом поработать с экспедицией Лопатина, — ответил Шмидт.

— Мне привезли с Гыды кусок шкуры. Похоже, мамонт. Я покажу. А что касается экспедиции, то кое-что мы подскажем.

Киприян Михайлович окинул взглядом поклажу гостей:

— Жить будете в гостевой комнате, в половине моего брата Петра, пока он не вернется из Хатанги. Его жену величать Авдотьей Васильевной, а дочь — Елизаветой. Вернется, тогда придумаем что-нибудь. Я, извиняюсь, в свою половину взять не могу: сын маленький.

— Благодарю вас, Киприян Михайлович за приют! — сказал Федор Богданович. — Мы люди не гордые, в экспедициях бывалые, как говорят, без претензий.

— Добро! Разбирайте поклажу, занесите и сложите в чулане. Аким, зажги там лампу, баньку истопи, по-нашенски, для гостей. После бани, Федор Богданович, обед и разговор о делах.

И он продолжил отгребать снег у входа в лавку.

Шмидт и Савельев поняли, первый разговор окончен. Рассчитались с каюрами, поблагодарили и начали снимать с нарт свои пожитки. Федор Богданович остановился у крыльца, посмотрел на лежащий ближе к левому берегу остров:

— Как он хорошо раздвоил Енисей! Михаил, как он называется? — спросил ученый Пальчина.

— Кабацкий! Летом здесь красиво! Хороша эта зеленая полоска земли среди енисейской воды! Видите, из ивняка появляются две собачьи упряжки? Силки куропачьи охотники проверяли. Наверное, добычу везут.

— Когда назад, в Потаповское? Или отдыхать будете?

— Сегодня. Олешек сменим у Хвостова, отоваримся у Сотникова, почту заберем у Герасимова — и домой. Вон Савелий Тапкин! — показал Михаил на третьего каюра. — Сейчас поедет к почтовику.

— Ну ладно! Удачно добраться домой! Может, осенью свидимся. — Федор Богданович пожал каюрам руки.

После бани гости сидели в горнице Киприяна Михайловича. Катерина хлопотала на кухне, вездесущий Санька мотался туда-сюда между кухней и горницей. Он подходил то к Шмидту, то к Савельеву. Внимательно всматривался в незнакомых людей. Федор Богданович взял и посадил на колени:

— Ну, давай знакомиться, постреленок! Как тебя зовут?

Сашка удивленно смотрел на Шмидта, потом обернулся к папе, будто спрашивая: «Вы не знаете как меня зовут?»

Киприян Михайлович подбодрил.

— Ты что, забыл, как тебя зовут? Скажи дяде!

Сашка покрутил головой, дернул Шмидта за бороду:

— Саска! Саска!

— Понял! Сашка! — он достал из кармана несколько карамелек и протянул: — Кушай, Сашок, это из самого Санкт-Петербурга. Если они еще вкус хранят.

Мальчик взял конфеты и, прижавшись к груди бородатого дяди, пролепетал:

— Пасибо!

— Кушай на здоровье, сынок! — ответил Шмидт. — Меня дядя Федя зовут, а его, — показал на Савельева, — дядя Вася.

Мальчик зажал конфеты, соскользнул с ног и с радостным криком: «Мама! Мама!» убежал на кухню.

Мирно тикали часы. Огромный обеденный стол заставлен закусками. Киприян Михайлович достал из резного буфета десятириковый, с квадратным дном, штоф с водкой и поставил на середину. Вошедшая Катерина озабоченно окинула взглядом сервировку, чуть передвинула вилки, чайные ложечки и чашечки из китайского фарфора.

— У меня все готово, дорогой Киприян Михайлович!

— Спасибо! С минуты на минуту должен прийти мой тесть, отец Даниил. — как бы оправдывался хозяин за задержку обеда. — А впрочем, давайте начнем!

И он потянулся к штофу Послышался скрип сенной двери, стук металлической защелки.

— Аким, встречай! По-моему, отец святой, — оживился хозяин.

Через некоторое время в горнице появился краснощекий священник. Сотников встал, протянув ему руку:

— Господа, имею честь представить вам настоятеля Дудинской Введенской церкви отца Даниила, в миру — Даниила Петрова Яковиненкова.

Священник перекрестился и протянул руку вставшим Федору Богдановичу и Василию Савельеву. Шмидт любезно пожал руку и поблагодарил за знакомство. Препаратор Савельев припал губами к длани священника.

— Что-то ты, отче, задержался?

— На твоей церкви был, Киприян Михайлович! Ремонт алтаря плотники заканчивают. Сегода, по большой воде, обещают отправить новую церковную утварь с позолотою.

— Ты, отче, следи, чтобы стены хорошо законопатили мхом, печки кирпичные с каминами переложили. А то зимой тепла не соберешь! Все в тундру уйдет!

— Я прошу, Киприян Михайлович, чтобы Стенька Буторин вел надзор за ремонтом, чтобы делали по совести. Он же твой приказчик.

— Будет Стенька в деле. Токмо он не приказчик, а старшина моих плотников. Церковь подновить прислала плотников Енисейская епархия. Совестливы ль они в работе, сам Бог ведает.

— Говорят, что уж не одну церковь довели до ума в губернии. И эту доведут, ладную да приветливую, — сказал отец Даниил.

— Дай Бог! Но стоять она должна не меньше века, чтобы люди помнили Киприяна и Петра Сотниковых.

— А кирпич откуда доставляете? Он же дорогой! — заинтересовался Шмидт.

— Кирпич уже лет десять лежит без главного дела. Как новую деревянную церковь освятили, старую сразу сломали: печь медеплавильную буду строить.

Шмидт и Савельев переглянулись. То ли верить, то ли принять слова купца за шутку.

Сотников уловил недоверие и подчеркнул еще раз:

— Да, именно медеплавильную печь. Но об этом позже.

Киприян Михайлович посмотрел на явно заскучавших гостей, которых толком и не разглядел. «Ладно, разгляжу, пока обедаем», — подумал и начал разливать водку в хрустальные чарки.

— Дорогие гости! Я поднимаю сярку, как говорят тунгусы, за вас! За вашу смелость, за то, что вы на время предпочли прекрасный Таймыр не менее прекрасному Санкт-Петербургу. Вы прибыли в наш край, чтобы помочь быстрее освоить бескрайнюю и богатую тундру! — Сотников поднялся с рюмкой. — За вас, господа!

Выпили стоя, выпили вдохновенно, ощутив искренность слов Сотникова. А хозяин, не дав угаснуть вдохновению гостей, налил по второй.

— Когда я говорил, заметил, что Василий воспринимал услышанное с чуть язвительной усмешкой. Мол, говори, казак, а искренности-то не хватает. Дак не примите это за словоблудие. Я действительно считаю за честь быть вместе с вами.

В эту минуту Аким занес и поставил на стол большую вазу с горкой стружек мороженой осетрины.

— Коль вы люди бывалые, начнем со строганины. Вот приправа, по-нашему мокало: перец, соль, уксус и томат, — предложил Сотников.

Он подошел к каждому и чокнулся:

— За вас и за удачу вашей экспедиции!

А отцу Даниилу пожелал быстрее завершить ремонт. Савельев встал и добавил:

— И за теплое гостеприимство хозяев сей холодной земли!

Выпили дружно. Чтобы снять у хозяев возникшее недоверие к Савельеву, Федор Богданович Шмидт сказал:

— Господин Сотников! Я прошу извинения за невольную гримасу моего препаратора, но к его лицу надо привыкнуть. Оно иногда непроизвольно выдает оттенки восприятия впечатлений в несогласии с головой. По службе он возится с трупами птиц и животных, потому его гримаса брезгливости перешла в гримасу язвительности помимо его воли. И он стал нередко страдать от неверного понимания его впечатлительности другими людьми. В работе же он человек надежный и хорошо знает свое дело.

— Ладно, Федор Богданович, привыкнем, не юродивый же он! — согласился священник.

Дальше за столом пошла размеренная, интересная для всех беседа, как бы проверка по делу.

— Что касаемо туши мамонта, Федор Богданович, я хочу вернуться к началу того разговора, что был накануне. У меня кусочек шкуры с длинной и жесткой шерстью, похожей на конский хвост. Я его положил в стеклянную пробирку со спиртом. Аким! Принеси-ка из чулана стекляшку с мамонтом!

Шмидт осмотрел находку:

— По внешним признакам шкура мамонта. Завтра разгляжу под микроскопом. Но думаю, ошибки здесь нет.

— Он второй год лежит под открытым небом. Что сейчас от него осталось, не знаю. Самое главное для гыданских юраков — срубить бивни и обменять на вино или табак. И, наверное, они это сделали. Добраться туда теперь можно только летом: с Бреховских островов лодкой через малый Енисей и в юракскую тундру. А там до Гыданских озер. У Кокшарова есть знакомый юрак Высь. Он знает, где мамонт. За плату доставит вас на оленях туда и обратно, но это не раньше июля. Что касается запасов провизии, то через неделю появится мой брат Петр. Он и подскажет приемлемые пути обеспечения экспедиции продовольствием.

— Ваши собратья, Киприян Михайлович, енисейские золотопромышленники, господа Рядков, Кузнецов, Токарев, Григорьев пожертвовали средства на изучение Севера вашего края. Надеюсь, это только начало гидрографических и геологических исследований. Думаю, со временем, и казна не останется в стороне. Возможность прихода судов Ледовым морем не один век занимает умы ученых, зажигает сердца российских и иноземных мореходов. Англичан давно манит не только Африка, но и сибирский Север. Кстати, я встречался с Михаилом Фомичом Кривошапкиным, он передал нижайший поклон вам, Киприян Михайлович, вашему брату Петру и свое почтение за службу населению Туруханского края. Низко кланяется он вашей супруге Катерине Даниловне и сыну Александру Вы, наверное, слышали, года три назад, после визита в Дудинское, осенью он защитил докторскую диссертацию по медицине, а в прошлом году издал двухтомник «Енисейский округ и его жизнь».

Киприян Михайлович чуть смутился, но обрадовался такому человеческому вниманию Кривошапкина.

— Жаль таких людей, как Михаил Фомич. С его державной головой, с его душевной болью за развитие нашего края можно было сделать столько добрых дел. Рано он уехал из Туруханска. Мог бы еще послужить северянам.

— В своей книге он порицает российское правительство и призывает разработать программу освоения богатых земель енисейского Севера, — подтвердил слова Сотникова Шмидт. — Надо в таких селах, как Дудинское, на крупных станках строить церкви, а при них открывать церковно-приходские школы, чтобы учить детей грамоте, поскольку земли наши должны осваивать грамотные оседлые люди. Не только сами будут жить здесь, но и дети их.

— Внуки и правнуки! — добавил отец Даниил, оглаживая большим и указательным пальцами тяжелую густую бороду.

Василий Савельев сидел безучастно. Тепло от выпитой водки, сытость от еды растекались по его худосочному телу и клонили ко сну. Но правила хорошего тона вынуждали сидеть и иногда кивать, как бы поддерживая говорящего.

— Так вот золотопромышленники сделали заказ экспедиции: «Уточнить карту среднего и нижнего Енисея, нанести на них полезные ископаемые». Руководить Туруханской экспедицией будет Илларион Александрович Лопатин. В состав экспедиции вошли его брат Павел Александрович, Иван Егорович Андреев, Александр Петрович Щапов, Феликс Павлович Мерло. Ну и мы с Василием. Лопатин-старший окончил корпус горных инженеров в Санкт-Петербурге и уже имеет авторитет как толковый географ и геолог. В составе группы фотограф, топограф, этнограф, метеоролог. Люди подобраны с определенным опытом работы.

— Опыт — дело наживное! — назидательно произнес Сотников. — Но тундра коварна и зимой и летом. Енисей река капризная — не чета Неве или Волге. Потеряться в многочисленных протоках на Бреховских, попасть в шторм на широкой переправе или в непроглядный туман в Енисейском заливе — ничего не стоит даже опытному следопыту, большому речному пароходу, не говоря о многовесельных лодках. Я к чему говорю! Хочу, чтобы вы обезопасили себя от трагических случайностей. Поэтому важнейшая вещь — подбор проводников, хорошо знающих низовье Енисея. Не менее важно обеспечение многовесельными, устойчивыми при шторме лодками и, конечно, провиантом. Вам, Федор Богданович, вместе с Лопатиным надо определить базовые станки, куда доставят провиант, спецодежду, запасные приборы и шанцевый инструмент.

— Вот здесь, Киприян Михайлович, мы надеемся на вашу помощь. Вы знаете свой край, надежных людей. Да, наверное, и подскажете рациональный путь экспедиции. А пройти предстоит немало. Сначала Бреховские, потом Енисейский залив и, разделившись на две группы, обследовать до среднего течения реки левый и правый берега. И уложиться необходимо в один полевой сезон.

— Я с Петром Михайловичем людей посоветую. По оплате договаривайтесь сами. Только не развращайте деньгами! Мы с ними ведем меновую торговлю: товар на товар. А чтобы вы не переплачивали за услуги, Петр объяснит, что почем. В основном долгане, юраки и самоеды честные люди, хотя и среди них родились и растут способные исподтиха делать наглости. Что ж касается оленей, то тут в ходу кортом. Оленей берут внаем на определенное время за конкретную плату. За каждого павшего в наеме оленя заказчик платит дополнительно. На такие дела у Лопатина должны быть в кармане наличные.

Отец Даниил, как и все, уже наелся. В штофе оставалась водка. Он подмигнул хозяину.

— Киприян Михайлович! За разговорами и выпивку позабыли. Смотри, в твоем четырехграннике еще не высохла.

Сотников наполнил рюмки. Чокнулись. Выпили молча. Закусили солеными грибками.

— Наши, тундровые. Местами — целые плантации. Будто кто их высаживает, — похрустывая, пояснил священник. — А то, о чем говорил Киприян Михайлович, так это мы с вами виноваты. Раньше в тундре никто никогда чужого не брал. От природы только брали столько, чтобы хватило прожить. Каждый путник, случайно наткнувшийся на дымок затерянного в тундре чума, был гостем дорогим. Находил и кров, и пищу, и ночлег. И появились мы со своими нравами. Сразу порушили многие их обычаи. А они, глядя на нас, окультуренных, начали перенимать не благие нравы, кои здесь не всегда можно проявить, а пороки, которыми мы, пришлые, грешим. Вот и думайте, во благо наш приход или во вред!

Шмидт внимательно выслушал отца Даниила.

— Вероятно, здесь имеет место и то и другое. Благом для них я считаю, что наше появление спасло тунгусов от полного вымирания, а вредом — что мы, не зная толком их обычаев и культуры, пытаемся навязать свое обустройство их жизни. И вместо цивилизованных сладостей мы им привили цивилизованную горечь: водку, табак, опустошение природы, обман.

— С табачным дымом и пьяным угаром выветрилась их детская непосредственность, наивность, открытость души, боготворения суровой природы. Я думаю, что они, не зная и не ведая Библии, уже жили по канонам христианства. А мы, не зная их религий и культуры, приклеили ярлык язычников, как и другим младонародам, и начали насильно крестить. Крестить вслепую, охристианивать род за родом, племя за племенем. Это все надо церковным сановникам и Святейшему Синоду, чтобы славословить о тысячах язычников, приобщенных к христианству, — отстаивал свое мнение отец Даниил.

— Да, святой отец, вы правы, хотя, вероятно, так же рьяно выполняете рекомендации Святейшего Синода и его ставленника в Енисейской губернии епископа Никодима. Толкование Библии во многих местах непонятно даже просвещенным людям, а уж тунгусам — и подавно. Я считаю, люди должны идти к Иисусу Христу рассудком, а не чувствами под влиянием проповедей малограмотных иноков. Я знаю случаи крещений за угощение водкой в иркутской тайге, где пьяный псаломщик спаивал инородцев, а потом крестил. Его приход на бумаге рос не по дням, а по часам, пока не нагрянула комиссия. Разве это можно назвать, уважаемый отец Даниил, приобщением к Богу? Это, по-моему, есть низведение христианского учения к нулю.

— В своей епархии я не гонюсь за ростом прихода. Главным считаю сохранение и соблюдение нравственных устоев населения моей территории, потому что человечество, в большинстве своем, живет по основным законам православия, даже если оно и исповедует ту или иную религию, — подвел итог отец Даниил.

Киприян Михайлович дождался окончания монолога священника.

— О Господе Боге поговорили, но у меня есть интерес, совпадающий с интересами экспедиции, уважаемый Федор Богданович!

— Слушаю внимательно, Киприян Михайлович!

— Недалеко отсюда, верстах в ста десяти, я открыл залежи угля и медной руды. Это район Норильских гор. Лет двести назад мангазейцы, вероятно, плавили здесь руды и добывали медь. А инородцы из поколения в поколение передавали предания о горючем камне — каменном угле, пластами лежащем в горах. Я в компании с золотопромышленником Кытмановым (может, слышали о нем в Енисейске) думаю начать разработку этих залежей. В прошлом году я их застолбил. Брат Петр возил медную руду на Алтай, где анализы показали около пяти процентов меди. Тут же оказался и уголь, и графит.

— Я читал дневники Миддендорфа, где он, сославшись на слухи, пишет о залежах угля. Правда, он прошел Норильские горы верст на сто севернее, когда двигался на Хатангу, — сказал Шмидт.

— Хочу вас пригласить, Федор Богданович, посмотреть эти горы до большой воды. Я думаю, что поездка у вас вызовет интерес.

— Я с большим желанием съезжу вместе с вами и постараюсь хотя бы визуально разобраться в структуре гор, соответственно и залежей. Правда, сейчас будут сложности из-за толстого снежного покрова. Но я обещаю вам еще раз заглянуть после первого этапа экспедиции в начале сентября. А как вы мыслите здесь открыть медеплавильную печь?

— Вы наверняка знаете, Федор Богданович, каждый завод начинается с первого колышка. Я же хочу начать с медеплавильной печи. Открыть две штольни по добыче руды. Заложить два жилых дома: один для технического персонала, второй — барак для рабочих. Далее баню, столовую, лабазы медной руды и черной меди, кузнечную и плотницкую. Содержать при заводе тысячное оленье стадо, штук пятьсот грузовых нарт и человек пятнадцать каюров из числа инородцев. Они же будут и грузителями. Подробнее об этом расскажет Петр. Он был на медеплавильном заводе на Алтае и имеет рекомендации главного инженера завода для зачина нашего дела. Кытманов уже заказал расчеты печи, а Петр — необходимое техническое оснащение. Часть придет уже в следующую навигацию.

— Большое дело вы задумали и необходимое. Но очень рискованное. Развести большой огонь на вечной мерзлоте и не уйти в тартарары?! У меня большое сомнение! Очевидно, придется фундамент печи строить на деревянных сваях, да так, чтобы не было растепления грунта. Начнись осадка свай, сразу пойдут трещины кирпичной рубашки печи, затем и разрушение. Капризы вечной мерзлоты до сих пор не изучены. Хотя на деревянных сваях стоит весь Санкт-Петербург, причем город многоэтажный. Возможно, проектировщики что-нибудь оригинальное предложат. Степень риска вы теперь представляете, но от идеи плавки меди не отказывайтесь. Теперь о кирпиче. Тут простой, а нужен огнеупорный, шамотный. Такую адскую температуру церковный кирпич не выдержит или выдержит, то всего несколько плавок, а потом станет пылью. И печь ваша просто разрушится. Потому необходимо многое предусмотреть согласно технологии плавки медной руды.

Я же, по возвращении в столицу подготовлю доклад на ученый совет и записку в правительство о залежах полезных ископаемых в бассейне реки Енисей и необходимости их разработки в ближайшей перспективе. Там, вероятно, найдет место и ваше открытие.

— Федор Богданович! А не наложит потом правительство лапу на открытые мною месторождения?

— Открытое месторождение нельзя считать вашим. Земля казенная, и что в ней — принадлежит державе. А право на разработку требует оформления документов, контракта на аренду такого участка земли, ежегодных выплат налогов и других формальностей. Но могу заверить, пока не будут проведены анализы здешних руд, не просчитаны их объемы, не сделана детальная геологическая экспертиза территории залежей, не просчитана экономическая сторона разработки, в правительстве никто и усом не поведет, чтобы выделить средства на эксплуатацию. Хотя Россия и нуждается в меди. В России есть более дешевые и более доступные месторождения. Пока не выберут из недр подчистую, что находится под боком, на Север никто не обратит внимание. Возможно, начнут изучать подобные перспективные территории, чтобы лет через сорок-пятьдесят, когда ближние запасы иссякнут, устремить сюда свои затуманенные невежеством взоры. Наша Академия не раз выходила с прошениями в правительство об использовании северного морского пути, о создании геологических экспедиций по изучению недр северных территорий. Ответ один: рано, несвоевременно, нет кредитов.

Вошла Катерина Даниловна.

— Самовар готов! Предлагаю чаю с вареньем. Аким, внеси, пожалуйста, кипяток!

А сама освободила место на столе, убрав несколько порожних тарелок, остатки строганины, жареной рыбы и грибов.

— Сюда ставь, Аким!

От ведерного расписного самовара за столом стало еще теплей.

Киприян Михайлович сидел, подперев голову, и сокрушался:

— А может, зря я затеял возню с медной рудой. И Кытманов подзадорил. Деньги вгоню, а отдачи не получу. Не лучше ли по-прежнему вести купеческие дела, в которых я дока, как вы, Федор Богданович, в науках.

— Рисковать надо! В науке интуиция и риск — первое дело, а уж потом расчеты и доказательства. Иные ученые годами решают какую-то проблему и уходят из жизни, к сожалению, не достигнув цели. Обидно, но последователи пойдут дальше. И, возможно, они найдут то, к чему стремились предшественники. Тоже риск! Рискуйте, господин Сотников! Ибо только медью вы впишете свое имя в историю освоения Таймыра!

— Благодарю, господин Шмидт, за благословение! За здоровое благословение! Боюсь разориться! А мне детей растить! — перевел в шутку напутствия Шмидта. — А теперь давайте чайку попьем с баранками.

Федор Богданович взглянул на напарника. Тот, откинувшись на стул, задрав голову, засыпал. Его курносый нос шевелился при вдохе и выдохе, а кадык, словно худой локоть, казался вторым подбородком. Легонько толкнул его в бок. Тот уронил длинноволосую голову вниз и захрапел.

— Василий, проснитесь! Испейте чайку, и пойдемте отдыхать, — умолял Шмидт.

Храп прекратился. Савельев поднял голову, отбросил назад волосы и извинился:

— Притомился малость за дорогу! После баньки и сморило.

— Ничего, Василий, бывает! Это хорошо, что засыпаете в любом положении: за столом, на нарте, в лодке. У вас здоровый сон, а значит — полноценный отдых! — поддержал препаратора отец Даниил. — Завтра я приглашаю вас с Федором Богдановичем посетить мой храм. А через день можно съездить на майны сети проверить. Как, не против?

— Мы сейчас в распоряжении Киприяна Михайловича: что он предложит, то мы и примем! — Шмидт развел руками.

Вновь появилась Екатерина Даниловна:

— Ну как чаек, господа? Не сопрели еще?

— Такого чая я давно, даже в столице, не пивал. И еще скажу, Екатерина Даниловна, большое спасибо за вкусное и обильное угощение!

— На здоровье, дорогие гости! Завтрак у нас в девять, обед в четырнадцать, ужин — в девятнадцать. Прошу не опаздывать гостей, в том числе и хозяина.

В комнату вбежал Сашка:

— До свидания, дорогие гости! До свидания!

Все засмеялись. А отец Даниил сказал:

— Ну, попугайчик! Уже просит расходиться по домам. Да мы и так засиделись, внучок. Наговорились вроде, а еще хочется.

— Впереди — полтора месяца. Вдоволь наговоримся! — успокоил Шмидт.

— Вам обязательно надо побывать на охоте в конце мая. Гусь идет тучами. Погода бывает мягкая. Солнце греет, как на экваторе. Загар пристает к телу в два счета! — советовал Киприян Михайлович.

— Сидишь один в скрадке, а вокруг залитая солнцем тундра. Ноздреватый снег впитывает солнце, кое-где на черных шапках сопок парит земля, и уставший после полета гусь стаями плюхается на вытаявшую землю. И мне, упоенному свежестью весенней жизни, не хочется поднимать ружье. Теплый воздух греет не только тело, но и душу. И хочется жить. И не хочется лишать жизни даже птиц, — поддержал священник.

— Вы, оказывается, лирик, отец Даниил, а я думал, догматик, как и большинство вашего брата. Значит, к каждой церковной догме подходите творчески, давая возможность прихожанам выбирать тот или иной вариант восприятия ваших проповедей?

— Не всегда, Федор Богданович! Но пытаюсь из догм сделать кое-что жизненное. Я не хочу слепой веры, слепого фанатизма. Я хочу умного восприятия прихожанами христианского учения.

Они вышли в сени. Аким подал батюшке тяжелую волчью шубу песцовую шапку Священник протянул руки провожающим:

— Оставайтесь с Богом! До завтра!

Авдотья Васильевна, пока гости сидели за столом, успела заправить постели свежим бельем. Аким залил керосином лампы и подложил дров в печи, чтобы гостям было тепло.

Савельев сразу захрапел, стоило добраться до подушки. Федор Богданович сделал пометки в дневнике, набил трубку табаком, оделся и вышел на крыльцо. Облокотился на перила, медленно курил и смотрел на Кабацкий. Он думал, чем заняться в первую очередь при подготовке экспедиции. Илларион Александрович Лопатин не поручал ему никаких дел. Но, будучи опытным и дотошным, он хотел до приезда лопатинцев разрешить задачи, рекомендованные Киприяном Михайловичем Сотниковым. Он с нетерпением ждал возвращения Петра Михайловича с Хатангского зимника.

Двадцатого апреля к старшему Сотникову прибыл гонец с весточкой от Петра. Тот сообщал, что торг прошел удачно и двадцать пятого обоз возвратится. Гонец догнал караван на станке Угарное, взял письмо и через сутки был в Дудинском. Киприян Михайлович сообщил о приближении каравана Шмидту.

— Если погода не помешает, то Петр скоро будет дома.

— Это хорошо, Киприян Михайлович! У меня просьба. Если какие-либо охотники появятся у вас с низовья, то сведите с ними. Хочу потолковать о целесообразных и безопасных маршрутах экспедиции на лодках, о благоприятном времени лета, когда меньше всего штормов и гнуса.

— Я буду иметь в виду. Не волнуйтесь! Петр знает людей низовья не хуже меня. И он во всем поможет.

Наступил день прихода обоза. Дул сильный хиус, поднимая поземку на Енисее так высоко, что она на глазах Киприяна Михайловича и Федора Богдановича перешла в низовую метель. Они стояли на крыльце и не заметили, как потеряли из виду Кабацкий, полностью закрывшийся пеленой плотной метели. А вверху, над западной оконечностью острова, светило солнце, опоясанное двумя полукругами серо-коричневой радуги. Они стояли и гневили погоду.

— Это надо же! Как с цепи сорвалась! Для каравана низовая метель — очень опасна. Как назло, встречный ветер! Снежными иголками слепит глаза и оленям, и каюрам. Видимость близка к нулю. Такую пору лучше переждать на месте, уведя обоз или в междугорье, или к сопкам, чтобы оленей защитить от ветра. В пургу оленей ставят мордами навстречу ветру, чтобы меньше снегу набивалось в шерсть оленьего крупа. Иначе могут околеть.

— А может, погода разгуляется? — спросил Шмидт.

— Скорее наоборот, движется к трехдневной пурге. Позавчера было тридцать пять, вчера — тридцать, сегодня — десять градусов. Давление упало. Ветер с пяти поднялся до семнадцати метров. С поземки начинается пурга. Надеюсь, пока она раскрутится, Петр будет дома.

— И давно вы, Киприян Михайлович, осваиваете Север?

— Давно. Я из томских казаков, мальчонком с отцом и матерью попал сначала в Туруханск, потом по службе меня назначили смотрителем казенных хлебозапасных магазинов, после — смотрителем Дудинского участка, а затем — складочного магазина. По службе, стал с юга возить товары и вести меновую торговлю между Леной и Енисеем, ясак собирать. Нередко офени брали мой товар и везли далее, на золотые прииски. Потом Петра взял в дело. Вот и торгуем всем, что бог пошлет. Теперь я — купец Енисейской временной второй гильдии. Скоро и первую получу.

— Не надоели вечный холод и долгая полярная ночь? А малый круг общения и большой круг забот?

— Не надоели! Это — жизнь моя. И, пожалуй, другой мне не надо! Мне вряд ли будет в Томске интереснее. Хотя мог бы возвратиться на родину, но боюсь. Я, видать, не смогу быть полноценным в обычной, как у всех, жизни. Просто не будет нынешней отдачи, появится хандра, скука и неудовлетворенность. Остается мне жить в этих широтах. Да и вас, поди, полностью поглотила наука?

— Вы правы, Киприян Михайлович! Я без наук — никто. Как бы ни сложилась судьба, наука останется главным стержнем моей жизни, как вам — низовье.

— Видите, Федор Богданович, живем мы за семь тысяч верст друг от друга, я повязан одним делом, вы — другим. Но ответы у нас одинаковые. Жизнь выравняла.

Поземка над Енисеем по-прежнему колыхалась огромным белым полотнищем, то скрывая, то обнажая местами серые куски Кабацкого.

— Скоро и на бугор поднимется, — сказал Киприян Михайлович. — Если ветер усилится до двадцати пяти, жди черную пургу. Ее боится все живое! Она несет лишь беду и смерть! Но наши люди и ее одолевают, зная повадки.

Послышался то нарастающий, то угасающий в порывах ветра звон колокольчиков. Киприян Михайлович напрягся.

— Вы слышите звон колокольчика?

— Да, слышал, но сейчас он уже пропал! — ответил Шмидт.

Они спустились с крыльца, подняли воротники тулупов и направились на угол дома, откуда лучше обзор северо-восточной окраины Дудинского.

— Оттуда должен появиться караван, — показал в тундру Сотников.

И вдруг в проеме, между новой церковью и домом купца, показалась оленья упряжка.

Олени, подхлестываемые сильным ветром, скособоченно перебирали ногами. Хвостов развернул их у дома купца:

— Здравствуйте, Киприян Михайлович! Здравствуйте!

Не договорил, осекся, разглядев незнакомца.

— Пойдемте в торец дома, а то ветер сдует! — пригласил Сотников.

Спрятались от ветра. Он же представил мужчин друг другу:

— Федор Богданович Шмидт — ученый из Санкт-Петербурга, а это — Мотюмяку Хвостов. Занимается доставкой клади и почты тундровикам. Знает каждый станок от Туруханска до Зверевска и по Хатангскому зимнику Добряга и душка-человек.

Шмидт и Хвостов обменялись рукопожатиями.

— Вы уж извините, Федор Богданович, ближе познакомимся позже, а сейчас обоз на подходе, — сказал Хвостов. — Где-то через час обоз будет у лабазов.

— Предупреди приказчиков. Пусть готовятся к встрече. Оставшихся двух плотников направь на разгрузку. Каюры пусть помогут. Керосинки заправят и двери лабазные очистят. Понял, Мотюмяку Евфимович?

— Да, Киприян Михайлович! Я всех уже оповестил. Даже моя Варвара готовит обед каюрам, а Роман — баню.

— Ай да Мотюмяку, ай да молодец! Сам смикитил или Петр научил?

— Сам, Киприян Михайлович! Мне что — впервой? Погода во как закручивает! Успеть бы рухлядь разгрузить да оленей угнать к Верхнему озеру.

— Ну давай, тогда доводи дело до конца! А мы, Федор Богданович, пойдемте в дом греться!

Хозяин позвал на кухню Екатерину, Авдотью и Акима.

— Через час приходит караван. Надо истопить баню и приготовить обед. Воды на черную пургу хватит?

— Воды на неделю хватит! Я тоже слежу за погодой, потому запасы делаю загодя. Дрова сухие для разжижки печей на припечке, загораются от одной серянки. Собаки сыты. По две выпускаю на гульки. Катаются по снегу — на пургу! — ответил Аким.

— Ну, топи баню и помогай хозяйке. Прикрой чуть задвижки, а то ветер тепло в трубу вытянет.

— Не вытянет! У меня Савельев на подхвате. Золу в печах чистит, дрова носит, собак кормит, за задвижками следит.

— Ты, конечно, Аким, мужик дошлый, коль дело ему нашел. Вот с собаками осторожней! Не дай бог, какая-нибудь его невзлюбит! Да зубы покажет в зле, а ему на три месяца в тундру.

Аким хитровато улыбнулся, подмигнул стоящему у двери в людскую Савельеву:

— Сейчас я разведу огонь в бане, а вы, барин, будете подкладывать дрова. Нам надо печь так раскочегарить, чтобы через два часа каменка паром шипела. Потом обдадим кипятком полки, лавки. А с веничками мы чуток опоздали. Петр Михайлович добре любит париться, пока семь потов не сгонит. Из парилки выскакивает нагишом и падает в снег. Лежит до тех пор, пока колючки в тело не вопьются. Потом снова на полок. Каменка, когда он моется, гудит. Он квасом брызгает. Парилка после него дрожжами пахнет. А я всегда последним парюсь. Сколь хочу, столько и сижу. Может, сегодня тоже перепадет.

— Ты барином меня не кличь. Зови лучше Василием. Я простолюдин, как теперь говорят, разночинец. После мединститута служу лаборантом. Угол снимаю в Санкт-Петербурге. Я такой же, как и ты, но только образованный. Врач. Понял?

— Понял, госпо… Понял, Василий! А теперь за работу. Только собак не трожь. Хозяин гневается. Сказал, лучше тебя от греха подальше. Все-таки собаки — скотина зубастая.

И они пошли готовить баню.

Приехал Петр. Сбросил надоевшую за месяц парку, попросил Акима стянуть с ног почти прилипшие к ним бокари и отнести в холодный чулан. Ногам стало легче, и он не зашел, а впорхнул в кухню. Увидел Катерину со сковородкой в руках. Усталость как рукой сняло. Покосился на свою половину, где его ждала Авдотья с дочерью. Плотнее закрыл дверь. Стал, завороженный Екатериной. Смотрел, пытаясь понять, это явь или сон.

— Катюша, неужели это ты? Неужели я дома? — задавал он сам себе в растерянности вопросы. — Здравствуй, здравствуй, любовь моя, Катерина!

Оглянулся на дверь, прислушался и поцеловал в губы.

Екатерина не ожидала такой прыти Петра, пыталась увернуть лицо от впившихся губ, но они словно приклеились осетровым клеем. Женщина, задыхаясь от гнева, оттолкнула его и тут же заплакала. А Петр стоял и дрожал, не в силах ничего сказать. Он только сейчас понял, что убивает брата греховной любовью. В нем рождался Каин, злой, коварный братоубийца. Екатерина выбежала из кухни в горницу упала на диван, уткнулась в подушку Скрытно выплакавшись, стала понимать: они с Петром связаны грехом. И если узнает Киприян, несдобровать ни ей, ни Петру Она хмуролицей возвратилась на кухню. Петр сидел у окошка и наблюдал за беснующейся пургой. На душе творилось безладье. Увидел ее, долгожданную, а покоя не обрел. Екатерина, сразу взбешенная поцелуем Петра, уже успокоилась, будто забыла о нахальстве влюбленного в нее купца. Ей льстила эта влюбленность. Хотелось, чтобы она оставалась тайной и для Киприяна, и для Авдотьи, и для вездесущего Акима. Она заговорила, как бы ни о чем.

— Ну, Петр Михайлович, наверное, умаялся за аргиш?

— Не скажу, что умаялся, обоз — дело привычное, приказчики справные, на станках старосты мудрые. По тебе соскучился, Катенька! Отъезды становятся тягостными, когда долго тебя не вижу.

— Перестань, Петр, душу тиранить себе. Смирись с судьбой и живи себе дружно с Авдотьей. Лизанька у тебя — чудо!

Екатерина увидела, как его лицо покрылось грустью. Она волной накатилась на обветренное лицо. Он стал как бы меньше, будто неведомая сила давила к земле. Екатерина снова попыталась вывести его из грусти и спросила:

— Не стеснят ли вас два постояльца? Киприян их поселил на вашу половину дней десять назад.

Петр зло бросил:

— Опять Киприян! Он, видно, всю жизнь будет стоять на моем пути и в любви, и в торге, и в разворотливости.

Потом помягчел:

— Не стеснят! Кто у нас только не был на постое! Иногда после поездок тишины хочется. Полежать, помечтать, Богу помолиться спокойно. А где Киприян с гостями?

— Ушли к лабазам пушнину смотреть. Баня готова. Можешь париться.

— Катюшенька, а кто спину веничком похлещет? Была б моя воля, не отдал бы тебя никому!

Екатерина покраснела:

— Опять, Петя, за свое. Авдотья. Она — мастак в этом деле!

— Смеешься, Катюшенька! Ты мне нужна! К черту торг, обозы, медь. Я б все отдал за тебя!

На кухню вбежал Сашка. Увидел Петра, остановился, потом подошел ближе и протянул руку.

— Дластуй, Петя, це пливес? — спросил племянник, вскочив на руки дядьки.

— Песца привез, лисиц, соболя и рыбу.

— А мне?

— Тебе? Катюша, пряник есть? Дай незаметно. Я его угощу.

Она подала со спины. Петр незаметно взял и протянул.

— Вот тебе, Сашок, пряничек от зайчика. В тундре подбежал ко мне и говорит, мол, дядя Петя, отдай этот сладенький пряник-собачку своему племяннику Сашке. Он хороший и послушный и сладенькое любит! А зубиков уж полон рот. Ну-ка, пряничек, держись!

И Сашка откусил сладкой мучной игрушки. Он соскользнул с рук и потянул за штанину:

— Пойдем, Петя, к тебе! Пойдем!

Петру не хотелось уходить, но настырный малыш тянул дядю в его половину. Племяш подвел к висящему на стене оружию.

— Дай, Петя, дай! — подтянул вверх руки малыш.

— Вот ты зачем меня позвал! — удивился дядя. — Когда подрастешь и станешь казаком, я тебе подарю и шашку, и штуцер, и даже шаровары с лампасами. А уж сапоги — обувай хоть сейчас!

Малыш молчал, слушал и многого не понимал. Он стоял на своем:

— Дай дядя, дай! — и поднимал глазенки на Петра, будто удивлялся, что такой большой, а не понимает. Наконец, Петр решил дать ножны. Он снял шашку, вынул, и она сверкнула в свете керосиновой лампы. Мальчика поразил ее блеск, он тянулся к лезвию.

— Не тронь, Сашок! Борони боже! Порежешься!

И подал безопасные ножны.

— Ими и поиграй, а шашку я пока положу на шкаф.

Сашок отстранил ручкою ножны и показал на шашку:

— Дай!

Петр, придерживая шашку за клинок, подал Сашке эфесом вперед. Мальчик долго разглядывал и водил пальчиком по наборной волнистой рукоятке. Потом отвлек малыша от шашки подзорной трубой Шмидта. Сашок приставлял к глазам, крутил головой, не понимая, зачем труба, если глазами видеть лучше. Он вертел ее и так и сяк. Петр кинул шашку в ножны и повесил на место, взял племянника за руку:

— Поигрался, Александр Киприянович, и айда к маме! Мне надо в баню.

Он привел Сашку на кухню и, поглаживая по головке, кивнул Екатерине:

— Наверное, Сашок будет лихим казаком. Не отстал до тех пор, пока не потрогал шашку руками. К ножнам остался равнодушен, а шашку порывался в руки взять.

— Не знаю, кто из него получится, казак или купец, но упрямства у него предостаточно. Пожалуй, как у родного дядюшки. Пока своего не добьется — не отстанет!

— Хоть что-то мое будет! — засмеялся Петр. — А то все ваше и ваше!

Вошел озабоченный Аким и Петру Михайловичу шепнул на ухо:

— Прошу в баню! Все готово! Квас в предбаннике. Простыни и полотенца на лавке.

Петр, как бы прощаясь, глянул на Екатерину. Она поняла как молчаливый вопрос:

— Авдотья уже приготовила тебе белье. Бери, что нужно. Долго не запаривайся. Скоро мужики придут на обед.

Аким взял подтаявшего осетра, охотничий нож и ушел в людскую строгать рыбу.

— Дядя Аким, возьми меня! Я тоже хочу стлогать! — попросился Сашок.

— Пойдем, будешь стружки в тарелки складывать.

И довольный Сашка поковылял в людскую.

На кухне варится и парится! Екатерина открыла форточку чтобы тянуло чад. В проем залетел порыв ветра и обдал хозяйку колючками серого снега. За окном вовсю гуляла черная пурга.

— С легким паром, дорогой брательник! — обнял Петра Киприян Михайлович. — И с возвращением. Смотрел я, нынче песец хорош!

— В среднем обошелся по рублику. Товары все разошлись, остатки забрали перекупщики с Лены. Приходили в Хатангу обозом нарт в пятьдесят. Они рассчитались деньгами. Сходили без особых поломок. И люди, и олени целы. Правда, пять изношенных нарт оставили в Хатанге. Там и полозья, и копылья порастрескались. К следующему приходу их обещали заменить местные плотники. Особых убытков не понесли.

— Добре, брат, добре. Теперь пойдем, я познакомлю тебя с твоими соседями.

Киприян Михайлович представил ученым брата.

— Мы много наслышаны о вас начиная от Енисейска. Правда, представляли братьев Сотниковых немного другими. А вы оказались настоящими казаками. С Киприяном Михайловичем мы сошлись не по службе, а по душе. Даст Бог, может, и с вами сойдемся, Петр Михайлович! — с надеждой сказал Федор Богданович. — Надеюсь, мы вас не стесним своим присутствием в ваших хоромах до прихода парохода.

Петр Михайлович усмехнулся:

— Не вы первые, не вы и последние. Не помешаете! А тишины ни я, ни Киприян не любим. Будем жить друг другу на пользу.

После обеда, затянувшегося до позднего вечера, Петр с гостями ушли отдыхать. Перед сном Сотников-младший со Шмидтом пошли в баню покурить. Порывы ветра хлестали по железной крыше, завывали в каменке, били снежной пылью по окнам. Уличный мрак наступил раньше обычного. Они сидели в предбаннике, пыхтели заранее набитыми Акимом трубками и чувствовали себя отгороженными от всего мира. Петр вывернул фитиль в лампе. В предбаннике посветлело.

— Хорошо, что успели проскочить до пурги. Иначе при такой черноте не избежать потерь. Черная пурга страшнее степного бурана. Мне как-то в дороге рассказывал о нем один ямщик. Такие страхи рисовал, волосы дыбом становились. Ужасен буран в степи, но еще страшнее черная пурга в тундре. Нередко снежные иголки светятся, будто глаза волчьи. Взгляните в окошко: стена перед глазами.

Федор Богданович вытянул шею к маленькому окошку: черная колеблющаяся стена ходила ходуном, чуть-чуть меняясь цветом, становясь то черной, то серой, то перламутровой. Нет-нет да и вспыхивали огоньки.

— Вероятно, электрические разряды снежных иголок дают такое таинственное свечение, — предположил Шмидт.

— Не скажу точно, — ответил Петр, — но в тундре зверье поглубже зарывается в снег, чтобы пережить это светопредставление.

Набили еще по трубке. Петр Михайлович чувствовал, он нужен ученому по каким-то важным делам, но тот медлит, выжидает или стесняется. Тогда сам завел разговор.

— Мне брат говорил, правда на ходу, вы хотите обследовать Бреховские острова и далее низовье Енисея.

— Да, Петр Михайлович, экспедиция будет в составе восьми специалистов. Черновую работу будут делать аборигены, из долган и юраков. Они возьмут подряд на обслуживание экспедиции. Вы можете посоветовать таких людей, знающих низовье, а также обозначить наиболее выгодные базовые станки, куда можно завезти провизию, одежду и инструментарий для полноценной исследовательской работы?

— Дайте чуть-чуть отойти от обоза, оприходовать собранную пушнину, подготовить ее к отправке первыми пароходами, и я найду вам надежных людей. Отправлю гонцов по последнему снегу, чтобы они прибыли сюда к середине мая. Сам думаю водой сходить до Толстого Носа, развезти по Бреховским енисейских засольщиков и бочкотару для заготовки рыбы. Может, на каком-нибудь станке и встретимся. В эту навигацию ждем кое-что из Алтая для медеплавильной печи.

— Я бы хотел, чтобы вы в суете дел помнили о нас и наших просьбах, Петр Михайлович!

Баня медленно остывала. Разгулявшаяся пурга пронизывала насквозь не только маленькие балки, но и брусчатые дома, и лабазы. Она находила щели, выдувала из них мох и впихивала туда струи холодного ветра со снегом. Петр докурил вторую трубку:

— Ну что, Федор Богданович, пойдемте вздремнем. Уж за полночь. Савельев давно спит без задних ног.

Он погасил лампу, плотно прикрыл дверь в предбанник, и они вышли в темный коридор, ведущий на Петрову половину.

— Осторожно, Федор Богданович, шишку не набейте! Идите ощупью за мной.

Тихо скрипнула дверь. Доносился храп Василия Савельева.

— Хорошо под пургу спит Василий, — прошептал Сотников. — Нам бы сейчас с вами лечь и отключиться, а проснуться, когда стихнет пурга.

Федор Богданович ответил:

— Я долго спать не могу. А если пурга на трое суток?

— В такие дни все село дома: ест, спит, печи топит и собак кормит. Никто на улицу нос не сует. Боятся люди черной пурги пуще беса. И еще она неизбывную тоску наводит, особенно ежели ты один в охотничьей избушке или в чуме, а вокруг на сотни верст ни души, одна непроглядная снеговая тьма. Я встречал таких людей, ставших юродивыми, — сказал Петр и пожелал ученому спокойной ночи.

А сам юркнул под одеяло к Авдотье Васильевне и прижался к ее горячему ждущему телу.

Конец апреля и первый день мая выдались холодными. Мороз доходил до тридцати градусов. Второго мая пошло потепление до минус тринадцати. Киприян Михайлович заказал Хвостову четыре упряжки на третье для поездки в Норильские горы. И вдруг с утра началась густая метель. Небо закрылось серыми облаками. Юго-западный ветер крутил местами снег, сметая его с двускатных крыш дудинских изб и лабазов. Остров Кабацкий затянулся плотной снежной пеленой.

Киприян Михайлович раненько зашел на половину Петра и расстроил собирающегося в дорогу Шмидта:

— Федор Богданович, погоды нет. Сегодня в горы не едем, пока не распогодится. Отдыхайте!

Федор Богданович растерянно взглянул в церковный календарь:

— Сегодня третье мая, а рабочей погоды по-прежнему нет. Я тут хотел на собаках объехать Кабацкий, сделать замеры малого Енисея. Правда, я сейчас фиксирую направления ветров в районе Дудинского. По весне в основном гуляет юго-запад с пургами и метелями и север с холодными ветрами. Но это пока не выводы, а наблюдения.

— Кабацкий успеете объехать. Наша готовность должна быть ежедневной. Как только Бог пошлет погоду, мы помчимся к горам.

И лишь тринадцатого мая посинело над Дудинским. Ветер угнал на восток серые облака. Над Кабацким накатывалась мощная волна подсвеченных солнцем белых туч, переходящих в перламутр.

Киприян Михайлович стоял на крыльце и потирал ладони:

— Уж сегодня мы точно вырвемся! Аким, сходи-ка к Хвостову. Пусть к десяти утра готовит четыре упряжки по шестерке оленей. Чтобы мы в три дня обкрутились.

Вышел, потягиваясь, Шмидт.

— Слышу разговор на крыльце. Думаю, надо вставать, коль хозяин на ногах. Вроде погода ничего.

Он вытянул руку в сторону реки.

— Ветер небольшой, видимость бесконечная, метели в небе не видать. А оно, как у нас, в Санкт-Петербурге, хмурое.

— Гадать не будем! В десять утра выезжаем. Провизию, лыжи я сложил. Ружья, лопаты беру. Возьмите подзорную трубу да мензулу. Может, понадобятся.

— А Савельева не берем?

— Нет, с нами поедет Хвостов. Лучше его вряд ли кто знает эти места. Он возьмет с собой два балка для ночевки.

К вечеру четыре упряжки подошли к Угольному ручью и стали лагерем. Солнечные лучи, срезаемые вершинами гор, уже не достигали долины и прятались в лиственницах, ольшанике, соснах, растущих у подножия гор. Вокруг необыкновенная тишина. И только в лагере каждый занимался своим делом. Слышался людской говор, хорканье оленей, скрип снега. Двое каюров выпрягли оленей и погнали вдоль ручья к ягельнику, а третий остался топить печи балков. В топках уже лежал сухой домашний швырок. Два дымка потянулись вверх, и сразу долина стала казаться обжитой.

Мотюмяку Хвостов жарил мясо, кипятил чай, строгал муксуна. Его верная Мунси лежала на нартах и наблюдала за хозяином-непоседой. Киприян Михайлович и Федор Богданович сидели рядом с собакой и обговаривали план действий на завтра.

— Вы насчет ужина? Через часок запируем! — подошел Хвостов.

— Садись! Мозгуем, как завтра день толково провести, — пригласил Сотников.

— Некогда, у меня мясо на подходе.

Хвостов стоял и переминался.

— Успокойся! Совет твой нужен, а мясо не сгорит! — успокоил купец. — Завтра с утра объедем на двух упряжках горы. Федор Богданович осмотрит местность, определит структуру гор и на глазок прикинет площадь залежей. Берем две лопаты, две пары лыж, ружье, мензулу и немного провизии. Я думаю, по четверке оленей в упряжку.

— По четыре дак по четыре. Все будет готово. Я побежал к печке.

Мотюмяку сорвался с нарты и побежал к балкам.

— Смотрю на него и думаю: устает он когда-нибудь или нет? Всю жизнь на ногах и всю жизнь в суете. Выносливость завидная. А рост-то метр с капишоном. Не знает усталости! — сказал, гордясь, Сотников.

— Да, качество ценнейшее, особенно в тундре! — поддержал Шмидт, думая о другом, и добавил: — Но у меня закрадываются сомнения из-за большого снежного покрова. Я думал, на вершинах снегу поменьше.

— Лопаты есть. Придется снег отбрасывать. Уголь увидите своими глазами. В ручье видны выходы. Снег на них почти не задерживается, а осыпи угля, правда, под снегом. С рудой несколько сложней, но попробуем и к ней подобраться.

— Сюда бы еще проскочить до первого снега, чтобы увидеть горы нагими, — сказал Шмидт. — Может, в конце экспедиции еще раз сюда сходим?

— Давайте в начале сентября. Я буду вам благодарен! Вот только реки, ручьи помешают. Суток трое придется добираться. Обуем бродни и, где понадобится, вброд!

— Интересно, сколько мы рек пересекли?

— Я не считал, но не меньше двенадцати. И ручьев столько же.

— Значит, если начнете добычу, то все грузы и сюда, и обратно, в Дудинское, — только по зимнику на оленьих упряжках?

— Только по зимнику, только оленями.

— Не завидую вам, Киприян Михайлович! Сколько трудностей вас ожидают на этих залежах! То, что вы пытаетесь сделать с Кытмановым, под силу только большой мощной корпорации или объединению. Вы можете осилить толику: дать первую плавку и доказать наличие меди в горах. А уж получить какие-либо доходы — фантазия. Предвижу большие суммы финансовых затрат.

— Понимаю, но отступать уже не намерен. Постараюсь получить хоть несколько пудов меди. Пусть черновой, но меди. Может, после того царь-батюшка посмотрит на Таймыр другими глазами. Киприян Сотников не привык отступать!

Сказал напористо, а внутри росло сомнение. Шмидт заметил. Но он не ощутил, что творится у купца на душе. Трезвый расчет после встречи с Кытмановым стал изменять. Теперь им правил азарт. Он начал верить, что вместе с золотопромышленниками и их громадным капиталом преодолеет все сложности.

— Ладно, Федор Богданович! Вы же советовали рисковать, а теперь пытаетесь меня разубедить!

— Понимаете, Киприян Михайлович! Не желаю зла и неудач! Но чем больше я вникаю в проблему разработки залежей, тем больше начинаю сомневаться в собственном совете.

— Я вас не виню, Федор Богданович! Но на последнем отрезке времени я доверился вам не только как ученому, но прежде всего как человеку И отдельные ваши советы усвоил для дальнейшей жизни. В том числе и для постройки медеплавильной печи. Вы ведь знаете, что разочарование опустошает душу.

— Это со временем пройдет, дорогой Киприян Михайлович! Я благодарю за доверие. А огорчаться по поводу моих умозаключений не надо. Будем надеяться, удача не отвернется от вас.

Пока шла беседа, Хвостов покормил оставшегося каюра и послал сменить двух пастухов, стерегущих стадо.

— Ружье у них. А с собой возьми Мунси. Она тебе поможет. Если волки, стреляй не мешкая.

Каюр заложил щепотку табака за щеку, свистнул собаку и направился вдоль ручья на запад.

Мотюмяку выставил приготовленную снедь на столик с короткими ножками, какие бывают у тунгусов в чуме. Железная печь, раскаленная докрасна, чрезмерно дышала теплом. Даже ворс на оленьих шкурах шевелился под мягкими волнами тепла. Хвостову пришлось открыть дверь настежь. Сотников и Шмидт сложили свои парки на нарты, а у балка сняли тулупы и шапки.

— Положи на свободные полати! — подали они верхнюю одежду Хвостову.

Потерли руки снегом. Отряхнули от воды и мокрых снежинок, вытерли полотенцем, висящим на гвоздике в домике на полозьях.

— Садитесь на полати! — предложил Мотюмяку ссутулившимся из-за низкого потолка гостям и придвинул столик к ним поближе.

— А по сярке будет, Мотюмяку Евфимыч? — спросил купец.

— Как скажете! Я думаю, не грех за удачную дорогу.

— Тогда достань-ка штоф с вином! Только осторожно, он стеклянный, — предупредил Сотников.

Хвостов открыл бутылку, плеснул в деревянные кружки купцу и ученому и поставил на нары рядом с собой.

— А себе, Мотюмяку Евфимыч? — спросил Шмидт.

— Не пью я это зелье и не курю. Мне в детстве наложил запрет отец Евфимий. С тех пор я придерживаюсь совета. И никто меня ни разу не приневолил. Вся тундра знает, пью только ароматный чай и родниковую воду.

— Простите, Мотюмяку Евфимыч, я не знал, что вы равнодушны к порокам цивилизации. Такой человек, как вы, редкость не только в тундре, но и в Санкт-Петербурге.

— Он вообще — явление! Библию знает наизусть! Ему лет десять назад могли дать сан священника. А он не поехал со святым отцом Евфимием, его воспитавшим и давшим достойное образование. Он остался здесь на родине и уж не один год делает доброе дело.

— Давайте, Федор Богданович, за дорогу на залежи! За то, чтобы она привела Россию к меди и углю, а нас к славе! За бездорожье и за нашего проводника Хвостова!

Они чокнулись деревянными кружками, жадно выпили и набросились на еду. После дневной тряски на нартах сильно хотелось есть. А тепло балка клонило в сон.

Послышался скрип снега.

— Каюры вернулись! — встрепенулся Хвостов. — Пойду накормлю, да пусть отдыхают. Сегодня им по три часа дежурить каждому у стада. А вы, господа, чай попьете — и на бок. Со стола уберу. Лагерь — на мне.

— А зачем охранять? На сотни верст — ни души! — удивился ученый.

Мотюмяку снисходительно посмотрел на него.

— Береженого Бог бережет, Федор Богданович! Волки, медведи вокруг бродят, в балках печки горят. Олени пасутся. Не приведи бог, огонь на балки или медведя с волком на оленье стадо. Оленей даже длинные поводки не удержат. От страха — только их и видели! И останемся мы посреди залежей, но без оленей! Вот и придется нам добираться домой на своих двоих. Да не день-два, а неделю целую! А если медведь учует в балке еду то он его разворотит в два счета! Только пуля его остановит. Мотайте на ус, в низовье все пригодится.

Шмидт понял, что оконфузился с вопросом. Покраснел, посмотрел, как бы спрашивая совета у Сотникова. А когда Хвостов покинул балок, сказал:

— Наверное, я его обидел! А он, действительно, славный малый.

— Он не обидчивый! Но не терпит пренебрежения его опытом жизни в тундре. Он никому не позволяет в его присутствии допускать вольности или бравировать смелостью. Он не только любит людей! Втройне требователен, когда доверяют ему свои жизни. Он помнит много случаев гибели целых тунгусских родов, путешественников, казачьих отрядов, мореходов из-за оплошностей проводников или людей, ведущих аргиши. По себе знаю: когда рядом Хвостов, тундра становится покорной и приветливой. Помните, хороший проводник — половина успеха любой экспедиции. Не пытайтесь задеть его самолюбие! Здесь он ценит не себя, а людей, — пояснил ученому Киприян Михайлович. — Он для меня самый надежный. Надежней моего брата Петра.

Федор Богданович вздохнул и вышел покурить. Он увидел, что стоянка огорожена спереди поставленными набок нартами, будто заплотом. Напротив каждой нарты, для устойчивости, воткнуто в снег по хорею. У каждого балка аккуратно сложены охапки дров. И для человека, и для зверя уже препятствие на пути к лагерю. А рядом, с подветренной стороны, горит костер из веток сухого ивняка и найденных в буреломе лиственниц.

— Вот теперь, Федор Богданович, в лагере порядок! — показал Хвостов рукой на горящий костер, над которым висело ведро снега. — Сейчас посуду вымою — и спать.

Он достал из кармана часы, посмотрел:

— Пожалуй, не спать, а отдохнуть успею. Через час — смена пастухов. Спокойной ночи, господин Шмидт!

— Спокойной ночи, Мотюмяку Евфимыч!

Хвостов завершил дела и зашел в балок. Чуть пригасил керосинку лег на нары и услышал мерное дыхание спящих каюров. Было душно, пахло керосином и сохнувшими на растянутой у потолка сетевой веревке бокарями пастухов. Он чуть приоткрыл дверь балка. «Пусть немного свежий воздух протянет», — подумал он и вытянулся на нарах. В спальный мешок залезать не стал. Свернул и положил под голову. Он с усилием отгонял накатывающуюся дремоту. Решил, что после ухода пастуха уснет и сам. А пока ворочался на нарах, вставал, выходил наружу, шевелил горящие дровишки огнища. Снова ложился на нары и смотрел в низкий давящий потолок. Думал о Варваре и сыновьях. По Варваре он просто скучает. Скоро снова встретится, и скука пройдет. О сыновьях душа болит. Мальцы растут, грамоте пора обучать, а школы нет. Хорошо, у отца Даниила есть гувернантка. Научила младшую и писать, и считать, и читать. А через год, как возраст подойдет, отправит ее учиться в школу в большой город. А после школы она пойдет в гимназию. У священника все просматривается на несколько лет вперед, а Мотюмяку еще лишь год-два может подержать их возле себя. А дальше? Они к тундре не охочи. Другой жизнью живут, и возвращать их в чум силою Мотюмяку не собирается. Они должны жить в избе с окнами и печкой, читать интересные книги и заниматься полезным делом. Мальчишки у него смышленые! Отец уверен, они смогут освоить не только грамоту, но и стать образованными людьми, как отец Евфимий, как ссыльные поляки, как Мария Николаевна, как ученый Шмидт. «Надо посоветоваться с ним, куда отправить детей учиться? — думает Хвостов, уставившись в низкий потолок. — Может, он что-нибудь подскажет».

Ночь прошла быстро. Может, оттого, что легли поздно. Может, оттого, что «завтра» должно дать ответы на многие неясности, засевшие в головах и Сотникова, и Шмидта, и Хвостова. Каждый торопил приход следующего дня и от нетерпения ворочался или в спальном мешке, или просто на нарах, накрытых оленьей шкурой.

«Ну, уголь — он на виду! Сомнений нет. А вот медь — темная лошадка. Может, глинистые сланцы, пропитанные медной зеленью, еще не созрели до медной руды», — как бы прикидывал Сотников завтрашние оценки Шмидта.

Один Федор Богданович крепко уснул. Он знал, утром необходима свежая голова, цепкий взгляд на окружающие горы и весомые выводы, хотя бы на уровне предположений.

Два дня они провели не только у подножия гор, но и побывали на склонах, осмотрели выходящие наружу угольные пласты, работали лопатами, кайлами, бросали куски угля в железные печи балков. Шмидт ходил, доставал из-под снега какие-то минералы, оттаивал их у печки, сушил, рассматривал сквозь лупу, восхищенно цокал языком. А выводов никаких делать не спешил. Лишь в голове уже складывалась оценка норильских залежей, пока поверхностная, но уже имеющая определенную основу. К вечеру второго дня исследований он обнял вопросительно глядящего на него Киприяна Михайловича и с улыбкой сказал:

— Поздравляю! По предварительному осмотру я могу сделать выводы: вы, действительно, открыли залежи каменного угля и медной руды. Визуально, с грубым подсчетом площади, занимаемой горами, здесь запасов угля и медной руды лет на двести. Действуйте, господин Сотников! Таких мощных из разведанных залежей, кроме Урала и Алтая, пожалуй, в России нет. Желаю удачи!

Глава 7

Весна в тот год выдалась ранней. Вторая половина мая оказалась на редкость теплой. Правда, не сплошняком, день на день не приходился. Но люди не успевали забыть вчерашнее тепло в сегодняшний холод, а завтра — снова радоваться теплу. Выпадали дни солнечные, с высоким, по-летнему, голубым небом, с подвесками пушистых белых облаков.

Лед на Енисее, теряя блеск, становился уже в своем размахе, покрываясь расплывающимися к середине реки заберегами. Остров Кабацкий светло-серым ивняком лежал среди опоясавших его водных разводов и ощущал себя отрезанным от людей. Его перестали навещать охотники, как только лед у берегов выпустил наружу воду Проплывающие над островом облака тенью гладили ивняк. А тот хмурился и на глазах стоящих на высоком угоре дудинцев темнел, а дождавшись лучей солнца, вспыхивал цветом спелых колосьев.

С двускатных крыш дудинских изб ручейками сбегал талый снег. К вечеру они стекленели, а наутро все повторялось. Сосульки, забирая тепло солнца, таяли и прошивали каплями гололед, обдавая брызгами тяжелый слежавшийся снег.

Опустело мужиками Дудинское. С первыми криками гусей они ушли на весновку. Как и договаривались, отец Даниил пригласил гостей на охоту. Даже молебен отслужил и попросил у Бога удачной охоты всем православным христианам Дудинского участка.

Последними уходили Хвостов, Шмидт, Савельев, Киприян Михайлович и отец Даниил. Дома остались Петр да Аким. И то Аким ежедневно умудрялся сходить на лыжах до Верхнего озера, посидеть три-четыре часа в скрадке и ни разу не возвращался без добычи. Притаскивал котомку еще не успевших остыть гусей. А Петр ждал проводников из низовья для экспедиции. Уже приезжал долганин Соколо. Он взял подряд на обеспечение ученых оленьими упряжками, ветками, проводниками. Из Норильских озер князец Матвей доставит в Крестовское провизию, заготовленную Шмидтом, а охотник Кокшаров через юрака Выся покажет ученому Гыданские озера и вытаявшую тушу мамонта. Многовесельные лодки пароходом «Енисей» приведет геолог Лопатин в район Бреховских островов.

Шмидт доволен подбором людей и оплатой, какую они запросили. Потому с легким сердцем и добрым настроем отправлялся на гусей.

Хвостов запряг пять нарт. Охотники выехали из Дудинского и по правому берегу направились в сторону станка Ананьево. Все в летних парках, в длинных броднях, в нганасанских солнцезащитных очках против снежной болезни. Едут ненадолго, на двое суток: боятся попасть в распутицу Но едут не спеша, дышат прогретым воздухом и посматривают на левый берег Енисея, откуда косяками тянется гусь. Слышны ружейные выстрелы, то далеко, то совсем близко. Кое-где лишь по вспышкам и дымкам можно предположить: там, в скрадке, затаился невидимый охотник.

Упряжки петляют вдоль заберегов среди вытаявших прибрежных валунов. Верстах в пятнадцати от Ананьева свернули вправо к угору, где в расщелине спряталась аккуратно срубленная приземистая заимка Хвостова. Рядом с избой шелестел по ледяному дну ручей. Когда солнце катилось на юго-запад, лучи играли в воде, добавляя расщелине света. Хвостов быстро распряг оленей и вывел на широкую косу к подножию угора, посадил на длинные поводки. Не уставшие за короткую дорогу олени копытили снег, доставая ягель. Их головы вскоре скрылись в копаницах. Иногда олени поднимали глаза, оглядывались, передыхали, устойчивее становились на задние ноги и продолжали копытить снег.

Охотники выкопали у обрыва берега скрадки, расставили перед собой гусиные профили, надели белые халаты и ждали птичий косяк.

Зарядив ружья, поудобней мостили приклады к плечам, искали самое удобное положение для стрельбы по птицам. В ожидании первого выстрела чувствовалась какая-то молчаливая нервозность. И только Хвостов выкопал скрадок чуть дальше от остальных, где вершина угора чернела землей, а ему легко было спускаться к избушке. В скрадке он сделал снежные полочки, куда разложил патроны, манок, охотничий нож, меховые вареги. У задней снежной стенки воткнул в снег лыжи. Зарядил двуствольный зауэр и затаился. В ожидании стаи успел сходить в избушку, разжег печь и поставил кастрюлю с водой. Он, когда еще ехали, сказал:

— Господа, не торопитесь! Мой гусь прилетает только сегодня к вечеру.

А отец Даниил расхохотался. Его хохот заглушил скрип нарт:

— Посмотрим, сын мой! Может, твой ко мне подлетит, а ты останешься без гуся! Да еще с зауэром! Такое ружье само в гусей палит! Вся тундра обхохочется, когда узнает: Хвостов не сбил гуся! Зря я за тебя молился!

— Не зря, отец родной! Бог уже послал мне десять гусей. Вечером они будут лежать у скрадка.

И он звякнул хореем по оленьим рогам. Упряжки пошли шибче.

— Поспешай не торопясь, коль гусь на подлете! — еще раз взмахнул хореем Мотюмяку.

Везло Хвостову и в охоте! На удивление всем — везло и отцу Даниилу! Хвостов, кроме выставленных профилей гусей, при подлете к угору гусиных стай, брал манок и громко вабил, приглашая птиц отдохнуть у обманок. Не один гусь обманулся манком, резко замедляя полет и без круга садясь на парящую землю, под пули хвостовского выстрела.

Отец Даниил перед каждым выстрелом крестился:

— Пореши, Боже, птицу!

Хотя чему удивляться! И тот и другой меткие стрелки, знали секреты выноса ствола вперед на две или полторы длины тушки летящей птицы с учетом направления ветра. И глухо падали сбитые гуси в сырой оспяный снег, оставляя окровавленные вмятины рядом со скрадками или по склону угора. За добычей охотники выскакивали из скрадков и ползли на брюхе по топкому снегу, забывая в азарте о лыжах. Кто пытался жалеть брюхо, по пояс проваливался в снег и не всегда успевал возвратиться, пропуская без выстрела плывущих над собой птиц. Гуси, завидя человека, поднимались выше, куда не доставал даже хвостовский зауэр. Один подранок Киприяна Михайловича с подбитым немощным крылом, скособочившись, сел по ту сторону заберега, чуть отдышался и пошел вперевалку по скользкой льдине на другой берег. Охотники сбежались к скрадку Федора Богдановича и по очереди следили в подзорную трубу за уходящим подранком. Он скользил лапами по льду по проталинам, падал на распустившееся веером крыло, оглядывался куда-то в небо, смотрел на пролетающих собратьев и что-то тревожно кричал. То ли просил о помощи, то ли предупреждал об опасности. Но стаи стали обходить охотничьи скрадки. Лишь однажды гусь выпал из клина и без круга опустился рядом с раненой птицей. Обошел вокруг, загоготал, будто спросил:

— А лететь можешь?

Подбитая птица взмахнула одним крылом. Самец раскинул над ней широкие, полные сил крылья, словно хотел поднять ее в воздух. Потом вытянул шею, и головы сошлись для прощания. Над рекой раздался громкий гусиный гогот. Охотники, услышав, вздрогнули. Он показался криком отчаяния, а может быть, упрека. Киприян Михайлович не отрывался от бинокля. Он видел картину от начала до конца. Когда гусь взлетел и издал прощальный клич, из глаз Киприяна Михайловича полились слезы. Он, расстроенный, подошел к скрадку Федора Богдановича, где все толпились у подзорной трубы:

— Что я наделал? Сколько боли я причинил! Лучше бы наповал! Ах, как они прощались! Их сердца добрее людских. Это потрясение я буду помнить всю жизнь.

И он вытер слезы.

— Видел! — за всех отозвался Шмидт. — Жаль подранка, умрет на холодной льдине.

— Не жить ему и суток! Песец учует — сразу сожрет. Или чайки склюют, — сказал Сотников. — Надо было спуститься да добить. Поленился. Теперь душа неспокойна. Грех принял на душу.

Отец Даниил вздохнул:

— Эх! Трогательно и жестоко. Мы отбираем у птиц жизнь, дарованную Богом. Хоть Он и дозволил человеку это делать. Библия гласит, что дано одним, не должно быть отобрано другим. Помолюсь за всех вас. Попрошу Бога о прощении.

— Ты, святой отец, и о себе проси. У тебя грехов поболе, чем у нас. Гусей завалил вдвое, чем я, и крест с груди не снимал, — кольнул купец.

— Мне по сану спишется, а вам Бог и ногой не шевельнет, чтобы сей грех простить. Обязательно молиться буду За вас! Да и вы не забывайте о Боге перед сном. А в полдень хоть креститесь перед трапезой. Потому чарку подадите мне за обедом самую большую. Мне одному пред Богом ответ держать за паству свою, — перевел в шутку отец Даниил упрек.

— Налить-то мы тебе нальем! Только ты не гневи Бога разглагольствованиями, как язычник. Помнишь, в Писании сказано: «Во многоглаголании нет истины», — поставил на место святого отца Хвостов.

— Так-то оно так! А помнишь, что наш классик сказал? Нет?

— Какой? — спросил Мотюмяку.

— По-моему, Александр Сергеевич Пушкин. Он призывал «глаголом жечь сердца людей!» Вот я вас глаголом и привлекаю к Богу, — ответил отец Даниил.

— А я зову на ужин. Только гусей прошу зарыть в снег, чтобы порчи не допустить.

В избушке догорали свечи. Запах вареного гуся витал над столом. Железная печурка накалилась докрасна, но отсыревшая с началом весны заимка еще не нагрелась. Горячий воздух постепенно вытеснял сырость из четырехгранного бруса, дощатого пола и насыпного потолка. Пока в избушке прохладней, чем на улице. В окошко, выходящее на Енисей, заглядывал яркий луч плывущего на запад солнца.

Федор Богданович с Василием у избушки на солнцепеке ожидали ужин и смачно пыхтели трубками. Шмидт внимательно смотрел на препаратора Савельева:

— Слушайте, Василий, ваше лицо, как у арапчонка, коричневое. Даже борода успела выцвести. А знаете, почему так загар пристает?

— Не точно, но догадываюсь! Здесь плотность воздуха ниже, чем, скажем, в Питере. Отсюда солнечные лучи, проходя через атмосферу, меньше теряют своей энергии.

— Вы правы! Эффект, как в горах. Там разреженный воздух, и загар липнет быстро, как здесь, — подтвердил Федор Богданович.

— Жаль, что нет зеркала, а в быстром ручье лица не разглядишь, — посетовал препаратор. — И вы бы, Федор Богданович, полюбовались своим загаром. Вы коричневей арапа. Так-то!

Потирая руки, вышел из избушки Хвостов:

— Фу, хоть погреться на солнышке! А то у печки жарко, а у стены холодно. О загаре — не волнуйтесь! У меня гусиный жир. Лицо смажете — и сидите в скрадке спокойно. Кожа останется цела-целехонька. Ну, пойдем первого гуся пробовать. Таков наш обычай.

Ужинали спехом. Азарт охоты снова тянул в скрадки, над которыми клин за клином тянулись на север гуси. Оголившиеся от снега сопки притягивали птиц чернотой, южной привычностью, где можно отдохнуть, заморить червячка всем, что вытаяло после зимы. А потом дальше сотни верст махать крыльями без посадки. И они, одурманенные парящими пятачками «обетованной» земли, без круга садились на бесснежье, получая вместо желанного корма свинцовые пули.

Охота для всех, кроме Шмидта и Савельева, — дело привычное и, пожалуй, будничное. Только ленивый или юродивый в низовье не охотник. У пришлых людей или затундринских крестьян мужики и бабы равны в работе. Мозолисты руки у тех и других от весел, ноют плечи от прикладов, водянками наливаются натертые от ходьбы на лыжах ноги по путику. И носы, и щеки, и лбы покрываются шелухой и сухой корочкой, обласканные морозами. Оленьи и собачьи упряжки подвластны как мужскому, так и женскому умению. А еще печь топить, уху варить, гуся коптить, рыбу солить, оленя свежевать, носки, вареги вязать, ичиги и другую одежонку шить. Сноровисты в работе и ни в чем не уступают друг другу, хотя хозяйством верховодят мужики. Они же и батраков нанимают на путину или охоту, подсобить заготовить на зиму рыбу, мясо, дрова. Нанимают не от лени, а от нехватки рук и скоротечности охоты или рыбалки. Упустишь день, упустишь неделю — и ушел олень на север, рыба на нерест, а сухой ивняк становится трухой. А голод и холод в низовье страшен, когда потеряно впустую время.

Но даже в будничности и Хвостову и отцу Даниилу и Сотникову хотелось быть первым и в охоте, и оказаться метче в стрельбе. Доказать, что твой штуцер или зауэр лучший в округе. А Федору Богдановичу и Василию Савельеву хотелось проверить себя, на что горазды в охоте, присмотреться к хозяевам, к их ухваткам, кое-что взять на заметку, чтоб уютнее себя чувствовать в тундровый полевой сезон. После весновки долго, при случае, вспоминают последнюю охоту, кто удачлив, а кто нет. Каждый охотник добавляет в побасенки кучу небылиц, не только о себе, но и товарищах. И ходят потом легенды из уст в уста по станкам, по бескрайней тундре, славя одних и высмеивая других.

К вечеру второго дня азарт пошел на убыль. Насытились свежим воздухом, весенним красящим лица теплом, стаями летящих птиц и грохотом беспорядочных выстрелов. За столом базланили, кто и как целился, куда попал гусю, чьи пули улетели в тундру. Галдели, перебивали друг друга, взвешивали на руках, чей гусь тяжелее. Наконец решили расстрелять один профиль. Наметили головешкой черный круг и начали по очереди долбить эту досточку, похожую на гуся. Пуляли с пятнадцати метров. Пороховой дым не успевал рассеяться от одного выстрела, как за ним шел второй, третий, четвертый. Мотюмяку стрелял последним. Он вогнал два патрона, подошел к профилю, определил на глаз середину намеченного круга, отошел на положенное расстояние и вскинул винтовку. Долго не целился. Знал, глаз устанет, руки задрожат, да и устойчивость на снегу обманчива. Выпалил дуплетом. Две пробоины оказались прямо в центре. И хоть зауэры были у Сотникова и отца Даниила, лучше Хвостова никто не стрелял.

— Вот что значит настоящий тундровик! — восхитился Федор Богданович, хлопая Мотюмяку. — Даже бывалых казаков обошел в стрельбе.

Мотюмяку разулыбался на похвалу ученого, а Киприян Михайлович принял промах на свой счет:

— Я и не пытался победить Хвостова. Он и в стрельбе — дока! Если не верите, он из вашего штуцера всадит свинец куда пальцем ткнете.

Отец Даниил, везунчик в нынешней охоте, дружелюбно заметил:

— Я ружье толком не пристрелял. В осенней охоте свое возьму. Слышишь, Мотюмяку Евфимович, по осени, в стрельбе, я тебя обойду.

Хвостов снисходительно откликнулся:

— Возможно, святой отец, если Бог поможет!

Около полуночи возвратились в Дудинское. Сыпал густой мелкий дождь. Темная туча, растянувшаяся верст на пять, висела над Енисеем, выжимая из себя, словно сквозь сито, теплую струистую воду. За Кабацким серый горизонт. Откуда-то издали доносился гром, а на востоке сверкала молния.

У дома Сотникова разобрали поклажу.

— Мотюмяку Евфимыч, ты отца с его греховными гусями доставь матушке Аграфене Никандровне на упряжке. Ему по сану не положено куль с гусями на горбу волочь, — съязвил Киприян Михайлович. — Да и сам езжай на отдых.

На крыльце остались Сотников, Шмидт и Савельев. Спрятались под навес от дождя и смотрели на Енисей. Вода прибывала на глазах. Наливались силой забереги, покрывая енисейский лед и берега реки водой, отделяя ледовый панцирь от припая.

— Не сегодня завтра подвижка льда, — сказал Киприян Михайлович. — Посмотрите, вода выжимает лед из берегов. Скоро эта громада сорвется со своих ледовых якорей и пойдет, сминая все на пути. Какая силища проснется после зимней спячки! Эту косу, начиная от устья Дудинки, забьет ледяными торосами.

— А до вашей соляной стойки не дотянет? — полюбопытствовал Шмидт.

— Бог миловал все годы. Ни ближний амбар, ни соляную стойку половодье не коснулось. Надеюсь, и нынче минет.

Через два дня, как и предполагал Сотников, началась подвижка. С утра валил мокрый снег, ложился на землю, превращаясь в слякоть. Темно-серые облака к полудню затянуло рваными кусками белого тумана. Несколько лучей пробились сквозь туманную рвань на землю, но вскоре теплый южный туман наглухо закрыл солнце. Огромную льдину равную половине Кабацкого, оторвало на плесе Енисея и потянуло по течению в сторону Опечека.

Большое озеро чистой воды зияло между правым берегом и островом. Кто-то из селян уже стоял с удочкой и надеялся на первый летний улов.

Ночью со второго на третье июня начался ледоход. Дудинцы от мала до велика усеяли угор и наблюдали, как несметное количество льдин с грохотом шло по стремнине реки, спешило вперед, оттесняло друг дружку, вставало торчком, кувыркалось в воду, наползало друг на дружку, дробило, давило, загоняло под воду. Все спешило к океану. Зеленопузые айсберги наезжали на берега, тяжело скребли по мелководью и оседали там, где дальше не пускала земля. Ничем не защищенный Кабацкий в одночасье скрылся под льдинами, оставив посередке маленькую прореху, через которую чернел ивняк. Песчаная коса у правого угора к утру покрылась льдинами, причудливыми сине-зелеными глыбами, а устье Дудинки плотнее и плотнее забивалось енисейскими торосами.

Уж три дня прет лед. Река Дудинка поднатужилась и сбросила свой и енисейский лед на стрежень большой реки, на почти чистую воду. На четвертый день пошел таежный лед, заезженный, загаженный лесинами, сухостоем, смытыми где-то половодьем заимками, насыпью курейского графита, конными санями, копнами сена. Дудинцы на катках спустили лодки к воде. И на третий день ледохода, среди мелких льдин, ловили баграми, брали на удавку плывущие лесины, ушедшие с таежных вырубок, лавировали на лодках среди ледяного крошева и вытаскивали их на берег. Ломались весла, перетирались льдом веревки, кряхтели под ударами ледовых громад бока лодок, срывались в холодную купель лодочники, но берег, не успевший закрыться льдом, принимал и принимал деревянный улов. И в этот год, и в прошлые дудинские мужики из Енисея брали лес на топливо, на рубку лабазов, изб и трехтонных лодок, не всегда имея железные пилы. И хозяйничали, и строили одними топорами, без единого гвоздя. Дудинское и все станки по Енисею срубили до самого залива из таежной лесины, принесенной половодьем. Разве что катухи для собак, охотничьи пасти да капканы, собачьи и оленьи нарты мастерили из тундровой лиственницы да сосны.

Вскоре галечно-песчаная коса до самого Поганого ручья была заложена длинноствольными лесинами, сухостоями, уже побывавшими в деле обтесанными бревнами и другой древесной челядью, способной пойти на дрова. Тут же расставили вешала для сушки сетей. На берегу дымились четыре огнища с чанами со смолой для лодок. Три бородатых бондаря бутырили деревянные бочки и заливали речной водой, чтобы не рассыхались на солнце. Через неделю-другую появятся засольщики и сезонные рыбаки. Развезут они бочки на рыбацкие тони для засолки рыбы и отправят пароходом в Енисейск.

За ледоходом пришло тепло. Вода медленно убывала. Песчаногалечная коса с каждым днем все больше и больше отвоевывала сушу у половодья. Только тяжелые льдины, застыв на земле, блестели на солнцепеке, исходя ручьями и озерками талой воды.

Кабацкий, опоясанный водой, натужно освобождался от насевших льдин, обсыхал, придавленный тяжелыми глыбами.

Но как бы ни давили льдины, а зелень ивняка пробивалась на Кабацком. В воздухе висел запах зеленеющей тундры. На Енисее, по самому стрежню, плыли взбитые плевки пены. Солнце подогрело землю, потянуло к себе сырость. И заколыхал над тундрой туман.

Киприян Михайлович со Шмидтом нет-нет да и посматривали в окуляры на Горохов мыс, в надежде увидеть идущий «Енисей». Уже причалили несколько крытых лодок из Енисейска. Это мелкие торговцы приехали ухватить свежей рыбки, посолить прямо на берегу, несколько бочонков закатить в лодку, заодно и торгануть на станках разной мелочевкой. Они не конкуренты для Сотниковых. Речные офени меняют иголки, табак, ситец, вино, свечи, нитки на рыбу, на копченые окорочка гусей, на рухлядь, забракованную приказчиками Сотникова. Иногда они прихватывают с собой в низовья двух-трех сезонников. В дорогу берут не задарма. Сажают, где надо, на весла, заставляют товар грузить, а еще и для острастки босякам. Сезонники — мужики крепкие и отчаянные, в обиду офеню не дадут.

Киприян Михайлович отправил Акима расспросить, куда запропастился «Енисей». Они пояснили, что, идя самосплавом, видели пароход под разгрузкой в Туруханске. Сколько там простоит, торговцы не знали, но думают, что на днях должен подойти в Дудинское, и добавили:

— Местами туманы над Енисеем, потому пароход кое-где отстаивается, ждет хорошей погоды. Это мы ниче не боимся. Знаем, нашу лодку течение принесет куда надо.

Выслушав батрака, Киприян Михайлович сказал Шмидту:

— По рассказам купцов можно прикинуть, что со всеми остановками на станках к десятому июня будут здесь. Вода спадет, хотя река и войдет в берега лишь к концу июля.

Назавтра — снова лето. Солнечно, чуть ветрено. Небо ультрамариновое в космах облаков. Енисей мелко рябит среди зеркал штилевой воды. Местами, на темноватой воде, ни единой морщины. За стрежнем, ближе к Кабацкому, и за островом, в Малом Енисее, рыбаки проверяют сети. Две лодки пересекают середину реки и идут на Опечек. В лодках гибкие связки сетей, бочки с солью, пеньковая веревка, ножи для разделки рыбы, запасные балберы, недельная провизия, топоры, деревянные ведра. Слышны крики чаек у ставных неводов, выходы из воды в лет юрких уток-хлопунцов, перелетающих с места на место в поисках зазевавшейся рыбы. Природа спешит жить.

Невозможно подойти по Енисею незаметно к дудинскому берегу, хоть лодке, хоть пароходу! На десятки верст на юг просматривается широкая водная гладь с высокого дудинского угора! Если в светлую пору даже маленькая лодчонка выскочит на стрежень Грибанова мыса, видать как на ладони. А коптящий пароход — и подавно! Стоит одному различить вдали маленькую, как ореховая скорлупа, лодку, и все селяне знают: сверху идет незнакомая многовеселка. Узнают за десятки верст, что идет чужачка. Свои лодки знают наперечет. Знают, куда ушли мужики рыбачить, когда вернутся с добычей. Никто не уходит по Енисею в молчанку. Внезапный шторм, коварство реки и протоков приучили рыбаков бояться и чтить реку, помня: Енисей и кормит, и хоронит. Да мало ли случалось что на водных дорогах! Главное, чтобы оставшиеся знали, где искать человека, не появившегося в назначенный день.

На реке чуть туманило, хотя Грибанов мыс, обдуваемый ветерком, виден и чист. В светлую пору никому спать не хочется. Люди не расходились с берега, стояли, судачили у костров, ловили на закидушку рыбу, кололи дрова, курили. Коротали время в ожидании парохода.

У Грибанова мыса наметился дымок. Под ним завиднелся пароход. Очень тускло при ночном незаходящем солнце размягчились сигнальные огни. Пароход с шестьюдесятью «лошадками» медленно подавался вперед. Хотя до него было не менее тридцати верст, народ на берегу засуетился, задвигался, прикинул, что еще можно час-другой вздремнуть дома, или прямо в лодке, или у костра, попить чайку. Главное, не пропустить причаливания парохода. Дойдя до Кабацкого, «Енисей» подавал хриплые, будто простуженные, гудки забившимся накипью свистком.

Приход парохода в Дудинское или в любой другой станок — это больше, чем ожидание какой-либо невидали. У каждого в душе затаенный интерес. Кто-то жаждет увидеть на берегу сборище людское, потолкаться, посудачить, посмотреть в радостные лица. Кто-то ждет на лето родню, кто-то знакомых, а кто-то хочет взглянуть на свежего человека, прикатившего в низовье из другой жизни.

Кое-кто еще с зимы припас несколько пар ходовых пимов из оленьей шкуры, пересохшие шкурки песца, распиленные на куски бивни мамонта. Пароходники в душе своей тоже торгаши, тоже менялы. Везут с южных мест с запасом для мена вино, табак, свечи. Но и те и другие все делают скрытно от чужих глаз. Одни прячут товар за пазухой, а другие — в потаенных местах матросских кубриков, дабы не вызывать зависти у соседа и самим не попасть под закон. Туруханский пристав зорко следит за судами и за лодками-маломерками, особо проверяет разрешение на раздробительную продажу вина. А матросы — не торговцы! Они служивые люди! Но урвать на станке у пришлых или тунгусов за бесценок песца, или соболя, или полпуда бивня — весьма горазды. Спускаются по трапу после мена, пьяные в стельку, бедовые селяне или тунгусы с порожней пазухой и пустыми карманами или, на худой конец, с кисетом пряного табака да со сломанной от сухости свечой.

За кормой парохода на коротком буксире две баржи, а за ними гуськом шесть лодок с сезонниками. На барже после недельного бражничанья приходили в себя широкоплечий шкипер Гаврила, тщедушный Димка Сотников, породистый Степан Буторин и осанистый Иван Маругин. Они перед Туруханском перешли с пассажирской на грузовую баржу к Димке Сотникову, где уединились вчетвером в маленьком трюмном кубрике шкипера Гаврилы. Еще в Ворогове перенесли к шкиперу свои кули с луком и чесноком, картошкой, сахаром, пуд сала с мясной прослойкой, четыре новеньких топора и две двуручные пилы. В палубной надстройке, где располагалось штурвальное управление, стояла железная печь, две небольшие полати и маленький пристенный столик, а вниз лесенка вела в трюмный кубрик тоже с двумя лежаками, иллюминатором и гальюном. Тут же висел рукомойник — рядом затерханное полотенце. Над одним из лежаков — деревянная полка с товарными документами. У изголовьев — два пробковых спасательных круга, еще один — в надпалубной рубке. В иллюминаторы заглядывали и прыгали по обшивке кубрика солнечные блики. Шкипер сидел напротив Ивана и грустно смотрел через его плечо в дальний угол. Димка сидел со Степаном Буториным, будто сынишка с отцом. Степан успел к тридцати набрать и силу, и тело, и стать. А Димке это еще предстояло, чтобы из юноши превратиться в мужчину. Вчера выпили изрядно, наговорились о жизни и тут же уснули. Благо пороги и шивера миновали удачно. Чуть пришлось Гавриле подработать рулем на поворотах, чтобы не зацепить дном мель. А потом баржонка шла славненько на буксире за пароходом. Вчера Гаврилу не могли остановить с его байками. Он замолкал на миг, чтобы водки глотнуть, и, почти не закусывая, балабонил о своих морских походах, попыхивая трубкой с таврическим табаком.

На правой щеке у шкипера под густым курчавым волосом шрам, и чуть подрезана мочка уха. Кажется, его сдавила крохотность деревянной баржи после былого морского простора. А он уж пошатался по чужим землям! Бывало, просаживал в иноземных кабаках последний грош. Всегда кулаком отстаивал честь русского матроса. Не раз ходил на нож в чужих тавернах, укрощая разбушевавшуюся французскую или английскую матросню. А потом, убегая от полиции, на ночном извозчике мчался в порт на родное судно. Отходил, отгулял свое! Теперь коротает улегшуюся в единственное тело жизнь, без буйств, без страсти, без простора. Только в трезвых снах нет-нет да и появятся голубой горизонт, море, белый океанский пароход с закопченными трубами и крики чаек, касающихся крылом корабля.

Бывшему шкиперу его императорского величества Российского торгового флота рано подрезали крылья за буйный характер, списали на берег. И подался он со Смоленщины в Сибирь. Третий год по Енисею ходит в низовье на деревянной баржонке-тысячепудовке. Сначала стыдился своей участи, но тельник и кольцо на мочке целого уха носил неизменно. И по барже, и по земле ходил, покачиваясь и широко расставляя ноги, как бы привычно ощущая уходящую из-под них палубу. Тяжко перенес первый рейс в низовье. Пыхтит пароходик, молотит плицами воду, дым из трубы временами отсылает на баржу, душит гарью. Гаврила на плесах встает за штурвал и помогает выравнивать посудину по курсу судна. Да еще при швартовках, сдерживает он штурвалом баржу и становится на якорь на длину буксирного троса. Следит, нет ли в трюме течи, чтобы подмочки товара не было ни на верхней площадке, ни внизу. За три навигации стал своим в доску на каждом станке. Его знают все. Так и зовут Гаврила-шкипер.

Сегодня ему неловко за вчерашнее, хотя мужики все воспринимали пьяными сердцами с сочувствием и пониманием. Сидел он вчера хмельной и плакал. Слезы текли без удержу, так, что он временами не видел сидящих вокруг порожней бочки мужиков с пьяными, но еще кое-что понимающими головами. Он угрюмо уставился в пол, тряс головой, лил слезы, мямлил срамные речи.

— Вам-то легче, окаянные души. Вы, окромя земли, ничего не видели. А не на всякой земле — простор. Вот в море — все новое: и ветры, и волны. По одной и той же волне — дважды на судне не пройдешь. Она раз качнула, на ее место свежая пришла.

Иван Маругин, наверное, лучше других воспринимал услышанное душой:

— Ты прав, Гаврила! Не все земли простором веют. Потому и подались мы со Степаном в низовье. Тундра что твое море. И в море, и в тундре идешь сотни верст, по-вашему — миль, никого не встретишь: ни кораблика, ни чума. Правда, земля устойчивей, чем вода. А пурга сродни шторму. Пароходчики во время шторма по леерам руками ходят, дабы за борт не слететь.

— А ты, молодой, откуда знаешь? Не ходил ли ты в море? Уж больно занозисто говоришь! Или побольнее кольнуть хочешь? Так знай, я бываю злой!

— Встречал, как ты, морских волков! О чем только они не плели! Но все заканчивалось, как и у нас, бражничаньем. Многих, как ты, водка сгубила. Да не на море — на суше! Среди каторжных встречал вашего брата. Много душ они загубили в кабацких драках. И все — в пьяном угаре.

— Да ты на меня не смотри, как на убивца. Я в таких делах грех на душу не брал. Кулаками всегда отмахивался. Эт меня полоснули ножом по щеке, ухо зацепили. Не увернулся. Теперь отметина на всю жизнь.

Он со злостью ударил кулаком по крышке бочки. Зазвенели железные кружки, расписная деревянная ложка Степана скользнула по тарелке с картошкой на пол.

Все трое уставились на шкипера, уловив его звериный взгляд.

— Че шумишь кулаками? Чего стружкой шелестишь? Ты ж не в заморском кабаке иноземцев пужаешь? — спросил Степан. — Я могу кулаком с энтой крышки щепу сделать. Без топора. Одним вот этим. — И он поднял над головой кулак. — Но не позволяю. Силу в гульбище не показываю. Бочку жалко. Она ж у тебя, как стол в избе. И чай пить, и гостей привечать. Жалко! Да и ты в другой раз, при людях, не стучи. Мы, сибиряки, силой добры, но сердцем яры. Себя в обиду не позволяем! Скажи, Димка!

Димка икнул, хлебнул из ведра квасу:

— Ты че-то спросил, Степан Варфоломеевич?

— А ты с похмелья оглох, купчина неокрепший? Я сказал, сибиряки себя в обиду не позволяют. Понял?

— Ну! Не позволяют! — поддакивал не оправившийся после вчерашнего Димка.

До Гаврилы дошло: с кулаком он перестарался. Плотники — люди не боязливые. У Степана — не кулаки — пудовики. Его руками можно подковы гнуть, а он не бахвалится. Сидит, снисходительно посматривая на шкипера. Жалко ему Гаврилу. Знает, тяжко с душой орла сидеть в клетке.

И Иван посочувствовал:

— Я вот слушаю тебя, Гаврила, во хмелю и говорю: скучная теперь жизнь твоя. Ни угла, ни жены. Ты словно флюгер. Со всех сторон ветер обдувает. Негоже такому головастому так жить! У меня да у Степана усадьбы с наделами, женки ладные да детки накладные. Топориком взмахнем — изба высится или лодка по реке движется. Люди благодарят да рубликом золотят, а ты с весны до зимы на этом плавучем островке: куда ни ступни — кругом вода. Хлюпает, бьет по бортам, будто измывается над тобой. Берега верстами плывут, а ты ногой на них не ступишь. Верно, обидно бывает, что не властен ты над собой. А силищи в норове — уйма! Выкинь свою тоску о море за борт! Выпрямись и впитай в себя свежую жизнь! Она ведь красива не только морем.

Гаврила распрямил плечи, расчесал пальцами сбитую в клочки бороду, будто внял словам Ивана:

— Складно, баешь, Иван! Говоришь, выпрямись да впитай! Выпрямиться-то можно, а стержень-то внутри остается тот же. — Он стукнул себя кулаком в грудь. — Он как мачта на паруснике! Развернул на ней паруса — и судно пошло! Остается штурвалить и ветер ловить. Как бы я ни выпрямлялся, как бы я ни впитывал свежую жизнь, все, чем я жил до того, не выветрится из меня. Оно смешается, заклубится, как вода на шиверах, и станет еще свежее. Обогатится новым, что-то примет, что-то отбросит. Мое прошлое со мной до могилы. Другого душа пока не приемлет, как бы ты, Иван, ни наставлял меня. А тоска, я думаю, иссякнет, закроется каждодневной свежестью, как тебе кажется, моих монотонных будней. Для меня на барже — каждый день свеж. Я выучился замечать в их однообразии и новые лица, и оттенки тайги, и причудливые выкрутасы берегов, и молву бурлящей вокруг меня воды. Вот тоску пока не могу держать в узде. Волной она на меня накатывает, будто выносит на приплесины песчинки моей судьбы. И царапают душу мне они, вызывая нойку сердца. За три года моих речных скитаний вижу: и я, и моя баржонка нужны людям. Нас ждут они на каждом станке. А на ней и провизия, и товары, и почта. Я и купцам посильная подмога. Верно, Дмитрий?

— Верно, Гаврила, верно! Купцы — купцами! Люди станков тебя ждут!

— Так что, друга мои, не серчайте! Гаврила нашел себя в море, найдет и на реке. А насчет женушки, Иван, не кори. После этой навигации женюсь. Присмотрел в Енисейске вдовушку. Вроде душой сходимся.

Гаврилу уже никто не слушал. Скоро Дудинское — и за работу! Димка прилег на топчан, а Иван со Стенькой вытянулись на мешках с сахаром. Захрапели.

Шумит за иллюминатором вода, освежает прохладой кубрик. Гаврила поднялся на палубу. На Енисее штиль. Справа остается Грибанов мыс, а далеко впереди, под дугой нависшего над водой тумана, брезжится Дудинское. Он достал часы. «Пожалуй, еще часа четыре ходу». Спустился в кубрик и растолкал спящих.

— Освежитесь забортной водой да ступайте наверх, чтобы хмурь с лиц повыдуло. Правда, ветра на палубе нет.

Мужики нехотя раскачивались.

— Сколько еще ходу, капитан? — спросил Степан.

— Часа три с половиной. Наверное, по снегу соскучились? С угоров еще не сошел. И расщелины белеют по всему правому берегу.

— Тогда часок можно покемарить! — пробормотал Сотников.

— Тебе-то, Дмитрий, надо стоять у рубки, чтобы купец видел, ты в добром здравии, товары везешь по заказу. А то дядя Петр на руку тяжел. Отдубасит при всех, не за понюх табаку. Поднимайся! Вон ведро. Цепляй за бортом воды, чтобы был чистым и опрятным. Вино везешь, но пить не пил. Хотя непьющих приказчиков, кажись, не встречал. Главное, чтобы Сотниковы не учуяли.

Пароход подваливал к берегу, развернувшись против течения. Слышались обычные команды капитана, стоящего с рупором в руках. Два матроса — один носовой, второй кормовой — стояли со швартовыми, готовые в любую секунду бросить концы. Сначала подвели к берегу первую баржу. Шкипер Гаврила по команде капитана сноровисто бросил кормовой, затем — носовой якори и отдал буксир на пароход. Почуяв легкость, судно проворно подошло левым бортом к берегу. Загремели якорные цепи, змейками взвились в воздухе швартовы, и после команды «Стоп машина!» застыло гребное колесо. На палубе кучно сгрудились вдоль голубого леера пассажиры. Одни искали знакомых на берегу, а другие, впервые попавшие в низовье, глядели на высокий угор, где стоял сотниковский дом, за которым виднелись купола церкви, а слева, за невидимым Поганым ручьем, два лабаза. Остальной Дудинки с парохода не видно.

С судна и с баржи сошли дудинцы и те, у кого имелись знакомые, чтобы до утра отдохнуть на берегу. Остальные, прибывшие на сезон, постояли на палубе и ушли в трюм досыпать. Утром будут распределять на работу: рыбаков и засольщиков, плотников и стряпух, бондарей и дровосеков. Константин Афанасьевич, когда ходил с обозом, собрал устные просьбы у затундринских крестьян, в каких работниках нуждаются станки в лето одна тысяча восемьсот шестьдесят шестого года. Старосты станков справно откликнулись на просьбы Константина Сотникова. Он передал их прошения сродному брату Петру Михайловичу в Енисейск для набора людей на летнюю путину. Прибыло в Дудинское двадцать восемь человек: двадцать мужиков и восемь молодушек. Двенадцать — в низовье впервые. За долгую дорогу сезонники перезнакомились, новенькие раскрепостились, чувствуя себя уютнее в компании бывалых людей. Кто ехал в грузовом трюме, а кто — на второй барже. Спали на деревянных полатях, на мешках с мукой, подложив под головы котомки. Лишь бывалые застлали свои матрацы взятыми из дому простынями и ощущали себя богаче новеньких. Каждый бывалый, имея свою артельную компанию, заранее условился, кто и что возьмет в дорогу. Они везли мешки сахару, картошки, муки, соленое сало, чай, табак. Для одного не под силу вести столько скарба в низовье, а артельно — и дешевле, и легче. Новенькие сидели и дивились на запасливых бывалых. Каждый думал: «Знал бы, что можно брать с собой и то, и другое, я бы так не опростоволосился». А бывалые успокаивали:

— Не боитесь! С голоду не помрете! Купец и кормит, и поит. Только еда его дороже нашей! Вот мы и везем провизию, чтобы есть до отвала. Если хорошая стряпуха попадется на тонях, то сыты будем и днем и ночью. Лишь бы рыба шла! — успокаивал новеньких крепкий бородатый засольщик.

А те группами переходили от одних артельщиков к другим, задавали вопросы, что-то уточняли, утоляли любопытство, уходили, потом снова возвращались к опытным сезонникам. Артельщики не сгущали краски, говорили о сложностях рыбалки, хвалили Сотникова за то, что тот платит по-честному.

— Помытаришься лето, — говорили они, — где недоспишь, где недоешь, где поясницу заломит, а где кашель грудь сдавит! Иногда, может, и пожалеешь, что далеко заехал, когда комар, мошка или пауты не дают продыху целый день! И некуда от них спрятаться! А работать надо! Ставники кишат осетром! Успевай, выпутывай! Потом в лодку да на разделочный стол, на засолку! И так круглые сутки, когда рыба идет.

Встретившись со старостой Константином и купцом Киприяном Сотниковыми, сезонники много вопросов не задавали и поняли: кто лениться не будет, то успеет и деньги заработать, и рыбы всякой испробовать, и домой кое-что заготовить.

— Провизией обеспечим! В каждой артели — стряпуха. Жалованье, енисейцы, получите в Енисейске, а остальные — сразу после путины! — заключил обращение к сезонникам Киприян Михайлович. — Тем, кто будет занят на станках, платят хозяева, у которых будете служить. Приедете, заключите контракты — и за работу. Питание на станках в семьях хозяев. Все тяжбы решайте через старост. У нас старосты в основном — мудрые мужики.

Степана Буторина и Ивана Маругина встретили два артельщика с деревянными носилками, как и договаривались по весне. Сняли с баржи сахар, лук с чесноком, четыре куля картошки. Сложили на носилки. Что не уместилось, оставили на второй раз. Степан Буторин предупредил шкипера:

— Гаврила, ты не потеряйся! Мы еще вернемся за остальной провизией и инструментами.

Над избами взвились дымки. Добрые хозяева готовили гостям завтрак и топили бани. Где-то лаяли на новых людей собаки, стучали лапами по доскам катухов, иногда подвывали, обижались, что их не выпускают на волю.

Когда от парохода отхлынула толпа встречающих, с шумом и гамом двинулась вверх по лестнице, братья Сотниковы и Шмидт пошли по покатому косогору в сторону Старой Дудинки, затем повернули, выбирая, где посуше, и направились к пароходу. Поднялись на палубу, к капитану Бахметьеву. Он обнял Киприяна Михайловича, потом Петра Сотникова. Шмидту протянул руку:

— Бахметьев!

— Шмидт!

Киприян Михайлович подчеркнул:

— Ученый из Санкт-Петербурга!

— Из столицы у меня еще не было гостей! — развел руками Бахметьев. — Прошу в каюту! Присаживайтесь, господа! Чаю или покрепче?

— Благодарим, Николай Григорьевич! Ничего не надо! Мы зашли на несколько минут, поприветствовать на нашей земле! Дмитрий уже доложил, что с грузом все в порядке. Сезонники живы-здоровы! За что еще раз благодарю! А теперь познакомьтесь ближе: магистр Российской академии наук — Шмидт Федор Богданович! Он третий ученый, который за мою бытность посещает Таймыр, а если учесть Михаила Фомича Кривошапкина, то — четвертый. Он, кстати, защитил докторскую диссертацию.

— Я рад за Михаила Фомича. А у меня на борту есть еще один ученый, геолог Илларион Александрович Лопатин.

— Вот его-то и ждали, — ответил Киприян Михайлович. — Он, вероятно, спит?

— Нет! Заходил ко мне в рубку перед швартовкой. Говорит, рассматривает протоки Бреховских островов. Консультировался о самых коротких маршрутах при переходах с острова на остров, фиксировал на картах мели. Я сказал, что часть проток требует обследования. Карта уже нуждается в корректировке.

— Он в какой каюте, Николай Григорьевич?

Капитан Бахметьев кликнул вахтенного:

— Калюжный! Пригласите господина Лопатина из ноль-четвертой каюты! Только без шума. Часть пассажиров еще спит.

— Слушаюсь, господин капитан, — сонно ответил Калюжный.

Через несколько минут вошел начальник экспедиции. Познакомились.

— Извините, что мы побеспокоили, — сказал Киприян Михайлович. — Просто время не терпит. Поэтому несколько минут — и мы уходим!

— Не извиняйтесь! Я сам отношусь к нетерпеливым людям и готов слушать хоть до утра!

— У меня предложение. Завтра, то бишь сегодня, встретиться в полдень у меня за обедом и обговорить все детали дальнейшего маршрута парохода и экспедиции. А до встречи пусть каждый продумает и за столом изложит соображения о совместных действиях. Господа Бахметьев и Лопатин, согласны?

— Конечно! — дуэтом ответили они.

— Мы отдаем себя в ваши опытные руки, — добавил Лопатин.

— Тогда до полудня! — раскланялся Киприян Михайлович. Они втроем сошли на берег.

— Федор Богданович, идите отдыхать, а мы с Петром на баржу, — предложил Сотников-старший. — Посмотрим на товар.

— Хорошо, будьте здоровы, братья! — снял шляпу Шмидт.

На барже никого не было. Только мешки с сахаром и мукою, прикрытые брезентом, возвышались на палубе. Петр взял камешек и запустил в рубку. Дверь открылась, и появился шкипер Гаврила.

— Доброго здоровья, купцы Сотниковы! — протянул он руку. — Хотел бранью покрыть того, кто камешек бросил. А это вы, хозяева.

— Здравствуй, старый морской волчара! — ответил за двоих Киприян Михайлович. — Как дошли? Без приключений? С Димкой не сварились? А то он молодой да занозистый, особенно когда за ворот заложит.

— Нет! Нам делить нечего! И у него, и у меня главное — доставить товар целым и невредимым. А насчет выпивки? Больше за чаем время коротали да за квасом. В жару хмель до каждой жилки доходит. Тело с ног рушит. А квас впору! Еще полбочонка осталось. А тут то пороги, то перекаты, то плесы. Баржонка легкая. На поворотах заносит. Можно и мель зацепить. Так что не до бражничанья, — слукавил шкипер.

Киприян Михайлович и Петр Михайлович прошли по барже, откинули частями брезентовый полог, проверили штабелевку кулей с мукой, сахаром, деревянных ящиков с чаем, табаком. Потом спустились в грузовой трюм, где находились бисер, порох, соль, ружья, керосин, ламповые стекла, листы оконного стекла. Все было по-хозяйски уложено, стянуто сетями с крупной ячеей. Шкипер мог с закрытыми глазами указать: где и какой груз лежит. Купцы остались довольны грамотной укладкой.

— Я велю всегда грузителям штабелевать товары по морской схеме. Чтобы ни один ящик, ни один куль не выпал из штабелей, чтобы кладь во время качки не гуляла по трюму. Да и ружейные припасы, особливо порох, а также стекло требуют бережного догляду. Любой удар родит и взрыв, и пожар.

— Молодец, Гаврила, кумекаешь! И наших приказчиков наставляй, как штабелевать кладь и в трюме, и на палубе, с учетом центровки и осадки баржи, — похвалил Петр Михайлович.

Гаврила усмехнулся на похвалу Сотникова-младшего.

— Я возил по океанам сотни тысяч пудов грузов! Как уложу в порту отправки, так и доставлю в порт назначения. Ни боя, ни развала штабелей в моей жизни ни разу не допустил. При любом шторме, даже когда судно чуть не ложилось набок, в трюме оставался порядок. А Енисей — не море, да и баржонка моя — с ладонь!

— Ну и бахвал ты, Гаврила! Хотя видно, на барже — хозяин. Еще раз видим, что ты — дока. А в пассажирском трюме народу много?

— Часть уже ушла в село, а экспедиция спит. Четверо их мучаются в трюме, а начальник живет на судне.

— Отдыхай, Гаврила, до утра! В десять начнем разгрузку. Придет Сидельников, с ним уточни, какой груз пойдет по станкам, чтобы дважды не кантовать. Послезавтра — по Бреховским протокам с рыбаками и засольщиками, — пояснил Киприян Михайлович.

В дом Сотникова пришли капитан Бахметьев и начальник экспедиции Лопатин. В горнице за накрытым столом их ждали братья Сотниковы, Шмидт с Савельевым и Сидельников.

Николай Григорьевич поцеловал руку Екатерине:

— Вы все краше и краше, Катюша! А ну-ка, покажите своего орла, как он вырос за год?

Катюша кликнула:

— Аким, приведи-ка сюда Сашеньку!

Мальчик смело вошел в горницу Николай Григорьевич восхищенно взглянул на него, потом — на Екатерину, а затем — на Киприяна Михайловича.

— Сашок больше на дядю Петю смахивает. Наверное, моряком будет, а?

Саша бойко ответил:

— Да, моляком.

— Молодец, Сашок! Вместе морячить будем. Я тебе дарю маленький якорек, чтобы сбылась твоя детская мечта!

Он достал его из нагрудного кармана и нацепил мальчику на грудь.

— Но чтобы по морю ходить, надо тятю с мамой слушать и буквы учить. Понял?

— Да!

Сашок, придерживая рукой висящий на груди подарок, повернулся и убежал на половину Петра.

Екатерина с Авдотьей готовили на кухне, а Аким подавал гостям. Сторож одет в белую распашную рубаху, черный жилет, в казацкие строевые шаровары с желтыми лампасами, на ногах яловые сапоги в гармошку. Через левую руку перекинуто полотенце. Екатерина в спешке наставляла, как подавать блюда, наливать вино в рюмки, менять блюдца и тарелочки.

— Я трактирщик тебе, что ли? — спрашивал, поднимая густые брови, Аким. — Мое дело печки, собаки да сторожка магазина. А холуем с полотенцем быть — не мое! Что ни трактирщик — плут, что ни половой — жулик! У них льстивость появляется на роже, лишь когда чаевые ждут! А не угодишь, так на тебя зыркнет, что городовой на рынке!

— Ты о трактире говоришь, будто вчера там был!

— Вчера — не вчера, а лет десять назад ямщиком ходил от Томска до Енисейска. Уж кого-кого, а трактирную братию знаю. Облапошат в два счета!

— Ты не серчай, Аким! Не пригожая я сегодня среди мужиков шастать. Киприян Михайлович утром сказал о гостях. Не успела прибраться! Дак в нашем случае — я трактирщица, а ты — половой. Ты и лохмы кудрявые жиром прилизал, хоть в трактир тебя енисейский.

— Понял, Катерина Даниловна! С твоей помощью справлюсь. Может, и на чай дадут? — засмеялся Аким.

— Догонят и наддадут! Особенно Петр Михайлович! Он скорее тебе по шее съездит, если не то подашь. Вместо чая, — сказала Авдотья.

Обедали споро. Аким ублажал гостей, чтобы те изрядно выпили, закусили.

— Господа! Позвольте мне, как хозяину, взять слово первым. Я хочу предложить обсудить две основные задачи. Первая: без проволочек развезти и расставить по тоням артели рыбаков и засольщиков в наиболее рыбных местах со всем необходимым снаряжением. Вторая: высадить на Бреховских островах, у Большого Охотского острова, экспедицию Иллариона Александровича Лопатина, доставить на станки часть моих товаров, а в середине июля забрать бочки с соленой рыбой и для Енисейска. Прошу высказаться по предложенному порядку дальнейшей работы.

Поднялся капитан Бахметьев:

— Коль я здесь должностное лицо и отвечаю за благополучие парохода, баржи и идущих на буксире трех рядов рыбацких лодок, команды, пассажиров, то определенно могу сказать: мои матросы смогут в срок выполнить и первую, и вторую задачу. В августе мне предстоит еще рейс до Бреховских островов. Потому следует спешить.

— Я согласен и с Киприяном Михайловичем и доверяю господину Бахметьеву. Но мне пока неясно место встречи экспедиции с проводниками и рабочими, — протирая очки, уточнил Лопатин.

Петр Михайлович вопросительно взглянул на Шмидта, мол, вы его не посвятили в наши договоренности, и сказал:

— Ваши проводники и рабочие будут ждать вас у Ладыгиных Яров. Заключите с Соколо подряд на услуги, которые вам необходимы по мере движения к Енисейскому заливу. После обследования Бреховских пойдете вдоль правого берега в низовье, а Федор Богданович — на Гыду. Кокшаров ему поможет перебраться на левый берег.

Киприян Михайлович окинул взглядом собравшихся:

— Кто еще не говорил? Федор Богданович?

— У меня вопросов нет! Хочу пояснить господину Лопатину что провизию, Илларион Александрович, в район Крестовского доставит князец Матвей из Норильских озер двадцатого — двадцать пятого июля, когда пойдет к заливу на отстрел оленей.

Теперь Шмидт взглянул на голос.

— В этом вопросе гарантии нет, дорогой Федор Богданович! Все зависит от погоды, от толщины льда на озерах, от здоровья Матвея и крепости его оленей. Просить Хвостова? Но он такой мелочью заниматься не станет. Подстраховать Матвея пока некем. Понадеемся на везение. Авось обойдется, — ответил младший Сотников.

— Нет, друзья! На «авось» надеяться не будем! — строго сказал Киприян Михайлович. — Оставить людей без провианта в тундре — самоубийство! Хоть тундра и богата, но хлеб и чай там не растут. Потому, дорогой брат, доведи начатое дело до конца, а Матвея подстрахуй Хвостовым. Этот не подведет!

Петр Михайлович зло зыркнул на Киприяна. В конце концов он не подряжался на работу к Лопатину, а согласился помочь ради Шмидта. И вот, когда почти все отлажено, завис вопрос с провизией. А им занимался Петр.

— Не будем паниковать. Князец Матвей хочет тоже заработать серебряных рублей у экспедиции. Провизию он доставит куда скажу.

Киприян Михайлович удовлетворенно кивнул:

— Будем верить Петру Михайловичу! У меня вопрос к господину Лопатину. Скажите, Илларион Александрович, вы полностью обеспечены одеждой, броднями, дегтем против комара, ружьями, ружейными припасами, шанцевым инструментом?

— Обеспечены в меру, Киприян Михайлович! Но если вы нам продадите пороху по сходной цене, то с благодарностью купим. Дымного у нас маловато, да и хранить его в сырых местах сложно.

— Добре, Илларион Александрович, через Сидельникова поможем с порохом. Сегодня и завтра завершаем и разгрузку, и погрузку Послезавтра необходимо уходить, Николай Григорьевич!

— Дрова загрузили в Курейке, машина, тьфу-тьфу, работает, команда здорова. Одиннадцатого июня уйдем на Бреховские с заходом на каждый попутный станок. Отход на десять ноль-ноль!

Из-за стола встали дружно. Пожали друг другу руки, поскольку все пока складывалось удачно. Шмидт проводил на судно Лопатина, где уточнил схему расчетов с рабочими и проводниками.

— Заключим контракт с Соколо. Оленей, вы знаете, берем кортом и платим отдельно, — ответил освоившийся Лопатин. — Об оплате буксирных собак решим позже, когда двинемся вверх. У нас на одного человека меньше. Этнографа Щапова Афанасия Прокопьевича, по его просьбе, я оставил в Туруханске. Откуда он пойдет вверх до Енисейска, занимаясь своими исследованиями.

Они поднялись на судно и зашли в каюту геолога. Просчитали длину и ширину проток, примерные площади островов, ширину Большого Енисея на протяжении Бреховского архипелага. Потом определили расстояние между станками от Ладыгиных Яров до Гольчихи, число рек, впадающих в Енисей по правому берегу, прикинули время прохода каждого участка.

— На карте, Илларион Александрович, гладко и расчеты сделали быстро, а вот преодолеть эти версты будет нелегко. Уйму сил потребуют! И удачу надо постоянно держать в руках.

— Не волнуйтесь, Федор Богданович, пройдем! Я уж намотал тысячи верст ногами. Правда, в тундре первый раз, но знаю, летом здесь две беды: болото и комары.

— А Енисей? Не считаете его бедой?

— Енисей как Енисей! Я уже прошел на веслах две большие реки. Кое-что полезное обнаружил на их берегах. Так что с этой стороны, меня даже сумасшедшая ширина реки не пугает. Лодки у нас, как морские боты, четырехвесельные. И парус можно поднять, когда гребцы отдыхают. На лодках установлены тенты, спасающие от дождя и ветра. В лодке ночью можно спать. Надежный флот, но под веслами ходит медленно. А шторма на Енисее будем пережидать. В самое пекло не полезем. У меня люди опытные, бывалые, кроме моего младшего брата Пашеньки. Студент он. Попросился на полевой сезон, денег заработать. А вообще он фотограф. Добротно освоил фотодело. Надеюсь с такими людьми пройти и нижнее, и среднее течение Енисея и решить поставленные задачи.

Шмидт внимательно слушал уверенного в себе Лопатина и, когда тот закончил тираду, сказал:

— Я в начале мая ходил на оленях с Сотниковым-старшим к Норильским горам. Там он застолбил открытые им месторождения угля и медной руды. Завтра я вам покажу эти камни. Мой предварительный вывод: уголь и медь. Ну а объемы? Снег помешал, хотя бы визуально, их определить. Но Норильские горы, чувствую, богатые, даже графит и золото находили. Их надо обязательно нанести на нашу карту. Они, на мой взгляд, перспективные для России.

— Это хорошо, что вы успели взглянуть. Я по камням определю: что есть что.

Вышли на палубу, закурили. Внизу, на невдалеке пришвартованной барже, шныряли грузители, освобождая трюм. Шкипер Гаврила и приказчик Дмитрий Сотников открыживали на накладных снятые на берег товары.

— Торопятся мужики, — сказал начальник экспедиции.

Покурив, выбили о ладони трубки, стряхнули пепел в воду и разошлись. Шмидт направился к Сотникову, а Лопатин в каюту. Уже спустившись на берег, Шмидт вспомнил: Илларион Александрович не представил ему членов экспедиции, находившихся на барже. Он возвратился и постучал в каюту.

— Извините! Я хочу до выхода уточнить функции каждого исследователя.

Лопатин с раздражением пояснил:

— Функции определены профессиями: метеоролог, этнограф, топограф и фотограф, а казак Егор Никитич Даурский — мой слуга на период полевого сезона. Я вас познакомлю по пути к Бреховским островам. Сейчас все отдыхают в трюме от трехнедельного пути. Трюм темный и неуютный, условия для пассажиров тяжелые. Но терпят, все ждут интересной работы.

— Хорошо! Ухожу. Завтра со своим напарником перейдем на баржу. С апреля на шее у Сотникова. Ни копейки не взял. Но просит помочь разобраться с норильскими залежами. По осени еще раз загляну в горы. Здравия вам, Илларион Александрович!

И он вышел из каюты в коридор, сияющий в свете проникающих сюда солнечных лучей красным деревом и узкими поперечными полосками желтой меди.

На угоре, у самой деревянной лестницы, сидел Савельев.

— Что в одиночестве, Василий? Тоска гложет? — спросил ученый.

— Да вроде того. Не привык я, оказывается, жить в замкнутом пространстве. Вроде простор вокруг, а свободы не чувствую. Приелось все. И люди, и собаки, и река, и тундровые цветы, и голоса птиц на Кабацком. Общение просит свежести.

— Терпите! Это вам Санкт-Дудинбург, а не Петербург, — пошутил Шмидт. — Через полгода будете в столице. Побродите по мостовой, подышите петербургскими туманами, прокатитесь на извозчике, вдохнете запах химикатов своей лаборатории и, поверьте, снова придете ко мне проситься в очередное путешествие. Это провалы психики, дорогой доктор Савельев! Через день пойдем по Енисею, и тоска улетучится на небеса. Повторов, одинаковых впечатлений, схожести мест в экспедиции не предвидится. Все будет новым, девственным. Я сейчас от Лопатина. Рекомендую вам изложить на бумаге, кроме препарирования животных и птиц, еще ряд предложений, направленных на решение главной задачи экспедиции. Поэтому, вместо глодящей тоски, заполните голову и душу созиданием. Лопатин человек строгий и хваткий. Ленивцев не терпит. И вам и мне можно взять от него много полезного.

На баржу загрузили неводы, кожаные бродни, пробковые спасательные пояса, кули с солью, ножи для разделки рыбы, лопаты, топоры, деревянные гвозди, матрацы, провизию. Сидельников самолично все посчитал и распределил по местам лова. Рыбаки и засольщики расписались за полученное у приказчика. Веревки и неводной нитки каждый взял с лихвой. Невода по нескольку раз приходится латать за путину. Ретивая щука и сильный осетр рвут подгнившую от воды нитку почти не тужась. И уходит в такие прорывы не один десяток рыбин. Чтобы не гнили, невода коптят в дыму варят в настое ольхи с прибавлением золы или только в горячей воде. Но сырость все равно съедает неводную нить за два-три сезона.

Шкипер Гаврила настоял, чтобы полученное сложили по-артельно и по станкам: для удобства при высадке рыбаков на берег. Старшина артели знает, сколько чего получил, чтобы после путины взятое вернуть купцам и не остаться в должниках. Ведь каждый приехал на сезон копейку сшибить, оставив семьи, кто в Минусинске, кто в Енисейске, а кто на станках в среднем течении Енисея. Поэтому сезонники бережно относятся к хозяйским снастям и другому рыбацкому инвентарю. Знают, купцы бережливых ценят. А у кого работа спорится, того братья Сотниковы замечают и зовут на следующую путину да платят поболее, чем новеньким. Потом Петр привел к Гавриле приплывшую ночью на своих лодках новую партию сезонников из Верхне-Имбатска.

— Имей в виду еще пять лодок взять на буксир до Бреховских, — сказал он уставшему от суточной погрузочно-разгрузочной круговерти шкиперу. — Вот три главных артельщика: Семен, Прокопий и Дормидонт. С ними и имей дело при буксировке.

— Понял! — ответил Гаврила. — Я их знаю с прошлой путины. Мужики на подбор. Рыбалку знают как свои пять пальцев.

Артельщики даже выпрямились от похвалы Гаврилы.

— А сейчас собирайте своих людей — и к Киприяну Михайловичу. Он ждет у своего дома, — сказал младший Сотников.

Киприян Михайлович с Сидельниковым расположились на крыльце и разглядывали приехавших ночников.

— С приходом, люди добрые! Я узнаю старых знакомых, но и вижу много новеньких. Скажу сразу: на легкие деньги не надейтесь! Работа на тонях тяжелая! Мозоли веслами набьете в один день, ладони соль разъедать будет, комар и мошка очи залепят. Плечи будут ныть от ящиков с рыбой. Песок при ветрах будет сечь тело. Отдых только при сильном шторме. А остальные дни и ночи — рыбалка. Пошла рыба — спать некогда. Проспите — ни рыбы, ни жалованья. И еще: сети проверяете — надевайте пробковые пояса! Река местами бездонная. Хотите домой вернуться — храните себя! У меня все. Остальные вопросы к старшинам артелей. Они все знают. Вот Алексей Митрофанович Сидельников — главный начальник по рыбе! — показал на стоящего рядом приказчика. — Он вам расскажет, где и какая артель будет рыбачить на Бреховских островах. До середины июля неводим осетра.

Глава 8

Пароход проходил станки по правобережью Енисея, оставляя артели сезонников, где кроме рыбаков и засольщиков были печники, плотники, дроворубы. Старосты станков, отложив рыбалку, радостно встречали новый люд, разводили кое-кого на постой по избам, а сбитые артели сразу увозили на лодках на летовья, где на песчаных косах покатых зеленых берегов стояли рубленые избы, землянки и чумы инородцев. Здесь испокон веков летом рыбачили и инородцы, и пришлые. Летовья принадлежали станковым общинам. Гуртом лагодили неводы, лодки, избы, мерзлотники. Как зеницу ока хранили в соляных стойках соль на путину. И когда разудалые купцы шли на кочах по Енисею, то прямо на тонях старосты станков выставляли на продажу или мен соленую, вяленую или свежемороженую рыбу. Купцы везли на парусниках засольщиков, те оттаявшую на солнце рыбу солили прямо в бочках, стоящих на палубах и в трюмах. А искусные длинноволосые бондари с мощными предплечьями тут же бутырили бочки. Но купцы приходили, забирали «царскую» рыбу и уходили в Енисейск, не заботясь больше ни о станках, ни о летовьях, мимо каких шли по Енисею косяки осетра, нельмы, сига, муксуна.

Отмена крепостного права взбудоражила бойких, с воровскими замашками, молодых людей, живших в верховьях Енисея самодостаточной, немного ухарской, жизнью, кое-как сдерживаемой законом. И вот волна бумажной свободы раскрепостила их, стихийно открыла запретные ниши там, куда не дотягивалась державная рука. Государь умом понимал, не все надо отдавать дельцам, но сдержать их натиск уже не мог. И пошли вниз по Енисею золотодобытчики, открывая в таежных дебрях целые рудники. Акционеры пустили пароходы вплоть до Гольчихи, собирая десятки тысяч пудов енисейской рыбы. Купцы Сотниковы на государевой службе держали хлебозапасные магазины, ведя меновую торговлю с охотниками и рыбаками, инородцами. Сюда уже проникли пароходы толстосумов Гадалова, Кытманова, а барон Кнопп, готовившийся посылать в Енисейск морские пароходы из Европы, начал строить на станке Караульная амбары для хлеба и других товаров.

На Бреховских островах купцы Сотниковы, Кытманов построили летовья, куда в путину съезжались рыбаки на неводной лов. Каждая протока Бреховского архипелага кишела летом осетром, муксуном, сигом, а по осени — даже селедкой. Малолюдные зимой острова летом превращались в маленький городок, разбросанный на десятке именных и безымянных островов. Каждое лето в протоках выставлялось по сто пятьдесят — сто семьдесят неводов. Затундринские крестьяне, чьи станки находились на островах или недалеко от них, тоже выстроили из палатного теса небольшие летовья, где семьями жили в летнюю путину.

Спустившись верст на двадцать ниже Толстого Носа до Муксунихинского мыса, пароход повернул на юго-восток и начал пересекать пятнадцативерстную гладь Енисея. Капитан Бахметьев ликовал. На реке стоял редкий для этих широт штиль. За свою жизнь ему не раз приходилось отстаиваться у Муксунихи, пережидая двух-трехдневные шторма. Пересекать Енисей с баржами и лодками на буксире в такую погоду — чрезмерный риск. Двухметровые беляки пугающе извиваются над потемневшей водой, поглощаются ею и от стрежня докатываются до песчаных берегов, заплескивая их лопающимися пузырьками.

— Погода как по заказу, Петр Михайлович! — довольно улыбнулся Бахметьев.

— Не сглазьте, Николай Григорьевич! Сейчас сиверко выскочит из-за Гостиного мыса — и пойдет штормяга.

— Теперь не страшно! Не успеет достать, если б даже сейчас выскочил.

Они вышли на мостик.

— Посмотрите, Петр Михайлович, как нас сносит. Развернуло, что стали идти против течения.

Капитан в рупор скомандовал:

— Право руля! Держать поперек реки. Следите за буксиром.

Теперь пароход шел наискось к Большому Охотскому острову.

На барже стояли Лопатин и Шмидт и поочередно смотрели в подзорную трубу.

— Красив здесь Енисей! Если в верховьях он хорош горами и тайгой, то здесь по-особому вписывается в монотонную бедность тундры! Он как бы подрезал правый берег, подняв его ввысь на пятьдесят — сто саженей и опустив левый наволочный, оставив на них приплесками широкие песчано-галечные, залитые в половодье косы, порезанные сотнями рек и речек, ручьев и ручейков. — рассуждал Шмидт, показывая рукой на почти слившийся с горизонтом правый берег. — А левый — пологий, как у малых рек.

— Да! — сказал Илларион Александрович. — Енисей в разных широтах по-своему красив.

Подходя к Большому Охотскому, они в трубу разглядели по правой стороне острова рубленые добротные балаганы, рыбоделы и почти слитые с зеленью тундры мерзлотники.

— Мне рассказывал Киприян Михайлович о постройке им на Бреховских островах десяти летовий в рыбных местах. Только его сезонники выставляют пятьдесят неводов. Остальные — кытмановские, гадаловские. Двенадцать неводов ставит Кокшаров у своего летовья и Теткин из Толстого Носа, — пояснял Федор Богданович, будто бывший ранее в этих местах. — И Гадалов с Кытмановым здесь развернулись. Со дня на день и их пароходы прибудут. Ишь, кинулись рыбу ловить, видно, дело для купцов доходное!

— Если б убыточное, то ни Гадалов, ни Кытманов не гоняли бы сюда пароходы по два рейса в навигацию. Недаром блеск рыбьей чешуи схож с блеском серебра. Жаль, не звенит, — посетовал Лопатин.

— Но даже сезонные наезды в низовье дают положительные сдвиги в освоении этого края. Сейчас идут пушнина и рыба, а потом пойдут медь, графит, уголь. Поэтому купцы здесь — первопроходцы. Их предприимчивость ведет за собой прогресс и цивилизацию сюда, в эти Богом созданные и Им же забытые уголки России. Сотниковы корнями вросли в эту землю, а Гадалова и Кытманова, думаю, гонит алчность. Не зря Петр Михайлович хочет сам приобрести пароход, чтобы не зависеть ни от государственной, ни от частной пароходных компаний.

— Пока они одержимы лишь золотом, а рыбу берут не для старателей. Бедолагам налим да щука достается. А осетра с муксуном и нельмой за золото гонят в Китай. Об алчности добавлю: ни Кытманов, ни Гадалов в фонд нашей экспедиции не дали ни рубля.

Пароход, подходя к Большому Охотскому, гудел, оповещая артельщиков о прибытии.

Алексей Митрофанович Сидельников должен высадить на этом острове три артели с Верхне-Имбатска и экспедицию, потому на баржах суета.

— Не торопитесь! — кричит в капитанский рупор Сидельников. — Сейчас сходят ученые и артельщики Семена Яркова. Геологи в палатки, а артель — на свое летовье, — показал рукой в сторону берега.

Петр Михайлович с парохода заметил рядом с балаганами просторные вешала для неводов, две лодки-ветки, поленницу, заготовленную с прошлой осени. На песчаной косе, вблизи воды, вкопанные в землю чугунные чаны для засолки рыбы.

— Видна работа плотников-буторинцев. Молодцы, мужики! Все успели сделать. Сегодня сходим с тобой, Алексей Митрофанович, посмотрим летовье Семена.

Артель Семена дружно перетаскивала кладь, сети, провизию, ружья из лодок на берег, а дальше — на деревянных носилках — прямо к летовью. Старшина открыл амбар, затем балаган. Балаган дышал сыростью и необжитостью. Правда, заметен недавний ремонт печки по свежей глиняной штукатурке. На полатях лежали замызганные матрацы с подушками, на полу вышарканные ногами оленьи шкуры.

Семен, поставив тяжелый рюкзак на пол, обошел углы балагана:

— Главное, крыша не течет, а в остальном уют сделаем сами. Тимоха! — позвал он молодого белобрысого парня. — Пока мы невода разматываем, вынеси на солнышко подушки и матрацы. Пусть подсохнут, отойдут от зимней сырости. А потом вместе с Данюхой-стряпухой разожгите печь, откройте окна и двери — пусть тепло выгоняет сырость. Пока спать соберемся — балаган просушится.

Подошли Петр Михайлович с Сидельниковым.

— Пошли, Семен, посмотрим твое хозяйство, заодно проверим работу плотников и печника.

Завернули в балаган, удостоверились, что крыша не течет. После весенних дождей на полу и на стенах не осталось следов от воды, а чуть заметные около печи следы сажи подтверждали: печник не только наладил топку, но и почистил камин и трубу. Кое-где забили зияющие щели свежим мхом да замазали глиной. В баньку по-черному собрали две новые кадки и залили водой. Даже вставили стекло в две форточки, разбитые в прошлую путину. И нужник спрятали за заплотом из плавника от глаз людских, чтобы не поганил воздух отхожими запахами и мух не плодил.

— Ну что же, Семен, летовье для житья-бытья готово. Остается пожелать удачной рыбалки. Я буду на судне до середины июля. После, как развезем по островам артели, отстаиваться будем в Больше-Бреховской протоке. Нужен буду — найдешь! Да мы и сами с Сидельниковым на лодке наведаемся.

Подошли к двум мужикам, перебирающим невод. Те осматривали грузила и балберы, растягивали саженями невод, смотрели, где гниль поела нитки. Порванные ячейки связывали, стягивали свежей ниткой, чтобы невода хватило на путину.

— Смотри, Петр Михайлович! Разве можно таким неводом рыбачить? Был неводок, годился, да приводился. Чуть ли не через каждые десять метров в мотне дыра, гнилые ошметки висят. Я им невожу третий год. Копчу, сушу, в настое ольхи закрепляю, а гниет быстрее, чем в Верхне-Имбатске. Там рабочий невод три года живет, а здесь после полутора лет расползается. Тут и вода не та, да и с просушкой летом негусто. Коль рыба идет, то невод в воде мокнет неделями. Так что невода нужны новые.

Петр Михайлович покачал головой:

— Что-то ты недосмотрел, Алексей Митрофанович! Ты так можешь сорвать поставку рыбы в Китай. У нас с Иркутском контракт, а у Иркутска с узкоглазыми. Из-за твоего недогляду можно понести и убытки. Киприян знает, что большинство неводов уже ветхие?

— Небось, знает! — неуверенно ответил Сидельников.

— Что-то ты мне со своим «небось». Ты говорил Киприяну, что сети гниют? Что нужно заказать новые снасти?

— Не, — виновато опустил глаза Сидельников. — Все недосуг!

— А сети, завезенные в прошлую навигацию, где?

— Я большую часть загнал зимой хатангцам. Ты ж сам ходил во главе обоза. Меня не приструнил.

— Я-то ходил, но товары ты распределял, голова дубовая. Если завалим нынче рыбу, не сносить тебе головы. Выгоню к чертовой матери. Зажрался! Ты уже не приказчик. Ты уже выше купца! Моли Бога, чтобы рыба шла. Будет жалобитье рыбаков, пеняй на себя. А ты, Семен, уж прости! Мы виноваты, недосмотрели или не вняли вашим просьбам еще в прошлую путину. Ты мужик ушлый, дело знаешь, выкрутишься и с рыбой будешь, а вот как другие? В августе придет пароход с товарами и рыболовными снастями. Но это уже получишь на следующую путину.

Примерно в половине версты от артели Семена Яркова высадилась экспедиция Лопатина. Быстро развернули три палатки, рядом накрыли брезентом метеорологические и топографические приборы, провизию и ружейные припасы. Две большие лодки вытащили на косу и заякорили. Перед палатками на бугорке поставили таган с двумя навешанными на него железными коваными крючьями величиной с печную клюку. Повесили на них котел. На косе собрали и сложили в кучу недалеко от тагана сухой плавник для кострища. Ехавший с рыбалки Афанасий Кокшаров с двумя сыновьями-погодками подобрал идущих по берегу к пароходу Петра Михайловича и Алексея Митрофановича.

— Ну как рыбалка, Афанасий? — спросил Сотников.

— Есть маленько. Вот, с одного невода, — показал он на дно лодки, где лежали штук двадцать пять покрытых слизью и зевающих осетров. — Правда, перед вашим приходом штормило. Невода забило всякой нечистью, даже кое-где перекрутило. Вода мутная гуляла по протоке, а осетр — чистюля, ушел на дно. Дождался штиля — и пошел!

— Подойдем к экспедиции. Там есть ученый, которого ты должен доставить до Гыды, как мы условливались в мае.

Афанасий коренаст, налит силой, с черными нерасчесанными кудряшками на голове. В лето, как и Петр, безбород. Сыновья — десяти и одиннадцати лет — на отца смахивают и лицом, и статью. Они и летом и зимой на рыбалке. Охотятся же мальцы только на куропатку. Ставят недалеко от станка петли и с ноября по май приносят отцу ежегодно не менее тысячи птиц. Ружья отец им пока не доверяет. Знает, порох опасен. Ошибутся в заряде — и ружья на куски, и себя, не дай бог, могут жизни лишить. Проворством веет от сыновей. Веслами управляются, как заправские рыбаки. Лодка двигалась ходко, хоть и просела от двух мужских тел.

— Видите, палатки! — показал Афанасий. — Туда гребите. Надо господ свежей рыбкой угостить да познакомиться, коль судьба свела.

Лодка на скорости хорошо вышла на приплесок, что и подтягивать на берег не пришлось. Концом лодочной веревки обвязали лежащий на берегу валун. Все пятеро в кожаных броднях. Шли, оставляя на влажном песке вмятины. Впереди сыновья с увесистыми осетрами. У палаток их встретила вся экспедиция. Поздоровались за руку. Даже с мальцами. Казак Егор Никитич Даурский, знавший Афанасия, спросил:

— Твои так вымахали?

— Мои! Скоро отца обойдут! — усмехнулся Кокшаров. — Решили угостить вас осетриной, не ожидая, когда вы свою сеть кинете.

И Шмидт, и Лопатин, и Андреев, и Савельев с интересом глядели на трепыхающихся рыбин.

Лопатин-младший настраивал на треноге фотокамеру. Кокшаров и его дети смотрели на суетящегося молодого парня, почти подростка, не понимая, чего он хочет.

Федор Богданович, заметив непонимание, пояснил:

— Это, друзья, называется фотографическая камера. Она снимает на серебряную пластинку. Как бы вам объяснить. Художник рисует кистью, что видит. Рисует долго. А камера рисует на пластинку мгновенно. Через вон то стеклышко. И получается картина, которую зовут фотографией.

Афанасий стоял с сыновьями, переваривая сказанное Шмидтом.

— Не поняли? Получается, как в дивильце, только в зеркале правая рука кажется левой, а на фотопластинке — как в самом деле.

Павел установил фотокамеру на треногу:

— Становитесь группой у палаток, я вас сниму на фоне Енисея.

Афанасий с сыновьями не двинулся с места. Они не поняли: чего от них хотят? Тогда от группы отделился казак Даурский и, взяв за руку Кокшарова, подвел его к палаткам:

— Ты сюда, посерединке, а ребятишки — впереди. Подходите!

Фотограф еще долго крутил каждого туда-сюда, переводил с одного места на другое, переставлял треногу фотокамеры, чтобы в объектив не попадало солнце. Наконец угомонился. Посмотрел через видоискатель на людей, закрыл круглой насадкой объектив и вставил фотопластинку.

— А теперь, господа, прошу внимания! Всем смотреть вот сюда! — и он поднес палец к насадке. — Снимаю! — и ловко открыл объектив. — Не шевелитесь! Готово!

Петр Михайлович достал кисет, трубку и набивал табаком. Его примеру последовали Шмидт, Даурский и Афанасий.

— Попробуйте моего табачку! — предложил Федор Богданович Кокшарову.

Афанасий сунул руку в кожаный кисет Шмидта и достал щепотку табака. Закурили, стоя кружком.

— Афанасий! Человека, угостившего тебя табаком, доставишь на Гыду по нашему уговору. Его зовут Федор Богданыч. И с ним, наверное, поедет Василий Савельев. Вот он! — указал на препаратора.

— Извините, Петр Михайлович! — вмешался Лопатин-старший. — Мы изменили первоначальное решение. С ним поедет мой брат Павел! Он сделает снимки мамонта для Академии.

— Ну что ж, ваше право: Павел дак Павел! — согласился Сотников. — Главное, чтобы они вернулись целыми и невредимыми. Через протоку на левый берег доставишь их ты к юраку Высю.

— Добре! Седьмого июля.

— Рассчитается с тобой и Высем наш гость. — указал Сотников на Шмидта. — Берите с него по-божески, серебром. После озер — доставишь на свое зимовье. А пока они будут обследовать Бреховские, по возможности помогай, чем сможешь. До твоего летовья отсюда верст пять, не больше. Иногда заглядывай к ним, вдруг нужда в тебе станет.

— Рыбой я готов снабжать: свежей, малосолом или вяленой по сходной цене. Пусть заказывают. Доставлю, чего пожелают.

Илларион Александрович согласно кивал.

— Закажем! А за осетров большое спасибо, Афанасий. Как вас по батюшке?

— В батюшках бывают ошибки, потому зовите просто Афанасий. А это мои сыновья, Владимир и Глеб, — вытолкнул он их на середину круга. — Мы сюда с зимовья сразу пришли вслед за ледоходом. Еще протоки стояли. И за дело! Невода подготовили, подлагодили кое-что. Заглядывайте в гости. Я уж здесь десять лет рыбачу. Лучшего хода осетра, чем в этом месте, не знаю. У меня здесь все под рукой: и заимка, и лабаз, и мерзлотник. Зимой сюда заезжаю отдохнуть, чаю попить после пастей. Верст пятнадцать до них. Добываю песца, волка, росомаху. Охота всегда фартовая. Сам живу на станке Кокшаров. Как помещик! Его мой отец заложил. Царствие ему небесное. — И Афанасий задумчиво перекрестился. — Собак держу двадцать штук. Трое нарт кладевых. Зимой и на охоту, и на рыбалку только на собаках.

Пока курили, Василий Савельев взял осетров, развернул походный столик и принялся за разделку. Делал это сноровисто, будто всю жизнь работал засольщиком. Павел Лопатин удивился:

— Где вы так наловчились рыбу потрошить?

— В лаборатории и в экспедициях. Я специалист по птицам, рыбам и животным. Будете в Санкт-Петербурге, загляните в зоологический музей. Там, в витринах, увидите десятки моих работ. Я и чучела делаю. Сия работа тонкая. Я и хирург, и химик, и художник. Если в человеке одно из этих достоинств отсутствует, то он никогда не сделает добротное чучело птицы или зверя.

Савельев вымыл рыбу, поинтересовался у Лопатина-старшего:

— Что приготовим из рыбы: уху, жареху или малосол?

— Давайте, наверное, ушички похлебаем, а завтра — малосольчиком посолонцуем. Так, друзья?

— Пусть готовит! — поддержал Шмидт. — На бережку да в хорошую погоду — уха самый раз!

Павел принес воды, залил в большой чан и повесил его на таган. Долго возился, пытаясь поджечь плавник. Подошли Владимир и Глеб. Они дивились, как неумело Павел разжигает костер. Никак не схватывалось пламя. Владимир вытащил из чехла на поясе охотничий нож, нащепал лучины и положил под таган со стороны ветра.

— Дайте серянки! — попросил Павла.

Тот с облегчением отдал мальчику спички. Владимир зажег лучины и положил под слой сушняка. Кострище вспыхнуло. Густой дымок потянулся над косой и терялся в зарослях ивняка. Павел восхитился мальцом, в три минуты сумевшим разжечь огнище.

Подошел Афанасий:

— Ну, братья, поехали домой. Рыба на соль просится!

Они столкнули лодку и ушли к своему летовью.

Сотников с Сидельниковым потянулись к пароходу. Сегодня они наметили еще высадить рыбаков на Малом и Большом Бреховских. А завтра — на Насоновском и Никандровском островах. Шли по песчаной косе, вдавливая серый галечный камень, переходили вброд ручьи, бегущие в протоку из островных озер, вспугнули черных уток, чуть не наступили на зазевавшегося линяющего зайца, пившего из ручья. Торопились, почти не разговаривали. Сотников помнил промашку Сидельникова с сетями и не мог простить такое разгильдяйство. А Алексей Митрофанович, зная крутой нрав хозяина, молчал, хотя слыл балагуром.

На летовье Семена Яркова кипит работа. Успели поставить на пробу четыре невода в разных местах. Уже и притомились. С устатку присели у костра. Потрескивает высохший после ледохода плавник. Сидят в тревоге и в любопытстве: сомневаются, в удачных ли местах выставили невода, идет ли сегодня рыба? Сидят и поглядывают на качающиеся от легкой зыби балберы. Замечают, что кое-где сеть, натянутая раньше, уже обвисла и поплавки наполовину ушли в воду. Стало быть, что-то есть! Лица светлеют: значит, с этим неводом не прогадали. Старшина Семен потирает руки и радостно кричит:

— Гляди-ка, и в этом забился! Наверно, кабанчик пудика на два! Весь ставник ходуном ходит!

Все вскакивают и бегут к кромке воды, чтобы яснее разглядеть покачивающиеся поплавки.

— Гляди-кось, сажень балбер в воду утянул! Легковаты поплавки оказались! — удивился двадцатилетний новичок Тимофей.

— Ничего! Слава богу хоть невод держит. Там ветхий стоит. Может, побалуется малость да успокоится. Поймет, небось, что из Семенова невода уж не выбраться! — гордится артельный. — Лишь бы не уснул в сети до высмотра. Уснувших осетров я выбрасываю.

Потом тень тревоги ложится на лицо, одолевают думы старшину:

«Два места угадал по прошлой путине. И тогда рыба шла, и сейчас. А вот два пока молчат. Балберы налегке покачиваются! В ту путину по триста пудов взял на невод. За сутки делал по три-четыре тони. А сейчас у меня шесть ставников. Ох, и крутанем, если рыба пойдет».

Он взглянул на часы:

— Поужинаем и через пару часов высматривать невода. Где Данюшка-стряпушка?

— На кухне суетится. — возник голос Тимки. — Вишь, как дымок вьется! Я заходил. Охает да ахает! Это ее первый ужин на рыбалке. Хочет всем угодить.

— Ты, малый, говорун на славу! Иди-ка лучше ей помоги дровишками да словом участливым, — построжал с Тимкой старшина. — Артель — дело общинное. Один за всех, все за одного. И чтобы никаких шашней! Замечу, выгоню из артели! Пешком пойдешь до Верхне-Имбатска! Ее мать доверила мне. Не дай бог, с ней что-нибудь случится — тебе несдобровать. Понял?

— Понял, дядь Семен! Дрова буду носить, печь топить заместо шашней.

Стоящие на берегу засмеялись и повернулись к балагану. Вышла Данюша с ведром, с ободка его свисала тряпка. Тыльной стороной ладони вытерла вспотевший лоб. Легкий ветерок лизнул по щекам, шее, пробежал по босым ногам.

«Ох, как на берегу хорошо!» — думала она, идя к артельщикам.

— Ну, рыбачки, где рыба?

— Вона, в неводах бьется! Видишь, поплавки трепещутся, — ответил Тимофей.

— На уху осетра б не мешало, а, дядь Семен! — хитровато посмотрела Данюшка на старшину.

— Щас будет! Ну-ка, сгоняйте, к тому ставнику Парочку кабанчиков вытащите! — скомандовал Андрею и Михаилу, бывалым рыбакам. — Надо ж свежатинки испробовать.

Данюша зачерпнула ведро, выполоскала тряпку в реке и подошла к длинному артельному столу, стоящему под ивняковым навесом. Стол добротный, тесовый, на трех опорах. Одна из тесин свежая, вколоченная посередине, отблескивала среди серых, от въевшейся пыли, досок столешницы. Он стоит несколько лет на одном месте перед балаганом, даже в половодье остался цел и невредим: вода заливает лишь часть косы.

Данюша скоблит, как учила мать, сначала широким ножом, затем мокрым вехотем с песком драит. И раз за разом окатывает водой, пока на столешнице не остается ни единой песчинки, ни жирного пятнышка. Серые тесины, выцветшие на солнце, свежо блестят чистотой. Дальше Данюша досуха вытирает стол тряпкой. Потом обдает водой лавки. Стол к ужину готов. Осталось приготовить уху. Рыбаки принесли разделанных и порезанных на куски осетров. Вода на уху уже кипит, и девушка опускает в котел куски рыбы. Пока уха спеет, Данюша стирает вехотки, протирает ножи и споласкивает клеенчатый фартук засольщика.

Тимка вынес из балагана деревянный ящик, где лежали расписные ложки, три луковицы, стояли туесок с сахаром, судок с перцем и шесть деревянных мисок.

— Молодец, Тимофей! — похвалила Данюша. — Но прежде на стол хлеб подают. Он — всему голова. Принеси-ка мне берестянку с ним.

Солнце укатилось далеко к заливу, укоротив лучи над Бреховскими островами. Уставшие от барж и от лодок артельщики коротают первый вечер в ожидании улова на устойчивой большеохотской земле. Парит на столе уха, желтая от осетрового жира, громоздится ладными кусочками жареная рыба. Тут же туесок с медом и большая сковорода с румяными блинами. Дышит самовар дымком. И что-то семейное накатывается на рыбацкую артель. Ненадолго, на каких-то три месяца, но сегодня рождается рыбацкая семья. И хлеб, и кулеш, и радость, и грусть, и соленый терпкий пот — поровну на всех, кто б ты ни был: старшина или засольщик, рыбак или стряпуха.

На следующий день Лопатин с топографом Андреевым направились по прибрежью Енисея у Большого Охотского острова. В рюкзаках геологические молотки, фрейнбергский компас, пустые металлические коробочки для проб грунта, подзорная труба, графитовые карандаши и провизия в долганской переметной сумке, сделанной из ровдуги. За плечами ружья. Шли по кварцевому желтоватого цвета песку. Брали его пробы, уходили в глубь острова, проламываясь сквозь густой ивняк. Лопаточками колупались до вечной мерзлоты, ссыпали в коробочки оттаявшую землицу и возвращались к береговой линии. Иван Егорович Андреев помечал невысокие сопки как астрономические пункты для будущей топографической съемки. Двигались на юго-восток, нанося на карту береговую линию и делая записи в блокнотах, чтобы определить план действий на следующий день.

Двадцать третьего июня начальник экспедиции со Шмидтом, Андреевым и казаком Даурским направились от летовья Кокшарова по правому берегу Охотского вниз по течению. Феликс Павлович фиксировал температуру воздуха, уровень и температуру воды в протоке, направления ветров. Павел с Василием занимались кухней.

Сегодня изыскатели не спешили. Андреев останавливался, увидев высотку. Устанавливал теодолит, отправлял Даурского с рейкой на ближайшую сопку и вел топографическую съемку. Илларион Александрович анализировал береговые обнажения, а Шмидт записывал наблюдения за растительностью острова: «Тот же ивняк, та же карликовая березка, те же лютики и ромашки, что и на материковой части тундры».

Любопытство тянуло их к артельщикам. Идя берегом, нет-нет да и выбредали прямо к тому или другому летовью. Если рыбаки досужили между проверками неводов, топографы предлагали табачку В разговорах уточняли кое-какие детали своих изысканий, проверяли сомнения, записывали самые различные ответы проведших не одну путину на этих островах.

В протоке царило оживление, вернее шла круглосуточная будничная работа. Слышались голоса, гудки пароходов, шлепанье весел. Туда-сюда сновали лодки.

— Ну как в Венеции! — улыбнулся Шмидт, показывая на снующие трехтонки. — Только гондольеры здесь другие.

Одни ставили невода, другие снимали, третьи носили в берестяных коробах пойманную рыбу. Засольщики, как заправские мясники, в клеенчатых, заляпанных кровью и кишками фартуках, ловко жонглировали широкими ножами. Дымились трубы балаганов. Над островом плавали запахи рыбных отходов и готовящейся пищи. У разделочных столов обнаглевшие чайки выхватывали почти из-под ног засольщиков упавшие в песок рыбьи потроха. Зеленопузые мухи стаями липли к рыбьему соку, растекающемуся по столам.

Впереди на косе, почти у самой воды, они увидели три летние юрацкие чума. У первого горело кострище с таганом, на котором висел чайник. У второго лежали собаки, лениво отмахиваясь от назойливых мух. Они клацали зубами, норовя пастями изловить лезущих в глаза и нос мух. На вешалах, с подветренной стороны, сушились сети. На покатой к воде косе стояла лодка с зараченным прямо в песок небольшим якорем. У костра, надетые на шесты, сушились вывернутые наизнанку голенища бродней.

Их встретил пожилой юрак, морщинистый лицом и сухой телом, лет сорока. На верхней губе, ближе к уголкам рта, торчали жиденькие кустики седых усов. Длинные черные волосы, заплетенные в одну косу, придавали лицу особую аккуратность и строгость.

— Ани тарова! — протянул широкую руку Иллариону Александровичу, будто угадал в нем начальника, потом остальным. — Проходите, садитесь к костру на бревно, — пригласил он гостей. — В чум не зову, жарко. А здесь ветерок обдувает, и комара меньше.

— Гости хотят посмотреть жилище! — пояснил Сурьманче казак Даурский.

Хозяин поднялся с бревна и открыл полог. Пахнуло оленьими шкурами и смрадом. Геологи зашли, пригибаясь, сели по-турецки на лежащие шкуры. Посередине чума, на земле, как раз напротив дымового отверстия, костер. Вокруг, деревянная настилка, поверх нее одеяла и подушки. Рядом со входом коротконогий приземистый обеденный столик. Верхние концы жердей, черные от копоти. В чуме старший сын Сурьманчи Адэ, смуглый рослый красавец лет восемнадцати, лил пули. Свинец плавил на костре в железной ложке, добавляя оленьего мозга, который горел и не давал застывать свинцу, вынутому из костра. У его ног стояли пять пулевых формочек, смазанных гусиным жиром, чтобы свинец после заливки не прилипал к железу. На небольшой досточке лежали штук десять отлитых пуль.

— На гусей готовишь? — спросил казак Даурский.

— Нет! Пойду с отцом в экспедицию. Савелий Соколо подрядил, — ответил Адэ. — А к гусю я еще успею. Надеюсь в конце августа быть дома.

— Верно надеешься, Адэ! — подтвердил начальник экспедиции.

— Отца как зовут? — спросил Лопатин.

— Сурьманча!

— Правильно, Илларион Александрович! Он у нас в подряде вместе с Соколо. Только мне ни Савелия, ни Сурьманчи не удалось тогда увидеть, — пояснил Федор Богданович. — А сегодня случайно набрели на будущего проводника.

Пока гости смотрели чум, жена Сурьманчи Неле принесла из мерзлотника оленью печень, положила в горячую воду, чтоб «мороз выгнать». Когда печень оттаяла, порезала ножом на узенькие кусочки. Пока мужчины выпили по первой кружке чаю за приземистым столиком и «держали говорку», Неле сварила печень, принесла миски, протерла на виду у всех чистой тряпочкой и положила в них строганую чуть темноватую печенку.

— Неле, всполосни кружки и подай ведро с вином! — попросил Сурьманча. — Надо чуток угостить, чтобы помнили старого юрака.

Хозяин каждому зачерпнул из ведра темно-красного пенистого вина.

— В темную пору менял у Киприяна Михайловича. Шесть рубликов ведро. Окислело, но пить можно. Правда, мороз залез в ведро. На дне осадка много. Ну давайте, за встречу, под печень.

Кружки опустошили все, кроме начальника экспедиции и Адэ. Сурьманча удивился Лопатину.

— Какой такой начальник, что не пьет? Болеешь, что ли? Или молод, как мой сын?

— Не болею, но вовсе не пью. Не привык! Ни дома, ни в институте, ни в геологоразведке, — ответил Илларион Александрович.

Сурьманча с надеждой глянул на Адэ.

— Оказывается, есть еще мужики, кроме тебя, которые не пьют, сынок! Может, и ты станешь начальником или старостой, вроде Кокшарова. Хотя тот выпить не дурак!

— Я стану князьцом юракского рода Сурьманчи! И всем запрещу пить и курить, чтоб люди жили долго! — улыбнулся Адэ и снял с огня расплавленный свинец.

— Петр Михайлович Сотников ушел сегодня с баржами на Малый Бреховский? — спросил ни у кого хозяин.

— Да, на Малый! — уловил вопрос Лопатин. — Расставляет сезонников на своих участках.

— Мы в эту пору не виделись. Но он через Кокшарова, весной, просил провести к заливу какую-то экспедицию. Это, случайно, не вы?

— Я начальник экспедиции Лопатин! А тебя как зовут?

— Сурьманча, юрак! У меня большой род по левобережью Енисея. Оленя пасем, охотимся, рыбачим. Торгую соболем, рыбой, песцом, зайцем, росомахой, бивнями мамонта.

— Да, я вспомнил! Говорил о тебе Петр Михайлович! Хотел свести и познакомить, но случай представился сам.

Сурьманча снова налил чаю, жена принесла большие, с желтым отливом куски малосоленого осетра.

— Налегайте на рыбку, видно, устали ходить с непривычки. Силы надо восстанавливать за чаем, — советовал Сурьманча. — А бродни снимите. Пусть подсушатся у костра да на солнышке. И ноги отдохнут. Адэ, принеси шкуры под ноги.

Сын развернул две большие оленьи шкуры, положил под ноги ворсом вверх. Мужики подтянули штанины до колен и подставили белые ноги полуденному солнцу. Наступило маленькое блаженство!

— Пока вы острова осмотрите, я маленько порыбачу. Первого июля придет пароход Ермилова с засольщиками и бочкотарой. Сдам приказчику часть свежего, а часть свежемороженого осетра. Для меня так выгодно. Они засаливают прямо на палубе.

— У тебя нет засольщика? А кто рыбу солит?

— Нет! Обхожусь. И рыба, и соль целее. А для семьи жена солит. Ели малосол? Вкусный?

— Очень! — причмокнул Федор Богданович. — Не хуже, чем у Сотникова.

— То-то же! Сурьманча знает толк в рыбе! А засольщики не всегда умелые. Бывает, пересолят. Так соль сама наружу вылазит. Кто такого осетра будет есть?

— А летовья у вас чьи? — спросил куривший Шмидт.

— Летовья мои. Чумами стоим. Мерзлотники да лабазы сам ладил. Сыновья да родственники помогали. Гадалов, Кытманов покупают летовья у юраков, у долган, да и у русских крестьян, вроде Кокшарова. Ни я, ни Афанасий не хотим быть под их колючим крылом. Мы — хозяева. Если я на охоте и на рыбалке обхожусь родней, то Кокшаров нанимает работников от весеннего Николы до Иванова дня. Кормит рыбой и хлебом и платит по восемьдесят рублей ассигнациями. Он сам и охотится, и рыбачит, и покупает у других охотников песцов, белужий жир, рыбу или меняет на провизию. Потом перепродает летом на пароходы, а песца сдает Киприяну Михайловичу. Бивни мамонта, какие похуже, продает на пароходы, а фартовые — Сотникову.

Сурьманча, глядя на дымящих трубками Шмидта и казака Даурского, достал вышитый юрацким орнаментом кисет из ровдуги, вынул щепотку табака и положил за щеку Сидел, причмокивая губами, высасывал из табака никотинную горечь.

— А сколько до Гыданских озер отсюда ходу на оленях? — спросил Шмидт.

— Отсюда на оленях не доедешь — протока летом не дает. Сначала на лодке до наволочного левого берега Енисея или по протокам до юрацкой стороны. А там пять летних аргишей — и озера. За месяц справитесь, в оба конца.

Снова пили чай, курили, глядели на гудящую от работы протоку.

— Люди работают не покладая рук! — показал Лопатин. — А мы отдыхаем, тело ленью наливаем. Пора, наверное, двигаться. Еще верст пять отмашем по маршруту, потом — домой. Спасибо, Сурьманча, за угощение!

Хозяйка снова схватилась за чайник. Мужики от сытости поглаживали животы.

— Сурьманча, хватит чаю! — прикрыл ладонью кружку Шмидт. — Мы уходим.

Сурьманча непонимающе посмотрел на гостей. Тогда Даурский подошел к столу и перевернул кружки вверх дном.

— Мась! Хватит!

И только после этого Неле повесила чайник на таган. И Лопатин, и Андреев, и Шмидт запомнили жест Даурского с кружками и слово «мась», чтобы избавляться от долгих чаепитий.

К берегу, скрипнув на мели, подошла лодка. За веслами сидели младший сын Сурьманчи Хысь и племянник Пул. Они сняли весла и положили рядом с тускло блестящими на солнце спинами осетров, опустили голенища бродней и подошли к гостям, протягивая руки:

— Ани тарова!

Затем перекинулись несколькими словами с главой рода. Сурьманча сказал:

— Пока мы чаевали, они проверили ставник, привезли тридцать осетров. Будем их морозить.

Гости спешно надели бродни.

— Помочь? — предложил Лопатин.

— Нет! Гости только чай пьют. Хозяева работают. Они сами справятся.

Сурьманча пожал руки.

— Теперь знаете самое близкое к вам мое летовье. Устанете — заходите на чай!

— Спасибо! — ответил за всех Шмидт.

— Друзья мои! Пошли дальше! Домой — другим берегом, — сказал Лопатин. — На мой взгляд, острова по структуре однотипны, какими-либо залежами здесь не пахнет. Ни гор, ни возвышенностей, кроме невысоких сопок, здесь нет. Равнина. Они скудны недрами. Зато мы сможем правильно обозначить местонахождение каждого острова с учетом меридианов, определить длину и ширину проток, сверить с имеющейся на карте береговой линией, качественно провести топосъемку. Иван Егорович Андреев работает быстро и точно, практически без ошибок.

— Да, судовождение требует точных координат, знаний фарватера, отметок на карте речных мелей, — подтвердил Андреев. — Хочется, чтобы те, кто придет после нас, не гневились за допущенные ошибки. Пусть лучше восхитятся нашей точностью.

— Еще пару дней на этот остров — и на лодке переправляемся на Малый Бреховский. Он по площади гораздо меньше Большого. Я думаю, там мы быстрее управимся, включив в работу всех, кроме Феликса Павловича. У него есть повседневная, четко обозначенная работа.

Приехавшие к Сурьманче родственники сообщили, что в Мефодиевскую протоку первого июля вошел пароход господина Ермилова с двумя баржами и начал расставлять своих артельщиков по летовьям. Через неделю начнет засолку рыбы у своих контрактников. Правда, сам Ермилов нынче не пришел. На пароходе сидит его управляющий в очках, в светлой рубашке, при часах на цепочке, постоянно под хмельком. Он принимает рыбу у старшин и выдает квитанции, а в конце путины рассчитается с рыбаками.

— Какие там расчеты с юраками! У Ермилова рыбачат одни должники. Сколько рыбы ни сдают, все в долгах. Надувает он нашего брата. Не каждый юрак может позволить купить невод, лодку, соль да построить лабаз, — высказывал огорчения Сурьманча двоюродному брату с женой. — Передайте на наши летовья, чтобы не прозевали пароход. Квитанции за рыбу пусть доставят мне, чтобы я успел подбить бабки до ухода в экспедицию и получить деньги или товар. С этим управляющим держите ухо востро. Надует в два счета. Остальную часть июльского и августовского улова сдадите осенью лишь на тот пароход, где цена будет выше, чем у Ермилова. А нет — сдадим Сотникову. Я уж вернусь к тому времени.

До пятого июля колесил пароход Ермилова по протокам, стуком пугая рыбу и птицу, коптя угольно-древесным дымом летнее небо. Петр Михайлович каждый день уходил с Сидельниковым на лодке то в одну, то в другую артель. Не раз выпутывали осетра, следили за разделкой и солкой, упрекали засольщиков за грязные фартуки или плохо вымытые, после разделки рыбы, столы. И купец, и приказчик радовались, что хорошо отладили дело и что они опережают и во времени, и в улове конкурентов. Огромные, на пятьсот пудов, чаны каждодневно поглощали улов, хорошо напитывали его рассолом. Потом засольщики аккуратно складывали соленую рыбу в бочки. На летовьях Сотникова нет перебоев с солью, лодки на плаву, неводы, как один в работе, артельщики живы-здоровы, и, главное, на тонях хорошо идет рыба.

Шестого июля Федор Богданович Шмидт с Павлом Лопатиным простились с остальными участниками экспедиции и пришли в летовье Афанасия Кокшарова. Шел комариный месяц — июль. Тундра наливалась свежей темной зеленью, живое тянулось к солнцу. Ивняк оперился розоватыми сережками, пушица белыми головками, будто нестаявшим снегом, обметала местами тундру. На косогорах, где больше солнца, цвели полярные маки. И стояла над тундрой плотная комариная морось, что белый свет казался серым.

Афанасий Кокшаров в накомарнике озабоченно ходил по летовью и упрекал младшего брата Евлампия:

— Ты строже будь и к родне, и к работникам. Я кормлю, пою и деньги плачу Работать должны сноровистей. Сейчас, когда рыба идет, каждый миг дорог. Смотри, какая жара стоит! Вода теплая, как остывший чай.

Евлампий с обидой отозвался:

— Зря беснуешься, Афанасий! Нет у нас ни в родне, ни среди работников — юраков лежебок. Все в работе! Я не знаю, когда они спят. Невод за неводом проверяют да рыбу в рыбодел привозят. Засольщик все чаны забил, не успевает в бочки складывать. Шторма винить не хочу, а в остальном — работают без продыху.

Афанасий даже сквозь сетку накомарника узнал Шмидта, протянул руку:

— А это Павел Александрович, брат начальника экспедиции. Знакомьтесь!

Павел убрал со вспотевшего лица сетку и пожал Афанасию руку:

— Мы же с вами знакомы, парниша! Вы, как это, фотограф!

— Да, господин Афанасий! — ответил Павел. — Это Федор Богданович чуть-чуть перестарался.

Шмидт рассмеялся:

— Конечно, вы знакомы. Фотосъемки Павел делал. А я-то, подзабыл. Ну, ничего. Знакомство не бывает лишним.

— Слава богу, явились! — перекрестился Афанасий. — А то в голову полезли всякие мысли. Подумал, вдруг заплутали. А тут Евлампий на лодке подошел. Рассказал, что деется на тонях. Я осерчал. Гневаться стал.

Федор Богданович и Павел Александрович сняли и поставили на песок рюкзаки, ружья — к треноге фотокамеры.

— Что-то вы, господа, налегке, будто на бережок собрались рыбку удить. Гляжу, зимнего не взяли. Шутить изволите! У нас в июле, кроме комара, сильные шторма бывают и снег. Хоть и не надолго, но зимой попахивает. Сиверко дунет, парка летняя не спасет. Евлампий, дай им под роспись две летние парки с возвратом, чтобы не мерзли ни в лодке, ни на упряжке.

Федор Богданович и Павел неловко почувствовали себя перед Кокшаровым и сконфузились за первый промах.

— Вроде бы взяли с собой все необходимое, а теплая одежда, посчитали, ни к чему, — переживал Федор Богданович. — Вы-то, Павел, в полевых условиях первый раз, а я-то не новичок, но перед Афанасием опростоволосился.

Кокшаров заметил растерянность:

— Бывает! Тут вся жизнь в дороге, и то всего не предусмотришь. К юраку Высю переправит Евлампий с Володькой. А там князец вас подхватит на Гыду и обратно. От стойбища Выся Евлампий заберет через месяц в мое зимовье. Там ждите начальника экспедиции. Станок мой в Гореловской протоке.

— Я понял, Афанасий! — ответил Шмидт. — В какую лодку сложить кладь?

— В крытую, которая справа. Евлампий, помоги, чтобы волна не доставала.

Подошел Владимир:

— Здравствуйте, странствователи! — поздоровался он по-мужски за руку. — В дорогу готовы? Шторма не боитесь?

— О каком шторме речь? — удивился Павел. — В протоке полный штиль!

— Нам идти по ней несколько часов, а там даже в безветрие беляки гуляют. Пробковые пояса надели? Мало ли что! Шторма здесь страшные! — предупредил двух мужчин безусый юнец. — И еще условие. Придется и с веслами управляться. Вы грести умеете? Грести по несколько часов кряду.

— Гребем сносно. Но часами не приходилось. Мы отцу платим деньги за перевоз. Поэтому на веслах вы будете с дядей Евлампием. А мы иногда подменим, — сказал Шмидт за себя и за Павла. — Запомните, мы имеем дело с вашим отцом, Владимир! И прошу вести себя пристойно. Отец услышит, вам несдобровать.

Юноша, возможно, не все понял, но, глядя на строгое лицо Шмидта, покраснел, стушевался и затих.

К лодке пришел Евлампий. Подтянул к самому паху кожаные бродни, зашел по колена в воду, осмотрел ее со всех сторон, проверил ход руля, равномерно разложил по бортам кладь, качнул шитик и выбрел на косу:

— Сейчас покурим — и в дорогу! За острова выйдем, попробуем парусом поиграть, вместо весел.

Подошедший Афанасий напомнил:

— Ты, Евлампий, скажи Высю, пусть по совести за оленей плату берет. А то я ему тоже накину за провизию. Понял?

— Понял! Только внемлет ли он наказу, тому Бог — свидетель.

— Не Бог, а Шмидт! Он меня оповестит. И тогда я буду гневаться на этого хитрого юрака. Он богат, пусть не жадничает. Садитесь в лодку, я оттолкну!

Последним сел с ружьем и топором Владимир. Все сгрудились на корме. И Афанасий легко столкнул лодку на воду, осенил воздушным крестом, вышел на косу и глядел вслед, заложив руки за спину.

Владимир и Евлампий смазали дегтем уключины, потом руки, шею и лицо и налегли на весла. Лодка сначала заскользила прямо по протоке, потом повернула влево, огибая остров, и пошла наискось к дальнему юракскому берегу.

* * *

На третий день шли вдоль ровного, с широкими песчаными косами, берега, искали стойбище Выся. То здесь, то там в подзорную трубу видели кустарники ивняка, высветленные солнцем озера, откуда доносились крики птиц. В небе висели небольшие клочки пушистых облаков. Над лодкой плыла, будто полыхающая на ветру, черная вуаль беснующихся писклявых комаров. Даже на воде становилось жарко. Гребцы, измочаленные тяжелой работой, подняли парус, но безветрие царствовало над протокой. Дядю и племянника на веслах сменили Шмидт и Павел. Лодка задергалась и завихляла влево-вправо, сбиваясь с курса. Но потом выровнялась и дальше пошла у юрацкого берега. В протоке не было ни одного ставника.

— Евлампий! — спросил Шмидт. — Здесь протока безрыбная? Ни одного рыбака!

— Рыба есть! Протока не судоходная, а возить улов к пароходам — очень далеко. Свежего осетра не довезешь, протухнет. А через недельку, числа с пятнадцатого — семнадцатого июля и юраки, и долгане снимают невода и аргишат к заливу на промысел оленя и песца. Аргишат целыми караванами со всем зимним скарбом. Юраки идут левым берегом, долгане — правым. У юраков он до залива плоский, у долган — гористый. Караваны аргишат вдоль берегов во главе с бабами, а мужики на легких нартах кружат по тундре рядом с обозами, охотясь на оленей.

Отмахиваясь от комаров, Евлампий закурил:

— Но главные стада дикого оленя в августе — сентябре пасутся у залива, где хорошие пастбища и меньше мух и паутов. Долгане и юраки охотятся по-разному. Но основной является погонка. У оленя стадный инстинкт. И еще они ходят по тропе. Ходят гуськом друг за другом. Впереди вожак, за ним стадо. Охотники, заметив стадо, по бокам движения ставят редкий частокол, заканчивающийся берегом озера, чтобы не мог проскользнуть ни один олень. Заплот суживается, в конце ставится сеть, за ней, как я говорил, — озеро. К Высю подойдем посмотрим, сколько у него ставников. Он свою рыбу в Тобольск отправляет. Там тоже осетрину любят.

Он пыхнул трубкой, оценил взмокших гребцов:

— Однако менять вас надо!

— Чем же заканчивается охота? — не выдержал Павел.

— Тем, что стадо оленей, попав в проход, несется бегом прямо к узкому, как ему кажется, выходу и запутывается в сетях. А те, что проскочили сеть, падают в озеро, где их бьют копьями охотники. Вытаскивают туши на берег и свежуют.

— Интересно и хитро! — отозвался Федор Богданович, передавая весла Евлампию. — И смекалисто.

Наступила ночь. Хоть солнце и не садилось, но его уход к горизонту чуть приглушил яркость угасшего дня. Подул попутный ветер, и угомонился комар. Ужинали по очереди, не останавливая бег лодки. Спали по одному. Двое на веслах, один в подзорную трубу следил за берегом, чтобы не миновать стойбище Выся. Вдоль протоки тянул юго-западный ветер. Им наполнился парус. Евлампий сел на руль, и лодка пошла по ветру. Рядом с Павлом прилег и умаявшийся Владимир. Ученый и Евлампий курили медленно, без спешки, коротая время в долгой дороге.

— И охота было, Федор Богданович, из самого Санкт-Петербурга ехать сюда мамонта глазеть? Других забот нет?

— Знаете, Евлампий, охота! Я ученый! И ради науки готов плыть, идти, ехать хоть на край света! А тут туша мамонта! Да это науке дороже, чем вся выловленная в протоке рыба вместе с пароходами! Ведь, возможно, мамонт даст что-то новое для науки.

— А зачем мне, простому охотнику и рыбаку? Я вот полжизни прожил, и ни разу она не спросила: откуда земля, солнце, человек? А вот о повадках зверей, о тонкостях рыбалки — жизнь меня повседневно спрашивает.

— Может, вы и правы, Евлампий! Знать надо то, что требует жизненный уклад. Но если вы будете знать больше, чем знаете сейчас, просто станете богаче! Больше станете видеть и замечать, чем другие. Тем более, вы грамоту разумеете. Богаче станете не рублем, а душой. Бога у вас в душе будет больше.

— А ну-ка, дайте-ка подзорную трубу! — попросил Евлампий.

Он обежал юрацкий берег:

— Вижу мысок. До него верст пять. И после мыска до летовья Выся пятнадцать. К полудню будем на месте.

Пристали к берегу по нужде. Разбудили Павла и Владимира.

— Вставайте! Полночи дрыхнете. Опростайтесь. Перекусите — и на весла! — приказал Евлампий.

Размялись на берегу, покурили, взбодрили водой лица. Поели соленого осетра с хлебом, гусиных яиц, запили холодным сладким чаем. Владимир достал из кожаного мешка завернутые в холстину два гусиных окорочка и подал Шмидту:

— Это за хорошую греблю! — засмеялся он. — Окорочка сегода, по весне коптил. Мясо мягкое, не сухое. Может, чуток пересолил.

Федор Богданович передал свой румяный окорочок Павлу:

— Попробуйте! Вы еще ни разу не едали копченого гуся. Очень вкусная штука! Уезжать домой будете, купите у Афанасия штук десять. Угостите родственников да друзей. С копченостями в дороге ничего не случится.

Павел придирчиво осмотрел лапку принюхался. Пахло дымком, а ладонью уже чувствовал выходящий наружу жир. Он быстро снял пупыристую шкурку и выбросил за борт на забаву чайкам, съел мясо, а косточку кинул лежащей сверху на клади собаке.

— Ешь, Кудлай, на здоровье!

Кудлай захрустел, уминая мягкую и сочную гусиную кость. Павел вытер платочком блестящие от жира щеки, руки и еще долго ощущал во рту приятный вкус копченого гуся.

— Ну как, Павел? — спросил Владимир.

— Нравится! Свинине не уступит!

— Со свининой вы, конечно, загнули. У каждой копчености свой вкус. А гуся можно сравнивать с курицей или с индейкой. Но никак не со свиньей, — пояснил Шмидт. — Как говорят: «Гусь свинье не товарищ».

— Я уточню, — согласился Павел. — Напоминает курицу, но жестче. В дороге — незаменимое кушанье. Ни греть, ни варить, ни жарить. Достал — и в рот.

Солнце стояло в зените, когда на широкой песчаной косе показалось около десятка чумов. Саженях в пятидесяти от берега, вдоль протоки, стояли пять ставников, обозначенных лиственничными шестами-клигами и лежащими по всей длине невода балберами. У неводов — лодки с юраками. Слышались удары, будто молотком по дереву.

— Лодки на плаву чинят? — удивился Павел.

— Нет! Осетров глушат, чтобы легче из сетей выпутывать. Если попадется пуда на три кабанчик — не выпутаешь, пока не ухайдакаешь. У осетра силища! Махнет хвостом, с лодки вылетишь. Это не муксун или нельма! Те рыбы мирные, а этот гордый. Презирает неволю, — пояснил Владимир. — Потому он и дороже всех рыб, какие только есть в Енисее.

— Царская рыба! — добавил Евлампий. — Она, как человек, только через восемнадцать лет становится мужавой и дает потомство. Не я придумал, ученые люди сказывали. Такие, как Федор Богданович. Только не из столицы, а из Иркутска. Бывали пароходом в наших краях.

— Верно говорили! — подтвердил Шмидт. — Рыбы тоже таят много загадок: и осетры, и киты, и дельфины. Но больше всего тайн — в человеке. В нас с вами, Евлампий!

Высь в бинокль смотрел на приближающуюся лодку.

— Это Евлампий с сыном Кокшарова, — перечислял он вслух. — А двоих не знаю. Вероятно, ученые из Санкт-Петербурга. Эй, Айна! — окликнул жену. — Ставь чай, готовь рыбу, пеки лепешки. Большие гости едут!

Сам вошел в чум, надел праздничную летнюю парку, кожаные сапоги, привезенные купцом из Тобольска. Взял в руки гребень из оленьего рога и причесал длинные, блестящие от дегтя волосы. Посмотрелся в дивильце, любуясь собой, будто девушка перед сватаньем. «Надо показаться в лучшем свете. Я ведь не только красив, но и богат!» — думал он.

Посередине чума курится огнище, и волнистый дымок поднимается к дымовому отверстию. Тлеют в дымокуре сырой валежник, коряги, гнилые пни, отсыревший плавник, багульник, чтобы комар на лету дох. Не докучают Высю комары в чуме. Их просто не стало. Выгнал их дым в тундру, туда, где сбились в кучу и отмахиваются головами ездовые олени юрака. Дрожат под кожей оленьи жилы, вспугивая и стряхивая на землю комаров и паутов. У ставников изнемогают от комара взмокшие от работы рыбаки. Пот смывает деготь, позволяя комарам впиваться в человеческое тело. И птица, и животина, и люди ждут ветерка, наплыва туч, могущих закрыть солнце и дать прохладой передых всему живому.

Глава 9

Петр Михайлович Сотников с Сидельниковым, как и их артельщики, по-прежнему мало спали, мотались на лодке от артели к артели, помогали словом и делом падающим от усталости рыбакам. Пришлось выдать и Семену, и другим старшинам новые невода, припасенные запасливым приказчиком на барже Гаврилы, взамен прохудившихся. Порадовали они рыбаков и добротной солью, завезенной из Енисейска.

Петр Михайлович, как советовал Киприян, еще зимой заказал двести пудов соли-леденца из озера Малое Томской губернии. Соль белая как снег, не чета грязной с илом, тиной и песком Троицкого солеваренного завода. Из Троицкого соль завозили в магазины пополам с илом, тиной, песком и мукой. Недавно приглашенный на пробный засол господин Бойлинг из Германии ее забраковал. Он знал секрет очистки соли и даже в котле кипятил рассол. Засол получился на славу, но енисейские засольщики не вняли его методу. Слишком хлопотлив немецкий способ! Из-за скоротечности северной путины он расхитителен по времени и требует дополнительных рабочих рук.

Еще ранее Петр Михайлович взял у туруханского начальника описание метода Бойлинга и объяснил засольщикам суть. Позаботился Сотников-младший и о таре под рыбу. Привез на барже тридцать двадцатипудовых дубовых бочек. А в артелях Гадалова и Кытманова-младшего бочки кедровые, пропитанные насквозь зловонными запахами тухлой рыбы, въевшимися в дерево за последние пять — десять засолок. Скаредничают и Гадалов, и Кытманов, хотя богаче Сотниковых в десятки раз! Не хотят тратить серебро на новые бочки, хотя одна дубовая посудина стоит от рубля до полутора. Рыба же, посоленная в одной бочке, стоит от ста до трехсот рублей серебром. Побывали Сотников с Сидельниковым и в артелях этих пароходчиков.

— Креста на них нет! — возмущался Петр Михайлович. — Сколько грязи у них в рассоле! Жаль рыбу и людей, которые ее купят. Если бы кто-нибудь из них увидел, как ее солят, думаю, она в рот бы она не полезла.

— Зато нашу узкоглазые китайцы уплетают лучше своего риса. Осетры, как на подбор, тугие, будто только из реки. Соль чистая, рассол белый — ни мухи, ни комара! Петр Михайлович, на каждой нашей бочке необходимо вензель ставить, чтобы закупщик знал: эта рыба братьев Сотниковых, — предложил Сидельников.

— Ты прав, Алексей Митрофанович! Надо Буторину подсказать, чтобы вырезал знак «КПС». Надо нащелкать золотомойцам по носу, чтобы не задавались! А пароход куплю, вся рыба моя! — злорадствовал Петр Михайлович. — Сам управлюсь с рыбалкой, без Бадаловых и Кытмановых! Вытесню их отсюда. Пусть занимаются золотом. А то распустили щупальца до самой Гольчихи.

Вечерами, выбрав очередной невод, сидели с артельщиками у костра, пока не смаривал сон. Шли, еле волоча ноги, в балаган, падали на свободные деревянные полати и засыпали. Ненадолго. Просыпались с рыбаками и по команде старшины снова выбирали невод. Потом, по самый пах стоя в воде, выпутывали рыбу из крыльев невода, вычерпывали садками из мотни и на носилках таскали на разделочный стол засольщикам, а те в запанах-фартуках ловко, почти не глядя, разделывали.

Далее перебирались в следующую артель, пили чай, заметывали очередной невод, парились в баньке по-черному и вновь на лодке уходили в стоявшее по пути летовье. Изредка возвращались на баржу, иногда одни, иногда со старшинами артелей. Запасливый, но прижимистый Сидельников доставал из своих тайников все, в чем нуждались рыбаки. Нельзя было упускать ни одного золотого денька.

Три дня потратили на сбор и погрузку улова. Пароход подтягивал баржи то к одной, то к другой артели. Шкипер Гаврила с Сидельниковым тужились, опуская на берег широкий деревянный настил, по которому артельщики вкатывали тяжеленные бочки с рыбой или тащили веревками специально связанную мотню, натянутую на бочку. Постепенно баржа глубже и глубже оседала под тяжестью богатого улова. Бочки плотно ставили друг к дружке, стягивали крепкой пеньковой веревкой, снизу стопорили брусками, чтобы во время шторма не скользили по палубе.

Гаврила дневал и ночевал на барже, сам себе куховарил и угощал редко появлявшихся Сотникова с Сидельниковым. В короткие часы отдыха ходил на лодке в артель Семена, пособлял артельщикам, судачил о морских походах, а иногда подгадывал прямо к рыбацкому ужину, где можно было пропустить полкружки водки. В широкополой шляпе с накомарником, с блестящими от дегтя руками, в высоких броднях он сливался с рыбаками и походил на заправского артельщика. Три путины он провел с ними, особенно со старшинами. И табачок делил, и невод тащил, и уху хлебал, и водочку пригублял. Но бражничанья не было. Два-три здоровых глотка продрогшим телам, для бодрости и аппетита, не возбранялись. Но и то, старались делать скрытно: побаивались приказчика Сидельникова. А чтобы сивушный запах не витал над песками, закусывали луком и малосолом. Кого же начинало покачивать то ли от водки, то ли с устатку, того взбадривали ведром енисейской воды и на ужине обходили «сяркой». Гаврила молча садился в лодку и уходил на баржу.

Когда же июньский и июльский улов оказался на баржах, шкипер со своим напарником по второй барже младшим шкипером Яковом выдраили палубы, почистили и проветрили трюмы, проверили буксирные канаты, кормовые рули, постирали нательное и постельное белье, загрузили плавник для железных печек и, простившись с артельщиками, ушли в Толстый Нос.

* * *

На Енисее штормило. Пятнадцативерстная переправа покрылась черными волнами с белыми пузырчатыми гребешками. Высокий правый берег реки потемнел, покрылся тенью плывущих с севера сизых облаков и в подзорную трубу казался хмурым и неприветливым. Не выходя из протоки, капитан Бахметьев скомандовал:

— Малый ход! Право руля! Идем в бухточку на отстой!

Вахтенный на носу судна длинным шестом раз за разом, слева и справа по борту, замерял глубину, чтобы не посадить судно на мель. До берега оставалось саженей тридцать. Вахтенный дал знак капитану, скрестив перед грудью руки.

Из рупора вылетело:

— Стоп машина! Отдать якоря!

Заскрипели по желобкам якорные цепи, плюхнулись в воду массивные якоря. Часть команды, свободная от вахты, вышла на палубу и с интересом наблюдала из протоки разгулявшийся Енисей. Петр Михайлович с Сидельниковым на палубе огорченно вздыхали о предстоящей потере времени.

— Ох, и надоели за три недели протоки! Глаза б мои не смотрели, — выругался Сотников. — Думал завтра быть в Толстом Носе.

— Протоки надо любить, Петр Михайлович! Мы за три недели такой вам доход сделали, что годового стоит! А время ушло в дело! Видишь, как бочечки с рыбкой на баржах красуются! На них и ушли три недели. А сиверко спохватился ненадолго! Думаю, к ночи утихнет, и пойдем. Взгляни на небо! Везде ясно, кроме северной части. Значит, погода не к шторму!

— Дай-то Бог! — ответил Сотников. — Может, и угомонится Енисей-батюшка.

Снова трубно заговорил капитан:

— Эй, на баржах! Отдать кормовые!

Гаврила с Яковом бросили якоря на дно неглубокой бухты. Жиже стал дым пароходной трубы. Кочегары экономили дрова, поддерживая огонь в топке и температуру в котле.

Матросы достали удочки и от безделья ловили сорогу. Комар с мошкой стаями гуляли над судном, докучали матросам, десятками падали в воду, прихлопнутые ладонями, и сразу попадали снующим у бортов сорогам. В бухте, закрытой с севера невысокими буграми, штиль. И ни Сотникову, ни Сидельникову, ни капитану Бахметьеву не верилось, что там, в пяти — семи верстах отсюда, гуляет шторм и их грузобуксирный пароход не в силах пересечь раздраженную ветром ширь воды.

— Часа б на три раньше вышли, то проскочили! — сетовал капитан. — Думаю, сиверко ненадолго. Машину держим на подкормке. Ветер развернется — и двинемся.

— Ладно, что Бог ни делает — к лучшему! — сказал Сотников. — Наверстаем время на стоянке в Толстом Носе и в Дудинском. Когда же построят непотопляемые пароходы, которые не боялись бы штормов?

— К сожалению, не будет такого. Никогда, Петр Михайлович! Как бы ни прогрессировала наука. Все имеет свой конец. Нет ничего бессмертного, кроме Бога. В том числе и пароходы. Уже сейчас ставят на океанских судах резервные двигатели. Но и они не спасают от гибели в шторма. Природные стихии сильней человека, потому что идут от Создателя. Вот и у нас стоит шестидесятисильный двигатель. Какая-либо поломка котла или движка может запросто привести к аварии. А был бы еще резервный. Перевел рычаг — и пошли, пока основной на ремонте.

— А мы Енисей не можем в шторм перейти. Боимся! Парусники ходили без страха, — улыбнулся Сидельников.

— Не страх нас держит, а ответственность и трезвая оценка сложившейся ситуации. На баржах дорогой груз, и за доставку отвечаю я. Сам принимаю решение. И я обязан сохранить судно, баржи, груз и людей, — несколько обиделся Бахметьев. — Меня, Алексей Митрофанович, страхом не возьмешь! Трусы не становятся матросами.

Потом, уже миролюбиво, добавил:

— Пойдемте в каюту чайку попьем, время за картами скоротаем. Вахтенный! Чайку в каюту и свечи!

Ветер с Енисея загонял в протоку волну, катил ее по стрежню мимо притихшей бухты. Мягкая зыбь лишь покачивала засыпающее судно и две плоскодонные баржи.

К утру Енисей поутих. Сиверко переходил в шелоник. Во время смены ветров наступило долгожданное затишье. Загудела топка, выбрасывая из трубы серовато-коричневый дым. Дали протяжный свисток, подняв команду для отхода. Проснулись и на баржах. Вышли, потягиваясь, шкиперы, осмотрели по бортам баржи, зачерпнули по ведру прохладной воды, умылись и у рубок ждали команды капитана. Но пароходная суета оттягивала отход. Гаврила разжег печь, снял конфорку и поставил чугунок с водой на огонь. Снял с веревки выстиранную робу, аккуратно сложил. Потом разделал свежего костеря, бултыхавшегося в бочонке вместе с тремя осетрами, которых дал ему на дорогу старшина Семен.

— А малосол передашь моей жене в Верхне-Имбатске, — протянул он деревянное ведро осетрины. — Ведро на обратном пути вернешь. Передай ей, все артельщики живы и здоровы. Она бойкая, всему станку расскажет.

Гаврила бросил в чугун три куска и голову костеря, а остаток рыбы подготовил к вялению: мякоть распластал до кожи, слегка посолил, сунул в каждую дольку по зубку чеснока. И повесил вялить на рубку. Солнце сушило рыбу, выдавливая своими лучами желтый осетровый жир. Он каплями капал на палубу, оставляя пятна. Шкипер подставил небольшую миску для сбора стекающего жира.

— Эй, на барже! — раздался голос капитана. — Поднять кормовые!

Гаврила медленно крутил лебедку. Якорная цепь натужно скрипела, подтягиваясь к борту, наматывалась, проскальзывая цепными звеньями, скрежетала, будто каторжные кандалы. Баржи, принявшие на борта якоря, натянули швартовы, и их течением вынесло к середине протоки. Гаврила ударил в палубный колокол, дав знать, что баржи готовы к буксировке.

— На судне! Поднять якоря! — пронеслась над протокой.

Якоря, тайменем наполовину высунувшись из воды, заходили ходуном, разбрызгивая воду. Потом чуть пошли вверх и зависли, блестя на солнце водой, и вскоре прижались к бортам. Судно потянуло к баржам.

— Машина! Малый вперед! Лево руля!

Захлопали, будто крыльями утки-хлопунцы, плицы. Колесо медленно набирало обороты. Справа по борту вахтенный делал замеры и успокоительно кивал капитану. Колесо взбаламутило ил, и клубы грязной воды закрутились у правого борта.

— Не дай бог на мель сесть! — встревожился капитан. — Вахтенный! Смотри в оба!

Пароход, обогнув мель, на полной воде ощутил себя легче. По течению пошел быстрее, выровняв баржи на буксире.

— Средний ход! — скомандовал капитан.

Залопотало чаще колесо, заторопился дым из трубы. Двигатель перелопачивал енисейскую воду. Капитан навел подзорную трубу на правый берег:

— Вон, тунгусы аргишат к заливу! — сказал он Петру Михайловичу — Видимость отличная, можно людей пересчитать. Смотрите!

— Это долгане с Норильских озер. Аргишат на охоту. Пожалуй, они рановато в этих местах. Почему торопятся? — рассуждал вслух купец, глядя в окуляр. — Неужели лед поздно сошел с Норильских озер? А может, порыбачить хотят в заливе?

Он помнил, что князец Матвей подрядился доставить Лопатину провизию в Крестовское к Ильину дню.

«Ильин день двадцатого июля. Сегодня семнадцатое. Если это аргиш, то все равно к оговоренному сроку не успевает, — прикинул Сотников. — Стало быть, Лопатин уже волнуется о провизии. Надо будет по приходе в Дудинское выяснить, когда ушел к заливу князец».

Левый берег наволочный, дальше и дальше уходил на юго-запад. Теперь пароход шел вдоль правого против течения. Натужно пыхтел паровик. Далеко на горизонте Толстоносовский мыс, казалось, слился с Мининскими островами и висел над водой, будто мираж.

— А все-таки красивые здесь места, Петр Михайлович! — восхитился капитан Бахметьев. — Хожу по Енисею не один десяток лет, начинал с парусников. А северную, особую красоту, ни с чем ни сравнишь. Есть тут что-то строгое и совершенное. Ничего добавлять не надо. Ни ландшафта, ни тайги, ни облаков. Все к месту, умеренно, но самодостаточно. Никаких излишеств. Как на картинах гениальных художников.

— Что бы вы ни говорили, Николай Григорьевич, а я как-то не замечал ее. Приелась, что ли? Не различает мой глаз ничьей красоты, кроме женской. Считаю, женщина — венец природы. От нее исходят лучики красоты на природу, а потом на мужиков.

— Нет! Я замечаю необычное. Глаз замечает, ум воспринимает. А вообще, красота индивидуальна, личностна. Не все, что для меня красиво, может восхищать вас. А отсюда: красота требует не обсуждения, а восприятия и поглощения.

Петр Михайлович вспомнил Екатерину. Не Авдотью Васильевну а Екатерину Даниловну Прикрыл веки и увидел ее как бы перед собой. Но ни обнять, ни дотянуться! А душа страдает и в отлучке, и дома. Авдотья Васильевна тоже пригожа собой, тоже домовита, любящая его и дочь Елизавету. Обвенчан он с Авдотьей Васильевной! Богом скреплен брак, а к сердцу Петра Михайловича даже Бог не доступен! Открыто оно только для Екатерины! Она давно там обитает и аргишит с Петром Михайловичем не только по таймырской тундре, но и по Енисейской, Томской губерниям. Аргишит на оленях, на собаках, на лодках, на пароходах, на извозчиках, пешком. Днюет и ночует с Петром Михайловичем в чумах и балках, в избах и трактирах. Не дает ему покоя! Да и он сам его не желает! Лучше любовь в сердце, пусть и греховная, думает он, чем святая пустота.

В Толстом Носе пароход появился к вечеру. Кто был на станке, пришли к ряжевому причалу. По делу или просто поглазеть. Смотритель хлебозапасного магазина Илья Андреевич Прутовых поднялся на пароход и пожал руки капитану Бахметьеву, Сотникову и Сидельникову:

— Что-то вы на денек опоздали. Мы вчера ждали. Сегодня основная часть людей на рыбалке, а в станке остались подсобники, дети да старики. Бочки с рыбой будут сдавать Матвей Васильевич Теткин и Алексей Анисимович Росляков. И у меня шесть бочек осетра. Солили твоей солью, Петр Михайлович, по методу Бойлинга. Рассол получился отменный.

Он поднял большой палец.

— Вели, Алексей Митрофанович, Гавриле — пусть мостит настил. Сейчас будем бочки вкатывать. А еще, Петр Михайлович, есть песцовая рухлядь в лабазе. Кое-кто из охотников почистил заначки и сдал по весне в обмен на муку. Пока люди готовятся к погрузке, пойдемте, магазин поглядите. Ты ведь, Петр Михайлович, главный пристав затундринских магазинов!

Подошли к добротному, построенному из судового леса, лабазу с зарешеченными окнами, двумя дверями. Крыша двускатная, не задерживает ни снег, ни воду. Илья Андреевич открыл решетчатую на железных крючьях дверь:

— Проходите, смотрите мое торговое место.

В помещении одно отделение, из которого выведен соляной лаз для подачи соли. У стены весы с коромыслом без стрел. Тут же на прилавке набор гирь от двухпудовых до однофунтовых. В углу, у окна, на полке лежат шнуровые книги по хлебной, по соляной, по пороховой операциям, по расходу и приходу свинца.

Петр Михайлович полистал:

— Молодец, Илья Андреевич! Книги ведешь по закону. Каждый пуд хлеба или каждый фунт пороха, выданный людям, записываешь точно и аккуратно.

— А что делать! Без учета — нет торга! При передаче дел другому смотрителю легче и быстрее смогу подбить бабки по приходу и расходу товаров, выверку сделать по должникам и по недостачам, — ответил Прутовых. — А то тяжба начнется. Пока до Туруханска сходит, потом вернется. Пока ее рассмотрят такие приставы, как ты, то три-четыре года пройдет. А моих детей пора в школу отдавать. Поэтому только пришлют замену — за месяц все передам.

В сухом лабазе, куда зашли после магазина, аккуратно сложены мешки с мукой, завезенные первым рейсом. Рядом штабель с мукой в чуть потемневших кулях.

— Это остатки прошлогоднего завоза. Неприкосновенный запас. Он почти сохранился, так как завезенного в том году хлеба хватило до нынешней воды, — пояснил Илья Андреевич. — Заберут по первому льду Афанасий Кокшаров и Сурьманча, Савелий Соколо да крестьяне из зимовий: Турков, Бычов, Ивельских, Тюрепин, Орлов и Панов. А свежую муку развезем в январе будущего года после Рождества Христова, — рассказывал Прутовых. Он закрыл лабаз, ключ спрятал за голенище бродней.

— А теперь к храму Божьему! Жаль, умирает он без священника и прихода. Помнишь, Петр Михайлович, эта церковь построена в 1842 году на месте сгоревшей десятью годами раньше. Как видишь, без колокольни. Церковной утвари почти нет. Священник нужен не разъездной, постоянный. На станке шесть дворов, не считая изб и землянок. Народу, почитай, живет пятьдесят две души, а церковь пустует. Ежели всех посчитать до самой Гольчихи, кто нуждается в Божьем благословлении, то нужен не только святой отец, но и псаломщик. Епархия деньги складывает, а штат на наш храм не дает. Нехристей по тундре разводим. Это ж грех! Передайте отцу Даниилу, я крайне возмущен таким отношением к верующим.

— Ладно, Илья Андреевич, не горячись. Найти деньги для священника дело не простое. Ему избу надо рубить. Тоже деньги. Утварь церковную купить еще деньги. А Енисейская епархия, вновь созданная, своих пока не имеет. Синод же особо не жалует крепкого архиерея Никодима. Так что пока церковь будет пустовать. А отца Даниила я отправлю лодкой по правобережью до самого Толстого Носа, хотя сейчас в разгаре рыбалка, а не Святки. Все на тонях. Кому молебен служить? Давай мы лучше отправим его в ноябре на оленях. Ему месяца хватит, чтобы пройти от Ананьево до вашего станка. Я встречусь с отцом Даниилом и договоримся, когда удобней добраться до своей паствы. Илья Андреевич, попытаюсь помочь, но сие от меня не зависит. Есть духовная власть, я — светская! Понял? У меня голова болит, как обеспечить тундровиков необходимым, а уж Божьим словом — как получится. Ты знаешь, мы с Киприяном в 1855 году построили и сдали под Божью службу деревянную церковь, вместо рушившейся кирпичной. Часть кирпича пустили на печи дудинцев, сезонников, а вторую — оставили для медеплавильной печи.

— Дай Бог! Послужил кирпич Богу и людям, а теперь послужит только людям. Может, и медь у нас появится, — предположил Илья Андреевич.

После загрузки баржи пароход прощально загудел и ушел на Дудинское, по-прежнему прижимаясь к правому берегу.

В устье Дудинки шкипер Гаврила передал Герасимову почту из станков, а тот загрузил на баржу свою, разделив письма на две части: до Туруханска и до Енисейска.

Гаврила только прилег, как услышал гулкие шаги. Он выглянул из рубки и увидел ссыльных поляков. Их встречал не раз, когда приходил с баржой. Они всегда вдвоем встречали пароходы и с грустью провожали на Енисейск. На лицах не было ни высокомерия, ни унижения, ни злости, ни ненависти. Некий налет обреченности довлел в глазах да не исчезало удивление наполненности жизни, бурлящей в селе. Они с любопытством смотрели на приезжавших и уезжающих, наблюдали за манерами снующих на берегу, пытаясь понять, в чем же их схожесть и различие с поляками? Чем эти россияне смогли сломить свободолюбивого гордого шляхтича? Только пулей и виселицей или еще чем-то потаенным? Ходили, присматривались и не понимали русскую душу.

— Здорово, Панове! Проходите, я к вашим услугам, — галантно кивнул лохматою головой Гаврила. — Прошу в кубрик.

Они спустились в трюм. Гаврила зажег свечу и провел поляков в жилой отсек.

— Присаживайтесь на полати и рассказывайте, с чем пожаловали?

— Не сочтите за труд переправить в Енисейск нашу почту, — попросил Збигнев. — Мы заплатим за пересылку серебром и даруем бутылку выдержанного вина «Люнель».

Шкипер окинул поляков огорченным затуманенным взглядом. Молодые люди терпеливо ждали ответа.

— Господа! Если вы считаете, что российский матрос отправит вашу почту за бутылку вина, то глубоко заблуждаетесь. Я привык помогать людям в трудную минуту без мзды, по велению души и совести! Я, Панове, не могу так низко пасть. А чаевые я могу вам сам дать.

Поляки сидели, ерзая на полатях. Их гордость не позволяла выслушивать упреки российского моряка. В подобных случаях они поворачивались спиной и уходили. А тут смиренно выслушали Гаврилу до конца, подивившись богатству натуры русского простачка.

— А чтобы мои слова не показались пустельгой, предлагаю три варианта примирения. Первый: вино я выбрасываю за борт и почту не беру Второй: вино не принимаю, но почту беру И третий: бутылку выпиваем втроем, и я забираю почту.

Бывшие офицеры удивились равнодушию шкипера к вину и рьяному отстаиванию своей чести. В Дудинском злые языки судачили, что шкипер Гаврила беспробудный пьяница, а за бутылку вина доберется вплавь до Кабацкого. Степан Буторин, Иван Маругин да Димка Сотников в разговорах пытались обелить Гаврилу, а людям, плетущим наветы, обещали языки вырвать. Плотники говорили, будто Гаврила много чужих земель повидал, любит на миру вина хлебнуть в меру и поведать о своих походах. Но лучшего шкипера по Енисею не сыскать! Да и человек он грамотный и добрый. Это с виду угрюм и нелюдим. Поляки, слыша недоброе о Гавриле, с опаской шли на баржу. Они сомневались, возьмет ли он почту политссыльных. Капитана не хотели обременять, да и боялись подвести человека, находящегося на службе. Вдруг кто-то донесет туруханскому приставу о почте капитана, и Николай Григорьевич попадет под подозрение. А шкипер, парень-рубаха, за бутылку доставит по назначению. И вдруг — осечка! Осечка неожиданная, не до конца еще понятая самими поляками. Отказ, но не полный. Самый выгодный — третий вариант!

Гаврила сполоснул деревянные кружки и поставил на бочку.

— Говорите, «Люнель»! Открывайте, Панове, бутылочку, но не старайтесь удивить меня вином! Я столько перепил в иноземных кабачках, что и названий не упомню. А «Люнель» очень вкусное вино. Как сейчас помню. Франция. Порт Тулон. Вечер. Кабачок уютный. С канделябрами. Разудалые кабацкие красавицы. И вино, вино, вино.

Сигизмунд слушал и открывал бутылку, ударяя ладонью по донышку. Пробка плохо шла. Гаврила взял «Люнель» и дважды ударил дном о бочку. Пробка почти вся вышла из горлышка. Шкипер передал Сигизмунду.

— Вы хозяин, вы и наливайте!

Тот легко вынул пробку и разлил красное вино по кружкам. Густой запах ударил в носы, наполнив духом маленьких таверн и трактиров неказистое жилье шкипера.

— Панове! — взял кружку Гаврила. — Пьем за близкое знакомство!

Встали, чокнулись, залпом выпили вино. Достали набитые трубки. Гаврила закурил свою тяжелую, красного дерева, с нанесенным на чубуке греческим орнаментом.

— Казацкая? — Збигнев приглядывался к трубке.

— Моряцкая! — ответил шкипер. — Купил в Греции. Лет десять курю, а чубук как новый! У нас на шхуне был боцман Иван Пантелеевич Ветров. И статью, и силой напоминал гоголевского Тараса Бульбу. Небось, читали Гоголя? Или вы не любите его из-за Тараса? Бил он там вашего брата. И кулаком, и саблей.

— Читали! Гоголь — романтик. Он славит и силу, и удаль, и пьяный разгул казаков, и любовь к польке, которая для Андрия стала дороже собственной жизни, — сказал без обиды Сигизмунд. А Збигнев, пошевелив руками кудрявые волосы, словно ворох мыслей, горестно произнес:

— Дорогой Гаврила Петрович! Нас кто только не пытался бить! И мы многим державам не уступали. Но от этого мы становимся крепче. Крепче духом! Просто мы, поляки, любим свободу больше других. Даже больше самих россиян! Почему я делаю такой вывод? Потому что если бы вы любили свободу так, как мы, то давно отказались бы от Польши. Сами вы привыкли жить подневольными со времен татар. Ваша кровь до сих пор не очистилась от холуйства. А Петр Первый втянул Россию под пяту Европы. Вы и делаете все с оглядкой, как бы вас не посчитали варварами.

— Я рад встрече с умными людьми! — заулыбался Гаврила. — Давайте допьем зелье да пофилософствуем. Мозги освежим.

Он собрал в пучок длинные волосы, причесал бороду и больше походил на священника с умными задумчивыми глазами. Выпили не чокаясь.

— Да, Петр врезался европейской цивилизацией в русскую жизнь, в русский быт, в русскую культуру. Он не сразу понял, что носить европейский парик на голове сможет каждый россиянин, но мыслить по-европейски — нет. У нас свой образ мыслей. Мы не просчитываем, как европейцы, во сколько обойдется следующий день жизни. Мы просто радуемся тому что Бог послал. Мы можем поститься всю жизнь и не жаловаться на Бога, что живем впроголодь. Российская свобода — это просторы Сибири. Тут свои законы, а проще — нет их. Люди живут по наитию, Бога чтят.

— Мы Бога тоже чтим, — сказал Сигизмунд. — Но свободу, вероятно, больше. А другие молчат, или им заткнули рот. Например, Малороссия, Литва, Финляндия, Лифляндия. Кавказ, в лице Дагестана с Чечней, огрызался, пока имам Шамиль в плен не попал. Теперь тоже затихли. А мы, поляки, как сжатые пружины. Всегда норовим выпрямиться. Вы ответьте, Гаврила Петрович, зачем России Польша? Земель не хватает? Так вся Сибирь безлюдная. А неразведанных богатств сколько! Даже здесь, в вечной мерзлоте, Сотниковы нашли и уголь, и медь, и графит! А леса, реки, озера! Рыба, птица кругом! Брать некому! Такие земли отданы под каторгу. Только Россия позволяет подобную роскошь. Другие страны — отхожее место отдают под темницу. А ваш царь холодом, отдаленностью да бездорожьем страшит кандальников. Из Сибири далеко не убежишь. Или в тундре, или в тайге смерть найдешь.

— Польша, думаю, нужна России как щит от Франции и Пруссии. Петербург ведь от них недалече. В случае военной кампании — это опасно для нас. Недаром он и финнов держит перед шведами. Несчастье Польши в том, что она не знает России и не понимает. Вы это сами испытали. А Польша как гулящая девка между кавалерами. Не знает, кому подмигнуть. То ли Франции, то ли Пруссии, то ли Англии? Но только не России. Ваши патриоты в кавычках за последние двести лет до крайности запутали ситуацию, что ее просто не распутаешь. Придется саблей рубить, как пытались вы в 1861 году. Но где сабля, там кровь. А что холуйство у нас не перевелось и долго не переведется, я согласен. Терпеливый народ россияне. Но надежда есть, если верить мысли: «Сила есть и в терпении». А осваивать Сибирь надо! Да, в империи людей не хватает, чтобы заселить такие просторы. Вот и заселяют такими, как вы. Возьмите наш Туруханский край. От Енисейска до Дудинского почти на каждом станке остроги, где сидят заключенные. Кто здесь по своей воле живет? Не знаете? Почти никто! Казаки? Нет! Они по принуждению службой идут вахтерами хлебозапасных магазинов. Присяга их держит! Священники? Епархия направляет. Надо тунгусов крестить. Затундринские крестьяне? Их предки бежали сюда от закона и царской секиры. Пожалуй, Богом расселенные здесь тунгусы да купцы ходят сюда по своей воле. Сибирь начиналась казаками, продолжается ссыльными, а закончится вольными людьми. На ее просторах можно разместить не только Польшу, но и всю Европу. Места хватит! И немцам, и французам, и голландцам, и англичанам. Они накинулись на Африку, Индию, где теплей. Колоний уйму захватили. Сюда их надо. Пусть бы обустроили Сибирь. Ведь Петербург строили иноземные архитекторы на бумаге, а на болоте — наши крепостные умельцы.

— Красоту столицы все же создавали они, а не вы, россияне, Гаврила Петрович! — напористо сказал Збигнев. — С тех пор и ломаете шапку перед иноземцами, а своих мастеров хаете.

— И освоили б они Сибирь, да уж больно их глухомань страшит! Морозы изведут на нет. А по большому счету нам не нужен никто. Пройдет еще полвека, и Сибирь загустеет, как Европа, но только русскими. Не ссыльные, а вольные будут осваивать этот холодный край. Я еще раз говорю, вольные! И, может, ваши потомки из далекой Польши приедут в наши края строить костелы и петь хоралы, — внушал шкипер Гаврила полякам. — Мы сами должны писать свою историю, сами себя создавать. И россияне, и поляки, и другие народы. Мы, россияне, молодой народ, мы должны жить быстрее Европы. А копировать европейцев — значит плестись сзади. Я против этого!

— Мы поняли, Гаврила Петрович, вашу мысль. Быстрее может развиваться нация только революционными усилиями. Эволюция — слишком медленный порядок вещей. Это для тех, у кого жизнь длинная. Но среди человеков нет долгожителей. Вероятно, потому Бог за неделю создал мир, в котором живем. Эволюция пришла после Господней революции. Мы тоже в Польше хотели ускорить. В результате, вместо Кракова, оказались сначала в Варшаве — у черного позорного столба, потом в Иркутске — на каторге и, наконец, — в ссылке.

— Не тоскуйте, Панове! Все-таки судьба благоволит к счастливцам! А счастлив тот, кто видит чуточку дальше других. Вы обладаете этим даром. Я думаю, Польша не оставит вас в беде, добьется у царя прощения. Гляди-ка, и попадете под какую-либо амнистию. Даже если это случится в тридцать лет. Вы так молоды и умны, — успокаивал Гаврила. — Письма ваши я увезу и очень рад знакомству.

Шкипер зажег вторую свечу.

— Да у вас даже полка с книгами есть! — удивился Сигизмунд и вытащил наугад первую попавшуюся. — Людвиг Фейербах «Сущность религии», — прочитал вслух.

Збигнев восхищенно покачал головой:

— И вам понятна эта философия, Гаврила Петрович?

— Кое-что маракую, если философия привязана к жизни. Но я прочел и другое, прежде чем приступил к Фейербаху. А вообще, книга — одна из немногих моих радостей. Читаю с тех пор, как грамоту познал. По морям ходил. От монотонности жизни только книгами и спасался. Куда б ни бросала судьба, я ничего не брал с собой, кроме сундука с книгами. Ни еду, ни платье, а книги.

Они поднялись из кубрика на палубу. Солнце стояло над серединой Кабацкого. На Енисее чуть штормило. Прохладный ветер загнал комаров в ивняк, в высокую траву, в безветренные ложбины.

— Слава богу, комар кончился! — обрадовался Збигнев.

— Не кончился, а от ветра спрятался, — поправил шкипер.

— Здесь можно спокойно покурить, — обрадовался Сигизмунд.

Они сели на бочки, запыхтели трубками.

— Завтра уходим на Енисейск, потому прошу к вечеру доставить письма, — по-капитански строго сказал шкипер и засмеялся. — Хорошие вы, шляхтичи, есть о чем с вами покалякать. Я скучаю по умным людям. Иногда книги заменяют людей. Но не совсем. Люди умнее книг. Правда, не все!

— Пойдемте с нами, Гаврила Петрович! — пригласил Сигизмунд. — Выберете в дорогу несколько книг, чтобы за месяц прочитать, возьмете письма, и чайку попьем польского.

Гаврила Петрович задумался, глянул на стоявшую рядом баржу Якова:

— Сейчас предупрежу напарника.

Он постучал шестом по борту соседней баржи. Через минуту тот появился на палубе.

— Разбудил, Яков?

— Да нет! Я не спал. Собирался обедать. Видишь, дымок из трубы.

— Вижу! Я схожу на часок к ребятам, за книгами. Кто будет искать — позови! Понял?

— Понял, Гаврила Петрович!

* * *

Петр Михайлович доложил брату об удачной путине.

— Рыба, братец, нынче богатая! Такие осетрища идут в невод, что впору хоть бочки раздвигай! Солили по рецепту Бойлинга. Засольщики ухайдакались. Я думаю, артельщики заслужили хорошего жалованья.

— Добро, — порадовался Киприян Михайлович. — Если и в августе будет также, как в июне и июле, то, подбив бабки, пересмотрим контракты со старшинами артелей в сторону повышения жалованья.

— На следующую путину надо штук тридцать неводов менять. Семен говорил, нитка ветшает, много рвани, особенно в мотне. Сети здесь выдерживают одну-две путины. Может, покупаем гнилье? Я отругал Сидельникова, что он плохо следит за сроками использования ставников.

— Вот, пойдешь в Енисейск и закажи сети с крепкой нитью, томскую соль и проверь на складах наш алтайский заказ. Если кое-что поступило, загрузи на баржу. Пусть лучше лежит в нашем лабазе. Спокойней на душе.

В горницу вошла Екатерина. Соблазнительно открылись розовые губы:

— Здравствуй, Петр Михайлович! С возвращением!

— Здравствуй, Катерина Даниловна! — поднялся Петр. — Рад видеть живой и невредимой! Как племяш?

— Жив-здоров! Рыбачит удочкой на косе. Учится забрасывать, а иногда приходит с уловом. Кота кормит. Видишь, на шкуре лежит, как битюг. А ты похудел на рыбалке. Плохо ел?

— Работы невпроворот! Еле успевали поворачиваться с Сидельниковым. Рыба все ставники забила.

— Ну слава богу, не зря мытарился.

— Аким! — окликнул Петр. — Как там банька?

— Поспела! Авдотьин квас ждет! — озвался Аким.

Петр Михайлович кивком поблагодарил сторожа.

— Ладно! Пойдем мы с Авдотьей Васильевной попаримся, а то все порознь ходим, вроде и не жена мне она, — засмеялся Петр Михайлович и по-мужичьи жадно посмотрел на Екатерину. В голове и сердце вспыхивали сполохи острой любви к этой женщине и ревнивой ненависти к брату.

— Да, чуть не забыл! Киприян! Надо батюшку по станкам направить. Люди заждались священника. Хотя сейчас все на тонях. Может, по первому снегу на оленях пусть сходит. Поговори с ним по-родственному. Там и венчанья, и крещенья ждут. А кое-кто и исповеди.

— Иди парься, Петр! Уговорю я его на осень. Пусть протрясется по низовью. Слово Божье людям донесет.

В полутемном предбаннике, где горела на подвеске керосиновая лампа, раздевались молча, вроде бы стесняясь друг друга. Петр чуял теплый запах Авдотьиного тела. В ней, казалось ему, сохранилось то нерастраченное за месяц тепло, которое он ощущал в ночь накануне своего ухода.

До Авдотьи донесся запах пропахшего дымом костров Петрова белья, въевшегося в тело дегтя. Она взглянула на мужа. Слипшиеся волосы черной шапкой сидели на голове. Разделись. Петр повесил на рога белье, затем жена, прикрывая одеждой низ живота. Она и сама не понимала, зачем прикрывала. То ли врожденный инстинкт стыдливости, то ли мужнина месячная отлучка заставляла стесняться наготы.

Сначала Петр окатился водой. Фыркая от стекающих водяных струй, он сквозь водяное сито взглянул на жену, сидевшую уже на полке и опускавшую прядями волосы в таз с водой. Она медленно перебирала тонкие завитушки, будто любовалась, перетирала их ладонями с мылом, снова промывала в воде. Сквозь пряди волос он видел ее груди, с розовыми, как спелая морошка, сосками. Влажная шея, свободная от локонов, казалась длинной и белой, будто на нее за лето не пал ни один лучик солнца. У Петра наоборот: лицо, шея да ладони темнее белизны остальных частей тела. Промыв голову, Авдотья придвинулась.

— Ну рассказывай, муженек, как сходил на острова? Как рыбалка? — спросила она у него, обняла за шею и прижалась мокрой головой к волосатой груди. — Скучаю я по тебе, Петя, ох, как скучаю! — застонала Авдотья.

Она слушала стук его сердца и ждала, что скажет он в ответ. Из груди Петра глухо вылетали слова:

— Сходил удачно! Рыба идет хорошо. Думаю, заработаем неплохо. Завтра ухожу в Енисейск.

Она хотела слышать другие слова, ласковые, а он говорил о рыбалке.

— Опять уходишь? — она посмотрела в глаза. — На милованья лишь ночка одна. Ты что ж думаешь, я натешусь тобой, Петенька? Ты взгляни на них.

Она приподняла ладонями грудь.

— Пухнут они от тоски по тебе. Ласки хотят твоей. Даже лошадь, застоявшаяся в конюшне, болеет.

Петр лицемерно поцеловал в губы, шаркнул ладонями по соскам, протянул рукой по тугому чреслу. Авдотья задрожала телом и начала медленно слабеть, скользя головой по груди мужа. Она пыталась удержаться от дрожи. Но тело не повиновалось. Ее голова съехала на колени Петру. Дрожь медленно угасала. Наконец она потянулась на полке и застыла, вдыхая глубоко воздух, пахнущий березовыми вениками.

— Ты так ничего и не понял, Петя! Я боялась прикоснуться к тебе, а прикоснулась, и желание разлилось по жилам, будоражит меня, и разрядилась я у твоих ног. Я не могла дождаться ночи, настолько все переполнено тобой.

Петр с удивлением и даже с любопытством смотрел на Авдотью. Не замечал он раньше ее такой. «Куда и срам свой смыла, и воли лишилась. Может, и Катерина такая же. Чуть коснись тверже, и она не сдержит свою похоть. А то у нее только Киприян и никто кроме. Ее в грех не спокусишь, — думал он. — А Авдотья меня подивила».

— Я понял, Авдотья! Верю, что любишь, но учись гасить огонь, когда я в отлучке. По дому справляйся да расти Лизаньку. Реже разум будет низ окутывать.

— Не могу долго без тебя, Петя! Нутро ходуном ходит, часом места себе не нахожу. Бывает и разум бессилен. А уж до постели доберусь, глаза закрою и вижу тебя рядом.

Теперь она лежала на полке, подложив руки под голову, а он гулял вехоткой по спине, плечам, шее, скользил ладонями по полным расслабленным ногам. Авдотья тихо постанывала от прикосновений его рук. Ей казалось, век не мылась в бане с мужем. Она уж забыла заботливое поглаживание его чуть шершавых ладоней. А Петру нравилось хлопотать над распластанным телом. Он потянулся к кадке, зачерпнул ковшиком степленной воды и окатил ее несколько раз. Потом рукой согнал с ложбинок воду. Авдотьина кожа скрипела под ладонями, собиралась волнами и снова откатывалась на свое место. Ее тело дышало теплом, молодостью и веселым озорством, пыталось очаровать Петра. Женщина молчаливо предлагала себя: «Бери меня — я такая на самом деле!»

Петр был полновластным хозяином этого тела и представлял такими же покладистыми женщин, которых знал в своей жизни. Всех, кроме Екатерины. Ему казалось, она другая, поскольку он любит ее сильнее других. Мыл Авдотью, а мыслями был с Екатериной. Потом в дело пошли березовые веники, хорошо заваренные в соленой воде. Они жаром льнули к Авдотьиному телу Та потихонечку охала, извивалась, подставляя под гибкие прутики бока, ноги, затем словно устала и перевернулась на спину Хлесткие прутики иголками впивались в бедра, щекотали пятки, кропили грудь и шею. Авдотья лежала в изнеможении. Длинные волосы разметались по полку и казались чужими. Розовые соски снова налились томлением и вышли из тесноты грудей. Петр взял ушат и еще раз окатил жену водой. Плеск будто разбудил Авдотью. Она открыла глаза, призывно глянула на мужа. Он жадно впился в губы. Она в каком-то неистовстве обняла шею и больше не выпустила из объятий. А Петр, представлявший, что перед ним Екатерина, в беспамятстве накинулся на нее.

* * *

В начале августа Федор Богданович Шмидт с Павлом Лопатиным возвращались с Гыданских озер. Шмидт не только огорчен, но и крайне раздражен. Из-за столичной рутины, проволочек с финансированием его экспедиции на целый год затянулся отъезд на Таймыр. Потеряли время на его собственные научные опыты и время, отпущенное на «сохранность» вымерзшей туши, в какое они с Савельевым не уложились. Задание Академии наук не выполнено, а это грозит ему прослыть неудачником, перед которым закрываются двери в экспедиции, в путешествия, в исследовательскую сферу. У него есть одно открытие, правда, не его личное, но оно войдет в актив Академии и экспедиции Лопатина, — это залежи руды и угля. Не зря он израсходовал академические деньги для поездки в низовье Енисея. Эти аргументы имел Шмидт на тот случай, если академическое начальство будет упрекать за неоправданные расходы. Но в неудаче с «мамонтовой экспедицией» он не считал себя виновным.

Еще два года назад, по весне, оползень с крутого берега ушел в озеро, обнажив в вечной мерзлоте тушу неизвестного животного. Юраки, увидев гору шерсти, огромный открытый глаз и два торчащих из земли бивня, рассказывали друг другу о находке. Бивни, похожие на вытаявшие, они часто находили в тундре и меняли на товары у приезжавших купцов и пароходчиков. Но тушу видели впервые. Добрая весть летит по тундре быстрее ветра! Услышал князец Высь о животном и примчался на оленях к Гыданскому озеру. Срубил мощные чуть сероватые бивни, срезал пучок шерсти и поехал к Кокшарову торг вести. Бивни припрятал на грузовой нарте, обмотав оленьими шкурами. А кусок шерсти отдал Афанасию, чтоб тот с оказией передал Киприяну Сотникову с депешей, что у Гыданских озер найден труп неизвестного зверя. Киприян Михайлович направил письмо туруханскому начальнику, тот — губернатору. А последний — в столицу, в Академию наук, с просьбой прислать ученых из Санкт-Петербурга для проверки. Пока ходили бумаги по инстанциям, прошло около года. Наконец приняли решение о снаряжении экспедиции Шмидта.

Подтаявшая за лето мерзлота, державшая огромную тушу, жидкой грязью потекла в озеро, увлекая за собой части разваливающихся останков животного. Хитрый Высь, привезший ученого к туше, ходил и разводил руками:

— Долго добирались до озера, господин Шмидт! Когда он вытаял, на нем даже шерсть была, длинная,

чернобурая. А утроба что та сопка! — показал он на виднеющуюся далеко гору. — Разве могла такая тяжесть на плывуне удержаться? А зимой стаи волков да песцов кружили. Внутренности съели, даже кости обглодали. В тундре, Федор Богданович, надо спешно все делать! Туша могла в любое время, кроме зимы, и в озеро уйти, и оползнем закрыться. Кто караулить будет? Да и силы такой нет, кроме мороза, чтоб с оползнем справиться. А для нас зверь ценен только бивнями.

Шмидт детально осмотрел место, где теперь лежала часть скелета и валялись ошметки шкуры вперемешку с грязью. Огромные, затекшие слякотью позвонки виднелись то тут, то там на застывшем на время оползне. Павел снимал фотокамерой наиболее видимые фрагменты скелета, часть крутого обрушившегося берега и само озеро, уходящее куда-то на юго-запад.

— По всем признакам здесь, возможно, кладбище мамонтов, — сделал вывод Федор Богданович. — За этим озером необходимо вести наблюдения. Хотя бы раз в два года, по весне дотошно осматривать осыпи берегов.

Он говорил громко для Павла и Выся, надеясь что юрак в пору таяния снега станет искать здесь бивни на продажу, не упуская случая заработать, если вытает новая туша мамонта. А потом, тихо спросил Выся, где чаще находят бивни.

— Весной на берегах озер и рек. Земля съезжает, а там костей много. Мы находим и забираем бивни, а остальное — снова уходит в землю, — ответил Высь. — Маленько торгуем бивнем. Чай, табак, порох, муку берем. Иногда — рублем.

Шмидт печально смотрел на юрака.

— Я думаю, сколько полезных для науки вещей уходят за рубли на другие цели. А академии задыхаются от нехватки естественного природного материала для изучения самой природы. Ты, Высь, юрак с головой. Найдешь целую тушу мамонта, сообщи мне. Присматривай до моего приезда. Много рублей получишь. Любая академия будет считать за честь иметь скелет мамонта у себя в музее.

Павел Александрович за шутку принял слова Шмидта, а увидев серьезное лицо, спросил:

— Федор Богданович, а как вы собираетесь транспортировать отсюда такую махину?

— Не вижу особых проблем. Махину разобрать по косточкам, пронумеровать каждый сустав, каждый позвонок, упаковать, сложить в ящики. Затем нанять штук пятьдесят — семьдесят оленьих упряжек и доставить кладь до Толстого Носа. А в навигацию на пароход и до Енисейска. До Урала довезут гужевики, а там — по железной дороге до Санкт-Петербурга. Дорога длинная, долгая, но надежная. Просто нужны знатоки, археологи, чтобы ни одна косточка ушедших веков не потерялась в недрах земли.

От оползня несло гнилью, затхлостью, мертвечиной. Шмидт, Павел и Высь перешли в подветренную сторону, чтобы не дышать смрадом.

— Мы зовем это место гнилым. После каждого оползня вонь на всю тундру, и вода у берега портится. Рыба уходит к тому краю озера. Один налим жиреет. До двух аршин доходит. Видно, много гнилья жрет в воде.

Шмидт осмотрел, насколько позволяла подзорная труба, дрожащие в миражной дымке берега. Они были пологими, с множеством зеленого ивняка, небольших лайд, несколькими впадающими речками, больше похожими на ручьи. И только гнилое место было высоким, обрывистым берегом, подмываемым водой.

— Предварительно можно сделать вывод, место здесь особое. Озеро движется на северо-восток, наступает на берег, отбирает у тундры каждое лето пять — десять метров земли и превращает его в свое дно. Может, и правда здесь мамонты вытаивают? Выдавливает их земля из недр, как живой организм изгоняет из себя занозу. Сегодня обедаем и начинаем обследование озера, — закончил Федор Богданович.

— Наша орда перестала сюда ходить. Неблагодатными стали эти места. Леса нет — топить нечем. Рыбы нет, кроме налима. Пастбища высохли. Камень из земли полез. Кочуем другой тундрой, где все есть.

Вернулись на стоянку. Жена Айна уже поставила чум, разожгла костер, а на тагане варила в большом котле птицу. Батрак Выся Нярка сходил на охоту и принес трех гусей. Айна их ощипала, выпотрошила, внутренности отдала собаке. Один гусь кипел в котле, а два оставшихся лежали в ведре с холодной водой, чтобы не прокисли до завтра. Нюк чума был летний, без единого порыва. Место для стоянки выбрала Айна на невысокой сопке, ровное и обдуваемое ветром от комаров. Когда собирались к Гыде, Шмидт спросил Выся:

— Зачем ты берешь свою красавицу в тяжелую дорогу? Неужели мы, четыре мужчины, не справимся?

— Понимаете, Федор Богданович! У нас в тундре по-другому. У нас — другая жизнь. Жена есть жена! Она самая последняя и самая красивая из трех жен. А чум без хозяйки, что очаг без огня. С Айной всегда и тепло, и сытно. А кто будет чум ставить? Дрова заготавливать? Костер жечь? Чай варить? Все — Айна! Это — женская работа. Мужчина — охотник, рыбак, плотник! Он не может позволить пустяками заниматься! Поэтому жена для юрака — это все!

— Теперь понимаю, Высь! — согласился Федор Богданович. — Жена для юрака важнее оленя. Без нее, как без оленя, ты просто стал бы ненужной нартой. Так я понял?

— Нет! Для меня важны одинаково и жена, и олень. Но жена чуть важнее, поэтому их у меня лишь три. А оленей — тысяча. Сейчас батраки пасут у залива, олешки жир нагуливают. А со мной сотня саночных. Еще за лето не отъелись. Сначала корма мало было. Теперь ягеля и ивняка полно, но овод докучает. Не дает спокойно силу набирать. Вот, смотрите, ходят вокруг чума, мало едят, от гнуса рогами отмахиваются. Худые олешки. Однако скоро комар уйдет — и пойдут в рост мои быки и оленухи.

Обедали в чуть задымленном, но без единого комара чуме. К одному из шестов подвешен небольшой медный образ святителя Николая.

— Это чей у вас образок, Высь? — полюбопытствовал Павел Александрович.

Высь удивился:

— Павел Александрович, вы не знаете? Вы нехристь? Да это ж святой Миколка! Спаситель наш! — и он ладонью протер маленькую иконку.

Ели суп с гусем, малосоленого осетра, пили чай с морошкой. После обеда у чума курили трубки, а Нярка снимал колодки с пасущихся оленей и надевал упряжь. Решили ехать вдвоем: Шмидт и Высь. Поэтому заарканили шестерку самых упитанных быков и запрягли в легкие иряки. Взяли два ружья, немного юколы и несколько лепешек. Павел и Нярку собрались на охоту. Сегодня с утра видели в двух верстах от чума блуждающего дикого оленя. Пока Федор Богданович и Высь собирались на объезд озера, Айна помыла посуду и села штопать продырявленные бокари мужа. Она достала из сумки, лежащей на грузовой нарте, новые бокари и дала ему в дорогу:

— Обувай! Пока ездишь, я эти заштопаю и высушу на костре. Федор Богданович, снимайте тоже сырые бродни. Я подсушу, а вы наденьте сухие. Да меньше по воде шлендайте. Старайтесь с кочки на кочку.

Шесть быков мчались по лайдам, по водянистым болотцам. Летела шерсть с линяющих оленей. Высь, что было сил, гнал упряжку, хорей так и ходил в его руках. Олени подпрыгивали, подкидывая зады выше головы. Из-под их ног в лицо Выся летели брызги, комочки болотной грязи с травой. По его малице стекали ручейки мутной воды прямо на подстилку нарты. Федор Богданович сидел спиной к каюру, и в него не попадали комки. Он видел лишь парящие по бокам нарты клочки оленьего ворса. Уже ехали вдоль левого берега озера. Пересекли три мелких ручья, объехали пять лайд и остановились у бурной речушки.

— Переправляться на ту сторону не будем, — сказал Федор Богданович. — Посмотрим береговую линию, растительность у озера, возьмем пробы воды и грунта.

Высь надел на ноги оленей колодки и пустил пастись в густые заросли ивняка, где в неглубоких ложбинах лежал прошлогодний снег. Олени, несмотря на колодки, прошли между кустами ивняка и с жадностью хватали слежавшийся снег. От осевших сугробов веяло прохладой, и животные наслаждались свободой, спрятавшись от назойливых комаров. Федор Богданович взял ружье, рюкзак с блокнотом и графитовым карандашом, несколько патронов и двинулся по самой кромке воды. А Высь обошел ивняки, убедился, что нет волчьих следов, и сел на нарты наблюдать за оленями. С озера тянул прохладный ветерок, охлаждал через накомарник лицо и снимал дневную усталость. Взлетела и прошла прямо над головой Выся стая вспугнутых гусей.

— Видно, Федор Богданович потревожил, — отметил Высь.

Прямо перед ним на озеро плюхнулась стайка уток-хлопунцов.

Они ныряли, будто играли в прятки, отвлекая внимание Выся от входящих в воду утят. Их скрыло разнотравье, и когда они легли на воду, только тут Высь заметил целый выводок, еще не ставший на крыло. Стрелять не хотелось не только потому, что договорились со Шмидтом давать сигнал выстрелом на случай опасности, но и нет надобности убивать мальцов. «Еще есть два гуся у Айны. Хватит», — думал Высь.

Вечером они вернулись с озера. Из чума шел дым. Возле него сидела Айна и теребила оленьи сухожилия. Павел с Няркой сегодня завалили быка, вырезали язык, легкие, почки, а также взяли два окорока. Она вытягивала жилы тонкими слоями, расщепляла на тонкие нити, раз в пять толще человеческого волоса, катала в ладонях, скручивая в главную жилу. И когда скрутка по всей длине становилась похожей на нить, Айна вешала на веревку, натянутую между жердями чума, для сушки. «Сгодятся, — думала она, — для шитья одежды». Постоянная кочевка с места на место научила Айну быстро обустраиваться, хоть на день, хоть на два, хоть на неделю, хоть на месяц одинаково степенно и домовито.

Отвернув полог, они учуяли запах варившегося мяса. Рядом со входом увидели горку плавника, привезенного с протоки. В чуме чисто прибрано. На столике, посередине, в деревянной миске свежие лепешки, рядом куски сырой печени, и у кромки столика, по его периметру, лежали четыре деревянные ложки, по числу мужчин. Выставив котел с оленьим мясом на стол, Айна повесила над костром чайник. У торцов столика с одной стороны сидел хозяин Высь, а с другой главный гость — Федор Богданович Шмидт.

— Айна, достань вино. Мы сегодня крепенько умаялись. Надо взбодриться, — сказал хозяин.

Жена выставила деревянные кружки. Потом подала Высю закрытое железное ведро. Хозяин поднял крышку и налил темно-красного вина каждому по полной кружке. Через дымовое отверстие чума пробивался солнечный свет, и, чтобы стало светлее, Айна откинула полог. Потрескивали дрова, взлетали мелкие розовые искорки. Прежде чем выпить, сидящие за столом перекрестились. Выпили. Высь поморщился:

— Сладость уходит! Но крепость осталась.

Высь с Няркой ели сырую печень, макая в кровь, а Шмидт с Лопатиным-младшим — вкусное сочное оленье мясо, присаливая отрезанные от окорока куски. Долго пили чай, судача о разных разностях. После ужина Павел развернул фотокамеру и снял на фоне чума Выся с красавицей Айной. Айна смущенно смотрела на Павла, касающегося ее головы, плеч, поворачивающего влево-вправо туловище. Она посматривала на Выся, будто спрашивала, почему незнакомый человек позволяет прикасаться к ней, не боясь мужа, смотрит в глаза и просит улыбнуться.

— Айна! Откройте пошире свои красивые глаза, не прячьте их от фотокамеры. А сейчас посмотрите друг на друга, — попросил он Выся и Айну. — Хорошо! Внимание! Снимаю!

Он крутил семейную пару до тех пор, пока у них не исчезла скованность.

— Смотрите в стеклышко! Оттуда вылетит птичка.

Раздавался щелчок, а птичка так и не вылетела. Шмидт сидел на нарте, курил трубку и хохотал над манипуляциями Павла. Наконец съемку закончили и начали укладываться спать. Федор Богданович и Павел достали спальные мешки и улеглись справа от полога на оленьи шкуры.

Три раза Шмидт с Высем обследовали Гыданские озера. Берега как берега, озеро как озеро. Кое-где находили вытаявшие огромные кости, похожие на Мамонтовы. Берега пологие, крепкие, нигде никаких оползней, кроме северо-восточной части, где, как он предполагал, можно при раскопках найти останки мамонтов.

Третьего дня после полудня захолодало. Подул северный ветер. Волны с шумом окатывали холодной водой гнущийся от ветра прибрежный ивняк. Небо приблизилось к земле и покрылось бегущими на юг тучами. Молнии вспыхивали и гасли в разных частях неба. Где-то далеко гремел гром. Потом грозовые облака поплыли над озером. И вдруг затрещало, загремело прямо над головой. Олени в страхе пали на передние ноги, затем завалились на спину, перекатывались с боку на бок, не в силах больше подняться из-за колодок. Глаза навыкате, пасти забиты пеной. Пошел густой темный ливень, хлеща сильными струями по нартовой подстилке, которой прикрыли себя Шмидт и Высь. Потом стало даже морозно. Парили тела тяжело дышащих оленей. Вдруг нарастающий шум, поглотивший шелест дождя, повис над тундрой. Это падал град. Полуторавершковые льдинки застучали по листьям ивняка, по траве, по накидке. Слой льда рос вокруг нарт, а сверху остужал головы. Высь встряхнул накидку. К ногам скатились ледяные горошины. Путешественники дрожали от холода. Казалось, если не прекратится град, то они замерзнут среди остывшей тундры. Наконец он начал стихать. Тучи и молнии уходили на юг, за ними катилось солнце.

— Слава святителю Николаю, что пронесло этот дождь! — перекрестился Высь. — Пойду посмотрю олешек. Живы хоть они после грома?

Олени лежали, припорошенные матовой крупой, и, казалось, ожидали смерти. Их неподвижные глаза с надеждой увидели хозяина. Он снял колодки, надел упряжь и посадил каждого оленя на длинный поводок, чтобы животные пришли в себя.

— Ослабли, бедняги, от страха. Но ничего, отойдут! — говорил с уверенностью Высь. — В стаде они не пугаются ни снега, ни грома. Там вожак их успокаивает. Там воля, а тут колодки. От страха не убежишь, не спрячешься в гуще стада, когда в душе смелости нет. Все, как у нас с вами.

Федор Богданович почувствовал, что мерзнут ноги в сырых бокарях. Он с трудом стянул мокрые обутки, потом носки, выжал воду и хотел снова надеть.

— Не надевайте! Я сейчас костер разожгу! — сказал юрак. — И одежду высушим, и сами согреемся.

Шмидт удивился:

— Вся тундра сырая. Ничего гореть не будет.

Высь в кустах нашел несколько сухостоев ивняка, и ученый услышал глухой стук топора. Вскоре юрак пришел с огромной вязанкой хвороста.

Федор Богданович достал из менкера сухие серянки и подал Высю. Тот охотничьим ножом настрогал лучин, чиркнул спичкой, и сушняк задымил, а потом вспыхнул языками пламени. Часть верхней одежды Шмидта повесили на колья у костра, нарты пододвинули ближе к огню и разложили на них мокрые носки и бокари. Федор Богданович сидел на нарте, вытянув к огню остывшие ноги.

— Сейчас согреемся, Федор Богданович! — улыбался Высь, принеся еще охапку подмоченного сушняка. — Хорошо, дождь короткий был. Не успел все залить. Кое-что сухим осталось.

Федор Богданович из менкера достал штоф с водкой, пару лепешек и кусок малосола.

— Давай, Высь, чуть перекусим да водочки для сугрева выпьем. Кружечка водки согреет лучше костра, — пошутил Шмидт.

— Греет она хорошо, только бокари не сушит! — засмеялся Высь. — Слава богу, комар спрятался от града. Пусть олени хоть ивняка пожуют, пока мы обедаем.

Распогодилось. Озеро успокоилось и легло в берега, оставив на прибрежье много ила, мелких щепок и гусиного пера. После короткого ненастья солнце звало природу к жизни. Капли росинок скатывались с травинок на землю, легкий ветерок стряхивал остатки дождя с листьев ивняка, а на озеро выходили из кустов линные утки порезвиться в воде. В тундру снова вернулось лето.

Подсушив обувь и одежду, Высь запряг воспрянувших быков в нарту. Удобно положил менкер с остатками провизии, привязал ружья и взял хорей. Федор Богданович сел спиной к каюру, и Высь взмахнул хореем. Пришедшие в себя после грозы олени резво понесли легкие нарты с седоками по сырой траве и тающим градинкам.

— Ого! Я думаю, Федор Богданович, при такой прыти мы часа через три будем у родного чума, — крикнул почти в ухо Высь.

— Дай Бог! Главное, чтобы иряки и олени выдержали, — ответил Шмидт.

Ехали у озера по водянистой прибрежной траве. Нарты легко скользили по зелени, поскрипывали. Даже как-то ойкали на ухабах. Олени вспотели, иногда с бега переходили на ход и, чуть отдышавшись, покорно повиновались висящему над головами хорею. Лишь только Высь касался первой тройки, они прибавляли, сбивая дождевую росу с тундровых трав. Потянуло откуда-то дымком.

— Федор Богданович! Сейчас на сопку выскочим и увидим чум. Я носом чую дымок, — крикнул Высь. — И по олешкам вижу. Ишь, как прибавили.

И вправду, с сопки хорошо виден Айнин чум, до которого оставалось верст пять ходу.

На следующий день, поутру, вновь готовились к отъезду. Хозяйка накормила вареным оленьим мясом, рисовым супом с гусем, напоила сладким чаем. Стали укладываться. Айна ловко свернула чум и уложила нюк с жердями на большие грузовые нарты. Потом собрала посуду, оленьи шкуры, таган, столик, высохшие оленьи жилы, аккуратно упаковала и перевязала веревками. Высь с Няркой запрягли оленей, увязали на нарты остальную кладь, равномерно загрузив упряжки. Шмидт ехал с Высем, Павел — с Няркой, Айна — одна. Пять дней ехали по тундре, потом вдоль протоки, наконец вышли на стойбище Выся. В гостевом чуме их ждал пришедший на лодке Евлампий. Айна уложила часть вареного окорока, юколу, лепешки в менкер Шмидта. Федор Богданович заплатил Высю за подряд по его просьбе сто двадцать рублей. Хоть и пригрозил Евлампий Высю карою Афанасия Кокшарова, но тот себе на уме.

— Не грозись, Евлампий! — сказал, смеясь, Высь. — За деньги и Афанасий сменит гнев на милость.

— Ладно. Разберетесь между собой. А тебе, Высь, Айне и Нярку большое спасибо за помощь. Найдете что-то интересное в тундре, я еще приеду.

Перед отходом позавтракали, выпили шмидтовской водки, пожали друг другу руки и пошли к лодке. Все стойбище вышло провожать русских.

Евлампий с Павлом сидели на веслах. Шмидт курил и что-то заносил в блокнот. Потом спросил у младшего Кокшарова, не слыхал ли тот что-либо об аргише князьца Матвея.

— Афанасий спрашивал толстоносовских рыбаков о Матвее. Они ответили, что пока аргиш не проходил. Но это было давненько.

Шмидт укоризненно покачал головой.

— Не думал, что князец подведет. Хотя сомнения были. Даже обдумывал запасной вариант. Петр Михайлович заверил, что провизия в Крестовском будет ко времени. Там же экспедиция ждет.

Евлампий понимающе слушал Шмидта:

— Может, что-то помешало Матвею прибыть в Крестовское. Причин — уйма. Не всегда человек бывает виновен. У тундры свои выкрутасы. Даже летом. То дождь, то снег, то туман, то град. Может, купец провизию к Матвею не доставил. Но вы, Федор Богданович, не волнуйтесь. С голоду не пропадут. Там Соколо, Сурьманча с женами. Они мужики крепкие. И охотники — от Бога. У них и сухари, и сахар, и чай, и мука. Голодом не сидят. А Матвей, коль подрядился, будет к сроку!

Павел сидел на веслах и сильно кашлял. Простудился он на охоте, когда их с Няркою застал град в тундре. До чума добрались вымокшие до нитки. После этого ломило суставы ног, будто их кто-то выворачивал. Натирали водкой. На время боль затихала, потом опять докучала. Он, закусив губы, садился на весла и греб наравне со всеми.

Через четверо суток добрались до Кокшарова, Афанасий только вернулся с летовья и радовался встрече со Шмидтом и Павлом.

Гости помылись в баньке по-черному. Потом жена Кокшарова набрала три мешочка сухого песка, нагрела на огне и положила один на грудь Павла, а оставшиеся — на колени. Больного укутала одеялом на гусином пуху да еще и накрыла тулупом. Павел лежал на топчане, ворочался от нестерпимо горячего песка, потом притерпелся, успокоился и уснул. Часа через три проснулся, истекая потом. Подошел хозяин, откинул влажное одеяло. Пот обильно покрывал лоб больного, пунцовые щеки и стекал по подбородку за ворот рубахи.

— Хорошо! Это лучше баньки! Песок хворь погнал из тела, — радовался Афанасий. — Раза три прогреешься — и ломоту как рукой снимет. Но дальше пешком тебе нельзя. Ноги должны отдохнуть после хвори. Молод еще. Мужиком не стал. Я тебя лодкой доставлю до Толстого Носа, там будешь ждать пароход. Доберешься до Енисейска и жди там брата.

— Я здесь должен дождаться брата. Он, наверное, и так волнуется. Месяц, как мы расстались, — ответил Павел.

— Павел Александрович! С вашей болезнью надо уезжать отсюда, чем быстрее, тем лучше. Скоро осень. Начнутся заморозки. Вам никак нельзя простывать. Брат ваш правым берегом дойдет до Дудинского. А дальше мы вместе пойдем на лодках. Афанасий, нам понадобятся две лодки: Павлу Александровичу — в Толстый Нос, а мне — до реки Соленой. Хочу посмотреть юрские пласты на Пелядке.

— Господин Шмидт! — как можно официальнее обратился Павел. — Все-таки мой брат — начальник экспедиции. И только он волен отправить меня пароходом в Енисейск. Я же вам говорю и ему скажу при встрече: никуда не поеду! Буду с вами до конца экспедиции. А болезнь, думаю, пересилю.

Афанасий Кокшаров похлопал больного:

— Молодец, Павел! Моей закваски! В любом деле иди до конца. Начнешь давать себе поблажки, считай, жизнь не сложится. А на Федора Богдановича не обижайся. Мы просто хотим оградить тебя от болезней. Такие болячки нельзя запускать. Впереди еще две тысячи верст. Почти все надо прошагать. И через ручьи, и через реки, и через горы, и через бурелом. Говорю потому, что знаю. Три года водил по зимнику обозы из Туруханска до Енисейска. Мне можешь верить!

Павел улыбнулся. Под одеялом подвигал ногами.

— О! Суставов не слышу. Боли почти нет. А вам, Афанасий, спасибо за совет. Буду следовать ему всю жизнь!

Через четыре дня ученый рассчитался с Кокшаровым за услуги.

— А вас, Федор Богданович, Высь чуть-чуть обобрал. Многовато взял. Ну я его проучу, коль не послушался моего совета.

Побывав на Пелядке, Шмидт прибыл в Дудинское, а братья Лопатины встретились в Толстом Носе, куда Афанасий Кокшаров отправил сначала младшего, а затем и старшего со своими товарищами. Илларион Александрович, возвращаясь с низовья, у Ладыгиных Яров рассчитался с Савелием Соколо и Сурьманчой. Братья Лопатины, Андреев, Савельев, казак Даурский и два проводника из Толстого Носа пошли на лодке вдоль правого берега Енисея, оставив метеоролога Феликса Павловича Мерло на станке до будущей навигации. Лодку тянули четыре собаки, а четыре отдыхали на корме. Проводник, шедший за собаками, умело управлял, давая команды: «поц» — вправо, «ста» — влево, «стой» — остановка.

«Скотина» довольно сносно тащила тяжелую лодку против течения, ловко преодолевая валуны, неглубокие ручьи, обходя небольшие косы. Лопатинцы останавливались, вели топографические съемки, обследовали береговые разломы, образцы камней. Ночевали иногда в избах на станках, иногда в лодке, уверенно продвигаясь вверх по Енисею.

Илларион Александрович Лопатин, не дождавшись в Дудинском возвращения Шмидта с Норильских гор, ушел на Игарку.

Глава 10

В середине августа Петр Михайлович готовился к возвращению в Дудинское. На двух баржах товары для тундровиков и часть заказа, пришедшая в Енисейск из Колывано-Воскресенского завода. В окружном городе рыбу сдал по хорошей цене, встретился с Кытмановым, справился о проектировщиках медеплавильной печи. Кытманов озабоченно чесал высокий лоб:

— Пока не нашел! Я пообещал, а дело это оказалось нелегким. В нашей губернии ни одного знатока медеплавильного дела. Писал прошение Томскому губернатору, чтобы тот помог. Он посоветовал обратиться в Барнаул или на Урал. Направил я письма в Колывань управляющему заводом и на Верхне-Тагильский завод. Ответа пока не получил.

— Этим рейсом со мной в Дудинское идет штейгер из Колывани Федор Кузьмич Инютин. По приезде он займется расчетами и подготовкой к закладке штолен. Думаю, по светлой поре пробьем их и следующей осенью начнем добывать руду.

— Петр, почему не представил его мне? Хотел бы я посмотреть: что за птица этот штейгер?

— Мужик, как живчик! Без дела не стоит. Из алтайских крестьян. Чувствуется, мудрец! Хотя мудрость-то обычно не очень уживается с непоседливостью, — ответил Петр Михайлович. — Летом будущего года кровь из носа — нужна плавильня, чтобы к осени шестьдесят восьмого дать несколько плавок, Александр Петрович!

— Попытаюсь добыть чертежи. Плот к вам ушел. Дай Бог, чтобы нигде не разбило. В следующую навигацию еще кубов двести сплавим на хозяйственные постройки, — пообещал Кытманов. — Я вот Киприяну дал добро на компаньонство, а у самого спина покрывается холодным потом, как прикину расходы на эту затею. А будет ли отдача от той меди, даже Бог не знает.

Петр вытянул губы и слегка качнул головой.

— Брат говорил, пока медь и уголь считаем второстепенным делом. Главная по-прежнему торговля. Часть барышей уйдет на залежи, как ни крути, ни верти. А если медь пойдет? Мы — первые в губернии! После золота — это второй металл! И губернии, и России — прок. А нам — лишняя копейка.

— Ладно, Петр Михайлович, наше дело — рисковое. Доселе получалось, может, и с медью выгорит, — согласился Кытманов. — Вы занимайтесь там подготовительными работами. А чертежи и каменщики будут у вас первым пароходом в следующую навигацию. Так и передай Киприяну.

* * *

На пристани завершалась погрузка товаров. Шкипер Гаврила с Димкой Сотниковым считали подъезжавшие подводы. Кладовщик сдал им фактуры.

— Принимай, Дмитрий, товар! — показал на вереницу стоявших повозок. — Ни подмочки, ни битья нет! Все целехонькое!

— Мы верим, Денис Иванович! — похлопал кладовщика шкипер Гаврила. — Но сверять будем! Хоть и простой парохода в копейку!

— Сверяйте — ваше право! Сверкой доверие укрепляется, — согласился приказчик. — Эй, первая подвода! Подгоняй к трапу! Будем грузить!

Заскрипели ступеньки под ногами грузителей. Визжали колеса подъезжающих и отъезжающих телег, слышались крики ломовиков. Покатая к пристани дорога пылила под порывами ветра, слепила лошадей и погонщиков. Но подводы убывали. Вскоре шкипер скомандовал:

— Шабаш!

Колокола стоявшей на высоком угоре церкви звали к обедне.

Пароход шел с двумя баржами, минуя за ненадобностью лежащие по берегам станки. Запас дров на корме позволял идти без остановки. Часами на барже простаивал штейгер Инютин, любуясь красотами приенисейской тайги. Невысокий, хрупкий телом, с аккуратно подстриженной, чуть присыпанной сединой, бородкой, придающей лицу некую хитроватость. Сказать, что просто торчал на палубе, нельзя. Он ходил то на корму, то на нос, глядел на растекающуюся за бортом волну, на покрытые густым лесом берега, на песчаные отмели, на выглядывающие из-под тонкого слоя воды шиверы. Крутил головой, норовя найти ответы на возникающие вопросы. Еще в Енисейске его свел с Гаврилой Петр Сотников.

— Вот наш гость с Алтая, Федор Кузьмич Инютин. Гаврила Петрович, ты позаботься, чтобы он был сыт и не хандрил, пока идем по Енисею.

Шкипер Гаврила казался Голиафом рядом с Федором Кузьмичом. Покровительственно протянул руку:

— Шкипер Российского Императорского торгового флота Гаврила Петрович Смоленцев.

Федор Кузьмич Инютин снизу глянул на расхристанного Гаврилу и улыбнулся:

— А я просто штейгер. По-русски — горный мастер. Руду рою в горах.

— Что-то ты больно неказист для рударя. Там, чтобы кайлом махать, надо такую стать иметь.

— Силищу надо иметь, а стать, как у тебя, не всегда впрок идет. Когда открыто руду долбить ты подойдешь, а когда в штольне, с твоей громадой ничего не нарубишь. В штольне только такие, как я, руду разваливают. В горном деле, кроме силы, и ум нужен, и цепкий взгляд, и сноровка. В лоб руду не возьмешь! Надо взглядом трещину, прожилок или пластованность найти, — поучал Федор Кузьмич.

Гаврила понял, этот человек не тщедушный, как кажется, а имеет вполне разумную силу и по пустякам ею не грозит и задарма не тратит. Чувствовалось, что он живет умно и размеренно, обдумывая каждое слово, каждое действие в пределах своего ума. Меж делами Гаврила выходил на палубу покурить, поговорить с Федором Кузьмичом.

— Никак не налюбуюсь! — восхищался он. — Сколько красоты создал Бог — и все для человека. Нам, грешным, не дано ее видеть. За работой некогда любоваться.

— Красот на свете много, но не все для человека. Многим эти красоты — каторга или острог. Жаль, нет подзорной трубы. Тут что ни станок — то острог. Как-то долго стояли в Туруханске. Петр Михайлович взял меня в гости к своей родне, а потом в острог из любопытства заглянули. Его племянник служит там охранником. Он и показал нам тюремные мытарства! Осмотрели мы часть, а дальше не пошли. Там совсем другая жизнь. Если жизнью можно назвать неволю.

Федор Кузьмич внимательно слушал Гаврилу, поглядывал на берега, пытаясь отыскать среди красоты прожилки или пласты неволи.

— Вроде и говорят, что в Сибири вольный люд поселился, но забывают, за волей люди сюда сами убегали. Потом власти эту волю посадили за решетку и сделали Сибирь каторгой. Будто для равновесия.

— Воля в соседстве с неволей, — подчеркнул свое понимание Инютин. — Ну, ты про острог расскажи.

— Пойдем, наверное, в кубрик! У меня обед поспел. Пообедаем не спеша, словами перекинемся, — пригласил Инютина Гаврила.

На обед суп с вяленым мясом, чай с блинами и по полкружки вина.

— Ты, Гаврила, извини! Я к вину не охоч. Телом маленький. Не идет оно мне впрок. Но за знакомство выпью! И больше мне не предлагай! Я трезво люблю смотреть на вещи, — предупредил Федор Кузьмич.

— Понял! Вижу, ты характером крепок, ломать не буду.

Выпили, закусили, и повел неспешный рассказ:

— Дак вот. Подходим к гауптвахте, к часовому. Тот, увидев нас с Петром Михайловичем, хриплым голосом крикнул: «Дежурного!» Его слово подхватывает другой часовой и по цепочке передает следующему. Мы стоим у этой полосатой будки-гауптвахты, переминаемся с ноги на ногу, ждем. Через несколько минут до нас доносится будто звон цепей. Это дежурный бежит в сопровождении нескольких солдат. У него в руках на железном кольце звенят огромные ключи. Скрежет ключа — и дверь отворилась. Тут же и племяш Сотникова с ружьем появился. А так, думаю, дежурный бы нас в острог не пустил.

Двор выметен чисто и песком усыпан, нигде ни травинки. Перед нами главное здание с белыми и грязно-глиняными обмазками. Племянник впереди нас рукой показывает:

— Вот, кухня!

Заходим. Печь, два огромных котла на плите, несколько кадок, лавки. Стол, на котором лежит хлеб. Тут же на стене нож на цепи.

Инютин, прихлебывая чай, вопросительно смотрит на рассказчика.

— А я понял, — продолжил Гаврила, — если хлеб резать, то дежурный солдат, у которого ключ, отмыкает нож.

Тут же месили тесто два арестанта: хлебопек и кашевар. С левой стороны главного здания — небольшое строение с баней и подсобками. Затем мы прошли в другой, огороженный частоколом, двор, где тот же дежурный отомкнул еще дверь со ржавым замком. Мы услышали бряцание десятка цепей, дикий разнотонный хохот и крепкую русскую брань.

— Это кандальная камера, — с острасткой прошептал он. — Тут сидят головорезы и царские преступники.

Пройдя во второй двор, мы увидели развешанное на веревках белье и услышали женский смех. Поняли, это женская арестантская.

«У женщин спокойнее, — оживился сопровождающий. — Правда, много разврата, но зверства нет. Большинство — бродяги. Прикидываются не помнящими родства, а на самом деле бежали либо за любовником, либо от пьяного мужа. Но если спросишь, за что сидишь, все врут одинаково: за кражу, за прием ворованных вещей, за подозрение в умерщвлении плода».

Мы идем по коридору, где по воскресным дням правят молебен. «Здесь ставят два-три образа, — поясняет племянник, — приходит толпа арестантов слушать проповедь, кто из любопытства, а кто из-за веры. Но ходит третья часть. Остальные в камерах отдыхают».

Потом подошли к пересыльной. Там полно людей, не подлежащих наказаниям. Их просто следует переслать в другие места.

— А почему держат в остроге, коль не подлежат наказанию? — спросил Инютин.

Гаврила хитро посмотрел ему в глаза.

— У меня тогда тоже возникло подобное любопытство. И что ж ты думаешь, ответил охранник? Дело в том, что некоторые бежали из приисков, не отработав старых долгов. Других держут, будто хотят развратить в этой академии безнравственности, зачерствить их душу, сделать равнодушными к пороку. Это разнообразные калеки, большинство из крестьян русских губерний, изуродованных на частных золотых приисках, потом выкинутых на волю божью, без денег, без подвод, с несколькими фунтами сухарей. Многие из таких погибают в тайге, не добравшись до селений. А те, кто добирается до станка или зимовья, попадают в руки благодетельной сельской полиции, которая прячет их в острог.

Есть еще камеры: дворянская, для незначительных преступников, и другие.

— Знаешь, Федор Кузьмич, сколько гниют в острогах людей? Тысячи — только на этих красивых берегах. А по всей Сибири? А по всей России?

Федор Кузьмич отрицательно повел головой.

— К сожалению, и я не знаю! Кого там нет! И купцы, и мастеровые, и дворяне, и священники, и учителя. Их бы хоть часть поселить на благодатную сибирскую землю! И мы б увидели, как расцвел наш край. Потому что природа — без людей мертва. Как бы это сказать, красота красоту не замечает. Только человек способен понимать и создавать ее своим воображением и руками.

Инютин слушал Гаврилу. Лицо мрачнело: шкипер свободно рассуждал о вещах, которые у них на заводе считали крамолой. У него, башковитого крестьянина, ни разу не возникало мысли, что в острогах сидят невинные люди, что Сибирь из вольной становится кандальной и что ее красота — не всяк глаз радует.

— Ты, Гаврила, ходишь по Енисею и эту жизнь наблюдаешь. А взгляд, чую, у тебя цепкий! Я ж только и знаю, что руду медную кайлую. Служба такая, что по сторонам некогда глазеть. Управляющий шкуру снимет, если не доставлю на склад положенное количество пудов руды. Вот и ползаю в штольнях, подстегиваю рударей, а жалованья получаю в пять раз меньше, чем штейгер-иноземец.

— Ты, Федор Кузьмич, не ропщи на службу. Ты — горный мастер! Что барин! У тебя рудари как крепостные. Небось, строжишь их. От крестьян ты ушел. Теперь вроде заводской знати. Тебя по батюшке величают.

Инютин краснел, бледнел, менялся в лице. Его впервые, раскладывал по косточкам малознакомый человек. Причем раскладывал с умом, как бы наставляя на дальнейшую жизнь. Не терпевший к себе нравоучений, Федор Кузьмич всю жизнь наставлял других. Он только сейчас понял, как тяжело выслушивать их от других.

— Ну ты и мудрец, Гаврила! Как сумел заглянуть в мою душу! Ты мне сказал даже то, о чем я сам не подозревал, не знал. Ты, случаем, не тунгусский шаман? У меня под началом таких, как ты, двадцать душ. Есть покрепче тебя рудари. Но с таким головастым я до сих пор не встречался. Кручусь десяток лет на копях с одними и теми же. Как говорят: на голове-то густо, да в голове пусто. Штольня, кирка, лопата, повозка. И так из года в год. Голову не могу поднять. Я на твоей барже впервые отдыхаю и красоту узрел. И то ты мое восхищение пригасил рассказом об остроге. А моей душе красоты не хватает. Может, я по-другому жить стану. Удивляться начну! Я сейчас начинаю понимать, что во мне уснула часть чувств, но не сничтожилась. Ты своим рассказом и обличением вынудил их во мне как бы проснуться. Зашевелились они вот тута! — показал он рукой на грудь.

Гаврила призадумался, а не укорил ли он гостя напором и назиданием:

— Ты уж прости, Федор Кузьмич, может, я тебя чем-то обидел? Может, упреки задели за живое. Не хотел я того. Просто говорка наша, как называют юраки, переплелась словами и вытянула из меня все уже сказанное. Я высказался без зла.

Федор Кузьмич потеплел. Внутренний стыд за самого себя улетучивался из сердца. Он понял, его мудрость, ценимая людьми рудных гор, никчемна перед мудростью шкипера.

— Гаврила Петрович! — уважительно сказал Инютин. — Я не в обиде. Дал тебе выговориться. Думал, отвечу с умом, но пасую. Не хватает мудрости, а пустословить — я не мастак.

Федор Кузьмич, растревоженный, выбитый из круга привычных мыслей, не находил места в тесном кубрике, как после допроса в одиночке запутавшийся острожник. В кубрике темновато. Мерцает огарок свечи. Давит теснота. Его потянуло на палубу, на простор.

— Гаврила Петрович! Ты приляг, а я пойду подышу свежим воздухом. От дыма голова мутится, как в монастырской келье.

На палубе сел на бочку спиной к пароходу Монотонный стук паровой машины, шелест воды способствовали раздумью. Впервые за жизнь вырвался из Алтая, увидел кусочек Сибири через окно кибитки и теперь идет доселе невиданным пароходом в холодный Туруханский край. В душе что-то перевернулось. Не мог он уже думать по-старому, вести мысль проторенными местами. И вскрылись больные точки, какие столько лет обходил, хоронясь за звание штейгера. И стало обидно за все и жаль. Жизни своей, истраченной ни за что. Как ни за что? Сопротивлялся сам себе. Неуверенно, но сопротивлялся. Он отдал ее на добычу медной руды, на благо Колывано-Воскресенского завода. Он творил дело души своей, добывал металл для России! А какова она, эта Россия, — не знал! Знал одно, Алтай — это Россия. Оказалось же, что Россия — это и Томская, и Енисейская губернии, и Туруханский край. Дак сколько ж на свете той России? А может, весь свет и есть Россия?

Его сердце уязвлено, крепость расшатана и вера в какие-то, выношенные в душе, мудрости, поколеблена. Тяжко, ой как тяжко расставаться с ними, даже вложив в них иной смысл.

* * *

Киприян Михайлович встретил пароход, обрадовался прибытию штейгера. Киприян Михайлович нес небольшой деревянный чемоданчик Инютина и рассказывал о мытарствах с норильскими залежами:

— Нашли и уголь, и руду. Радовались такой удаче! А как дела коснулись, так и сплошь несуразицы. Наше открытие оказалось никому не нужным. Ни в Красноярске, ни в Иркутске, ни в Санкт-Петербурге. Бумаг исписал кучу, просил ученых прислать, чтобы определили ценность. Пока молчание. Десять лет пролетело, а сдвигов нет. И с вашим заводом с пятьдесят восьмого года бьемся. Брат, видно рассказывал, как был в Колывани, набирался уму-разуму по металлургии у Келлера. Кое-какие заказы сделали вам по плавильному делу. Но получили с гулькин нос! А Иван Иванович еще служит?

— Служит. Он и настоял отправить меня к вам на помощь. Говорил, съезди, мол, Федор Кузьмич, посмотри, как грамотей, на затею. А то купцы замахнулись на медь, а тямки нет. И деньги ухлопают, и меди не увидят.

— Мы сами этого боимся. Можно разориться в два счета.

— Сомневаться, медная руда или нет, не стоит. Я читал заключение нашего пробирного мастера, где сказано, что в образцах, доставленных на Алтай, до пяти процентов чистой меди.

Киприян Михайлович давно это знал. Но тяготился сомнениями в мощности залежей:

— На днях приедет из низовья естествоиспытатель Федор Богданович Шмидт. Мы вместе съездим на залежи. В мае уже были там, но снег помешал кое-что увидеть. И он, и геолог Лопатин убеждены, это настоящая медная руда. В угле и сомнений нет.

— Да, Киприян Михайлович, ученым видней. Но сделать пробную плавку — не ведро воды вскипятить. Такое пекло надо развести, чтобы сланцы водой потекли из печи по желобкам. И руду надо еще добыть в горе. А для этого штольни нужно бить. Три дня назад мы баржой обошли плот. Петр Михайлович похвалился, мол, ваши лесины. Плотогоны хорошо его ведут по реке. Но для крепежа не пойдет. Толстоват.

— Этот лес для рубки барака, лабаза и, может быть, кое-какие лесины на крепеж.

Инютин поразился непониманию Киприяна Михайловича:

— Я повторяю: тяжелый он. В штольне удобны стойки от одной и семи десятых аршина — верх и низ. И высота — два с половиной аршина. Диаметр каждой стойки-кругляка не более одной четверти. В штольне простор должен быть.

— Придется в тундре искать подходящие лиственницы для стоек, — сказал Сотников.

— Направьте за лиственницами толковых плотников. Крепеж должен быть надежным. Обвалы и гибель людей ни к чему, храни Господь! Не выдержит крепь — многомесячная работа насмарку! — настаивал Инютин.

«Мужичок невзрачный, а строгий. Видно, дело знает и не терпит возражений, — думал Киприян Михайлович. — Хочет, чтобы у нас все было по уму…»

Суть да дело подошли к дому. Инютин помягчел, увидев улыбающуюся хозяйку. Она стояла на крыльце в вышитом белом переднике, прибранная и веселая. Познакомились.

— Долго вы с берега поднимались. Я уж глаза проглядела. Обед ждет.

— Останавливались по дороге, разговоры вели, кое-что уточняли, — оправдывался Киприян Михайлович. — Федор Кузьмич человек строгий и дотошный. Ему с ходу все надо знать.

Федор Кузьмич подбоченился, вытянул шею вверх, чтобы казаться выше:

— Бог меня статью обделил, вот и хочу казаться рослее, мужественнее, чем есть, — застеснялся Инютин. — Но Киприян Михайлович уловил мою суть. Поработаем вместе, помытаримся, гляди, и притремся, коль дело общее нас свело.

За обедом опять говорили о залежах. Лишь раз Федор Кузьмич восхитился осетриной:

— Такую рыбу ем впервые. Она везде вкусная и в ухе, и в малосоле. Кажется, ел бы каждый день.

— Действительно, кажется, Федор Кузьмич! — сказала Екатерина Даниловна. — В охотку. Посидите на рыбе с недельку — и нос отворотите. Хоть и вкусная, но приедается.

— Приестся — не приестся, а вспоминать низовье, видно, буду рыбой!

— У нас не только рыба вкусная. У нас гусь мясистый. Куропатка лучше курятины. А грибы! На Алтае таких не сыщешь. Шляпки, как подсолнухи! — хвалился хозяин.

— Но все это без хлеба ничего не стоит. Только хлеб не приедается. А его у вас нет. Муку везете баржами за тысячи верст. Картошки тоже нет. Молока нет, хотя трав у вас — уйма. Только коси.

— Коров держат, но мало. Непривычными они кажутся в наших краях. Инородцы некоторые пьют оленье молоко. Край начнут заселять — и коровы прибудут, — уверил Киприян Михайлович. — А что касается крепежных стоек, часть мы с вами отберем на берегу из плавника. Плотники распилят, и будет крепеж что надо. По зимнику перевезем готовые стойки на оленях — и весь сказ.

— Да нет, Киприян Михайлович, не весь. Кроме леса, мне понадобятся крепильщики, знакомые с плотницким делом, кайла, ломы, лопаты, ведра. Но это еще цветочки. Мне необходим хотя бы минимум изыскательских работ. Дай Бог, в сентябре наметить места для штолен. На глазок, без долбежки. Тут и ошибки возможны. Авось повезет.

Сотников удивленно вскинул брови.

— Иван Иванович Келлер обещал прислать добротного штейгера, а вы уж сейчас говорите о возможных промахах, — упрекнул Сотников.

— Лучшие штейгеры у нас — пока немцы, я же русский. Я лучший штейгер из русских алтайцев. Но я не нюхал вечной мерзлоты. Тут, может, по-своему пласты идут, не как в Алтае. Здесь земля со льдом. По мере выработки, в штольне может вода появиться, а земля станет хлябью. Тут жди и оползней, и обвалов, а в штольнях — люди.

— По вашим суждениям видно, какими вы представляете наши горы, вечную мерзлоту, ее отпор на людское вмешательство. Поэтому я приму все предложения касаемо избежания неурядиц. Считаю, лучше лишку взять, чем допустить изъяны подготовки.

Федор Кузьмич показал на свой чемодан.

— Там книги! В них буду искать ответы на всплывающие неясности после осмотра залежей. А может, и без книг сам разберусь. Я в горах кое-что разумею.

После обеда Киприян Михайлович с Федором Кузьмичом вышли на берег. С высокого угора люди у парохода смотрелись маленькими, да и судно, стоявшее рядом с двумя баржами, выглядело игрушечным. Видно, как Сидельников с кладовщиками подвозил товары для рыбаков на двуручных тележках, потом закатывал на баржи бочки с клеймом «КПС-66», выжженным Степаном Буториным. В последнюю очередь грузили ящики со свежим хлебом для сезонников. Наконец на косе появился почтарь Герасимов с письмами для низовских станков. На первой барже, подбоченясь, как хозяин, расхаживал шкипер Гаврила, подавал команды грузителям, не раз сходил на берег, смотрел на ватерлинию, чтобы равномерно загрузить баржу. Остров Кабацкий, опоясанный песчаной косой, уныло желтел увядающим ивняком, полегшим разнотравьем и казался грустным. Небо, закрытое плывущими с севера снежными облаками, тоже навевало грусть. И когда в разрыве облаков казацкой шашкой сверкал луч, люди поднимали головы и радовались, что лето не кончилось, что еще не раз солнечный свет коснется земли прежде, чем наступят холода.

Песчаная коса у подножия угора уже не блестела белизной. Сырой песок, впитывающий осенние дожди, покрыт стеклом лужиц. Чайки с тревожными криками качаются на ветровых качелях над Енисеем, то взмывая к тучам, то падая до воды. А Федор Кузьмич, впитывая нравы северного края, делает первые выводы:

— Хорошо тут, Киприян Михайлович! Жизнь спокойная, даже замедленная, вроде и спешить некуда! Пароход загрузят — уйдет! И опять тишина в Дудинском. Сейчас людно за счет сезонников! А зимой? Темный снег, мрак, мороз, пурга. И звезды на небе, видно, редко появляются. Или ошибаюсь, Киприян Михайлович?

— Это приезжему кажется, что здесь просторы, малолюдство и нет никакой суеты. Делать такие выводы — ошибка! Надо пожить здесь хотя бы год-два. Окунуться в заботы. Пройти по зимнему ночному бездорожью. Заночевать в снегу. Встретить волка. Уйти в полумрак ночи на собачьей упряжке. Встретить в пути заплутавшего человека, накормить, обогреть, поделиться скудными припасами. И все делать привычно, без суеты. Такая наша жизнь, Федор Кузьмич! Я уж не говорю о штормовом Енисее, когда люди смело идут в его объятия на утлых лодчонках. Это все вместе и есть душа Севера, а не неспешная, как вы выразились жизнь. Казну российскую мы рухлядью пополняем! Наша пушнина ценится иноземцами не хуже, чем алтайская медь. Не рукава мы здесь жуем, уважаемый штейгер. Мы, люди особого склада, уважения к себе требуем и никому не позволяем потешаться над нашими нравами, даже если они гости.

— Да вы уж без обиды, Киприян Михайлович! Я сам пока в раздумье. Может, не то сказал. Привык быстро делать выводы в знакомых делах. А тут поспешил. Да, чувствую, попал впросак. Меня шкипер Гаврила уж ставил на место. Распустил я раньше себя в своих суждениях. А теперь сам на себя управу ищу. Встряхнул меня Гаврила крепко.

— А у Петра Михайловича жена — землячка ваша. Повалихинская. Петр ее в пятьдесят восьмом году привез в Дудинское, когда впервые ходил на ваш завод. Авдотья — урожденная Василия Иволгина. Живем в одном доме на две половины: я и Петр. Магазин держим здесь же. А должность моя теперь — вахтер Дудинского складочного магазина. Четыре года вахтую и купечествую по-прежнему. Вроде все идет гладко, как нарты по крепкому насту. Тундру кормим, одеваем, обуваем, рухлядь, рыбу собираем в мен на товары. Но большего хочется. Хотим недра потревожить у Норильских гор.

— Я понял, торг отлажен, и люди ваши довольны. Пойдут ли они за вами, на необжитые места, оставив семьи, промысел, свои станки и чумы? Станут ли вершить непривычную и очень тяжелую работу в темных и сырых штольнях, набивая кровавые мозоли киркой и ломом? — напирал Инютин.

— Должники пойдут безоговорочно, а других, как каменщиков и плотников, возьму высоким жалованьем. Кое-кто из сезонников останется поработать на копях. А вот опытного плавильщика нет.

— И каменщики опытные должны быть, умеющие чертежи машинные читать. А плавильщика завод вряд ли отпустит. Этот товар, как и штейгеры, — поштучный. Попробуйте с Уралом списаться. Заводов там много, может, кого пришлют на первые плавки, — посоветовал Федор Кузьмич.

— Скоро пароход с Бреховских пойдет. Передам письмо Кытманову, пусть поищет плавильщика на Урале, — согласился Сотников.

По возвращении Шмидта с Пелядки Киприян Михайлович с ним, Инютиным и Хвостовым сходили на оленьих упряжках к Норильским горам. Через трое суток они возвратились в Дудинское, проводили Федора Богдановича с Савельевым вверх по Енисею вдогонку за Лопатиным. В дневнике Шмидт записал: «Вблизи реки Быстрой, в ущелье, лежат сотниковские медное и угольное месторождения. В основном ущелье, западнее, залегает мощный пласт угля более чем в две сажени. Восточнее от выхода долины Сотников вскрыл пласт медного сланца больше чем сто шагов в длину и две сажени в высоту».

Восемнадцатого сентября 1866 года они догнали экспедицию в Курейке. А Сотников с Инютиным сели за разработку мер по освоению рудника.

— Я предлагаю бить штольни друг над дружкой на высоте одной сажени одна от другой и наискосок на две сажени, чтобы хоть одной выйти на пласт. Я говорил, если помните, Киприян Михайлович, о возможных промахах при битье штолен. По размеру они будут одинаковы. Ширина каждой книзу — один и шесть десятых аршина, кверху — аршин, высота — два и четыре десятых. Трудно сейчас предсказать длину. Главное — выйти на пласт руды, а дальше, по мере выработки, штольня будет удлиняться. Если сланцы окажутся безрудными, будем делать боковые рассечки, чтобы выйти на рудоносные.

Федор Кузьмич сидел за столом и рисовал на листке расположение будущих штолен, чтобы Киприян Михайлович яснее представлял суть будущей работы.

— Куда будем вывозить породу из штолен? — поинтересовался Сотников.

— Будем грузить на тачки и отсыпать дорогу для оленьих упряжек, — пояснил Инютин. — А может, будем мостить лежневку для тачек и бергальский настил в штольнях.

— Понятно! Теперь укажите, где будет располагаться печь?

Инютин несколько раз крутнул лист бумаги.

— Сейчас мы расставим все на свои места. Самое удобное место для медеплавильни — примерно в ста саженях от будущих штолен — к северу. — И он нарисовал кружок, а посередине буквы «МП». — Чуть ниже печи поставим барак для рабочих, а правее барака — лабаз. Между строениями проложим деревянные тротуары. Да, чуть не упустил! Надо поставить рудный склад, где будем учитывать руду перед закладкой в печь, легкоплавкие добавки и уголь. То есть шихту. А теперь посчитаем, сколько людей понадобится, чтобы подготовить первую плавку.

Он оторвался от бумаг и добавил:

— А вы, Киприян Михайлович, посчитайте количество упряжек под кирпич. Сколько необходимо леса, бадеек, лопат, кирок, ломов, швырка. Расходы на крепеж и провизию прикинем позже.

* * *

Плотогоны удачно довели плот до Дудинского, подошли к Поганому ручью и баграми подтягивали лес на берег. Енисей пытался скатить лесины в воду, злобно хлестал волнами по плоту. Мужики крепко причалили его за вкопанный «мертвяк». Перво-наперво сняли с плота пожитки, разобрали шалаш, несколько недель служивший пристанищем, сложили вместе лишние багры, перекурили и принялись крючьями вытаскивать бревна, лежащие на плаву. Топорами сбивали железные скобы, поддевали под ушко ломами. Скрежетало железо, скрипели бревна. Они будто стонали, когда из них вытаскивали скобы. Цепляли свободные лесины и дружно, в три-четыре багра, подтаскивали к песчаной косе, выкатывали на берег, поддевая мокрые бревна ломами. Катили, обходя валуны, и укладывали в рядок у подножия угора. Работали до сумерек. Потом разожгли костер, почаевничали, подсушили бродни и легли отдыхать на бревна у костра. Спали по очереди, чтобы не угасло кострище. Четверо спят, один подкладывает сушняк, пошевеливает длинным посохом угли. Гаснет зорька, опускается на реку темнота. С реки тянет прохладный ветерок, накатывает мелкие волны на хвост плота, мягко гладит тело огромных лесин. Ночь пока короткая, но в сентябре вытянется во всю осеннюю длину. А сейчас уже полыхает на востоке рассвет. Отблески дня медленно достигают Дудинского. Последний дневальный, кого застало утро у костра, чистит рыбу вешает котел и варит уху чтобы, проснувшись, плотогоны не теряли даром времени: хлебали ушицу, пили чай, курили, а затем катали бревна.

Утром к ним пришли Сотников и Инютин. Поздоровались, обошли сухие лесины, осмотрели лежащие в воде.

— Кое-что можно выбрать для крепежа, — сказал Инютин. Взял топор и сделал затеей на нескольких стволах. — Скажите, Киприян Михайлович, Стеньке Буторину, пусть он их распилит по моим меркам и увезет с берега к лабазу. Из них выйдут, правда мало, хорошие стойки для штолен. И, как говорили, пусть ищет лиственницу.

Киприян Михайлович подошел к старшине плотогонов Ивану Кирдяшкину:

— Молодцы! Хороший лес приплавили. На следующее лето такой плот нужен. Ты, Ваня, вернувшись в Енисейск, отбери зимой на лесосеках длинные «карандаши», кубов сто, свези лошадьми на берег, сплоти и по первой воде гони сюда. Я хочу вас привлечь для работы на штольнях. Вы мужики крепкие и получите поболее, чем за плоты. Потолкуй с артельщиками. Ежели согласятся, больше никому на лето не подряжайся с плотами. Мне пригоните, и поедем штольни бить.

— Добро! Я потолкую! — ответил Иван.

— На обед приходите ко мне, — пригласил Сотников плотогонов.

— Лучше на ужин придем да заночуем где-нибудь под крышей. Хотим сегодня с плотом управиться. Не хочется время дорогое терять. А завершим дело и придем.

* * *

С Бреховских островов возвращались пароходы. С баржами, с вереницами лодок на буксирах. Над Енисеем раздавались голоса, смех, песни. Сезонники покидали летовья. У каждого станка останавливались суда, брали на буксир лодки артельщиков, рыбу, снасти, почту. Жители станков, уже навеселе, как и отъезжающие, задолго до прихода грузовых буксиров торчали на берегу, жгли костры, пили «на посошок» брагу, вино или медовуху Нынче рыба шла хорошо, и каждый, кто не ленился, заработал себе на зимнее житье-бытье. Петр Михайлович рассчитывал старшин артелей прямо на палубе у бочек с рыбой. Рядом расположился Сидельников со счетами и играл костяшками, подсчитывая доходы и расходы рыбаков. Подошел Семен Ярков.

— Садись, Семен Дмитриевич, произведем сверку, — сказал Петр Михайлович. — Ты в нонешнюю путину всю рыбу в Енисее выловил. Ни один год тебе так не фартило.

Загорелый, чуть уставший, Семен улыбнулся:

— Фарт — дело хорошее, но без мозолей — и он не подмога, — и показал Петру ладони с сероватой засохшей кожей. — Водянкам не давал созреть. Одни лопались, другие всплывали.

— Сети-то выдержали напор осетра? — спросил Сидельников.

— Выдержали, но четыре надо уже новых. Готовьте к следующей рыбалке. Приеду той же артелью.

— Тимку с Данюшкой не загнал? Молодые все же.

— Поначалу тяжко было. Сам видел, Петр Михайлович, падали на ходу от истомы. Потом втянулись и мужикам не уступали. А когда пошел муксун и омуль, тут никому не было сна. Однажды выбрали из ставника сто пудов муксуна. А если в день делали четыре-пять тоней. Одним словом, поволохались. Засольщик доводил до ума за день до двадцати пяти пудов красной или сорока пяти белой рыбы. — Семен достал из кармана записи:

— По моим подсчетам, я сдал рыбы две тысячи пудов, в том числе тысячу двести осетра.

Сидельников перелистывал накладные, гонял мизинцем косточки на счетах и наконец подал голос:

— Да, Семен, цифры сошлись. Теперь удержим за табак, хлеб, сети, соль, дрова, бродни, бочонки домашние с рыбой. Лодки у вас свои. Еще за буксир ваших лодок.

Он снова играл костяшками, заглядывал в бумаги, прибавлял, отнимал.

— Ты, Алексей Митрофанович, не забудь прибавить, что обещал Петр Михайлович. Мы засол делали по уму Рыба получилась — пальцы оближешь.

— Я помню! Прибавлю, когда подобью, — пообещал Сидельников.

Петр Михайлович сидел со шкатулкой, из которой выглядывали ассигнации.

— Что-то ты, Алексей Митрофанович, долго считаешь, али косточки заедают, — засмеялся Петр Михайлович. — Считай как положено. За пуд осетра я даю им полтора рубля, за сига — тридцать копеек, за омуля — сорок копеек.

Сидельников поморщил лоб, еще раз кинул на счетах:

— Итак, Семен Дмитриевич, на руки причитается шестьсот девяносто рублей. Между артельщиками деньги раскинь сам, чтобы без обид.

— А ты принял у него невода, бродни, пробковые пояса, остаток соли, две ветки, посуду? — уточнил Петр Михайлович.

— У него чика в чику. Мужик дошлый, не подкопаешься. Даже рыбодел, балаган прибрали, подмели — все аккурат.

— А как же? Мое летовье как изба родная. Я порядок люблю, — ответил Семен Дмитриевич.

— Тогда вот здесь распишись, — подал ведомость Сотников и начал отсчитывать ассигнации. — Ты не против будешь, если я тебе дам половину серебром, а половину ассигнациями?

— Как знаешь, Петр Михайлович, мы — люди не гордые! Нас и серебро устроит! — рассмеялся Семен Дмитриевич.

Он получил расчет и в Толстом Носе перешел в свою лодку, где были его артельщики. Каждому раздал положенные деньги, спросил, есть ли недовольные жалованьем. Недовольных не оказалось. Другие артельщики получили меньше, чем Семеновы.

— Други мои! Спасибо вам за рыбалку и Богу за то, что отвел от нас беды. За путину никто не хворал, никто не утонул, никто не дул губы друг на друга. Артель была единой семьей. И даже наши детки, Тимоха и Данюша, с честью вынесли тяготы рыбацкой жизни. Если доживем до следующей путины, я бы хотел видеть вас на нашем Бреховском летовье.

И он трижды перекрестился. Осенили себя и артельщики. А Тимоха с Данюхой покраснели от старшинской похвалы и стали доставать из мешка вяленую осетрину хлеб, деревянные чашки под холодный чай. Первую чашку подали старшине, потом — остальным. Ели с аппетитом, радовались, что везут домой немалые деньги, что смогут самодостаточно прожить до следующей путины.

— А я бы сейчас вина выпил за всех за вас, за моих славных помощников, за то, что не подвели меня ни в холод, ни в дождь, ни в шторма. В Казанцевском возьму у шкипера Гаврилы вина и выпьем, мужики, красненького. А вас угощу, Тимофей и Дарья, крепким квасом. У Ивана Перфильевича Казанцева вкуснейший квас! Хозяйка у него на все руки!

Три судна с баржами и лодками тянутся друг за другом. Сиверко гнет в колено идущий из труб дым, шелестят гребные колеса, стучат без умолку паровики, перекликиваются гудками капитаны идущих по стрежню Енисея судов. Желтый ивняк покатым ковром лежит на высоком правом берегу, порезанном ярами с бегущими ручьями, выпирающими каменными уступами, с пористыми лысинами оползней, с буроватыми острыми спинами бесчисленных бугров. Проплывающие песчаные косы цветом почти сливаются с желтизной кустарников, собирают у воды готовящихся к отлету уток, гусей, куликов, черных казарок, белоклювых гагар и малых лебедей. Чайки висят над пароходами, извиваются у бурунов, ожидая мелкой рыбешки, ломтиков хлеба, кусочков вяленой рыбы, бросаемых артельщиками с барж, лодок, пароходов. Чайки верста за верстой провожают пароходы с самых Бреховских островов. На стоянках, у правобережных станков, они кормятся у рыбоделов, отдыхают на песчаной косе и, как только начинается шлепанье плицей, взлетают и летят за пароходами до следующего станка.

В Дудинском суда встали на два дня. Загрузили полностью баржи рыбой, взяли на борт загулявших сезонников, простились простуженными гудками с дудинцами и пошли до Енисейска, высаживая одних и забирая по пути других, отмаявшихся на путине. Раз за разом ощупывают карманы с деньгами, исподтишка следят друг за другом, боятся, чтобы никто чужой не позарился на их копейки. Достают на станках вино и в меру бражничают. Кто на своих шитиках под брезентом, кто на баржах. Шкипер Гаврила угостил Семена и его артельщиков вином, а сам больше кружки не стал:

— Не обижайтесь, братцы-инбатцы. У меня служба! Вы теперь вольные казаки — свое отбухали, а мне надо людей и грузы доставить по назначению. Вас развести по домам живых и здоровых. Если в лодках тесновато, могу двоих приютить в кубрике.

— Спасибо, Гаврила Петрович! — сказал Семен. — Мы можем отправить к тебе ночевать наших молодят: Тимошку и Данюшку. Примешь?

— Отчего, Семен Дмитриевич, не принять! Вы ведь принимали меня не раз на летовье, а я за добро добром плачу.

И он подал Семену полведра вина.

— Детей отправите сюда, а сами посудачьте, по-взрослому, по-житейски. Только без свары.

Семен с обидой:

— Гаврила Петрович, как ты так думаешь? Ты ж знаешь моих мужиков, как свою баржу. Среди нас нет сварливых. Никто не носит камень за пазухой. Что не понравилось, высказывают сразу, без обид.

— Ну, дай бог! А про свару, так сказать, к слову пришлось. Знаю, что переборы зелья к добру не приведут. Идти до Верхне-Инбатска неделю. Вот и раскиньте винишко по дням. Глядишь, на дорогу хватит!

— Спасибо, Гаврила! В Инбатске я дам тебе мешок кедровых орехов. Коль осенью женишься, будешь вечера с женушкой коротать, да с орешками.

Теперь пароходы шли в тепло. Тайга, вставшая стеной вдоль Енисея, закрывала реку от холодных ветров, тенью лежала на воде у обрывистых берегов, раньше обычного прятала заходящее солнце, опуская сумрак на русло. Ночью пароходы отстаивались у станков, а рано утром, если не мешал туман, двигались дальше. Помаленьку уменьшался караван идущих на буксире лодок с артельщиками. На подходе к Верхне-Инбатску остались лишь два шитика Семена Яркова. У станка простояли недолго. Тимоха сбегал к дяде Семену домой и принес с его сыном мешок кедровых орехов. Как ни отнекивался Гаврила, Семен настоял. Прямо с шитика закинули мешок на баржу, и Семен дал прощальный выстрел из ружья. Каждый пароход, отчаливая, давал по очереди гудки, прощался с людьми на косе до следующего лета.

В Енисейск с рыбой отправили Димку Сотникова. Он же заключит контракты на поставку товаров в навигацию будущего года. Степан Буторин со своей артелью успел принять после лагоды енисейцами церковь. Придирчиво осмотрел, что было сделано от завалин до крыши, помог установить новую церковную утварь, а бывшую — отправить пароходом в Толстый Нос для Введенской приписной церкви. Степан даже выбил по одному кирпичику из трех печей, чтобы проверить, очищены ли дымоходы. Растрогался:

— Не зря о вас слава идет как о хороших артельщиках, строящих и лагодящих своими руками церкви, часовни, храмы по всей Енисейской губернии. Сделано на совесть, а посему примите поклон от прихожан села Дудинского.

И поклонился им в пояс Степан Варфоломеевич. Старшина артельщиков Михаил Меняйлов ответил:

— Пусть стоит эта церковь многие лета на благо верующих. Мы греха на душу не берем. Божье место не терпит халтуры. Пора уж вам думать об колокольне. Просите деньги у Енисейской епархии. Приедем и построим!

Священник Даниил Петрович Яковиненков сам обошел закутки и возвратился довольным:

— Ну давайте я подпишу бумаги, коль Буторин все оглядел. Ему доверяю! Он дока в ваших делах. Бумагу отдадите в епархию для оплаты.

Отец Даниил перекрестил каждого артельщика и сказал:

— Помоги им, Боже, благополучно добраться домой к семьям. Здоровья вам, мужички, и веры в Бога. На пароходе у Дмитрия Сотникова получите четыре маленьких бочонка осетрины для вас. Увезите женам и детям. А пятый — архиепископу Никодиму.

Они сложили скарб в деревянные ящики с ручками для переноски, перекрестились у иконы Божьей Матери и вышли.

* * *

Сторож Аким справил свои летние дела. Печные дымоходы почистил! Десять ведер серой пыли смахнул веником из дымоходов и вынес к Поганому ручью. Завалины подсыпал, утрамбовывал землицу бревнышком, чтобы зимой ни одна пурга не загуляла в подполье. Он же наколол огромную гору дров, прикрывшую четыре окна, выходящих на Старую Дудинку. Швырок светло-серого цвета громоздился у правого торца дома. Он охапками носил дрова и складывал в аккуратные поленницы в дровянике. В сарае пахло древесным клеем. Где-то в углу надрывно жужжала муха, попавшая в объятия паука. Оставшаяся от прошлой зимы поленница дров упиралась вверху в дощатую крышу. Ни одно полено за год не просело, не шевельнулось. Аким умел мостить! Одну чурочку к другой плотно укладывал вдоль стены: ни щелей, ни перекосов не сыщешь. Клал, будто кирпич каменщик. Каждую поленницу аккуратно разбирал сверху, чтобы не нарушить устойчивости. И день за днем шел до самого низа. В дровянике всегда порядок. Аким никому, даже хозяину, не позволял шастать в сарае, прикасаться к своему творению. Он его строил и рушил сам, даже рушил красиво, с пользой для дела. Аккуратен и скрытен батрак. Старается не гневить лишний раз хозяев, ничего не упустить из домашних дел.

Аким в печных топках заменил несколько выгоревших кирпичей, переложил каменку в баньке, обмазал глиной и проверил тягу, вложив в топку несколько сухих поленьев. Печь выдохнула клуб дыма и затихла. Аким даже встревожился, почему нет тяги. А когда швырок схватился, загудела, затрещала, выдыхая в трубу серый, густой, как у парохода, дым. Аким перекрестился.

— Слава богу! Угадал и с кирпичиками, и с глиной. Полыхнуло, хоть задвижку перекрывай! Зиму можно ждать спокойно.

Радуется Аким удали и прыти! Все сделал ладно, что требовалось. Хозяева довольны! Даже скупой на похвалу Петр Михайлович, и тот остался доволен работой. А уж Екатерина Даниловна да Авдотья Васильевна не нахвалятся батраком.

— Его не надо понукать, заставлять работать. Сам знает, что делать и как. И главное, никогда не противится. Может, и бывает недоволен, но отделывается шуткой или усмешкой. По крайней мере, вида не подает, — хвалилась Екатерина Даниловна мужу. — Очень справный человек.

— Хвалитесь его учтивостью, а душа-то у него закрыта! — корил жену Киприян Михайлович. — Скрытный он. Затаился.

Авдотья Васильевна по молодости стеснялась Акима да и не обвыклась в роли хозяйки. В доме хозяйкой была старшая, Екатерина.

После летнего отдыха возвратилась в Дудинское Мария Николаевна с дочерью священника. Чуть отдохнула с дороги и зашла к Екатерине Даниловне с холщовой сумочкой в руках.

— А где сынок?

— Ушел с Акимом к Верхнему озеру за грибами.

— А я ему леденцов томских привезла. Тебе, Катенька, сережки. Такие сейчас в Томске в ходу. Ну-ка, давай ушки, примеряем.

Сняли свои и поцепили новые.

— Тебе к лицу! — обрадовалась она. — А где дивильце? Иди, взгляни на себя!

Екатерина Даниловна посмотрела в зеркало. Чуть откинула с ушей длинные волосы. Украшения переливались янтарем.

— Спасибо, Машенька, за подарок. Я теперь должница. Попрошу Петра, чтобы он привез тебе подарок. Но это лишь в будущем году.

— Да не обременяйся пустяками, Катенька, — просила Мария Николаевна. — А леденцы оставь Сашеньке.

Сидели на диване в горнице. Мерно тикали часы, изредка передергивалась цепь с гирьками, да кто-то бубнил через стенку в магазине.

— Это Киприян Михайлович с Федором Кузьмичом беседуют о залежах. С твоим же рейсом прибыл на барже из Алтая горный мастер. Хочет пособить Киприяну руду медную добыть да переплавить.

Мария Николаевна сидела безучастно и к разговору и к руде, и к Федору Кузьмичу. В глазах гуляла рассеянность. Исчезли бывалый задор, смелость, знание советов на каждый случай жизни и сварливость. Она чувствовала себя беспомощной.

— Катенька! Катенька! — и слезы брызнули из глаз.

Мария Николаевна, стесняясь слез, уткнулась в плечо Сотниковой.

— Что с тобой, Машенька! Впервые плачешь! Кто тебя так расклеил, говори! Или влюбилась, а теперь места не находишь? Ты же раньше отвергала любовь? Говорила, это не для твоей вольной натуры.

Мария Николаевна казалась девушкой-гимназисткой, этаким несмышленышем, ищущим совета у взрослых. Екатерина Даниловна почувствовала, как слезы промокают ее шелковое платье.

— Я влюбилась, Катенька! Влюбилась! Еще весной! Перед отъездом в Томск. Но думала, отдых развеет блажь и я освобожусь от наваждения. Оказалось, бессильна. И все помимо моей воли.

Она всхлипывала, а Екатерина гладила волосы, потом разделила на две части и сделала ровненький пробор. Голова девушки покорно лежала на плече хозяйки.

— А кто он, твой избранник?

Машенька подняла голову и, как бы боясь будущей реакции на ответ, выдавила:

— Ссыльный он. Поляк из Старой Дудинки.

У Екатерины Даниловны округлились глаза.

«Ну, Машенька, хватила через край», — подумала она и спросила:

— Збигнев или Сигизмунд?

— Збигнев, Катенька, Збигнев! — шептала Мария Николаевна. — А у него в Кракове есть невеста. Что будет? Что будет? — закричала она. — Кончилась, Екатерина, моя свобода. Я в плену большой любви. Какая я тряпка, что позволила себя скрутить. Мне так не хотелось возвращаться сюда. Но какая-то сила, кроме обязанностей доучить твою сестренку, тянула снова в Дудинское. А там, в Томске, столько добрых и умных людей!

— Здесь тоже добрые люди, Машенька! И умные есть. Я их называть не хочу. Ум, он идет по какой-то одной стезе. Кто умный в торгах, кто в проповедях, кто в рыбалке, кто в воспитании детей.

— Я хотела сказать — не умных людей, а образованных.

— Что ты хочешь, Машенька! В Сибири все мал-мало грамотные люди на каторге, а вольных и умных мало. А Дудинское наше — за тридевять земель. Хотя этим летом был и ученый Шмидт, препаратор Савельев, геолог Лопатин с экспедицией. Все головастые. С ними общались и Киприян, и Петр, и рыбаки Бреховских островов, и долгане с низовьев Енисея. Будь бы ты летом в Дудинском, и ты бы с ними встретилась. Вон, шкипер Гаврила на барже. Начитанный и много повидал. А кто знает, кто он такой? Поляки, как встретились с ним, так и ахнули от его ума. А с виду вроде бродяга, бражник. Так что, Машенька, не тоскуй об умных людях, а сама воспринимай их умными. Ты теперь начинаешь понимать, Мария, что твои рассуждения о свободе женщины без любви — бравада. Стоило влюбиться, и ты стала бессильной перед любовью. Тебе и свобода уже не нужна. Я помню, как ты стращала меня ее потерей, потерей интереса к книгам, стращала меня самодостаточной жизнью, которая родит у меня лень и страсть к богатству. Как видишь, я осталась такой, какой ты знала меня до замужества. Любовь мне помогла кое-что осмыслить по-новому. Найти свежие опорные точки в семейных делах. Я поняла, моя любовь к Киприяну ушла на второй план, а на первый вышел сын. Для него открылась моя душа. Растет же он тяжело! Нравом крут, упрям, а стало быть, и жесток. И мои тщания сделать его мягче — не помогают. Видно, в крови такой! А кровь, как знаешь, я не могу заменить. Если ты уедешь, то через два года отдам его к псаломщику Стратонику Ефремову обучаться грамоте. Он будет учить Сашку по программе церковноприходской школы. Закон Божий, церковная и гражданская грамота, письмо, арифметика и начальные сведения из русской и церковной истории. Он грамотный, но выпивала. Отец ругает его частенько за переборы. А Сашок тем более нетерпим. У него не заржавеет сказать псаломщику прямо в глаза. Или развернуться и уйти с уроков. Он себя уже ценит.

— Знаешь, Катюша, говорить, что ты осталась прежней, — нельзя. У тебя много перемен. У тебя появился непроходящий страх за Киприяна, мотающегося зимой и летом по тундре, за сына, за домогающегося твоей любви Петра.

— А про Петра откуда знаешь? — испуганно прошептала Екатерина.

— Когда мы шли из Енисейска последним пароходом, Петр под хмельком долго изливал мне душу, говорил, что влюблен в тебя и не знает, как жить дальше. А прятать чувства уже не может ни от Киприяна, ни от Авдотьи. Смотрю, говорил, на жену, а вижу Екатерину.

— Пожалуй, ты права, Машенька! Страх у меня родился и не покидает, думаю, и не покинет. А с Петром мне, вероятно, тяжелее, чем тебе со Збигневом. Хочется ему нагрубить, пожаловаться Киприяну. Но разве за любовь грубят? Разве Петр виноват? Чувства ведь не закроешь в горнице, не зажмешь в кулак, не спрячешься от них за тысячи верст. Они всегда с человеком. И избавиться от них человек не в силах. Я не пережила еще такого чувства. Но вижу и по Петру, и по тебе, что очень тяжелая ноша — безответная любовь.

Мария Николаевна слушала Екатерину Даниловну и ни на минуту не забывала о Збигневе. Как он там? Читает, курит или рыбачит? Помнит ли о ней? Догадывается ли он о ее любви к нему?

— Я могу, Машенька, спросить, а как он относится к твоей любви? Есть на нее ответ или нет?

— Не знает он ничего! Я только в Томске ощутила, что люблю его. Хотела отбросить чувство, но не смогла. Миновали месяц, второй, третий, а оно сильней и сильней терзало душу.

— А если он надсмеется над тобой после признания? Эти шляхтичи, говорят, спесивы. Это здесь, среди русских, сдерживают свою нелюбовь к нам, к быдлам. Закон их сдерживает. И, как дворянин, твой Збышек вряд ли снизойдет до простолюдинки Маши. Честь дворянская не позволит. Это не русский купец Киприян Сотников, женившийся по любви на мне. Это польский дворянин. У них свои законы.

— Мне кажется, он не такой. Не спесивый. И он, и Сигизмунд обрусели на каторге, в ссылке. Хотя кровь польская играет. Гордость в душе до сих пор жива. А надсмеяться не посмеет. Дворянская честь не позволит оскорбить мои чувства.

— Надейся, Машенька! Но лучше держи сейчас чувства в узде и в секрете. Приглядись к нему. Постарайся понять его. Хотя в твоем состоянии ты воспринимаешь его только в розовом цвете. А кто разглядит темные стороны его характера? Вот тут и начнутся ошибки. Советую, не подавай виду о своей влюбленности. Веди себя ровно и со Збигневом, и с Сигизмундом. Но в беседах со Збышеком прояви больше внимания, ласки, даже голос делай мягче. Ну и, конечно, глаза. Они должны гореть особым огнем. Только не переступай порог. Сделаешь сама первый шаг навстречу — считай, пропала. Мужчины не любят уступчивых женщин.

Мария Николаевна все впитывала как губка, хотя, как должна вести себя женщина в период влюбленности, она знала по книгам. Но это улетучилось, забылось, когда влюбилась в поляка.

— И еще, — добавила Екатерина Даниловна, — неужели ты оставшуюся жизнь намерена посвятить Дудинскому? Сколько будет длиться его ссылка? Попадет ли он когда-нибудь под амнистию, чтобы снова уехать в Польшу? А будет ли он иметь такое право?

Мария Николаевна гневно сверкнула глазами:

— А ты в Санкт-Петербург собираешься, Катенька? Ты в Дудинском — навечно! И Киприян, и дети твои, и внуки. У тебя, наверное, и в мыслях никогда не возникало желания уехать из этого холода? А если и возникало, то Киприян гасил эти мысли. Ты думаешь, я не выдержу этой жизни, если настроюсь здесь жить? Выдержу! Я ради любви готова здесь сгинуть, лишь бы быть рядом с любимым. Пусть невенчанная, пусть греховная, но рядом с любовью.

— Эх, Маша, Маша! Была б моя воля, я первым пароходом уехала отсюда. Туда, где потеплее, где есть школа, где есть библиотека, чтобы сын рос настоящим человеком. Но Киприяна не пускает купеческое дело, а он — меня. Да я без него никуда! Вот такая теперь у меня свобода, дорогая Мария Николаевна!

На крыльце раздался топот. Это Аким с Сашкой возвратились. В лукошках — грибы. Екатерина Даниловна с Марией Николаевной вышли в коридор.

— Ну, здравствуйте, грибники, — обратилась к вошедшим Мария Николаевна. — Покажите-ка, что в лукошках?

Сашка осторожно поднял корзинку.

— Вот, тетя Маша, смотри!

— Ой, да тут грибов на зиму хватит! Какой молодец, Сашок! Может, и меня угостишь?

— Берите, тетя Маша, мое лукошко. Мне не жалко. Еще насобираю!

— Спасибо, я пошутила. Я лучше приду на жареные. А сейчас мой руки. Я тебя чем-то вкусненьким угощу!

Он подошел к рукомойнику, сунул руки под струйку воды, потом промыл глаза и вытерся. Мария Николаевна дала кулек помадок.

Глава 11

— Итак, Федор Кузьмич, кажется, мы завершили на бумаге наши задумки по залежам! Такой ясности в ведении подготовительных работ у меня за последние десять лет не было! Задумки рождались и умирали, отдельные зрели и обрастали свежими мыслями, страшили необъятностью, туманностью, грозили провалом и тратой денег впустую. А стало быть, разорением. А теперь мы с вами вроде золотоносный песок промыли на вашгерде. Земля, песчаник ушли — и остались крупицы золота. Крупицы — это главные дела, которые нам предстоит вершить, чтобы подойти к плавке, — потирал руки Киприян Михайлович.

— На бумаге, пожалуй, все учтено! Определена повинность каждого, кто будет задействован на разработке руды, очерчен круг дел, коими мы займемся. Даже час исполнения указан, — подтвердил Инютин. — Надо, не мешкая, завтра собрать ваших работных людей и начать подготовку к весенне-летней работе на копях.

Назавтра Киприян Михайлович созвал в дом приказчиков, Степана Буторина, Мотюмяку Хвостова. В горнице, за столом, уже сидели Федор Кузьмич и Петр Сотников. Киприян Михайлович с ворохом бумаг ожидал, пока рассядутся пришедшие.

— Други мои! Скоро десяток лет, как мы идем в одной купеческой упряжке. И что бы ни говорили, торговое дело на Таймыре отладили. И не только здесь! И обчане, и вилюйцы кормятся из наших лабазов. Песца в государеву казну даем, осетринкой даже Китай потчуем! Но жизнь идет вперед. Скоро чугунка всю Сибирь до океана стянет. И море Ледовое станет дорогой для пароходов. Пойдут иноземцы по морю к Енисею, а по нему до самого Красноярска. А нам надо шириться по тундре. Окромя рыбы и рухляди, пора и до меди, и до угля дойти. Урал, правда, ближе к столице, Демидов там много заводов понастроил, вытягивал из гор руду, и уголь, и золотишко!

— Да и на Алтае рудные горы он еще начал раскапывать. И заводы, заложенные им, до сих пор дают медь, железо, серебро. Только теперь государевы, — добавил Инютин.

— Сегодня мы подошли к разработке горных залежей и плавке меди. По сути, осталось два шага. И поступь наша должна быть твердой и уверенной, — продолжил Сотников-старший.

Замолчал. Глазами обежал лица своих соратников. Равнодушных не было. Каждый, кроме Инютина, горел желанием узнать об этих шагах!

— Первый. Подготовить все необходимое для проходки штолен, пробить их и вынуть руду. И второй. Соорудить плавильную печь и дать медь. Здесь, — он поднял руку с плотно исписанными листами, — изложены дела, которые предстоят каждому из нас до мая, чтобы в июне начать бить штольню и кладку медеплавильной печи. Здесь, к примеру, указано, что Степан Варфоломеевич Буторин должен со своими артельщиками и плотниками на месте залежей найти, отобрать и напилить сто пятьдесят кубов лиственницы для постройки барака. Соорудить барак, лабаз да баню, небольшую кузницу для заправки топоров, пил, кайл, ломов. Ну и так далее. Каждый из вас получит такую бумагу, обмозгует будущие деяния и начнет действовать. Какие неясности — ко мне или Федору Кузьмичу. Добавлю, — строго посмотрел он в глаза сидевшим, — вся меновая торговля должна идти своим чередом. В зиму предстоит отправить три обоза: один — в Хатангу, второй — в Толстый Нос и третий, рыбный, — в Енисейск. Продумайте мелочи, чтобы не было сбоев. Федор Кузьмич человек строгий, лежебочить не позволит.

Инютин пуще прежнего напустил на свое лицо строгость, грозно сверкнул глазами. У сидящих не дрогнул ни один мускул. Слишком тщедушным казался этот алтайский рудокоп. А дудинские ценили силу недюжинную и стать богатырскую. Инютин это знал. Он встал, чтобы хоть немного быть выше сидящих, и сказал, глядя поверх голов:

— Каждый из вас начинает новое дело. А по сути это постройка маленького медеплавильного заводика. Никто, кроме Петра Михайловича, который лет десять назад был на Алтае, ни бельмеса не смыслит ни в металлургии, ни в горном деле. Но прежде чем увидеть ручейки расплавленной меди, нам предстоит сделать тяжелую, вами ни разу не испытанную в жизни, работу. Я как горный мастер скажу. Самая трудная вещь в горном деле — это проходка. Долбить в полутемной пещере рудную стену. Кайлом или ломом врезаться в камень. Только руда крепче камня. Иногда за день пройдешь пол-аршина. К тому же топчешься в воде, слякоти тающей мерзлоты, с непривычно согнутой спиной. Затекают руки, ноги, шея. Из рук выскальзывают ломы, кирки, кайлы.

Он кашлянул, почесал бородку и понял, что проходкой припугнул мужиков, которые представили узкую штольню, падающую на рудокопа мутную воду и выступы непреодолимых скал. Но Инютин давил дальше:

— Это не рыбалка, не зимние аргиши, не колка дров. В проходке такие мужики ломались! До сих пор диву даюсь! С Буторина были! Здоровенные! А рударей из них не вышло. Потому я и хочу чтобы каждый ощутил, за какое нелегкое дело беремся. Тут все взаимосвязано. Какая-то связка не сработает, пострадает вся задумка. Затея Киприяна Михайловича смелая! Первый добытчик меди в губернии! И еще, Киприян Михайлович! Надо, чтобы отец Даниил освятил залежи. Я прошу всех очень ответственно отнестись к подбору людей. Условия будут жесткими. Вопросы есть?

Мужчины переглянулись, взяли со стола бумаги и тут же пробегали написанное, ища свою фамилию с заданием. Вопросов пока не возникло. Каждый помнил совет, что необходимо обмозговать все до мелочей и только потом решать с Сотниковым или с Инютиным. Но каждый невольно внутренне вздрогнул от обилия предстоящей новой работы, засомневался, сможет ли справиться.

Киприян Михайлович заметил некоторую растерянность:

— Я вижу, появился страх, не говоря о смятении. Так и должно быть, когда берешься за новое. Шапкозакидательства не требуется. Слишком за серьезные дела беремся, чтобы к ним легко относиться. Но и страха не должно быть. Не боги горшки обжигают! С углем пока повременим. Медь надо получить прежде всего. Она дороже угля.

Он перекрестился.

— С Богом и за дело!

В начале апреля, когда светлая пора воцарилась над тундрой, артель Степана Буторина, усиленная четырьмя плотниками Енисейской консистории, прибыла на пятнадцати оленьих упряжках к подножию горы Рудной. Добрались с Дудинского за двое суток.

Дни стояли солнечные, безветренные. Искрился на солнце снег. Стаи куропаток лакомились завязями появившихся пупырышек почек. Тени окружающих гор ползли по долине. Они то удлинялись, то укорачивались, то исчезали совсем.

Степан Буторин завез четыре теплых балка, весь плотницкий инструмент, провизию, маленький горн и наковальню для кузнечных дел.

Мотюмяку Хвостов разгрузил нарты и поаргишил назад — в Дудинское, оставив артельщикам две упряжки с двенадцатью оленями и двумя каюрами с женами из станка Потаповского, Михаилом Пальчиным и Дмитрием Болиным. Жены каюров быстренько поставили чумы, оживили эту безлюдную долину. Вьются дымки, на кострах кипит чай. Уже поставили железные печурки, расставили столики, посуду, разложили на земле оленьи шкуры. Постели накрыли пуховыми одеялами, сшитыми из разноцветных лоскутков. Артельщики диву даются, как юраки быстро обустроили жилище. Казалось, что они жили здесь всегда. А плотники ходят вокруг балков, разводят руками, не знают, как лучше расставить, чтобы не заносило снегом, чтобы солнце дольше заглядывало в окошко, чтобы ветер не выдувал тепло. Степан Буторин собрал артельщиков:

— Из девяти человек тундру знают лишь я и Иван Маругин, а остальные — ни бум-бум! Вон юрачки — не чета нам! Тундра для них — мать, а для нас — мачеха! Я расскажу, где удобней расставить балки, где сложить поленницу дров, инструмент, где соорудить нужник и кузницу. О баньке — особый разговор! Надо сделать так, чтобы мы жили не хуже, чем в Дудинском! А снег сойдет, стежки деревянные сделаем, чтобы болото у балков не месить. Этим вы займетесь завтра, а мы с Иваном пойдем выбирать кондовую лиственницу. Здесь будем жить не один месяц, а возможно, и не год. Делать все на совесть, как в церкви.

На второй день Буторин с Маругиным встали на охотничьи лыжи и поднялись на склон горы делать затеей. Легкие топорики Степана и Ивана при ударах отскакивали от стволов, как от железа.

Но с каждым часом затесей становилось больше и больше. Десяти-пятнадцатиаршинные лиственницы вздрагивали от топоров. Устали, присели на поваленную лесину. Закурили, сняли от истомы шапки. Солнечные лучи мягко лизали головы.

— Ну, Варфоломеич, погодка сегодня! Аж испарина выступила! — затянулся трубкой Иван Маругин. — Был бы весь апрель такой, лучшего не надо!

— Да испарина, Ваня, не от погоды! Затеей в пот вогнали! Работка не из легких! Ох, хлебнем мы лиха с этими лесинами! Ну, рубить, куда ни шло! А пилить! Какие зубья надо иметь, чтобы грызть этот гранит? Ох, достанется и пилам, и топорам! А мозолей набьем — не перечесть! Смолой затянет зубья! К этому надо быть готовыми.

— Ладно, старшой, не боись. Люди рубят ее, и мы осилим. Вот скажи, как вниз катать?

Степан почесал затылок, огладил огромной ладонью покрытую инеем бороду:

— Рубить, Ваня, для костра легко! А вот размеры соблюсти на такой лесине сложно. Ни топор, ни пила с одного прилада не ложатся куда нужно! Скользят, разъезжаются, как лыжи на льду. Думаю, приспособимся, набьем руки и на лиственнице. Мы не мастеровые, что ли? А катать — я знаю как! Да и Инютин рассказал, как катают лесины на Алтае. Сначала сделаем десятисаженевую просеку. Затем, по снежному насту, уложим по склону горы ровные бревна до самой долины. А по ним, как по полозьям, будем катать, а где и двигать. Работа не легкая! Но легче, чем на горбу тащить с такой высоты.

— Разумно! — поддержал Иван. — Надо найти хороший покат, чтоб сами катились.

— Найдем, Ваня! Мы не лыком шиты! И лес заготовим, и доски напилим, и барак с лабазом срубим. Вот пурги бы не помешали. Остальное — осилим!

День крутились на склоне плотники. Сделали семьдесят пять затесей. Даже на обед не спускались, пожевали сухарей да вяленого оленьего мяса.

— Не густо здесь кондовых стволов, — озаботился Иван. — День маялись, а выбрали с гулькин нос.

Степан окинул засечки на деревьях, в глазах от них зарябило.

— Если каждую завалим да доведем до ума, то хватит и на сруб для печи, и на барак, и на лабаз.

Иван стоял на своем, пытаясь убедить старшину, что мало затесей:

— Ты не забывай и про крепь. Почти две с половиной сажени уйдет на одну связку. Стало быть, надо еще столько же. Тогда, может, и хватит на первое время.

— Пока мужики хозяйничают на станке, мы завтра еще обнюхаем этот склон, только чуть выше. Может, еще кое-что найдем, — согласился Степан.

Вышли на небольшую полянку. Солнце ослепило. Легкие лыжи казались пудовыми на уставших от долгой ходьбы ногах.

— Давай присядем перед спуском, — предложил Степан и показал на огромный, торчащий из снега валун. Кинули под себя вареги, чтобы мягче сидеть на камне. Дышалось легко. Вокруг елани тонкие голые лиственницы, ели-доходяги, горемычные березки. Валуны не давали им жить. Над вершинами деревьев кружила полярная сова, разглядывая рассевшихся на валуне и дымящих трубками существ. Степан поднял ружье, прицелился, потом опустил ствол и искоса посмотрел на Ивана, как бы спрашивая согласия: «Можно снять глазастую?»

— Не надо! Пусть летает. Это мы влезли в ее владения со своими затесями. Стучали топориками, живность разогнали. Она высматривает мышей. Бог создал все разумно. Каждая тварь может жить сама по себе. Но зачем Он создал одних на съедение другим? Причем у многих жизнь взаимозависима. Не будет мышей в тундре — песцам каюк. С голоду подохнут! Куда идут по тундре мыши, туда — и песец. Он живет за счет мышей. Он враг для них, а они спасительницы. Вот и глазастая за счет мышей живет.

Степан слушал Ивана и скептически улыбался:

— Не убедил, Ваня! Мышь тоже хищница. Кроме травы ест жучков, пауков, червяков. Тоже кого-то лишает жизни! А жучки-паучки едят друг друга или тех, кто слабее. Вот олень — не хищник, а еда для человека и для волка. А над сильным и слабым зверем стоит человек с таким смертедышащим жерлом, как ружье. Он умнее, хитрее и сильнее самого сильного зверя. Выходит, человек тоже зверь. Только ум отделяет его от животного. Хотя Бог создал человека по Своему подобию. Среди людей властвует сила. Кто сильнее — тот и царь. Он может жизнь отобрать у слабого в любую минуту. А имеет ли право? Жизнь-то каждому дает Бог.

Буторин положил ружье на снег. Снисходительно посмотрел на Ивана.

— Что это тебя, браток, потянуло о смерти посудачить? Увидел, как я хотел сову сбить? Сама попадет в песцовую ловушку. Любит приваду на песца воровать. И попадает в кулему. Смертушку свою сама найдет.

— Тебе, Степан, это зачтется на том свете, что не стал сегодня душегубом. Может, я не так сказал. У совы нет души, но есть жизнь. Просто ты не стал птицегубом. Пусть упивается отпущенной ей жизнью.

Степан выбил трубку о сучок, посмотрел на летающую птицу:

— Не только сильные душат слабых. Зверье, как и человек, размножается. Хочет, чтобы его кровь жила. Все в природе идет вкруговую. Сначала — жизнь, затем — тлен. А из земли снова возвращаются на свет божий. Кто — травинкой, кто — ягодкой, кто — цветком, кто — букашкой, а кто — лиственницей. И каждое со своей судьбой. Мне много рассказывал о подобных вещах заезжий китаец. Да так понятно, что я верить стал.

Иван с любопытством слушал Степана, а потом вставил:

— Говоришь ты, старшина, занятно. Это ты слышал от китайца. А тот откуда знает? Книги читает? Все к месту: и травинка, и ягодка, и цветочек, и лиственница. А где душа человечья? В травке или в лиственнице? Нет ее там! Понял? Это все — россказни! Человек не может стать цветком или травкой после смерти. Потому что никто и ничто, кроме человека, не имеют души. А человек без души, что куль порожний! Его можно заполнить хоть рыбой, хоть дерьмом, хоть стружкой. Ему все едино, что в нем. Такие люди не понимают друг друга. Это и зовется бездушием.

Степан недовольно буркнул:

— Эх, Фома неверующий! Ты ведь тоже не знаешь, есть душа в травке или цветочке! А вдруг Господь Бог вложил им особую душу. И жизнь у них особая, не человеческая. Хотя они, как и люди, радуются солнышку, прячутся от холода, водичку пьют, как и мы, из землицы. А может, и говорят меж собой, а мы слушать не умеем. Потому сомневаемся. Но сказать твердо, что в природе все именно так, а не по-другому, — никто не может. Даже ученый Шмидт был, и тот во многом сомневается. Считаю, нельзя брать грех на душу, осуждая то, что создано Творцом. Он, наверное, умнее нас, — вздохнул Степан Буторин.

Ему казалось, он нашел нужные слова, чтобы остановить спор.

— Я думаю, — возразил Иван, — нельзя считать грехом поиск истины. Ведь, ища истину, мы ищем Бога, Степан Варфоломеевич.

— Сегодня для нас истина — найти ходовую лиственницу. И мы нашли! Еще затесей двадцать пять сделаем, и хватит леса до осени. А осенью — добавим.

От подножия горы вились дымки из балков и чумов. Плотники встали на лыжи и зигзагами пошли вниз, прочерчивая по склону причудливую линию. Они выбирали редколесье для просеки.

— С этого места, — показал Степан на пологий, без единого выступа склон, — лесины пойдут как по маслу. Здесь погоним просеку. А до нее придется на горбу таскать каждую лесину, хотя снегу на склоне по пояс, аж ивняк спрятал. Поваландаться придется вдоволь! — высказывался вслух Степан Варфоломеевич.

На следующий день Буторин собрал плотников, каюров с женами. Сидели на нартах у ближнего к балкам чума. По случаю схода зажгли костер. Потрескивали дрова, шипели угли от тающего вокруг огнища снега. Каюры в задумье курили трубки, попыхивая дымком, а жены жевали табак.

Степан подошел к костру, сдернул с головы капишон, пригладил взъерошенные волосы:

— Нас чертова дюжина. Одиннадцать мужиков и две бабы. Кашеваром я назначаю артельщика из Енисейской консистории Михаила Парфентьевича Селиванова. Как они сказали, Михаил — мастак в поварских делах. Лучше всякой бабы делает варево. Даже из топора кулеш сварит.

Сидящие засмеялись, а кашевар встал, поклонился в пояс:

— Люди честные, мил человек, Степан Варфоломеевич! Я мастак по плотницкому делу. Мне по сердцу лиственницу валить, а не уху солить. Муторное дело на всяк вкус угодить.

Старшина епархиальных плотников остановил Селиванова:

— Я с тобой, Михаил Парфентьевич, десять лет брожу по губернии. Сколько вместе кулешу съели? И эти годы ты кашеварил. А когда требовалось, прятал ложку за голенище, а в руки брал топорище. И всегда поспевал артельщиков насытить. Стало быть, рука набита. Не отнекивайся. Лучшего кашевара среди нас нет!

— Кашевара определили, а зольщиками в подмогу будут каюры Михаил Пальчин и Дмитрий Болин, — сказал Буторин.

Юраки согласно кивнули.

Степан Варфоломеевич продолжил:

— Вы топите печи, рубите дрова, колите лед для кухни, охраняете оленей и наш станок. Ваши жены латают прохудившиеся сокуи, бокари, вяжут вареги взамен изношенных, стирают наше тельнище и рубище, баньку топят.

— Баньку, которой нет? — засмеялся Иван Маругин.

— Баньку начнем рубить завтра. На днях Хвостов привезет кирпич на каменку. Чтобы плотники жили в тундре — и без бани! Я такого не видел. Завшивеем сразу без мытья, — говорил Буторин. — Одни мужики — на баньку, остальные — просеку рубить. Прямо отсюда. От станка. Дорогу прорубим, потом начнем лиственницу валить. Затягивайте, мужики, потуже кушаки, чтобы пупы не развязались. Лесины — тяжелые, много смолы держат. А енисейцы — будьте начеку. Видели следы волчьи? Каждый должен быть при ружье и с топором. Мало ли какая зверина заявится. Для отгона зверья станем кострища жечь.

Новый день не был похож на прошедший. Яркое солнце слепило рубщиков леса. На косогорах стал проседать снег. Наливались почки ивняка. В иные дни так солнце сушило кору от зимней сырости, что стволы деревьев исходили испариной. Лица плотников покрывались загаром. Перекликались топоры, падали с оханьем лиственницы. Веером рассыпался срубленный с сучьев лапник. Через неделю пробили просеку. Для пробы одну пятнадцатиметровую лесину скатили по косогору. Она докатилась до самого станка, правда, с двумя зацепами. Тонкий конец лесины обогнал толстый комель и развернул ее поперек. Выровняли ломами, надавили, и вскоре она покорно улеглась недалеко от балков.

— Слава богу, удачно выбрали покат, — ликовали Степан с Иваном.

— Сколько силенки сохраним! Надо поуспеть скатить весь лес, пока снег в морозе.

Склон горы теперь белел безлесой дорогой. Вверху, вправо-влево, он расходился широкими вырубленными полосами, правда, не сплошняком, а с одиноко торчащими чахлыми елями или тонкоствольными лиственницами. Это снизу смотрелось снеговой буквой «Т». Горы лапника трещали на огне, пропитанные синим дымом кострища, тепло которого разливалось над грязным, утоптанным и усыпанным зелеными иголками снегом. Дым поднимался до вершины горы, изгибался от дуновения и растворялся в малооблачном небе. Тупились топоры, вонзаясь в стволы, вязли в смоляной паутине, липнувшей к горячему железу.

По вечерам, после ужина, плотники счищали с лезвий цепкую смолу, точили топоры, клинили топорища.

— Сейчас бы керосину, вмиг бы смола отстала от железа, — подсказал Степану старшой церковных плотников. — Топоры вязнут, а пилу и подавно не протянешь. Такая бестия! Душу выматывает у пильщиков, поэтому мы всегда обходим лиственницу Сосна мягкая, дуб твердый, но и с ним с охоткой работается. А лиственница страшит плотников.

— Я понял! — сказал Степан Варфоломеевич и позвал каюра Дмитрия Болина.

— Браток, сгоняй в Дудинское и возьми у Сотникова бочонок керосину. Литров тридцать. Скажи, дела у нас идут споро, но пилы надо чистить керосином. И скажи, пусть Хвостов везет кирпич для бани.

Только уехал Болин, как подул шелоник. Темно-серые облака цеплялись за вершины гор, стряхивая иголки снега, зависали в ложбинах, закрыв для солнечных лучей небесные щели. В лесосеке срывалась поземка, металась по елани, налетала на стволы деревьев, на время угасала и снова вертелась. Ползло по земле снежное марево. Ветер навалился невесть откуда на верхушки, раскачивал, заставлял их скрипеть, биться ветками, нагнетая лесную тревогу. Смешались и вой ветра, и скрип деревьев, и шум россыпей снега, подхваченных его порывами. Степан завалил очередную лесину, поднял голову и с тревогой смотрел на приближающуюся пургу.

— Мужики! — закричал. — Ко мне! Надо убираться восвояси, пока совсем не разгулялось. Жаль! Всю делянку снова присыплет.

Собрали топоры, рогатины. Вешками пометили срубленные лиственницы на случай заноса, погасили костер и гуськом стали спускаться к подножию Рудной. Накинули капишоны парок на головы, отворачивали лица от снежной пыли. В чумах и балках дымились печи. Порывы ветра слизывали дым у самых труб и дымовых отверстий чумов и мигом размывали его в сыром воздухе.

— Сейчас привяжем балки к бревнам, чтоб в пургу не перевернуло. Занесем внутрь дрова, лопаты. Пригодятся в пургу. Запасайтесь терпением, енисейцы! По нужде ходить только по веревке. Черная пурга дня три будет, — предупредил плотников Степан Варфоломеевич.

Енисейцы заулыбались, мол, пошутил Буторин. Тот построжал:

— Я, друга мои, не шучу! В черную пургу потеряться — что сучок топором срубить! Потому веревка к месту! А то выйдешь, упрешься лбом в снежную стену, и завертит тебя ветер-шайтан во все стороны! Рядом с избой находили мертвых, заплутавших в снежной круговерти. Но уж после пурги. Человек кругами ходит у балка или избы, а вовнутрь не попадает. Шайтан его водит, пока не замерзнет.

Енисейцы присмирели. Как-то невольно сжались в жестких парках, будто пытались сохранить телесное тепло на дни черной пурги.

А Степан строжил:

— Ее и зовут черной, что снег темнеет, когда его крутит ветер до двадцати саженей в секунду. Никому спасения нет, если она застает врасплох.

Набожные плотники перекрестились. Быстро закрепили балки, занесли дрова. Решили по очереди чистить снег у дверей каждого балка, чтобы можно выбираться наружу. Кашевар Михаил Парфентьевич с Пальчиным кормили артельщиков. Чайники кипели в каждой «избушке на полозьях». Огоньки свечей вздрагивали при каждом порыве. Балки скрипели от ударов ветра. По крышам и стенам дробно стучал снег, будто кто-то стрелял мелкой картечью. Раскаленные докрасна конфорки печей отдавали тепло, тускнели и снова разгорались закатом от залетающего в трубы свежего ветра.

Когда кашеварил Михаил Парфентьевич, никто не видел, но артельщики, ставшие в пургу лежебоками, без варева не оставались.

Пришвартованные веревками «избушки на полозьях» выдержали беснующуюся стихию. Лишь несколько оленьих шкур, которыми обтянуты балки, лохмотьями висели на стенах. Пурга закончилась к концу третьих суток. Из занесенных балков выбирались через снежные штольни, пробитые в снегу. Прикрывали ладонями глаза от солнечного света. Воздух прозрачен, будто вымыт пургой. Над долиной стояла веселящая тишина. Все в округе казалось чистым, свежим, только родившимся на свет божий. Небольшие светотени лежали у застругов, очерчивая сугробы. В небе кружили совы, выискивая оголодавших за пургу мышей. Куропатки жадно набрасывались на торчащие прутики ивняка, не боясь появившихся из трехдневного заточения людей. Дмитрий Пальчин и юрачки отбрасывали лопатами снег от утонувших в сугробах балков.

— Ну, мужики, меняем топоры на лопаты и — на очистку лесосеки! — сказал Степан Варфоломеевич. — Накрутил шайтан снегу по самое некуда!

На склоне горы соорудили волокушу, прикрепили веревки и начали укатывать просеку. По вешкам откопали занесенные лесины. Всю ночь работали плотники и лопатами, и ломами, и топорами. К утру катнули первые бревна. Скрипели на ломах колоды, гудели катящиеся по деревянным полозьям ошкуренные лиственницы. А у подножия их сортировали, штабелировали. Один штабель на постройку барака и лабаза, второй — на штольни. Через три дня прибыли из Дудинского десять нарт с кирпичом, керосином и свежим хлебом. Кирпич сложили под крышу будущей бани, хлеб разнесли по балкам, керосин отдали кашевару. Он будет выдавать на чистку пил, на заправку ламп и на розжиг огня кузницы.

Хвостов пояснил Буторину:

— Степан Варфоломеевич, я не стал везти глину. У Угольного ручья, на склоне, есть она, — показал Мотюмяку Евфимыч в сторону Рудной, — отбросите снег и увидите. Надолбите ломами и кладите каменку. Кто печник?

— Печников трое. Из тех, кто нашу церковь чинил. Они и в бараке печь поставят. А за медеплавильню боятся браться. Никогда, говорят, не клали адову печь. Хотят чертежи взглянуть. Если в них разберутся, то, может, и согласятся. А нет, придется искать кладчика. Они же подсобляли б по его указке, — ответил Степан Варфоломеевич.

— Через неделю стану кирпич доставлять. Тысячи три, что покрепче для печи. А то иной уже в прах превратился.

— А что ж ты хошь? — спросил Буторин. — Лет тридцать стены держал церковные и уж с десяток — лежит в лабазе. Он — не вечный. Старится, как и человек.

— В этих местах дерево устойчивей обожженной глины. Вон новая церковь стоит лет двенадцать, и лишь дважды чинили. Холодновата, но крепенькая. Купцы для громады постарались в обмен на кирпич.

— Знаю, Мотюмяку Евфимыч! Святое дело сотворили Сотниковы и для земли, и для небес. Может, и нам еще кирпич послужит.

— Конечно! За четыре ходки пятьюдесятью нартами управлюсь, — заверил Хвостов.

Он стоял, покачиваясь, будто хотел что-то услышать от Буторина. Потом вдруг спохватился, подскочил вплотную к Степану Варфоломеевичу и легонько ткнул пальцем в грудь:

— И еще, Степан Варфоломеевич, чуть не забыл! Мерзлотничек небольшой соорудите! Где летом рыбу свежую, туши оленьи хранить? Людей кормить надо, а их летом много прибудет. Иван Казанцев обещал в начале мая муксуна подвезти. Пока кули с рыбой в снегу потерпят. А снег сойдет, куда спрячешь? От тепла порча пойдет! Я из Дудинского двадцать туш подкину. Будешь выдавать по векселям кашевару. А летом всю провизию возьмет на себя Сидельников. Он приказчик, ему и людей кормить. А у тебя забот полон рот, — посочувствовал Хвостов.

— Сочувствовать вы горазды. А как быстрее с лесом управиться — никто не подсобит и не подскажет. Ты мне еще и мерзлотник вешаешь. Я-то сотворю, да людей маловато. Тут с пилами была возня. Вязли зубья в смоле, как мухи в меде. Хорошо, старшина енисейцев подсказал промывать керосином. После него лиственничная смола, как вода, стекает. Продольные пилы славные попались — пильщикам под стать. И низовой, и верховой — выносливые, как волы. Пошла добротная доска. Видишь, в штабеле? Они же и точильщики. Точат пилы умело, со своими секретами. Но с нами пока не делятся! Ну да бог с ними! Главное, не просят выпить. Мои артельщики нет-нет да и кивают на зелье. А эти, богомольные, молчат. Перед трапезой крестятся, как и положено верующим. По характеру — добряки, мухи не обидят. Лишь старшина их нахрапистый. На старовера смахивает. Но болеет за громаду, за артель. Хотя старшина и должен быть таким.

— А мои, потаповские, как? — поинтересовался Хвостов.

— И Болин, и Пальчин — разворотливые. Дважды говорить не надо. Понимают с полуслова. И дрова, и печи, и олени в полном порядке. А уж кашевар — на всю округу! Я такого бы в свою артель взял. Что топором по дереву, что ножом по хлебу. Сегодня поужинаешь, сам убедишься, Мотюмяку Евфимыч.

Хвостов нетерпеливо дослушивал Буторина. Не привык он к длительным разглагольствованиям, да и пастухов своих от этого отучил.

— Много говоришь, мало делаешь! — не раз одергивал он болтливых пастухов. — Скажи двумя словами суть, о чем думаешь, и я пойму.

Пока старшина артельщиков рассказывал о делах, Хвостов думал о мерзлотнике. И когда наступила пауза, он взял его за руку:

— Пойдем, Степан Варфоломеевич, подыщем место. Надо строить рядом с бараком. В нем столовая. Для кухни нужны разделочные столы. Обязательно обей жестью, чтоб легче мылись. И про вытяжку не забудь. Сделай пять разделочных досок и пять деревянных шаек. Лед для мерзлотника колите в Угольном. По-моему, все передал, о чем просил Киприян Михайлович.

— Скажи Сотникову, пусть не беспокоится! Я такие мерзлотники чинил на Бреховских. Знаю, что почем. Сделаем ледник, как у нас на Минусе говорят. Только уж работы на мою артель навалили больше, чем на той бумаге. Подсобники нужны. Лес катать, доску штабелевать. Мы плотники, белая кость, наша доля — строить. А не сучки рубить. Для сучков держите сучкорубов. Будет Сотников навещать нас, пусть везет с собой четверых тунгусов, да покрепче. Работа тяжелая. Не хореем махать. Есть у тебя на примете крепкие мужики?

— Из Дудинского везти некого. Все при деле. Я скажу чтоб он взял нганасан из Норильских озер. Там полно должников. Пусть приезжают к тебе с семьями. Ставят чумы рядом с юрацкими и помогают. Рыбу себе на зиму они заготовят и здесь. А мясо родня привезет от залива. Киприян Михайлович еще раз хочет пометить наиболее удобные места для постройки барака, лабаза, печи. Начертить схемы будущих дорог для подвозки руды, угля, дров. Думает отсыпать их породой, особенно через болотистые места, через ручьи и мелкие озерки.

В ночь ушел на Дудинское аргиш Хвостова. Окрепли наметы снега, скованные морозом после черной пурги. Снова нахохлились куропатки, сидя стаями у кустарников ивняка и ожидая исчезнувшее тепло. Спрятались на исхудавших за зиму лиственницах, почти слившись с почерневшими ветками, крючконосые совы. Одинокие песцы нюхали воздух в поисках корма.

И лишь олени бежали налегке знакомой дорогой. Потели, фыркали, выдыхали серое облако. Слегка поскрипывали нарты, гуляли из стороны в сторону легкие иряки. Наст хорошо держал спешащий аргиш. Звенела тонкая кость, когда рога задевали рога. Мотюмяку на передней нарте изредка взмахивал длинным хореем и кричал: «Хэй!» Олени бежали по редколесью, хватали снег губами, водили головами, будто пытались выскочить из упряжи. К утру показался изгиб Енисея, а вскоре и рубленые избы Дудинского. Олени пошли правым берегом Дудинки. Через два часа аргиш был у Верхнего озера. Мотюмяку с каюрами распряг оленей, попил чаю в чуме пастухов и уехал на легкой нарте к Сотникову.

Через неделю, после Пасхи, Киприян Михайлович вместе с Инютиным и Хвостовым ушли на четырех легких иряках к артельщикам Буторина. Сначала решили заглянуть на Норильские озера, а затем навестить залежи. Благо от Норильских озер до горы Рудной — рукой подать. Не торопились. В весенней тундре, местами дышащей испариной, ехать легко и неутомительно. Останавливались, стреляли по куропаткам, разминали затекшие ноги, пили чай, пугали зайцев, объедавших ивняк. Мяли в руках тающий снег, подбрасывали снежные ледышки. Вели себя, как дети! Столько прекрасных забав вызвали долгожданная весенняя оттепель, прозрачный воздух и высокое серо-голубое небо! Инютин смотрел с любопытством на резвящихся мужчин. Они пали на снег и лежали молча, глядя в загадочное поднебесье.

— Вы как язычники. Думаете, с неба упадет манна небесная? Не дождетесь! Не упадет, хоть на колени станьте! Ко всему надо руки приложить и мозгами пошевелить. Здесь, в тундре, будем свою манну плавить — медь.

— Знаете, Федор Кузьмич, в такие минуты как воображение работает! Глядишь на эту высь не из-подо лба, а прямо. Глаза настежь, и, кажется, в них вмещается все небо. И чудится, ты один на один с ним, будто на исповеди перед Богом. И кажется тебе, что оттуда, через эту кисейную синеву, внимательно смотрят на тебя Его глаза. Смотрят вопросительно, как бы спрашивая: «В чем нуждаешься, Сын мой?» А ты молча лежишь на непорочном снегу, раскинув руки, открытый душой и телом. У тебя нет просьб к Богу, у тебя есть желание очиститься от грехов земных. Чувствуешь, как уходит из тебя вся плачевная юдоль и ты становишься чище и праведнее.

— Вы, Киприян Михайлович, заговорили складно. А что в голове у Хвостова? — спросил Инютин.

— Подобное, Федор Кузьмич! Здесь воображение по-другому не впечатляет, — ответил Мотюмяку Евфимыч. — Глаза наши там ничего другого не видят, а душа по-другому себя не чувствует. Православие — едино для всех, и верующие одинаково воспринимают небо. Да вы сами, Федор Кузьмич, лягте, отключитесь от забот земных на несколько мгновений. И почувствуете себя наедине с небом.

Федор Кузьмич встал с нарт, отошел метров на пять от лежащего Хвостова и упал спиной на девственное белое покрывало. Его небольшая фигура черным крестом впечаталась в снег. Он застыл, откинув назад выглядывающую из капишона голову. Бородка торчала под углом, а на худой шее из-под шарфа виднелся кадык. Сотников и Хвостов, уже сидя, с улыбками наблюдали за ершистым штейгером. А он тихо лежал, то открывал, то закрывал глаза, будто сверял истинную картинку неба с воображаемой. Мужик по натуре дотошный, он пытался отыскать какие-либо зацепки, чтобы опорочить рассказанное Сотниковым и Хвостовым. Но воспринимал все, как недавно они. Он забыл обо всем на свете. Даже о том, что лежит сейчас в тундре. В его душу входило умиротворение.

Сотников окликнул Инютина:

— Федор Кузьмич! Делу время — потехе час! Спускайтесь на грешную землю!

Штейгер молчал, не шевелился и не услышал голоса купца. Глаза его неподвижны. Он жил в своей фантазии.

— Федор Кузьмич! — наклонился Киприян Михайлович.

Тот как бы очнулся от голоса. Повел глазами и увидел лицо.

Небесная пелена медленно спадала. Он приподнялся на локте и оглянулся. Будто в дымке стояли оленьи упряжки, а рядом улыбался Хвостов.

— Где я? — непонимающе спросил он Сотникова.

— Были на небе, теперь на земле, в тундре! — засмеялся купец. — Теперь верите?

Федор Кузьмич медленно поднялся. Стоял, пошатываясь, будто опьяненный недавним потрясением. Снова уставился в небо.

— Нет! Отсюда — не то! Когда смотришь в небо стоя, оно буднично, обыкновенно. Да и ты в земных заботах. А лег, вроде из этого мира ушел в тот, поднебесный. Не наяву, а в мыслях ты там, в заоблачных высях. В этом есть что-то таинственное и загадочное для простого смертного.

— Мы с Хвостовым рады, что наши ощущения совпали. И вы восприняли это как таинство. Здесь, вероятно, человек ощущает себя ближе всего к Богу. Даже без молитвы. Он как бы избавлен мирской суеты и остается один на один с воображаемым вместилищем Бога. Там, где-то в бесконечности, и обитает Господь Бог, взлетевший с земли, чтобы с небес осязать всю ее, грешную, — рассуждал вслух Киприян Сотников.

— Верно, верю, люди православные. Я ни разу так не видел небо. Работа да работа. Все в землю смотрел, руду добывал. А поднять голову к тому, кто посылал мне фарт, даже и не думал. Правда, в церковь по большим праздникам ходил. Свечи ставил за здравие да за упокой. Крещусь перед тем, как за стол сесть. Вроде так заведено. Да стараюсь не делать людям пакостей. Вот и вся моя вера в Бога. И никто не сказал мне — много это или мало, чтобы угодить Богу.

— Богу не надо угождать, надо жить по Его заповедям, — поправил Мотюмяку.

— А я их не помню все. Знаю только: «не убий», «не укради», «не прелюбодействуй», «возлюби ближнего, как самого себя». Остальные шесть не знаю, о чем, — сказал Федор Кузьмич. — А над угождением Богу я могу поспорить. Ведь есть же святые угодники. Например, святой Николай-угодник. Вероятно, угождал он Богу?

Мотюмяку задумался. Потом глаза оживились, и он ответил:

— Угодник Божий, святой угодник. Это тот, кто угодил Богу святою непорочною жизнью. Он следовал Божьим заповедям и заслужил не только покровительство, но и канонизацию православной церковью. Это был такой же земной человек, как и мы, только безгрешен и с усердием выполнявший святые законы.

— Забавно! — удивился Инютин. — Чтобы быть чистым перед Богом, надо ни от кого не зависеть. Ведь каждого из нас может втянуть в грех любой человек. Жить среди людей без соблазнов невозможно. Только скит или монастырь еще могут сохранить от прегрешений. И то, если там собрались единоверцы и они их выполняют. А остальным неимоверно трудно удержаться от греха. Даже не в действиях, а в мыслях.

Хвостов благожелательно посмотрел на Инютина. Он понял, тот становится покладистей характером. Разговоры о Боге проясняют его практичный ум, учат не упрямиться, а соглашаться с чужим мнением, если он чувствует себя профаном в каком-то деле.

— Федор Кузьмич, от греха не спасет ни скит, ни монастырь. Только собственная воля человека да Господь Бог могут удержать от греха. Остальное — бессильно перед дьявольским искушением, — добавил Мотюмяку Евфимович.

— Ладно, спорщики! О святости можно говорить бесконечно и не найти верные ответы, — остановил их Сотников. — Отдохнули, чайку попили, на снегу полежали, о Боге вспомнили. Пора в дорогу!

Через несколько часов пути они увидели дымки.

— Вот и озера на виду, — показал хореем Мотюмяку Хвостов. — Вон чумы стоят.

На берегу занесенного снегом озера чернело свыше десятка чумов. Ехали опушкой редкого леса. Снег был испещрен санными полозьями, истоптан оленьими копытами и усыпан кусочками коры. Торчали пеньки срубленных деревьев, валялись ветки сушняка. Чуть справа, паслось оленье стадо. Округу усеивали сотни выбитых оленями ям-копаниц с ягелем. Позванивали колокольчиками наиболее ретивые олени. Пастух увидел упряжки, поднял хорей и воткнул в снег, дав понять, что он просит остановиться. Хвостов остановил бег, и вскоре к ним подъехал молодой парень, лет двадцати, на тройке быков с большими, местами спиленными, рогами. На нарте сидела собака. Она соскочила на снег, подбежала к упряжке Хвостова, обнюхала оленьи следы, повиляла коротким хвостиком и снова уселась на санки пастуха.

Пастух поздоровался со всеми за руку и попросил закурить. Курящим был один Инютин. Но Сотников всегда брал табак в дорогу. Не для себя, а для угощения тундровиков. Он знал, курящий тунгус более разговорчив и сговорчив. А если набьет трубку хорошим дармовым табаком, то становится доверчивей и добрей к гостю. Киприян Михайлович достал полный кисет, протянул пастуху.

— Бери, заправляй трубку! В стойбище табак кончился?

Пастух хитровато повел глазами. Чувствовалось, лукавит.

— Табак есть, но сыроват маленько! У вас, Киприян Михайлович, сухой, как серянки. Дыму из трубки будет много, как из чума. Кашлять буду меньше.

— Хитрец ты, братец, хошь купца объегорить. Кури на здоровье, а табачок сухим держи. Подсуши — и в кожаный кисет. Никогда не отсыреет. Понял? Да ты и сам знаешь!

— А кто в чумах? — спросил Хвостов.

— Никого! Все в большом чуме. Шаман камлает. Охоту рыбалку вещает, — ответил пастух. — Скоро лето. Гусь прилетит, рыбалка пойдет. А осенью песца, соболька ловить будем.

Сотников с Хвостовым понимающе кивнули головами.

— Хотели увидеть язычников, Федор Кузьмич? — спросил Инютина Хвостов.

Тот сделал гримасу сомнения.

— А почему засомневались? — спросил Сотников. — Как раз к часу поспели. Камлание шаман начинает. Только прошу, никаких вопросов. Молча наблюдайте, и все!

Остановились у большого чума. Он раза в два больше обычного семейного и предназначен для камланий. Из большого отверстия клубился дым. Снаружи казалось, внутри чума горит огромное кострище. В стойбище ни одной живой души. Лишь небольшие лохматые собаки крутились, ожидая хозяев, да стояло несколько оленьих упряжек.

— Этот чум для аргиша неудобен — слишком длинные жерди и тяжелый нюк. Зато для шаманских действ — в самый раз. Все стойбище входит. И для советов собирает князец людей, — пояснил Хвостов.

Жилище покрыто нюком из темно-серых оленьих шкур, вверху заканчивалось закопченным конусом из жердей, тонущих в сизоватых клубах дыма. У входа стоял высокий шест с поперечинами, на которые насажены грубо вырезанные из дерева фигурки зверей и птиц, а на его вершине — крупный силуэт гагары, покровительницы рода нганасан. Хвостов, подойдя к чуму, поднял полог. Украдкой вошли внутрь. Посередине горело большое кострище, вокруг сидели люди в ожидании камлания. Все молчали, погруженные в таинственную тишину. Гости тоже опустились на оленьи шкуры, скрестив ноги по-турецки. Оказались почти напротив шамана.

Шаман Нгамтусо сидел перед костром лицом к пологу. Он сквозь частокол подвески, прикрывающей глаза, разглядел вошедших. «Двоих знаю, третьего — нет!» — определил он. И вновь вперился в пляшущие перед лицом языки пламени. Инютин вгляделся в маску шамана. Она из дерева и расписана знаками в форме летящих птиц, бегущих оленей, воющих волков. На голове подобие шапки с металлической подвеской, прикрывающей глаза. И костюм, и шапка увешаны разноцветными лентами, колокольчиками и бубенчиками, издававшими звон при малейшем движении. На груди большая медная бляха, маленькие деревянные идолки нгуо и гагар. На спине веером рассыпаны цветные ленты с медными пятаками-бляхами. «Неужели они сами медь из руды плавят на шаманские безделушки? — задал себе вопрос Федор Кузьмич. — Надо спросить Сотникова». Нгамтусо сидел и задумчиво курил трубку из мамонтовой кости, будто выискивал что-то в горящем кострище. Слева и справа от шамана сидели два помощника-туоптуси. Один взял бубен, поднялся и начал сушить, вращая по солнцу над огнем. Отогревая бубен, он ходил вокруг костра, ударами пальцев проверяя эластичность и вибрацию кожи. Подготовив инструмент, помощник сел на место. Оба туоптуси в парках, капишоны свисали за спинами. Люди по-прежнему молчали, боясь помешать началу ритуала. Даже дети перестали шмыгать носами. И вот помощник по знаку шамана подал бубен, на крестовине которого Инютин увидел привязанные лентами маленькие бубенцы. Нгамтусо ударил колотушкой посередине кожаной мембраны, потом у самой обечайки. Сначала раздался рокочущий гул, затем почти шепот бубна. Шаман понял бубен: готов. И теперь он грациозно нанес колотушкой сильнейший удар по середине. Бубен загудел глухо и торжественно. Каждый звук летел по кругу конуса чума, оставаясь в ушах сидящих, потом с дымом уходил в высокое весеннее небо. Он никого не оставлял равнодушным. А шаман сидел и бил колотушкой, виртуозно поднимая бубен вверх или опуская вниз, отводя руку инструментом то влево, то вправо. Он начал, в такт ударам, раскачивать тело и выкрикивать слова. Потом послышались крик гагары, лай песца, вой волка, клекот лебедей, хорканье оленя. Нганасаны понимали его и подхватывали шаманский напев. Все вызывали на помощь шаману добрых духов-варагов: чум наполнился многоголосьем и резкими тревожными ударами. Шаман делал паузы, будто прислушивался, доходят ли просьбы до добрых духов. Глаза по-прежнему прикрыты частоколом бахромы. Блики костра гуляли по маске, по костюму, создавая у собравшихся впечатление, что тело шамана слилось с костром. Помощники легко подняли под руки шамана и поставили на ноги. Он в такт ударам начал приплясывать и ходить вокруг костра, имитируя движения оленя, летящих птиц, медведя, нарт. Напряжение нарастало. От частых ударов кожа бубна издает непрерывный гул. Туоптуси движутся за шаманом, готовые в любой миг поддержать. Его крики переходят в вопли. Тело кидает из стороны в сторону. Кажется, шаман вот-вот оступится и попадет ногами в костер. Наблюдающие за камланием, сидя на шкурах, повторяют движения руками, уклоняются вместе с ним от языков пламени, имитируя удары колотушкой, бьют ладонью о ладонь. Помощники поддерживают Нгамтусо за лямку у пояса, чтобы почти невменяемый шаман не упал в костер. Трещат ветки лиственницы, взлетают в воздух сотни искорок. А в глазах людей, поглощенных зрелищем, лишь мелькает пляшущий у костра человек. Черной пургой крутится вокруг высокого пламени шаман, выжимая из бубна неслыханные звуки. Теперь все слилось воедино: и рокот бубна, и блики почти танцующего костра, и вопли, и плывущее по кругу тело. И Сотников, и Хвостов, и Инютин теряют из виду камлающего человека. Вокруг кострища вращается какое-то серое пятно. Они пытаются отыскать глазами исчезнувшего прорицателя. Помощники в изнеможении стоят у костра, не в силах успеть за летающим по кругу серым облачком. Так продолжается несколько минут. Потом вдруг звуки бубна пропадают, напрочь размывается и уходит с дымом костра серое облако. А люди, очарованные камланием, находятся в оцепенении от таинства.

Медленно сходит оцепенение. Сородичи будто пробуждаются от короткого сна и видят изнемогшего шамана, бессильно повисшего на руках туоптуси. Шаман выглядит спящим. Слышно его тяжелое дыхание и прерывистый храп. Нганасаны ждут пробуждения шамана. В чуме затишье. Слышится лишь посапывание спящего да треск сучьев в угасающем костре. Все сидят, охваченные слабеющей волей шамана. Помощники бережно опускают его на оленью шкуру. Кажется, на шкуре лежит лишь его костюм, а хозяин ушел в Нижний мир. Еще несколько минут напряженной тишины. Сородичи знают, сейчас шаман держит говорку с умершими предками. Он с добрыми духами-варагами выясняет, будет ли летом рыба в Норильских озерах и куда аргишить нганасанам осенью для охоты на песца. Шаманский костюм зашевелился. Хозяин очнулся от забытья. Бормотал что-то непонятное, будто в бреду. К нему садится один из туоптуси и громко передает его слова сидящим в чуме.

— Я уже в Нижней земле. Большая очень быстрая река передо мной. Река больше Дудыпты. На том берегу чум. Перехожу реку вброд напротив чума. Вода валит с ног. Меня поддерживают под руки мои духи-вараги. Вхожу в чум и вижу старика с совсем черным лицом. Он лежит на шкуре и шепчет слабым голосом:

— Эй, ня, помоги мне рыбой, иначе я с голоду помру!

— Давай пущальню, помогу!

Встал старик, дал сеть и сказал, где стоит его ветка. Ставлю сеть в реку на ветке и сразу поднимаю. Все ячеи рыбой забиты. Выпутываю и кладу в ветку. Несу улов голодному старику. Он мне говорит спасибо и обещает, что нганасаны весь год с рыбой будут.

Сотников с Инютиным заметили, как потеплели глаза нганасан, услышавших предсказания шамана о хорошей рыбалке. А шаман шел дальше и дальше, странствуя среди духов и сородичей, давно ушедших в Нижний мир. Пообещал удачную охоту на песца, на оленя, внушая своим сородичам надежду на лучшую жизнь.

В чуме стало душно. Захныкал ребенок, кто-то взорвался долго сдерживаемым кашлем, кто-то стал жевать заложенный за щеку табак. Но уходить из чума никто не стал, кроме Сотникова, Хвостова и Инютина. Вышли на солнышко. Инютин дрожащими руками набил трубку табаком и долго не мог запалить. Балагур, скептик, не верящий в подобные языческие вывороты, он был потрясен, как ему показалось, превращением шамана в летающее вокруг костра облачко и тем, что тот своими выкрутасами сумел так заморочить голову, что стал верить в эту круговерть. Он глядел то на Сотникова, то на Хвостова, но те, казалось, не восприняли шаманские чары. Пожалуй, только двое из всех сидящих в чуме. Взглянуть на них он успел только однажды, а потом видел летающее пятно, полыхающий костер. Штейгер медленно выходил из оцепенения. С грустью возвращался в печальный мир.

— Хватит, Федор Кузьмич, где-то блуждать, возвращайтесь в старую жизнь! — потряс за рукав парки Мотюмяку Евфимович. — Вы меня видите?

— Вижу, но как в тумане, — озвался Инютин.

— Значит, еще не отошли от чар шамана, — подтвердил Хвостов. — Лягте на снег, как прежде, и окунитесь мысленно в другой мир. В поднебесье. Все улетучится.

— Дайте хоть покурить спокойно, — взмолился Инютин. — Может, и без неба обойдется.

А сам по-прежнему смотрел как бы сквозь Хвостова. Но трубку курил увереннее, чем после выхода из чума.

— Вот вам и язычники, Федор Кузьмич! Такого в православии нет! — сказал Киприян Михайлович.

— Есть, Киприян Михайлович! У нас это называется чудесами. То икона чудотворная вдруг заплачет кровавыми слезами, то целебные источники появляются у скитов святых. И здесь та же чертовщина. Только не икона, а шаман-чародей. Всех взял чарами, кроме нас с вами. Мы знаем эти камлания. Перекрестились перед тем, как в чум войти. А Инютина не упредили. Хотели, чтобы сам убедился в шаманской силе, — сказал Хвостов.

Инютину не до разговоров. Он плохо воспринимал, о чем говорили Сотников с Хвостовым. Федор Кузьмич отошел от большого чума, увидел ненаслеженный пятачок снега и лег на спину. Он закрыл глаза, усилием воли вытеснил мысли о шамане и закрыл картину шаманской пляски видом синего неба. К нему подошли его спутники.

— О! — сказал Мотюмяку Евфимыч. — Дело улучшается. Уже появился былой блеск в очах.

А Федор Кузьмич реально видел мужчин, отчетливо слышал и понимал разговор. Трижды перекрестился, лежа на снегу, и с надеждой смотрел в высокое небо.

Из чума слышались голоса. Вероятно, закончилось камлание. Люди выходили наружу, закуривали, собирались кружками и говорили о шаманском обряде. А князец Нинонде, по-лисьи тихо, подошел к гостям.

— Киприян Михайлович! Помогите сетями. Шаман обещал много рыбы.

Сотников посмотрел на князьца.

— А если б мало было рыбы, то не покупал бы у меня сети?

— Не знаю! — заюлил князец.

— Наоборот, когда плохая рыбалка, надо выставлять больше сетей, а не на шамана надеяться. Ты о своих людях больше думай! Чем кормить будешь в плохой год? Надо запас держать сухим: и муку, и порох, и чай, и табак. Да рухлядь хорошую иметь на мен. А то род твой в должниках ходит. Стоишь на рыбных озерах, а рыбачишь плохо. Стада дикие рядом ходят — мало оленя бьешь. Песец на Авам уходит, ты сидишь у Норильских гор. Плохой ты князец, похож на долганина Матвея. Пить любит, гулять любит, работать — нет. Ты б взглянул, как юраки живут, особенно рода Сурьманчи, Выся. Богатые! И все у них есть. Потому что ловки и в охоте, и в рыбалке, и в аргише. Знают, где лучшие места для промысла. Одним словом, езжай в Дудинское к Сидельникову. Песцом сможешь рассчитаться?

— Есть маленько. Приеду, привезу нарту рухляди, — ответил Нинонде.

Из чума важно вышел шаман Нгамтусо. Остановился, крутнул головой. Налево, направо поводил носом, будто принюхивался. Помощник набил шаманскую трубку, прикурил и протянул хозяину. Тот крепко затянулся раза три подряд, выпустил изо рта клубы дыма и пошел к дудинцам.

— Здравствуйте, гости! — протянул руку Сотникову, затем Хвостову, а за ним и Инютину.

Инютин боязливо отдернул руку.

— Не бойся! — миролюбиво сказал Нгамтусо. — Я вижу, ты в наших краях человек новый. На камланиях надо быть до конца. После завершения моего общения с духами я снимаю с сородичей шайтанский туман. Сейчас через руку снял и с тебя.

Сотников и Хвостов слышали слова наганасанского шамана. Инютин как-то скукожился, будто усох. Заходили желваки, а в глазах вспыхнула тревога.

Шаман спросил у Сотникова:

— Киприян Михайлович, почему гость у нас грустный, глазами бегает, как заяц, песца учуявший?

Киприян Михайлович остановил Нгамтусо:

— Негоже так гостя встречать! Он человек смелый. Людей не боится. Камлание видел впервые. Напустил ты на него дурману, у него страх из души не выветрился. Шайтан его страшит.

— Я страх с него снял. Он снова будет смелым и упорным. И начнет верить в чудеса, — заверил шаман.

А Киприян Михайлович снова обратился к Нинонде:

— Князец! Мы-то заглянули по делу. Твои люди, видно, говорили, что в Норильских горах лес рубят. Чумы, балки стоят. Людей чужих много.

— Говорили, Киприян Михайлович. Сказывали, собираешься горючий камень крошить и медь плавить. Тундру жаль, загубишь. Все зверье убежит. Кто — в тайгу, кто — к Ледовому морю!

— Ты же знаешь, Нинонде, зверья там почти нет. Окромя зайца, лисиц. Олень, песец туда редко заходят. Горы их пугают, корма нет. Ваши угодья мы не тронем, — заверил Сотников. — А если говорить толком, тундры на всех хватит. И нам, и нашим детям, и внукам. И рек, и озер, и пастбищ, и зверья. Людей бы хватило. Тундра огромная, а людей мало!

Выкурив трубку, шаман Нгамтусо вошел в разговор:

— Киприян Михайлович, вы людей пришлых в станки собрали, а тундру нганасанам, долганам, юракам сдали. Кочуйте, пока подохнете. Платите ясак царю, а мы вас потихоньку подкармливать будем мукой, чаем, вином, табаком. Мы тьму лет без них жили и еще бы хотели. Но теперь вино и табак переживут нас. Аргиши тундру оживляют, а станки умерщвляют. У станков рыбы нет, песца нет, оленя нет. Путики ваши от станков за двадцать верст. Тундра боится чужих. Прячет от них и рыбу, и песца, и оленя, и ягоды, и грибы.

— Успокойся, великий чародей! Не все могут кочевать. Вы никогда не были привязаны ни к чуму, ни к своей упряжке оленей, ни к месту, где родились, ни к одному озеру или к одной реке. Вы в тундру ничего не вкладываете. Из тундры только берете. Вы, пока живете, как паразиты, как блохи у собаки. А пришлые — люди оседлые. Они привыкли жить под крышей, а не в чуме, спасаться от холода в теплой избе. Иметь все свое. Свой станок, свою избу, своих собак, свои сети, свои угодья для охоты и рыбалки, своих батраков. Жить, работать и охотиться на одном месте. У нас в крови привычка, наряду с общинным, иметь и свое, личное. Так заведено испокон веков. Помни, что ни ты, ни Нинонде никогда бы не согласились жить нашим порядком. Кочеванье — ваша жизнь. Привяжи вас к одному месту, и погибнете, как голодный песец в кулеме. Потому каждый народ издавна живет своими обычаями. Я не осуждаю кочеванье. Кочуют и киргизы, и казахи, и якуты, и эскимосы. Вероятно, им легче выжить при таком способе бытования.

Киприян Михайлович говорил и смотрел в глаза то шаману, то князьцу. Их лица медленно, но светлели. Он понял, что сможет переубедить родовую знать и сумеет вывести из заблуждения в оценке бытового уклада пришлых.

— И никто из пришлых не посягает на ваше добро. Правда, есть ухари — приказчики, офени да некоторые из старшин станков, которые норовят надуть ваших сородичей при меновой торговле. Так пусть мен ведут трезвыми, а не пьяными. Муку, порох просят вначале, а не вино. Не успели сторговаться, а перво-наперво бражничают. Потом пускают в ход ножи. Если бы не мы, то вымерли бы, как мамонты.

Шаман Нгамтусо закрутил головой:

— Ну это, как говорят русские, на воде вилами писано, Киприян Михайлович! По преданию, род мой появился здесь за много лет до Рождества Христова. Верно я говорю, Мотюмяку?

— Верно! — поддержал его Хвостов.

— И не вымерли мы! Вы, русские, появились здесь зим двести пятьдесят — триста назад. Пришли с крестом и пищалями, а мы уже здесь кочевали. Так кто хозяин этой земли?

Сотников с усмешкой ответил:

— Вишь, как сейчас заговорил! Наверное, давно мысли в голове носишь? Мудрость свою чешуей забиваешь! Когда муки нет, чаю нет, сетей нет — хозяин здесь Сотников! Ко мне едете просить. Даже шаманские камлания не помогают. Считаете меня главным шаманом. Потому что я все могу. Ведь хозяином считается не тот, кто первым осел на земле. А тот, кто мотыгой ее сдобрил, свежей жизнью наполнил. Сначала были стрельцы да казаки, а потом пришлые люди. С тех пор пошел ясак в царскую казну. А царь стал вам помогать Божьей верой. Хоть род ваш так и остался в черной вере. Долгане и юраки крещеные, а вы пока нет. Ты пойми, великий шаман! Я без тебя проживу, ты без меня — нет! Я имею в виду не нас с тобой, а наших людей: нганасан и русских. Ты уже не проживешь без хлеба, без пороха и ружей, хороших неводов, табака и вина. Вы уже забыли, как жили в старину, до нашего появления. Многое, что мы завезли, вошло в вашу плоть и кровь. И доброе, и худое. А хозяева здесь те, кто фартово управляется и на охоте, и на рыбалке, и в торге, и в семье. И юраков, и долган, и нганасан в тундре более трех тысяч душ. А хозяев — единицы! Вот обрусевший нганасанин Хвостов, юраки Сурьманча и Высь. А из долган — и назвать некого! Не сможете и не станете вы хозяевами этой земли, потому что привыкли жить одним днем, грамоты не разумеете. И шаманам, и князьцам надо заставлять сородичей перенимать лучшее у затундринских крестьян. Сколько их, крепких хозяев, только по Енисею! И Кокшаровы, и Теткины, и Лаптуковы, и Казанцевы, и Байкаловы. Я могу назвать еще нескольких домовитых крестьян, на которых держится низовье. А батраками у них ваши люди. Правда, нганасан мало, а долгане и юраки в каждом станке. Тебе надо камлать людям о другом. О том, что не охотиться и не рыбачить — это самый большой грех. Это хуже, чем бражничать и бить жен своих. Таких лежебок и варнаков гнать надо из родов, из стойбищ к шайтану. Без дела им в тундре — смерть. А в стойбище лежебоки знают, родня не даст с голоду умереть. Потому у вас мало песца, рыбы, оленя. Вы остаетесь бедными. Чумы дырявые, парки холодные, олень слабый, люди от болезней мрут.

— Да ты не серчай, Киприян Михайлович! — остановил Нинонде. — Мы всегда твои добрые советы помним, но не всегда понимаем. Ты старше нас и мудрее. Может, нашу кочевку и нельзя вести по-другому. Люди не хотят ни веры вашей, ни изб ваших, ни пароходов. Все это от шайтана. А наши сородичи боятся его и верят только одному Нгамтусо.

— Веру у вас никто не отнимает! Шаман так шаман! А у нас священник Даниил и вера православная. Вера верою, а заставить своих людей «добывать хлеб насущный в поте лица своего» надо и князьцам, и шаманам. Как? Надо вам самим обмозговать. Бабы ваши труженицы, а мужики совсем захирели. Вот их и запрягайте в упряжку, как оленей: охотиться, рыбачить, пасти строить и настораживать. Одним словом, у вашего рода очень мало похоти, а отсюда мало и стремлений. Вызовите у людей больше желаний — жить станете лучше. Вы же должники и у меня, и у хлебозапасного магазина. Я прошу, Нинонде, отбери четырех крепких мужиков и направь на копи в Норильские горы. Там их ждет Буторин. Работать будут за долги, а едой я обеспечу. Это надолго. Можно ехать с семьями.

Нгамтусо недоверчиво посмотрел:

— А говорил, без меня обойдешься?

— Обходился! И сейчас могу. Но когда-то надо вам отдавать долги?! Буторин заставит их работать. Каждый день, а иногда и ночь. Потаповские юраки помогают плотникам. Степан Варфоломеевич доволен.

— Будут люди, Киприян Михайлович! Через два дня саргишат к Буторину — заверил Нинонде.

Глава 12

Майским солнечным утром Мотюмяку Хвостов вышел на берег Енисея. Захотелось по реке сличить многолетние наблюдения за приближением весны. С крутояра зорким взглядом обошел левый, наволочный берег, терявшийся в далеком мареве, нависшем где-то над Потаповским. Оттуда, идущая вместе с ледоходом, весна гнала воздушные волны в низовье. Потом осмотрел забереги, вытянувшиеся вдоль острова Кабацкого.

— Однако весна берет свое! — воскликнул радостно и снял песцовую шапку. Теплые лучи солнца касались кудрявых волос, грели затылок. В теле чувствовалась особая сила, на душе — радость за себя, что пережил еще одну лютую зиму.

«Спущусь-ка вниз, ближе к Енисею», — подумал он, сел на валявшуюся у ног короткую баржевую доску и скатился, будто на саночках, с высокого угора.

— Хорошо несет! Быстрей, чем на оленях! Молодцы, детишки! Добрый покат облюбовали, — восхитился он, поднявшись с доски и оглянувшись на ледовую каталку. Спрятанная снегом песчаная коса испещрена нартами водовозов, охотничьими лыжами, собачьими лапами и куропачьими лапками. На ней теплее, чем на угоре. Слежалый снег без просадки держал легкое тело. Хвостов потянул носом. Не было привычного, холодящего нутро озноба. Понял, зимний мороз обессилел, смешавшись с южными ветрами. У подножия крутояра слышалась трескотня куропаток, облюбовавших прибрежные ивняки. На безлюдной косе радостно щебетали вернувшиеся домой полярные воробьи-пуночки. Воздух бодрил и дарил радость.

«Надо с кирпичом быстрей кончать. Не дай бог, развезет тундру, и тогда до осени, — думал нганасанин, — сегодня же скажу Сотникову».

Назавтра, к полудню, готовый обоз вытянулся вдоль единственной сельской улицы. За обозом — двадцать запасных оленей с десятью порожними нартами. Каюры в последний раз перед отходом проверяли упряжь, осматривали копылья, полозья нарт. Тяжелые санки продавливали промерзший сверху наст. В голове аргиша Хвостов с Сидельниковым о чем-то беседовали. Подошли Киприян Михайлович с Федором Кузьмичом.

— Во сколько ходок выльется кирпич? — спросил купец у Сидельникова.

— Думаю, еще пару караванов — и за глаза хватит, — ответил Алексей Митрофанович. — Остальной пусть в лабазе. Целей будет.

Инютин не вступал в разговор. Он не знал, сколько кирпича уйдет на кладку всех печей. А вот Хвостов поддержал Сидельникова.

— Киприян Михайлович, а ведь Алексей Митрофанович прав! Жаль, туда лишний завозить. Тут он хоть сухой в лабазе лежит. Там будет под открытым небом. Он и так крепость потерял из-за давности. А если попадет под дожди и ветры, то от него останется одно крошево.

Сотников глянул на Инютина. Тот по-прежнему молчал, дав возможность купцу самому принять или отвергнуть предложение Сидельникова. Купец сжал рукой бороду, отпустил и согласно кивнул:

— Добро! Завозим три тысячи. Не хватит — добавим осенью.

Звенели колокольчиками готовые в дорогу олени. Стояли у нарт каюры, о чем-то судача и дымя трубками. У изб выпущенные из катухов собаки грелись на солнышке, лизали ноздреватую снежную корочку. Солнце висело над Кабацким, веселыми лучами приглашая караван в дорогу.

Хвостов как-то за обедом рассказал детям о Норильских горах, о горючем камне и медной руде, из которой льют не только пушки, но и бляхи, похожие на ту, что висит на шее у Киприяна Михайловича как символ государственной власти. Загорелись глазенки у сыновей Хвостова. Уж больно захотелось увидеть горы, где спрятаны дивные камни! Хвостов вопросительно глянул на жену Варвару.

— Пусть едут! — сказала она. — Пусть приглядываются к делам других. Может, и себе выберут по душе. Тем более погода в тундру зовет.

Она приготовила еду в аргиш, одела на детей парки, бокари, песцовые шапки. Когда дети вышли на улицу, к ним привязалась любимая Мунси. Она прыгала на задних лапах перед мальчишками и радостно скулила. Дельсюмяку угостил куском жареной оленины.

— Ешь, Мунси, скоро в дорогу!

Это наблюдал якут Роман, стоя у собачьего катуха.

— Не давай ей мяса, Дельсю! Я ее утром кормил вместе со всеми. Ух, хитрюга! Они большой чан сожрали. Отяжелела. Так и пролежит на нартах до самых гор. Вы ее шуганите. Пусть побегает за куропатками, растрясет жирок!

Якут Роман сказал старшему Хоняку:

— Не забудь! Вон, в том менкере мясо для собаки. Не хватит, возьмете на обратный путь у Болина.

Хоняку приласкал лайку:

— Видишь, Мунси, дядя Роман о тебе заботится, как мама о нас!

Мальчишки сняли шапки и положили на нарту, откинули капишоны. Варвара постучала в окно и пригрозила:

— Зачем шапки поснимали, сорванцы? Растаяли уже?

— Жарко, мама! — провел рукой по волосам Хоняку. — Голова вспотела!

Мать выпорхнула из избы.

— Это здесь жарко! Жара обманчива. Надевайте сейчас же шапки! В тундре ночевать будете. От тепла не отказывайтесь! Храните его всю дорогу! Ну, с Богом!

Она поцеловала пухлощеких сыновей, затем подъехавшего на упряжке Мотюмяку.

— Смотри, Митя, поосторожней. Особенно на озерах.

Хвостов усадил детей на второй иряк, сам — на первый. Мунси улеглась на нарту рядом с хозяином.

— Держитесь крепче! Сейчас едем к обозу! — крикнул отец.

Натянулась вожжа второй упряжки, привязанная к первой, и олени покорно двинулись за ней.

Мотюмяку вел обоз с тяжелыми нартами по озерам и отлогим речным берегам, где слежавшийся наст был тверд и плотен. Он мотался на легкой иряке вдоль растянувшегося каравана, подбадривал каюров, справлялся о прочности упряжек. Мотюмяку понимал, караван должен идти в ровном темпе, чтобы не сбилось дыхание оленей. Любая, даже короткая, остановка отбирает дорогое время, сбивает дыхание животным, приводит к наезду нарт друг на дружку, поломкам и растряске клади. Во время рывков у тягловых оленей хрустели шейные позвонки. От натуги их глаза были навыкате, упряжь впивалась в тело, вышоркивая шерсть. Олени тяжело дышали, постанывали. Бока парили на солнце! Казалось, идут из последних сил.

Местами проваливались в глубокий снег. Особенно доставалось первым упряжкам, пробивающим дорогу. Приходилось меняться местами, ставить то в голову обоза, то в хвост. Первый день шли до полуночи. Остановились у двух невысоких сопок, наполовину опоясав их цепочкой нарт. Зажгли костры. Ужинали прямо у огнищ. Оленей не выпрягали.

— Через четыре часа аргишим дальше. Не дадим оленю застояться, — объявил по цепочке Хвостов. — Проверьте сбрую, копылья. Все-таки кирпич — не нюк и не рыба. Камень есть камень. У оленя уж пена!

Каюры осмотрели кладь, кое-где переложили кирпич на запасные, ослабили упряжь. Кто хотел спать, прилег на нарты, а остальные сбивались кружками у костров, курили трубки и точили лясы.

Оставалась половина пути. Олени отдыхали после трудного перехода, стоя или лежа на снегу. Сам Хвостов отдыхать не собирался. Он прошел вдоль полукольца обоза, поговорил с каюрами, потом направился к запасным упряжкам, осмотрел их и остался доволен. Любой из двадцати упряжных оленей готов был хоть сию минуту заменить заболевшего, подвернувшего ногу или сбившего копыта животного.

В обозе два ружья: у Хвостова и у каюра Тубяку. Один идет во главе аргиша, второй — замыкает. Хоть зимник в эти месяцы не пустует, но зверья опасаться надо. Каюры уже не однажды у дороги видели волчьи следы, хотя сами волки на глаза не попадались. Идущие в обозе олени нюхом чувствовали затаившегося волка, косили глазами, раздували ноздри, опасались зверя. А тот следит за людьми и оленями, выжидает, когда зубы показать. После первой поездки каюры рассказали Хвостову, что в Угольном ручье ста я близко подходила к стаду. Дважды отгоняли стрельбой. Одного ранили в ногу, от стада ушел на трех, оставив на снегу кровь.

Время подходило к четырем утра. Зашевелились люди и олени, зазвенели колокольчики. Потекли дымки курительных трубок.

— Пое-ха-ли! — протяжно крикнул и махнул рукой Хвостов. И заскрипели груженые нарты по снежному бездорожью. Тундра ожила голосами, скрипом нарт, хорканьем оленей. Верст через десять Хвостов с головы обоза подъехал к Тубяку:

— Ты следи за тундрой. Я на часок отлучусь с сыновьями проверить капкан на волка.

— Ладно! Поосторожней — на стаю не напорись! — поостерег опытный Тубяку.

Две легкие нарты отвалили от обоза и ушли по берегу безымянной реки. Шли по волчьему следу. Проехав версты четыре, Хвостов остановил оленей.

— Смотрите! — показал детям. — Вот волчьи следы!

Те, убаюканные долгой дорогой, спали, прижавшись спинами.

— Эй, охотники, глазки открывайте! Волка встречайте!

Дети непонимающе смотрели на отца. Тогда он взял их руками за парки и чуть-чуть встряхнул. Мальчонки завертели головами.

— Ну вот, проснулись. Видите, у нарт волчий след.

Сыновья вытянули шеи.

— Да не этот! Это оленьи копыта, а рядом волчьи. Посчитайте, сколько у волка на лапе подушечек? — спросил он старшего.

Тот непонимающе глянул на отца.

— И ты не знаешь, Дельсюмяку?

Младший сын зарделся и помотал головой.

— Какие же у меня горе-охотники, если след оленя не отличаете от волка. Посмотрите на лапы Мунси. У нее такой же рисунок, как у волка. Только лапа волка раза в два больше, чем лайки. Поняли?

Дети смотрели то на лапы Мунси, то на волчьи следы.

— Посчитайте, сколько волков здесь прошло? — спросил Хвостов. — Ведь до ста уже считаете. Быстрее соображайте, время не ждет.

Братья присели и считали следы.

— Не забудьте, у волка четыре ноги, как у оленя, — предупредил, смеясь, отец.

— Уж это-то мы знаем, — недовольно выговорил Хоняку. — Не раз разглядывали шкуры у нас на полу.

Считали, сопели, сомневались, пересчитывали. Наконец более смелый Хоняку выдал:

— Мы идем по следу стаи. Пять волков.

— Правильно! — обрадовался Хвостов. — А подушечек на лапе у волка сколько?

— Пять! — ответил Дельсюмяку, сомневаясь.

— Верно, сынок! Все пять хорошо отпечатались на крепком насте. Видно, звери крупные. Сейчас смотрите в оба. Они совсем недалеко.

Хвостов зарядил «зауэр», положил на колени и поднял хорей. Олени пошли к невысокой сопке, оставив в стороне волчьи следы. Хвостов увидел вешку, где стоял волчий капкан. Остановил упряжки. Взял ружье в руки, свистнул Мунси и на коротких охотничьих лыжах пошел к снежной яме, напоминающей медвежье логово. Были видны следы борьбы. На снегу валялись клочки волчьей шерсти, кости и краснели пятна крови. Из-под снега торчали зажимы капкана с обглоданной волчьей лапой.

— Ого! — воскликнул охотник. — Да тут голодная стая буянила. Съели собрата, волка-беляка. Жаль! Редкий для тундры. Ну ничего! Насторожу капкан еще. Первый волк, который ушел от меня. Посмотрим, кто кого объегорит!

Он взял с нарты часть оленьей тонкой лопатки, насторожил капкан, присыпал снегом, оставив наверху лишь приваду. Гусиным крылом замел свои и волчьи следы. А метрах в двух от капкана поставил ивняковую ветку. Перекрестил место и вернулся к детям.

— Сегодня не повезло. Не смогу я вам показать добычу. Но не расстраивайтесь! Мы с вами все равно волка добудем! Именно на этом месте!

И Мотюмяку заработал хореем. Аргиш догнали через полчаса. Подъехал Тубяку:

— Больно быстро обкрутились. А где добыча?

Хоняку вздохнул:

— Съели добычу волки. Клочья да кости остались.

— Да, верно говорит! Своя стая и сожрала. А зверь попался редкостный — беляк, — подтвердил Мотюмяку. — Было пять. От капкана ушли четыре. Где-то здесь кружат. Так что поглядывай. Капкан я снова зарядил. Пусть стоит, есть не просит. Глядишь, какой-нибудь волчище с голодухи и клюнет.

Тубяку с сомнением смотрел на хозяина.

— А ты не боишься волков?

— Боюсь их зубов, особенно на оленях. Однако страха при встречах с ними не испытываю, как и с собаками. Боюсь внезапности. Можно не успеть прицелиться. Мой «зауэр» еще ни разу не подвел. Бьет наверняка. А когда стая волков мчится за упряжкой, то олени боятся сильнее, чем человек. Ты ни разу не пережил волчью погоню?

— Не приходилось, хотя пастушу десять зим, — ответил Тубяку.

— А я уже раз пять спасался от погони. Причем без выстрелов. Впервые перетрясся сильно, когда казалось, что волки вот-вот взлетят на спины моих быков. И, считай, каюк оленям. У меня тогда была шестерка крепких самцов. Накатанная, бегучая. Версты две уже идет погоня. Хлопья пены вылетают из оленьих ртов. Да и волки, вижу, притомились. И тут у меня из нарты падает конец веревки, длиной аршин десять, и начинает виться перед их носами. Бегут, рычат на ходу, принюхиваются по очереди к концу веревки. Видно, не поймут, что за штука. Пробежали еще аршин сто — и остановились. Сидят на снегу и воют вслед убегающей упряжке.

Я задумался, что их остановило? И стал ждать новой встречи с волками. Теперь я к концу веревки привязал роскошную ветку ивняка. Поехал туда, где пастухи встречали волков. И снова погоня, и снова — веревка. Я сдерживаю быков, готовых порвать постромки от страха. А волки снова начали по очереди вертеться вокруг уходящего от них конца с веткой ивняка. Пробежали саженей двести и застыли, вытянув морды, потом завыли на разные голоса. От воя у меня волосы встали дыбом. Олени зашлись, заступили ногами за постромки и замедлили бег. Их силы были уже на исходе. Я с трудом развернул быков поперек нарты. Они топтались на месте и дрожали от страха, хотя волки остановились где-то далеко. Я до сих пор не понял: что их останавливает?! Но при встречах с волками всегда сбрасываю с нарт веревку. И ни разу не было сбоя. Так что, Тубяку, завяжи узелок на память. Авось пригодится в кочевой жизни.

Тубяку, едучи рядом, ловил каждое слово хозяина. Но себе задавал вопрос: верить или нет его россказням? Хотя знал, Мотюмяку Евфимович не пустомеля и в назидание каюру вряд ли мог советовать охотничьи побасенки. Хвостов, заметив сомнение у Тубяку, сказал:

— Все, что я сказал, — сущая правда. Говорил не только тебе, но и детям, Хоняку и Дельсюмяку. Думаю, мой опыт вам пригодится.

На третий день обоз прибыл на стоянку Буторина. Мотюмяку дал сутки на отдых. Степан Варфоломеевич с ним и его сыновьями смотрели, как идет разгрузка кирпича. Буторин скептически цокал языком и укорял Хвостова:

— Ох, боюсь за кирпич! В нем еле-еле душа в теле. Каменщики клали печь в бане. Намаялись, бедолаги! Не зря старая церковь трещала по швам. Вечная мерзлота оказалась не такой уж вечной. А кирпичу не меньше чем лет сто в субботу.

Упряжки длинной цепочкой подтягивались к помостам. Нарты освобождались от кирпича. Его сложили на деревянные поддоны и накрыли доской в виде двускатной крыши от летних дождей. Уставшие пастухи выпрягали оленей и угоняли с Угольного ручья в пасущееся невдалеке рудничное стадо.

Мотюмяку Евфимович разводил руками:

— Жаль, но другого кирпича у купца нет. А заказать огнеупорный, видно, денег жалко. Надеется, пробную плавку и этот выдержит. Когда медь получит, может, тогда закажет кондовый кирпич для других печей. А может, боится затевать большое дело. На залежи нет никаких бумаг ни из губернии, ни из Петербурга. А вести добычу на государевых землях без разрешения его величества — дело подсудное. Сотников от губернатора далеко, Кытманов рядом, а аренду не оформил. Хотя заявочный столб стоит на Сотниковых. Видно, не хочет рисковать старый пройдоха. Знает, золотые прииски да пароходство и доходнее, и менее рисковое.

Степан Варфоломеевич мягко гладил бороду:

— Так-то оно так! Вроде не наше холопье дело, как говорили в старину. Но жаль Сотникова. Печь развалится от жара, кого потом винить? Или как в той поговорке: «Быть ненастью, да дождь помешал!»

— Понимаешь, Степан Варфоломеевич! Знает об этом Киприян Михайлович. Знает, что подобное может случиться, и Петр Михайлович. Но последний что-то выжидает. То ли меж ними кошка перебежала? И Киприяна никто не сдерживает. Хозяин же полностью положился на Инютина, хотя знает, штейгер — не дока в плавке. Он говорил Киприяну, что такой кирпич даже на банную каменку слаб. А у Киприяна зуд на медь. Уперся! Ничем не остановить! И рассудительность, и осторожность потерял! Хочет и Петру, и Кытманову доказать, он и без них руду добудет. А возможно, Кытманов подзадорил, посулил большие барыши. Тот, чувствую, любит на чужих оленях в рай въезжать.

— Но вы ведь други! Может, Мотюмяку Евфимович, переможешь его умом. Выложи ему мои и твои сумления. Чтобы он потом не мог упрекнуть ни тебя, ни меня, что загодя не предупредили. Не остановили. Ведь не мудрено голову сломить, мудрено приставить.

— Я понял, Степан Варфоломеевич! Не кручинься! Авось все будет, как задумано. И наши мытарства сторицей оправдаются. А то, о чем ты говорил, обязательно передам Сотникову.

Дети Хвостова стояли рядом и не вслушивались в разговор взрослых. Буторин прижал их к себе:

— Ну как, маленькие хвостики, нравится у нас? Смотрите, какие красивые горы!

— Хвостики как хвостики! Ростом папу Хвостова догоняют. Лет пять — и дядю Степана обойдут, — засмеялся Мотюмяку Евфимович.

Буторин, смеясь, отпустил детей. Проводил ласковым теплым взглядом:

— У меня две дочери. Чуть старше твоих мужиков. Грамоте обучаются у сельского дьячка. Может, выйдут в люди. Как твои мальцы?

— Не спрашивай, Степан Варфоломеевич! Считать до ста Варвара научила и читают по слогам. Куда дальше — не знаю! И деньги есть на учебу, а учителей в Дудинском нет. Я просил у Шмидта совета. Получил от него неутешительное письмо. Советует нанять учителя или направить детей в Туруханск. Там, при монастыре, есть школа.

Степан Варфоломеевич горестно вздохнул:

— Беда России! В Сибири больше острогов, чем школ для детей. Не говоря уж об гимназиях. Вроде отменили крепостничество, хотя его и не было в наших краях. Темными людьми легче управлять. Спасибо церкви! Хоть дьячки детей учат. Но этой грамоты мне хватит, чтобы топором стучать, псалтырь читать да вычислить, сколько лет от роду. Остальное — силу и умение топором узоры рисовать, людей любить — от природы да от тяти с матушкой! Ума набираюсь от жизни самой. У тебя, у Сотникова, у шкипера Гаврилы, у Маругина. Слава богу научился слушать и слышать других, мудростью запасаться. Для меня дьячок сотворил свое дело. Бывало, придешь на урок, а от него луком за версту разит.

— А меня священник Евфимий из темноты вывел. Умнейший был человек. Таких по всей губернии, видно, два-три человека. Своих сыновей я тож мог бы научить кой-чему, но служба у меня, знаешь, непоседливая. С упряжки не схожу ни зимой ни летом. Вот пытаюсь найти человека для детей. Александр Сотников будет учиться у псаломщика Стратоника Ефремова. Мужик он грамотный, но бражничает, хотя сан имеет церковный. Отец Даниил никак не может найти с ним сладу. Зато псалмами, когда читает, за душу берет.

Буторин махнул рукой:

— Брага не так страшна для познания истины. Лишь бы язык не заплетался на уроке. Наш учитель, когда был не в ладах со своим языком, занимался арифметикой, где больше цифр, чем слов. Он жил вольготно. Знал, в селе другого дьячка не сыщешь. Мы любили его. А он пытался вложить нам свою, иногда трезвую, душу. Я Стратоника мало знаю, но по трезвости — вежливый и приветливый. Глаза его всегда человеку радуются. Значит, душа наполнена добром. А коль есть душа, детям с ним будет ладно.

Мотюмяку Евфимыч озабоченно сказал:

— У него теперь может быть людно. Кроме Сашки Сотникова моих двое. Да Прутовых, из Толстого Носа, дочерей обещал отправить. Впору хоть школу открывай в Дудинском. Но у губернатора кошту не хватает. Думаю, до осени сам определюсь со своими.

— А может, их ко мне в деревню отправить? — спросил Буторин.

— Боюсь я этого. Они дальше тундры нигде не были. Я сам доходил лишь до Туруханска. Пугал меня большой город суетой. А дети совсем растеряются! Ведь у тебя, на Минусе, все-все по-другому. Боюсь!

— Ну ладно! Мое дело — предложить! Надумаешь, скажешь! — протянул он руку Хвостову.

Через сутки караван ушел на Дудинское. Там каюров ждали еще пятьдесят нарт с кирпичом и двести пятьдесят свежих оленей. Отдохнув сутки с дороги, каюры запрягли оленей и в ночь ушли к Норильским горам. К двадцатому мая кирпич доставили в Угольный ручей.

Киприян Михайлович от удовольствия потирал руки. Теперь он ждал первый пароход с чертежами плавильной печи и плот со сплавщиками леса. Он вместе с Инютиным радовался спокойному без заторов, ледоходу, с малыми выбросами льда на берега, что говорило о невысокой воде. Вслед за ледоходом, пробираясь между топляками и запоздавшими льдинами, шел пароход с баржами, забитыми первоочередными грузами и сезонниками со среднего и верхнего Енисея, почтой, застрявшей в почтовых отделениях из-за межсезонья.

Александр Петрович Кытманов передал с капитаном чертежи с описанием каждого узла плавильной печи. Этим же пароходом доставили четыре ящика легкоплавких металлов. Хвостову снова пришлось аргишить по развезенной теплом тундре с Инютиным, плотогонами и четырьмя ящиками. В конце июня дорогу каравана не раз пересекали ручьи и речки, ложбины, забитые водянистым снегом, травянистые лайды. Кое-где переходили вброд, неся иряки и кладь на руках. Оленей пускали вплавь. В отличие от каюров, плотогоны не боялись воды. Прожив полжизни на большой реке, они без опаски, с привычными баграми в руках, легко переходили мелкие речки, переносили на плечах кладь и ловко разводили костры на берегах речушек для сушки одежды.

Хвостов завидовал этим могучим мужикам.

— Я никогда не думал, что вы такие ловкие! — восхищался он плотогонами. — Ни рек, ни болот, ни озер не боитесь. Идете по воде, аки по суше. Как Иисус Христос по морю! Давно не возил таких удальцов. А с кострами управляетесь лучше наших пастухов и охотников.

— А чему удивляться, Мотюмяку Евфимыч? Ты всю жизнь аргишишь по снегу да по траве. Тундра как-никак все же земля. А мы каждое лето аргишим по воде, по енисейскому бездонью. Каждый шаг по бревнам смертью пахнет. Чуть зазевался, оступился — и булькнул в пропасть! А если соскользнул и попал между лесин, считай твоя песенка спета! Жизнь свою хранить помогают ловкость да вот эти багры! — показал старшина сплавщиков Хвостову длинный шест, похожий на хорей, только с железным крюком и пикою на конце. — Многих плотогонов взял Енисей! К нам трусы не идут. С плота бежать некуда. И когда он плавно идет по реке, и когда дыбятся бревна, наползают друг на друга, сметая все на своем пути. Вокруг — одна вода! А на реке — и пороги, и шивера. Спим по очереди. Следим в пути за каждой лесиной. Молимся, чтобы не задеть порог, чтобы не сесть на мель. На воде не бражничаем. Жить хочешь — будь трезвым! А уж на берегу позволяли согреться от простуды вином да большим огнищем. На суше мы не ходим, а балансируем, будто канатоходцы. Все кажется, земля под ногами зыбит.

— Да, на земле много рисковых дел, — согласился Хвостов. — А в нашем краю мы всегда ходим между жизнью и смертью. И пока живы! Видно, Бог любит и хранит рисковых людей, потому что они всегда идут первыми.

Люди ели вяленое оленье мясо, соленый чир запивали чаем. Покурили. Надели на ноги сухие пимы, за ними — кожаные бродни. И снова заскрипели нарты по прошлогодней желтой траве.

Артель Буторина рубила барак. Плотники конопатили стены кухни и столовой. Двускатную крышу покрыли тесом, затем листовым железом. Пальчин с Болиным красили крышу зеленой краской. Для рабочих огородили семь клетушек. В каждой по одному окошку, выходящему на юг. Три комнатки оставили для Инютина и старшин плотников и плотогонов. Буторин перешел из балка в комнату к Инютину, где просторнее и светлее. Да и ходить по комнате можно в полный рост, не сгибаясь. С собой он взял и Маругина. Правда, печи еще не выведены в потолок и в комнатах веяло сыростью. На полатях спали в пуховых мешках. Инютин при своей худобе мерз даже в спальном мешке. Он сворачивался калачиком, терялся в ворохе чистого пуха. И даже верхнюю одежду не снимал, укладываясь спать.

Буторин подтрунивал:

— Федор Кузьмич! Глотните вина на ночь стаканчик, и никакой холод к вам не доберется.

— Что ты, Степушка! Мое тщедушное тело даже после стакана тепла не держит. А если еще мне пить, непьющему, совсем за ночь превращусь в ледышку винную.

На день открывали двери и окна, чтобы барак сушился лучами летнего солнца. Вскоре одну из печей довели до трубы, и камин хорошо гнал тепло в комнату Инютина.

— Теперь я чувствую себя человеком, — радовался он. — А то делать ничего не хотелось. Холод отбивал охоту.

— Вам бы поработать на лесоповале в апреле, — съехидничал Степан Буторин. — Попробовали бы настоящего холода. А сейчас тепло, как у бабы на перине. Мы с Иваном, видите, в исподнем спим — и хоть бы хны!

— С вашими телесами и голышами спать можно. У вас в каждом пудов по шесть, а у меня около трех. Вот вам и вольготно.

Однажды Инютин собрал в просторном обеденном зале артельщиков Буторина, сплавщиков леса и консисторских плотников. На стене висели чертежи. Все сели на отливающие белизной лавки и ждали, что он скажет.

— Взгляните на эти листы, вникните в мои пояснения. Надеюсь, грамоту знаете, консисторцы?

— А какой плотник или каменщик без грамоты? Может, плотогоны темные. А нам без грамоты ни дом рубить, ни стены класть, — ответил за всех старшина Михаил Меняйлов. — Это не руду кайлом колоть, Федор Кузьмич! В нашем деле на вершок ошибся, и пошла стена вкривь и вкось. Такие стены долго не стоят. Мы строим по своей пословице: семь раз прикинь, одно бревно положи! Неграмотных плотников и каменщиков архиепископ на работу не берет. А к грамотным бережно относится и платит по совести. Даже к Сотникову на подмогу отпустил.

Инютин нетерпеливо переминался у стены, хмурился, двигал плечами.

— Михаил Петрович! — остановил старшину — Что ты проповедь завел! У нас дел хоть отбавляй. Я спросил: грамоту знаете? Ты ответил: знают. Я понял, в чертежах вы скумекаете. Церкви сложнее класть, чем печь. А семь раз отмеряют жиды при обрезании. Глаз имейте точнее аршина. Начнем с первого листа.

Все поднялись с лавок и стали полукругом у проконопаченной стены. Инютин поднял с пола длинную щепку и стал водить ею по чертежам.

— Видите, деревянный квадратный сруб высотой пол-аршина. Внутренняя площадь сруба, Степан Варфоломеевич, тоже пол-аршина — на пол-аршина. Внутри сруб засыпается слоем гальки с песком высотой не более пяти вершков. Здесь и будет фундамент печи. Идем дальше!

Инютин перевел руку на ближний лист.

— Смотрите, вот печь в разрезе. Поверх гальки выкладываете под. Далее идет горн, распар, шахта, колошник. Здесь указаны ширина, высота, длина каждого узла. Кладка идет в два кирпича для лучшей огнестойкости. Рядом, слева от печи, ниже горна, устанавливается ручной вентилятор для подачи воздуха в горн. С помощью воздуха происходит окисление железа, перевод его в шлак и выделение черновой меди. Вот видите, три летки? Одна — для подачи воздуха, вторая — для выхода шлака и третья — для слива расплавленного металла. Сооружение не так уж и сложное. Проще, чем мы представляем. А вот плавка — тайна за семью печатями. Будем плавку осваивать по книгам да ума набираться прямо у печи.

Каменщики почти вплотную приблизились к стене и рассматривали отдельные детали чертежей плавильни.

— Я могу, если интересно, объяснить всю цепочку от добычи руды до получения металла, — обвел слушателей Инютин.

— Давайте, Федор Кузьмич, только короче! Работа не ждет! — съязвил старшина енисейцев.

— На полезные дела времени не жалко! — отрезал Инютин и продолжил: — Сначала бьем две штольни. Одну — в верхней части пласта, вторую — в нижней. В какой из них выйдем на руду пока никто не знает. Добытую в штольнях руду на тачках свозим в лабаз, где дробим на мелкие кусочки. Пудов пятьсот руды на первые плавки надо иметь. Если получится фартовой — будем плавить дальше. Помните, плавка требует постоянно не менее 550–600 градусов! Нужен хороший древесный уголь, чтобы из руды выжечь металл. Потому, други мои, как с гор сойдет снег, начинаем бить штольни. Надо заточить лезвия, острия кайл, кирок, ломов, подготовить лопаты, тачки, веревки, берестяные факелы и каганцы. И еще! — возвысил голос Федор Кузьмич. — Берегите поясницы от хиуса. Тундра сейчас сырая. Простудите или потянете спину, толку не будет. А чтобы не сорвать выработку штолен, молите Бога о здоровье. Я думаю, на штольнях будут работать пять плотогонов, два нганасанина и два юрака по отвалу породы. Барак и лабаз завершите, потом переведем и вас на штольни.

И загудел голосами Угольный ручей, наполнился стуком топоров, пением пил, глухим звоном ложащихся на срубы бревен. И каменщики, и плотники, и плотогоны, пока не было комара, подставляли могучие торсы незаходящему солнцу. На перекуры прятались в тенек, обливались из ведер холодной водой. И лишь Федор Кузьмич ходил в тельнице, даже не распахивая ворот.

— Гуляйте, гуляйте, ребята, до комара! Успевайте телом солнышка схватить! Комар придет, сто одежек на себя накинете, — подшучивал над плотниками юрак Болин.

— А ты что парку не снимаешь? Жара невыносимая! — твердили плотники. — И зимой и летом в шкуре.

— Парки есть зимние и летние. Зимой она хранит меня от холода, а летом — от жары. Да и комар в парке не страшен! — отвечал, посмеиваясь, Болин.

— Мы решили до комара закончить основные плотницкие работы, печи сложить, завалины засыпать, стены проконопатить, чтобы к концу июля полностью заселить барак, запустить столовую, — отвечал Буторин. — А комар пойдет, спрячемся от него в штольнях.

Назад Мотюмяку возвратился налегке. Подтаявшая земля, клочки нерастаявшего снега, полегшая прошлогодняя жухлая трава, желтая, как волчья шкура, подставляли мягкие спины сырым нарточным полозьям. Летели брызги, комки грязи, натягивались и слабели постромки. Олени спешили в Дудинское.

Он все-таки взял своего волка! Когда в третий раз обоз возвращался домой, Хвостов с сыновьями опять завернул к сопке, чтобы снять капкан. Волки так и ходили по кругу, съедая, что попадалось на пути. Правда, в межсезонье еды не так и много. Вроде зима закончилась, а лето не началось. Олени ушли к ледовому морю, зайцы и песцы попадались редко. Жадно впивались волки глазами в проходящие караваны, выли, сотрясая округу заунывными голосами. Ждали, когда зазеленеет тундра и наполнится прилетевшими птицами, в гнездах которых можно полакомиться и яйцами, и птенцами, и можно догнать отбившихся от стад молодых оленят.

Хвостов свернул влево от каравана и пересек тропку волчьих следов. Издали увидел сильно вытаявшую вешку и направил туда упряжки. На месте, где стоял капкан, утоптан снег с пятнами крови, а рядом — глубокие волчьи следы. Охотник копнул деревянной лопаточкой у вешки. Ни привады, ни капкана не было. Дети сидели на нарте и вытягивали шеи, пытаясь увидеть отца.

— Ушел, бродяга! — крикнул он. — Причем недавно. И капкан с собой утащил. Судя по следу, матерый волчара. Следы трех ног! На четвертой висит капкан!

Хвостов в азарте плюхнулся на нарты и погнал упряжку по следу. Через версту след пересек кусты ивняка. Хвостов остановился.

— Смотрите, дети! — сказал он сыновьям. — Капкан зацепился за ивняк. Волк крутился у куста, пытаясь освободить ногу. А вот катался на спине.

Упряжки обошли кустарники и снова вышли на волчий след.

— Вот он грыз ветки. А здесь отдыхал, истекая кровью! Скоро догоним. Следы свежие.

Дети смотрели на возбужденного отца, на розовый от крови снег. Им стало жалко зверя.

— Тятя! Наверное, ему капкан ногу перебил и теперь очень больно? — спросил старший, Хоняку.

— Конечно, больно! Но волка жалеть не надо! Хищный зверь! Попадись ему в тундре олень или безоружный человек, сразу жизни лишит. Загрызет. Поэтому все знают, волк — наш враг. А коль враг, ему уготованы капкан и пуля. Настигнем мы его, если не сожрут собратья — волки или юркие песцы.

И снова упряжки скользили по следу зверя. Проехали версты две. След шел зигзагами. «Видно, устал и его заваливает на бок», — отмечал охотник. «А здесь рану зализывал. Вот мочился». На снегу лежали клочки шерсти. Видно, капкан шоркал по лапе, с болью выдирая шерсть. Олени, почуяв запах волка, занервничали, закрутили головами, тревожно захоркали утробными звуками. А когда слух резанул волчий вой, быки пошли как-то боком, обходя невидимого зверя. Хвостов остановил упряжку. Сошел с нарт и намотал поводок на руку. Шел, ведя за собой упряжки. Олени нехотя шли за хозяином, вздрагивали, цепляясь друг за друга рогами и сея на ходу помет. Крупы от страха покрывались потом.

— Не трусьте, олешки! — взбодрил окриком хозяин. — Он в капкане. Идите за мной! Я научу вас не бояться волка.

А сам правой рукой держал наизготовку «зауэр». В небольшом овраге что-то чернело. Потом чернота зашевелилась, завыла. Хвостов остановил упряжки и сказал сыновьям, чтобы те держали быков. Налитыми кровью глазами волк бесстрашно смотрел на приближающегося человека. Он поднялся на трех здоровых лапах и изготовился к прыжку. Зверь открыл пасть и рыкнул во всю оставшуюся силу. В этот миг Хвостов, почти не целясь, выстрелил. Пуля еле слышным щелчком вошла в волчье небо. Передние ноги подломились, и он упал на брюхо, подняв к небу заполненную кровью пасть. Хвостов подошел к поверженному зверю и заглянул в стекленеющие глаза. В них угасал свет жизни. Охотник снял капкан с задней лапы и положил на нарту. Потом ухватил зверя и поволок по снегу к упряжке. Струйка крови вытекала из волчьей пасти и оставляла на снегу волнистую линию. Мунси бежала за плывущим по снегу врагом и слизывала красный снег. Олени, увидев поверженного зверя, задрожали, сбились в кучу, прижавшись боками друг к другу.

— Хватит бояться! Он мертв! — кивнул Хвостов оленям. — Будьте умными, как Мунси! Она уж поняла, волк не страшен.

Дети с интересом разглядывали неостывшего волка, заглядывали в окровавленную пасть, трогали пальцами клыки.

— Вот это зубы так зубы! — восхищался Дельсюмяку. — Вцепится в горло оленю, насквозь продырявит.

Хоняку разглядывал лапу с когтями-подушечками.

— А если этой лапой он деранет оленя по боку, наверное, до нутра достанет. Ох, и страшный зверюга! — рассуждал вслух младший.

— Он клыками, когтями, силой, быстротой бега превосходит оленя. Потому для него встреча с волком один на один — неминуемая смерть! — пояснил отец.

— А где у него рана, тятя? — спросил Хоняку.

— Рана во рту! Пуля через пасть вошла в голову.

Мунси, закончив кровяную трапезу, вскочила на нарты и улеглась на оленью шкуру. Хвостов пристыдил хитрую собаку.

— Мунси, ну и бессовестная. Уже успела местечко удобное захватить.

Собака прижала уши от слов хозяина, но место уступать и не думала.

— Ты меня не поняла? Ну-ка фюить с нарт! — и он смахнул ее. — Сначала добычу уложим, а потом сами усядемся, поняла?

Мунси удивленно смотрела на разгневанного хозяина и заискивающе махала хвостом. Мотюмяку расправил на нарте оленью шкуру, сбросил на снег веревку.

— Дети, помогите положить волка!

Он взял его за задние ноги, дети — за передние.

— Раз-два, взяли! — скомандовал отец.

И огромная туша зверя улеглась вдоль нарт, свесив кровоточащую голову носом к полозьям. Снова кровь окрасила снег. Мотюмяку привязал добычу веревкой и рядом с волком уложил лениво зевавшую Мунси, выровнял упряжки:

— Ну с Богом!

Вскоре догнали аргиш. Мотюмяку проехал вдоль обоза, чтобы каюры посмотрели на добычу, и занял место во главе.

Солнце катилось впереди обоза в сторону Дудинского. Воздух прозрачен, небо высокое. Только в северной стороне несколько куцых облаков. Вдали завиднелись кресты Введенской церкви. Хвостов перекрестился. Перекрестились и дети. Крещеные каюры тоже осенили себя.

— Осталось пятнадцать верст, — сказал детям Хвостов. — По хорошему снегу я один на этой шестерке добирался домой за час. С легкой кладью — за час-полтора. А летом по ягелю — дорога тяжелая. Кажется, рукой подать, а часов пять уходит. И сам устанешь вилять по лайдам, по многотравью. И олешки на передние ноги падают. Жалко. Остановишься, олешки отдышатся — и снова в путь.

* * *

В середине июля Петр вернулся с рыбалки в Дудинское. Сошел с парохода и предложил Киприяну Михайловичу отправить в Енисейск с соленой рыбой Димку Сотникова.

— Пусть едет! — согласился Сотников-старший. — Он у нас пока не занимается залежами. Туда — рыбу, оттуда — товары. При некотором ухарстве, парень внятно осваивает торговое дело! Думаю, скоро станет фартовым приказчиком.

Петр Михайлович поморщился.

— Не знаю, как насчет фарту, но догляду требует! Иногда перебирает в отлучке. И норов жуткий. Сойдется на постоялом дворе с таким же ухарем-приказчиком — и дня три в загуле. Устоять в бражничанье не может. А так хваткий племяш. Скоро и Сидельникова за пояс заткнет.

Киприян Михайлович прищурил правый глаз и выжидающе глянул на брата.

— Конечно, до Алексея Митрофановича ему далеко. Мужик, при ухарстве и вьюновой скользкости, накопил в голове много торговой мудрости. У него в запасе всегда есть задумка, как выпутаться из внезапно возникшей сложности. С ним в наших делах нет сбоев ни зимой, ни летом. А по прошлогодним сетям, так то его бережливость. Хотел, чтобы каждая артель все выжала из невода до последней ячейки. Когда ж невод начнет расползаться, выдаст новые.

Петр сидел за столом напротив брата и не желал соглашаться с ним. Опустил глаза, будто впервые в жизни видел орнамент вышитой скатерти. Киприян Михайлович не первый год чувствовал молчаливую отчужденность брата, недомолвки, скрытность и выжидательность. Между ними вырастала невидимая стена, которую они растили сами. Они уж забыли, когда вот так, вдвоем, встречались за столом и по-мужски говорили о житье-бытье. Киприян Михайлович, как старший, многое прощал брату, не хотел срамить его перед Екатериной и Авдотьей, потому что по-прежнему любил его. Ему казалось, что Петр молод и еще не впитал в себя сложностей не всегда понятной ему жизни. Все решали на ходу, скороговоркой, без радости. А тут Киприян Михайлович узнал о хмельном словоблудии Петра с Марией Николаевной. То, что случалось ранее между младшим братом и Екатериной, замыкалось внутри их огромного дома. А тут Петр выплеснул о своих чувствах гувернантке, человеку, близкому по духу Екатерине. Выплеснул с надеждой, что Мария Николаевна вложит в душу жены старшего брата его неуемную и тайную любовь к ней. Но Екатерина не вспыхнула радостью, услышав давно ей известное. Стало боязно, что Петр рассекретил их отношения. А это бросит тень на ее семейное счастье, на ее любовь к Киприяну. Екатерине казалось, гувернантка недоверчиво воспринимает все, чему радовалась она, а ее глаза светились ехидством и даже злорадством. «Вдруг она воспримет отношение Петра ко мне как обман Киприяна, как блуд, как простую похоть», — переживала Екатерина.

— Как теперь смотреть в глаза доверчивой Авдотье? Надо ли ей знать правду? — терзала она себя вопросом и днем и ночью, но ни словом не обмолвилась никому, даже Киприяну. Увидев Петра, почувствовала прилив жалости к влюбленному в нее мужчине. Шли дни, месяцы, и что-то ответное всколыхнулось в душе. Оно еще не перешло, как у Петра, в любовь, но уже стало неравнодушием. Она сдерживалась. Ни вкрадчивым взглядом, ни ласковым словом, ни мягким прикосновением ладони не позволяла Петру ощутить это неравнодушие. Киприяну все же сказала о балясничанье Петра. Сказала без осуждения и даже с оттенком сочувствия. Хотя опасалась, что войдут в семейную жизнь недоверие, подозрение и, возможно, ревность. Авдотья пусть будет в неведении! Пусть воспринимает Петра таким, каким его знает! Екатерина понимала, что это осложнило бы отношения со свояченицей. Жить под одной крышей, научиться изворачиваться перед мужем и Авдотьей, флиртовать с Петром и быть чистой она просто не сможет. Она не из таких. Ее совесть не ущерблена блудом. Она чиста перед Киприяном.

Киприян Михайлович был зол — ни на Екатерину, ни на Петра, а на сложности, возникшие под крышей родного дома с близкими ему людьми. Жена стала возмутителем спокойствия добропорядочной купеческой жизни. Он хоть старше Екатерины на пятнадцать лет, но не смотрит на нее с высоты своего опыта и не сюсюкается, как с дитем малым. Живут, не замечают разницы в годах. Правда, редко на людях появляются вместе. Киприян выглядит старше, когда они рядом. Худые глаза подмечают, языки злые шепчутся. Но они друг для друга — ровня. За семь лет она пообвыкла в его доме, стала домовитой хозяйкой, но никак не купчихой. Изредка интересовалась торгом, но особого интереса не выказывала. Она была матерью сына и себя до донышка отдавала домашним заботам. А Кипа? Кипа оставался любимым и единственным. Она и озорует с ним по-своему, редко и ненадоедливо. Знает, у мужа забот невпроворот и зимой и летом. Он почти не отдыхает от дел торговых. А теперь с медью и углем завязался! Да не на день и не на год, на всю жизнь! Но чем больше хлопочет Киприян, тем больше дел прибавляется! И не в Екатерине суть, считает Киприян Михайлович, а в Петре. Видит, что он отдаляется и делами, и мыслями, и греховными деяниями. Боится, что Киприян многое не только не одобрит, но и осудит. Что задумал Петр — неизвестно! Куда ни посылает старший брат «младшенького» по торговым делам, везде справляется, не допускает никакого урона. Но прежнего рвения не проявляет.

Киприян Михайлович сам его окликнул:

— А что ж ты, братец, насчет залежей затих?

— Предусмотренное тобой и Инютиным я выполняю!

— Этого мало! Ты со мною и Кытмановым совладелец залежей. Пусть пока не документально, но по взаимному доверию. А ты отошел от медных руд. Думаешь, пусть Кипа сам вошкается, коль влез.

— Я не спихиваю все на тебя! Но у меня сумленье в этих залежах.

— Сумлеваешься, а молчишь! Выжидаешь провала? Или вы с Кытмановым сговорились разорить меня? Он сидит в Енисейске и тоже ждет, что из руды получится. Если по летке побежит струйка, может, вложит рубль. А не побежит — расходы Сотникова! Ему доходнее держать золотые прииски да быть совладельцем частного пароходства. А правительство не дало лицензий на участок. Кытманов обещал, но не сделал. Земли эти царские, и никто нас не включит в реестр на разработку залежей. По сути, как я понимаю, мы закон нарушили. Но мы от него далеко. И пока не докажем властям ценность руд и каменного угля, никто нас не будет принимать всерьез. А кустарем я быть не хочу, слишком много затрат и первобытная, как говорит Инютин, технология. Я верно угадал думки Кытманова? Может, подтвердишь, Петр?

Брат покраснел, будто уличили его в мошенничестве.

— Не ведаю я думок Кытманова! Какие мыслишки гуляют в его кудрявой голове? Одному Богу вестимо! Но то, что он не верит в залежи и тормозит оплату, слышал от него собственными ушами. А не сказал — огорчать не хотел! Боюсь я разору, Киприян! Что мы годами по копейке собирали, разлетится в год-два. И торг выскользнет из рук, и блеска меди не увидим. Капиталы мы добывали вместе, а хозяин — ты. Вывеска у нас: «Братья Сотниковы». Я ж лишь приказчик. Пока холосты были, куда ни шло, терпелось. Теперь семьями обзавелись. Дети пошли. Живем под одной крышей. Я во всем от тебя завишу. А мне четвертый десяток. Когда я хозяином стану? Мне давно пора свое дело вести. Да ты разве меня выпустишь из-под себя?

— Видишь, как ты заговорил? Меня покойный отец просил перед гибелью: «Кипа! Что бы со мной ни случилось, не бросай Петрушу». А тебе в то время три годочка было. Мать померла при твоих родах. Ты не помнишь! А я все это пережил! И не успокоился до сих пор! Из-за тебя, собственно, долго не женился. Кроме вахтерских забот, о тебе душа болела. Стал грамоте учить да к своему ремеслу привлекать. А твой год подошел, попросил станичного атамана направить на службу смотрителем хлебозапасного магазина в Часовню. Я хотел, чтобы с тебя вышел не только казак добрый, но и человек честный, знающий толк в торге. Я уж тогда думал о собственном торговом деле. Сколько раз на упряжке из Толстого Носа приезжал к тебе, чтобы посоветовать, подсказать, как правильно вести мен и учет муки, пороха, свинца. Хотел, чтобы и поселенцы, и тунгусы округи всегда сыты были, а у тебя приход с расходом стыковался. Чтобы четко вел шнуровые книги по всем операциям. Чтобы ни един пуд хлеба, ни осьмушка пороха, ни фунт свинца не попал в нечестные руки. Даже в голодные неурожайные годы не было мору ни среди государственных крестьян, ни среди кочевников. Годы шли, и мне казалось, время женитьбы я перерос. Решил остаться бобылем. Все пытался перевести тебя в Дудинское, да атаман не находил замены на Часовню. Пока ты служил, мы с тобой три добрых дела сотворили: купцами стали, церковь построили и торг развернули от Оби до Лены.

Петр молчал и уже не впервой слушал рассказ старшего брата.

— Да что я тебе о тебе же рассказываю? Наверно, хочу еще раз напомнить. Я всегда исполнял наказ отца и своего сердца: не оставлять тебя в одиночестве. Видно, Бог в благодарность за церковь сделал и тебя, и меня удачливыми. Хотя ты знаешь, чего греха таить, нам нужен был кирпич. Если бы не нужда, вряд ли мы ввязались бы в Божье дело. Не такие уж мы верующие. Прихожане по-прежнему благодарят и тебя, и меня, не зная, что нас спокусило срубить церковь. Люди станков и тундры надеются на нас. Многие завидуют и побаиваются. Но ты сам видишь, как пароходчики запускают руку в нашу вотчину. Скоро бреховские подомнут под себя. Много самой ценной рыбы уходит мимо нас, а за ней уйдет и пушнина, и кость мамонтовая. Бороться с их капиталами мы не сможем, пока не заставим нам служить горы. Уж туда мы никого не пустим, коль застолбили первыми. Совладельцами — пожалуйста! Но владельцами будут только братья Сотниковы! Теперь понимаешь, жизнь гонит нас на залежи! Знаю и верю, только металл и уголь поднимут нас над пароходчиками и старателями. Мы выходим на стезю заводчика. Тогда будем владеть медеплавильными заводами, угольными разрезами, пароходами не в ущерб, а на пользу торговому делу. А Кытманов! Кытманов меня не оставит, пока я сам его не вытолкну из Таймыра. Ему уголь позарез нужен. И частному, и казенному пароходствам. Они выжидают, пока Сотников добудет, доставит на берег и забункерует суда. Тогда и денежки заплатят. Ух, ушлые эти ни из чего рождающиеся толстосумы! Деньги вкладывать боятся или жадничают. Живут одним днем. Лишь бы сегодня карман набить, а что завтра будет, их не волнует. Живут по принципу: после меня хоть потоп. А уж о России подумать — им тягостно. Кытманов хитер! У него, ты знаешь, аппетиты разгораются. Скупает золотоносные земли, разоряет слабаков. Если в торге главный козырь наживы — обсчет, удорожание товаров, то у капиталистов — другая, более наглая сторона наживы. Их не сдерживают от грабежа других ни честь, ни совесть, ни человеческое достоинство. Они лишены их! Главное — деньги!

Петр смотрел на брата и чувствовал, что тот говорит обо всем, ходит протоками, но никак не выгребет на стрежень реки главного разговора, ради которого и позвал его.

— Так в чем ты меня винишь, Киприян? В том, что я осложнил тебе жизнь? В том, что мы остались сиротами? В том, что мы живем в одном доме и не можем ужиться?

Киприян укоризненно глянул на брата:

— Плохо, что ты стал меня не понимать! Или прикидываешься непонятливым! Твоя вина, что начинаешь делить нажитое нами добро. Хочешь отколоться и стать соперником в торге. Учти, если на Таймыре станет два купца, то нас поодиночке быстренько слопают. Енисейцы или туруханцы. Разорят в два счета. Если б не холода да зимнее и летнее бездорожье, тут полтундры было б купчишек. Боятся наших неурядиц. Торгуют там, где страху меньше. А страх нам достался! А у нас с тобой дети! И, наверное, ни ты, ни я не хотим, чтобы они остались нищими. Говорю сразу: пока я жив, никаких дележек не будет! Мы купцы второй гильдии, братья Сотниковы. Наши компаньоны не всегда интересуются, кто старше, а кто моложе. Знают, мы делаем общее дело. Помру, возьмешь дело вместе с Сашкой в свои руки. Только не обидь моего наследника. Младен с крепким норовом. Есть хватка и упрямство. На него можно будет положиться лет через десять. Я его буду наставлять на свое дело. Пусть пробует один, пока я жив. Отдам ему Потаповский участок до самой Хантайки. Неуживчивым он растет. Вижу, ни я, ни ты с ним не уживемся. Он не потерпит над собой тени ничьего крыла. Но это не скоро. Потому, Петр, смирись и делай все, в чем наша общая нужда. Я не хочу, чтоб о наших распрях знали приказчики и тундра. Затаись и никому не открывай душу, даже под хмельком.

Теперь Петр понял, Киприян знает о его судачестве на пароходе. Сжался, вдавился в стул, ожидая главного попрека брата. А Киприян, заметив смятение Петра, сказал:

— Ты хочешь не только добро поделить, но и мою Екатерину. От меня хочешь отойти, а от Екатерины — никак! Я ведь просил много лет назад — забудь ее! Думал, женишься, успокоишься! Ты и жену-красавицу привез. А на мою по-прежнему смотришь грешным оком. К Авдотье так не льнешь, как к моей. Сраму не имеешь, что ли? Хуже того, лясы точишь по хмельному делу, что люба она тебе до сих пор. Уймись, еще раз прошу! Не то походит моя нагайка по твоей спине. В детстве я тебя пальцем не трогал. А сейчас сам вынуждаешь. Пойми, мудрая жена устроит дом свой, а глупая разрушит своими руками. Екатерина — из мудрых! Очисти от нее душу, а освободившееся место пусть займет твоя Авдотья. Ты думаешь, она не видит проказ? Видит! Еще как видит! Но молчит, потому что люб ты ей. Когда в отлучке, места себе не находит. Ждет у окна, на берег ходит. Авось услышит гудок парохода! А зимой! Богу молится, просит о хорошей погоде да верную дорогу указать тебе в тундре. Свечи в церкви ставит за здоровье.

Петр нервно застучал пальцами по столу. В глазах запрыгали злые огоньки.

— Я понял, брат, ты узды не отпустишь. Коль старше, то вижу, так и будешь понукать. Надоело! В конце концов, я не глупей тебя. А от плавильни не будет отдачи. Дедовским способом много меди не возьмем. А о малой надежде на кирпич ты сам ведаешь. Я с семьей живу безбедно. Но все деньги на твоем счете в Енисейском и Томском банках. Не дай бог, что с тобой случится, я останусь ни с чем. Ни твоего завещания, никаких казенных бумаг у меня нет. Единственное, что имею, — звание купца второй гильдии. Условно, я капитал имею, но не распоряжаюсь им. А о Катерине скажу еще раз: люба она мне. И, наверное, пока душа не уйдет на суд к Богу, в ней будет твоя жена. Сам разрываюсь меж ней и Авдотьей. Тут ни плеть, ни шашка не помогут. Я не только с тобой, но и с сердцем своим не совладаю. Там и Катя, и Дотя. Извиваюсь ужом меж вами троими. Боюсь кому-либо урон нанести. Вы-то здесь не виновны! Я не только вам гадом кажусь! Я и себя им вижу! А выползти из его шкуры не могу! Душа змеиной чешуей покрылась. Перед тобой винюсь лишь в том, что хозяином хочу стать. Если это вина.

И он от бессилия стукнул кулаком по столу. На стук вбежала встревоженная Екатерина.

— Ой! Это вы здесь! А я думала, Аким бросил охапку дров. Хотела отругать. Сашка спит!

Киприян строго сказал:

— Оставь нас, Катерина! Тут казаки «малый круг» ведут! Не бабье это дело!

Екатерина вспыхнула обидой, опустила глаза.

— Ну, коль не бабье, разбирайтесь сами!

И резко вышла.

Киприян понял, разговор с Петром кое-что прояснил. Брат, с упрямым норовом, повинился лишь в одном. А о том, что ждет подвоха с медью, — промолчал. Вернее, лишь намекнул в нескольких словах, сославшись на Кытманова и Инютина.

— Коль ты ни в чем не повинен, кроме желания стать хозяином, продолжать «малый круг» считаю бесполезным. Ты окончательно выходишь у меня из доверия. Теперь буду думать, какой самый неуязвимый участок работы тебе поручить. Мне жаль, братишка, что ты не ценишь, что я сделал для тебя. Я многое прощал. Прощал незаметно для тебя. Не был назойливым и навязчивым. А ты воспринял доброту как вседозволенность. Я терпел, пока ты не задел мои интересы. Я понял, у тебя забила через край твоя скрытая подлость. Ты становишься не гадом, а библейским Каином, убившим брата Авеля. Я долго не хотел так думать, надеялся, образумишься, выплеснешь по ветру накопившуюся злобу, и снова прижмемся друг к другу горячими лбами, обсуждая предстоящий зимний торг.

У Петра навернулись слезы. Они-то и закрыли для Киприяна давно потерянную совесть Петра.

Глава 13

Вот и наступил черед плотогонам и консисторским плотникам силу да удаль показать на штольнях и ловкостью блеснуть в новом для них деле. Неделю заправляли кайла, пилы, зубила, насаживали на деревянные рукояти кувалды, клинные молоты, совковые лопаты. Каждый подгонял под себя инструменты, по весу подбирал топоры. Степан Буторин день и ночь поддерживал огонь в горне, отбивал накаленные добела клинья кайл, кирок, заправлял концы точилом. Пот струйками стекал по щекам, росинками блестел в бороде, каплями падал на дымящееся железо при каждом взмахе кузнеца.

Рядом с горном лежал пудов на двадцать валун, сахаром блестевший на солнце. На нем Инютин проверял готовность инструмента для горной выработки. Он объяснял будущим рудокопам, как работать в полумраке узких штолен:

— Вы бугаи хоть куда! Но тут одной силы мало! Сноровка и ловкость — в первую очередь! А рядом с ними глазомер и чутье кайла или молота. Но главное — умение быстро определять угол удара. Смотрите! Бью в лоб! Видите! Валун — и ухом не повел! Будто и не было удара. А сейчас бью под углом.

Острие клина впилось в глыбу. Валун зазвенел. Огненные брызги веером вырвались из камня. И на валунной глади появилась темно-серая трещина. Словно лопнули невидимые швартовы, веками державшие притянутыми песчинку к песчинке, и осколок упал к ногам штейгера.

— Видите разницу? И не стремитесь откалывать громадины! Руки отобьете! Кусочками, мелкими сколами, крошите породу и двигайтесь к пластам. Не упускайте прожилки. Туда всаживайте клинья-зубила. И кувалдой, кувалдой. По прожилкам камень колется податливо. За спиной у вас будут идти откатчики с лопатами. Они очищают штольню от земли, породы. И тачкой — на выкатину. А руда пойдет, опять же мельчите! В печь идет мелкота. Быстрее плавится. Как говорят, не сули с гору, а подай впору.

И мужики начали показывать силушку да умение владеть и острием, и обушком. Инютин стоял подбоченясь, как станичный атаман на казачьем строевом смотре. Он оценивал каждый удар по валуну.

— Не трать силу на замах! — кричал на старшину плотогонов Ивана Кирдяшкина. — В штольне нет простору. Бить надо слегка, не сильно, но резко. И про угол удара не забывайте!

Иван Кирдяшкин еще дважды взмахнул молотом, и увесистый осколок откололся от камня под одобрительные возгласы собравшихся. Они вошли в азарт, и вскоре от валуна остались лишь мелкие камешки.

— Лучше рубите. Но поймите, на небе солнышко светит. Точку нашел — и бьешь. А там полумрак. Ни свечи, ни керосиновые лампы — не подмога. У свечи огонек мал, у лампы стекла бьются: чуть камешек отлетел — и готово. Берестяные факелы в самый раз! И глаза берегите от всякой дряни. В штольне чего только не бывает, — при случае наставлял Федор Кузьмич. — И не обессудьте, если сразу не выйдем на пласт. В нашем деле, как я уже говорил, — это не редкость! Горько бывает, когда промажешь. Ну, надо молить Бога, чтобы помогал пласт нащупать. Отвал будем вывозить по бергальскому настилу на одноколесных тачках. Тут придется тебе, — посмотрел на Степана Варфоломеевича, — его мостить и удлинять по мере проходки штольни.

— Я такого настилу ни разу не мостил. Покажешь? Доска-поларшинка заготовлена, крепь тоже. Пойдет на огнива, — озаботился Буторин.

— Мостить надо так, чтобы колесная тачка с породой или рудой ровно катилась по настилу без всяких подъемов и спусков. Тачку с горы не удержишь. Да и на гору взбираться — не мед. Покумекай, как сделать! — сказал Инютин.

На следующий день они поднялись по склону саженей на двадцать. Инютин впереди цепочки горнорабочих петлял между вытаявших валунов, обходил заросли ивняка, редколесье, то и дело скользя по осыпям. За ним молча пыхтели мужики, оставляя глубокие следы на подтаявшей земле. Штейгер легок, пушицей перелетает с кочки на кочку, с валуна на валун, не чувствуя усталости. А кряжистых, косая сажень в плечах, плотогонов и плотников не держат кочки. Валуны проседают в слякоти под тяжестью тел, а в вытаявшем пожухлом многотравье вода хлюпает под ногами и заливает вмятины. Инютин остановился у вешки.

— Здесь и будем бить первую, а вот там, — показал наискосок, — вторую. Видите, оплывина на то место наехала и метку унесла. Придется чистить часть склона.

— Да, скатилось колечко со правой руки! — пропел Буторин, глядя на студенистый плывун. — Тут грязи пудов шестьсот вперемешку с галькой, кустарником, сухостоем. Дня два лопатами ворочать, пока склон покажется. Может, уйдем чуть вбок, под вторую штольню, Федор Кузьмич?

— Погодь, Степан Варфоломеевич!

Инютин обошел плывун, остановился, изучил другой, сухой склон горы.

— Плывун еще движется. Думаю, он обойдет нижнюю вешку. А на верхней будем чистить. Надеюсь, осилим. Длина всего аршин десять. Не более!

Он посмотрел в бинокль на вершину горы:

— Слава богу! Она застыла! Надеюсь, в эту весну оплывин уж не будет!

Склон, где наметили проходку первой штольни, — сухой, с редкими карликовыми березками. От него начиналась медно-сланцевая площадка, расчищенная должниками-тунгусами. Федор Кузьмич глянул туда, где сквозь редколесье виднелись барак, балки, баня, дымящиеся чумы.

— А теперь, Степан Варфоломеевич, пройдемся вниз по склону и наметим наиболее удобные места для прокладки лежневки. А вы, ребята, нарубите вешек и выставляйте по моей указке, особо помечайте свороты.

Они шли с Буториным под уклон, петляя, обходя валуны, каменные выступы, наполненные талой водой неглубокие ямы.

— Дорога будет длиннее за счет своротов и зигзагов, Степан Варфоломеевич. Зато быстрее и легче катать тачки и с породой, и с рудой. Да и крепеж носить, — сказал Инютин и по вбитым кольям представил рисунок дороги. — От штольни до рудного балагана саженей пятьдесят лежневки. Достанется — откатчикам с тачками ходить! Но другого пути не вижу. Когда обживемся и рудник станет на ноги, тогда дорогу отсыплем.

Позади Инютина и Буторина слышались удары молотов. Это работные люди вгоняли колья в подтаявшую землю, строго следуя линии, прочерченной ногами щуплого штейгера.

— Кое-где придется засыпать болотца и ложбинки галькой. Ее полно на берегу Угольного ручья, — подсказал Буторин, как бы советуясь.

— А кое-где необходимо и невысокие заплоты ставить, чтобы по весне плывун на лежневку не наполз, — добавил Инютин. — Так что, мужики, — обратился он к горнорабочим, — начнем не со штолен, а с плывуна и настила.

Десять дней ушли на прокладку настила и расчистку плывуна. Лежневка поблескивала белой змеей среди одевающегося листьями ивняка и разнотравья. Каждое утро далеко разносился топот дружно поднимающихся по лежневке работных людей. Болин и Пальчин пытались приучить оленей к ходьбе по доскам с порожними нартами. Олени боялись грохота, идущего от лежневки, скользили, падали на передние ноги. Каюры на поводках тащили их по деревянной дороге. Но олени еле-еле переступали ногами. И Буторину, и Инютину закралось сомнение.

— Не подмога олени в этом деле. Зря животных губим, олень — не лошадь. Тут подковы нужны. Олень привык к мягкому бездорожью: к снегу, к подтаявшей земле. На лежневке копытами не за что зацепиться. Поэтому возить будем тачками.

— Так-то оно так. Больно поздно умишком раскинули, Федор Кузьмич! Леса жалко. Опять пилить придется.

— Не жалей, Степан Варфоломеевич! Лес пошел в дело. Любо глядеть на лежневку. Да и не только глядеть. Сам взвесь! Крепеж на горбу тащить или по косогору, через бугры, кусты, колдобины, или по ровной дороге. Да мужики тебе сто раз спасибо скажут. А стоек понадобится не пуд и не два, а сотни пудов. Теперь понял, мы не промахнулись. А олени без подков — не тягловая сила. Природа им не заложила силу, как лошадям. Копыта о дерево собьют в два счета.

— А Пальчин с Болиным какого рожна молчат? Не знают, что олени по настилу не пойдут? Может, сказать боятся? По-своему бормочут, а нам ни слова. Хвостов уж точно отходил бы хореем и тебя, и меня за оленей. А уж этим каюрам всыпал бы по самый капор, — огорчился Буторин. — Ладно, мы умнее и сильнее оленей! Справимся и с породой, и с рудой, лишь бы люди выдержали. Работа-то каторжная!

Плывун разбросали по склону. Кое-где он обсох под солнцем, застыл, превратившись в черные и коричневые комья. Рядом, с метками для штолен, сложили крепеж: боковины, нижние и верхние огнива. У штабелей по три тачки-одноколки. Здесь же ведро дегтя для смазки колес. У конца лежневки две лесины с легко вбитыми железными скобами для связки стоек, а справа — настилы с узкими навесами, где приготовлены кайла, кирки, ломы, молоты, бадейки. Все готово для проходки! Степан Буторин дал сегодня отдых. Мужики лежат на полатях, выходят на улицу покурить, говорят мало, поглядывают на пугающую гору. У каждого в душе не только тревога, но даже страх. Это у видавших виды мужиков! Страх за завтрашний день! Как он начнется для каждого в доселе невиданной работе? Молчат, о шутках забыли. Каждый думает, как встретит гора, когда они начнут кромсать ее загадочное и пугающее тело.

Но неустойчива погода в горах! Сегодня затихли птицы в лесу и на озерах. Лишь изредка появится в небе канюк и тоскливым криком огласит притихшую тундру, полоснет голосом по сердцам загрустивших людей.

Природа издалека чует идущее ненастье. С севера тянет ветер и несет низкие мутные облака. Они садятся в распадках и дышат туманом. Огромное облако повисло над Угольным ручьем и просеяло густой дождь. Стучат по листьям деревьев струи, гнут вместе с ветром стебельки трав, перекатываются по кустам ивняка, сливаются в мутные горные ручейки и по извилистым желобкам устремляются в Угольный ручей. Земля становится болотом, не успевая принимать потоки воды. Федор Кузьмич со Степаном Варфоломеевичем стоят под навесом на крыльце барака и с горечью наблюдают за густым холодным дождем.

— Ни к чему ветер пригнал облака, — поеживаясь от прохлады, говорит Буторин. — Хай чуток бы подождал, пока штольни не зачнем. Будто хочет помешать. Боюсь, чтобы от заминки мужики не перегорели.

— Дождь дождем, а завтра начинаем штольни! — перекрестился Инютин. — Я не люблю отступать от намеченного. По другим знаю: отступил, не начал в срок, потом не догонишь. Время не терпит. А ненастье может быть все лето. Не падать же ниц перед ним.

Как назло, стих ветер. Тучи застыли над горами, покрыв все сплошным туманом.

— Ладно, Федор Кузьмич! Не будем печалиться! Утро вечера мудренее. Может, ветер опять проснется и унесет облака с туманом куда-нибудь, в Авамскую тундру. Утром проснемся, а солнце на вершине ждет!

— Дай-то Бог! — обнадежился Инютин и снова осенил себя крестом.

К ним присоединились заспанные старшины: Иван Кирдяшкин и Михаил Меняйлов.

— Хорошо под дождь кемарить? — съязвил Степан Буторин. — Так и лето проспать можно.

— Не шибко спится, Степан Варфоломеевич, когда дума думается, — ответил Иван. — Не идет сон даже в непогоду. Глаза закрыты, а сна нет. Гора дрожит перед глазами. А кого чуть сморило сном, тот вздрагивает и что-то лопочет. Пальчин с Болиным сказывали, богатство гор шайтан караулит. Еще мангазейцы здесь страху натерпелись. Им бабушка Манэ поведала, а ей — прабабушка. Давно это было. Лет двести назад. Ратники-мангазейцы здесь руду плавили. Пропадали люди, горели срубы, падали от копытки олени, кочи садились на мель из-за козней шайтана.

— Все-таки они плавили руду, несмотря на неудачи. И добивались своего. Киприян Михайлович рассказывал, еще в те далекие годы черную медь этих гор доставляли на парусниках сначала Енисеем, потом по Турухану, а далее волоком до Таза, снова рекой — в самую «златокипящую Мангазею». Мангазейцы — опытные воины и великие мастера. Им многое было под силу. А шайтан — выдумка тунгусов. Шаманы придумали шайтанов. Надо ж народ в покорности держать, — внушал Буторин. — Я уже лет десять в низовье и ни одного шайтана не видел.

— Как бы ты его увидел, если он дух? — спросил Михаил Меняйлов.

— Я добрых духов-варагов видел сегода в чуме нганасан, когда шаман камлал. Это маленькие деревянные человечки, — подтвердил Федор Кузьмич. — Будто детские игрушки, а не духи. И обладают ли идолки чарами — я не знаю. Степан Варфоломеевич топориком таких красавцев настрогает каждому из вас. Вешайте их себе на шею как оберег, если в Бога не верите. У каждого из вас на груди святой крест. Он вас охраняет от козней выдуманного шайтана.

— Так-то оно так! Но пугает нас гора. Как бы штольни не стали дорогой в ад, — высказал сомнение Иван Кирдяшкин.

— Никакого ада в горах нет. Я за жизнь столько штолен прошел, что вам и не снилось. И до сих пор жив-здоров. Ни на Алтае, ни здесь ни одного шайтана не встретил, как и Буторин. В штольнях бывают обвалы, распухают и плывут стойки, стонет от навалившейся тяжести крепь, где-то в расщелине «дышит» вода, что-то перебегает вдоль стен, и рудокопам чудится шайтан — это правда. Но эти стоны, трески лопающихся каменных стен, бульканье воды предупреждают горнорабочих об опасности, не дают забыться, увлечься рубкой камня и не прислушиваться, как ведет себя штольня. Особо опрометчивыми бывают старатели. Доберутся до жилы, от радости рубят налево и направо, пытаясь настичь самородок. Забывают об опасности и в азарте гибнут под завалами. Поэтому главное в забое — не смелость и сила, а осторожность и рассудок, — рассказывал Инютин. — Успокойтесь сами, успокойте артельщиков. А завтра утром на штольни.

День ли, ночь ли штольни бьют посменно. А там темень, что днем, что ночью. Потрескивают берестяные факелы, стучат молоты, звенят лопаты, грохочут тачки, гулко отдаются голоса. Под ногами лужи воды. Срываются с потолка капли. Одни в лужу, другие шлепаются на нижнее огниво и разлетаются мелкими брызгами. Где-то в темноте плюхает жирный ошметок глины прямо в тачку. Тяжело дышат люди, кашляют от смешанного с берестяной гарью воздуха. Потом покрываются тела горнорабочих. Плотники спешат удлинить настил. Рудокопы ждут, стряхивают грязь и каменную пыль, смахивают струйки пота. Сняли вареги, смотрят на порозовевшие вздувшиеся ладони, закуривают, присев на лежневку, вытягивают ноги, постанывают. Ноют руки, поясницы, колени.

— Это не плоты гонять, мужики! — вздыхает Иван Кирдяшкин. — Там тоже не мед, но там простором дышишь. Я думал, тяжелее и опаснее нашей работы нет. А теперь понимаю, что такое скалу колоть почти на ощупь. Верно говорил Инютин, силушкой тут не возьмешь.

— Как не дуйся лягушка, а до вола далеко! — съязвил Иван Маругин. — Привык на плоту во весь рот дышать, а теперь березовым дымом потчуйся. В груди — хрип да кашель.

Мужики прыснули. А Иван Кирдяшкин добавил:

— Ну коль смеетесь, первый страх прошел. Брехня, мужики, все равно руду достанем. Понадобится, гору свернем. Через месяц, через два, но найдем зеленую. Не в этой штольне — в другой!

Показался из пещеры Степан Буторин. Смахнул пот с лица. Тыльную сторону ладони положил на поясницу, выпрямился, потянулся, лицо скорчилось.

— Что, Варфоломеич, спину потянул? Бывает. С твоей силушкой нельзя шастать по шайтановым владениям, — поддел его Иван Кирдяшкин. — Это не кренделя деревянные топором строгать. Это горы каменные ворочать. Тут хоть топорик и в счет, но кроме него еще кое-что нужно иметь за душой.

— Не ерничай, Иван Пантелеевич! Не раз и ты спину сорвешь. Работа же не в привычку ни мне, ни тебе. Думаю, мы мужики тертые, освоимся. Тогда и спинам полегчает! — сказал Буторин. — Меняйте факелы. Догорают!

Иван Кирдяшкин кивнул одному из артельщиков.

— Никита, замени-ка факелы, да пусть чад выйдет. Еще заход перед обедом сделаем.

Никита проворно встал с лежневки, выбил о ладонь трубку и прочистил гусаром чубук. Трубку с кисетом спрятал в широкую штанину и пошел к настилу где лежали штук пятьдесят заготовленных факелов. Взял четыре и вошел в штольню. Вернулся с тремя дымящими факелами и сунул в дождевую лужу. Зашипела береста, оставляя на воде черные тлеющие угольки. Погасив, снова ушел в темноту. Сидящим на перекуре слышались удаляющиеся шаги. Вскоре показалась голова Никиты, освещенная бликами огня:

— Посветлело, Иван Пантелеевич! Можно снова бить.

Кирдяшкин сегодня на откатке. Он выкатил тачку породы к подошве горы и поднимался налегке. Навстречу катил две глыбы Михаил Меняйлов. Иван остановился и покачал головой:

— Ничего себе ломанули. Пуда по три каждая. Так ось долго не выдержит. Да и сам гляди не надорвись. Колите помельче. Сколько сотен пудов еще вывозить! Нам волохаться и волохаться, а ты тужишься. Не спеши гробить себя.

— Ладно, Иван Пантелеевич, не привыкать жилы рвать. Авось обойдется. Пройдем и через отвал, и через рубку скал, — ответил встречный и медленно, чуть сдерживая, покатил тачку вниз. Поскрипывал настил, взвизгивало колесо на свороте, а сырые бродни оставляли на лежневке грязные следы. Еще недавно блестевшая свежим распилом лежневка покрылась слоем бурой грязи, хотя каждый вечер очищали лопатами от комьев глины и мелкой дресвы.

На каждом аршине проходки ставят новую крепь. Стучат молотом о скобы, дзенькает железо, падают комья подтаявшей мерзлой земли. Федор Кузьмич ежечасно заходит то в нижнюю, то в верхнюю штольни, подсказывая, где лучше вгрызаться в скалу, выискивает в камне прожилки, берет зубило и вбивает осторожно, до зацепки, в хрящ. Уходит в щель клин, за ним — второй, третий. Трещит камень, ширится щель и верхняя часть скола подается на штейгера, зажатая снизу крепью. Он берет воткнутый в отвал факел, еще раз осматривает скол.

— Теперь ты наш! Мы все-таки крепче тебя! — как живому, шепчет Инютин. Передает огонь стоящему Ивану Кирдяшкину, на ощупь берет клинный молот.

— А ну-ка, подсвети, Ваня!

И бьет точно по небольшому выступу. Кривые трещины разбегаются по камню. Еще взмах — скала распадается на мелкие кусочки. Федор Кузьмич победно кладет на осыпавшиеся камни молот, стряхивает с фартука пыль:

— Никита, следи за факелами, верно выставляй, чтобы тень не падала на стену. Мужикам надо всегда видеть рисунок камня, его корни и ветви. Камень, что дерево. Только он живет и растет веками и тысячелетиями. В тысячи раз медленнее дерева или человека. Потому уважайте его за возраст. Хотя чем он старше, тем крепче, — мимоходом кинул опытный штейгер. — Что мы сейчас крошим — молодняк. Ему, может, веков десять-пятнадцать. Еще не созрел, потому податлив и молотку, и зубилу. Возможно, лет через триста он выйдет наверх и на склоне горы появится скала.

— Забавно баешь, Федор Кузьмич! Оказывается, камень тоже живой. А мы кромсаем, рвем, забиваем в него клинья, — огорчился Иван Кирдяшкин. — Может, он от боли и стонет!

— Это и скала, и крепи от тяжести, и вся земля взбудораженная. Под землей не меньше звуков, чем на земле. Их надо учиться слушать. Оттого и кажутся они рудокопам таинственными и пугающими. Тут кипит своя жизнь: бегут подземные ручьи и реки, растут скалы, трескается земля, откуда-то изнутри вырывается газ. Нутром ощущаешь дыхание пекла. Страх заволакивает душу. Холодит спину, потом окатывает тело. Из рук молот выскальзывает, невпопад бьешь им по клину, тело вянет и становится неподвластным. Перед глазами качается каменная стена, прямоугольники крепи складываются, со скрипом выходят из стоек скобы. В страхе бросаешь кайло и стремглав, впотьмах, выскакиваешь на выкатину, не в силах от страха удержать себя в штольне. Оглядываешься в ужасе на черный зев штольни. А она стоит целехонька, как и стояла. Почудилось! Проходит оторопь, и ты возвращаешься по темной кишке назад к неприступному каменному тупику — не раз выгонял страх из рудокопов Федор Кузьмич.

К октябрю прошли в нижней штольне десять саженей, в верхней — семь. Медной руды не встретили. Встревоженный Инютин распорядился на седьмой сажени сделать левую боковую рассечку. Прошли около двух саженей, но руды и там не оказалось. Инютин хватался за голову, читал книги, искал советов по горному делу. С нетерпением ждал Сотникова. В конце сентября на оленьих упряжках подъехал Киприян Михайлович с Хвостовым. В горах уже лежал снег. Склоны блистали белизной, и лишь входы в штольни зияли черной пустотой. В штольнях прекратились течи, прихваченные морозом, стало суше, и горняки, набив руки, быстрее вгрызались в скалу.

Киприян Михайлович с Буториным, Инютиным и Хвостовым медленно поднимались по лежневке к штольням. Остановились. Сотников посмотрел вниз, где у подножия горы веселили небо дымки. Две оленьи упряжки везли колотый лед. На лесопилке пилили лиственницу. Из трубы кузнечного горна вылетали искры. Слева, на опушке леса, паслось стадо оленей.

— Жизнью веет! Вы появились, и пустынное межгорье ожило. Еще больше верю, здесь будет город похлеще Енисейска. Дай Бог только сил, чтобы исполнить задуманное. Чтобы здесь, как на Алтае, выросли заводы. Чтобы горы сослужили добрую службу, — перекрестился Киприян Михайлович.

Федор Кузьмич провел ладонью по лицу.

— Плохо, наверное, просили Бога, Киприян Михайлович! Прошли немало, а руды пока нет. В нижней штольне сделали боковую рассечку — и опять мимо. Мужиков жаль! Столько сил вложили!

— Что предлагаете, Федор Кузьмич? Что в таких случаях предпринимает штейгер в горах Алтая?

Инютин развел руками. Потом собрался с мыслями, зло сверкнул глазами и почти закричал:

— Как вы можете задавать такие вопросы? Мне там опытные рудознатцы говорили, на какой глубине находятся пласты, их толщу. Изыскатели, задолго до меня, обследовали ту или иную гору и говорили, что здесь можно достать столько-то пудов медной руды. Я брал людей и начинал разработки. А здесь работаем вслепую.

«Лучше бы я его не задевал, — думал Сотников. — Все равно он меня винит». Инютин сообразил, что перебрал с тоном:

— Извините, Киприян Михайлович, погорячился. Обида резанула по сердцу. Старались, старались рудник развернуть, а вы попрекаете. Но вы не дали договорить. Есть у нас и радости. В верхней штольне появились черные углисто-глинистые сланцы. Причем уходят влево и вправо. Будто мы в темноте пласт пересекли. Поэтому я принял решение на пересечении делать две боковые рассечки.

Он поднял с настила упавший с тачки кусок породы. Смахнул снег.

— Вот, глядите, местами зелень и синь. В породе есть следы медной руды. Кажется, мы подобрались к ней вплотную.

Буторин с досадой курил трубку, не встревал в разговор, потом сказал:

— А посему, Киприян Михайлович, с завтрашнего дня я людей перевожу на верхнюю штольню. На двух рассечках работы хватит всем.

Сотников удивился.

— Тебе виднее, Степан Варфоломеевич. Ты не только плотник, но и рудознатец. Вникай в дело… Ты управляющий заводом.

— Заводом, которого нет? — возразил Буторин.

— Как нет? — зыркнул Инютин снизу вверх на огромного управляющего. — Все в срок развернули. Осталось плавильню сложить. Завод — не только печь. Без руды, даже без кузницы, ни один завод не действует. Что мы построили — все впрок. Через неделю руда пойдет! А печь сложить — для хорошего каменщика месяц работы. Размеры ее небольшие. Думаю, на будущий год в августе зажжем плавильню, а в сентябре я последним пароходом возвращаюсь домой. Просьбу Келлера я выполню до конца. Медь мы получим!

Сотников доброжелательно улыбнулся:

— Я уж хотел построже с вами. Но вам палец в рот не клади, Федор Кузьмич! Мигом откусите! Не буду кривить душой. Все, что вы сделали, мне нравится. При таких неурядицах. Это надо суметь! Башковитыми вы, мужики, оказались. Благодарю за службу. Я бы вас и без капитала взял в компаньоны. На меня обиды не держите! Ноет душа моя по руднику. Боюсь осрамиться перед самим собой. Кытманов деньгами чуть помог, а сам выжидает, что из нашей затеи выйдет. Хитрюга! А медь заблестит, начнет свои щупальца распускать. Ему и уголек нужен.

Хвостов стоял в раздумье. У него тоже неспокойно на душе за дела Киприяна. Хотелось самому убедиться, что ни Инютин, ни Буторин не дурачат Сотникова и следующим летом будет настоящая черновая медь.

— Степан Варфоломеевич! Ну сколько ж будет Инютин лить медовые слова из уст? Покажи штольню, покажи найденный пласт и успокой мою душу.

— Погодь, Мотюмяку Евфимыч! В нижнюю заходить не будем. Там рудой и не пахнет. А в верхнюю — будь добр! — ответил Буторин. — Бери пару факелов. Да прошу, осторожнее. Не набейте шишек! Особенно Киприян Михайлович. Потолки у нас низкие!

Инютин шел в штольне первым, за ним Хвостов с факелами, далее Сотников с Буториным. Из темноты несло гарью, теплом и сыростью. Свод штольни у входа покрыт инеем.

— Мотюмяку Евфимыч, дай-ка я схвачу огня и пойду первым. Я тут каждый выступ на ощупь знаю, — попросил Буторин и, взяв факелы, поднес их к горящей у правой стены бересте. Вспыхнула, потрескивая, кора. Один он возвратил Хвостову:

— Ты, Дмитрий, держись сзади и слева от меня, чтобы лоб не расшибить.

Двигались с острасткой. Скрипит под ногами деревянный настил. Сотников и Буторин нет-нет да и цепляются шапками за огниво. Низковата для них штольня! Инютин с Хвостовым шагают в полный рост, ногами щупают настил. Низкорослым вольготно в каменной норе! Прошли двадцатое огниво. Уперлись в забой. Два факела коптили у левой и правой стен. Пока все на обеде, Иван Кирдяшкин стоит на коленях, клинья из трещин выбивает. Разъехалась порода в разные стороны и освободила зубила. Тут же через колено бросает лопатой хрящ в тачку Иван Маругин. Очищают забой для послеобеденной смены. Поднялись, покряхтывают. Поздоровались с пришедшими. Перекрыли часть света факелов. При свете мужики кажутся громаднее, чем наяву. Инютин пальцем поманил Ивана. Тот подставил ухо штейгеру:

— Отдохните чуток, хлопцы! Курните наверху, а мы посмотрим кое-что в забое.

Иван взял за руку тезку Маругина, в другую руку — догорающий факел.

— Пошли перекурим!

Забой светился синевой и зеленью.

— Вот рудный пласт! — протянул руку с факелом Федор Кузьмич. — Только идет поперек штольни. Думаю, высота не меньше сажени. Это настоящая медная руда. Тут и поведем две рассечки. Думаю, через пару дней руда пойдет не в отвал, а в лабаз.

Киприян Михайлович поднял кусок, поднес к свету, присмотрелся:

— Возьму с собой! Буду показывать приезжим, что это из моего рудника.

Он положил руду в карман, и лежавшая почти весь день на лице хмурь исчезла:

— Спасибо вам, Федор Кузьмич и Степан Варфоломеевич! Только зачем вы меня при встрече так расстроили? Я уж подумал, что тщание ушло насмарку. А затраты? Никто их еще не считал. Посчитаю, еще больше ужаснусь!

Он обвел взглядом единомышленников.

— Зато мы почти у цели. И если все будет благополучно, летом, как говорит Федор Кузьмич, получим медь. Надо привести отца Даниила и освятить рудник. Думаю, в июле здесь будет богослужение. Теперь проводите наверх. Дымно здесь, — закашлял Киприян Михайлович.

Из штольни вышли, прикрывая руками глаза. Солнце резануло, на миг ослепив вышедших. У входа в штольню ждала смена. Купец с каждым поздоровался за руку:

— Ну как, не охляли здесь, мужики? С кашлем бороться не каждому под силу!

Иван Кирдяшкин, пыхнув трубкой, ответил за всех:

— Втянулись, Киприян Михайлович! Вроде всю жизнь горы долбим! Да и зима — хорошее подспорье! За шею вода не бежит, и бродни не вязнут в слякоти. В штольне теплей, чем снаружи. Поначалу поясницы ломило, будто ты вместо крепи свод на себе держишь. А страх до сих пор не выветрился. Страшно все же под слоем земли. Но дело движется. Наконец настоящую руду увидели.

— Слава богу, живы-здоровы. Голодом не сидим. Болячки не цеплялись. Каждый делал свое дело. Это — главное. Правда, была и досада. Кому камень в колено попал, кому пыль каменная по глазам полоснула, а кто ногу подвернул на настиле. А уж мозолями ладони забили! Теперь затвердели, и боль унялась. Престольные праздники проходят, а мы без батюшки, как тунгусы. Каждый втихомолку помолится в честь праздника. Но это не то! Мы привыкли на миру открывать душу Богу. Ты уж своего тестя сюда направь. Пусть благословит на добрые дела. А то без Бога зачали рудник, вот и не все клеится, — добавил Степан Варфоломеевич. — Первый месяц мужики падали от усталости. Чуть полатей коснутся и спят, как убитые. А енисейцы хотели уйти в Дудинское. Благо, уговорили остаться.

— Ладно, что было, то было. Теперь пора на смену. Руда просится наверх, — сказал Федор Кузьмич. — Остальное расскажут за ужином.

Горнорабочие скрылись в зеве штольни, а Степан со спутниками спустился по лежневке к подошве горы.

— А как мои должники работают? — поинтересовался Сотников.

— Они тянут на себе подсобную работу. Правда, по утрам раскачиваются долго. Пока кострища разведут, чай попьют, собак накормят, трубки искурят — день загорелся. Приходится подгонять. Они не научились ценить время. Тяжело входят в ритм рудника, — ответил Буторин. — Но помощь от них весомая!

Инородцы медленно осваивали новую для них жизнь. Они чистили от заносов и осыпей лежневку, пилили и кололи дрова, топили в бараке и балках печи, носили к штольне крепь. После работы рыбачили в ближайших озерах, охотились, чинили оленьи нарты, упряжь.

Питались они в чумах, а мясо, рыбу, чай, сахар, муку, табак выдавал под роспись Буторин из лабаза. Тунгусы при получении провизии ставили на бумаге крестик или рисовали гагару, оленя, гуся, идолка — покровителей родов.

Нередко к ним приезжали гости с Норильских озер, пили чай, судачили о делах, потом поднимались по лежневке к штольням, заглядывали в кузницу, с интересом гладили оконные стекла в бараке, удивлялись горам вынутой из штолен глины, дресвы, камня. Глядели, цокали в восхищении языками, но в штольни не заходили — боялись шайтана. Шаманы внушили, что горный шайтан не пустит русских к своим богатствам. Шептались с должниками, спрашивали, оглядываясь, не покарал ли их злой дух, не напустил ли на них болезни, мор, голод. А должники посмеивались в ответ да отрицательно мотали головами, мол, ни мы, ни русские в глаза не видели шайтана. Некоторые говорили, что ждут отца Даниила, чтобы окреститься. Ссылались на Хвостова, который при встречах не раз говорил, что Бог сильнее шайтана. А отец Даниил даже крестик вешает на шею, чтобы отпугивать злых духов. Дважды приезжал на рудник шаман Нгамтусо. Ходил по чумам, пил чай с нганасанами, дал каждому по деревянному идолу и обещал послать на помощь добрых духов-варагов, чтобы сородичи могли быстрее отработать долги.

Крещеные юраки, Болин и Пальчин, увидев идолки у нганасан, рассмеялись:

— Лучше бы Нгамтусо с духами помог лень изгнать из тела, чтобы охотой и рыбалкой занимались. А не сутками чай пили да вино хлебали. И в долгах бы не ходили, и сыты были. Сам-то шаман, небось, сыт, а вы впроголодь жили. Сейчас хоть едите от пуза.

Нганасаны с испугом слушали говорки крещеных юраков, боясь гнева Нгамтусо.

— Не бойтесь шамана! Вон, Хвостов в детстве крестился и теперь удачлив во всем. Да и мы с Пальчиным давно крестики носим, — не раз говорил Болин. — Нам теперь ни шаман, ни шайтан не страшны. У нас Бог — Иисус Христос. Он там, на небе, по-вашему — в Верхнем мире. Может, там и ваши духи кочуют. Мы люди — все одинаковые. Нам и Бога одного на всех хватит.

Услышав такие слова юраков, бабушка Манэ взмахнула клюкой:

— Прочь из моего чума. Вы, юраки, с русскими снюхались, как псы с сучками перед случкой. Продали свою веру. Вы — вероломные. Вы и шаманов своих сгубили. Недаром, мы враждовали с вами в старые времена. Мы, нганасаны, свою веру держим много веков и никого близко не подпускаем к себе. Нгамтусо напустит на вас злых духов. Худо вам будет. Кровь вашу пустит.

Пальчин с Болиным переглянулись и, ничего не ответив свирепой старухе, вышли из чума. Они знали, старая Манэ — колдунья. Ее почитают и боятся сородичи не меньше шамана, хотя годы испепелили ее силы и чары, но оставили ясный ум. Она редко выходила из чума, садилась на поленницу и подслеповатыми глазами смотрела, как пришлые люди ворошат родную тундру. Она шептала какой-то заговор, грозила в сторону горы клюкой, останавливала соседей и кричала, что было сил:

— Кто говорил, что не видел шайтанов? Они копошатся в горе, как блохи в собачьей шерсти. Куда шаман смотрит? Он только перед нами силой хвастает, а пришлых боится. Вот появится Нагамтусо, я ему бубен порежу, коль стал таким боязливым.

Когда на рудник приехал шаман, первым делом зашел в чум бабушки Манэ. Сидели, чаевничали, ели толокно, запивали чаем и потягивали трубки. Ее дочь добавляла в чайник куски льда, снова доводила до кипения и потчевала сидящих.

— Кресты вешают на шею долгане и юраки! — упрекала Манэ шамана. — Скоро и ня окрестят. Может, думаешь, увести нганасан на Авам, подальше от их веры? Иначе и нам всем своим идолом шею сдавят. Я старая. Меня никто не сломит. А молодым всем головы заморочат. И твое камлание станет бессильным. — Она махнула в сторону залежей:

— Вишь, что затеяли? Горы сроют, тундру загадят, зверя изведут. Девок наших обрюхатят. И исчезнет с земли народ ня.

Шаман выпятил губы, слушая упреки и опасения колдуньи.

— Верно говоришь, старуха! Увести людей дело нехитрое. Хоть тундра и не меньше неба, но не везде богата рыбой, птицей, зверем, сухим ивняком. В бедную тундру не заманишь ни нганасанина, ни долганина, ни русского. Каждый привольные да сытые места выбирает. Всем нужен корм. А куда увести? На Авам, говоришь? Но и там русские зимовья! На Хатангу или Енисей? Там станок на станке до самых ледовых морей. Я как-то с обозом Хвостова ходил, знаю! Пойми, бабушка Манэ! Русские создали управы и князьцами назначили самых мудрых людей родов там, где кочуют долгане, юраки, нганасаны. Бляхи поцепили князьцам, а головы — нет, и сказали: «Вы — власть на местах и за порядок в родах отвечаете!» А какой порядок, если безголовые князьцы вином да женами забавляются. Так что, старуха, теперь и в тундре не спрячешься. А стоит ли прятаться, когда без торга с Сотниковым не проживем? Где ружья брать, порох, свинец? А чай, а муку, а сахар? Кому пушнину сбывать неясачную? Молчишь? То-то же!

Старуха затянулась трубкой, закашляла, плюнула к пологу чума:

— Вижу, ты сам заплутал, шаман! Петляешь, как трусливый заяц. Хочешь уйти от беды, а как — и сам не знаешь. Мало думаешь, больше в бубен бьешь. Гром создаешь, людей пугаешь, думать мешаешь. А я скажу. В тундре от русских не спрячешься. Везде достанут. А посему дружи с ними. Пусть люди наши набираются у них ума и в охоте, и в рыбалке, и в разворотливости. Мы быстро переняли и курение, и бражничанье, и руку поднимать брат на брата. А как работать от зари до зари — этого не заметили. Живем одним днем. Но если наши наденут кресты, то сгинет все: и бубны, и идолки, и чумы. Уйдут в Нижний мир наши песнопения, сказания, обереги. Это — хранители нашего рода. Потому чаще камлай за их спасенье! И помни: всем можно поступиться перед пришлыми, кроме души! Душу держите чистой, как у нашей матери-гагары.

Нгамтусо задумался. Он знал, боги доверили ему род. С него и спросится за судьбу нганасан. И сегодня бабушка Манэ учинила такой спрос, упрекала, что не исполняет их воли. Но это не так! Да разве сейчас докажешь колдунье, сколько тщания он вложил для блага сородичей! Сколько камлал, глядя и на светлое, и на черное небо, сколько раз просил мать-гагару, покровительницу рода Луну, добрых духов-варагов подсказать верную дорогу, отвадить русских от тундры. Кое в чем шаманские камлания помогли, но на пришлых они не действовали. Не смогли остановить русских ни Нгамтусо, ни его отец, ни дед, ни прадед. Бессильны оказались шаманские чары!

— Я понял, старуха! — озабоченно сказал шаман. — И все-таки я уведу свой род на Авам. В глубь тундры, подальше от церкви и их священника. Но в остальном — я бессилен.

— Тише, Нгамтусо! Люди не должны знать о твоей немощи. Они верят тебе, и не выпускай бубен из рук до конца дней своих! Проси богов всех миров помочь нашему роду. Сохранишь нганасан и их веру — и боги вернут нам былую силу! — шептала бабушка Манэ.

Она пристально посмотрела ему в глаза. Бросила в огонь сухую траву, клок медвежьей шерсти, пух гагары. Костер вспыхнул мелкими языками. И в дымное отверстие чума вылетел клуб коричневого дыма. В чуме запахло смрадом.

— Теперь возьми это! — протянула она маленький деревянный идолок. — Повесь на свою шаманскую парку и никогда не снимай. Это оберег от многих бед и для тебя, и для нашего рода. Он поможет тебе сохранить нганасан от напасти.

В чум вошла встревоженная дочь:

— Сюда идут Буторин с Инютиным!

— Пусть заходят! — сказала бабушка Манэ. — Чаем угостим с сушками.

Шаман заерзал на оленьих шкурах. Ему не хотелось, чтобы русские видели его с колдуньей.

— Сиди! — строго сказала старуха. — Они видят твою упряжку у моего чума? Испугался двух мужиков! Нам надо знать, чем у них голова забита. Если о чем-то попросят, не отказывай. Дружбу не рви, и с Сотниковым, и с Хвостовым. Но дружи хитро. Обещай, но ублажать не спеши. Тундра без меры, как и небо. Каждое обещание можно заволочь тучами.

Степан Буторин поднял полог чума.

— О! Какие гости пожаловали! Сам великий шаман, — протянул он руку Нгамтусо. — А я смотрю, знакомая упряжка появилась на руднике. Приехал — и носа не кажешь!

— Сначала люди, потом — начальники! — засмеялся шаман. — Вот у бабушки Манэ почаевничаю, потом с должниками говорку учиню. И к вам загляну.

Шаман, пожимая руку Инютину, хитровато лил елей:

— Крепкие вы, мужики русские! На голом месте станок срубили, лежневку выложили до самого неба, в горе норы прорыли, как песцы, скоро мышковать начнете. А там, гляди, и церковь срубите.

— Ну-ка, доченька, налей гостям чайку! — попросила колдунья.

Гости сняли шапки и сели на шкуры у маленького столика.

— Не сегодня завтра руда пойдет, — ответил Буторин.

— Много ее придется вынуть из горы да скатить вниз, а людей не хватает. Может, пришлешь из стойбища еще мужиков пять, покрепче. На подмогу! Нам в темную пору пособка нужна. А рыбалка подойдет, мы их отпустим. Надо людей на отвал.

Шаман встретился взглядом с Манэ. Та незаметно кивнула.

— Я подумаю! — сказал шаман. — У вас десять чумов стоят, и все мало.

— Рудник ширится. Сам видишь, сколько дел.

— Ладно, я с князьцом Матвеем потолкую. Может, и подберем кое-кого. Только, Степан Варфоломеевич, не торопи оленей. Надо посмотреть, кто из мужиков гож на ваше дело. Тут сила нужна, а у нас мужики хлипкие, чуть не каждого чахотка душит.

— Думай, великий шаман, но у нас сколь хошь провизии, баня, обутка, холщовые шаровары, вареги, — добавил Федор Кузьмич. — А насчет церкви не торопись! Пока рудник не развернем, никакой церкви не будет. На это уйдет не один десяток лет. Да и насильно загонять в церковь твоих нганасан никто не станет. Вера — дело добровольное. Отец Даниил против духовного насилия. Никто не собирается вам насильно вешать распятие. Это грех большой!

Шаман снова глянул на затаившуюся бабушку Манэ. Та зло зыркнула слезящимися глазами на Инютина:

— Говори, говори, свежий человек, да не заговаривайся! Скажи, сколько уж долган и юраков крестили?

Инютин скривил губы:

— Я что, отец Даниил?

— А я знаю. Полтундры! А из нганасан — один Хвостов. Да и то он давно обрусел. Мы его за своего не считаем, хотя таких мудрых и смышленых среди нганасан больше нет. Из него бы великий шаман получился, сильнее Нгамтусо. Ну, зато теперь богат, вслед за Сотниковым. Жаль, что Мотюмяку покинул наш род. Его ум у нас в цене, богатство — нет!

— Не только он крещеный. И Варвара, жена, и два сына, — поправил старуху Степан Варфоломеевич.

— Ну, того я не знаю! — зло ответила бабушка Манэ. — В Дудинском все бывает. Живете по своим законам и желаниям. Священнику, отцу Даниилу, никто не указ. Венчает брюхатую дочь с Киприяном Сотниковым. Через три месяца она младенца рожает. Зачали его во грехе, отчего Бог его и прибрал. Мы хоть в тундре живем, а грехи ваши знаем. Не только нас, нганасан, но и вас Бог не всегда милует. Грешники равны перед Богом.

Буторин покосился на Инютина, моргнул, вот, мол, бабка разошлась — не остановишь! А старухе ответил:

— Богу сверху виднее, кто праведный, кто грешен. Кто-то за жизнь отмолит грехи, а кто-то усугубит. Право судить дано лишь Господу, а не нам с вами. Как сказано: не судите, да не судимы будете!

Старуха встряхнула головой, откинула седые пряди назад, освободила глаза и пристально всмотрелась в управляющего.

— Видишь, ваш Бог запретил судить друг друга. А вы грешите, моете косточки всем, кто на язык попал. Вы, кроме «Отче наш», ни одной молитвы не знаете. А у нашего шамана камлания на все случаи жизни. А кресты — на храмах, на груди и у ног покойного! Зачем два креста покойному? Нагрудный есть, пусть и охраняет живого ли, покойного ли от козней шайтана. Ваша церковь запуталась, как прожорливый налим в сетях.

Ее худое, щупленькое тело, скрытое дырявой паркой, вздрагивало, покачивалось, даже подпрыгивало в завязавшемся споре. Громадина Буторин возвышался над ней, как пароход перед лодкой.

— Неправду говоришь, бабушка Манэ! У нас много молитв, да по скудоумию не знаем! Но «Отче наш» — главная. Как только тяжело или беда случится, сразу Бога славим и просим избавить от лукавого. А в остальном надеемся только на себя. У нас Бог такой же человек, как все, а не какие-то ваши идолки деревянные. Их и духами назвать нельзя, коль рождаются ножом из лиственницы.

Шаман ошкерился, взял за руку Степана Варфоломеевича.

— На нашу веру не наступай! Ты ее не знаешь и не суди опрометчиво. Вы просите Бога избавить от лукавого, но не от своих лукавств. Федор Кузьмич видел мое камлание, до сих пор помнит. Поверил кое во что. Так и люди мои. Они верят мне, а я через духов довожу их веру в Верхний мир.

Буторин отстранил руку шамана:

— Ладно! Я не хаю вашу веру. Я лишь сказал, чем отличается православие от язычества. Но, наверное, не убедил. Каждый волен иметь свою веру, свое божество. Для одних божество — свинья, для других — корова, для третьих — гагара, для четвертых — богочеловек. Был бы рядом Хвостов, тот бы вам рассказал о православии. Пора идти штольню приступом брать. Приходи, великий шаман, взгляни на творение рук людских!

Гости поставили чайные кружки вверх дном. Бабушка Манэ с огорчением восприняла прерванный разговор и почти вдогонку выпалила:

— С этой горой у вас ничего не получится. Киприяну подставит ногу Петр. Его зависть сгубит и Киприяна, и Катерину. Передайте старшему Сотникову, бабушка Манэ никогда не ошибается. По-вашему грех наперед жизнь знать, но хотела бы беду отвести от Киприяна. Слишком он мне по нраву.

Степан Варфоломеевич с Федором Кузьмичом улыбнулись на пророчество старухи. Но в душе каждый вспомнил о скрытых от посторонних глаз междоусобицах Сотниковых. Им непонятно было, почему Петр с прохладцей относился к руднику. Сам ли уклонялся от важных дел или отстранил старший брат. При последнем приезде купца они заметили в глазах какую-то горечь и досаду, почувствовали некую недосказанность. Киприян Михайлович не упоминал брата, несмотря на то что речь шла о деньгах, к которым был причастен и Петр. Спросить о Петре было неловко. А купец о личных тревогах, кроме рудничных, помалкивал. Пророчество колдуньи обратило мысли Буторина и Инютина к братьям Сотниковым. Не сказали они старшему об опасениях старой нганасанки. Но поняли, есть нелады между Киприяном и Петром.

* * *

Когда выпал первый снег, Сашка Сотников стал учиться грамоте у псаломщика Стратоника Ефремова. С ним ходили в темную горенку причетника две дочери смотрителя Толстоносовского участка Ильи Андреевича Прутовых да два сына Мотюмяку Евфимовича Хвостова. У священника добротно срубленный дом за кошт епархии. А псаломщик снимал горенку, которую называл кельей, в доме охотника Никиты Кожевникова. В одной половине избы хозяин с семьей, а в другой, разделенной на холодный лабаз и собственно горенку, жил Стратоник. У Кожевникова недалеко от Ананьева имелась заимка, где он держал двух батраков, занимавшихся охотой и рыбалкой. Хозяин сдавал рухлядь Сотникову, а рыбу — на пароходы. Зимой неделями жил в охотничьей избушке, оставляя дома жену Анисью с сыном Андреем. Потому псаломщику хозяева были не в тягость. Дров на зиму хватало, епархия через Туруханск ежемесячно оплачивала хозяину горенку за своего церковнослужителя.

У Стратоника в келье — не разгуляешься! Печь с полатями, в правом углу — две иконы, обрамленные красным деревом, подаренные бабушкой. У единственного окна, выходившего на Енисей, деревянный топчан, срубленный еще дедом Никиты Кожевникова, две полки с книгами. Посередине горенки стол, накрытый потускневшей от времени скатертью. За столом хозяин и трапезничает, и книги читает, и псалмы поет, и вино пьет с зашедшими на огонек мужиками. Изможден, как старец-затворник! Щеки, скрытые бородой, почти прильнули к деснам, скулы выдавило почти к глазам. Глаза серые, чуть навыкате, светятся умом. Говорит громовым басом. Непонятно, где рождается такой голосище в тщедушной груди. Но голос, видно, от Бога. Как начнет читать псалмы, у верующих душа трепещет. Они сразу начинают, в который раз, верить в Господа Бога. Казалось бы, сухость тела от нрава злобного. Но Стратоник кроткий, как и другие выпускники Красноярского духовного училища. Владеет языками: греческим, латинским, старославянским. Часами может рассказывать о Священной и русской истории, о пространном катехизисе. А русскую грамматику, арифметику и церковный устав знает лучше отца Даниила. С листа поет любые Давидовы псалмы. Носит очки. Еще в училище надсадил зрение чтением. Но все равно много читает, особенно в светлую пору. В полярную ночь глаза от свечи устают быстро, буквы сливаются, строчки наползают дружка на дружку. Тогда он откладывает книгу и поет. На улице люди останавливаются, осеняют себя крестом и тихо шепчут молитвы под пение одинокого псаломщика. Он не видит людей. Для них он поет и читает в церкви, а здесь — для себя и Бога. Душу свою пытается вынести за стены маленькой кельи. И уходит его голос долгой полярной ночью в усеянное звездами поднебесье, туда, где дрожит переливами северное сияние и мерцает несметное число Божественных душ.

Обета безбрачия он не давал, но ему и в голову не идут распутные женщины. С духовного училища ушел в одно стремление: освободить себя от чувств земных. Чтобы не мешали служить Богу, чтобы душу принести ему чистой, оторвать себя от людей, чтобы слиться с Всевышним. Но, приехав в Дудинское, он вскоре понял, в этом мире от людей уйти нельзя, как бы ни старался. Из Красноярска за ним тянулся грех — пристрастие к вину, особенно в престольные праздники. Как он ни боролся с сим бесовским искушением, не устоял перед угощением вином сокурсниками. Начинали причастие кагором, заканчивали — крепким хмелем, который брали на Новособорной площади! Вино частенько мешало быть наедине с Богом и в Красноярске, и в Дудинском. Стратоник, несмотря на свой сан, нередко перед вечерней молитвой выпивал за ужином вина, бочонок с которым стоял под столом, скрытый бахромой скатерти, достававшей до пола. Дьявол днем и ночью торил пути причастия псаломщика ко греховному зелью. Летом он менял на вино у офеней на шитиках, у матросов на пароходах песцовые шкурки, пыжики, бивни мамонта, подаренные ему зимой пьяными юраками, долганами. К нему тянулись хмельные мужики иногда со своим вином, а зачастую лишь с закуской, надеясь, что хозяин не обойдет чаркой.

Псаломщик понимал: бражничанье — грех, хотя знал, что даже близкие к Христу апостолы тоже пили вино. Да и гостей не принимать — грех. Из двух грехов он выбирал первый. Всегда крестился перед тем, как принять внутрь вина. Он не охотился, не рыбачил. Грешно уничтожать живое! Но прихожане всегда угощали псаломщика и олениной, и рыбой, и птицей.

По утрам искоса посматривал на него отец Даниил, чуя бражный дух в прохладе церкви. Сам-то отец крепок телом. Одной-второй выпитой чаркой не проймешь! Глаз после выпивки у него не тускнеет. А у худосочного Стратоника вчерашний хмель весь на лице. Не успевает за ночь хилое тело отдохнуть, кровь пожижеть и погасить хмельные искорки, разбросанные и тлеющие от головы до пят. Помолчит, тяжело повздыхает, поменяет свечи у образов, смахнет пыль с псалтырей, почитает акафист, глядишь и полегчает на душе и теле. Даже тут, в церкви, он ощущал силу бесовского наваждения! Оно тянуло домой, где от бочки шел кисловатый винный дух.

Необъяснимое происходило дома на вечерней молитве, когда он хмельной становился на колени перед образом и возносил хвалебную молитву Богу. Казалось, в сладостном упоении душа на легких крыльях молитвы готова вырваться из тела и подняться к небу. Но невидимая тяжесть не пускала, давила к земле. Поднималась душа с усилием, но поднималась низко, потому быстро опускалась. Псаломщик прекращал молитву, ложился ниц и ощущал на дне души гложущую тоску. Хотелось забыться, очиститься от этой тяжести. Он подползал к столу, дотягивался до кружки с вином, выливал в горло и сразу засыпал прямо на полу. Ночью просыпался от озноба, полз до полатей, и, не раздеваясь, на ощупь, заваливался на них. Утром просыпался, глазел в потолок горенки, упрекал себя за вчерашний перебор, понимая, что святые слова не осеняют ни его душу, ни плоть благодатью. Благодать он чувствовал лишь в обучении местных детей грамоте. «Наверное, я больше учитель, чем псаломщик», — думал он, глядя в пытливые глаза детей. Плату за грамоту он брал скромную. Главное, что днями был занят с детьми и гасил в себе желание выпить. Да и подвыпившие мужики не ломились в дверь, зная, что он ведет уроки и сегодня вино вредно, так как будет туманить голову. Отец Даниил поощрял занятия псаломщика и по мелочам не отвлекал в церковь на службу. Благочинный Суслов из Туруханска в докладах Енисейскому епископу Никодиму отмечал тщания псаломщика Введенской церкви в обучении детей грамоте.

* * *

Сашка Сотников пришел к учителю с грифельной доской, грифелем, графитовым карандашом и тетрадками в клеточку и косую линию. Постучался и, не дожидаясь ответа, открыл дверную защелку. Справа и слева, почти у скоса двери, выложены поленницы дров. Левая — под самую крышу, правая — ниже. Значит, учитель топит печь из правой поленницы. Прямо меж поленницами вторая дверь, обитая оленьими шкурами. Сашка нащупал в темноте полудугу ручки и потянул на себя. В лицо дохнуло теплом, оленьими шкурами, лежащими на полу, и прелым луком. Стратоник подкладывал в печь дрова. В печи загудело. Хозяин повернул голову на скрип двери.

— Входи, младен! — кивнул он мальцу. — Снимай малахай, шубку и — на вешалку! Ты парень рослый, до крючка достанешь. Через часок жара будет. Ишь, как дрова зашлись! Сейчас лампу зажгу, мне твоя мама подарила, чтобы ты глаза не портил.

Он чиркнул серянкой, поднес к фитилю и надел на лампу стекло. В горенке посветлело. Дневной свет, заглядывавший в окно, смешался с ламповым, и келья стала как бы просторней. Псаломщик пальцами погасил свечу на столе и поставил подсвечник на край книжной полки, протер фланелькой очки:

— Теперь мы хорошо видим друг друга. Садись-ка за стол слева, чтобы свет падал прямо в тетрадь. Доска пока не понадобится. Сегодня поговорим о тебе. Понял?

— Понял, дядя Стратоник!

— У тебя есть желание учиться, Сашок? Или тятя с мамой настаивают, чтобы ты познал грамоту?

Сашка удивленно посмотрел на учителя.

— А зачем бы я пришел? Псалмы слушать?

— Понял, желаешь сам учиться. Но псалмы слушать тоже придется. Без них Закона Божьего не познаешь, мой друг!

Сашка опустил глаза: не хотел признаться неправым.

— Я уже знаю «Отче наш». Мама научила. И крещусь на икону.

— Это хорошо, приятель, хоть и неосознанно, но Бога чтишь. Уже похвально, что не хулишь! А кем хочешь стать? Наверное, как тятя, купцом?

Сашка поднял глаза. Недовольно воззрился на учителя. И со злорадством сказал:

— А вот и не угадали! Хватит для Сотниковых купцов, начиная с деда Михаила Алексеевича. Царство ему небесное. Тятя и дядя — купцы. А я хочу быть морским капитаном, как дядя Коля Бахметьев. Я уже плавал с отцом на Бреховские острова, каждый лабаз его знаю. Вижу, как он днями сидит в магазине с ворохом бумаг. Считает свои товары. То на берегу тюк полотна украли, то во время шторма смыло волной пять кулей сахара, то нарта с товаром под лед ушла, то вытекли две бочки вина. Сидит, кручинится, стучит костяшками на счетах, приказчиков ругает. И повторяет: убытки, убытки, убытки. Не по нраву мне торг. Тут честным быть, как отец, тяжело. Много надувательства вокруг. Я слышу разговоры отца с приказчиками. Это — не мое!

Стратоник удивился взрослым рассуждениям ученика. Он не ожидал такого развитого купчонка. «А малец — не глупец! — подумал он. — И нрава не покладистого. Придется повозиться, убеждая и доказывая какие-нибудь жизненные истины. Но, главное, логичен в мыслях».

— Капитаном — это похвально! Я знаю Бахметьева, отличный речник и душевный человек. С ветра перешел на пар. Быстро машину освоил. Хорошую голову имеет на плечах дядя Коля! Пойми, ни на купца, ни на моряка я тебя не выучу, но главные науки ты освоишь здесь, в этой келье. Ты научишься читать, писать, узнаешь историю России, геометрию, литературу и Закон Божий. Этих знаний хватит, чтоб поступить в морскую школу и стать капитаном. Или в реальное училище, чтобы стать купцом. Но я думаю, купцом надо родиться. Научиться этому ремеслу нельзя. Да ладно! У тебя в запасе несколько лет, чтобы ты, взрослея, определился, кем хочешь стать. Учиться мы будем восемь годков. Набирайся терпения и вырабатывай усердие. Надеюсь, ты понимаешь, что такое усердие?

— Да, понимаю! Мне тетя Маша объяснила.

— Молодец! С тобой можно разговаривать как со взрослым и понятливым человеком. Когда освоим чтение, я составлю список книг для прочтения в эти годы. Вон часть из них, на полке стоит. Кое-какие книги есть у вас дома и у деда Даниила. Заниматься вначале будешь с двумя девочками из Толстого Носа и братьями Хвостовыми по четыре часа в день, кроме воскресенья и престольных праздников. А с тобой буду вести дополнительные уроки по ряду других наук. Так что часу вольного зимой не будет. Летом роздых, рыбалка, купанье. И чтение книг. Повторяю, чтение книг. Без него жизнь твоя сузится до четырех домашних стен. Понял меня, Александр?

— Понял!

— На уроки прошу не опаздывать. Расписание занятий я дам каждому. Ну а теперь приступим к азбуке.

Киприян Михайлович, беря с собой в поездки по Таймыру Сашку, хотел, чтобы сын неназойливо знакомился с купеческим хозяйством. Он хотел нащупать и развить у мальца любовь к торгу, которая второе поколение удачно прививается в их роду.

— Запомни, Саша, купец — человек свободный. К нему идут с протянутой рукой. Потому что у него деньги, хлеб, платья, порох. У него все, без чего в тундре не проживешь. А каждый человек — жить хочет. Не привезу я товар — помрут и с холоду, и с голоду. У купцов берут деньги взаймы даже цари, когда казна пуста. Вот и подумай, кто в этой жизни важнее? Здесь я царь! Я, бывший урядник! Я здесь и власть вершил. Теперь ты, надеюсь, понял, кто твой тятя? А не понял, поймешь позже. И я не хочу, чтобы дело, начатое дедом, царствие ему небесное, закончилось мною. Ты — наша с мамой надежда, сынок!

Сын не раз слушал наставления отца и детским умом пытался кое в чем возражать, но тот терпеливо объяснял наследнику, что купцом нельзя быть на час или на год.

— Наладить торговое дело, создать себе имя, — говорил он, — не всегда хватает одной жизни. На одном имени отца или деда далеко не уедешь. Каждое поколение купцов создает самое себя, опираясь на заложенное предками. А дальше накатывает свежие дороги по городам и весям, по ярмаркам и мануфактурам.

Киприян Михайлович, вытянув шею, вглядывался в сына. «Все ли он понимает? — думал отец. — В глазах вроде интерес и любопытство. Надолго ли?» И продолжал будоражить слух более доходчивыми и понятными словами:

— Вот я, твой тятя, купец во втором колене, только сумел нащупать золотую жилу — рухлядь. Ее твой дед, помимо ясака, начал менять на товары, а потом продавал государственной казне. И стала казна получать из нашей тундры в три раза больше пушнины. А пушок наш идет иноземцам за золото. Твой дед Михаил открыл счета в банках, тундру стал кормить. Теперь я эту золотую жилу расщепляю. И вот много лет по желтым прожилкам идут и песец, и волк, и лиса, и соболь. Я тунгусам и пришлым людям — товары, а они — рухлядь, рыбу и бивни мамонта. Ты же видел, наши лабазы ломятся от этого добра. Считай, от денег. А рудник запустим! Тут такое диво начнется, что и твоей жизни мало, чтобы его пережить! Может, ты, может, дети твои станете, как говорят в Англии, медными и угольными королями. Думаю, каждый вспомнит добрым словом меня, Киприяна Сотникова, и тебя самого, Сашок. А может, тебе государь и титул дворянина пожалует за норильские руды, как Никите Демидову за Урал.

Александр, не единожды слушая отца, видел перед глазами неприветливую и холодную тундру, где родился сам, вырос его отец и служил его дед. И среди этого неуюта, комариного лета и морозной зимы ему виделись сказочные богатыри: дед Михаил, отец Киприян и дядя Петя, помогающие выстоять и тунгусам, и пришлым людям. Срубить станки, зимовья, летовья и пустить свои корни на этой озябшей земле.

Шли годы, Александр взрослел. Грамота позволяла ему теперь пристальнее вглядываться в окружающую жизнь, анализировать свои поступки и поступки других людей. Наблюдая жизнь отца и дяди Петра, Александр понял, только деньги дают человеку свободу. Он не раз говорил учителю о силе денег. Бессребреник Стратоник пытался ссылками на Библию убедить юношу, что деньги зло.

«Легче верблюду пройти через игольное ушко, чем богатому попасть в рай», — приводил он выдержки из Откровения. Александр согласно кивал и тут же отвечал:

— У богатого рай на земле при жизни, а у бедного — шиш с маком!

Учитель с сочувствием смотрел на ученика:

— И ты считаешь, для твоего отца жизнь — это рай? Ошибаешься, отрок Александр! У него на плечах тяжкая ноша, от которой он никогда не избавится до самой смерти. Богатство — это кандалы каторжника, лишающие человека свободы. Так что отец твой — каторжник. Он не свободен в поступках и желаниях. У него все подчинено выгоде. Каждый пуд хлеба, каждый фунт пороха, каждую щепотку табака он меняет только с выгодой для себя. Он не волен менять рубль на рубль, иначе завтра разорится. Он в плену сей выгоды. Александр, жизнь Сотниковых — это рай в кандалах.

Ученик огорченно смотрел на учителя. Потом в его взгляде появилось сострадание, сострадание к отцу, не знающего ни покоя, ни отдыха в вечной круговерти торгов. А ведь учитель прав! Тогда же на что обрекают его отец с матерью? Тянуть всю жизнь нелегкий воз по скользкой купеческой дороге? Ради чего? Ради денег или ради того, чтобы продолжить род купеческий? Или ради помощи тунгусам? Так тунгусы века жили и без Сотниковых — и не вымерли!

А из головы не уходила детская мечта. Нередко в воображении возникало бескрайнее море. Он стоит за штурвалом большого морского парохода, как дядя Коля капитан. А вокруг беснуются огромные волны. Страшно. Вот-вот волны упрячут пароход в пучину океана. Он нервно крутит штурвал, режет волны и замечает вдалеке незнакомую землю. От радости осеняет себя крестом. Уходит страх — спасение так близко.

Снова прислушивается к себе. И чувствует, душа на распутье! И две рисковые дороги не выходят из души. Одна — купеческая, вторая — морская. Куда ступить неокрепшими ногами — он не знает. Но время есть, чтобы осмотреться и сделать выбор.

А отец уже назойливо втягивает в купеческий омут:

— Лет через десять отдам тебе Потаповское. Дом построю больше нашего. Не дом — дворец. Будешь вести торг от Дудинского вверх до Хантайки. Там и песца, и соболька, и оленя хватает. А рыбы? От туруханской селедки до осетра. На Хантайке даже кумжа есть в озере. Я, может быть, уйду на медь с углем, а ты с Петром будешь хозяйничать по всему низовью. Но сначала послужишь приказчиком. Людей узнаешь, объездишь рыбные и охотничьи угодья, наведешь лады с капитанами пароходов. Одним словом, научишься зарабатывать деньги и тратить по уму.

Сыну надоела настырная назойливость отца:

— Тятя! Ты повторяешься. Я это слышал и запомнил. Давай что-нибудь свеженькое.

— Ничего! Повторился, лучше в голове отложится. И еще скажу, Сашок! В торге всегда идешь, как по тонкому льду. Неровен час — и под лед угодить можно. Всю жизнь под ногами дорога трещит. Со всех сторон трещины. Отступать некуда. Чуть оступишься — и уйдешь под лед. Вот и лавируешь между трещин, чтобы достичь цели.

— Я понял, торг — риск. Риск разориться. А еще есть риск схлопотать в тундре пулю в лоб от завистливых варнаков. Все зарятся на твое богатство, кроме Стратоника. Он говорит, деньги — это зло!

— Он прав! Деньги, по правде, зло. И они зло порождают. А купеческая жизнь всегда под прицелом. Хоть через мушку на тебя смотрят, хоть просто. А с тундровиками ладить надо. Тут уместен и кнут, и пряник. Кнутом, правда, не сечь надо, а хотя бы взмахивать, чтобы каждый взмах выстрелом казался. Ну а пряник каждый любит. Уступок человеку — не последнее дело, особенно в тундре. Добро долго помнят.

Глава 14

На руднике, по случаю первой руды, Степан Варфоломеевич открыл бочонок с вином и угощал рудокопов и тунгусов. Пили у барака, нежась в лучах июньского солнца. Хмельное пили кружками, медленно, смакуя пенистое вино. Кто стоял, кто сидел на чурочках, потягивая трубки и поглядывая на надоевшую за зиму штольню. Всем казалось, самое тяжелое время — позади. И теперь брать руду из штольни будет легче. У людей кончилось неведение. Оказывается, в верхней штольне они надыбали пласт руды, той, ради которой и затевался рудник. На время ушли из душ рудокопов страхи, боли, пещерная темень и барачный неуют. Приковыляла со своей клюкой и кружкой даже бабушка Манэ.

— Пей, старуха, за здоровье рударей! — подал ей хмельное Степан Буторин.

Старуха вытерла рукой засохшую в уголках губ пену, подняла кружку, понюхала вино и восхитилась перед управляющим:

— Ах, и хмель! Пузырится и дубом пахнет!

Отхлебнула глоток, погоняла вино по корням выпавших зубов и, ощутив блаженство, проглотила.

— Ну а ты говорила, мы гору не осилим! — слегка укорил управляющий. — Иди, посмотри в лабаз. Там кучи руды. Вся в мелких кусках. Мы оказались сильнее «неприступного камня».

Старуха приложилась к кружке и не оторвалась, пока не опустошила. Вытерлась рукавом затертой на изгибах парки:

— То, о чем я говорила, — впереди! Не потому, что я так хочу. Нет! Я просто тебе вещаю. Венец вашей работы будет нерадостным.

Рудокопы перестали галдеть и прислушались к старой нганасанке.

— Опять вещунья стращает! — засмеялся старшина плотогонов Иван Кирдяшкин. — То шайтаном пугала, теперь нерадостью. Давай, бабушка, лучше еще по кружечке, чтобы злые вести не дошли до наших ушей.

Бабушка Манэ закашлялась, будто поперхнулась. Лицо побагровело.

— Пить больше не буду. Голова туманится. Но дай доскажу. Утешенья не будет ни тебе, Степан Варфоломеевич, ни веселому Кирдяшкину, ни задумчивому Маругину. Но особливо, Киприяну. Я за вашу колготню и выпила. Вы здесь — ни при чем. Вы люди подневольные. На купца батрачите. Нганасаны не выдерживают такой спешки. Мы люди неторопливые — медленно думаем, медленно делаем. У нас много жизни уходит на раздумные чаепития. Каждый вид создает, что думает, чай прихлебывая. На самом деле о работе забывает. Вот и не придумали за столько веков, как жить лучше. Да и вы, могутные мужики, сдали. Я не раз видела, когда вы выползали из штольни. Как уставшие олени, еле ноги волочите. Сгорбленные, с опущенной головой. Ты на себя взгляни в дивильце, Степан. Стать твоя скукожилась. Даже плечи штольня сузила.

— Знаю, бабушка Манэ! Гора силы съедает, как налим приваду. Одним глотком. После горной работы одна плата: под старость кила да грыжа. Сам вижу, как вянут мужики в штольне. Ты выпила, покурила, ковыляй в свой чум, а то ненароком свалишься где-нибудь с хмельного. Эй, Нейкюмяку! — окликнул дочь старухи Степан Варфоломеевич. — Отведи мать домой.

Целый месяц тунгусы валили лес, пилили бревна длиной в сажень, складывали в поленницы. Прошлогодние сосны и ели, сложенные в штабеля, сухо поблескивали коричневатой корой. Иван Маругин распорядился их распилить на саженые куски и начинать городить «кабаны». Он теперь куренной и отвечает за жжение древесного угля. Федор Кузьмич показал, как складывать пиленые бревна, как по дыму определять, когда гасить поленницу и выбирать уголь.

— Главное, не дать вспыхнуть пламени. Древесина должна тлеть несколько дней. Надо следить за дымом и гасить возникшее пламя. Дашь волю — угля не видать. Вся затея — коту под хвост. Кончатся запасы дров, а уголь так и не появится, — назидательно говорил Инютин.

После просушки жигари плотно складывали бревна в кучи — «кабаны», оставляя в середине квадратного штабеля дымоход. Иван Маругин ходил от одного «кабана» к другому, подсказывал тунгусам, как плотнее уложить бревна, как покрыть дерном и засыпать землей, чтобы нигде не осталось щелей.

— Свободной должна быть только труба для поджога и вытяжки дыма! — говорил Иван Маругин.

Вскоре на елани появились четыре зеленых штабеля. Рядом желтела лишившаяся зеленой верхушки, чуть оттаявшая земля. Даже на Петра и Павла люди не отдыхали, торопились выжечь древесный уголь. А в июле разошелся комар. Гнус докучал жигарям, роился и над «кабанами», и в шалашах, пока они не разожгли зеленеющие древесно-дерновые копны. От дыма, копоти и смрада у жигарей болели глаза, грудь заходилась от частого кашля, а сердце гулко стучало по ребрам, норовя пробиться наружу и разорваться. Иван Маругин, как мог, поддерживал тунгусов, по очереди подменял их у дымящих костров, заставляя иногда передохнуть на чистом воздухе и снова следить за тлеющими кострищами. А те часто задыхались и гасли. Огонь то потрескивал в темной куче, пуская из трубы синий дымок, то угасал. И тогда жигарь взбирался наверх и раскатывал шире щель-трубу. Дерн разъезжался под ногами, и человек исчезал в дыму, раскатывая бревна на ощупь. Слезились глаза, жигарь задыхался, издавая кашель-рев. Иван Маругин стоял внизу, предостерегал:

— Смотри, в огонь угодишь!

Он строго-настрого приказал взбираться на «кабаны» только по лазне и со страховочной веревкой. К каждой лазне привязали веревку. Страховал жигарей сам куренной. Тунгусы наловчились гасить пламя, переводить его в тление. И все четыре «кабана» готовили в своем жародышащем чреве древесный уголь.

Однажды Дмитрий Болин до усталости в глазах следил за тлением штабеля, пытался не пропустить угасания костра. Следил за дымом, тер глаза, кашлял, курил, потом прилег на землю. Лежал, не спуская глаз с угольной кучи. Но они сомкнулись сами по себе. То ли усталость свалила, то ли угар застлал мозги. Но через несколько минут Дмитрий вытянулся на ягельнике и натужно захрапел. Иван Маругин, обходя владения, увидел спящего юрака. Подошел, кинул под голову охапку ивняка:

— Покемарь, Митя, чуток!

Но тут взглянул на просевший местами дерн. Из трубы уходил последний дым.

— Митька, вставай! «Кабан» не хрюкает! — закричал в отчаянии куренной.

Юрак не шевельнулся. Тогда Иван дернул его за руку:

— Вставай, сукин сын, дрова гаснут!

Болин привстал, непонимающе взглянул на Ивана, мол, чего кричишь? Потом на верхушку костра.

Дмитрий медленно понимал, что в костре еле-еле теплится жизнь. Он резко вскочил, с разбегу взлетел на расплывающиеся под ногами прямоугольники дерна и дотянулся руками до трубы.

— Назад, Болин! Кому говорю? — кинулся к кострищу Иван Маругин. — Сгоришь к такой матери. Хватай веревку!

Дмитрий поймал маутом взвившуюся в воздухе веревку.

— Перекинь через плечо и обвяжись. Под руки подведи. Сейчас я лазню прилажу к «кабану», — кричал Маругин. — Шест лови, может, пригодится!

Дмитрий поймал короткий, но прочный обрубок ветки. Опоясанный под руки веревкой, юрак осторожно переступал с одного куска дерна на другой, скользил броднями по задымленной траве, балансируя шестом. Наконец добрался к дымоходу, наклонился, положил поперек шест и начал ширить трубу. Несколько лесин скатил на себя. Густой вал дыма заполнил освободившееся место.

— Во-во! Так-так, Дмитрий! — кричал снизу Иван Маругин. — Живее попер дымок! Еще ширь!

Дмитрий потянулся сквозь дым к противоположной стене трубы. Дерн разъехался, и юрак, потеряв равновесие, нырнул в дымный зев кострища. Сквозь выплеснувшуюся наружу завесу дыма Иван увидел лишь сжимавшие шест руки. Маругин успел поймать конец страховки и, что было силы, потянул. Жигарь из последних сил подтянулся на руках. Его пальцы медленно разжимались, отпуская спасительный шест. Иван перекинул через плечо страховку и, что было силы, потянул на себя. Но не успел. Тело Дмитрия шмякнулось в кострище. Раздался истошный глухой крик. Сноп красно-голубых искр вылетел наружу, осыпая зеленый дерн «кабана». Куренной взлетел на «кабан», намотал на правую руку веревку и потянул вверх. Вскоре из трубы показалась присыпанная пеплом голова жигаря.

— На помощь! — орал Маругин и остервенело тянул веревку.

На крик Ивана подбежал Михаил Пальчин. Он взбежал по лазне наверх и добрался до трубы. Иван Маругин уже наполовину вытащил тело Болина.

— Михаил, тащи за ноги! Они горят! — закричал Маругин. — Давай, давай на меня, чтобы дымом не захлебнулся!

Казавшееся бездыханным тело Дмитрия уже лежало на кусках дерна. Тлел местами посконный летник юрака, дымились подошвы бродней.

— Миша, быстрее ведро воды! — крикнул Иван и ладонями гасил тлеющую одежду. Болин застонал. «Значит, жив!» — обрадовался Иван.

Пальчин окатил лежащего жигаря, осторожно перевернул на спину и припал ухом ко груди. С затаенным страхом он ловил стук Дмитриевого сердца.

— Что ты молчишь, как идолок? — кричал на него Маругин. — Сердце ищешь, как блоху в собачьей шерсти! Жив или нет?

И сам коснулся ладонью лба лежащего. Лоб горяч, будто тлеющая головешка. «Коль лоб горяч, значит, жизнь из него не ушла», — пронеслось у Ивана. А Пальчин, прижав ухо ко груди, радостно завопил:

— Живой, слава богу! Стучит, как машина пароходная!

Он приподнял левой рукой голову, а пальцами правой раздвинул веки. «Живой!» — еще раз убедил Пальчин сам себя.

— Живой-то живой, да немощный. Видишь, подошвы выгорели. Он же на пятки встать не сможет. Сплошной волдырь. Давай-ка его вниз спровадим, — сказал куренной. — Только опускаем медленно, чтоб не поранить!

Тело не несли, а юзом двигали по травянистым глыбам дерна, поддерживая за ноги и плечи. И вскоре Иван Маругин сбежал по лазне вниз и принял на руки размякшего Дмитрия. Положили на оленьи шкуры у куреня, под голову — мягкий выпорток. Накрыли сеткой от комаров. Курили, ждали, когда очнется. Поглядывали на лежащего юрака, поглядывали с надеждой. Подбежали испуганные жигари. Вздыхали, жалея Дмитрия. Каждый понимал, на месте Болина мог оказаться он. Сколько раз они за день скользили по этим дымящимся «кабанам»! Чуть оступись сам или выскользни из-под пятки бревно, и ты не за понюх табака окажешься в древесном пекле!

— Ему еще повезло, что рядом куренной стоял! — рассказывал Михаил Пальчин. — Не будь Маругина, и косточек бы не нашли. А так месячишко прохворает — и снова за работу!

Болин, будто услышал слова друга, застонал. Все сошлись над Дмитрием. Пальчин наклонился и сбросил накомарник. Дмитрий медленно открыл глаза, непонимающе глядел в нависшие лица.

— Где я? — спросил чуть слышно.

— Ты? Ты с нами! Видишь, как дымят твои «кабаны»? — ответил Пальчин.

— «Кабаны»? Какие «кабаны»?

Он чуток приподнялся на локтях. Словно сквозь снежную пелену видел дышащие густым дымом горы дров. Вглядывался, будто вспоминал давно забытое. Иван Маругин понял, к Дмитрию возвращалось сознание. И тогда он с отчаянием закричал:

— Не дайте погаснуть моей куче! Уголь загубим! Боюсь!

Куренной обрадовался, что Болин будет жить. Но углежог опять впал в забытье.

— Очнись, Дмитрий, очнись! — со слезами умолял Михаил. — У тебя ведь скоро сын будет!

Слезы падали на лицо лежащего в беспамятстве углежога.

— Да ты не причитай над ним, как над покойником! — сурово сказал Иван Маругин. — Человек жив и будет жить. Еще не один «кабан» сожжет. Каковы его годы! Давайте его в курень перенесем. А ты, Михаил, сходи на рудник и возьми у Степана Варфоломеевича гусиный жир, вату, чистое полотно. Только никаких чаепитий! Одна нога — здесь, другая — там. Я покараулю твое кострище.

Михаил Пальчин взял в курене ружье, сменил бродни на пимы, бросил в котомку кусок вяленого мяса, ломоть хлеба и исчез в зарослях ивняка. Он шел, обходя сопки, переходя вброд неширокие ручьи, шел туда, где дымился рудник. Там, в межгорье, обозначенном вьющимися в небо дымками, была помощь. Торопился так, что даже трубку не курил на ходу Только и думал о друге: «Не зря Болин не хотел быть углежогом. Видно, нутром чуял, бедняга, что в лесу поджидает беда. Жаль мужика. Но, может, обойдется. Ожог — что обморожение. А его гусиный жир мигом лечит. Самого сколько раз мороз щипал. И ноги, и руки, и нос. Кожа слазила, почти до кости. Жена жиром смажет раз, второй, третий — и затягивается, как на собаке. Лишь кое-где шрамы остаются. Сколько раз предупреждал куренной, с „кабанами“ шутки плохи, ловкостью углежог не должен бахвалится на тлеющих бревнах. Круглое бревно завсегда на скат просится, уходит из-под ног. А внизу — смерть. Это Дмитрию подфартило…»

Михаил взял у Буторина все, что просил Маругин. Степан Варфоломеевич позвал кашевара:

— Принеси-ка штоф вина из моих запасов.

— Возьми, Михаил! Не внутрь даю! Раны обмоете Дмитрию, компрессы положите. Да больному пару чарок нальете, чтобы силы быстрее вернулись.

Буторин положил свою широкую ладонь на плечо юрака. Тот, почувствовав тяжесть, чуть приклонился к управляющему, поднял голову вверх и преданно посмотрел в глаза Степану Варфоломеевичу. Михаил понял, Буторин хочет сказать что-то важное.

— Ты, Михаил, борони Боже, никому ни слова об ожогах Болина. Даже его супружнице не говори. Она ведь брюхатая. Пока с углем возитесь, Дмитрий отлежится, оклемается и с вами вернется на рудник. Работы у вас там недели на три. Не надо людей будоражить. В штольне еще опасней. Никто не огражден от обвала. Деревянные крепи, как и «кабаны» опасны. Как еще рудокопов не придавило, диву даюсь. Не дай бог! Тогда в штольню никто не пойдет. А руда нужна! Ой, как нужна!

— Я понял, Степан Варфоломеевич! Разреши в чум заскочить, на мальца взглянуть. Ему вчера годик набежал. Вот шишку ему из лесу несу. Пусть позабавится.

— Загляни, конечно! Святое дело на детей взглянуть. Только миг постой. Я зараз.

Буторин взял в руки стоящий в углу топор, принес из сеней небольшую строганую дощечку, присел на корточки и несколько раз прошелся лезвием по дереву Пальчин с удивлением смотрел на управляющего, как тот колдовал с топором. Вскоре из досточки появился крест с небольшой округленной ручкой. Мастер оглядел его, срезал правую крестовину и снова положил на пол. Теперь Степан Варфоломеевич не взмахивал топором. Он двумя пальцами держал лезвие и нежно прикасался ко кресту. Еле заметная стружка скатывалась на пол, оставляя на кресте мягкие узоры. На нем появилось распятие Иисуса Христа.

— Вот, отдашь своему сыну от Степана Буторина. Крест пока не имеет силы. Но когда отец Даниил освятит, то сын твой будет всю жизнь защищен от злого умысла. Пусть растет сильным и крепким, как я, — сказал управляющий.

Михаил положил подарок в котомку, попросил под запись десять осьмушек табака на весь курень и, набив трубку сухим куревом, поспешил в свой чум.

Вернулся Михаил в курень к обеду. Артельщики хлебали наваристый рисовый суп. Иван Маругин кормил в шалаше лежащего Дмитрия. Ладони Болина были в крупных волдырях. Он не мог даже ложку держать. Ему было стыдно за бессилие. И он, чтобы как-то оправдаться, ворчал на Маругина:

— Что ты меня, куренной, кормишь, как дитя малое, с ложки? Али я совсем никудышний! Али ты себя виноватишь передо мной?

— Ешь, пока кормлю. Вот лопнут волдыри, уйдет из них гадость. И закроет раны новая кожа. Тогда твоя воля. Сам управляться станешь. А ходить начнешь, кашеваром назначим. Будешь углежогам кулеш варить. А виноват же я, недоглядел. Лучше б сам трубу поширил. Я — куренной! Мне и ответ держать перед Сотниковым. Не каждому дана честь за громаду ответ держать. За нее иногда и умереть не страшно.

Дым парил над еланью много дней и ночей. По мере тления дров дерн оседал ниже и ниже к земле. Громадины-«кабаны» уменьшались, а саженевой длины бревна чахли и становились голубовато-серыми углями. Дмитрий Болин, опираясь на вырубленные Иваном Маругиным костыли, сидел «на часах» у своего кострища и следил за тлением лесин. Через две недели он уже ходил по топкой елани в деревянных колодках — пимах, срубленных заботливым куренным. Когда угасли костры, жена Пальчина привезла на оленьих упряжках сто порожних кулей под древесный уголь. Углежоги ссыпали его в кули, заштабеливали и накрыли брезентом от дождя.

— Вот вам, Дмитрий и Михаил, будущая забота. К началу плавки перевезете на упряжках уголь в лабаз к руднику, — озаботил их Маругин.

— Перевезем, Иван Макарович! Вот на ноги встану. Думаю, двумя упряжками дней за десять управимся, — сказал Дмитрий Болин.

Навестил жигарей и Федор Кузьмич Инютин. Придирчиво осмотрел остатки кострищ, помял в руках поблескивающие на солнце холодные уголья. Даже огонь запалил на одном из бывших огнищ, чтобы проверить, держит ли этот уголь тепло. Поднес горящую серянку к сухой лучине, обложил ее комочками угля. Постоял, вглядываясь. Вскоре зарделись под дуновением штейгера маленькие угли. Они то вдыхали, то выдыхали впитанный когда-то жар большого кострища. Серо-голубые кусочки древесины стали красными от затаившегося в них тепла.

— О! — воскликнул Федор Кузьмич. — Самое то — для плавки. Молодец, Иван Маругин! Не передержал! Ты уголек родил, как заправский углежог. Его впору на Алтай везти. На таком угле металл крепкий выходит. Молодец, Маругин! А я в душе боялся, что с твоих углежогов проку не будет. Это дело навыка большого требует. Чуть дал сильнее огоньку лизнуть — и бревна нет! Один пепел остается. У тебя ж выход получился богатый! Думаю, зазря ни одно бревнышко не полыхнуло. Ох, мудрый ты мужик, Иван! Даже новое дело оказалось для тебя не в диковинку! Докопался до всего сам и — не ошибся!

— Голь на выдумку хитра! И я, и тунгусы тыкались носом, как котята слепые. Но я помнил главное, чему ты научил. А остальное — общим умом допетрили.

— Ну а как плавильня? — заглянул в глаза штейгеру давно не бывавший на руднике куренной. — Растет?

— Растет как на дрожжах! Уже кладку завершают, закладывают фундамент под вентилятор. Ниши оставили для леток. Сегодня начали готовить руду в лабазе. Думаю, в августе получим медь, — довольно потирал руки Инютин.

Потом почесал лысеющее темечко и, будто вспомнив, спросил:

— Иван Макарович! Я рад, что тунгусы освоились! Коль рудник будет жить, им самим придется древесный уголь жечь. И ты, и я здесь по времени. Мы сели и уехали. А им, их детям, здесь жить да медь плавить. С древесного перейдут на каменный, коль завод большой задумали.

— Ну, что сказать, Федор Кузьмич! У них ум еще в другой поре. Медленно микитят. А что касается угля, то самыми сметливыми оказались юраки: Болин да Пальчин. Нганасане жгли костры из-под палки, с холодком. Пришлось тальником по задницам поддать. Присмирели. Объяснял не единожды, древесный уголь рождается тлением. Из жигарей лишь юракам можно доверять эту работу. Из них получатся добрые куренные. Они обрусели, проворными стали. Правда, Дмитрий покалечился чуток. Ему углежогство досталось кровью. Зато остальные наяву увидели опасность. Теперь страхуются.

Федор Кузьмич с грустинкой взглянул в глаза Ивану Маругину:

— Терять людей на службе тяжелей, чем на войне. Сколько немого и словесного укору вынес я от жен и детей усопших! Я, как штейгер, отвечал за жизнь рудокопов. А руду колоть приходилось и в штольнях, и на склонах гор, и в разрезах. То обвалы, то камнепады, то осыпи. Чуть зазевался — беда тут как тут! За свою горную службу пять человек похоронил. А какие были мужики! И статью, и силой, и умом. Да еще и породисты. Им бы жить и жить. Но горы забрали их животы. До сих пор за мной грех тянется. И ни одна исповедь от него не избавит! Что-то не досмотрел, что-то не подсказал, кого-то вовремя не остановил, а может, не то посоветовал. Годы идут, а утраты не забываются! Да, видно, и не забудутся до самой смерти. Здесь штольни пока не гульливы, без обвалов еще. И рудокопы все живы. Страх останавливает людей. Нередко — на полпути. А в горном деле, я скажу, как ни в каком другом, надо идти до конца. Без оглядки. Иначе страх смерти сломает, как гнилую крепь. И тогда ты не ходок в гору. Ты больше никогда не возьмешь в руки кайло. Горы рубить — надо смелость и силу иметь. А упорство — впереди них.

Иван Маругин согласно кивал. Его лицо, затянутое накомарником, мелкими солнечными ячейками проглядывало наружу.

— Я, Федор Кузьмич, сызмальства плотничаю. Топором научился владеть. По селам артельно походил. Меня на Минусе знают и стар и мал. Столько изб срубил, не перечесть. А теперь меня и низовье чтит. Меня да Степана Варфоломеевича. Не за стать и не за добрый нрав. Чтут за умение топором владеть. Нелегкое это дело — избы рубить. Но любо мне. На другое не променяю. А насчет людей согласен я с тобой, Федор Кузьмич. Трудней всего ответ за них держать. Вот я побыл с тунгусами на вырубке, потом куренным на жжении угля. И людей-то с десяток, а хлопот с каждым не перечесть. У каждого свой норов, а ты за каждого в ответе. Пилы должны звенеть? Должны! Топоры должны быть остры, чтобы можно было волосок на бороде срезать? Должны! Есть трижды в день подай артельщикам? Подай! А роздых нужен? Нужен! А обутка, а накомарники, а серянки, а курево, а лазни. Курень от дождя! Всего не перечислишь! И за все я — куренной в ответе! Вот и болела за каждого душа! Они хоть тунгусы, но божью душу имеют и не хитрят, как наши, пришлые. Они душой просты, как Бог. Некоторые ни топора, ни пилы в руках не держали. Боялся, как бы не окалечились. Там рогатина может подвести, там рука с топором дрогнет, там пила соскользнет с лесины. Не знаешь, чего ждать. Намыкался я с ними.

— Главное, смертей нет, — успокоился Инютин. — Людей и так нехватка.

— Борони Боже, Федор Кузьмич! Вернусь на рудник, снова займусь плотницким делом. Люблю сам за себя ответ держать, а не за других. Спокойней так на душе. Свершил свое, сдал старшине артели — и голова не болит до следующей работы. Есть время подумать, как ее красивее завтра сделать. Верно, Федор Кузьмич?

— Верно, Иван! Но ты прирожденный старшина. У тебя и дело спорится, и с людьми лад. Я еще из тебя плавильщика сделаю.

* * *

К концу июля в Угольном ручье красовалась плавильная печь. Свежо, нескончаемыми нитками белела меж кирпичей глина. И вдоль, и поперек кладки. Кладчики, пошабашив, как дети радовались и добытой руде, и сложенной ими печи. А перед этим отец Даниил освятил рудник.

— Мне кажется, что Бог витает над нашим рудником после молебна священника. Теперь он глядит за нами и оберегает каждого, — не раз говорил старшина Михаил Меняйлов, глядя в довольные лица своих артельщиков. — Только бы не оскудели здесь руды.

Печь стояла на деревянном квадратном срубе, ограждавшем яму, засыпанную галечным камнем.

Для всех, кроме Федора Кузьмича и Петра Михайловича, медеплавильня в диковинку. И рудокопы, и тунгусы ходили вокруг печи, цокали языками, заглядывали внутрь, надеясь найти что-то необычное.

Инютин щеголем ходил вокруг и не уставал отвечать на вопросы. Ругался, когда вращали лопасти вентилятора, на прочность пробовали кирпичную кладку.

— Только без рук! Глазами щупайте, а не руками. Лопасти сломаете — меди не дождетесь. Распад руды в огнище надо окислять? Вентилятор и будет гнать воздух прямо в угли, — терпеливо объяснял Федор Кузьмич суть плавки. — А это жерло печи. Сюда уголек заложим. Как видите, ничего лишнего.

Потом штейгер шел в рудный балаган, где юраки, Михаил и Дмитрий, мельчили руду. Мельчили четвертьпудовыми молотами, бой ссыпали в деревянные короба с водой и перемешивали железными совками. Вода в корытах становилась грязно-зеленой, мутной, пенистой. Сквозь решетчатое дно проходил мокрый осадок рудной пыли, оседал липкой грязью на основном дне. Когда промывка очередной порции завершалась, Дмитрий открывал в днище пробку, сливал в неглубокий ров рудную грязь. А на первом решетчатом дне оставалась мелкая рудная зелень, готовая для плавки. Потом ее сушили на горне и складывали в большие деревянные корыта. Юраки оберегали глаза от пыльного тумана охотничьими очками. А по совету Инютина носы и рты закрывали кусками полотна, чтобы меньше глотать пыли. Ломило спины, подгибались ноги. Кусочки руды при дроблении секли одежду, вареги, бродни, вылетая дождем из-под молотов. Выходили из лабаза на ветерок, смахивали с лица зеленоватый налет, жадно пили воду. Курили и вновь брались за руду. День за днем деревянные корыта полнились зеленоватой дробленкой. А из штольни подвозили свежие глыбы.

Рудник жил ожиданием чуда. Ждали, когда полыхнет зажженная плавильня и струйки красноватого металла вырвутся через летку наружу в изложницу. Жаждали все увидеть своими глазами таким, как им рисовал плавку алтайский штейгер.

В штольне тоже кипит работа. Плотогоны во главе с Иваном Кирдяшкиным крушат жилу. Рубят руду в двух рассечках. Для таких богатырей своды штолен низки. Острыми зубьями торчат камни, задевая то головы, то плечи, то руки рудокопов. Каганцы на рыбьем жиру то вспыхивают, то меркнут. На сводах колеблются угловатые тени рудокопов. И только в забое потрескивают берестяные факелы. Здесь, в рассечках, бьется рудное сердце медной горы. Зло и остервенело его колют на куски опьяненные азартом мускулистые рудари. Еще пудов сто руды, и до будущего лета — шабаш! Работают из последних сил. Тяжелый дух, теплынь выматывают здоровенных мужиков-плотогонов. Сжимаются тела, узятся широкие спины, саднят ноги, бока, наливаются усталостью руки. Чертыхаются меж собой плотогоны.

— Эх, счас бы ветерка енисейского хлебнуть, водички испить заплотной да спину разогнуть, хоть на миг! — мечтает вслух между ударами кайла Иван Кирдяшкин. Говорит, тяжело дыша, будто захлебывается:

— А потом можно еще часок мантулить без роздыху.

В отсвете факела зеленеет лицо артельщика Ерофея, припудренное рудной пылью. Он при каждом ударе приговаривает:

— Не трави душу, старшина. Она и так вот-вот наружу выпрыгнет. Мы привычны бороться с водой. Но не с рудой. На плотах, сам знаешь, привольней жизнь, чем в этих катакомбах. Как в могиле, только домовины нет.

Кирдяшкин варегой смахивает пыль:

— Правду люди сказывают. На чужбине, словно в домовине. Уж вроде и втянулись, а в душе радости нет. Знает каждый, это не главное дело его жизни. Потому не привыкает к нему, не прикипает ни душой, ни телом. Чужой нам кажется руда. А в плоту я всякую лесину в лицо знаю. Берегу, багром к себе притягиваю, когда она на шиверах фордыбачит, отходит от плота. Я будто за ее жизнь отвечаю. Приплавим плот к месту. Пойдет моя лесина на избу и будет жить не один век. И меня переживет. А может, я в ней продолжу себя. Почему так? Да потому, что я потомственный плотогон! Без плота жизни не мыслю. Держусь перед вами, не показываю тоски. Я ведь вам — артельный. Раскисать мне не с руки. И тебе не советую. Зиму отдохнем, а в лето — снова на плоты.

— Верно баешь, старшина! Пересилим мы эту медяшку. Малость осталось. А все равно хочется увидеть медь из добытой мною руды. Может, больше и не придется быть рудокопом. Не жалею. Зато я теперь знаю, как достается человеку медь. Червонным золотом блестит она на всяких безделушках, пистолетах, пушках, ружьях. А блестит, видно, оттого, что многие века пролежала в кромешной тьме. А выйдя из руды на свет божий, радуется солнцу и отдает свой блеск людям.

— Ох, Ерофеюшка, как ты запел о меди! Ну прямо как наш деревенский сказочник дед Никифор! С червонным золотом сравнил. У меня даже нелюбовь к руде исчезла! Как представлю ее блеск, так руки и тянутся сами к кайлу. Мы из тьмы достаем людям божью красоту. Давай-ка еще поднатужимся. Отвальщики уже грохочут тачками.

С уехавшим с рудника после молебна отцом Даниилом Степан Буторин передал депешу:

«Киприян Михайлович! Главные дела завершаем! Готовься к плавке. Жду двадцатого августа в гости.

10 июля 1868 года. Буторин».

* * *

А братья Сотниковы в начале августа вернулись с низовья. Собрали рыбу и отправили в Енисейск с Сидельниковым. На рыбалке наступило двухнедельное затишье. Заканчивалось лето, и наступала осень. Прошел осетр, за ним пойдут сиг, нельма. В сентябре будет селедка. Рыбаки чинили сети, смолили лодки, меняли балберы и кольца, насаживали невода на новые веревки. Иные штопали одежду, доставали из укромных уголков балаганов суконные зипуны. Начинались осенние дожди и штормовые ветра. Засольщики точили ножи, чистили чугунные чаны, а бондари мыли бочки.

Отец Даниил застал братьев в хорошем расположении духа, сидящих семьями за одним столом и ужинающих после долгой дороги. На столе стояли штоф с водкой и бутылка красного вина.

— Ох! — грузно сел отец Даниил. — Ну как тут не согрешишь с вами. Не ко времени бы стол, и я пить бы не стал.

Он намекнул зятю Киприяну, чтобы тот налил чарку.

— Коль побывал на руднике, придется налить, — засмеялся Киприян Михайлович. — Только сначала расскажи, что да как, а потом выпьешь.

Отец Даниил протянул депешу от Буторина. Старший Сотников читал, а сидящие за столом ожидали, когда он огласит послание. Но хозяин молчал. Зато все заметили, как засияли радостью его глаза.

— Добрые вести привез, отец Даниил. За них я не одну чарку налью. Стало быть, неделя отделяет нас от главной цели. Скоро плавка!

Петр вопросительно поднял голову.

— Да там уйма дел непочатых! Какую плавку задумал Буторин? Там же и то, и се надо! Это Инютин слепил тяп-ляп, а не печь. Торопится! У него контракт заканчивается в сентябре.

— Негоже так говорить, Петр Михайлович! Мужики там крепкие сидят. Ради рудника не жалеют живота своего. Все по-хозяйски творят. Любо по руднику пройти. Вроде на руде стоишь, а руды не видишь. Вся она в балагане. Отвал у подножия горы. Барак блестит чистыми оконцами. И плавильня стоит, как красавица писаная. Даже копоть с кузницы до барака не достает. Благословил я их, а рудник святой водой окропил. Надо собираться на медь поглядеть.

Петр больше не перечил. Знал, отец Даниил людей зря не хвалит, ради красного словца не восхищается.

— Теперь верю, отец Даниил! — сдался Петр Михайлович. — Хотя сомневаюсь, что медь будет. Там одни самоучки собрались, а руду плавить — надо голову иметь. Всего в книжках не найдешь. Каждый плавильщик секретит свои навыки.

— Ладно! Наши Инютин и Буторин — тоже не лыком шиты. Дотошные мужики! Сами докопаются до истин. Если сразу не получится, не страшно! У нас рудник построен на риске! А коль отец Даниил благословил, значит, с нами Бог. Видно, ангелов наслал, чтобы помогли Буторину и Инютину получить первую медь. Давайте выпьем за удачу! — предложил Киприян Михайлович и продолжил: — Со мной поедут Петр, Хвостов и Сашка. Тебя, дорогой тесть, на плавку не возьму. Тебе в межсезонье надо сходить по станкам до Толстого Носа. Люди хотят услышать слово Божье из твоих уст.

— Жаль, зятек, что не берешь с собой. Грешишь, каверзный. В низовье я схожу. Только дай пару гребцов, да покрепче.

— Лодка у тебя есть, гребцов получишь. Почту возьми у Герасимова. Пароход подойдет к двадцатому, как пойдут нельма и сиг. Только побудь и на станках, и в артелях. Вина больше бочонка не бери, сам реже причащайся. Чтоб люди не судачили, мол, отец Даниил не просыхает. Псаломщика настрожи, дабы службу справно нес и в штоф меньше заглядывал. Ну, сошлись в одной церкви два служителя! Кто кого перепьет.

Сидящие за столом, кроме отца Даниила и Екатерины, засмеялись. Екатерина толкнула ногой Киприяна Михайловича, мол, негоже отца укорять. Она знала о пристрастии своего тяти к хмелю, неловко чувствовала себя, когда он хватал лишку.

Отец Даниил молча слушал наставления, часто моргал, вроде стыдился. По возрасту они почти ровесники. Священник лишь на два года старше Киприяна Михайловича, но доверяет жизненному опыту купца и без обид принимает советы и укоры. Знает, его зять Киприян по норову не злобный мужик и всегда старается оградить грешную душу тестя от разных грехопадений. Да не всегда получается. Святой отец бывает неудержим. Он не замечает, как хмель заполняет его грузное тело. Выпитая в азарте не одна лишняя чарка укладывает его на пол и ввергает в глубокий сон. Сквозь храп слышится бульканье, и крепкий сивушный запах выплескивается рвотой на ковер. Екатерина и Аким стоят с тряпками наготове и вытирают осклизлую бороду, заляпанную сутану и лежащий в блевотине крест. Снимают с шеи золоченый символ, опускают в ведро с горячей водой, вытирают насухо и оставляют на вешалке. Его не трясут, не будят, не поднимают. Знают, через час он воспрянет, снова выпьет чарку вина, пошелушит руками ссохшуюся бороду, наденет крест, обведет домочадцев туманным взглядом, поднесет к губам ладонь и невнятно скажет:

— Извините, господа миряне, извинь победил меня!

Аким подхватывает под руку покачивающегося отца Даниила и ведет домой на покой. Правда, в гости, кроме зятя, он ни к кому не ходит, хотя дружен с Хвостовым и Герасимовым. Хвостов в рот не берет хмельного, а почтовик после третьей чарки засыпает. С ним он и поговорить не успевает. И святой отец, и Герасимов пьют по-домашнему, без размаха, как на станках заведено. С рыбалки, к примеру, вернулись, окаченные волной, с охоты, когда мороз до костей продрал. Не к горячей печке тулятся отец Даниил или почтовик Герасимов. Извинь внутрь вливают. Греют тело хмелем от головы до пят. И еда под каждую чарку уходит со стола. А с мороза всегда крепко спится, да и здоровьем полнится тело.

Киприян Михайлович не раз выговаривал тестю:

— Ты, отче, до чарки охоч. Стало быть, перед Богом грешен. В другом приходе тебя давно бы выгнали, а здесь ты — кум королю и сват министру. Как тебя благочинный Суслов терпит? Видно, потому, что вашего брата — ризника в низовье никакими посулами не затащишь. Вон, изба ждет два года, а разъездного священника архиепископ Никодим так и не нашел. Вот тебе и вера.

Отец Даниил слушает укоры зятя, выжидает, пока тот прервется:

— Чтобы ты ни говорил, дорогой зятек, а приход мой не худший в губернии. В престольные праздники служу молебен. Колокола звонят на всю тундру. Ты посмотри мои шнуровые книги: кто родился, кто крестился, кто венчался, кто приказал долго жить. А мой псаломщик детей грамоте учит! Пусть убого, но учит! Я знаю цену просветительству. И то, что наш Сашка уже читает и пишет, — тоже заслуга моей церкви. Так что служу я, Кипа, не хуже других. Поэтому Бог долго меня тут и держит. И грешен я — не боле тебя. Твои торжища на грехе построены. Обманываешь и язычников, и православных. За бесценок рухлядь берешь, рыбу, бивни мамонта. И не краснеешь! А что ты хмелем не тяготишься, для меня похвально. Если б ты пил, дочь мою Катюшу не получил бы в жены. Так что, Кипа, высоко не заносись. У самого изъянов больше, чем комара летом в тундре. Помни, обманом да обсчетом купец царствует.

— Ладно, отец Даниил! Поговорили, и будет! — заканчивал разговор зять.

А сегодня священнику так хотелось увидеть, как плавят медь. Он сидел с Сотниковым и откровенно горестно вздыхал:

— Я их благословлял, я их кропил, а меди не увижу! Обидно, Киприянушка, что не берешь меня. Я бы еще молебен отслужил по случаю меди. Не освятить металл, что младенца не крестить! Грешно! Не дай, Бог, кирпич треснет.

— Типун тебе на язык, батюшка! И выпил мало, а плетешь ахинею. Хоть крестом осеняй себя после таких слов, — обиделся Киприян Михайлович. — Увидишь! Дело б только пошло! В какую копейку выльется пуд меди — я пока не знаю. Но выгоды особой не предвкушаю. Буду радоваться тому, что руда медной оказалась. А убытков много. Каждое новое дело начинается с них. Одна надежда на Инютина да на Буторина. Они умеют слово держать да честь беречь. А Петр — осторонь! Не хочет кротом выглядеть. Капиталы чистенькие любит считать. Поеду, погляжу да покумекаю, что дальше с рудником делать.

Петр скривил губы, но смолчал.

Середина августа была по-летнему жаркая. Гнус, отжив, отпущенное природой, шел на убыль. Парили озера и болота. Птицы высиживали и доглядывали молодняк. Птенцы проклевывали яйца и, выпучив глазенки, выскальзывали в многотравье тундры. Песцы вылизывали влажную скорлупу, охотились за утками-линюхами да ловили коричневатых мышей. Многоголосый птичий гам стоял над тундрой.

Небольшой обоз из десяти оленьих упряжек подъехал к руднику. Взмыленные олени тяжело вдыхали прогретый воздух и посматривали на Хвостова, ожидая от него скорый отдых. С легких иряк сошли Киприян Михайлович Сотников с сыном и Петр. Остальные нарты с провиантом, вином и пивом привел Мотюмяку Хвостов.

— А что нас никто не встречает? — съехидничал Петр. — Кто здесь хозяин? Ты, Киприян, или Инютин с Буториным?

Сотников-старший искоса взглянул на Петра.

— Не язви под руку, а то невзначай огрею тебя хореем! Люди заняты делом. Управляются добре и без меня.

У Сашки брови поднялись. Видел он по Енисею станки, но такой рудник — ни разу. Впереди полыхало что-то непонятное для него. Клубы дыма плескались наружу и исчезали. Над кирпичной стеной висело густое марево.

— Тятя, что горит?

— Это сердце рудника — медеплавильная печь. Я все покажу и расскажу! — пообещал Киприян Михайлович.

От штольни спускались Степан Буторин и Федор Инютин в черных жилетах, белых манишках, в блестящих от дегтя сапогах.

— Ну, вы, братцы, как управляющие алтайских заводов. Шик-блеск и шляпы с накомарниками! — подивился Петр Михайлович.

— Да, с утра сходили в баню, потом прифрантились. Приноравливаемся к новой одежде. Надоели посконь да бродни. Вас ждем. Праздник должен быть во всем, — сказал Федор Кузьмич.

Обнялись с Сотниковым-старшим, Хвостовым, по-взрослому протянули руки Сашке.

— Степан Варфоломеевич! Дай-ка пару мужиков нарты разгрузить. Кое-что привезли на гулянку. Пусть кашевар готовит на завтра большой обед. А пока пойдем посмотрим хозяйство. Манишки-то, видно, рано надели. Запылятся задень. Моя Катюша вам кое-что передала. Завтра еще нарядней будете.

По руднику двигались медленно. Зашли в барак, в кузницу, затем в балаганы с углем и рудой.

— Рудный и угольный балаганы уже маловаты. Хотя годовой запас угля и руды на одну печь они обеспечат, — пояснял Степан Варфоломеевич. — А вторую печь запустим, рудный и угольный дворы придется расширять. Да и каменный уголь надо пробовать на плавку.

— Погодь, Степан Варфоломеевич! Дай одну печь до ума довести, — ответил Киприян Михайлович. — Надо ее обкатать до декабрьской ночи. Посмотрим, как она будет дышать в холоде. Сколько угля съест за одну плавку.

— Иван Маругин завел шнуровую книгу, куда занесет расходы угля, руды, а затем — выход металла и капризы самой плавки, — вставил Федор Кузьмич.

Петр Михайлович плелся сзади, придирчиво осматривая каждую постройку. Он злился и на краснощекого богатыря Буторина, и на тщедушного, но хваткого Инютина. Вроде тоже владелец рудника вместе с Киприяном, но его не берут в расчет. Советуются только с Кипой. Давно смикитили, что он не верит в эту затею. А они верили и добились своего. Стало быть, норовом сильнее. На ходу осваивали тонкости рудничной и плавильной работы. И не промахнулись! Хоть грамотешки у них кот наплакал, а скумекали. Без кытмановских инженеров обошлись. Степан — плотник, а стал управляющим, а Инютин-штейгер — инженером. «Ладно, — почесал Петр лоб. — Пока от печи одна копоть, а будет ли металл — никто не знает!»

А старший брат радовался живущему руднику:

— Видишь, сынок, на горе две штольни. Из них руду достают. Завтра заглянешь с дядей Степаном внутрь. А это кузница. Гляди, как горн полыхает.

Направились к медеплавильной печи. Над ней то и дело вздымались дымные языки пламени. Ниже жерла печи, с тыльной стороны, к ней подходил пологий земляной накат, крытый деревянным настилом, по которому Дмитрий Болин и Михаил Пальчин подвозили на тачках уголь прямо к железной заслонке, закрывающей печь. Иван Маругин длинной кочергой сдвинул заслонку. Из жерла взметнулся плотный стяг пламени.

— Дивно, тятя! — прижался к отцу Сашка.

— Лишь бы не страшно. Привыкай. Тебе хозяйничать на руднике, — похлопал отец по спине сына.

Петра Михайловича передернуло:

— Пусть грамоте выучится, а потом хозяйничает! Ты его с пеленок в хозяева метишь, а он моряком хочет быть. Так, Сашок?

— Так, дядя Петя!

— Грамоту придется осваивать всю жизнь, чтобы новое видеть в нашем деле, — возразил Киприян Михайлович. — А моряком даже душой полезно быть.

— Наши владения ты ему рано обещаешь. Будто меня уж нет. Моя доля останется мне. Рудник наш — юнец! Ему надо десять-пятнадцать лет расти, дабы из кустарей заводом стать. Я ведь тоже руки к нему приложил.

Буторин переглянулся с Инютиным, мол, на готовое каждый горазд.

— Я понял, тебе невмоготу под моим крылом, коль и здесь затеваешь спор о наследстве. У меня праздник, а ты душу будоражишь. Не ожидал с рудником удачи. Думал, постарел Киприян. Пора на покой. Нет, братец, Киприян еще в силе. Теперь и рудник, и ты у меня — вот здесь, — он развернул ладонь. — Я бы тебя давно раздавил, как дождевого червяка, за худые дела в моем доме. Меня сдерживает лишь клятва, данная отцу. Прошу, убери чернь с души. Людям она заметна. Радуйся вместе с нами.

Петр отошел и спрятался за спиной могучего Степана Буторина. А печь готовили к плавке. Инютин объяснял Сотникову-старшему процесс подготовки печи. А Маругин с юраками занимались своим делом.

— Засыпай калошу! Шибче, шибче жарь! — кричал сквозь шум Иван Маругин.

Опрокинули две тачки угля. Синее облачко взвилось над печью.

— Подкинь еще две! — снова заорал Маругин.

В жерло печи полетели куски древесного угля.

— Пока, шабаш! — дал знак юракам Иван Маругин. — Свежий зардеет. Пойдет руда с флюсом.

— Сколько уже сожгли? — спросил Киприян Михайлович у Инютина.

— На розжиг ушло шесть тачек. Градусы гоним, — пояснил Федор Кузьмич. — Как руда жаром станет, зачнем без перестанку вертеть лопасти. Сегодня они управляются втроем, посколь необходимое заготовили впрок. Иван Маругин — и за мастера, и за горнового. Охватил все, чему я его учил. Осталось научиться чуять миг, когда металл готов. К часу летку открыть. Завтра я сам постою на сливе. Покажу мужикам, как вести металл по канавкам в изложницы. Для самого в диковинку!

— Эх, Федор Кузьмич! Мне тебя расцеловать хочется! — впервые на «ты» перешел купец. — Сколько сил ты отдал этому руднику. От штольни и до самой плавки. Другой бы сел на пароход и уехал. А ты остался. Затянул тебя рудник. В азарт ввел. Все освоил. Приехал штейгером — уезжаешь инженером, мастером на все руки! Просил бы остаться еще на годок, но не могу: договор есть договор.

— Да ты, Киприян Михайлович, не убивайся! У тебя вон орлы какие! Вот Степан Варфоломеевич — беда и выручка! Все знает о руднике и спросить с каждого может. И нос не дерет вверх. Как был для всех товарищем, так и остался. А плавильное дело поручи Ивану Маругину. Ох, и хваткий мужик. Иногда находит в новом для него деле такие тонкости, о которых я за жизнь и подумать не мог. Молодчага! Всегда свое что-то скумекает. С юраками сошелся на жжении угля. Теперь они — не разлей вода. Знает, что на Болина и на Пальчина можно положиться в любом деле.

А перед бараком плотогоны мастерили столы. В оконные прорубы из кухни неслись запахи жареной рыбы, звуки деревянного молотка, отбивающего оленье мясо, гул горящей печи. Жены Михаила и Дмитрия разделывали оленью тушу на пельмени.

Сотников с управляющим заглянули и на кухню. Конфорки были заняты, а в формах подходил белый хлеб.

— Не рано загоношился с закусками, Михаил Парфеньтьевич? — спросил Сотников кашевара. — Ночь впереди — не протухнет?

— Рядом мерзлотник! Беда и выручка, особенно летом. К завтра все готово. Осталось в жаровни положить, — ответил кашевар. — А ужин уже готов.

— Не зря говорят, голь на выдумку хитра! Из церковного плотника получился королевский кашевар. Сначала просился назад в артель, а теперь привык и может кашу из топора сварганить, — пошутил Степан Варфоломеевич. — Людьми я доволен. Разные, а сплоченные. Кажен в душе артельщик. А за общину — готовы головы сложить. Жаль, в сентябре расходимся. Наем свежий придется вести и на руду, и на уголь. Правда, руды в балагане, как заверяет Федор Кузьмич, на год хватит. Он подсчитал, мы вынули из штолен около шести с половиной тысяч пудов. Меди черновой будет примерно триста пятнадцать пудов. Это я говорю, чтобы ты прикинул свои расходы.

Федор Кузьмич вклинился в разговор:

— Свежих людей надо — сомнений нет! За штольнями следить повседневно, крепи менять, от завалов очищать. Иначе они закроются. Штольни, что избы, — без людей рушатся!

— Надо подумать, мужики! С ходу тяжко голову настроить. Пусть уезжают, как уговор был, а твои, Степан, артельщики остаются. Да человек двадцать тунгусов возьмем в помощь. Медь получим, продадим, а потом прикинем, стоит ли игра свеч? Залежи застолблены и пусть стоят до лучших времен. А может, в скором времени доходнее будет уголь продавать енисейским пароходчикам. Я покумекаю!

— Киприян Михайлович, по-живому режешь своими думками? Столько вложить в него, а потом оставить! Это или твоя дурь, или заплутал ты с рудником! Бес тебя водит! Зачем просил нас помочь? Да наши артельщики отвернутся от тебя! Ведь ради руды они оставили свои дела и пришли на рудник, — возмутился Буторин. — А теперь — псу под хвост!

— Да не под хвост, а в зубы! Я ж сказал, может, приостановим работы. Позволения на добычу так и нет! Кытманов не добился от губернатора нужной бумаги. Стало быть, руду добываем незаконно. Петр тоже не ублажил чиновников, чтобы получить эту землю, — оправдывался Сотников-старший.

Петр слушал перебранку и радовался, что и между ними идут раздоры. «Ну и накрутил мой брат. Сколько серебряных рубликов вогнал в гору, а рудник не узаконен. А может, медь и яйца выеденного не стоит. Из шести с половиной тысяч пудов руды ожидают чуть больше трехсот пудов меди. Да разве могут плотники да плотогоны хорошую медь дать? Ну, в кустари еще сгодятся, а большую домну задуть у них тямки не хватит. А гармахер нужен для чистовой меди! Кто им управлять будет? Тут знатоки нужны. А они на Урале и на Алтае на вес золота. Я бы по-другому все сделал. Да разве бы Киприян моему совету внял? Нет! Коль доверие у него потерял. Вот и катаюсь на малых делах: туда-сюда. А у меня силы девать некуда».

— Опять меня винишь, Киприян! Чиновники закон нарушить боятся! Отдать государеву землю — не оленя у должника отнять. За такое дело и в острог угодишь. Коль толстосум Кытманов не мог убедить губернатора, то куда мне со свиным рылом да в калашный ряд. У тебя не брат советчик, а вот они: Инютин и Буторин. Вот на них и молись, а меня не вини в неудачах.

Степан Буторин повернул голову, откуда слышался голос Петра, и гневно глянул на младшего Сотникова:

— Ты, Петр Михайлович, между нами раздора не сей. Вы братья-купцы, хозяева этого рудника. Мы на вас батрачим, больше не ради денег. Я их и топором заработаю, а Инютин алтайской рудой прокормится. Плотогоны тоже всегда в потребе, без копейки не бывают. Мы вам, как добрые люди, помогаем. А ты в нас беду для себя увидел. Не по-казацки это, Петр! Мы с артельщиками и тунгусами все сделали, чтобы медь получить. И завтра, без сумленья, получим. Ты себя больше суди, а не Киприяна. Нам старая нганасанка давно сказала, что ты ножку подставишь брату. Не плечо, а ножку, чтобы он споткнулся и со своим торгом, и рудником. Ты слышишь, Киприян Михайлович, я говорю об этом впервые. Так что опасайся своего брата. Пусть это будет сказано не к празднику, а к месту. А ты, Петр Михайлович, подумай, чем навеял бабушке Манэ такие думы. Думы за горами, а беда за плечами. А свалить хочешь ты, а не я или Инютин.

У Петра Михайловича озноб пробежал по спине. Он удивился, откуда старая нганасанка знает о его замыслах. «Язык нигде не распускал, а только в голове ношу. А она, стерва, отгадала думки мои», — удивился он силе нганасанской колдуньи. Не только удивился, но даже испугался. «А если она знает о моих домогательствах Катерины и выскажет Киприяну? Тогда конец. Он разорит меня в два счета и из дома выгонит», — запереживал младший брат.

Но все же перед мужиками решил оправдаться:

— Смешно! Вроде грамотой владеете, а поверили колдунье. Я сейчас пойду язык ей вырву, стерве.

— Успокойся, Петр Михайлович! Бабка зря не балаболит. Ее даже шаман побаивается. Она правдивая вещунья! — остановил его Буторин.

— Врет она! Видно, вином угостили, и она стала мне кости мыть. Да я за своего брата на штуцер пойду Пуль не побоюсь. А вы усомнились во мне? Страшно, что меня за Каина держите!

— А что же ты заришься на мое богатство? У нас все едино, кроме жен и детей. И то ты на мою жену когти точишь. На похоть весь изошел. Проходу ей не даешь. Перед тобой стоит трое мужиков, двое из них год без баб, а никто даже в мыслях не задел мою Катерину. Почему? Да потому, что дорожат и моей, и своей честью. А ты, как кобель, принюхиваешься, будто своей жены мало. Говорю при мужиках, не скрывая. Может, совесть проснется.

Петр смотрел через плечо Буторина в глаза брата и не видел в них зла. В них читалось лишь сожаление о том, что между ним и его младшим братом давно пролегла и ширится река. А они остались на разных берегах и уже не могут подать руки друг другу.

— Что ж, брат, видно, не сможем мы дальше идти в одной упряжке, как шли все годы, — грустно сказал Петр. — Хоть у нас и кров общий, и кровь едина. А посему я сейчас уезжаю. Мотюмяку Евфимыч, спроворь упряжку. Гуляйте без меня, коль я не пришелся ко двору.

— Не кипятись, Петр! Ты увидел в глазах каждого из нас осуждение. Выходит, не я один такой скверный, а и остальные мужики. Верно сказал Степан Варфоломеевич, ты суди себя сам. Это суд не одного дня. Перевари нутром жизнь свою, освободись от скверны, как говорит отец Даниил, очисти душу. Тебе сразу полегчает, и я стану другим казаться. Смой фарисейство с лица. Как ты его ни прячешь, а оно вылазит наружу. Оставайся, празднуй с нами. Может, здесь и начнется твое обновление.

— Тяжко мне, Кипа, среди вас! Вы гурьбой насели — не отбиться. Вы удачливы, а к удачливому и Бог пристает. Я среди вас, как черная куропатка среди снега, один — и одинокий.

— Ты же своей птице удачи на хвост наступил. Думал обойтись без нее. А удачу надо брать бережно, на ладонях держать, пока сама захочет взлететь. Ее без пота не бывает. Ты сам об этом знаешь. Не раз бывал на торжищах. Как развернешься, так и продашь. Спрячь зло поглубже в карман и радуйся общему делу.

Хвостов посмотрел на старшего. Тот мигнул ему и мотнул головой, мол, не давай Петру оленей. Мотюмяку смекнул и, поднявшись на носки, шепнул в ухо Петру Михайловичу:

— Олешки должны отдохнуть! На руднике нет свежих, все подвозят руду. Да и не к спеху тебе в Дудинское. Медь дождемся и уедем.

Петр схватил за грудки Хвостова.

— Неужто на лыжах прикажете идти, господин Хвостов? — взревел Петр Михайлович. — Ты что позволяешь, сельдюк оленный! Я кто, купец или батрак?

Хвостов отбросил его руки, спокойно поправил на поясе ножны:

— Конечно, купец! А я тебе — не конюх! Я служу Киприяну Михайловичу и по контракту ему поставляю ездовых оленей. Там не сказано, что я должен выполнять прихоти младшего брата. Понял?

— Понял! — зло сказал Петр. — Сегодня, Кипа, твоя взяла. Я остаюсь. Но скоро и моя возьмет. Даже Хвостов с оленями не поможет.

— Наговорились, душу отвели, а теперь пойдемте в харчевню, пообедаем, — пригласил Буторин.

В бане мылись плотогоны. Плескались, смывали рудничную пыль с мускулистых тел.

— Больше в штольню не идем! А по первопутку — в Дудинское, на пароход, — лежа на полке, говорил Иван Кирдяшкин. — Забудется все: и жаркая работа, и глухой стук кайла. Уйдет из тел усталость, из глаз — темень пещерная. Забудутся, как страшный сон, о котором и вспоминать не хочется.

— Старшина, ты нашу работу страшным сном величаешь? — окатил себя водой его напарник Ерофей. — Не так давно звал не бояться никаких шайтанов, никаких подземных шорохов, ни рудных обвалов.

Он сквозь струйки стекающей с головы воды посмотрел на старшину. Тот поймал взгляд и, не смущаясь, ответил:

— Было. Я больше вас переживал, да виду не подавал. Хорохорился, шутил, хотел слыть смелым. А у самого в штольне поджилки тряслись. Ночью во сне плелось что попало. Каждую ночь давило валунами, затопляло водой. Но я шел. Первым! Коль я старшина. Пересиливал страх ради артели. Теперь понял, в штольнях могут осилить и страх, и каменные стены только артельные. После этих чертовых пещер плоты наши детской игрушкой покажутся. Не знаю, как тебе, Ерофеюшка, а мне так.

Мужики засмеялись.

— А ну-ка, Прокошка, ты к каменке ближе. Плесни кваску да поддай парку! — крикнул Ерофей.

Взметнулась волна пара, плавно пошла к полкам, окутывая густо тела.

— Выгоняй сегодня пот, завтра будем пить компот! — взмахнул веником Иван Кирдяшкин и зачастил по бокам.

— Да не компот, а вино с пивом! — подал голос Ерофей. — Мы с нарт сняли два бочонка. Да у Буторина кое-что припасено. Завтра гульнем на славу! Хлеще, чем гуляли на сплаве.

— Хлеще не хлеще, но там была воля! Что мы не вытворяли — лишь Енисей очевидец. А тут людей полно, неудобно больше других пить. А у меня, сам знаешь, аппетит на хмель неуемный. Пока по всему телу разойдется — ведра вина нет! — бахвалился Иван Кирдяшкин.

Все хохотали и предвкушали завтрашний разгуляй.

Двадцатого августа было безветренно. В горах висела летняя уставшая тишина. Природа словно слушала дыхание земли и замерла в ожидании какого-то дива. А диво — медеплавильная печь — вторые сутки гудела под неусыпным присмотром Ивана Маругина и двух юраков. Спали по очереди на топчане у самой стены огнедышащей печи.

Рудник, как обычно, проснулся рано. Над бараком и чумами потянулись дымки. Заскрипели нарты с бочками с водой, с древесным углем и медной рудой. Дмитрий Болин и Михаил Пальчин ивняковыми ветками подметали площадку у плавильни. Лишь Иван Маругин отдыхал на топчане, глядя в безоблачное небо. Он лежал и просчитывал порядок плавки. «Попрошу у Инютина, чтобы мне доверил выбить летку», — думал мастер и прислушивался к гудению печи. Он поднялся и пошел взглянуть в слюдяной глазок, где краснела, раскаляясь, медная руда с белыми мазками извести, дыша жаром поверх древесного угля.

— Братцы! — крикнул Иван юракам. — Бросайте метелки и беритесь за вентилятор!

Дмитрий и Михаил, в темных очках, в кожаных фартуках, в брезентовых верхонках, в яловых сапогах на высокой деревянной подошве, по очереди вращали лопасти. Иван видит в глазок, как лопается, покачивается, будто живая, руда. Да уже и не руда, а сплошная лава.

— Дыхните еще, ребятки! — кричит Иван, не отрываясь от слюдяного глазка. — Ух, как задышала, что твоя трясина!

Ему заметно, как светлеет шихта, вдыхая в себя гонимый вентилятором воздух. Он фиксирует и откладывает в памяти все, что творится в печи. Хочет уловить миг, когда начнет клокотать руда и лопаться на ней пузырьки. Тогда, как просил Федор Кузьмич, надо ударить в барачный колокол и позвать людей на плавку.

В печи руда задышала, заходила ходуном, глотая свежий воздух.

— Дмитрий! Бей в колокол и возвращайся. Варево почти готово, — сказал Иван Маругин.

Колокол звонил часто, торопливо. Люди потянулись к печи. Дружно, вперевалку, шли плотогоны, консисторские плотники, тунгусы из ближайших чумов. Приехали на праздник Иван Казанцев, князьцы Матвей, Сынчу, шаман Нгамтусо и проводник Соколо, а также братья Кокшаровы. Стоял многоголосый говор. Последними из барака вышли братья Сотниковы, Федор Кузьмич и Хвостов. По настилу, со стороны штольни, спускались Степан Варфоломеевич и Сашка. Он расспрашивал у Буторина, как рудокопы в темноте нашли руду.

— Да не в темноте, а в сумерках, — поправлял управляющий. — Сначала светили берестяными факелами, но они горят быстро, как серянки. Как углубились в гору, начали вдоль стен выставлять каганцы на рыбьем жире. А у самой рудной жилы снова бересту жгли. Там нужно хорошо светить, чтобы кайлом в руду попадать да себя не покалечить.

С утра пораньше они вдвоем обошли весь рудник, утоляя любопытство мальчишки.

— Сегодня ты увидишь кустарную плавку меди. У нас кладка печи высотой полсажени, а на Урале, Алтае стоят домны пятисаженные. Там по пятьдесят — семьдесят пудов шихты зараз загружают. Стало быть, и металлу много выходит с одной плавки. Сашок, учи грамоту, подрастай и строй свой медеплавильный завод не на древесном, а на каменном угле. Вон, видишь, пласт блестит. Прямо сам из горы выпер, бери кайло и руби, сколь хочешь.

— Какой вы дивный, дядя Степан! — воскликнул Сашка.

— Да не я дивный, а рудник наш! — поправил Буторин.

Когда у плавильни собралась толпа, Федор Кузьмич попросил отодвинуться подальше.

— Близко глазеть опасно! Металл течет, брызги летят. На сапог попадет — насквозь прошьет, — объяснял штейгер. — На тело попадет — жизни можно лишиться.

От печи струился нестерпимый зной. Слышно было, как за кирпичной кладкой клокотало, бурлило, вздыхало, словно в чреве чудовища, готовящегося испепелить жаром, что станет на пути.

Иван Маругин, напрягшийся, стоял с ломом в руках и прислушивался к дыханию домны, прицеливался к блестящей свежим пятном летке, замазанной огнеупорной глиной.

Федор Кузьмич перекричал гул печи:

— Ну, с Богом! Не проворонь!

Иван поправил очки, одернул фартук, поелозил пятками деревянные колодки и кивком головы как бы спросил юраков: «Готовы?»

Те утвердительно ответили и стали по обе стороны от вырытых в земле желобков. Маругин размахнулся и ударил ломом в летку. На месте удара глина засияла светло-оранжевыми бликами. Иван ударил еще. Из пролома вырвался всплеск крутящегося огня, за ним хлынула огненная лава. Она урчала, вздымалась и оседала, выстреливая десятки огненных струй, которые низвергались на землю и оставляли за собой дымные шлейфы. Раскаленная медь медленно поплыла из летки в земляной желобок, а по нему — в изложницу Михаил и Дмитрий ловко проводили поток по желобкам, заполняя приготовленные формы.

Федор Кузьмич радостно потирал руки, победно поглядывая то на Киприяна Михайловича, то на Степана Варфоломеевича. А те не отрывали глаз от остывающей и покрывающейся темно-червонной окалиной меди. У старшего Сотникова текли слезы.

У стоявших прошло оцепенение, и плотогоны первыми закричали:

— Ура!

Это подхватили все, кто стоял у диковинной маленькой домны. Люди кричали, упиваясь победой.

— Ты почему плачешь, тятя? Все ж радуются, а ты…

— Запомни, Сашок, этот день! Я шел к нему много лет. А плачу я — больше от радости!

Рудник гулял до поздней ночи. И только тройка горновых дежурила у печи, ожидая, пока не угаснут последние угольки.

Глава 15

Прошли десять лет. Пролетели быстрыми утками-хлопунцами, поднимающими при взлете острыми крылышками чуть заметные брызги светло-зеленой енисейской воды. Капли разлетелись, как прошедшее десятилетие, на годы, месяцы, дни, часы невозвратным временем человеческой жизни.

И лишь остров Кабацкий встречал и провожал ледоходы, исчезал под глыбами льда и снова появлялся на свет перед изумленными дудинцами, доказывая, что жизнь продолжается. И никакие невзгоды не смогут поколебать ее устои. Теперь, вместо струг и парусников, к острову подходили в навигацию на отстой паровые торговые суда с баржами, шитиками, паузками на буксире. Над Енисеем плыли стук машин, гудки, скрип лебедок, крики команд, грохот якорных цепей. День и ночь разгружались пароходы, уходили вниз и вверх, перелопачивая гребными колесами енисейскую воду.

На высоком правобережном угоре белели новые рубленые избы, лабазы, приземистые балки. Дудинское удлинялось вдоль берега и ширилось в тундру По праздникам, заглушая другие звуки, царствовал колокольный звон Введенской православной церкви. По короткой улочке села блуждали в поисках хмельного мужики, крепко выпившие намедни на пароходах.

Низовье сильнее и сильнее манило своей рыбой и пушниной владельцев пароходов Ермилова, Баландина, Гадалова, Кытманова. Они проложили маршруты не только до Бреховских островов, но и до устья Енисея — станка Гольчиха.

Пытливые и расторопные иноземцы на моторно-парусных шхунах, лавируя между торосами Ледового моря, добрались не только до Курейки, но и до самой северной точки евразийского материка — мыса Челюскина.

В 1876 году дудинцы встречали английского капитана Джозефа Виггинса. Он на пароходе «Темза» через Карское море вошел в Енисей, до Дудинского, дальше — в устье реки Курейки, за графитом предпринимателя Михаила Константиновича Сидорова для доставки в Англию. На обратном пути «Темза» села на косу острова Тальничный и простояла зиму до весеннего половодья. Затем команда сбросила графит на лед и по большой воде снялась с мели.

В августе 1877 года моторно-парусная шхуна «Вега» полярного исследователя шведа Адольфа Эрика Норденшельда бросила якорь у мыса Челюскина. Команда подняла бокалы с шампанским за удачное достижение самой северной оконечности Старого Света.

В том же году моторно-парусная шхуна «Утренняя заря», снаряженная в Енисейске тем же Сидоровым, с курейским графитом прошла 24 августа устье Енисея, затем — Карское море. 11 сентября она отдала якорь в порту Варде в Норвегии.

Появлялось больше и больше аргументов о возможности летнего судоходства Ледовым морем из Красноярска до Архангельска и до Санкт-Петербурга.

А по югу Сибири медленно, но вдохновенно прокладывалась железная дорога.

Ощущалось дыхание скорого заселения северных окраин России, через которые пойдут водой в Европу караваны судов, а по железке эшелоны поездов с сибирским хлебом, лесом и пушниной.

В низовье продолжалось развитие и духовных начал среди жителей тундры. С разрешения Енисейской консистории от 19 декабря 1877 года купец Александр Кытманов построил на станке Гольчиха церковь. А стараниями туруханского отдельного заседателя Павла Третьякова срубили храм на станке Часовня у Норильских озер во имя святителя и чудотворца Николая.

Отлаженная веками размеренная жизнь людей низовья начинала спешить вместе с ветрами наступающих перемен. Начиналась эпоха керосиновых ламп, сменивших в избах и чумах восковые и стеариновые свечи и жировые каганцы. В душах людей, живущих долгие годы в низовье, появилось смятение от чрезмерной суеты появляющихся летом судовладельцев, шкиперов, купцов, приказчиков, иноземцев. Вместо меновой торговли, которую вели в тундре Сотниковы, заезжими купцами нахально скупались за рубли и серебро рыба, пушнина, бивни мамонта. Тундровикам — что рубль, что серебро — весу не имеют. Им товары, провиант да ружейные припасы подавай! Привыкли они к мену и по-прежнему ждали в тундре зимних сотниковских торжищ, где можно с выгодой сдать и рухлядь, и бивни мамонта, и рыбу.

А Киприян Михайлович с Екатериной Даниловной ждали ребенка. Тятя хотел девочку, а Екатерина ждала «кого Бог пошлет»! Повитуха баба Марфа навещала роженицу, справлялась о здоровье, ощупывала грудь и живот.

— Постукивает ножками! — приговаривала она, приложив руку к животу Екатерины. — Вот, повернулся. Головкой теперь упирается в ладонь. Пока все как положено.

— А ты почему, Марфа Тихоновна, говоришь: «Вот, повернулся»? На мальчишку похоже?

Баба Марфа хитровато смотрела на Екатерину.

— Не буду морочить голову предсказаниями. Когда говорила, мол, повернулся, то речь вела о ребенке. А ребенок — это и девочка, и мальчик. Я думаю, для родителей должно быть без разницы, кто родится. Кого зачали, тот и появится. Не каждый, кто в животе шевелится, живым на свет выходит. И ты, и Киприян Михайлович ждите. А остальное за Богом и за мной. Надеюсь, выйдет чистеньким и голосистым. Потуги начнутся — зови, помогу!

Киприян Михайлович, вернувшись из Авамской тундры, увидел мальчика с глазами жены, курносого и золотоволосого.

— Этот, Катюша, в тебя! Ты посмотри на личико! Тут никто не скажет, не нашей крови. Красавец будет на всю губернию! — радовался счастливый отец.

— Подожди, Кипушка, дай подрасти, чтобы красоту застолбить в себе! — сдерживала радость отца осторожная мать. — Главное, что здоровеньким растет и спокойным.

Екатерина вспомнила, как однажды, когда Сашка сильно болел и лежал при смерти, она горячо молилась о спасении. Тогда привиделось, что святой, изображенный на иконе, сошел с нее и сказал:

— Не проси Господа о сохранении его жизни. Много горя принесет он тебе и другим!

Она в сильном порыве чувств прокричала:

— Я готова принять страдания. Но умоляю Бога оставить ему жизнь!

Святой с укоризной посмотрел в глаза:

— Будь по-твоему!

И снова вошел в икону.

С того мгновения Сашка стал поправляться, а на Екатерину действительно посыпались неурядицы. Она никому не говорила об этом, даже родному отцу Даниилу. Даже распри между братьями и приставания Петра относила к пророчеству святого.

А Сашка, придя от Стратоника Ефремова, мыл руки и, не обедая, шел к подрастающему братику Иннокентию, разговаривал с малышом на только им понятном языке. Кеша полюбил «своего Саню» и, когда тот отсутствовал, спрашивал:

— Мам, а где Саня? Хочу к нему!

Через два года, когда Кеша ходил ножками и говорил, Сашка с удовольствием читал ему сказки. Хоть старший и сам был большим егозой, здесь он научился сдерживаться от суеты ради младшенького Кеши. Он читал, пока малыш не закрывал глазки. Сашке нравилось казаться взрослым для маленького братика. Он поправлял на нем одежонку, приглаживал волосы, брал на руки, качал зыбку и бубнил колыбельную. А когда ребенок засыпал, Сашка шел на кухню обедать. Он жаловался по-взрослому маме:

— Ну что за ребенок растет! На самом интересном месте сказки — засыпает! Мне так обидно, что до конца не дослушал! Я же хочу, чтобы он много их знал, а не спал, убаюканный чтением.

Екатерина замечала, что со взрослением младшего Сашка становился добрее и к ней, и к отцу, но особенно к Кеше. Он часами играл с братишкой, иногда забывал готовить уроки. Привязанность и любовь Александра к Иннокентию радовали родителей.

Екатерина благодарила Сашку:

— Спасибо, нянечка ты наша! И я, и тятя довольны тобой за помощь. Да и Стратоник восхищается! Говорит, богатая голова у отрока!

А у Петра Михайловича с Авдотьей Васильевной дочь Елизавета на два года старше Александра. Высокая, стройная, с огромными серыми глазами. После учебы у Стратоника Игнатьевича Ефремова поступила в Енисейскую женскую гимназию. Снимает комнату у купчихи Зыряновой рядом с Христорождественским женским монастырем. И Петр Михайлович, и Дмитрий Сотников, и Алексей Сидельников, когда бывают по торговым делам в Енисейске, привозят ей и рыбу, и оленье мясо, и куропаток. Дважды у нее гостевала и Авдотья Васильевна, когда навещала родителей в Повалихино. Осталась довольна дочерью: в комнате прибрано, всему свое место, уютом веет. «Такой можно дом доверить!» — радовалась втихомолку Авдотья Васильевна. Она вынашивала мысль о покупке в Енисейске дома для дочери. «Ну, закончит гимназию, а дальше назад — в Дудинское? Там делать нечего! Я гимназию закончила и что, при деле? Из кухни не вылажу: стираю, штопаю да сети проверяю. На это гимназия не нужна. Да и годы к женихам подбираются. В городе больше трех с половиной тысяч мужиков. Может, и Елизаветино счастье здесь бродит. Приеду, Петру скажу. Пусть раскошеливается ради дочери. Хватит на деньгах сидеть».

Она пятнадцать лет замужем за Петром, а хозяйкой себя так и не ощутила. В доме, в Дудинском, все подчинено Екатерине. Авдотья, как подмастерье: подай, принеси, постирай. И только уборку в своих половинах каждая делает с помощью Акима. Аким, хоть и получает жалованье у Киприяна, старается больше угодить Петру да его Авдотье. Боится он гнева Петра. Раз Петр отходил плеткой за прохладную баню, а второй раз за то, что подслушивал его разговор с Екатериной на кухне. Петр через дверь уловил тяжелое дыхание и резко распахнул. Аким от удара оказался на полу. Петра Михайловича обуяла ярость. Он приподнял батрака с половиц и с размаха ударил. Клацнули зубы. Аким снова оказался на полу. Из кухни выбежала Екатерина:

— Петя! Успокойся, грех бить лежачих!

Аким сидел на полу, что-то лепетал, показывая окровавленный прикушенный язык.

— В следующий раз я его вырву железными щипцами! — кричал взбешенный Петр Михайлович. — Экий паскудник! Полтора десятка лет я тебя кормлю, а он подслушивает! Кто тебя просил, Киприян или Авдотья? Отвечай, а то убью и в прорубь спущу. В ледоход окажешься в заливе. Да тебя искать никто не будет, прощелыгу такого. Отвечай!

Аким приподнялся, стал на колени, сплевывая в ладонь вместе с кровью выбитые зубы:

— Прости, Петр Михайлович! Сам. Из любопытства. Знаю, меж тобой и Киприяном черная кошка пробежала. Теперь понял, эта кошка — Екатерина.

Ту словно кипятком ошпарило.

— Это я-то — кошка черная! Завтра Киприян приедет, скажу, чтоб духу твоего не было. А с виду покорный, как ягненок. Зря приблизила к себе. Сделала чуть ли не родственником. Допустила в свои покои. Спал бы не на кровати с пуховой периной, а на полатях, и ел бы, что после хозяев останется.

Петр Михайлович впервые видел Екатерину такой: строгой и властной. Ему казалось, дай ей сейчас плеть в руки, и она отходит по спине поверженного батрака. Да так, что тот долго не сможет на задницу сесть.

— Буде, буде, Катерина! Я сам разберусь. Если понадобится, еще всыплю! Ишь ты! Захотел знать хозяйские секреты.

— Если простишь, Петр Михайлович, я тебе одному тайну свою поведаю. Только не выгоняй из дому. Пропаду я здесь зимой до пароходов. После Сотниковых меня никто в Дудинском не наймет батрачить. Пойдем в баньку, чтобы она не слышала, — показал Аким в сторону кухни. — Пойдем, а то кровью захлебнусь.

Петр Михайлович сунул плеть за голенище, накинул меховую безрукавку и пошел за Акимом.

Он присел на лавку, прикурил трубку, долго растягивал, придавливая большим пальцем гнездо. Сидел, попыхивая дымком, и смотрел на пройдошливого батрака. А тот никак не мог прикурить, сжигая одну за другой серянки.

— Что серянки тратишь? — недовольно спросил Петр Михайлович. — Али богато живем? Я с первой трубку зажег, а ты — с третьей.

— Руки дрожат! Тебя бы так ухайдакать, я бы посмотрел, как ты изловчился прикурить. Два зуба выбил и язык поранил, — сказал Аким, сплевывая кровь в поганое ведро. Он злился на Петра и прикидывал, что, если бы они сошлись один на один на узкой дорожке, хозяину досталось бы не только на каждый бок, но и на каждое ухо. «Уж на драку я проворен. Петру бы не уступил!» — с обидой думал он о происшедшем на кухне. Ему уже не хотелось раскрывать Петру тайну, чтобы не втягивать в ссору Авдотью Васильевну. Ее он ценил за немногословие, доброту и вынужденное, как и у него, одиночество. Он нарочно оттягивал время, часто сплевывал в ведро, показывая, что не готов к разговору. Петр Михайлович, с кажущимся безразличием потягивавший трубку, вдруг сказал:

— Что же, плут, молчишь? Сказывай о своей тайне! Может, еще бит будешь! Плеть-то я захватил.

— Боюсь гнева Авдотьи! Она душу свою приоткрыла, а я хочу туда и тебя впустить. Грешно мне, хозяин, перед твоей женой.

— А ты не бойся, варнак шелудивый! Раньше пакостил, о грехах не думал. Попался и корчишь из себя покаянного. У тебя впереди еще столько грехов, ни один из архангелов не возьмет тебя под свою защиту. Тебе давно в аду место приготовлено самим сатаною. Понял?

— Даже не знаю, с чего начать! — труднился батрак.

— А ты знай! И не лукавь. Поймаю на слове — зашибу! — погрозил пальцем хозяин. — Только потише, чтобы никто не услышал.

— Не так давно, может, лет пять тому назад, приезжали в Дудинское нганасаны с Норильских озер. Чумами стояли у Верхнего озера. В одном жила бабушка Манэ, колдунья. Когда-то они батрачили на руднике Киприяна Михайловича. Прослышала о ней Авдотья Васильевна. Туда уже ходили гадать дудинские бабы. Многим старуха правду сказала. Попросила меня Авдотья сводить в нганасанский чум. Взяла ее ладонь колдунья в свою руку, погладила сверху второй и сказала, водя пальцем по линиям Авдотьиной ладони:

«Живешь ты, Авдотья, в богатстве, но в неволе. Ты как батрачка у Киприяновой жены. Слова своего не имеешь. Хоть она особо и не понукает, но на душе у тебя все равно боль остается».

Сказала, ты, Петр Михайлович, в любовных сетях у Екатерины, как куропат в силке. Шеей попал в петлю, а та все туже затягивается. Что ни шаг, то дышать труднее. Хоть и говорят, любящих Бог любит. Но у тебя с Катериной — другой табак! Ты сам в петлю угодил. И сказала, как в воду глядела, что держишь ты в обмане Авдотью Васильевну, зарясь на жену брата. А старший брат не раз укорял тебя в бесстыдстве. Авдотья Васильевна догадывалась, а виду не подает ни тебе, ни Катерине. По мне, так твоя Авдотья не хуже хозяйки. И красота у нее, и голова на плечах. Не будет у вас счастья, пока под одной крышей живете. Тебе надо свою избу рубить. Но даже если уйдешь от Киприяна, свободным не будешь до самой его смерти. «Думай, Авдотья Васильевна, — сказала старуха, — что важнее Петру: быть хозяином или жить за спиной брата». Вот и весь сказ бабушки Манэ.

— Старая колдунья намекает сжить со свету моего любимого брата? — вскочил с лавки Петр и схватил Акима за грудки.

— Ты убери руки, Петр Михайлович! Я тебе пересказал слова вещуньи. Она еще раз повторила, именно ты подставишь ножку Киприяну. И он так споткнется, что больше не поднимется. Авдотья поняла, что ты замахнешься на Киприяна. А с ним прикажет долго жить и Катерина. Останутся дети-сироты. А ты станешь самым богатым купцом в нашем краю.

Петр долго смотрел в блуждающие глаза батрака, пытаясь разглядеть то ли правду, то ли плутовство. Но так ничего и не разглядел. Батрак умел прятать и то и другое. Остался в сомнении, строго спросил:

— Почему Авдотья тебе душу открыла, а ни мне, ни Киприяну, ни Катерине? — Он схватил Акима за ухо: — Отвечай, а то откручу!

— Не буду, пока не отпустишь! — уперся батрак. — За тайну обычно серебром платят, а не кулаками. Такой тайны без мзды не доверяют. Здесь все сводится к убийству. Да если туруханский пристав узнает, что ты затеваешь! Загремишь на каторгу под церковные колокола. Понял, Петр Михайлович? Она по глазам прочитала твои мысли, когда ты еще был на руднике. Она предсказала, что рудник не пойдет. Первую медь получили — и остановили его. И бумаг из столицы нет, и денег много ухлопали. А почему мне открылась? Скажу, у Авдотьи тяжко на душе! Говорит, живет ради дочери. Знает, у тебя к ней любовь ушла, не родившись. Рассказывала, что не была взбалмошной девицей, готовой на вольности и шалости. Что строго относилась к себе, а тем более к мужикам. И тебя поняла сразу, что влюбчивый ты, но неотесанный. Думала отесать тебя в жизни, сделать любым для себя, а себя — любой для тебя. Когда ты увидел Авдотью в Повалихино впервые, у тебя уже глаза были затянуты пеленой Екатерины. С тех пор ты и не смог снять той пелены. Может, и не хотел. И Авдотью толком так и не разглядел за эти годы. Она, с ее норовом и грамотой, могла бы переломить тебя, очистить от налипшей грязи и сделать своим. Думала, перебесишься и успокоишься.

— Хватит, Аким! — остановил Петр Михайлович. — Хватит с меня! Неужели я так по-черному прожил этот отрезок жизни? Послушал я тебя, Аким, и себя испугался. Наверное, душа моя уже почернела! И пророчество черное ты мне открыл. Но язык прикуси! Иначе отдам собакам. У тебя грехов поболе моего! Остальное я выспрошу у Авдотьи. Иди, работай. Понадобишься — позову!

Аким скрипнул дверью, вышел в полутемный коридор. Ощупал щеки. Саднили десны.

— Эх! — мотнул головой. — Зря я Авдотьину душу Петру открыл! Такой зверюга вряд ли поймет жену. Он и себя-то не понимает! На брата нож точит, который его с трех лет кормит и одевает! Я — варнак, но этот зверее меня. Всегда нож за голенищем носит.

Аким горел мщением.

«А зуботычины припомню! Попадется мне когда-нибудь на тракте — не поздоровится. Будет помнить Акима-кучера. Единственное прощение, если откупится деньгами за битье», — думал он, идя в людскую.

Из кухни выглянула Екатерина, презрительно посмотрела на батрака:

— Какой ты подлец, Аким! В моих глазах потерял доверие, и, наверное, навсегда!

— Прости, Катерина Даниловна! Бес попутал. Только не выгоняй со двора! Я, как пес верный, буду завсегда служить вашему роду. А говорить Киприяну о драке — не в твою пользу. Не береди его незаживающую рану! — встал перед ней батрак на колени. В глазах мольба и раскаяние. В душе плутовство. Он научился владеть лицом. Они уже не раз убеждали хозяев в покаянии и вызывали в их душах прощение.

Вот и сейчас мнимой покорностью добился помилования. Она подошла к коленопреклоненному батраку и, положив руку на голову, сказала:

— Я прощаю, коль простил Петр Михайлович, хоть и не верю в твои обещания! Из тебя прет ранее скрытая подлость! Еще раз провинишься — прощения не жди! А сейчас смой кровь с бороды, смени сорочку, жилет и ступай на кухню. Хоть чаю попей!

— Премного благодарен, но сейчас еда не пойдет! Десны кровят. Скулы болят. Пойду собак кормить да дров в печь подложу!

Екатерина победно взглянула на, казалось, сломленного мужика.

— Поднимись с колен! Хватит изображать покорность. Не такой уж ты покладистый. Думаешь, я поверила, что Петр кулаками выбил твое смирение. Никогда! Ты прикинулся сломленным. Но на самом деле ты сегодня взял быка за рога. Сегодня Петр Михайлович стал твоим пленником в распрях между ним и Киприяном. И ты, простой батрак, взял в клещи одного из самых богатых купцов низовья.

* * *

Петр Михайлович нечасто говорил с женой о торговых делах, об охоте или рыбалке, об удачах или промахах очередного аргиша по тундре. Он всегда помнил, как попал впросак в разговоре с Авдотьей на станции Повалихино. Купец знал, жена не только грамотная, но и опытная в житейских делах. Поэтому по-прежнему боялся оконфузиться своими невпопад высказанными суждениями перед Авдотьей Васильевной. Боялся, что она скажет ему в глаза о том, что годы идут, а мудрости у него по-прежнему с гулькин нос.

Но после гадания она чаще и чаще наступала на Петра. Спрашивала, когда он станет хозяином, когда у них будет своя крыша над головой и когда сам будет распоряжаться своей судьбой?

Петр Михайлович становился угрюмым. Он сдерживался от ярости, что не может достойно ответить жене. Заикался, краснел, ходил по горнице, прятал от Авдотьи глаза и всегда заканчивал разговор словами:

— Киприян обещал в конце года разделиться, дать денег на постройку нашего дома.

Авдотья Васильевна с укоризной смотрела на мужа, понимая расплывчатость обещаний.

— Ты, Петр, десять лет ссылаешься на брата, что в очередном году разделитесь и ты начнешь рубить дом. Уже дочь выросла, сам седеешь… И так год за годом. Я устала ждать.

Она прерывала его суетливую ходьбу по горнице:

— Остановись, Петр! Я задаю нелегкие вопросы. Но каким орлом ты предстал в Повалихино! Красивый, статный, смелый и, как мне показалось, с неукротимой волей. Ты представился купцом. Я думала, буду за тобой как за каменной стеной. А оказалось, ты здесь в роли приказчика.

Он присел рядом с женой, прижался щекой к щеке:

— Не унижай меня, Дотя! Я на самом деле Енисейской временной второй гильдии купец! Ты бумаге не веришь?

— Бумаги-то я видела! Я тебя не вижу купцом, Петя! Купец — это Киприян Михайлович Сотников. А ты, как прежде, приказчик! Добивайся раздела имущества, капитала, участков торга. У него подрастают два сына. Можешь остаться без своей доли. Служба у вас со смертушкой играет: зимою — тундровая стынь да бездорожье, а летом — бездонный Енисей. И там и там смерть подстерегает. Не дай бог, что с братом случится — потом будешь лет десять судиться, пока свою долю получишь. А за эти годы тебя обскачут другие купцы-удальцы и с потрохами съедят. Останешься гол как сокол. А у тебя дочь на выданье.

У Петра веселыми огоньками вспыхнули глаза:

— Наконец и тебя прорвало! Может, мы вместе найдем выход, как сломать хребет старшему брату, как забрать часть добра нашего. Подумай, у тебя умненькая головушка. Авось и удастся выбраться из братниной опеки на волю. Ох, и заживем тогда, Авдотья Васильевна, на зависть всем. Не зря тебе старая нганасанка сказала, что под одной крышей с Киприяном нам с тобою счастья не видать.

— А откуда, Петя, знаешь, что сказала гадалка? Аким поведал! Ну, языкатый батрак. Знала бы, не доверилась! — огорчилась Авдотья Васильевна.

— Да ты не гневись! Он-то особо и не виновен! Я с него выбил тайну вашу Он заикнулся, а я за горло взял его. Вот он и выложил как на духу.

— Виновен, что тайну открыл. Да, была у Манэ. Тогда еще вопрос, не заданный тебе ни разу: как же ты можешь столько лет жаловать сердцем Катерину? Я все вижу. А что скрываешь — душой чувствую! Можешь не говорить, знаю, за эти годы у тебя и любовь притупилась. А похоть временами штормит! Неужто надеешься, она Киприяна предаст? Никогда! По молодости мог бы одурачить, а теперь она мудрее и горда, что не сделала ни шагу тебе навстречу. Этим возвысила себя и в моих, и, думаю, в твоих глазах. А ваши нелады с Киприяном уже в печенках сидят. Мы из родни недругами становимся. Богатство мне тоже душу теребит. Лицемерю я перед Катей. Гашу искренность, глаза прячу от нее. А себя ненавижу в этом фарисействе. И твоя подлость меня подхлестывает. Хотя Катерина не виновата. И нет покоя на душе!

— С Акимом держи ухо востро. Он пятнадцать лет служит, а от варнацких замашек не отказался. Справно делает батрацкое дело, но при надобности кому хошь горло перережет. В ямщиках всего навидался: и варнаков, и цыган, и старателей. А уж вельмож разного толка — и тем более. Сколько грабежей с убийствами он совершил — только ему ведомо. А сколько разбойничьих рож он знал! Сколько наводок давал грабителям о богатых седоках для встреч на таежных дорогах? Один Бог знает, да и тот затаился. Да и сюда он бежал, думаю, не по своей воле. Видно, кому-то в верховье задолжал не одну жизнь. Вот и боится за свою голову.

— Может, ты и прав, Петя! А может, ошибаешься! Хотя ямщики и варнаки почти в обнимку ходят. Чужая душа — потемки. Но как работнику — цены нет. Он больше слушает, мотает на ус, чем говорит. Из дома ничего не тянет, как другие. Может, оттого, что у него нет другого пристанища, чтобы спрятать. У нас да и у Киприяна все на виду: и деньги, и серебро, и золото. А может, он по норову не воровитый. Иль хитрит?

— Норов-то у него будь-будь! Он за сказанное о Манэ с меня деньги вымогает. Ну, ты знаешь, я сам до денег жаден. Почем зря не транжирю. Не дал пока ни рубля. Сказал, жди до лучших времен. Он еще сослужит добрую службу. Есть у меня страшная задумка, но ее разгадала бабушка Манэ. Я — о подножке Киприяну.

Авдотья Васильевна отпрянула. И со страхом спросила:

— Ты задумал неладное?

Затем прошептала:

— Это грех, не прощаемый Богом! Образумься, Петя!

* * *

А Мария Николаевна, не выдержавшая сильных пут любви к поляку, собрала узелки, наступила ногой на местные нравы и ушла к Збигневу. По такому случаю ссыльные соорудили дощатую перегородку из баржевой плашки, двуспальные деревянные полати и встретили молодую женщину букетом тундровых цветов. Когда у нее закончился контракт с отцом Даниилом, перед Марией Николаевной стал выбор: или уезжать в Томск, или идти гувернанткой к Иннокентию Сотникову. Но была еще любовь к Збигневу. Она пригласила летом свою матушку Веру Арсентьевну в гости в Дудинское, чтобы познакомить с избранником и получить благословение на брак. Повздыхала маманя, посмотрела на холостяцкий неуют ссыльного поляка, посоветовалась с отцом Даниилом да и благословила.

— Да, трудно вы начинаете жить, дети мои. Не только неуют, но и неволя долго будут преследовать вас. Надеюсь, ваша любовь преодолеет невзгоды, и Бог поможет стать свободными, — сказала она и поцеловала стоящих на коленях Збигнева и дочь.

Она подарила им два обручальных кольца, погостила до парохода у отца Даниила и на буксире, возвращающемся из Гольчихи, уехала до Енисейска.

Отец Даниил обвенчал их. А вечером в избе ссыльных была небольшая сидня. Пришли поздравить с венчанием Киприян Михайлович с Екатериной, Даниил Петрович с Аграфеной Никандровной, шкипер Гаврила. За столом тесновато, но сытно. Отец Даниил — посаженый отец. На его лице печать ответственности двойная: и духовная, и мирская. Он разлил гостям медовуху, вино, пиво по их желанию. За столом притихли. Священнник собрался с мыслями:

— Дети мои, Мария и Збигнев! У меня сегодня как у посаженого отца — и радость, и печаль! Радость, что Мария встретила любовь, а печаль — что уходит от нас с Аграфеной Никандровной, прожив в нашем доме больше десяти лет. Она стала для нас и старшей дочерью, и сестрой. Сегодня мы отдаем ее в твои руки, Збигнев! Дай Бог любви и счастья вам на жизненном пути! Я поднимаю тост за супружескую верность.

Выпили стоя. Пока отец Даниил наливал очередную чарку, встала Екатерина. Она какой-то миг молчала, смотрела на Марию Николаевну:

— У моей подруги Марии венценосный день. Сам Бог благословил их брак. Два сердца разной веры соединились в одно, вдохновленные большой любовью. И Збигнев, и Мария, не пугайтесь семейных пут! Семья — это продолжение рода человеческого, благословленное Богом! Поднимаю тост за вашу любовь!

Мария Николаевна прослезилась. Збигнев платочком снял слезинки и поцеловал жену в щечку. Шкипер Гаврила поднялся с чаркой и закричал по-боцмански зычно:

— Мария и Збигнев! А мне горько! Отец Даниил словно перцу в чарку насыпал!

Шкипера Гаврилу поддержали остальные, и над столом раздалось дружное:

— Горько!

Збигнев обнял Марию и прильнул к ее губам. Гости снова затихли.

Только Сигизмунд сидел и грустно вздыхал после каждой выпитой рюмки. По его лицу видно, что он страдает, но не может скрыть переживаний.

Отец Даниил заметил его хмурь.

— А сейчас свои пожелания скажет пан Сигизмунд.

Сигизмунд нехотя поднялся, рукой пригладил волосы.

— Панове! Сегодня мне труднее всех. Збышек, с моего согласия, порушил нашу мужскую клятву: пройти тернии ссылки вдвоем до конца. Теперь с нами женщина, которая, по любви, согласилась жить в неволе. Она, как и жены русских офицеров-дворян, ушедшие за любимыми в сибирскую ссылку, добровольно стала узницей и готова пройти с моим другом путь от темницы до свободы. Я преклоняюсь перед мужеством Марии и с этой минуты прощаю Збигневу клятвопреступничество. Только русские женщины способны нести свой крест до конца. Мой тост за вас, женщины!

Гости расходились за полночь. В устье реки Дудинки заходил с верховья пароход, оглашая ночное село протяжным свистком. Над пароходом шмыгнула большая стая вспугнутых уток-хлопунцов.

* * *

Дела на руднике шли споро. Выплавили более трехсот пудов черновой меди. Хвостов на оленьих упряжках в первую же зиму доставил ее в Дудинское и сдал приказчику Сидельникову. Медь уложили в деревянные ящики и ждали навигации, чтобы пароходом отправить до Енисейска, а там гужевиками Кухтерина доставить в гармахер Колывано-Воскресенского завода. Подвел ветхий, без огнеупорной футеровки кирпич. Он не выдержал высоких температур и дал трещины. Стены маленькой домны покрылись черными змейками, из которых тянула копоть. В печи падала температура, руда превращалась в пыль, а не металл. Киприян Михайлович посчитал расходы и принял решение: приостановить на руднике работы. Он велел Степану Буторину закрыть входы в штольни, забить двери и окна в бараке и лабазах, сложить инструменты в рудный склад, поблагодарить тунгусов за работу, простить им оставшиеся долги и возвращаться в Дудинское.

— Подождем, Степан Варфоломеевич, до лучших времен! Не хочется втягиваться в судебные тяжбы из-за земли, принадлежащей государю.

Последними покидали рудник Степан Буторин, Иван Маругин, Михаил Пальчин и Дмитрий Болин с женами. В глазах стояли слезы. Долго смотрели на хмурые штольни, на обезлюдевшую лежневку на бездымные трубы барака и лабазов, в которые за последние три года вложили часть своих душ. Они не думали, что навсегда прощаются со своим детищем. Сняли шапки, перекрестились, будто прощались с покойным.

Правда, Александр Петрович Кытманов в 1870–1871 годах самостийно заявил два прииска: Дунайский — для разработки медной руды и Александровский — для разработки каменного угля. Два года мастер и пятнадцать работных людей пытались добыть руду и уголь. Но тщетно. Владельцу приисков разработка рудника обошлась в десятки тысяч рублей. Кытманов умел считать деньги. И он отказался от своей затеи и от самих месторождений. Руда давала лишь пять процентов меди.

Он учел ошибки Сотникова и пытался его «объехать на вороном». Но дело, по-сотниковски, поставить не смог. Его «вороной» увяз в болотистой тундре, так и не дождавшись самоуверенного седока.

А Киприян Михайлович Сотников вспомнил вещие слова старой нганасанки. «Может, не в бабушке Манэ дело, а в кирпиче. Еще Федор Богданович Шмидт опасался за кирпич, сомневался, выдержит ли высокую температуру плавки. Я и сам сомневался. Но денег пожалел на огнеупор. Но как бы там ни было, я попробовал себя в металлургии. Теперь я точно знаю, мои копи имеют и медь, и уголь. Я стал беднее, но богаче опытом. А для жизни это немало. Петр, может, и злорадствует, но он не смог дать подножку. А часть имущества я ему уступлю. Пусть попробует встать на ноги. Лет через пять Сашка сам поведет торг среди тунгусов Хантайской самоедской управы. Пусть парень набирает силу. Я тоже начинал с копеек, — думал он, анализируя удачи и промахи последнего десятилетия. — Многое пережил — и это переживу».

* * *

В марте Екатерина получила письмо от старшей сестры из села Есаульского Частоостровской волости. Ольга писала, что к ней привязалась водянка и земский врач сказал, что эта хворь тяжелая и трудноизлечимая. Она просила навестить ее вместе с Киприяном. Екатерина читала письмо и плакала. Она знала Ольгу ее твердый характер. «Видно, ей уж невмоготу коль просит прибыть к ней в гости. По пустякам бы не просила, — думала Екатерина. — Ну что же эта водянка выбрала ее! Ведь она лишь на четыре года старше!»

Вернувшийся через неделю из Хантайской тундры Киприян Михайлович прочитал тревожное письмо.

— Катюша, мы дожили до такого часу, когда начинают уходить из жизни наши ровни. Надо навещать родню, чаще видеться, пока живы. И туруханцев, и енисейцев, и минусинцев, и томичей. Хоть к ним и путь неблизок, но свою кровь забывать негоже.

— А что ты, мой любый, о смерти заговорил? Ты о ней не думай! У тебя двое птенцов подрастают. Пока на крыло не станут — никакой смерти! — пошутила Екатерина Даниловна и поцеловала мужа.

— Надо, Катюша, собираться к сестре. Я подобью дела, и через две недели выезжаем. Возьмем Акима, хоть подсобит в дороге. Привезем рыбы копченой, гусиных окорочков, вяленой оленины для сестры. Скажи ему, чтобы хорошо увязал. Путь долгий. А Сашку с Кешкой оставим на Авдотью. Первым пароходом — назад.

Петр, услышав об отъезде брата с Екатериной, позвал Акима в предбанник.

— Я слышал, и ты едешь с Киприяном? Смотри там не наткнись на своих таежных братьев. Припомнят твои долги. И схлопочешь нож меж лопаток.

— Ты за этим звал? — удивился батрак. — Ножом решил запугать! Да я сам хоть кого на нож посажу. Это мне без надобности. Я в тайге свой штык закопал. Сюда приехал чист как младенец. Скажи, зачем я тебе спонадобился? У меня дел невпроворот.

— Хватит хвостом крутить, Аким! Я твою личину давно разгадал. А в Красноярске справился. Ты не тот, за кого себя выдаешь. Ты знаешь, что Кузякова Акима Павловича убили в 1856 году, когда тот возвращался из золотых приисков. И похоронен он в селе Торгашино. У старателя деньги забрали на тракте Енисейск — Красноярск, всадив нож в спину. Исчез и паспорт. Благо за ним шли по тракту земляки-старатели из другого прииска. И опознали.

Аким не сводил глаз с Петра, старался быть спокойным. Но подвел левый глаз. Он дернулся, когда Сотников сказал о ноже.

— Что, за живое задел, злодей таежный? В восемьсот пятьдесят седьмом ты затаился в Дудинском как Аким Кузяков. Пригрел Киприян варнака! Тебе место в остроге, в камере кандальников. А ты раздобрел, как панок малороссийский, еще и деньги с меня вымогаешь!

Аким задышал чаще. На лбу появилась испарина. Он сжался в комок. А Петр Михайлович словами добивал батрака.

— Депеша в Туруханск — и через неделю конвой доставит тебя в острог. А суд будет — петля по тебе плачет!

Аким молчал, потом зарыдал и упал на колени:

— Не губи, Петр Михайлович! Я тебе еще сгожусь! Что прикажешь — разобьюсь, но сделаю!

Целуя сапоги, ползал на коленях Аким. Петр оттолкнул его коленом:

— Прекрати волчье вытье! Что шута из себя корчишь! Хочешь меня убедить, что ты петли испугался? Не верю! Такие, как ты, Аким, в кандалах из крепостей убегают. Их ни один караул не может удержать. Коль не хочешь болтаться на перекладине, сделай так, чтобы Киприян и Екатерина не вернулись домой.

Аким в страхе отшатнулся от Петра. Всяких злодеев перевидал он на своем веку, но чтобы человек точил нож на родного брата — такого встретил впервые. Он не мог понять, кто перед ним сидит! Каин в обличье Петра или Петр в личине Каина. Ему казалось, перед ним дьявол, толкающий на преступление.

— Ты хочешь сделать меня убивцем брата? — спросил с дрожью в голосе батрак. — Дак убей меня лучше сразу, коль крови тебе хочется. Не зря тебя люди Каином за глаза кличут. Страшно даже мне рядом с тобой. Кажется, взмахнешь рукой, и войдет мне меж ребер нож. Вот у тебя-то личина так личина, Петр Михайлович! Неужель вы богатство нажили на крови, коль так привычно предлагаешь мне стать душегубом?

— Опять прикидываешься несмышленышем? Твои руки кровь не запятнает. Просто авария на тракте. Кони понесли, с утеса сорвались. Ты бывший кучер, знаешь, как это сделать.

Аким перекрестился и собрался уйти.

— Сиди! — положил Петр на плечо тяжелую руку. — Вот тебе деньги! — протянул он мешочек с серебром. — Возьмешь кортом лошадей без ямщика и вези Сотниковых до Есаульского. Верстах в сорока от Енисейска, сам знаешь, тракт идет вдоль крутого берега. Тут и должны сорваться кони с кручи. Сам с облучка слетишь перед обрывом. Да гляди, чтобы ни одной души не было ни на тракте, ни на реке. Выполнишь наказ, вернешься, будешь у меня жить, пока не наскучит. Никому ни слова, даже под страхом смерти. И еще. У Киприяна в кисете его печать. Обязательно доставь сюда. Схорони их там, в Енисейске, к родне ближе.

— Я подумаю, Петр Михайлович! Мне легче тебя убить, чем их! — прошептал батрак. — Они мне только добром платили, особенно Киприян Михайлович. Грех невинных убивать. Я уж отмолил у Бога мои грехи, и не хочется возвращаться в лапы черта.

— А тебе думать не положено! Твои мозги давно покинула совесть, и ты теперь бесстрашен перед грехом. Меня Кипа с Катериной за горло держат, а мне этот дом нужен и все угодья! Кумекаешь? Мне деньги его нужны! — вытаращил Петр глаза и широко развел руками. — Мно-о-го денег! Женка его меня ни во что не ставит, всяк час взбрыкивает, будто копытами по сердцу. Любовь мою отвергла. Я бы их сам! Ни во грош мне их жизни! Шабаш — больше не могу! Тебя же, убивцу, — еще пара смертей не отяготит. А я свободно дыхну!

* * *

В Енисейске на почтовой станции Аким взял кортом шестерку рысистых лошадей, теплую кибитку. Проверил оси, смазал дегтем, просмотрел сочленения упряжи, прочность удил. Сказал конюху:

— Покорми впроголодь, чтобы лучше шли!

Уложил свою котомку в кибитку и ожидал, когда запрягут лошадей. Стоял, курил трубку, поглядывал на облучок, с которого придется вовремя сигануть, чтобы не слететь с кручи вместе с экипажем.

Конюх запряг лошадей, подошел к Акиму, приподнял кнутовищем съехавшую на глаза шапку:

— Слушай, лихач! Ты куда без форейтора? Жить надоело? Не видишь, кони не стоят на месте. Гарцуют. Застоялись в конюшне. Им простор нужен. Ты без форейтора их не удержишь. А там тракт петляет меж лесин да и вдоль круч идет дорога. Не дай бог, понесут — одни оси останутся. Хана — и тебе, и барам.

— А ты в глаза не лезь. Я тут накатал столько верст по Енисейской и Томской губерниям, что все мосты и все свороты в памяти. А форейтером, если хочешь, езжай со мной. Заплачу!

— Не могу! Я на службе. У меня на конюшне пятьдесят таких орлов. Они догляду требуют и сена. Сходи к станционному смотрителю. Может, найдет кучера, свободного от смены, — посоветовал конюх. — Я уж отвык от форейторской подседельной. Годы не те, задницу набивать. Ищи кого моложе, может, согласится.

— Я тебе за один гон заплачу столько, сколько ты в своей конюшне за месяц не получишь. Думай! Или задницу хранишь, или серебром звенишь!

— Ты, я смотрю, норовистый мужичишко! Старатель, что ли?

— Что, дед, рехнулся! Старатели только собираются в артели, чтобы в тайге золотишко мыть.

— Дак какого же ты рожна серебром позваниваешь? Хочешь, чтобы тебя по пути облапошили? Хотя старателей по осени в тайге выслеживают, когда они с деньгами оттуда возвращаются. Если трезвый идет, пулю в лоб получает. Если разгуляй в трактирах устраивают, то, проснувшись после запоя утром, ни копейки не находят в карманах. Варнаки все отбирают. Я пригляделся к тебе: и на старателя не схож, и на кучера. Тогда, небось, лакей. По роже вижу, при доме служишь. Эй, верзила! — крикнул он выходящему из конюшни ямщику — Не хочешь форейтором сходить до Есаульского?

— Десять серебром — и я сам задуваю! — остановился верзила. — А кто на четверне сидит?

— Вот он, заказчик! Говорит, когда-то кучерил в этих местах! — показал конюх на Акима.

Тот взглянул на верзилу.

— Какой из него форейтор? Он хребет лошади сломает! Пудов шесть — не меньше!

— Что говоришь! Он сухой, как шкелет. Это его тулуп возвышает. А сбрось овчину — не больше четырех пудов! — заступился конюх.

Верзила сбросил тулуп на проталину и оказался сухопарым мужичонкой.

— Лады! — ответил Аким. — Вот тебе задаток пять рублей, остальные — как до места доедем. А сейчас хозяев заберем на Купеческой.

Станционный смотритель вышел отправить экипаж. Осмотрел упряжь, оси и спицы колес.

— Чтобы все вернул в целости и исправности и ни одной лошади не угробил, — выговаривал он Акиму. Потом подошел к верзиле, сидящему на правой, подседельной лошади.

— А ну, дыхни, черт рыжебородый!

Всадник прикрылся варегой.

— Ты где успел хмеля хлебнуть? — взявши за узду лошадь, спросил смотритель.

— Не пил я сегодня! От вчерашнего дух не выветрился!

— Тебя надо к седлу привязать, чтобы по тракту не вываливался! — закричал смотритель. — Ну, нашел ты себе форейтора!

— Я уже пристегнулся к седлу! Спину держу прямо. Мне не привыкать в шестерике ходить. Птицей долетим до места!

— Ну с Богом, господа! — примирительно сказал смотритель и перекрестил экипаж.

Аким натянул вожжи. Лошади резво пошли по начинающей оттаивать днем земле. Подъехали к дому Киприяна. Аким вынес деревянные ящики с припасами. Верзила помог уложить все в кибитку. Из дома вышли Киприян Михайлович с Екатериной.

— Ой, как тепло! Смотри, снежок подтаивает! — воскликнула Екатерина.

— Тут весна начинается! Все-таки середина апреля. Сейчас в тайге хорошо! Безветрие, солнышко греет. Ты стоишь на опушке и вдыхаешь запах тайги. И в такие минуты душа поет, — сказал Киприян Михайлович.

— Мне всю жизнь хотелось пожить в тепле, походить в легкой одежде, косить сено и молотить цепами зерно. Это то, что я полюбила с детства. И еще — лошадей! А я половину жизни провела среди снега. Обидно.

— Не обижайся, Катюша! Вырастим детей и уедем с тобой в Енисейск, где ты исполнишь желания, возникшие в детстве, — заверил муж.

Подошли к экипажу.

— Это ты, Аким, размахнулся! Шестерку заказал! В копейку, наверное, кортом обошелся! — упрекнул хозяин.

— В копейку не в копейку, но лошадей выбрал лучших. По хорошему тракту за двое суток будем дома! — ответил за Акима верзила.

— А ты не вступайся за него! Деньги я плачу! — остановил верзилу Киприян Михайлович.

— Да ладно уж, Кипа, не гневайся на Акима! Старался мужик нам угодить, чтобы меньше в дороге трястись, — сказала Екатерина.

Открыли кибитку. На сиденьях лежали две подушечки.

— Вот за это молодец, Аким! Даже подушечки добыл, чтобы не так трясло, — похвалил Киприян Михайлович.

— На них можно сидеть и лежать, если сон сморит, — озвался на похвалу Аким.

Его теперь не тяготили упреки хозяев. Он проигрывал в голове картину скорой аварии, намечал, куда поставить левую ногу, чтобы успеть оттолкнуться и спрыгнуть, не попав под колеса кибитки, как резко дернуть вожжи влево, чтобы верзила не успел вывернуть вправо свою пару «Не успеет! Моя четверка налетит на первую пару и сомнет ее, летя с обрыва!» — мысленно успокаивал Аким себя.

Несется шестерка по тракту, скачут колеса по выбоинам, кидает из стороны в сторону кибитку Сидит Аким на облучке, оглядывается. Смотрит, не пристроился ли кто в хвост или не мчится навстречу. Внизу Енисей очерчен заберегами. Кто-то по заберегам ставит сети. «Проскочим дальше, может, там пустынно. Главное, без свидетелей. А верзилу, если что, сам в расход пущу!» — думал он и щупал нож за голенищем. Пролетели еще несколько верст. Аким привстал на облучке, окинул округу. Ни души! Щелкнул кнутом. Кони несутся, как прокаженные. Форейтор от скорости отпустил уздечку. Аким смекнул и потянул поводья влево. Кони сначала словно повисли в воздухе над обрывом, подняв высоко вверх оглоблю, а затем рухнули, ломая шеи и хребты, выворачивая ноги. Раздались треск, тяжелое падение лошадей и удары кувыркающейся кибитки. Столб снежной пыли поднялся над обрывом.

Испуганный Аким, охая, привстал с земли и, прихрамывая, подошел к краю. Долго стоял, пока осела пыль. Теперь он увидел разбросанные по склону трупы лошадей, похожие на ребра дуги разбитой кибитки, два колеса, лежащие у самой забереги.

— Где же хозяева? — спросил Аким сам у себя. — Может, вон за теми валунами, о которые разбилась кибитка?

Припадая на правую ногу, батрак спустился по косогору к воде, смахнул с шаровар грязь, умыл лицо, сел на прибрежный камень лицом к обрыву. Его начинало трясти. Он сразу не мог понять, то ли это сон, то ли это явь. Неужели совершилось, о чем он думал дни и ночи в течение последнего месяца? Неужели всесильна месть Петра, страшного человека? Он задал себе еще вопрос: а зачем он лишил жизни троих? Заплакал. Но в какой миг в ушах загремел голос Петра:

— Что раскис, как хлеб в молоке? Кандалы по тебе плачут! Одиночка по тебе стонет! Виселица по тебе сохнет! Поднимайся и иди завершай мою месть!

А вокруг гробовая тишина! Он прислушался к ней. Ни стонов, ни мольб, ни криков. Обрыв вмиг поглотил жизни людей и животных. Он встал, повинуясь голосу Петра, и покарабкался к двум огромным валунам, белеющим у покатого склона. Это, ударившись о них, разлетелась на части кибитка. Двигался на четвереньках. Добрался до торчащего из-под трупа лошади тела верзилы. Его глаза, выскочившие из орбит, застыли на скулах, словно яичные желтки на сковородке, а рядом с ними зияли пустотой глазницы. Он наклонился, вставил глаза на место и полез в карман верзилы. Вытащил свой задаток, его паспорт, подержал в руке:

— Прости, верзила, твоя жизнь не стоила и пяти рублей.

У валунов лежал с разбитой головой Киприян Михайлович, а рядом — сломанная пополам Екатерина. Аким взял за руку остывающую купчиху, попытался выровнять прижатое к боку плечо. Из разорванного бока хлынула кровь, обдав сапоги батрака красными брызгами. Аким снял золотые сережки, перекрестил все, что осталось от женщины, и подошел к умирающему купцу. Киприян Михайлович лежал, раскинув руки, и стекленеющими глазами смотрел в небо. Волосы на голове слиплись от крови. Выше уха зияла огромная рана, и кусочки черепа торчали в желтоватом мозгу. Батрак с опаской заглянул в холодеющие глаза хозяина. Киприян Михайлович успел уловить тухнувшим сознанием лик своего батрака и чуть шевелящимися губами прошептал:

— Вот и Петрова подножка.

Губы застыли с чуть заметной улыбкой. Аким закрыл веки, перекрестился сам и наложил крестное знамение на покойного. Потом встал на колени перед распластанным телом. Достал из кармана ассигнации, отстегнул часы на золотой цепочке и вытащил маленькую круглую печать с вензелем: купец второй гильдии «КМС». Аким поднялся на угор, нашел большое дупло и спрятал там ассигнации, свой паспорт, серьги Екатерины Даниловны, нож. Все прикрыл кусками коры, присыпал вытаявшими из-под снега листьями и, хромая, вышел на тракт. Остановил попутный экипаж и вернулся в Енисейск. Заказал три гроба, нанял могильщиков и похоронил погибших прямо у обрыва, где он им уготовил внезапную смерть.

Первым пароходом Аким вернулся в Дудинское. Вернее, не пароходом, а баржей шкипера Гаврилы. Ни на пароходе, ни на первой барже мест не было. И шкипер Гаврила взял на свой страх и риск малознакомого человека.

— Я ж батрак Киприяна Михайловича Сотникова! — пояснил он шкиперу Гавриле, чтобы тот доверился и взял на баржу.

— Да будь хоть родным братом енисейского губернатора, и то бы я не взял тебя. У меня на барже клади на тысячи рублей, у меня порох, патроны, свинец. Не положено чужих брать.

— Возьми, Гаврила! Я с горя еду. Схоронил Киприяна Михайловича и Катерину Даниловну.

— Как? — открыл от ужаса рот шкипер. — Им бы жить и жить. Дети остались. Кешке лишь шесть лет. Убил ты меня вестью, незнакомец! Но взять тебя не могу.

И он ударил кулаком по сходням.

— Ну что ж ты, мил человек! Неужели ты не понимаешь, мне спешить надо в Дудинское с плохой вестью. Сейчас, смотри, на первой барже сколько сезонников. Кто ими будет заниматься, коль Киприян Михайлович умер?

— Так-то оно так! — ответил Гаврила. — Но не могу я нарушить свои устои! Для меня болезненно отказываться от своих задумок.

Тогда Аким использовал последний шанс.

— У тебя есть часы, Гаврила?

— Какой же шкипер без часов! Я их в Англии брал, когда по морям ходил.

— Давай махнемся на мои! У меня швейцарские! — и он подкинул на ладони круглые часы с золотой цепочкой. — Идут минута в минуту. Ни разу сбоев не было. И бой: утром, в полдень и вечером. Я понял, как подарок ты не примешь. Больно гонористый! А на обмен, думаю, пойдешь. Мне-то куда они? Печь топить да собак кормить. А тебе по службе положено.

Аким нажал кнопочку, и послышался звон колоколов.

— Проверь — полдень!

Гаврила взглянул на свои карманные — точно двенадцать ноль-ноль.

— Ладно! Давай меняться! Но только чтобы на барже лишний раз не маячил. Спускайся в трюм, увидишь левые полати. Будешь спать на них. Припаси провизии в дорогу. О Сотниковых расскажешь, как на стрежень выйдем. Я думаю, через пару недель будем дома.

Пароход с баржами шел вслед за ледоходом. И 12 июня 1875 года пришвартовался к берегу у Старой Дудинки. Аким медленно шел к дому Сотниковых, будто придавленный горем. Стоявшие на берегу люди не узнавали когда-то общительного сотниковского батрака. Из толпы навстречу выбежали Сашка с Кешею.

— Дядя Аким! А где тятя с мамою? — спросил старший.

Аким остановился, перекрестился, снова взял кладь и сказал:

— Пойдемте домой! Там все расскажу!

Петр Михайлович стоял на крыльце и биноклем выискивал в толпе Акима. Нашел. Поискал брата с Екатериной. Не нашел. Бинокль задрожал в руках, когда он снова увидел бредущего к дому батрака с сыновьями Киприяна. У Петра невольно опустились руки, пудовым показался бинокль.

— Значит, все! Не видать старшего брата! — и он навзрыд заплакал, роняя слезы на ступеньки крыльца. В катухе снова завыли собаки. Они начали выть еще в начале апреля. Петр стегал их кнутом, матерился, но собаки не унимались. Отец Даниил, как-то проходя мимо, спросил:

— А что это они частенько подвывают? Не случилось ли чего с Киприяном? До сих пор никаких вестей.

— А какие вести, отец Даниил? Распутица! Будем ждать первый пароход, авось явятся! — ответил Петр Михайлович. — А воют по Акиму. Видать, соскучились.

Петр Михайлович отправил Сашку за дедом Даниилом и бабушкою Аграфеной. Вскоре все собрались за большим столом. Аким стоял и подробно рассказывал, как случилась авария.

— Ни я, ни форейтор не смогли сдержать коней. Направо был свороток, а слева — круча, внизу Енисей.

Авдотья Васильевна зажгла поминальные свечи и поставила в красном углу перед образами.

Сначала сидели и молчали, больше ни о чем не спрашивали у Акима. Лишь Иннокентий трогал за руку батрака и спрашивал:

— Дядя Аким! А где же мама?

Убийца сидел за столом и не знал, что ответить малышу, а рядом плакал все понявший Сашка.

Плакали все, кроме Петра Михайловича и Кеши. Первый так и не мог поверить, что нет родных, а второй — просто не понимал значение слова «смерть». Отец Даниил не плакал, а рыдал. Ему до боли было жаль свою кровинушку Екатерину и зятя. Но еще больше — двух оставшихся внуков-сирот. Он с недоверием отнесся к рассказу Акима.

— А почему, дурья твоя башка, не взял с собою кучера? Ты пятнадцать лет вожжи в руках не держал, а заказал шестерик, когда можно было и на тройке доехать!

— Торопились! Думали, вдруг сестру живой не застанем! — врал Аким.

— А где деньги, которые Киприян брал в дорогу? — опять спросил священник.

— Откуда я знаю, сколько он их брал и куда прятал? — вытаращил Аким глаза. — Там вдребезги разлетелась кибитка, разметало куски по косогору, кое-что улетело прямо в Енисей. Вы думаете, я их забрал?

— А где часы Киприяна с золотой цепочкой?

— Вам легко меня обвинять, а такое горе самому пережить да людей похоронить — не каждому под силу.

Сашка сидел и понимал: дотошный дед пытается выяснить, кто же виноват в гибели отца и матери, и не получает ясных ответов. Он следил за плутоватыми глазами Акима, и уже детским умом прозревал: батрак увиливает от ответов или попросту врет.

Петр Михайлович сидел за столом и молчал, поглядывая то на Акима, то на свою жену Когда собравшиеся наплакались, помянули добрым словом убиенных, он сказал:

— О мальчишках не беспокойтесь! Они будут жить в своей половине, а все остальное — я возьму на себя!

— Нет, дядя Петя! Мы будем жить отдельно! — весомо произнес Сашка. — Тебя же мой тятя поставил на ноги. Так и я поставлю Кешу.

— Сашок, угомонись! Теперь я здесь хозяин! И буду отвечать за хозяйство отца и за вас двоих, пока не вырастете.

— С вами мы жить не собираемся. И к деду я не пойду. Наша половина дома так и остается за мной и Кешей! — твердил неугомонный племянник.

У Петра Михайловича от злости заходили желваки. Ему хотелось съездить племяша за его напористую мальчишечью самоуверенность. Но он сдержался и лишь погрозил пальцем.

— Помолчи, сосунок! Тут взрослые бают!

Отец Даниил перекрестился и достал из-под сутаны свиток бумаг, скрепленных печатью Киприяна Михайловича Сотникова. Вскрыл сургучную печать. Надел очки и начал медленно читать:

— Завещание купца Енисейской временной второй гильдии Киприяна Михайловича Сотникова на случай моей внезапной смерти от 20 мая 1871 года.

Отец Даниил снял очки:

— Это он писал накануне своего пятидесятилетия.

Киприян Михайлович завещал брату Петру половину движимого и недвижимого имущества, а остальное — Екатерине и двум сыновьям, Александру и Иннокентию. В его складочном магазине стояли два сундука с подарками для сыновей. Завещание заверил губернский нотариус.

— Петр Михайлович и Александр Киприянович, делите все пополам, делите все по совести, как завещал Киприян. А коль Александр пока несовершеннолетний, то его отец просил стать опекуном своих детей Юрлова Степана Петровича. Позовите завтра опекуна и начинайте дележ, — посоветовал отец Даниил. — А ты, Сашок, успокойся. Делай, как завещал отец. А с дядей Петей меньше ссорься. Вам долго придется жить под одной крышей.

— Пусть не лезут к нам с Кешей — и ссор не будет! — пообещал Сашка.

И остались дети сиротами. Вроде и родня кругом, а недосуг к детям заглянуть, в чем-нибудь помочь, посоветовать, а то и просто приголубить. Знают, дети живут в достатке. Александр по-прежнему занимается с псаломщиком уже по программе мужской гимназии, а Иннокентий у Стратоника Игнатьевича берет уроки по программе церковноприходской школы. Александр наставляет младшего, помогает решать арифметические задачи и заставляет читать детские книжки. Сам же увлекся историей России, прочитал все книги из библиотеки учителя и ходит к ссыльным полякам, где берет брошюры английских экономистов. Каждое утро поднимает пудовые гири, колет дрова, приседает с Иннокентием на плечах. Тягался на руках с Акимом. Как ни силился батрак удержать руку, Александр положил ее трижды. Не устояли перед его силой и поляки. Он легко расправился и со Збигневом, и с Сигизмундом. Лишь со шкипером Гаврилой — ничья. По силе оказались равными.

— Ну, ты, Сашок, крепкий орешек! Тебе пятнадцать, а ты всех мужиков положил! Я не шучу! Занимайся гирями и к двадцати годам будешь подковы гнуть! — советовал Гаврила. — Я когда на большом пароходе ходил, то не имел равных по рукам на судне. А в кабаке, на спор, укладывал руки и английских, и французских, и немецких бугаев! Много вина выигрывал! Ты сейчас уже не слабее их!

Имущество разделили, записали в шнуровые книги и поставили внизу три подписи: Петр Михайлович Сотников, Александр Киприянович Сотников и Степан Петрович Юрлов. Как только дядя получил все что хотел, жизнь детей пошла наперекосяк. Особенно у Александра! Два человека со схожими характерами тягались друг с другом упрямством, самолюбием, жестокостью и силой. Дядя не жалел племянника, племянник ни в чем не уступал дяде. И тот и другой в доме хотели быть первыми, ни от кого не зависимыми: ни в делах, ни в суждениях. Петр Михайлович накопил, будучи при Киприяне на вторых ролях, столько своего «я», что оно наконец вырвалось наружу и крушило на пути все, что не совпадало с его взглядами или с кем он не сходился во мнении! А молодой ум Александра, впитавший науку и похвалу Стратоника, успел себя оценить и поставить главной задачей создание собственного «я»: умом, силой и норовом. В спорах с Александром, когда у дяди Петра не хватало доводов, он вытаскивал плеть из-за голенища и оставлял синие полосы на спине племянника. Племянник терпел, никогда не просил у дяди прощения и поступал так, как считал нужным. Он потом уходил в свою комнату, где плакал не от боли, а от уязвленного самолюбия. Однажды он решил больше никогда не позволять дяде размахивать плеткой.

Как-то Петр Михайлович по привычке решил поизмываться над Сашкой за то, что тот не помог Акиму истопить баню.

— Я готовил с Кешей уроки, а баню топить — дело батрака! — спокойно ответил он.

— Он-то батрак, а ты кто здесь? Хозяин? — спросил Петр Михайлович племянника. — Хозяин здесь один — я, а ты — такой же батрак, как Аким!

И вытащил из-за голенища плетку. Но не успел Петр Михайлович взмахнуть, как Александр вырвал ее и, не размахиваясь, опоясал дядю по спине. Тот только ойкнул от боли. Александр кинулся к стене, где висела шашка, выхватил из ножен и пошел на дядю. Петр Михайлович, белый как стена, медленно пятился, в надежде хоть чем-то защититься от удара. Он дрожал от страха, видя разъяренное лицо с занесенной над головой шашкой. Петр ухватил стул за ножки и вытянул перед собой. Молнией блеснуло лезвие — и разрубленная до сиденья спинка стула развалилась. Петр Михайлович кинул под ноги племяннику обломки и осенил его крестом:

— Ты что делаешь, дьявол! На родного дядю с шашкой бросаешься! Я тебя со свету сживу, что поднял на меня руку!

— Ах! Ты так и не понял! Я больше не потерплю твоих издевательств! Меня отец родной ни разу не бил! Тогда получай! — и он занес шашку над головой беззащитного дяди.

В комнату влетела Авдотья Васильевна. Она упала на колени:

— Образумься, сынок! Прости дядю Петю!

Сашка стоял, будто и не слышал. Тугие желваки ходили по лицу. А рука с шашкой так и зависла в воздухе.

— Еще раз взмахнет плетью — я его порешу! Вот этим! — и он бросил шашку острием вниз. Та воткнулась в пол. Эфес веером покачивался перед забившимся в угол Петром.

— Понял, дядя Петя, что я сильнее тебя и не позволю править бал в доме!

— Сильнее, но не мудрее! — дрожащими губами выдавил Петр.

— Скоро и мудрость придет! А про гибель отца — я докопаюсь до правды! Кони в пропасть сами не кидаются, если за вожжу не дернешь! — пристально смотрел в глаза Александр. — А батрака Акима не распускайте! Разъелся он, как экономка, еще и в дела хозяйские лезет. Я все сказал!

Развернулся и ушел.

Петр Михайлович выдернул из пола шашку, вжикнул ею воздух.

— Ну и силища! — посмотрел на Авдотью Васильевну. — Спинку стула рассек не за здорово живешь, а стулья-то дубовые! Его теперь не сломишь! Норов крепче моего. Будем свой дом строить. Доступ к деньгам у нас есть. Печать Киприяна у меня в кармане. С банками смогу работать. У Акима и вправду хамства поприбавилось. Ходит по дому, как дворецкий. Ливреи не хватает. Давно, видно, не был бит. А с Александром придется вести дела как с равным, хотя он еще младен.

Петр Михайлович подумывал, как отделаться от варнака Акима. Бояться его стал. Решил отправить в Минусинск кладовщиком в зерновой балаган или сторожем на товарный склад. Одним словом, подальше от Сашкиных глаз. Племянник, парень дотошный и упрямый, выдавит из Акима правду о гибели отца и матери. Он и сейчас не верит в байки о бешеных неуправляемых лошадях. А с годами его потянет в те места, он дотошно вникнет в случившееся и еще глубже усомнится в варнацкой «правде». «Подожду, — думал он, — до следующей навигации, а осенью спроважу Акима на Минусу. Может, там его смерть найдет».

В августе Петр Михайлович с печатью старшего брата поехал в Енисейск, подписал в банке счета на оплату муки, сахара и других товаров, сверил остатки денег, приценился к избам для дочери, походил, посмотрел, выбрал три адреса недалеко от гимназии. И решил, как только дочь вернется с каникул, купит ей дом. Потом, пока шла погрузка товаров на баржи, он успел со шкипером Гаврилой прицениться к продающимся пароходам. Вместе они ходили по пристани, заходили на суда, осматривали трюмы, обшивку палубы, паровые машины, остальную оснастку, необходимую для плавания в низовье.

— Куплю, Гаврила, пароход, и будешь ты на нем шкипером ходить! Ты на Енисее теперь знаешь каждое улово. Хватит на этой дощатке хвостиком за пароходом болтаться. Таких шкиперов на Енисее двое: Иван Шваненберг да ты, — похлопал он по плечу Гаврилу.

— Благодарствую за честь, Петр Михайлович! Ну, я уже привык один управляться на барже. Теперь мне и Енисей морем кажется!

— Нет, Гаврила Петрович! Твою благодарность я не беру. На пароход мне нужен такой человек, как ты. Чтоб команду в кулаке держал. Поставил все службы судна по морскому уставу.

— Не получится! Нужны люди, обученные мореходному делу. А их на Енисее не густо. Надо брать с дипломами капитана и машиниста парового котла. А уж рулевых да кочегаров учить в работе. Нужен боцман. Готовых вряд ли мы найдем. Если только переманим с других судов, посулив хорошее жалованье.

— Жалованье я положу чуть выше, чем на судне Баландина. Еще будем держать вне команды приказчика и управляющего моим судном или шкипера.

— Понял! Из судов, которые ходят по Енисею от Минусинска до Гольчихи, мне нравится пароход «Николай» купца Матонина. Если он выставит его на торг, то брать надо этот пароход. Он отходил, наверное, не больше трех навигаций. Выясняй, Петр Михайлович, и потом будем смотреть. «Николай» — пароход экономичный. В сутки съедает двенадцать саженей дров, за навигацию — семьсот. А тот же «Енисей» сжигает за сутки двадцать пять саженей, за навигацию — тысячу двести. А мощность паровой машины «Николая» на десять лошадок меньше «Енисея». Стало быть, содержать «Николая» в два раза дешевле. Думай, Петр Михайлович!

Примечания

1

Майна — ледовая прорубь.

2

Катух — загон для ездовых собак.

3

Аргиш — движение обоза оленьих нарт в тундре.

4

Станок — селение на Севере.

5

Вахтер, смотритель — начальник по надзору за казенными хлебозапасными магазинами.

6

Рухлядь — пушнина.

7

Юрачка — ненка.

8

Маут — аркан для ловли оленей.

9

Сокуй — летняя и зимняя одежда инородцев, сшитая из оленьих шкур.

10

Бокари — обувь, сшитая из камуса (шкура, снятая с ног оленя).

11

Наволочный — низменный берег реки.

12

Полати — лежаки.

13

Гармахерский горн — металлургическая печь для очистки черновой меди.

14

Дивильце — зеркало.

15

Плашкоут — плоскодонное судно.

16

Мертвяк — вкопанная в землю деревянная стойка для чаливанья судна.

17

Иряки — легкие оленьи нарты.

18

Хорей — длинный деревянный шест для понукания упряжных оленей.

19

Балок — легкая избушка на полозьях.

20

Почтовая гоньба — перевозка почты между станками на оленьих упряжках.

21

Выпорток — олененок-выкидыш.

22

Юраки — древнее название ненцев.

23

Санка — оленья нарта.

24

Ягель — тундровый мох, пища северного оленя.

25

Полевка — тундровая мышь.

26

Пущальня — рыболовная снасть.

27

Сагудать — есть сырую рыбу.

28

Копылья — стойки, вдолбленные в полозья нарт.

29

Вехотка — мочалка для мытья посуды.

Content

Юрий Градинаров
Братья

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Примечания