Юрий Градинаров

Сыновья

Часть 1

СЫНОВЬЯ

Глава 1

Начало сентября. Сеет нудный осенний дождь. Ветер хлещет струями по палубам пароходов, облепивших ряжевый причал, уходящий с пологого берега устья Дудинки метров на двадцать в ширь реки. В небе хмарь. Пожелтела листва, пожухла трава. Птицы прощально машут тундре крылом. Темнеет рано, светлеет поздно. Лишь ветер очищает небо, ночное поднебесье вспыхивает мерцающими холодными звёздами. Стынью дышит земля и небо.

Завершалась подготовка к отходу судов. Собраны с Бреховских островов, из станков, с тоней сезонники, уложены и увязаны на баржах кули с рухлядью, бочки с рыбой, связки бивней, посажены на буксирные тросы баржи, плашкоуты, шитики. Временно погашены топки котлов. Кочегары длинными клюками чистят колосники, заливают в котел каустическую соду, подтягивают болты гребных колёс, натягивают рулевые тросы. Пароходы Петра Сотникова, Михаила Сидорова и Алексея Баландина пойдут вверх по Енисею, а шведское судно господина Капирака — через Карское море — домой, в Швецию.

Господин Капирак, по случаю скорого отхода, пригласил священника Хатангской церкви Николая Серебряникова отслужить путешественный молебен прямо на палубе и благословить команду на удачный переход через северные моря. Отец Николай в августе вернулся из Красноярска, где получил новую утварь для своей церкви. Теперь он ждал ноября, чтобы по первопутку с караваном Хвостова уйти в Хатангу. А в Дудинскую Введенскую церковь прибыл священник Иоанн Ястребов вместо переведённого в Томск отца Даниила.

Николай Серебряников облачился в новую ризу, взял у Ястребова икону Пресвятой Матери Богородицы и в сопровождении отца Иоанна направился к устью Дудинки. Шёл мелкий дождик. Дорога была слякотной с десятками следов, собирающих дождевую воду. Отец Николай приподнимал над слякотью свою золочёную ризу. Иногда приходилось идти по целине, сбивая с трав капли.

— Хотя бы дождик окаянный прекратился, — высказал пожелание Николай Серебряников. — А то и подризник, и ризу мочит, да и палуба, видать, скользкая под дождём.

Пока спускались к ряжевому причалу, дождик пошёл на убыль и вскоре совсем прекратился.

— Услышал Бог мою просьбу! — обрадовался отец Николай, стряхнул с ризы дождевую морось, поправил костяным гребешком длинные, ниспадающие до плеч волосы. Иоанн Ястребов очистил обувь от грязи, вытер платочком лоб, промокнул глаза, поправил на груди крест, перекрестился и с Николаем Серебряниковым приблизились к шведскому судну.

У трапа встречал господин Капирак, высокий русоволосый швед, в форменной фуражке, чёрном кителе и белой рубахе со стоячим воротником. Обменялись рукопожатиями.

— Прошу вас, господа, на борт! Сейчас я покажу судно, а потом совершим молебен прямо на палубе в присутствии всей команды, — объяснял капитан, поднимаясь по трапу.

На палубе они встретили Петра Михайловича Сотникова. Он был навеселе после удачного торга с господином Капираком и, увидев священников, пошутил:

— Доброго вам здоровья, святые отцы. Иноземцев благословляем, а своих инородцев в тундре позабыли.

— Успеем и своих обслужить. Вот зима начнётся, на олешек — и по станкам! — пообещал отец Николай.

Швед, окончивший в Санкт-Петербурге морское училище, сносно говорил по-русски:

— Пётр Михайлович! Прежде всего, — гостеприимство! Сначала проводите гостей, а потом своим будете молебен служить. Священники — люди тонкие.

— Я пошутил, господин Капирак! Вечером жду к себе. Надо расстаться по-русски — за хлебосольным столом!

Господин Капирак благодарно кивнул.

Пока осматривали судно, капитан окликнул боцмана:

— Эй, Свен, свистать всех наверх! Верующих и неверующих!

— И машинистов тоже?

— Да. Всю команду!

— Но ведь машинисты и кочегары чумазые!

— Всех! Бог даже чумазых разглядит и благословит! Молебен не более получаса — и снова за работу!

Матросы, естествоиспытатели-путешественники собрались на палубе в ожидании русского священника. Отец Николай перекрестился и громовым голосом стал читать молитву. Он просил Господа Бога послать удачу мореходам, осенил крестом стоявших на палубе. Потом каждый матрос подходил к священнику и целовал икону Пресвятой Матери Богородицы. В конце молебна отец Иоанн с веткой ивняка и небольшим жбаном в руках окропил святой водой палубу.

А на остальных судах шёл торг одынтрами[1], пыжами[2], выпортками[3], бивнями мамонта. Крутились дудинские мужики-выпивалы Николай Ястребов, сын священника Иоанна, псаломщик Стратоник Ефремов, ссыльнопоселенец Антон Середа и портной Янкель Корж. Торговали за деньги, а мен вели на табак, вино, куриные яйца. Вино с жадностью пили прямо на ряжевом причале, прикладываясь по очереди к стеклянному штофу. Удивлённые шведы стояли, разинув рты, и показывали пальцами на бесшабашных русских выпивал. Опорожнив штоф, они снова шли на пароходы, предлагая оленьи шкуры и бивни. Тщедушный Стратоник, пошатываясь, выменял шестнадцать выпортков на двести шестьдесят яиц у баржевого приказчика парохода Петра Сотникова. Когда Пётр Михайлович увидел выпортки, он удивился:

— Ты где взял эти шкуры? — спросил он у приказчика Михаила Землякова.

— Я выменял на яйца у псаломщика!

— Это же выпортки из моей старой лавки! Давай сюда! Я завтра велю Петру Бардакову открыть её и посчитать товары. Ты смотри! Вот эту, эту и эту, — вертел он шкуры в руках, — я брал у Казанцева. Эти — у Тёткина. Может, кто пошастал в моём складе? — строил догадки Сотников и смотрел за дудинскими мужиками с котомками, шатающимися по палубам пароходов. — Что-то разгулялись сегодня! Торгуют одни нищеброды! А откель у них рухлядь — непонятно! — удивлялся купец, выглядывая в иллюминатор из своей каюты на пьянь.

Михаил Земляков вместе со шкипером Гаврилой загружали последнюю баржу. Приказчик стоял на палубе, считал кули с пушниной, закатываемые бочки с рыбой. Шкипер следил за укладкой клади в трюме. Грузители гнали бочки по ряжевому мостику, потом по настилу. Двадцатипудовые махины нехотя закатывались на плашкоут. Гаврила выходил на причал, смотрел осадку и говорил:

— Ещё десять бочек — и хорош! Туда грести против течения «Николаю» тяжело будет.

Гаврила не опускался до палубного или кубрикового торга. Ему противна скупка из-под полы или мен на вино. Он презирал и продавцов, и скупщиков. Он держал форс шкипера парохода и невзлюбил Петра Михайловича, что тот самолично продал капитану шведского судна пыжик. Он возмутился и сказал Сотникову прямо в глаза:

— Пётр Михайлович! Ты что же унижаешь русское купечество перед иноземцами! Купец второй гильдии, а ведёшь себя, как какой-то замухрышка-офеня, торгуешь рухлядью прямо на палубе. Стыдно! Киприян Михайлович никогда не позволял себе так низко опускаться. Есть приказчики — пусть и торгуют!

— Ты, Гаврила Петрович, не учи меня купеческой ломливой вежливости. Каким бы я ни показался иноземцу, но за три рубля я ему сбагрил пыж, хотя стоит он полтора. Богатство — оно с копеечек складывается, дорогой шкипер! Сегодня — рублик, завтра — два, а за год — и капиталец набежит. Деньги, как говорили древние римляне, не пахнут!

— Они не пахнут для дерьмовых людей. Чистые же люди избегают грязных денег! — резал шкипер.

Псаломщик с Николаем Ястребовым, закончив торг, побрели домой. Шли — куда ноги вели! Зашли в горенку к псаломщику, где их уже ждал Антон Середа. На столе стояла откупоренная бутылка вина и лежало шесть сырых яиц. Стратоник достал замусоленные винные чарки. Плеснул вина, поставил соль и положил три луковицы.

— За удачный торг! — сказал хозяин.

— Какой же удачный? — спросил Антон Середа. — Мне часом встретился Иван Пильщиков и сказал, что Сотников отобрал у Землякова выпортки, которые ты ему продал.

— Почему отобрал? — спросил испуганно псаломщик.

— Узнал их! И помнит даже, у кого на станках покупал!

— А как они оказались у тебя, Антон? — спросил у него Стратоник, надевая очки. — Ты что у Сотникова украл? А меня попросил продать?

— Да не крал я! Мне юраки по весне привозили. За вино выменял! — соврал Середа.

— Грешишь ты, Антон, не только перед Богом, но и передо мной. Сотников это дело так не оставит. Сегодня он бражничает со шведом, а завтра наведёт учёт. Тебе не сдобровать. А где ты взял нож с мельхиоровым черенком, вилки точеные с черенками мамонтовой кости, нож охотничий с чёрной рукоятью, серёжки серебряные с позолотой. Вон они, лежат в коробке. Чьи это? Молчишь! А придут с обыском, что я скажу?

— К тебе не придут, ты мужик божественный. Заповедь «не укради» не нарушаешь. Пусть пока полежат. Затихнут, я потом заберу и поменяю на вино. — сказал Середа.

Николай Ястребов сидел за столом, опустив голову, и не прислушивался к разговору. Он спал. Голова лежала на столешнице. Через несколько минут он тяжело оторвал голову от стола и мутными глазами смотрел на рюмку.

— Наливай, Стратоник Игнатьевич, пить хочу!

— Ты хоть яйцо выпей, а то сидишь, как осётр сонный в ставнике! — сказал Середа и начал чистить луковицу.

В горнице запахло луком. Стратоник достал кусок солёной осетрины, отрезал ломоть хлеба. Выпили. Дружно закусили, облизывая блестящие от жира пальцы. Николай выпил ещё рюмку, лёг на полати и захрапел. У Стратоника хмель начал проходить, когда он снова и снова возвращался мыслью к коробке Середы.

— Дак ты где похитил эти вещи? Неужели залез в магазин к Сотникову? — добивался он ответа у Середы.

— Не скажу я тебе, Стратоник Игнатьевич! А выпортки надо было продать на пароход Баландина, и всё было бы шито-крыто. Эх, божья твоя душа! Грамотный, а торг не умеешь вести. В торге хитрость и обман помогают. А теперь, гляди, до ледостава туруханский следователь объявится. Снова в острог мне идти. Давай, ещё по одной, да унесу я яйца домой, а то Земляков, боюсь, заберёт их назад.

Они ещё приложились к чаркам, доели осетринку, и Антон ушёл домой.

Вечером проснулся Николай Ястребов, пошарил жадными глазами по столу, как бы спрашивая у Стратоника: «А выпить не осталось?»

Стратоник развёл руками.

— Сухое дно и в бутылке, и в чарке! — ответил виновато псаломщик. — На сегодня хватит!

— Как хватит! — грозно посмотрел на хозяина Николай. — Ещё по паре чарок — и можно спать! Без вина я не усну. Надо искать! Голова трещит, как лёд на Енисее!

Он сидел за столом, обхватив голову. Потом спохватился, будто что-то вспомнил.

— Стратоник Игнатьевич! Пойдём к Митрофану Туркину! Он сам не пьющий, но у его жены Дарьи всегда есть хмель. Может, угостит!

Ночь висела над Дудинским, но в избах ещё горели огни. Свет из окон жёлтыми полосками пересекал дорогу. Бредущим в полумраке Николаю и Стратонику казалось, что это плотники, строившие дом низовскому старосте Константину Сотникову, побросали на улицу колодины. Шли, пошатывались и высоко поднимали колени перед каждой полоской света, чтобы не запнуться. Сзади бежали две собаки, натыкаясь на их вихляющие ноги. Николай останавливался, отталкивал ногами собак:

— Пошли вон! Не путайтесь на дороге! И так лесинами всю улицу уложили!

Стратоник поддерживал Николая под руку:

— Ты не кричи! Видишь, многие избы не спят. А то люди увидят меня хмельного. Пожалуются отцу Иоанну.

— Ты, Стратоник Игнатьевич, моего отца не бойсь. Он тоже выпивает, но маленько. Это я не знаю, в кого пошёл? Никак не могу этого зелья напиться. Отец по молодости сёк розгами, а теперь перестал. Плюнул на меня. Сказал: пей — быстрей подохнешь.

В избе церковного старосты Митрофана Мироновича Туркина горел свет. В катухе рычали собаки. Из печной трубы вылетали красные искры. Заглянули в окошко: хозяин с женой Дарьей пили чай. На левой ручке самовара висела вязка сушек.

— Пойдём! — потянул Николай за рукав Стратоника. — Где есть чай, там и вино найдётся!

Вошли в избу, сняли шапки, перекрестились. На этом закончилась вежливость Николая Ястребова. Неласковый на слово был попович.

— Ты почему нас не встречаешь? — заорал он на поднявшегося из-за стола хозяина.

— Что вас встречать? Не велики бары — сами дорогу знаете, — ответил спокойно хозяин.

Николай подбежал и схватил Митрофана Мироновича за грудки.

— Так говоришь: не велики бары! Ни я, ни Ефремов? — спросил Николай Ястребов и со всего маху кулаком по лицу, потом по загорбку. Не ожидавший таких ударов, Туркин упал на пол и закрыл лицо руками.

— Я тебя приучу уважать людей! — кричал рассвирепевший Николай и бил ногами лежащего старосту.

Жена Дарья, сухонькая пожилая женщина, кинулась отталкивать пьяного гостя. Тогда Ястребов ударил и её. Дарья отскочила к двери, сунула ноги в пимы и закричала:

— Что же ты делаешь, ирод паршивый? Убьёшь старика!

Но Николай Ястребов ничего не слышал. Он ещё раз приложил Дарье, а затем продолжил бить по рёбрам обмякшего человека.

Стратоник стоял у двери, молчал и крестился. Он боялся разъярённого собутыльника, знал, у него за голенищем нож, и он в любое время может пустить его в ход. Псаломщик не мог защитить даже женщину. Его библейские догматы угасли в вине. Теперь и телесность, и духовность оставили псаломщика у двери, словно прикованного к полу. В голове царствовало хмельное непонимание происходящего.

Дарья выбежала в ночь с криком:

— Убивают!

Бросилась к одному, другому светящимся окошкам. Металась от избы к избе, стучалась в двери, сзывала мужиков остановить пьяного Ястребова. Простоволосая, в накинутой на плечи шали, она заскочила в избу Константина Сотникова. Константин Афанасьевич ещё не ложился, накинул на плечи брезентовый плащ, зашёл за плотниками Иваном Тырышковым и Николаем Петуховым.

— Мужики! Выручайте! Подмога нужна. Человека бьют! — попросил Константин Афанасьевич.

— А кого? — спросил Иван Тырышков.

— Старика Туркина бьёт сын отца Иоанна! — ответил приказчик. — Сегодня половина мужиков не работала, скиталась по пароходам в поисках хмельного. Староста Дудинского Григорий Каргополов запрет наложил на продажу вина, пока не закончится летняя навигация и рыбалка. А пароходники нам всё дело портят. У них всегда вино на мен. А потом драки, кражи, поножовщина.

Зашли в избу. Туркин лежал на полу без чувств.

— Что же ты, попович, избиваешь старика? — подступился к нему Николай Петухов. — Как изверг какой!

И хотел взять Ястребова за загривок. Николай отскочил к окну, выхватил из-за голенища нож и закричал:

— Не лезь, а то зарежу!

Потом кинулся в дверь, размахивая перед собой ножом. Прибежал домой, спрятал нож и, как ни в чём не бывало, лёг спать.

— Никуда он не денется! — сказал равнодушно Константин Афанасьевич. — Завтра днём повяжем как миленького.

Сотников с плотниками склонился над Митрофаном Мироновичем. Он ещё дышал. Глаза были закрыты. На бледном лице синело три пятна от ударов. Приказчик попытался взять лежащего за бок. Рука ушла в нутро.

— Да он ему рёбра поломал! — сказал Сотников, ощупывая тело. Изо рта Туркина побежала кровь.

— Видно, внутренности отбил, — предположил Иван Тырышков. — Что же за зверь сын отца Иоанна?

Стратоник стоял у косяка. Никто из вошедших не обратил на него никакого внимания. Для них он уже не был человеком. Псаломщик понял: Туркина никто не воскресит, — и побрёл домой по ночному селу.

— Ну что ж, Дарья Дмитриевна, Митрофан Миронович приказал долго жить. Он ещё дышит, но после такого битья — не жилец. Позови Николая Серебряникова, пусть исповедует хоть в бессознательном состоянии, — сказал Константин Афанасьевич и перекрестился.

Перекрестились и плотники. Дарья забилась в истошном крике.

— Дарья Дмитриевна! — остановил Сотников. — Ты позови соседку Кожевникову, пусть она сходит к отцу Николаю. Он у Ястребовых на постое. Ты уже думай о похоронах. А того разбойника мы последним пароходом отправим в Туруханск. Пусть сидит в остроге, пока следователь с делом разберётся. А Стратоник пьяный, как ягнёнок. Что с него можно взять! Разве мог он такого бугая, как Николай, остановить? Он бы и его не ногами, так ножом бы прошил. Николай хмельной, что твой зверь. Никого в драке не пощадит.

— А вам, хлопцы, спасибо за помощь! Был бы я один, он и на меня с ножом набросился. Он же — сумасшедший.

И Константин Афанасьевич с плотниками вышли из избы покойного Туркина.

Янкель Корж возвращался заполночь с парохода с сезонником Иваном Пильщиковым. Шли со стороны старой Дудинки, оглядываясь на сигнальные огни пароходов, стоящих у ряжевого причала. Енисей спокойно нёс воды в темноте ночи.

— Эх, ноченька-то какая лохматая! — воскликнул Янкель Корж, худенький носатенький еврейчик с пышной чёрной шевелюрой. — Хорошо мы сегодня погулеванили, да вот день коротким оказался. И посудачить толком не успели, как ночь накатилась. А так хочется ещё выпить. Душу, хоть чуток, освежить. А где среди ночи хмель возьмёшь? То-то же — негде! Это в Красноярске я мог найти вино в любое время дня и ночи, а здесь. Да ещё староста запрет наложил на всё лето. Сам небось попивает, а нашему брату — вот!

И поднёс к самому носу Ивана Пильщикова большую фигу.

— Фу! У тебя и фига вином прёт! Ты за сегодняшний день пропитался им, а всё мало! — оттолкнул руку Иван Пильщиков.

— Может, и пропитался, а волосы на голове сухие. Сейчас бы, Ваня, глоток, хоть на один волосок, — и можно идти к своей Саре! — мечтательно прошептал Янкель. — Давай, закурим с горя!

Они из поленницы сняли по четыре полена и сложили в два штабелька, сели на них лицом к Енисею. Набили трубки матросским табаком, прикурили, поглядывая на сонные избы.

— По-моему, угомонились! — сказал Иван Пильщиков. — Ни одного огонька! А вина можно выпить в бывшей лавке Сотникова. Там, на крыше, есть лаз. Поднимаешь две тесины на четырёх гвоздях — и ныряешь на чердак. Мы с Середой не раз бывали. Пока никто не заметил. Старая лавка сейчас не действует, она вместо склада. А там есть, чем поживиться!

Иван Пильщиков посоветовал и убрёл домой, Янкель, будто подталкиваемый нечистой силой, чуть ли не побежал к магазину. Ткнулся в двери. Там висел огромный холодный замок. Обошёл лавку с глухой стены, попробовал, как говорил Иван, достать с завалины наличник, чтобы подтянуться к крыше, но оказался маловат ростом. Выматерился. Сделал еще два круга вокруг лавки.

«Жаль, не вырос по крышам лазить! — посетовал на своё тщедушие. — Не всегда сил хватает, чтобы задуманное совершить!»

Но желание забраться в лавку и выпить не покидало.

— Эх, лазню бы сюда! — сказал он и пошёл к строящемуся дому Константина Сотникова.

У простенка дома стояла лазня.

— О! В самый раз! — обрадовался Янкель, взял лесенку под мышку и вернулся назад. Лазня легла концом прямо на крышу. Сел на завалинку. Покурил. Прислушался. Тишина. Даже собаки в катухах затихли. Дрожащими руками взялся за поручни и, затаив дыхание, забрался на крышу. Поднял крайние тесины.

«Прошмыгну!» — смекнул он и нырнул в щель. Дальше на коленях дополз до лаза, поднял крышку и спустился по чердачной лесенке во второе отделение лавки. Зажёг серянку, взял на полке подсвечник, вставил новую свечку. В лавке посветлело. С подсвечником прошёл в первое отделение, к прилавку.

— Где ж вино? Не наврал ли Иван? — задавал он себе один и тот же вопрос. В углу заметил винный бочонок с лежащим на нём ливером[4].

— Ага! Наконец-то нашёл! — обрадовался, предчувствуя утоление хмельной жажды. Он поднял с пола порожний куль, положил в него десять папуш[5] табаку, восемь сальных свечей. «Хватит! — остановил себя. — А то вина не успею попить». Янкель вставил в бочонок ливер и начал качать вино в стоявшую на столе кварту. Налил до краёв. В руку не брал, боялся разлить. Наклонился над квартой и с жадностью хлебнул.

— Ах, хорошо! — вслух произнёс Янкель. — Теперь можно ко рту поднести!

Он взял стакан, внимательно посмотрел на лопающиеся пузырьки:

— Ну что же, Янкель, ты теперь не только настоящий портной, но и смелый еврей, каких мало среди нашего брата. За тебя, Янкель Абрамович! — выпил, закурил трубку, снова заменил свечу и взялся за ливер.

В это время с баржи шёл мимо лавки приказчик Сотникова Пётр Бардаков. Сквозь решётчатое окно на улицу пробивался желтоватый свет. Бардаков остановился. Свет погас. Приказчик засомневался, но свет появился вновь. Теперь убедился, в лавке есть кто-то. Он подкрался к двери. На ней, как всегда, железный замок.

— Странно! — подумал Пётр. — Значит, кто-то туда попал другим путём. Может, кто из матросни.

Он обошёл вокруг лавки и увидел лазню.

— А! Залезли через крышу!

Он убрал её и положил у завалинки, а сам кинулся к Константину Афанасьевичу. Постучал легонько в окошко.

— Кто? — осторожно спросил Сотников.

— Это я — Бардаков! В старой лавке кто-то шастает.

— А не бес тебя попутал, Пётр Ефимович? — Константин Афанасьевич открыл дверь. — Или хмель глаза тебе затмил?

— Хмель — хмелем, а огонь-то я видел! — доказывал своё приказчик.

— Тогда беги, поднимай Степана Юрлова, братьев Перепрыгиных, Алексея Сидельникова и приходи с ними к старой лавке.

Константин Афанасьевич оказался у лавки первым. Осмотрел замок — цел-целёхонек! Свет так и пробивался через окно. Прислушался. В лавке тишина. Решил подождать понятых. В темноте послышались сварливые голоса и показались огоньки горящих трубок.

— Что за ночь сегодня? Николай Ястребов убил Туркина. Пётр Бардаков обнаружил вора в лавке. Нет покоя ни днём ни ночью. Это вино приносит несчастье, — доносился голос Степана Петровича. — Надо на пароходах хмель запретить. Приставу депешу отправить, чтобы в низовье не пропускал ни одно судно с вином.

Мужики поддакивали. Когда подошли, Сотников открыл замок, зажёг свечу. Гуськом вошли в лавку. Шли с опаской, а может, у воров ружья или ножи. Но когда минули короткие сенцы и открыли дверь в торговое отделение, то остолбенели. За столом, вальяжно откинувшись на стуле, сидел пьяный Янкель Корж с квартой вина в руках. Он, видно, недавно уснул, а сейчас, услышав шум, открыл глаза и непонимающе таращился на вошедших. Потом залпом допил вино и внимательнее посмотрел на стоящего со свечкой Сотникова. Тот вытащил из винной бочки ливер и потянул им гуляку.

— Что здесь делаешь, жидовская твоя рожа? — рассвирепел Константин Афанасьевич и ухватился рукой за ухо. Янкель соскочил со стула и ударил в грудь низовского старосту. Сотников устоял.

— Отвечай! А то плётки получишь! — пригрозил Сотников.

— Вино пью — не видишь! — выикнул Янкель.

Стоявшие полукругом мужики засмеялись.

— Пьёшь, а нас не угощаешь. Нам Каргаполов запретил! — упрекнул Бардаков. — Да ещё ночью при свечах. Ну, копия «тайной вечери». Только ты один — Иуда Янкель. Остальные апостолы, видно, раньше побывали, коль разбросаны выпортки, папуши табаку, пыжи.

— Не знаю никаких апостолов. Я здесь первый раз! — закричал Янкель Корж.

Степан Петрович взял в руки подсвечник и пошёл во второе отделение лавки. Два сундука, обитые железом, были без замков. Юрлов поднял обе крышки и увидел, что там не хватало многих вещей, которые достались Александру и Иннокентию Сотниковым в наследство от родителей.

— И сюда добрались! — огорчился Юрлов. — Даже сирот не пощадили! Янкель, по тебе острог плачет! Там вина не дают. Иногда и в карцер сажают.

— Я не боюсь острога! Я портной! Портному везде находится дело, даже в тюрьме! — отшутился Янкель.

Зашёл, позёвывая, смотритель Дудинского участка Пётр Иванович Иванов:

— О, голубчик! Кого я вижу! Никогда б не подумал, что этот маленький еврей ещё и воровать может! Удивил ты, Корж, удивил! А подумал, кто твоих троих детей кормить будет и жену Сару! Кто? Отвечай!

— Люди не дадут умереть им, пока сидеть буду! А может, простите меня, Пётр Иванович! Я ведь сюда попал по подсказке. Я выпить пришел, а не красть. Сильно вина захотелось. А что тут давно воровали другие, я не знал. Простите, неопытного еврея! Я знаю, кто сюда был вхож. Отпустите, скажу.

— Я тебя прощу после острога! Вяжите руки — и в холодную! Печь не топить, воды не давать и одеялом не укрывать! Пусть знает, в низовье не воруют. Мы никогда замков не держали. А приезжие так и норовят что-нибудь украсть. Константин Афанасьевич, собери от людей показания и другие бумаги для следователя Туруханского отдельного пристава Леонида Фёдоровича Булевского. И на Николая Ястребова.

Все переглянулись кроме Янкеля, так и не понявшего, что совершил кражу.

Стратоник проснулся с тяжёлым осадком на сердце. Ночью он стал невольным свидетелем убийства. Даже не свидетелем, а соучастником. Он не удержал Ястребова от последней рюмки, не остановил при избиении Митрофана Туркина. И, наверное, никакая молитва, никакое восхваление Бога не смогут выпросить прощения у Всевышнего!

«Как я низко пал и духом, и телом перед прихожанами, перед самим собой! — думал он, лёжа на деревянной кровати. — Теперь от меня отвернутся не только люди, но Бог».

Хотелось плакать от бессилия держать себя подальше от греха. Он поднялся, встал на колени пред образами. Крестился, бил поклоны и что-то страстно шептал. У икон погасла лампада. «Плохой знак, когда во время молитвы гаснет лампада! — вспомнил он наставление учителя по пространному катехизису. — Нет искренности у молящегося». Стратоник поднялся с колен, взял серянки и снова затеплил лампадку. К молитве не возвращался. Занёс из сеней охапку дров, настрогал лучинок и затопил печь. Налил из бочки, стоящей в углу горенки, воды в чайник и поставил на печь, потом — в рукомойник — и стал умываться. И борода, и волосы на голове сбились в колтуны. Он взглянул в зеркало и испугался: «Какой же из меня псаломщик? Ни вида, ни голоса не осталось. Я больше на юродивого смахиваю. А сегодня ведь Александр Сотников придёт!» Вспомнив, он начал лихорадочно мыть волосы, потом подстригать бороду и срезать ногти. Причесался, посвежел, надел стираную рубашку, спрятал пустые винные бутылки и открыл дверь настежь, чтобы выгнать хмельной дух.

Поднял коробку Середы, хотел выбросить, но остановился. Там лежали ценности, стоившие больших денег. «У кого ж он их своровал? Вероятно, в старой лавке Сотникова. Середу осудят за кражу, а меня за укрывательство! — ломал голову Стратоник. — С кем же я связался во хмелю? Вокруг оказались одни разбойники и пьяницы. Вот таков домашний приход. По судам затаскают да службы могут лишить. Ладно, будь что будет».

Братья Хвостовы и дочери Ильи Андреевича Прутовых закончили обучение у Стратоника Ефремова. Юноши стали матросами-штурвальными на пароходе Сотникова. Сёстры Прутовых поступили в Енисейскую женскую гимназию. Лишь Александр продолжал ходить к псаломщику два раза в неделю на беседы о прочитанных книгах, о религии, о государственном устройстве России, о нравах, царящих среди туземного населения низовья и пришлых людей.

Стратоник Игнатьевич реже заглядывал в винный бочонок, особенно зимой. У него в отличие от дудинских выпивал появился забавный собеседник, Александр Сотников. С ним можно говорить и спорить на любые темы. У Сашки, после гибели родителей, с лица не сходила хмурь. Он становился нелюдим, замкнут, с искрами жестокости в глазах. Псаломщик понимал юношу, пытался смягчить его норов, наставляя на путь истины, советовал включать в работу ум, чтобы определить главную цель своей жизни и постоянно идти к ней.

— У тебя глаза завистливые. Стоящий человек должен взять своё ни завистью и наглостью по отношению к другим, а творением своего ума и рук! — не раз говорил он.

— Сомневаюсь в ваших словах, Стратоник Игнатьевич! Может быть, Священное Писание так и трактует верующим. Но жизнь-то идёт по-другому. Зависть такие выверты творит с человеком, что тот идёт и на убийство, и на грабёж, и на обман. Она гонит с ножами и топорами брата на брата, сына на отца, зятя на тестя, чтобы насытить досаду по чужому добру. Даже дядя Петя сильно завидовал моему отцу.

— Писание писанием, но люди-то наши тоже зависть осуждают. Вспомни народную пословицу: «Лихоманка да зависть — Иродовы сёстры».

— Я так скажу, Стратоник Игнатьевич, зависть сильнее властвует над человеком, чем ум, — гнул своё Александр. — Может, только реже.

— Вот потому-то она и опасна, вот почему она и Иродова сестра. Она временами ум человеческий сковывает и направляет только на злые помыслы. Сытый волк смирнее завистливого человека. Мне хочется, чтобы она у тебя поубавилась. Иначе ты с буйным нравом наломаешь в жизни много дров. Мои потуги пропадут почём зря.

— Да я и сам пытаюсь гнать прочь. Но она не улетучивается. У меня внутри столько желчи накопилось на людей, особенно после смерти тяти и мамы. Кажется, весь свет восстал против меня с Кешкою. Отца с матерью лишили, половину богатства отобрали. Издевательств дяди Пети натерпелись! Теперь Пётр Михайлович свою алчность умножает, а я расстался с давней мечтой — стать морским капитаном. А как всё хорошо начиналось! Я часто задаю себе вопрос: «Зачем науки постигаю? Для торга?» Мне хватит того, что вы мне дали. Чтобы глубже мир познать? Я его познаю. Но он сильнее и чаще теряет краски розовые и затягивается тёмной вуалью. Я питаюсь пороками этого мира, впитываю в себя нечисть, рождённую людьми. Чистоты там — мизер, остальное — грязь: предательство, ложь, война, захват чужих земель, любовь и ревность. Да откуда ж брать чистые нравы, Стратоник Игнатьевич? Из жизни? Вы для меня единственный человек, которого я ценю, уважаю. И хочу, чтобы часть ваших достоинств перешла ко мне. Но ваша тяга к хмелю сильнее библейских запретов и даёт мне повод к сомнению в ваших достоинствах. Я считаю, они в человеке должны довлеть над недостатками и подавлять их. Так где мне искать истину?

— У Бога, младен, у Бога!

— Но жизнь создана Богом, а выстроена дьяволом, Стратоник Игнатьевич!

— Не дьяволом, сын мой, а людьми! Грешными людьми, такими, как я, как ты, как твой дядя! Ты же не откажешься от своего богатства, как и Пётр Михайлович — от своего, от наслаждений и радостей жизни, как Иисус Христос. И не пойдёте с дядей проповедовать по стежкам-дорожкам религию рабов и нищих.

— Конечно, нет! Для проповеди есть вы, Стратоник Игнатьевич! А мы, нищие духом, но богатые плотью, будем тундру хлебом кормить, спасать инородцев от смерти. Кровь у меня такая, как завьюжит по жилам, — невтерпёж.

— Порыв твой, Александр, прекрасный! Но инородцы мрут и в тундре, и в тайге. То, что даёт им, по велению Божьему, природа, вы торгаши, забираете у них за бесценок, оставляя голодными и вечными вашими должниками. А край наш богат и зверем, и птицей, и рыбой, и лесом, и углем, и графитом, и медной рудой. На его обширных владениях разместятся сразу Австро-Венгрия, Франция, Италия, Великобритания и Турция. И 33221 квадратная верста ещё останется в запасе. В своё время, а именно в 1865 году. Енисейский губернатор Павел Николаевич Замятнин донёс товарищу министра[6] внутренних дел России Тройницкому, что Туруханский край бесполезен и служит только обременению казны. И вот второй десяток лет, прикрываясь ошибочным мнением губернатора, власть имущие лица формально относятся и к его судьбе, и, что для нас важнее, к судьбе несчастных инородцев. А возведение церквей, налаживание речного судоходства, меновая торговля пока не стали большим подспорьем в улучшении бытового уклада долган, ненцев, эвенков, ня и других аборигенов Енисейского Севера!

Попавшие сюда русские в большинстве своём представляют отбросы общества в виде ссыльных поселенцев и туруханских служилых казаков да государственных крестьян, воочию убедясь в неисчерпаемых богатствах края, не стесняются в приёмах их эксплуатации.

Я расскажу тебе коротко об инородцах, живущих в низовье Енисея. Так вот, Александр Киприянович, вековечными заселенцами низовья и его владельцами являются инородцы. На юге кочуют тунгусы и остяки, затем идут, ближе к нам, карасинские самоеды, далее юраки, долгане, затундровые тунгусы и, наконец, по побережью Ледового моря — самоядь бересовая из племени магду. Русские, появившиеся на Енисее в начале XVII века, застали их в значительной степени культуры. Инородцы умели добывать и обрабатывать медь и железо. Все были самодостаточно зажиточными, имели большие стада оленей, значительное количество ценного меха и своим многолюдством внушали опасение вооружённым отрядам стрельцов и казаков.

И вот прошло двести пятьдесят лет. И мы слышим, «инородцы вымирают», «инородцы угасают», инородцы в силу какого-то рокового закона должны исчезнуть при встрече с европейской цивилизацией. Но инородцы исчезают не в силу каких-либо роковых законов, а в силу именно беззакония. В силу того произвола, какой позволен русским кулакам по отношению к инородцам забытого, обездоленного Енисейского низовья.

Ты сам не раз видел, как раньше на больших парусниках, а теперь на пароходах, подходят русские торговцы к кочевьям, предлагают наивным инородцам много соблазнительных вещей взамен на звериные шкуры, рыбу, бивни мамонта. Инородцы охотно вступают в меновой торг. И мало-помалу усваивают привычку ко многому, что дотоле им не было известно.

Налицо — открытый обман. Но инородец, не знающий лжи, этого не замечает. Если сравнить цены в Енисейске и на Бреховских островах, они в низовье в пять — десять раз выше. Например, пуд муки в Енисейске — пятьдесят две копейки, в низовье — пять рублей, а фунт свинца дороже в четырнадцать раз!

— Стратоник Игнатьевич! А почему вы не учитываете стоимость погрузки, разгрузки, доставки товаров пароходом. Отсюда и цены здесь выше. Вы думаете, на чём Сотниковы из урядников стали купцами с годовым доходом от пятидесяти до ста тысяч рублей? Вот на таких ценах! И каким честным и добропорядочным был мой покойный отец, но всё равно, набрасывал на каждый товар с учётом корма оленей, провизии каюрам и приказчикам, их жалованья, постройки нарт, лабазов, лодок и покупки сетей.

— Я понимаю, торговля должна быть авантажной[7]. Но ведь не такие же цены мы должны диктовать инородцам, оставляя их вечными должниками. Ни один купец никогда не учитывает затраты инородцев на одежду, ружейные припасы, провизию, на содержание оленьих или собачьих упряжек и так далее. Считают, им всё даёт сама природа. Причём даёт бесплатно. А чтобы взять у природы — нужны неимоверные усилия инородцев. И не только взять, а просто выжить в суровых условиях тундры или тайги.

— А почему я как купец должен себе в убыток кормить тысячи инородцев? Я мотаюсь по всей губернии, иногда даже в Тобольск заглядываю, привожу за три тысячи вёрст товары, вечно мёрзну в зимних аргишах, летом не вылажу из рыболовных артелей, а за что? За спасение инородцев? Увольте! Есть царь-государь, есть правительство! Вот они пусть и заботятся о жизни аборигенов! Скажете, у них рук не хватает на всю Россию! Пусть выделяют нам субсидии для погашения расходов. Тогда товары аборигенам мы будем доставлять по низшей цене, чем сейчас. Но и Санкт-Петербург, и Иркутск, и Красноярск не очень интересует судьба малых народов. А если я как купец, имея добрую душу, стану продавать товар дешевле, чем другие, то не застрахован в тундре от подлой пули в спину, от поджога моих лабазов или пробоин в баржах. Жизнь-то ведь одна, и ценнее-то она всех богатств на свете.

— Я ведаю, что между русскими купцами и кулаками в низовье существует круговая стачка[8], в силу которой инородец, прогневивший одного из кулаков, не найдёт нигде у русских поддержки, — сказал псаломщик. — Ты сам скоро станешь вести торг и также будешь зверствовать над людьми.

— Вероятно, да! В душе я подготовил себя ко всем невзгодам, наполняющим купеческую жизнь. И ради собственной корысти я не поступлюсь ни одним из своих принципов. Я много передумал о будущей жизни. И понял, что в этом, сотворённом Богом мире, — надежда только на себя. А моя сиротская доля ещё раз подтвердила моё понимание. Мой отец, оставшись в тринадцать лет с малолетним Петром на руках, смог постичь грамоту, стал казачьим урядником, затем приставом, смотрителем хлебозапасных магазинов. Поставил на ноги брата и развернул меновый торг от Оби до Лены. И церковь построил, и медь выплавил. Да и у инородцев заслужил уважение. А вы говорите, что наш брат, купец, только и надувает инородцев. За надувательство народ бы не чтил моего отца. Я же не нуждаюсь в его почтении!

— Ты пока умён от книг, но не от жизни. Жизнь намного мудрее книг. Ты зря небрежишь мнением людей! Его заслужить — ой, как нелегко! Но его учитывают даже при присвоении гильдийского звания, при судебных тяжбах, а их у тебя с твоим норовом будет во сто крат больше, чем у твоего отца. Закон худо-бедно всё-таки дотягивается и до полярного круга. Надеюсь, с приходом сюда законов — и бесчинств в тундре станет меньше. Так что, Александр, мнением людей надо дорожить. И положительным, и отрицательным. А уважением — без условий. Особенно в нём нуждаются при судебных исках!

— Мне покойный отец говорил, что люди тундры долго помнят добро. Они его лучше понимают, чем зло. Я хочу научить их распознавать зло. Оно изощрённей, чем добро.

— А зачем ты хочешь развить у них дьявольские начала. Неужто ты сам и исповедуешь только их? — спросил псаломщик. — У тебя же крест на шее!

— А сколько в жизни дьяволов с крестами на шее! Их легионы! А фарисеев[9] столько же! Я хочу через зло дать понять ценность добра. Потому что, как бы мы ни философствовали, а в мире — равновесие добра и зла. И люди поначалу плохо чувствуют зло, потому что оно всегда, до некоторых пор, затаённо, чтобы его не могли избежать те, на которых оно направлено.

Иногда такие беседы переходили в жаркие дискуссии. И нередко Александр уходил от Стратоника при своём устоявшемся мнении. Ему уже не хотелось уступать логике псаломщика, хотя юноша понимал, что тот прав, что так принято среди людей.

Псаломщик не раз говорил:

— Ты любишь покойного отца, а сам не хочешь идти по его стопам доброго отношения к людям.

— Любовь любовью, но я должен идти дальше, чем отец. Я не хочу повторять те ошибки, которые привели к гибели моих родителей, — отстаивал своё мнение Александр.

— Ошибок не повторяй! В купечестве кротость не приносит удачу. Твой буйный характер важнее и ценнее кротости в торговых делах. Но научись сдерживать себя, держать себя в кулаке, не опуская его на головы других.

Александр не раз в душе восхищался кротостью учителя, его сдерживаемой силой воли, умением противопоставлять его напору спокойную рассудительность и логику. Нередко, несмотря на абсурдность некоторых доводов Александра, он ненавязчиво, спокойно внушал молодому Сотникову беспочвенность суждений его, обезоруживал хладнокровием и выдержкой.

— Мне бы хоть часть вашей выдержки! — завидовал он учителю. — Но Бог обошёл меня в этом, а два года жизни с дядей обнажили мою жестокость и усилили её, что она заполонила всю мою суть. И я чувствую, не очищусь от неё до самой смерти! Я понимаю, я неудобен людям, даже страшен, но я у неё в плену. Мой норов слаб на доброту! Я никогда не сменю жестокость на милость! Здесь я обречён! И попытки ваши изгнать из меня беса жестокости обречены на провал.

— Не ставь ты на себе крест! Ходи в церковь, молись по утрам и вечерам, жертвуй во имя Бога на лоно церкви, гляди — и потеплеет сердце к людям! — советовал Стратоник Игнатьевич.

— Как потеплеет моё сердце к людям, лишившим жизни моих родителей, а меня с братом сделавших сиротами? — вопрошал он псаломщика.

— А может, правда в лошадях. Может, у кибитки ось лопнула или сбруя. Или столкнулись лоб в лоб два встречных экипажа. Много людей гибнут на трактах из-за нелепостей.

— Но когда погибают трое, а четвёртый цел и невредим. Можно ли верить в несчастный случай? А сейчас живут и здравствуют: и Пётр Михайлович, и Авдотья Васильевна, и Аким. Им бы избавиться от нас с Кешей, тогда бы преступная тайна была похоронена на веки вечные. Не высохли у меня на глазах слёзы, а дядя купил пароход, дочери дом в Енисейске. И за колокольню деньги внёс! Вот такая весёлая тризна брата!

Сегодня Стратоник ждал Александра для решения задач по математике по программе мужской гимназии. Александр в десять часов утра пришёл, получил задание и сел за стол. Он знал, вчера Стратоник Игнатьевич нарушил обет летней трезвости. Он прятал от ученика глаза, меньше разговаривал и был подавлен ночным убийством. Александр знал о смерти Митрофана Туркина, о краже в старой лавке.

— Зачем вы вчера нарушили обет? Где ваша воля, уважаемый учитель? Мне сказали, на ваших глазах человека убили. И вы не вступились! Кто здесь виноват? Ваша кротость или скрытая жестокость?

— Александр! Я был пьян, а значит — кроток и равнодушен! Я только утром осознал, что произошло. Но не будем об этом, мне очень тяжело. Я грешен и готов нести Божью кару до конца. А ты, Сашок, решай задачи.

В дверь постучали. Не спрашивая разрешения, в дверном проёме один за другим показались два священника: Николай и Иоанн. Зашли в мятых сутанах, с заспанными грустными лицами и с массивными крестами на золотых цепях. Поздоровались, внимательно окинули взглядом горенку, будто что-то искали. Стратоник поднялся навстречу, перекрестился и поклонился, как истинный верующий.

— Нам доложили, ты вчера торговал на пароходах похищенными у Сотникова пыжами, потом пил с моим сыном Николаем, а после присутствовал при смертоубийстве Митрофана Туркина, — начал отец Иоанн. — Ты нарушил духовные и светские законы. И подлежишь суровому наказанию. И ещё ты хранишь ворованные вещи.

Александр поднял голову от тетради и смотрел на поникшего головой учителя. Псаломщик строго сказал:

— А ты, Сашок, решай задачи! Духовные отцы сами управятся.

Отец Иоанн сказал:

— А теперь, Стратоник Игнатьевич, покажи, что тебе принёс ссыльнопоселенец Середа.

Стратоник наклонился, достал из-под кровати коробку и протянул священнику Ястребову. Когда Александр увидел вилки точёные с костяными черенками, то закричал:

— Это наши с Кешею. Из сундука папы и мамы.

Стратоник посмотрел на ученика, как бы прося прощения за свой тяжкий грех, за то фарисейство, которое он проявил, завоёвывая душу юного Сотникова.

— Мы совершим опись обнаруженных вещей и передадим её смотрителю Дудинского участка Петру Ивановичу Иванову для направления дела туруханскому следователю. А ты сейчас садись и пиши объяснительную на имя смотрителя. Пиши всё — без утайки! Твоя вина — в твоей кротости. Ты почему не мог выгнать из горенки Середу с крадеными вещами или остановить убийство?

Стратоник горестно вздохнул:

— Я выполнял заповедь Господа Бога о непротивлении злу насилием!

— Там как раз зло родило насилие, приведшее к убийству! — сказал Николай Серебряников. — Тебе просто не надо было доводить Николая Ястребова до зла. Пусть бы проспался у тебя на полатях — и делу конец! А вы вместе пошли хмель искать. Вот и все твои заповеди, Стратоник Игнатьевич. Одним словом, после занятий выходи на службу и нигде не вздумай глотнуть. Пароходы ещё не ушли!

— Да чтобы я к этому зелью хоть раз ещё прикоснулся! Упаси, Боже! Не перед вами клянусь, святые отцы! Перед отроком, который не знает вкуса хмеля. Запомни, Александр! Сегодня второе сентября 1876 года.

— Мне отец Даниил рассказывал, что ты, Стратоник, в его бытность, не раз клялся бросить пить! Останавливался, вёл праведную жизнь, а потом опять тебя тянуло на бесовщину, — упрекнул Иоанн Ястребов.

— Было такое! Воли не хватало! А теперь я вдохнул воли от этого юноши. Она у него крепче железа. Надеюсь, мой ум возьмёт верх над моим безволием.

Священники перекрестились перед образами и ушли, взяв с собою составленные бумаги. Александр, решив две задачи из трёх, сказал:

— Извините, учитель! Мне чуть-чуть помешали ваши гости. Я бы и третью решил. Но в полдень у меня встреча со Степаном Петровичем Юрловым.

Юрлов — опекун детей покойного Киприяна Михайловича Сотникова. Высокий, худощавый, уже неслуживый казак Туруханской казачьей станицы, около двадцати лет жил в Дудинском. А на днях перебрался на выселки. До этого прошёл с Киприяном Михайловичем и казацкие строевые смотры, и службу в Толстом Носе, в Хатанге, в Карасине. Помотался по тундре с хлебными обозами, доходил до самой Якутии, сопровождал кули с рыбой до Енисейска. После гибели Сотниковых доглядал за их детьми. Приходил к мальчишкам, чтобы их ко времени кормила Авдотья Васильевна, чтобы были одеты и обуты в долгую зимнюю пору. Степан Петрович не надоедал нравоучениями, брал с собой старшего на охоту и рыбалку, учил управлять собачьей и оленьей упряжками. С отцовским ружьём Александр уже управлялся споро и сноровисто. Разбирал и чистил «зауэр», умело заряжал патроны. В тундре всегда носил ружьё в нагалище[10], натруску с порохом, кошелёк с пулями. Знал, что двустволка и защитница, и кормилица, и острастка для злых людей.

* * *

Александр окреп, вырос высоким широкоплечим мужчиной с длинными сильными руками. Ходил, широко расставляя ноги, а руки держал так, будто всё время норовил кого-то сграбастать и задушить в объятиях. Подковы гнуть не пробовал. Их просто не имелось в обиходе. А пятаки гнул двумя пальцами руки без особой натуги.

Сегодня в ночь решили идти до Потаповского, а далее — до самой Хантайки. Надо было осмотреть станки, летовья, чтобы на будущую путину завезти артели сезонников.

Енисей гладкий, как стёклышко. Тучи комаров клубились у воды. Александр Киприянович и Степан Петрович сняли ружья, рюкзаки и сложили в лодку. Юрлов смазал дёгтем уключины, вставил вёсла и глянул на угор. Оттуда спускался погонщик с тремя собаками на длинном поводке. Собаки, не ожидая команды, с разбега заскочили в лодку. Тот подал Юрлову конец поводка:

— Степан Петрович! Прикрепи на всякий случай, а то ещё рванут снова на берег!

До правого берега Енисея, минуя Кабацкий, дошли на вёслах. А там запрягли собак и пошли на бечеве. Погонщик то сидел на носу, покрикивая на собак, то соскакивал на мель и шёл по песчаной косе, пощёлкивая бичом и подавая команды. Собаки виляли задами у самой кромки воды, щёлкали пастями и стряхивали с себя зудящего гнуса.

— Никита! Ты их дёгтем смазал? — спросил Степан Петрович.

— Смазал! Да он уж выветрился! Вот комар и шпыняет.

Александр сидел на руле и следил за мелью. Среди солнечной ночи подошли к рыболовецкой артели. Солнце блёстками играло в воде, веселя душу. Над рекой далеко разносились голоса рыбаков, слышались всплески. Артельщики проверяли сети, выпутывая серебристого сига.

— Здорово, мужики! — крикнул Степан Петрович.

— Здорово, казак!

— Ну, как рыбалка? — спросил Никита.

— Идёт маленько! Не жалуемся! — ответил старшина артели. — А вы куда путь держите?

— До Хантайки! — ответил Александр Киприянович.

— Ого-го! Куда надумали! Собак не ухайдакаете от такой дороги? — поднял накомарник старшина.

— Нет! Они у меня и поболе ходили. Не сдохли! — ответил, закуривая, погонщик.

— Ушицы не спробуете? — спросил артельщик. — Вон дымок. Закипает.

— Спасибо! Скоро Потаповское — там и подкрепимся! — ответил Степан Петрович, попыхивая трубкой. — Ну, бывайте, рыбаки! Удачи вам!

И погонщик щёлкнул бичом.

Утром были у Потаповского. Посмотрели у левобережья, как выбирают сига, как солят в чанах и складывают в бочки. Похлебали свежей ушицы в артели и направились к станку.

Приближаясь к берегу, Александр увидел, как на деревянных мостках, посверкивая белизной бедер, девица стирает. Заметив лодку, она опустила подол, выжала бельё и, сложив в плетёную корзину, пошла на угор.

Александр смотрел на неё в бинокль.

— Это чья такая красавица, Степан Петрович?

— Что, Сашок, в бинокль не разглядел? Красота взор затмила? Ты же её знаешь. Это Елизавета — дочь ссыльнопоселенца Никифора Иванова.

Сашок отнял бинокль от глаз, зашевелил губами, крутнул головой от удивления:

— В прошлом году казалась пострелёнком, а теперь.

Елизавета снова спускалась с угора с двумя вёдрами на расписном коромысле. Покачивала бёдрами, словно знала, что за ней наблюдают из приближающейся лодки. Вода водой, но её манило, кто же пересекает реку на веслах. «Видать, дудинские!» — думала она и ступила на деревянный мосток. Зачерпнула воды, поставила ведра на настил, поддела коромыслом и пошла по песчаной косе к угору, показывая, будто ей и дела нет до приехавших.

Лодка носом ткнулась в песок. Собаки вытянули шеи, готовые спрыгнуть на берег.

— Стоп! — закричал погонщик. — Успеете, нашляетесь, коль не устали! — И он отвязал бечеву. Собаки спрыгнули на приплёсок, полакали водички и побежали к станку.

Александр поглядывал на угор, где скрылась девица. А Елизавета спускалась за водой. Собаки подбежали, обнюхали и стали на косогоре ждать хозяина. Никита свистнул. Они вернулись к лодке.

— Сейчас я вас потчевать буду! — сказал погонщик, доставая ведро с кормом. Собак кормил по отдельности, чтобы не переели.

Теперь Александр видел Елизавету почти рядом.

— Ой, какая! — прошептал он. — Я такой красивой ещё не видывал!

— Девка, что надо! — сказал Юрлов. — Сноровиста, похлеще мужика! И рыбачит, и охотится. И лодкой, и упряжкой управляет не хуже тунгуса. А стать! У меня, у старого, и то глаз загорелся от такой невидали. А ты, вижу, весь зашёлся. Душу царапает!

— Да не царапает, дядя Степан, а ласкает, как волна песок.

— Если люба, то присмотрись. Годы подойдут, гляди, и в жёны возьмёшь. Не везти же невест с верховья, как Пётр Михайлович, когда своя, доморощенная, на подходе. Ты не смотри на неё исподтишка. Так человека нелегко понять. Смотри ей прямо в глаза. Они о многом скажут. Лучше пойди, помоги ей вёдра унести. В работе и узнавайте друг друга, — улыбаясь, посоветовал Степан Петрович.

Александр, превозмогая стеснение, подошёл к Елизавете:

— Здравствуй, красавица! Чай, устала вёдра таскать? Давай, подсоблю!

— Здравствуй, Александр Киприянович! Мужские руки всегда впору, воду носить. Угор-то, какой высокий! Вёдра плечи давят. Но пока справляюсь.

Александр взял вёдра и пошёл, искоса поглядывая на девицу.

— А ты почему коромысло с берега не взяла?

— Пусть лежит! Мне ведь две кадки надо наносить. Теперь, коль взялся помогать, крепись, Александр Киприянович. Ходок двадцать надо сделать! — предупредила Елизавета.

— Я бы с тобой век воду носил!

— Шутник ты, Александр Киприянович! Только водицей сыт не будешь! У нас здесь забот полно и зимой, и летом. Мужских рук не всегда впору.

— А что же ты до сих пор эти руки не присмотрела? Аль мужиков рядом нет?

— И мужиков рядом нет. И мне не ко времени. Сама справляюсь. Тяте с мамой подсобляю. Они с братьями уехали на сети. Меня на хозяйстве оставили. Надо ещё скотину накормить. А так, сама на лодку — и к тому берегу. Сети там.

Они налили две кадки воды и остановились у двери избы в растерянности. То ли прощаться, то ли ещё перекинуться словами. Первой нашлась Елизавета.

— Благодарствую за помощь, Александр Киприянович! Сладкой мне будет, теперь, казаться эта вода. Сам купец носил!

Сотников смутился и не знал, что ответить на шутку. Потом нашелся:

— Коль сладкой, то пей чай без сахару! И меня помни!

— Ладно, буду помнить! — засмеялась она. — А теперь, Александр Киприянович, кличь Степана Петровича! Обедать будем!

Александр обрадовался, что за обедом он ещё немного побудет с молодой хозяйкой.

После обеда Степан Петрович с погонщиком Никитой снова кормили собак, смазывали их дёгтем от гнуса, проверяли упряжь, а завершив, сели в лодку покурить. Молодые взяли по ведру воды и корма и отправились на поскотину. Корова с телёнком паслась в изгороди на опушке леса. Рядом с ними на длинном поводке, залёгши в тень от заплота, спала собака. Почуяв людей, вскочила, потянулась, выпрямив передние ноги, и завиляла хвостом.

— Ах ты, соня, а не сторож! Медведь придёт, а ты и не услышишь! — укоряла хозяйка. — А к корму лезешь, лежебока! Вот зимой, набегаешься в упряжке, лентяйка!

Она вывалила корм в деревянное корытце, напоила корову с телёнком и закрыла ворота изгороди.

— А кто здесь ещё коров держит? — спросил Александр.

— Ещё двое хозяев. У них свои поскотины. Сено косим в позаречьи, на наволочном берегу. Там ставим зароды[11], а зимой возим сено на собаках.

— Мне нравится Потаповское! В который раз сюда приезжаю, и никак не налюбуюсь! Здесь и лес, и Енисей, и покосы. И песца, и соболя, и лисы вдоволь. А о рыбе уж — не говорю! Все кинулись на Бреховские, а здесь она жирует. Хочу тут себе дом поставить, не хуже, чем отцовский в Дудинском.

— Видала я ваш дом! А ну-ка, попробуй, протопи зимой! Наверное, пароход съедает меньше дров, чем ваши печи зимой! — сказала Елизавета.

— Я не знаю, сколько уходит дров, но зимой не мёрзнем! Вот скоро разверну здесь торг до самой Хантайки! Так что, Елизавета Никифоровна, соседями будем!

— Ну что ж, соседями, дак соседями! Хотя и соседями нередко быть нелегко. Ты-то — казак, а я — ссыльнопоселенка. Точнее, дочь ссыльнопоселенца. У тебя хоть куда дорога открыта. А наша семья под надзором: четверо братьев да отец с матерью. Я предпоследняя в семье. Может, тебе и соседствовать со мной будет неловко.

Александр в упор смотрел на Елизавету. Та даже чуть вздрогнула от такого взгляда.

— А кто для меня указ, с кем мне соседствовать? Туруханский пристав или Дудинский смотритель? Они сами у меня в посыльных будут ходить! Сначала вот на этой ладони! — он разжал кулак. — А потом сожму пальцы и придавлю их! Я ещё окрепну, годы подойдут. Сюда переселюсь. Может, тебя хозяйкой возьму!

— А это, как я захочу! Вызовешь у меня в сердце тягу к себе — просто так не оставлю. Прослежу, надолго ли? А будет надолго, сама скажу. Душа моя ещё не тронута любовью. — строго сказала она. — Выйти замуж — не напасть, лишь бы замужем не пропасть!

— Ох, и бойкая ты, Елизавета Никифоровна! Удержу нет! У меня отец женился в тридцать восемь! Я думаю жениться на десяток раньше, чтобы жену привести в дом на всё готовое. Избавить её от рыбалки, от охоты. И, может, даже от кухни. Кухарку держать стану. А жена пусть занимается мною и детьми. Через семь лет и потолкуем.

— Но я не привыкла сидеть в горнице и кружева вязать. Меня отец с матерью приучили с детства к нелёгкой работе. И я полюбила её. И рыбалку, и охоту, и мороз, и пургу, и светлую пору. А невзлюбила темень, комара и понуканье. Я не знаю, кто будет мой суженый, но я хочу быть равной с ним и в работе, и в любви.

— Опять мы с тобой не сходимся! Я сам хочу вести все торговые дела. Не женское дело — торг! В губернии нет ни одной женщины-купчихи. Купечество — удел мужиков!

Они минули небольшую рощу и вышли к кладбищу. Над ними нависла стая комаров. Александр опустил накомарник до плеч, а Елизавета махала веточкой ивняка.

— Это кладбищенские комары. На станке быстрее пропадают, а здесь жужжат до холодов, — сказала Елизавета.

Кладбище Александру казалось заброшенным. На елани спрятались в траве десятка два могильных холмиков с покосившимися и почерневшими крестами. Молодые перекрестились и, осторожно ступая, пошли меж могил.

— Кладбищу лет пятьдесят! Раньше Потаповское было на левом берегу, когда закрыли станки Фокино и Прилучное. Там же и хоронили. А теперь его перенесли сюда. Здесь высокий угор. При водополье вода не доходит, и берег удобен для пристани судов, — поясняла Елизавета.

Рядом с могилками, на травянистой земле, грубо сколоченные ящики из берёзового горбыля с большими щелями, через которые белеют скелеты. Тут же почерневшие от солнца нарты, истлевшие сокуи, оленья упряжь.

— Это похоронены энцы! — сказала она. — Их хоронят прямо на земле, могил не роют.

Александр никак не воспринял слова девушки. Он стоял и грустно слушал кладбищенскую тишину. «Кто тут лежит, к чему он стремился в жизни, чего достиг или нет? Теперь никто не сможет ответить. Каждый появился на свет из небытия и ушёл в небытие. И жил ли он вообще на белом свете?» — задавал себе вопросы Александр. Он вообразил место, где похоронены мать и отец. Года два назад Степан Петрович Юрлов возил его и Иннокентия на могилы родителей. Заменили кресты, подсыпали холмики и положили на них каменные плиты. Священник из Енисейска отслужил панихиду. «Вот так и мои тятя с мамой лежат, а рядом мчат по тракту тарантасы, кибитки, скрипят с кладью подводы, внизу, на Енисее, гудят пароходы. И никому нет дела до живших когда-то на земле людей!» — думал Александр, сдерживая подступающие слёзы. Он смахнул слезу, ещё раз перекрестился и молча пошёл к станку. Медленно, не оглядываясь на идущую сзади Елизавету. Под ногами мялся ситец мягких трав и пёстрых цветов. Яловые сапоги покрылись цветочной пыльцой, будто он только сошёл с пыльной дороги.

Вышли на узенькую стёжку, идущую от поскотины. Девица захватила два порожних ведра и одно из них подала Александру. Он взял молча и, не поворачивая головы к Елизавете, быстро пошёл вниз, по косогору, к реке. Зашёл в воду, смахнул с сапог пыльцу, будто освободился от грустных мыслей. Зачерпнул воды и разжал мокрую ладонь. Брызги прильнули к щекам Елизаветы.

— Что с тобой, Александр Киприянович? — спросила девица.

— Отца и мать вспомнил! И сразу грусть одолела. Мыслями я был там, на той страшной круче, которая забрала моих родителей. Ты уж прости, Елизавета Никифоровна! Я душой суров, но кладбище не переношу без слёз. Я даже о тебе забыл. А сейчас увидел в реке, как в зеркале, солнце и облака. И тебя. И понял, ради этого стоит жить, даже если потом ты будешь в забвении.

Елизавета бултыхнула в воде ногой и покрыла рябью своё отражение.

— Видишь, там уже меня нет. Растаяла. Так и жизнь людская. Сегодня жив человек, а завтра его нет. С этим надо смириться. Жить надо каждый день, будто последний. Но об этом не думать. Вот у меня сегодняшний день счастливый за все мои пятнадцать лет.

— И у меня, пожалуй, тоже. Но лучшим считаю день, когда я встретился, впервые, с псаломщиком Ефремовым. Он на многие вещи мне открыл глаза. Хоть чуть-чуть научил понимать жизнь. Обучил грамоте, — сказал Александр. — А ты, Елизавета, всегда будешь в моих мыслях со мной.

Александр ощутил, как умирает и тает в душе что-то старое, постылое, унылое, и как начинается что-то яркое, свежее, новое! И это новое, неиспытанная им доселе радость и невиданная красота отражённого в воде солнца — в ней, в этой статной и весёлой девице, под лёгкой кофточкой которой нежное молодое тело.

Странно, но Елизавета уже успела привыкнуть к нему, будто знала всю жизнь, и не стеснялась. И при встрече на берегу, и на поскотине, и на кладбище, и сейчас, у самой кромки воды, в манящей близости, она предстала перед ним, как раскрывшаяся под солнцем полярная ромашка.

— Александр Киприянович! Пора идти дальше! — крикнул от лодки Степан Петрович Юрлов.

— Запрягайте собак! Сейчас подойду!

Он не сводил глаз с Елизаветы. Она стояла босиком на камешке, и мелкая волна щекотала пятки. От воды поднималась приятная прохлада. Она касалась ног, груди, шеи, ласкала спину, уши, лицо. От удовольствия девушка прикрыла глаза и почувствовала, как сладкая истома наполняла молодое упругое тело. Александр взял её за руку. Елизавета вздрогнула и открыла глаза. Он молчал, словно обдумывал, как проститься на глазах стоящих у лодки мужиков. Александр сжал её руку своей огромной горячей ладонью. И она почувствовала, как его тепло наполнило её взволнованное сердце. Елизавета отдернула руку и закричала притворно:

— Больно же, медведь этакий!

И махала рукой, будто онемевшей.

— Прости, Елизавета Никифоровна! Мне так захотелось тебя обнять, так приголубить. Но я сдержал себя.

— Свои хотения, Александр Киприянович, оставь при себе. Мы, хоть и ссыльные, но честь свою храним! — гордо ответила девушка.

Она сконфузила его строгим ответом. И у него при прощании не находилось ласковых слов.

— Помогай тебе Бог, Александр Киприянович, в опасной дороге. Чтобы лодка не прохудилась, чтобы собаки не заскулили, чтобы штормы обошли стороной!

— Будем надеяться! С верху придём на буксире! Недельки через две увидимся! — выдавил он из себя и, не оглядываясь, пошёл к лодке. В душе злился на свой норов: книг начитался, а проститься с девушкой душевно не смог.

Елизавета не уходила с берега, пока лодка не скрылась с глаз. Александр сидел на банке и смотрел в бинокль на девицу, прощально машущую рукой. Собаки резво бежали у самой кромки, таща на бечеве лёгкую лодку.

Степан Петрович сидел на руле, ловко обходя прибрежные мели.

— Я думаю, зимой с обозом сходить в Енисейск, оформить на себя право на ведение торга до твоего совершеннолетия, — сказал он. — Проверить взаиморасчёты в Енисейском и Томском общественных банках. Не хочу, чтобы отцово дело ты начинал с нуля. Сейчас наметим, где строить лабазы, рыбоделы, мерзлотники. На будущее лето доставим из Енисейска строевой лес, тесины на балаганы для рыбацких артелей. Пожалуй, Степан Варфоломеевич со своими плотниками возьмётся за эту работу. Кое-где налагодят хороминки, а где новые построят. Дадим наказ Сидельникову лодки проверить на плавучесть. С бочками разобраться. Пора новые заказывать для засолки рыбы. Вернёмся в Дудинское, соберём людей да покумекаем, как быстрее развернуть торг, рыбалку на Потаповском участке. И последнее: надо сверить лабазы! Пётр Михайлович пять лет после смерти отца складирует товары там, где хранятся провизия, порох, свинец, посуда, завезённая нашими приказчиками. Может, он уже запустил это в торг без нашего ведома? Приказчики молчат, а мы в неведении. Хоть и грех так думать о дяде, но ухо с ним надо держать востро.

— Я согласен со всем, что вы сказали. У меня по спине страх пробежал. Какая работа нам предстоит! На неё уйдёт не менее лет пяти. А может, и боле. Отладить и зимний, и летний торги, обеспечить тунгусов охотничьим и рыбацким снаряжением. А артельщиков — и подавно. Без Сидельникова, Дмитрия Сотникова, Степана Буторина не осилим эту тяжесть. А в Енисейск и Томск поедете втроём на закупку товаров. Доставлять их сюда будем на баржах парохода Алексея Баландина. Пусть дороже, но надёжнее. Не хочу с дядей Петром вязаться. Потому договор на тысяча восемьсот восемьдесят второй год заключите с Баландиным.

Шли левым берегом Енисея. Прошли обезлюдивший станок Фокино. Погонщик дал собакам роздых. Они попили в реке и, тяжело дыша, легли на песок.

— Видишь, справа. Это река Фокина. Она доходит почти до Норильских гор. Там есть, саженей по четыреста длиной, два волока до озера. Запомни, может, когда-нибудь этот путь сгодится, — показал Степан Петрович. — Авось доберёшься до отцовых уголька да меди.

— Об меди пока не думаю, а за уголёк лет через десяток возьмусь. Видите, сколько в низовье пароходов идёт. А каждый в угольке нуждается. Да и иноземцы теперь путь пронюхали! Наверное, надо нам на рудник сторожа определить. Подумайте, Степан Петрович! Можно семью направить. Барак, дрова, уголь — там есть.

— Добре! Подберу человека! — ответил Юрлов.

— Жалованьем не обижу! — пообещал Александр Киприянович.

Погонщик сошёл с лодки, поправил упряжь, щёлкнул бичом. Собаки встали.

— Отдохнули чуток, вперёд, в путь-дорожку!

Он столкнул лодку на воду, перемахнул через борт и, усевшись на банку, свистнул:

— Ну, родные, пошли!

Глава 2

Енисей сковало двадцать пятого октября. Сковало тихо без штормов и беснующихся волн. Северная осень резко перешла в зиму. Даже чайки не ожидали такого быстрого ледостава. Они сидели на берегу реки и удивлённо смотрели, как вчерашняя вода, в которой резвились, выхватывая из неё рыбу, застыла темноватой твердью, тускло блестевшей в лучах подслеповатого солнца. Река среди белесой тундры казалась мрачной безлюдной дорогой, идущей в неизвестность.

Пётр Михайлович Сотников и Иван Никитич Даурский, на средства которых на днях завершили постройку колокольни Дудинской Введенской церкви, по-хозяйски заложив руки за спину, вертелись у новой звонницы, крутили головами, задирали вверх, отходили от здания, любуясь работой енисейских консисторских плотников. Церковь стала величественнее, с двумя золочёными куполами и семью мал-мала меньше колоколами. Довольно потирали руки, что завершили ещё одно богоугодное дело. Решили проверить: как смотрится их детище с берега Енисея, со стороны Старой Дудинки. Ходили с места на место, любовались храмом и от восхищения причмокивали.

— Откуда ни глянь: везде величавой кажется! — горделиво сказал Пётр Михайлович. — Теперь никто не укорит меня, что мой дом закрыл с берега церковь. Всё по уму! Колокольня видна ото всюду.

— Не за зря мы деньгами помогли консистории! — сказал Иван Никитич. — Колокольня на славу! А колокола! Семь каких красавцев отлили алтайцы. Стратоник Игнатьевич сказал, что каждый колокол со своим тоном. Теперь колокольня, что фисгармония.

— Даже в Енисейске не каждый храм имеет семь колоколов. В лучшем случае — три. Мы кое-кому нос утёрли. Туруханск перещеголяли даже. Сейчас проверим глас Божий! — сказал купец. — А ну-ка, пальни из ружья, Иван Никитич! Пусть дёрнет за языки псаломщик. Псаломщик уже на звоннице. Руку поднял, сигнала ждёт.

Даурский выстрелил в воздух. И ещё не развеялся пороховой дым, как донесся колокольный перезвон. Ефремов по очереди ударял в каждый колокол, проверяя тон, а Пётр Михайлович с Иваном Никитичем — силу.

— Чуешь, какой звон чистый, а сила! Будто не за три версты от церкви стоим, а рядом. Думаю, в безветренную погоду и до Опечека долетит.

Они шли к Дудинскому. Скрипел снег. Мороз щекотал носы.

— Ветерок забирает дюжее мороза! Надо с отцом Александром назначить день богослужения, колокольню освятить, угостить прихожан чаем из самоваров, — сказал церковный староста Иван Даурский, младший брат Егора, ходившего с экспедицией Лопатина.

Прихожане избрали его церковным старостой сразу после убийства Митрофана Туркина. Он был уже неслуживым казаком, получал полный пенсион и не обременён семейными заботами. Охотился, рыбачил не корысти ради, а для себя и жены Матрёны. А до этого воевал в Крымской кампании, затем одиннадцать лет прослужил вахтёром затундринских магазинов в низовье Енисея. Рассудительный, готовый понять человека, отзывчивый на беду, авторитетный среди государственных крестьян и инородцев, Иван Никитич исходил на оленьих и собачьих упряжках Хатангскую, Авамскую и Хантайскую тундры, скопил деньжат, женил сына и выдал замуж дочь в Туруханске, а сам из Дудинского переселился в Мало-Дудинское с неразлучной Матрёной. Деньгами помог сыну и дочери, часть себе оставил, чтобы не бедствовать и жить независимым. Иногда «на погоду» ломило суставы, напоминало о былых аргишах по стылой тундре. Но Иван Никитич всегда был бравым казаком и нередко, превозмогая боль, садился на собачью упряжку и ездил в Дудинское по делам церкви. Он дорожил доверием прихожан и своим тщанием доказывал, что заслужил такую честь не зря.

За последние годы этот беспокойный человек побывал в Хатангской Богоявленской, в Толстоносовской Введенской церквах, в Гольчихинской и Норильскоозёрской часовнях, приписанных к Дудинской Введенской церкви. Даурский как староста головной церкви отвечал за дееспособность этих богоугодных заведений. Потом трижды ездил в Енисейскую консисторию, где добился казённого кошта на постройку колокольни и обновление церковной утвари для Хатангского прихода. Сам пожертвовал часть денег и сподвинул на благородное дело Петра Михайловича Сотникова.

Остановились на взгорье. Закурили. Стояли в раздумье. Сотников снова взглянул на колокольню.

— Вспомнил отца Иоанна! Много усилий потратил на эту звонницу. А услышать звон колоколов так и не пришлось. Сынок подрезал ему крылья! Самого упекли на каторгу, а отца на два года лишили священнослужения. Прислал письмо из Канска. Сильно жалеет о случившемся. А псаломщик отделался штрафом. Янкель Корж и Антон Середа в Туруханском остроге. Не будут зариться на чужое.

Иван Никитич, не вынимая трубки, согласно кивнул. Потом пустил дым носом, передвинул трубку в уголок рта и чуть гнусаво сказал:

— Я доволен отцом Александром! Мужик добропорядочный, каким и должно быть духовному лицу. В церкви уют и таинство. Прихожане почувствовали свежесть и доходчивость в проповедях. Да и Стратоник покаялся. Взял себя в руки. Не пьёт. Гонит прочь от своей горенки выпивал. Так что, наш приход и прямо, и косвенно в гору идёт. А вот Толстоносовская церковь убога. Пока был смотрителем хлебозапасного магазина Прутовых, то её хоть как-то поддерживал. Перевёлся он в Верхне-Имбатск — и церковь забыли. У младшего Кокшарова, Владимира, руки до неё не доходят. Как принял от Прутовых участок, всё в разъездах по низовью. А разъездной священник — не подспорье. Там хозяин нужен.

У церкви отец Александр с псаломщиком Стратоником ждали отзывов от хозяев колокольни.

— Ну и как впечатление? — спросил Александр Покровский. — Не разочаровались?

— Красавица! Речникам вместо маяка будет. Теперь церковь, как церковь. Туруханцы от зависти облезут. А колокола! Благовестят на всю округу! — захлёбывался от восхищения Пётр Михайлович.

Тщедушный Стратоник Игнатьевич выглядел мальцом среди троих крепких мужей:

— Это я ещё языки не отрегулировал по высоте да не делал перезвона. Не хотел прихожан до срока будоражить. В этой семёрке есть всё: и зазвонный, и перечастный, и праздничный. А вид со звонницы: тундра, как на ладони! До самого горизонта! — радовался псаломщик. — Бог не забудет ваши добрые дела, Пётр Михайлович и Иван Никитич!

— Бог-то? Да! — ответил Иван Никитич. — Главное, чтобы прихожане помнили! Для них стараемся. Бога пусть чтят, а не нас!

Отец Александр положил крестное знамение на купца и старосту и сказал:

— Будем готовить литургию[12] на первое воскресенье ноября. Пока прихожане не разъехались на охоту да рыбалку. Мы со Стратоником Игнатьевичем подготовимся к празднику.

— Ну что ж, на воскресенье, так на воскресенье! — согласился Пётр Михайлович. — Особенно Стратоник Игнатьевич. Чтобы запели колокола на всю тундру. Четверть века стояла церковь без звонницы. А те, семь, что были, больше под ямскую дугу годились. Хотя Иван Перменович Хворов искусен был в колокольных трелях. Ну, те были медные. Теперь медь с серебром и оловом. Потому и звук чистый.

Простились. Пётр шёл домой и думал, что Бог простит ему грехи. И старается он, не как Даурский для прихожан, а для себя. Обелить перед Богом хочет. И особо думает, что простится ему убийство брата и Екатерины. Так как и к церкви руки приложил, и к колокольне. Это его должен Бог благодарить, что среди холодной тундры стоит храм, созданный его заботой и деньгами, и приобщает людей к православию. Он даже испугался своего желания. Почувствовал: перегнул. Себя за Бога принял. В страхе перекрестился. Он знал, убийство никому не прощается. Не прощается Богом, имя которому — совесть. Остановился, ещё раз осмотрел купола, тускло поблёскивающие в вечерних сумерках.

«Не было бы сыновей Киприяна — и бояться нечего!» — не раз думал Пётр Михайлович, поглядывая на опустевшую половину дома. Выгнал он строптивого племянника Александра, а с ним ушёл и Иннокентий. Александр не стал доказывать, что половина дома завещана отцом. Забрал два сундука, иконы, диван, часы с боем, посуду и собрался на выселки в Мало-Дудинское, на постой, к Степану Петровичу Юрлову.

Уходя, Александр сказал:

— Ты ещё добавляешь грехов, выгоняя сирот из отчего дома. Даже если Бог тебе простит кое-что из грехов, то я не прощу никогда. Я найду и прямых, и косвенных убийц отца. Я знаю, куда ты отправил Акима. Я достану его, хоть на краю земли. Только встану на ноги. Это мой долг перед убиенными. Запомни это — и молись!

Мотюмяку Евфимович Хвостов погрузил сиротский скарб на нарты, увязал кладь и подошёл к Сотникову.

— Ох, Пётр, не то ты делаешь! На виду у селян выгоняешь сирот из собственной половины. Александр никогда не простит этого!

Пётр Михайлович победно улыбался:

— Ты за своими сыновьями смотри, чтобы не стали такими же зверюгами, как Сашка! А я сам разберусь, что почём! Пусть поживут у чужих, может, научатся старших чтить.

Александр с Иннокентием уехали на выселки на юрловских собаках, обогнав олений аргиш. Остановились у нарты Хвостова, поднявшего хорей.

— Теперь, Сашок, вас будет наставлять мудрый человек Степан Петрович. А ты, Кеша, не бросай учёбу у Стратоника! Грамота нужна и в тундре! — сказал Мотюмяку Евфимович. — Торг вести станете, оленями всегда помогу! У Петра Михайловича своё стадо саночных оленей. Я ему без нужды. А Киприян Михайлович, видно, и не думал, и не гадал, что вы останетесь сиротами и без крова над головой. Не отчаивайтесь! Я сам сирота. Добрый человек приютил, грамоте обучил и на жизнь наставил.

— Спасибо, дядя Митя, за совет! Торг начнём, кортом у вас брать будем. А Иннокентия до совершеннолетия я не оставлю. Послужит у меня приказчиком, а потом своё дело откроет. Только я не намерен жить с ним под одной крышей, как отец с дядей Петей. Иннокентий на крыло станет, получит свою долю. А далее, как Бог на душу положит. Я — в Потаповское, а он, может, в Ананьево. Я буду торговать в Карасинской и в Хантайской управах, а он возьмёт Верхне-Имбатск и часть нашего низовья.

— Молодец, Саша, да ты всё продумал, как отец наставлял, — обрадовался Хвостов.

— Может, и не совсем, как отец, но учёл и его советы. Но это впереди. А сейчас надежда только на Степана Петровича Юрлова.

* * *

Мария Николаевна по-прежнему жила в Старой Дудинке. Десятки писем отправляла она Енисейскому губернатору, Иркутскому генерал-губернатору, министру внутренних дел России с просьбой о сокращении срока ссылки Збигневу и Сигизмунду. Иногда приходили удручающие ответы о «невозможности удовлетворения ваших ходатайств». Тянулись годы, двадцатипятилетний срок ссылки становился короче. Но никакая власть не шла на его уменьшение. И тогда она, посоветовавшись со Збигневом и Сигизмундом, поехала в Санкт-Петербург. По приезде в столицу пошла в Академию наук к Фёдору Богдановичу Шмидту. Он стал академиком, немного пополнел, но оставался по-прежнему подвижным и любопытным.

— Помню, помню низовье! Как там Дудинское, наверное, строится? А как мои друзья Сотниковы? Как Екатерина Даниловна, их сынок, кажется, Сашок? — задавал он Марии Николаевне массу вопросов. — Я сейчас чаю закажу.

Он нажал у стола кнопку звонка. Мигом явился лаборант.

— Чайку пару стаканчиков и два бутерброда! И чтобы меня не тревожили.

Молодой человек понятливо кивнул и молча вышел. Академик ходил вокруг стола:

— О! Сколько лет прошло? Пожалуй, пятнадцать! А кажется, всё было только вчера. Эх, время, время! Неудержимо летит.

Мария Николаевна рассказала, что произошло в низовье за эти годы: и о плавке меди, и о гибели Киприяна Михайловича с женой, и о своём замужестве.

У Фёдора Богдановича угас блеск радости в глазах:

— Рано ушли Сотниковы! Жаль, добрые были люди и надёжные в жизни. И всё же я горд, что он своими руками добыл руду и выплавил медь. В своих академических записках я упомянул о медном и угольном месторождениях, о вашей первой черновой меди, об инициативном и энергичном Киприяне Михайловиче Сотникове. Царствие ему небесное! Хотя я и не верю в это. Я верю в разум человека. Разумный человек и есть мой Бог!

Они пили чай и вели разговоры о мамонтах, о выживании самоедов на Таймыре, о проходе парохода по Ледовому морю в устье Енисея.

— Вы, Фёдор Богданович, так хорошо информированы о наших делах, что, впору, мне вас слушать, а не вам меня! — поражалась Мария Николаевна.

— Читаем! Читаем газеты, специальные справки, отчёты. Но это бумага. Она не всегда честна. А послушать живого человека гораздо интереснее, чем читать мёртвые иероглифы, — оживился академик. — Завтра я вам покажу город. Но его лучше видеть летом, чем зимою. Зима у нас сырая. У вас она достойнее нашей. Я хоть и застал лишь апрель, но мне хватило, чтобы ощутить настоящую зиму. Но город я вам покажу. В нём есть своя зимняя прелесть. Вы где устроились?

— В гостинице, на Невском! Сняла удобный номер с окном прямо на проспект.

— Сейчас возьмём извозчика, заберём ваши вещи и поедем ко мне домой! Я живу недалеко от Исаакиевского собора. Здесь всё рядом: и Зимний, и памятник Петру, и Нева, и Петропавловка через реку. Вы так и не сказали, каким ветром вас сюда занесло.

— Я прибыла по очень важному делу. Я вышла замуж за политссыльного поляка. Он больше пятнадцати лет находится в Дудинском. Ему и его товарищу каторгу заменили двадцатипятилетней ссылкой за участие в Польском восстании. Столько направила прошений и ходатайств во все инстанции! Но ничего положительного не добилась. Вот решила приехать сама. По пути встретилась с Михаилом Фомичем Кривошапкиным и взяла у него поручительство за этих двух поляков. Он доктор наук. Вы академик. Пришла и у вас просить бумагу. Остальные справки у меня есть.

— Вы — мужественная женщина! Вы заслуживаете не только большого уважения, но и содействия в вашей благородной миссии. Я подготовлю моё поручительство и договорюсь о вашей аудиенции с министром внутренних дел, — заверил академик.

На завтра он взял извозчика. И они с Марией Николаевной посмотрели Исаакий, Зимний дворец, Мариинский театр, Аничков мост, памятник Петру, Гостиный двор, Таврический дворец и Адмиралтейство. Фёдор Богданович коротко рассказывал об истории каждого сооружения, об архитектурных стилях и их эпохах.

— Я сегодня столько узнала интересного о Санкт-Петербурге, сколько не смогла узнать за прошедшую жизнь! — восхищалась она. — Спасибо вам, Фёдор Богданович, за внимание ко мне. Я не знаю, сведёт ли судьба ещё раз с этим городом. Но я навсегда запомню эти памятники старины и вас, Фёдор Богданович!

— Да полноте, полноте, Мария Николаевна! Чтобы увидеть и немного понять нашу столицу, здесь надо побыть зимой и летом. Побродить не спеша по проспектам и паркам, посетить Петродворец, вдохнуть прохладу его фонтанов, полюбоваться разночинной одеждой петербуржцев и прокатиться на карете по мостовой, слушая мерный стук копыт, — мечтательно сказал академик. — Я сам, увы, не имею такой возможности везде побывать и всё увидеть. Служба требует полной отдачи, если не хочешь отстать от других. Да не могу я и время попусту тратить. Из всего стараюсь извлечь пользу. И с сегодняшней прогулки с вами. Завтра я обменяюсь записками с канцелярией министра внутренних дел и получу ответ о времени вашей встречи. — сказал Фёдор Богданович.

Вечером огорчённый Шмидт вернулся домой. Дёрнул колокольчик. Прислуга открыла дверь.

— Что случилось, Фёдор Богданович?

— Не любопытничай, Анисья! Всё в порядке!

— А почему вы так нервно дёргали в колокольчик? — допытывалась экономка.

— Это я с досады! Немного нарушились мои планы на завтра. Ты лучше скажи, чем занимается гостья? Не заскучала?

— Ждёт вас с нетерпением! Ждёт новостей по её делу! Мойте руки и садитесь с Марией Николаевной за стол! Ваша жена прислала письмо из Кисловодска, возьмите! — протянула она конверт.

— Спасибо, Анисья! А я уже соскучился по ней, хоть бери отпуск да поезжай на воды! Читать буду после ужина, а сейчас зови сюда северянку.

Сели ужинать. Марии Николаевне не терпелось знать, когда встреча с министром. А Фёдор Богданович решил дать ответ после ужина, чтобы не расстраивать ей аппетит. Но гостья — женщина, тонко чувствующая, спросила:

— Фёдор Богданович, у вас исчезла уверенность, которой вы вчера щеголяли передо мной?

Академик перестал жевать, задумался:

— Вы правы, Мария Николаевна! Я сегодня потерял уверенность. Завтра у вас встреча состоится. Но с товарищем министра. Сам министр уезжает на две недели в Ревель. Этим я и огорчён, принёс вам неприятную весть.

— Да полно, Фёдор Богданович, я рада завтрашней встрече! Пусть даже товарищ министра. С глазу на глаз выясню ситуацию. Есть ли хоть маленькая возможность уменьшить срок ссылки на пять лет. Если он скажет, что есть, я пойду на аудиенцию к государю. Разобьюсь, но добьюсь приёма с царём Александром.

Ночью она плохо спала. Ей мерещилось, что ехала в министерство внутренних дел на извозчике и случилась уличная авария. У её тарантаса сломалась ось. Она металась от одного к другому извозчику. Но никто не брал. Все куда-то спешили, зло взмахивали кнутами и пускали лошадей вскачь. Одна-одиношенька осталась она среди пустынной улицы и поняла, что уже опоздала. Проснулась в холодном поту, выглянула в окошко. За окном ночь. «Значит, это не явь, а сон», — обрадовалась женщина и снова легла в постель. Ворочалась с боку на бок, ложилась на спину, вставала, зажигала керосиновую лампу и снова лежала, глядя в лепной потолок. «Неужели я ничего не выхожу для любимого и его друга?» — терзал её вопрос. И она не находило ответа. Боялась и собственной неуверенности, и самоуверенности. Итог зависел от обстоятельств и от людей, которые руководствовались не чувствами, а законами. Тем более, для них политические преступники — погубители России. А чиновники министерства сильно любили Россию и не любили Польшу.

На удивление Марии Николаевны товарищ министра отнёсся к ней весьма благосклонно. А может, ей показалось. Но он при ней надевал на переносицу несколько раз пенсне, чтобы прочитать важные, на его взгляд, строки из прошений.

— Мария Николаевна, есть маленький шанс добиться досрочного освобождения ваших друзей из ссылки. Но это компетенция министра. Тем более, что у них в поручителях такой уважаемый правительством человек, как Фёдор Богданович Шмидт. Дерзайте! — посоветовал товарищ министра. — А чтобы вы смогли добиться своего, то на приём к министру идите со Шмидтом и вторым поручителем. Как его? — Он начал копаться в бумагах. — Ага, вот он! Кривошапкин. Так вот, возьмите обоих поручителей — и к министру! Попытайтесь втроём доказать ему необходимость скощения срока ссылки.

— Благодарю вас, господин товарищ министра, за совет. Мне только не совсем понятно, почему четыре года активной переписки с местной и столичной властями заканчивались бюрократическими отписками сухим канцелярским языком. Неужели бездушие заполонило канцелярии власти?

— Знаете, госпожа Цыбульская, люди у нас разные. У многих под чиновничьими сюртуками души нет. А это для России страшнее политссыльных. Желаю удачи!

Через день, посоветовавшись со Шмидтом, Мария Николаевна телеграфировала Кривошапкину в Казань просьбу срочно прибыть в Санкт-Петербург по делу ссыльных. Михаил Фомич не заставил себя долго ждать. На одиннадцатый день он прибыл в Санкт-Петербург прямо в дом Фёдора Богдановича Шмидта. А через неделю они оказались в кабинете у министра внутренних дел, который лично знал академика. Поздоровался за руку с вошедшими учеными, а Марии Николаевне поцеловал.

— Никогда не думал, что и академики сутяжничают, дорогой Фёдор Богданович! Или время некуда девать? — засмеялся министр.

— Да вот пришлось, господин министр! Прошу помочь двум полякам, попавшим по молодости в большую беду. — попросил академик. — Они уже всё осознали. Поняли, что патриотизм — не только отстаивание с оружием своей Польши. Любить родину можно и в рамках закона без ружейной стрельбы и рубки саблями.

— Я знаю суть этого дела. Переписка идёт четыре года. У нас таких просьб тысячи. Не успеваем своевременно отказывать. Ведь только по Польскому восстанию осуждено более восемнадцати тысяч человек. Массовый патриотический психоз втянул многих молодых людей того времени в ненужное противостояние с властью. Теперь их лучшие молодые годы проходят на каторгах да в ссылках. Сосланы двадцатилетними, а вернутся домой в сорок пять, пятьдесят. А жизнь-то одна! Я дам согласие на сокращение срока ссылки до семнадцати лет. Меньше не имею права. Это прерогатива государя. Стало быть, при благоприятных стечениях обстоятельств, ваши друзья будут освобождены 1 июля 1880 года. Только прошу госпожу Марию получить копии необходимых документов у нас в канцелярии самолично. Пока, к сожалению, почтовые станции нередко теряют документы.

Он поднялся, дал понять, разговор окончен. Министр вышел из-за стола, пожал руки и пожелал, чтобы гости больше не приходили с подобными прошениями.

— С одним полиберальничай, скости ссылку. И пойдут тысячи ходатаев и ходатайств. А законы нарушать я не имею права! — развёл он руками. — Будьте здоровы, господа!

Мария Николаевна, возвращаясь из Санкт-Петербурга, заехала к матери в Томск и присмотрела в городе дом, сложенный из кирпича, с двускатной железной крышей, с четырьмя водосточными трубами и небольшим парадным подъездом. В доме три комнаты, кухня и чулан. Поторговалась со старой купчихой и купила его для будущей жизни. Наняла сторожа, чтобы присматривал за домом до их приезда. До конца ссылки оставалось два года. Вскоре она родила белоголовую дочь, названную Зосей.

* * *

Теперь жили и считали дни до окончания ссылки. Збигнев с Сигизмундом чаще ходили на охоту и рыбалку, приносили добычу и стали сдавать Петру Михайловичу добротный песцовый мех в обмен на муку, чай, сахар. Порох и свинец они брали в складочном магазине, который остался от Киприяна Михайловича Сотникова. Теперь смотрителем магазина служил Мотюмяку Евфимович Хвостов.

Збигнев с Марией Николаевной и маленькой Зосей решили после ссылки осесть в Томске. Звали с собой Сигизмунда. Но он задумал, прежде всего, съездить в Польшу, навестить старушку мать, а уж потом выбрать место, где доживать век. К нему в гости лет пять назад приезжала бывшая невеста Ядвига. После его ареста и ссылки она вышла замуж за молодого помещика. Десять лет прожила с ним в мире и согласии, а потом поняла, что не может без своей первой любви. Стала писать ему безответные письма, клялась в верности, в готовности, хоть сейчас, соединится брачными узами. Но Сигизмунд молчал. Тогда она пришла к его матери и сказала, что собирается ехать в Дудинское. Мать уговаривала отказаться от затеи:

— Ядя! Дорога долгая и тяжёлая. Только на неё уйдёт не менее полугода. Ты знаешь характер Сигизмунда. Он никогда не простит тебе предательства. А ссылка, видно, ещё ожесточила его сердце. Я не могу благословить тебя на эту безуспешную поездку.

Но Ядвига упорствовала. «Доберусь до него или нет, но зато посмотрю и Россию, и Сибирь», — взвешивала она «за» и «против». Из Кракова на тарантасе доехала до Варшавы, взяла билет на поезд до Бреста, а потом и до самой Москвы.

Через месяц она добралась поездом до Уральска, а затем до Енисейска — в кибитке. Остановилась в гостинице и стала ждать вскрытия Енисея, чтобы пароходом плыть в Дудинское. Встречала из Туруханска обозы с рыбой, расспрашивала кучеров о Дудинском. Те в ответ говорили:

— Мы, пани, дальше Туруханска не ходим. Возим рыбу с Дудинского участка. Но в самом станке не бываем. Поищите сотниковских приказчиков. Они здесь товарами запасаются для навигации. Может, кого-нибудь и встретите.

Не повезло Ядвиге. Видно, приказчики в ту пору были в Минусинске или в Томске. Ехать же на почтовых лошадях до Туруханска, а там до Дудинского на оленьих упряжках она не решилась. Да и люди советовали дождаться парохода. Письмо Сигизмунду она отправила почтой, сообщив, что прибудет по высокой воде.

Сигизмунд встретил Ядвигу холодно. Он даже не прикоснулся к ней, хотя она на коленях просила прощения.

— Я презираю тебя, Ядя! У тебя не было любви! У тебя была увлечённость! Короткая, холодная, как северное лето! — упрекнул Сигизмунд. — Ты не выдержала испытания разлукой! Потому всё, что случилось, логично. Ты лишила себя счастья быть любимой. Что бы ни случилось, я вернусь в Польшу через пять или десять лет. Женюсь или нет, знает только Бог. Ты разуверила меня в женщинах. На каждую я буду смотреть сквозь тебя, вешать на них твой ярлык измены. Русские женщины другие. Они преданы любви, как Мария Николаевна. Она ради Збигнева сама ушла в неволю, хотя могла по-другому устроить свою жизнь. У меня больше нет желания видеть тебя. Предательство страшнее каторги.

Он не слушал её оправданий. Проводил на пароход и даже не стал ждать его отхода. Единственный раз взглянул в окошко на судно, когда оно выходило из устья Дудинки на стрежень Енисея.

* * *

Покидали ссыльные Дудинское со светлой грустью на лицах. Их провожал Мотюмяку Евфимович Хвостов. Долго стояли у ряжевого причала, будто опасались взойти на пароход. Не верилось, что навсегда покидают низовье, что больше никогда их ноги не ступят на таймырскую землю. Хотелось запомнить всякую мелочь последнего дня, отложить в памяти и этот зелёный берег, и этот причал, и их осиротевший домик, и позолоту церковных куполов, и вырастающий из воды Кабацкий, и многое другое, что связывало их долгие годы жизни. Хотелось запомнить и плачущего Хвостова. Они ощутили даже какой-то страх перед появившейся свободой. Из оцепенения вывел зычный голос Гаврилы-шкипера:

— Эй, на причале! Проходите на палубу или не верите, что уже без цепей!

Тогда Збигнев и Сигизмунд вернулись на берег, стали на колени, поклонились и поцеловали землю изгнания. А Хвостов набрал в кожаный мешочек и поднёс маленькой Зосе:

— Возьми с собой! Ты родилась на этой земле. Пусть всегда будет с тобой частичка твоей родины.

Гаврила стоял и вытирал слёзы. Когда поляки поднялись на палубу, он сказал:

— Так прощаются даже с чужой землёй великие мореплаватели и люди с большими сердцами. Вы — настоящие люди.

Збигнев с Сигизмундом в ответ подарили шкиперу свои ружья.

— Возьмите, Гаврила Петрович, на память о нас. Пусть они вам приносят удачу! — И Сигизмунд обнял шкипера.

Путь от Дудинского до Енисейска Гаврила Петрович почти не расставался с поляками. Освободившись от вахты, он приглашал их к себе, где за чаркой вели беседы о житье-бытье. В Туруханске отдельный пристав проверил кладь бывших политссыльных, дал подтверждающие бумаги, что они досрочно освобождены и направляются по месту будущего жительства и о запрете на проживание в городах Санкт-Петербурге, Варшаве, Москве.

— Мы и не претендуем на столицы! — сказал Сигизмунд, прочитав бумаги. — Нас и Краков устроит, если его ещё не стёрли с польской земли.

— Это и называется «свобода с ограничениями». Коль единожды закон преступил, то теперь всю оставшуюся жизнь тебя закон преступать будет! — рассудил Гаврила Петрович, озабоченный полицейскими бумагами.

— Для нас то не страшно! В мире нет абсолютной свободы, поскольку всё взаимосвязано. А полицейские запреты для самих же полицейских. Они должны блюсти их выполнение нами, а не мы! — сказал Збигнев и внимательно посмотрел на Сигизмунда. — Может, и он вернётся в Сибирь.

— И правда! — подхватил Гаврила Петрович. — Вернёшься в Краков, проведаешь матушку, пройдёшься по бывшим друзьям, если кто из них не на каторге. Прочувствуешь, чем встретит тебя родная Польша. Станет невмоготу, бросай всё и приезжай или ко мне в Енисейск, или к Збигневу в Томск. Пойдёшь на службу, куда возьмут, полюбишь крепкую сибирячку и начнёшь жить, по-своему, как Бог велит.

— По-своему, пан Гаврила, жить я уже не смогу Вкус к жизни теряю. Не удалась она у меня, или я неудачливый её владелец. Уже сорок. Годы ушли, а взамен нового ничего не пришло. Только седина в волосах, боль в сердце, да впереди сплошной туман, — покачал головой Сигизмунд. — Ох уж эти порывы юности! Как писал Пушкин: «Пока свободою горим, пока сердца для чести живы». Перегорел я свободою. Честь мою давно растоптали, ещё у «позорного столба» в Варшаве. Бросились мы дурными головами в омут восстания и до сих пор из него не выберемся. Двадцать лет жизни с кандалами на ногах. Потеряно впустую время — главный, никому не подвластный бог нашего бытия. Жаль! Другой жизни не будет! Мне остаётся только мстить нынешней власти за пролитую кровь, за сломанную жизнь. Значит, снова преступить закон и бороться, пока не встретит пуля или вечная каторга.

— У тебя разочарование в любви и к женщине, и к родине. К тому же ты рос и мужал на этих двух ипостасях, да, пожалуй, ещё на чести. Теперь они размылись, осталась только месть, — проанализировал Гаврила Петрович. — Это опасно, Сигизмунд! Месть так туманит мозги, что человек черные дела совершает вслепую. И только открыв глаза, видит непоправимое. С мрачным настроем сразу ехать домой нельзя. Придётся месяц-два погостить в Томске, чтобы выйти из такого состояния.

— Думаю, верно мыслит Гаврила Петрович! — сказал Збигнев. — Отдохнёшь у нас, сколько потребуется, выгонишь тяжелые мысли, а уж потом поедешь в добром здравии в родной Краков.

— У тебя, Збигнев, вероятно, то ли характер крепче оказался, то ли душа твёрже? Ты спокойнее перенёс осознанную нелепость своих юношеских устремлений? — спросил Гаврила Петрович.

— Не знаю, крепче или нет, но тяжесть пережитого я разделил с Машей. Если бы не её любовь, я, наверное, не вынес бы столько душевных невзгод. Спасибо ей, она отвлекла меня от жутких переживаний, от маячившей каждый день безысходности. Она помогла укротить гордыню, плюнуть на высокие помыслы и забыть их. Я освободил голову от ощущения своей виноватости перед Польшей, от клятвы, данной опрометчиво перед членами тайного общества, от безрассудной гибели за идеалы свободы.

Гаврила Петрович слегка погрозил пальцем Збигневу:

— Не бахвалься! Отступник — тот же предатель. И ты, и Сигизмунд прожили часть своих жизней благими порывами. Это ваше оправдание, что не зря прожили. И не терзайте души! Я что-то подобное советовал вам лет десять назад. Говорил, что у вас всё впереди. Время ушло. Сейчас я этого не могу сказать. У вас просто не осталось будущего. Вам жить надо настоящим, только в два раза быстрее обычных людей, чтобы догнать ушедшее. Не думал я, паны, что вы окажетесь сломленными. А жаль. Сейчас надо разогнуться и выпрямиться. Выстоять в начале свежей жизни!

— Горечь душу сушит, Гаврила Петрович! Тяжело сознавать, что лучшие годы, когда ты полон сил и желаний, прошли впустую.

У шкипера выступили слёзы:

— Эх, ребята! Начинаем повторяться! Вывод такой, в юности, по неопытности, нельзя облекать себя большими целями, чтобы с годами не обмишуриться. Довольствоваться тем, что приносит судьба. Может, и так. Но тратить жизнь на мелочи — расточительно. Кто-то находит себя в жизни, а кто-то нет! Но искать себя необходимо! У вас, друзья мои, только начинается поиск. Вы, по сути, начинаете жизнь с нуля, начинаете зрелыми, понюхавшими пороху и неволи. Тут ошибки недопустимы. Я же нашел себя, и вы найдёте. Я верю в вас! Давайте выпьем за начало вашей жизни.

Выпили как-то нехотя. Душевная горечь была горше водки. Вышли на палубу. Закурили. Справа проплывал Карасинский станок.

* * *

Александр Киприянович Сотников с конца октября до середины апреля кочевал по тундрам с торговыми обозами. Взял у Хвостова в кортом семьдесят упряжек и ходил по Карасинской и Хантайской самоедским управам. Вместе с ним разъездным приказчиком служит средний брат Елизаветы Ивановой Василий Никифорович. Алексей Митрофанович сидит в лабазе на учёте товаров, а Дмитрий Сотников — в верховьях на закупке провизии, холста, муки, ружей, табаку. Юраки, Дмитрий Болин и Михаил Пальчин отвечают за саночных оленей и аргиши по тундрам. Они служат у Хвостова, но сейчас с четырьмястами оленей и двадцатью каюрами в аренде у молодого купца. Троих каюров поднатаскал Степан Варфоломеевич плотницкому делу. Они теперь и нарты чинят, и копылья строгают, и полозья тешут топориками. Возят с собой не балоки, а небольшие чумы, которые служат жильём на местах стоянок. Чумы каюры ставят сами, так как женщин в аргиш не берут. Каждая санка на счету и у каждой своя поклажа. Тут и мука, и чай, и сахар, и холсты, и железные печи. Не берут они только дров. Ходят по лесистой тундре, где вдоволь сушняка да сухостоя. И Болин, и Пальчин за долгие годы узнали все аргиши кочевников, места стойбищ, в каких товарах нуждаются семьи самоедов. А участок — за неделю на бегучих оленях не пройдешь! Только по Енисею от Дудинского до Хантайки пятьсот вёрст. По берегам четырнадцать станков, где живут триста пять государственных крестьян, мещан и ссыльных поселенцев. Да по тундрам кочуют шестьсот двадцать четыре самоеда. Охотятся и на белку, и на соболя, и на горностая. А чуть севернее Хантайки — и песец, и медведь, и росомаха погуливают. Да и лисы с зайцами — тут как тут! Богата лесотундра всякой всячиной!

Зимой на станках крестьяне занимаются подледным ловом. А летом рыбные места занимают на реке сезонники из южных мест губернии. У артельщиков — неводы, а у самоедов — сети. За рыбную путину в ответе опытный Сидельников. Торг среди самоедов ведёт сам купец Сотников, переезжая зимним аргишом от одного стойбища к другому. Приказчик Василий Никифорович Иванов, крепкий, среднего роста мужичок с хитроватым прищуром глаз. На счётах гоняет косточки пятернёй, как Сидельников. Ни крестьянин, ни самоед не успевают следить. Они не могут понять, что прибавили, а что убавили. На счётах замирает лишь результат!

— Закончил! — кричит приказчик завороженному беготнёй косточек самоеду. — Сдал ты пушнины на сто двадцать рублей, минус семьдесят рублей долгу. На товар у тебя остаётся пятьдесят рублей. Я всё записываю в книгу, понял?

Василий Никифорович сидит в большом торговом чуме, где на оленьих шкурах разложены товары. В чуме горит железная печь, рядом гора дров и обеденный столик с чайными кружками. На раскалившейся печке два кипящих чайника: один — для приказчика, второй — для самоедов.

Откинув полог, в чуме появилась голова долганина Седо:

— Ты здесь, хозяин?

— Что, не видишь с улицы, что ли? — спросил Василий Никифорович. — Заноси добычу. Буду смотреть.

В разъём чума влетел один, затем второй, третий кули с пушниной. Наконец, с мешком на спине протиснулся сам Седо и тяжело опустил его на шкуры. Послышался стук костей.

— Бивни мамонта — штука тяжёлая. Олень устал от них! — тяжело дыша сказал Седо. — В кулях сто двадцать шкурок песца, пятнадцать лисьих. На нарте есть ещё две росомашьи. Шкурки одна к одной. Нынче песец крупный попадался. Правда, лисы средненькие. Смотри, оценивай. Выделка — ни жиринки не осталось.

— Ладно, Седо! Садись пока, пей чай, а я смотреть буду!

— Никифорыч, а может, кружечку винишка подашь. Так хочется! Чай я каждый день пью, а вино, когда вы приаргишите в стойбище.

— Пока не сторгуемся, никакого вина! Ваш староста Фёдор Петрович Дураков добивается запрета на продажу хмеля. Скоро и мы вино не будем возить, — сказал приказчик. — Пей чай! Уже вскипел! Бери сахар и баранки!

— На баранки зубов нет! Они твёрже льда на майне! Мороженые.

— А ты в чай опусти, и они отмякнут! — посоветовал Василий Никифорович. — Мы так и баранки, и сухари едим. В размочку.

А сам развязал кули, вытряхнул мех на оленьи шкуры и начал перебирать пальцами «песцовую одёжку». Седо нехотя пил чай и глядел на приказчика, придирчиво осматривающего его пушнину. Тот разложил шкурки в три кучи.

— Смотри сюда, Седо! Шестьдесят шкурок песца беру по полтора рубля, тридцать — по рублю. Остальные — по полтиннику. Лисьи — по два рубля, росомашьи — по два с полтиной!

— Мало, хозяин, мало! Песец больше лисы. Пойди в тундре, поймай полтинник. Из-за одного песца, бывает, по пятнадцать вёрст по путику идёшь. Ноги отваливаются, а ты — полтинник!

— Не могу больше, Седо! Песец небольшой, ворс мелкий. Не могу!

— Ладно! Садись, считай! Я посмотрю, что мне останется.

Василий Никифорович тоже прихлебывает чай из кружки, смотрит квитанции по долгам, играет костяшками. Седо сидит и со страхом ожидает, сколько у него останется денег на муку, табак, чай, ситец, вино. Отщелкав косточками, приказчик разводит руками:

— Я убираю долги, и тебе на товары остаётся девяносто пять рублей! Не густо, дорогой Седо! Много товару не купишь.

Седо сидит на шкуре, придавленный таким известием.

— Василий Никифорович! У меня жена, двое детей. Хлеб, чай, сахар нужен! Помрут с голоду! — лопочет убитый горем Седо. — Год с охоты не вылазил, а заработал сотниковский кукиш.

— Смотри товар, выбирай, что нужно, но не более, чем на девяносто пять рублей. Ах, подожди! У тебя же ещё мамонт есть. Сейчас окину, что за кость.

Перебрал, осмотрел куски бивней.

— Бивень белый! Ни одной трещинки! Давай по четыре рубля за пуд.

— На пароходе по пять берут, а ты — по четыре. Не буду продавать!

— Забирай тогда куль, пусть он у тебя трескается.

Седо в раздумье смотрит на бивни. Жалко отдавать за такую цену. А душа скулит по вину.

— Хозяин! Кружку вина дай, сбавлю цену на бивень! — заискивающе смотрит Седо на приказчика.

— Я налью, только никому не говори, что я угостил. Понял? — заговорщецки сказал.

— Понял, хозяин! Никто знать не будет, где Седо выпил.

Седо, озираясь, хлебнул вина, повеселел и пошёл отбирать товар. Выбрал три куля муки, двадцать пачек чаю, десять папуш табаку, по три фунта пороху и свинца. И ведро вина! Василий Никифорович опять кинул на счётах:

— Не хватает денег на порох, свинец и на вино. Сотников запретил тебе выдавать в долг. Ты, шельмец, с гонором, пушнину продаёшь на пароход, минуя Сотникова. Жалуешься старосте Дуракову, что тебя купец обсчитывает. Поэтому иди к Александру Киприяновичу, проси у него в долг. Разрешит, я выдам!

Седо снова сел на шкуру. Вино покачивает измождённое тело самоеда. Глаза то открываются, то закрываются. Он пытается думать, как выкрутиться зиму без долгов. Пороха и свинца мало. Не хватит на зимнюю охоту. У соседей занять? Сами бедствуют, не знают, как торг пройдёт. Сотников долги удержит — тоже останутся ни с чем. Плохо думается. Вино отвлекает. Он открывает глаза и просит у приказчика табаку.

— Вот последняя папуша — и я тебе больше ничего не должен! — бросает в лицо горькие слова Иванов и даёт щепотку табака на трубку. — Закуривай — и давай отсюда! Не держи очередь, а то купец увидит и за сокуй вытащит тебя на снег. Если хочешь взять в долг, проси у Сотникова, — советует приказчик.

Александр Киприянович сидит в небольшом тёплом чуме у горящей печи и пьёт чай со старостой Затундринского общества Фёдором Петровичем Дураковым. Курят трубки, прихлёбывают и ведут говорку. Сотников знает, зачем заглянул в его чум Дураков. Не чаю попить, а спросить, почему без патента вином торгует. Ждёт купец вопроса, а Дураков петляет вокруг да около, ищет удобного момента, чтобы в лоб спросить.

Потягивая трубку, староста медленно, без напора, как бы между прочим, говорит:

— Жалуются мои сородичи, Александр Киприянович, спаиваешь их, обираешь до нитки, да ещё и бьёшь, когда своё требуют.

— А ты скажи, Фёдор Петрович, кто жалуется? Они у меня с голоду подохнут!

— Не скажу — кто, но уже не один человек. Боятся они тебя! Просят, чтобы я их не называл. Дак вот, я тебя пока прошу — не торгуй в моей управе вином. Одни беды от него. И на цены волчий аппетит убавь. Все у тебя в долгах ходят. Закабалил каждую семью.

— Мой аппетит никому не вредит! Дорого, пусть не берут. Раньше жили без муки, без чая, без табака. Не вымерли. И сейчас не вымрут.

Откинулся полог чума, и втиснулся пьяный Седо.

— Хозяин, дай товар в долг. В тёмную пору верну шкурьём!

— Ну, видишь, Фёдор Петрович! Торг не прошёл, а он уже под хмелем! — обрадовался Сотников. — Я, что ли, поил?

— Где ты напился, Седо? — спросил Дураков.

— Не скажу! Песца сдал, лисицу сдал, росомаху сдал, бивни тоже. Много. Четыре куля сдал, а товару получил мало. Иванов долг удержал! — еле ворочал языком самоед.

— Выйди вон, лодырь! — закричал Сотников. — Жаловаться только можешь, а не охотиться!

Седо пал на колени и начал целовать купцу бокари. Тот оттолкнул ногой. Седо упал на спину, поднялся и снова встал на колени.

— Сейчас ноги целуешь, а через час будешь меня обзывать «Ландуром».

— Не буду! Даже шайтаном обзывать не буду! Поймаю песца — отдам долг.

— Не убив медведя, не продавай шкуры! — сказал купец.

Затем схватил за загривок Седо и выбросил на снег.

— Теперь ты сам увидел, Фёдор Петрович! И так через одного. Выпьют, потом приходят права качать. И за ножи хватаются, — злорадствовал Александр Киприянович. — Приходится кулаком усмирять.

— Это я вижу. Но зачем из чума выбросил на мороз? В тундре свои законы. Мил не мил тебе человек, а коль в чум зашёл, накорми и обогрей. А ты ему — по загривку!

— У него чум рядом. Дойдёт! Наглому дай волю, захочет и боле, — заиграл желваками Александр Киприянович. — А законы я сам устанавливаю.

— Ой, обираешь ты нашу тундру! Жестокость плодишь у самоедов. Задираешь их друг с другом. Одного жалуешь — другого нет. Зависть развиваешь. Так ненароком можно и пулю схлопотать!

— Не схлопочу! Девятый год торжища устраиваю, и никто на меня даже рукой не замахнулся! Многие молча получают расчёт и уходят. А такие, как Седо, нажрутся вина и лезут на рожон. Отсюда и драки, и смерти. Но это твои заботы, Фёдор Петрович! Ты отвечаешь за спокойствие в своей управе. Ты — власть. У тебя и бляха на груди! Вот и управляйся со своими сородичами. Приучай к порядку!

— Моё дело тебя предупредить, Александр Киприянович! А как староста, я должен запрет наложить на торговлю вином в моей управе. Не задирай людей. Поплатишься.

— Твои люди, когда я прихожу с аргишом в стойбище, перво-наперво про вино спрашивают. Не о муке, табаке, порохе. А о вине! Без него им и торг не нужен.

— У тебя, Александр Киприянович, губа — не дура! Твой приказчик с твоего же позволения сначала вином угощает, а потом принимает пушнину. С хмельными легче сторговаться. Поначалу вино их добрыми делает. Сговорчивыми. Вот и берёте по дешёвке пушнину, а товар отдаёте втридорога. Обсчитываете, как малых детей, и ты, и приказчик твой.

Александр Киприянович нервно заходил по чуму вокруг печи:

— Ты, хоть и староста, Фёдор Петрович, но несёшь самый что ни на есть вздор! Если я не приеду с обозом в твою тундру — вы же умрёте без меня. Неужели охотиться станете из лука, не имея ни пороха, ни свинца. Сети не завезу — останетесь без рыбы. Строганину есть перестанете, оцинжаете[13] прежде времени — и каюк! Потому ты мне, Фёдор Петрович, — не указ! Хоть я и без бляхи, но хозяин всей тундры — я. Я — кормилец твоих людей. Понял? И больше с такими обвинениями не приходи!

Староста был не робкого десятка. Он держал в запасе довод, который заставил купца внутренне вздрогнуть, но виду не показать.

— Запомни, Александр Киприянович, если уйдёт донесение Туруханскому отдельному приставу, он быстро найдёт на тебя управу за торговлю непатентным вином.

— Ничего! Я и к отдельному приставу подход найду! Деньги все любят!

— На первый случай штраф наложат, а через суд и торговлю тебе запретят. Ты думаешь незаменимый? Нет, дорогой кормилец! На твоё место уже трое метят: один — из Енисейска, двое — из Туруханска. Крепкие кулаки, оборотистые. Все второй временной гильдии. А ты третьей козыряешь. Догуляешься, брат, по тундрам, народ тебя сам осудит! — урезонивал староста самоедской орды.

Купец вздрогнул. «Значит, уже копают под меня конкуренты. Хотят отобрать самоедскую тундру. Значит, не пристава надо бояться, а конкурентов. От них жди пули в спину, топора или пробоины в барже»…

— Спасибо, Фёдор Петрович! Умную мыслишку кинул! Хотя страшную, но умную! Вот им всем по такой фиге! — И он занёс над столом огромный кулачище. — Не пущу я их в тундру!

Он откуда-то из-за спины достал походную фляжку вина и налил Дуракову.

— Давай, Фёдор Петрович, вином помиримся! Нам с тобой делить нечего, кроме этого вина!

— Нет, Александр Киприянович, пить я не буду. Ты, я вижу, и отдельного пристава хочешь купить за деньги, а меня — за вино. Мне люди доверили себя, поскольку знают, ни за какие посулы я их не предам. Иудой не стану! — ответил староста.

— Ну что ж! На нет — и суда нет! — и купец выплеснул вино на печь. Раскаленное железо сразу превратило зелье в пар. Хмельной запах повис в чуме.

— Не хотел пить, дак хоть понюхай!

— И нюхать не хочу эту гадость. До сорока годов не пробовал и сейчас нюхать не стану, — Дураков поднялся на ноги. — В следующий раз приходи без вина, — рад буду встретить. С вином — гнать буду! Спасибо за чай!

И резко вышел.

У торгового чума стояли несколько нарт с кладью и очередь самоедов на мен. Пьяный Седо вертелся возле очереди, дыша на людей винным перегаром.

— Седо! Иди в чум, проспись! Сегодня больше вина не будет! — сказал староста и вошёл в торговый чум. Василий Никифорович вальяжно сидел за столом и играл на счётах костяшками.

Рядом жался Канюк, молодой крепкий самоед. Он смотрел, как считает деньги приказчик. Больше и больше косточек гонял он туда-сюда по прутику.

— Вот сколько стоит твоя пушнина! — сказал Василий Никифорович.

— Много! — обрадовался Канюк и заёрзал на шкуре. Он представил, сколько товаров возьмёт у купца.

— А теперь посчитаем твои долги, — пояснил Иванов. И начал сбрасывать. Сначала — по одной, потом по две, затем по три косточки за взятые в долг муку, бисер, чай. Он сверял с накладными, сгоняя косточки с Канюкового прутика. Увидел вошедшего старосту:

— Ты что-то хотел, Фёдор Петрович!

— Я держал говорку с Сотниковым и на продажу вина наложил запрет!

— А как же быть? Я хотел взять два ведра. Скоро праздник солнца. Хотели отметить маленько. — огорчился Канюк.

— Встречайте праздник, как раньше бывало. Чай, строганина, живое кольцо вокруг костра. Теперь думают, без вина и солнце не взойдёт. Лишь бы повод выпить, — ответил Дураков. — А затем пьяное веселье закончится стрельбой. Запрет есть запрет!

— Но ведь они досаждают этим вином! — вступился приказчик. — Идут в чум и денно и нощно. За горло берут, чтобы вина дал в долг.

— Теперь отправляй всех ко мне! — сказал Дураков. — Будешь с пьяными вести торг — пеняй на себя!

Он вышел из чума и сказал, стоящим в очереди:

— Не досаждайте купцу вином! Узнаю — судить будем на совете управы. Кроме штрафа и в острог можете угодить за нарушение запрета. Поняли? — строго спросил староста.

— Поняли! — нехотя ответили самоеды.

А не угомонившийся Седо сказал негромко:

— Уедет Дураков, тогда и нальёт купец вина.

Староста услышал шёпот пьяного охотника, повернулся.

— А ты, выпивала, не сбивай людей с толку! Будешь пить, из долгов не выберешься и детей потеряешь!

Он положил на нарту ружьё, куль с провизией и тронул каюра за плечо:

— Поехали в сторону Хантайки.

Упряжка, завихрив снегом, вскоре слилась с тундрой.

Фёдор Петрович Дураков, объехав свои стойбища, добрался до станка Хантайка и заглянул на чай к старосте Хантайской самоедской управы Ивану Никитичу Хвостову. Сидели в тёплой, добротно срубленной избе из местного леса, пили чай, курили и советовались, как навести маломальский порядок в управах. Дуракову, месяц кочующему от стойбища к стойбищу, нравилась ухоженная изба Хвостова.

— Срубили за казённый кошт! Тут у меня и горница, и горенка для приезжих, и приказная, где выдаю кое-какие бумаги и встречаюсь с тундровиками, — рассказывал Иван Никитич. — Учет самоедов веду по каждому кочевью. Из Туруханска много бумаг запрашивают. Писарь еле успевает.

— А у меня в Карасино изба маленькая. Там и живу, и служу вместе с писарем. На поездки беру в кортом оленей и езжу по стойбищам. Правда, в управе есть лодка, летом по станкам ходить. Да, ружьё казенное, — посетовал на сложности Фёдор Петрович Дураков.

Далее говорили о ценах, о самоволии купца Сотникова, разлагающего обе самоедские орды.

— Наше шкурьё берёт за бесценок. Считает, оно нам достаётся даром. А ещё диктует цены, что близко другого продавца нет. Были бы в тундре другие купцы, можно было поторговаться. А здесь, если Сотников не возьмёт пушнину, некому больше сбыть. Он и чувствует себя хозяином. Даже не хозяином, а маленьким царьком. Вся тундра под его дудку пляшет. Туруханская власть за ценами не следит, с торгашей не спрашивает. А в казённых хлебозапасных магазинах выбора товаров нет: мука, порох, свинец да соль. А он по стойбищам проехал, товары поменял на пушнину — и не клят и не мят. Как взять в оборот его — ума не приложу! — рассуждал Фёдор Петрович Дураков.

— Он-то клят! И мы с тобой клянём, и наши сородичи. Толку что? Он карманы набивает на нашей нищете. Отец его был человек, как человек. С этим не сговоришься. Не идёт ни на какие уступки. Не привечает он нашего брата-тундровика. Силища, как у медведя. Ручища, как лапа медвежья. Кулак с голову мою. — страшил Иван Никитич Хвостов. — Вся тундра страдает от его бесчинств. Люди стараются не попадаться на глаза. Если бы не нужда, обходили его обоз десятой дорогой. Боятся. Одного избил, второго споил, третьего обобрал с ног до головы. Жалуются шёпотом. Узнает — загнобит. У меня на озере, во хмелю, схватились за ружья два брата-охотника. Следопыты — от Бога! Перестрелялись. Один замёрз, опившись вином. А трое летом на рыбалке утонули. На пароходе бивни мамонта на вино сменяли. Не голод и болезни страшны, а вино. Сотников только за вино получает около трёх тысяч рублей дохода. Не исправится, напишем жалобы или донесения Туруханскому приставу от двух управ. Пусть приезжают и в Карасино, и в Хантайку. Посмотрят, как живут самоеды.

Александр Киприянович упорно шёл к намеченной цели. Плотники Степана Варфоломеевича Буторина срубили в Енисейске большой дом-пятистенок, разобрали по брёвнышку, пролокчили[14] брёвна и венцы, сбили плот и привели в Потаповское. Плотогоны Ивана Кирдяшкина приплавили лес без потерь. Выкатили на берег по брёвнышку и по номерам сдали артельщикам Буторина. Лесины до осени сохли на берегу, а зимою шестёрками оленей были свезены на угор для сбора дома. По весне артель Буторина снова вернулась в Потаповское и занялась сборкой. Связали по углам рубкою венцы, сделали вчерне полы, соорудили накат и крышу. Приехавший осенью на неделю хозяин дома похвалил за работу:

— Теперь езжайте домой, а в апреле жду вас в Потаповском. Надо к осени завершить работу. В ноябре женюсь. Жену привезу сразу в новый дом.

— Будем, будем в апреле, Александр Киприянович! Будь спокоен, ко времени дом поставим! Кровельное железо есть, кирпич есть, стекло есть. Половая доска, пятидесятка сухая, как серянка. Думаю, вшестером поспеем к белым мухам, — заверил старшина артели. — Тебе завершу — и пора на лежанку внукам сказки сказывать! И так вся жизнь прошла в низовье!

В доме четыре просторных комнаты и — через длинный коридор — большая кухня. Она же и столовая. Рядом с кухней два больших чулана.

Законопатили мхом стены, утеплили черновой пол, затем забрали пятидесяткой. Внутри стены обили дранкой, заштукатурили и побелили. Сложили три утермановские печи[15]. И лишь на кухне русская кирпичная печь.

Александр Киприянович привёз из Мало-Дудинского в Потаповское круглый из гостиной стол, часы с боем, шкафы с книгами, иконы с позолоченными киотами и широкий, со стоячей спинкой, диван. Взял также один сундук с кухонной утварью, оставленный родителями.

Осенью 1889 года Александр Киприянович обвенчался с Елизаветой Никифоровной Ивановой. Десять упряжек, по шестёрке белых оленей в каждой, привезли в Мало-Дудинское жениха с невестой, пятерых братьев Елизаветы и отца с матерью. Дмитрий Болин и Михаил Пальчин, в праздничных вышитых парках, остановили упряжки у избы Степана Петровича Юрлова. Начинало смеркаться. На крыльцо вышел опекун без шапки, в стёганой поддевке, накинутой на плечи. Стоял, разведя руки, встречал гостей. Обнял невесту, затем Александра Киприяновича, потом всю Елизаветину родню.

— Проходите в избу, гости дорогие! Что-то вы маленько припозднились. Банька устала ждать, камни перекалились, — приговаривали у порога Степан Петрович с женою. В горнице гостей ждали брат Иннокентий, приказчики: Сидельников Алексей Митрофанович, Дмитрий Константинович Сотников с женами и Стратоник Ефремов. Два стола, накрытые одной скатертью, ломились от холодных закусок. Промёрзших на морозе гостей усадили за стол, налили по чарке. И выпили за удачный аргиш в Мало-Дудинское. Все пригубили кроме Стратоника. Александр Киприянович посмотрел на псаломщика, налегающего на заливного сига:

— Может, сегодня и не к месту, но я хочу выпить за моего учителя Стратоника Игнатьевича, до сих пор не нарушившего данной мне клятвы. — Головы повернулись к псаломщику: о какой клятве шла речь — никто не знал.

— Было дело, было, — оторвался от еды Стратоник. — Я сказал, брошу пить не ради Господа Бога, а ради Александра Сотникова. С тех пор в рот не беру.

— За это следует выпить! — поддержал Степан Петрович. — За сильную волю Стратоника!

Выпили. Закусывали строганиной, холодцом, заливным сигом, вяленым мясом, оттаявшей морошкой, солёными грибками. Накинулись на еду, заморили червяка с дороги, и тогда на стол подали горячее.

— Под горячее я, на правах жениха, хочу выпить за хозяев этой избы, Степана Петровича и его жену Александру Порфирьевну, теперешних наших с Кешей тятю и маму. Спасибо вам, что поддержали нас в тяжёлую годину, спасли от измываний дяди Петра, помогли встать на ноги двум сиротам.

Александр Киприянович вышел из-за стола и крепко поцеловал Александру Порфирьевну, а затем — Степана Петровича. Когда гости и хозяева насытились, Степан Петрович сказал:

— Баня ждёт молодых. Или вместе, или порознь. Думайте жених с невестой. Не сегодня завтра всё равно вместе в баню ходить. Соромно не соромно, но у нас так заведено.

— Дайте чуток подумать, Степан Петрович! — попросила Елизавета.

— Вроде бойкая, а тут сумлевается омовение совершить вместе с завтрашним мужем. Думай, неволить не буду.

Александр Киприянович, переминался с ноги на ногу, не зная, как поступить. Он не ожидал сегодняшней бани с невестой. Поэтому всё отдал на откуп Елизавете: как решит, так и будет.

Его подзадоривали братья Елизаветы, особенно младший, Костя:

— Своячок, трусишь! Такой большой, а Лизаньки испугался! Тятя мой с мамой давно вместе банятся.

— Помолчи, недоросль! — цыкнул Василий Никифорович. — Вот когда женишься, то попробуешь. Там столько неловкостей вылазят наружу, шаек не хватает срам прикрыть.

Мужики засмеялись. Елизавета из кухни зашла в горенку, подошла к Александру и положила голову на плечо:

— Нет, милый! Соромно. Париться пойду одна. Хочу под венец идти чистой. И телом, и душой.

Елизавета мылась, а из головы не выходили думы об Александре Киприяновиче. Нахлынули бурным водопольем. Душой пока она не чувствует молодого купца. Всё рассудком взвешивает. О богатстве она не думает. Ей не нравится его угрюмость и тяжёлый взгляд. Брат Василий не очень доброго суждения о нём. Он поаргишил с ним по тундрам, всяким видал, но добрым ни разу. Ценит только себя и доверяет только своим мыслям. Людей гнёт через колено до треска в хребтинах, пока те не становятся покладистыми. Особенно юраков и тунгусов. Под нос суёт увесистый кулак и орёт:

— А этого не нюхал! Сейчас как дам, и нюх потеряешь! Вас — тучи! Как комары обседаете мой магазин! Каждый садится предо мной и жужжит, чтоб пушнину дороже продать, да моего товару больше взять. Не хошь по сходной цене — сдыхай с голоду!

Походит, походит кочевник вокруг торгового чума, помнётся, подумает. Не хочется отдавать за бесценок охотничьи старания, да куда деваться. Товары нужны, припасы ружейные, да и курево тоже. Наступает он на горло неуступчивости и уже на коленях, за бросовую цену отдаёт и песца, и волка, и соболя. А Сотников на беде людской множит своё богатство. И Василию, как приказчику, уже перепадало. Избил его на берегу озера, прямо на глазах каюров, за то, что на копейку дешевле два пуда соли продал. Посчитал и удержал из жалованья. Так это ещё по-божески к нему, всё-таки в родню метит.

— Достанется тебе, Елизавета! — не раз говорил ей Василий. — Мука несусветная. Тяжёл норовом и рукой. Не тем, дак другим человека свалит. Может, тебе и впору будет, у тебя ведь норов — кремень! Будете всю жизнь ломать друг друга.

— Я не боюсь, Вася, ничего, кроме угрюмости и взгляда, — отвечала Елизавета. — У него много ума книжного, а у меня природная сметка. Природа — важнее книг. Пока я люба, он будет, как олень, по одной тропке ходить. Поживём, авось притрёмся. Я ему сказала, что выхожу не за богатство его. Хочу смягчить его долю сиротскую. Ни кулаком, ни норовом меня не возьмёшь. И не пытайся неволить! Сразу уйду!

Она мылась и думала, сможет ли отговорить своего мужа от опрометчивых деяний, держать в том жизненном русле, какое не размывалось бы всплесками его неукротимого характера. Оглядела себя с ног до головы, провела руками по упругим бёдрам, подержала на весу полные груди, откинула мокрые волосы. «Дай, Бог! — перекрестилась она. — Сохранить себя такой на долгие годы, не позволить упругости оставить тело». Елизавета плеснула воды на раскрасневшуюся каменку, легла спиной на полок и уставилась вверх, на сырой деревянный потолок. Затем заскользила взглядом по ровному досчатому настилу в надежде найти хоть меленькую зазубрину. Но потолок был ровный, будто сделан из одной гладкой тесины. «Может, и моя семейная жизнь будет такой же ровной и гладкой, как потолок», — думала она и даже испугалась такой одинаковости. Пар то скрывал, то проявлял потолок, клубясь перед глазами, будто предвещал Елизавете туманную жизнь, когда толком не разглядишь, куда дальше идти. Она на ощупь дотянулась до веника и неистово стала хлестать себя по бокам, по животу, по ногам, чтобы быстрее избавиться от непроглядного пара. Веник оставлял красные полосы на теле, гнал по жилам молодую кровь, разметал брызгами оседающий пар. Пристенная лампа тускло светила сквозь повисший в уголке клочок пара.

Из бани Елизавета вышли грустной. Ей казалось, что в парилке, осталось то, чем она жила: девичья гордость, весёлый нрав и красота девственного тела. Вернулась в предбанник, выпила квасу, ещё раз отжала мокрые волосы, протёрла полотенцем, подобрала в клубок и завязала снизу косынкой.

«Всё так, как было до этого, а душа неспокойна!» — думала она, выходя из бани.

На завтра над Дудинским плыл колокольный звон. В Введенской церкви, построенной братьями Сотниковыми, венчался сын покойного Киприяна Александр с Елизаветой Ивановой. В церковь, поглядеть на невесту, пришло всё село. Да и Александр Киприянович, как занялся кочеваньем, в Дудинском появлялся редко. Товарами обоз загрузит, Юрловых и брата Кешу проведает — и опять в тундру. У церкви стояли двенадцать оленьих и собачьих упряжек, украшенных разноцветными лентами с колокольчиками. На последней нарте бочонок с вином, на крышке лежал ливер и стояли десять деревянных кружек. Иннокентий сначала наливал вино в кружки, а затем накачал ведро, чтобы удобнее было потчевать селян после венчания брата.

В церкви тепло потрескивают свечи. Отец Николай, переведённый консисторией из Хатанги в Дудинское на замену Александру Покровскому, не спеша, с достоинством, ведёт обряд. Когда молодые обменялись кольцами и вместе с восприемниками[16] Дмитрием Сотниковым и его женой Василиной вышли на улицу, их осыпала зерном и серебряными монетами Александра Порфирьевна Юрлова. Прихожане кричали «ура» и искали серебро в снегу. Прямо у входа на колокольню их поздравили приказчик Сидельников и Мотюмяку Хвостов с женой Варварой, староста церкви Иван Никитич Даурский и каждый, кто сумел дотянуться до молодой пары. И только Петр Михайлович, и Авдотья Васильевна стояли осторонь и виновато смотрели на послевенчальную суету. Они заметили в прихожанах явную неприязнь к их неучтивому присутствию.

— Пойдём домой, Пётр Михайлович! Люди глазами съедают нас! — попросила Авдотья Васильевна и взяла мужа под руку.

А Иннокентий Киприянович налево и направо разливал вино, угощая прихожан за здравие молодых:

— Пейте, пока бочка не опустеет! — кричал молодой виночерпий, водя перед людьми кружкой. — За совет да любовь!

Люди подходили к молодым, желали добра и счастья и тут же опрокидывали в себя полные кружки. Никто не расходился по домам. Кто-то пустился в пляс, а кто-то заводил песню. Мужики важно курили трубки и степенно пили вино. У Степана Петровича Юрлова текли по щекам и оседали на бороде слёзы радости:

— Киприян Михайлович! Если ты меня сейчас слышишь, я выполнил твоё завещание. Твой старший сын женился! — и перекрестился. Потом обнял молодых и прошептал: — Берегите друг друга!

Прихожане долго пировали у церкви, а молодые с родственниками уехали на упряжках в Мало-Дудинское.

Шестёрка белых оленей с Елизаветой и Александром шла первой. Вились праздничные ленты на ветру, скрипел на гармонике Дмитрий Сотников, слышались весёлые голоса и смех. Елизавета изредка взмахивала хореем. Олени и так ходко бежали по накатанной дороге. Проскочили выселковое кладбище и выскочили на покатый берег Дудинки. Перед глазами открылась белая бескрайность.

— Пусть будет вот такой же бескрайней наша жизнь, Саша, как эта тундра!

— Тундрой я только и живу! Не будь её, не стал бы купцом! — ответил Александр. — Только в ней я себя человеком чувствую!

Он обнял Елизавету и поцеловал в губы. Она развернула упряжку, взмахнула хореем, и белые быки пошли вскачь вдоль единственной улицы выселок. Резко остановились у избы Степана Юрлова. Здесь их уже поджидали остальные упряжки.

— Я тебя прокатила с ветерком впервые! Понравилось?

— Понравилось. Ездишь лучше своего брата Василия. Чуть в снег не слетел! — ответил Александр Киприянович.

— Не слетишь, если я буду всю жизнь управлять упряжкой!

— Согласен! Только к торгу не имей касания. У меня в тундре свои законы. Я там не признаю родни.

— Да ладно, не серчай, муженёк! Коль купец, то торгуй — пока торгуется, кочуй — пока кочуется. Только помни, мой совет — не пустомеля. У меня особое чутьё. Оно сильнее собачьего. Только собака чует, что уже произошло, а я чую, что будет. Понял? Не хмурься, а помни! Теперь зови гостей в избу! Гулять будем!

Глава 3

Иннокентий Киприянович, достигнув совершеннолетия, получил причитающуюся часть имущества, деньги, завещанные отцом. Он с тринадцати лет служил у брата приказчиком и учился у Стратоника Ефремова. На службе Иннокентий прислушивался к советам мудрых наставников, Алексея Митрофановича Сидельникова и Дмитрия Константиновича Сотникова, осваивая тонкости купеческого ремесла. В отличии от старшего брата он был хрупче собою, голубоглазый, с копной льняных волос. Всем, кто с ним общался, он казался светлым и чистым. Голосом тих, раздумчивый и рассудительный. Взрослея, он понял, что торг в низовье шкодливый для людей. Непомерными ценами и вечным ущемлением людской совести. «Продаёшь товар, пытаешься людям смотреть в глаза, а мои совестливые очи не выдерживают взгляда обманутого покупца и невольно косят в сторону, прячась от стыда. Почему у меня такое пошлое ремесло?» — не раз думал Кеша, торгуя в лавке. Он клял себя, что служит бессовестному делу, и за грехи земные будет наказан Богом и людьми. Но совестливых купцов в низовье единицы или совсем не стало. Перевелись они после смерти его отца. А сейчас состязаются друг с другом, кто дороже товар продаст, кто ловчее объегорит тунгуса. А попробуй, продай дешевле других! Тебя тут же слопают, как налим наживку из своего же собрата. За нарушение круговой поруки тут же пустят под береговой откос твоё торговое дело. Пустят с такой крутизны, что больше не поднимешься! Для себя он держал одну мысль: лучше продать больше товару, но дешевле. И людям впору, и товар уйдёт подчистую. Не успеет залежаться в балаганах.

— Дорожиться — товар залежится! — любил наставлять Алексей Митрофанович. Но ему перечил Дмитрий Константинович Сотников: — Продешевить — барышей не нажить!

Иннокентий Киприянович анализировал эти и противоположные по своей сути советы и брал из них среднее, наиболее рациональное, что пригодится в торговом деле. Он регулярно записывал дельные наставления приказчиков в тетрадь, названную им «Торговый катехизис». И, открыв своё дело, нередко сверял мысли с этой тетрадкой, принимая какое-либо важное решение. Множество советов оправдывались в повседневной жизни молодого купца.

Он закупил оптом у енисейских торговцев Александра Кытманова, Иннокентия Абалакова, Павла Трофимова, Виктора Данилова, Трифона Савельева товары разного ассортимента, пользующиеся спросом у имбатских остяков и левобережных юраков, и начал торговать летом на Верхне-Имбатском участке в станках, расположенных по берегам Енисея. Квартировал в доме Тимофея и Данюхи-стряпухи, которые дали жизнь троим сыновьям и по-прежнему выезжали каждое лето рыбачить на Бреховские острова. Тимофей стал старшиной артели, сменив постаревшего Семена Яркова. На своих четырёх шитиках Иннокентий шёл по течению реки, заходил в тайгу по малым рекам, доставляя товар прямо на летовья остякам и юракам. Он не скупился на деньги, как старший брат, продавал чуть дешевле. Пока его не брали в расчёт другие торговцы, не видя в нем конкурента, сумел отладить свой торг и начал получать весомый доход. Товар доставлял закупщикам добротный, ходовой и незалежалый. Он арендовал в Верхне-Имбатске балаган и вёл торги по всему участку от станка Осиновского до села Монастырского, где находились свыше двух тысяч двухсот русских и инородцев. Только в Нижне-Чутском тунгусском, Нижне-Имбатском, Подкаменно-Тунгусском, Верхне-Имбатском остяцких родах кочевало девятьсот шестьдесят пять инородцев.

Брал он на себя и левый берег Енисея от станка Ананьево и до Енисейского залива, где кочевала юрацкая орда.

Иннокентий Киприянович не любил людской суеты и многолюдья. Да и старался быть подальше от «недремлющего ока» своего дяди Петра и смотрителя Дудинского участка Головлёва.

В сорока восьми верстах от Дудинского, вниз по Енисею, в малолюдном станке Ананьево он построил пятистенную деревянную избу, крытый двор, баню.

Приобрёл четыре лодки-трёхтонки, два ставных невода, около пятидесяти рыбных снастей, семьсот саночных оленей. Приказчиком взял Михаила Степановича Наумова, енисейского мещанина. Он нанимал батраков на зимнюю и летнюю рыбалку, засолку рыбы, занимался скупкой пушнины, бивней мамонта, вязиги у левобережных юраков, сдавал в кортом саночных оленей.

Хозяин в Ананьево приезжал редко, особенно летом, полностью положившись на вёрткого приказчика. А зимой, между аргишами по юрацким стойбищам, жил в своём огромном доме. Торговля на Верхне-Имбатском участке забирала всё лето, начиная с ледохода. Как только очищался ото льда Енисей, купец с двумя приказчиками и восемью гребцами шли самосплавом четырьмя гружеными шитиками вслед за мелкими последними льдинами. Успевали первыми, опережая хватких енисейских торговцев. Распродав товары, нанимали собак и на бечеве возвращались против течения к своему товарному лабазу. Быстро забивали кладью шитики и направлялись по свежим станкам и остяцким стойбищам. Позже, в разгар лета, чтобы не гонять взад-вперёд шитики, рейсовым пароходом, идущим вниз, доставляли товары до станка, где их ожидали Иннокентий Киприянович с приказчиками и гребцами. Шестьсот-семьсот пудов товара опять грузили в лодки и отправлялись вниз, продолжая меновую торговлю.

Иннокентий Киприянович сам был не охоч к вину и не торговал им, хотя остяки возмущались, что нет хмеля. Потом привыкли и встречали шитики Сотникова на трезвую голову, вели мен, считая всё до единой копейки. Купец давал часть товаров в долг, доверяя остякам и юракам, вёл шнуровую книгу, где каждый расписывался под своим долгом. И остяки сдавали пушнину только молодому купцу, не торгуя ни с пароходами, ни с другими офенями. Он не стал испытывать судьбу, видя нелёгкую жизнь инородцев, писать прошение Енисейскому губернатору о выдаче патента на торговлю вином, как это делали другие купцы. Туруханский пристав тщательно следил за провозом товаров на пароходах, штрафовал нарушающих запрет пароходчиков и хитрых купцов, снимал винные бочки на берег под арест. Старший брат и его приказчики не раз совали взятки приставам и полицейским, а те закрывали глаза на нарушение закона, разрешая провозить вино в потайных трюмах.

С юраками младший Сотников вёл торг зимой, загружая семьдесят оленьих нарт товарами, и доходил до самого Поликарпова. На этот станок ко времени подхода обоза приезжали тазовские юраки и вели мен на песца, мамонтовую кость, белужий жир и вязигу.

В Дудинском у него появилась зазноба Аннушка, дочь сельского старосты Михаила Иванова. Они вместе обучались грамоте у Стратоника Ефремова и уже тогда были тайно влюблены друг в друга. Потом Анна закончила открывшуюся в Туруханске церковно-приходскую школу и возвратилась в Дудинское.

Когда по делам службы Иннокентий появлялся в Мало-Дудинском, то, навестив стареющих Юрловых, шёл в Дудинское, в гости к Анне Михайловне. Аннушка строгого воспитания, застенчиво опускала глаза и вежливо встречала у порога молодого купца, предлагала снять шубу, шапку и почаевничать. На столе появлялись самовар, туески с пряниками и мёдом, вязка баранок. Часами пили чай и вели неспешные разговоры, вспоминая горенку псаломщика, где они постигали чистописание, арифметику, русский язык. Аннушка доставала свои тетрадки с каракулями и показывала Иннокентию. Они хохотали, разглядывая писанину, детские рисунки и вырезки из бумаги, похожие на песца, волка, медведя, собаку. Потом переходили к взрослым делам. Молодой купец рассказывал об остяках, о том, как он торгует, сколько продал в Енисейске бочек солёной рыбы и что по весне его олени дали приплод в шестьдесят телят. Намекнул девушке, что хочет увеличить торговый оборот, чтобы стать купцом второй Енисейской временной гильдии. Анна слушала рассказы, в которых он уже повторялся, потому что жизнь шла монотонно и однообразно. И ждала, когда же он расскажет о целях его частых визитов к ней. Ему скоро тридцать, а он, кажется, и не думает о женитьбе. Однажды осмелев, она задала каверзный, показавшийся ей нелажим, вопрос:

— Кеша, ты взахлёб рассказываешь о своей службе. Неужели у тебя сузился круг интересов до муки и рыбы? Ты же у Стратоника Игнатьевича выглядел умненьким мальчиком. Я думала, далеко пойдёшь! Ладно, может, сиротство наложило на тебя отпечаток и ты поставил цель продолжать дело отца. Если так, то похвально! А если тебя затянуло сквалыжничанье? Это низко и противно! Ты ходишь по всему Енисею. Неужели тебе в душу не запала ни одна девица?

Он нежно посмотрел на неё и удивился вопросам:

— Нет, Нюта! Сейчас у меня цель — стать богатым купцом. Ей подчинены мои устремления. А круг интересов по-прежнему широк. Я встречаюсь с разными людьми: и с капитанами судов, и с купцами, и с золотодобытчиками, и с рыбаками, и с политссыльными, и со священниками, и с самоедами. От каждой встречи я что-то беру для себя. Я и от наших встреч многое взял. Я глубже понял тебя, а ты меня — пока нет. Вот приходит сухарь-купец, и всё — о своём торге. Нет, моя дорогая Нюточка! Никого я присматривать не собираюсь. Неужели ты думаешь, что прихожу к тебе чай пить, в шашки да в карты сыграть? У меня времени нет на такие пустяки! Я прихожу тебя увидеть. Полюбоваться твоей красотой. Неужели не чувствуешь, что я ещё со времён Стратоника влюблён в тебя. Пусть по-детски. Но уже тогда я с любовью помогал решать задачи, приносил нужную книгу, обогревал дыханием твои руки, застывшие на морозе. Сейчас и мне, и тебе это кажется смешным. Но тогда ты так была люба мне.

Аннушка засмеялась. Засмеялся и Иннокентий, глядя влюблёнными глазами на сидящую рядом бывшую маленькую Нюту.

— А теперь, выходит, не люба, Кеша? Мне снова стать маленькой Нюткой? И снова будешь дышать на мои руки? — спросила Анна. — Если бы не спросила о девицах, наверное, и сегодня бы промолчал?

— Пожалуй, не признался бы! Считаю, время не пришло, но хочется, чтобы ты меня ждала. Я обещаю греть твои руки, если застынут! — серьёзно сказал он. — Ты смеёшься, а мои детские устремления и сейчас выглядят по-взрослому. Разве не любовь — помочь в чём-либо и согреть дыханием твои руки. А согревая, коснуться губами.

Анна поняла, Иннокентий — человек осторожный и ничего не делает с кондачка. Он наперёд знает, когда и на ком женится, куда повезёт невесту. «Осмотрительный малый», — подумала она и, смущаясь, опустила глаза.

— Я тоже думаю, это любовь! И руки, и себя отдала бы тебе для согрева, не задумываясь. Но ты молчал год, два, три, пять. Я начала терять уверенность в себе. Стала считать, что детское увлечение — сон, игра воображения и осталось там, где-то далеко, в псаломщиковой горенке. Я взрослела, но в сердце по-прежнему оставался ты — единственный и желанный. И даже если бы ты любовью обошёл меня, я вряд ли заметила бы другого молодца. Наверное, так и сидела бы всю жизнь у окна, кружева вязала да тебя поджидала.

У Иннокентия гора с плеч свалилась. Он столько лет стеснялся объясниться с Анной, не знал, какие добрые слова вложить в признание, боялся, что Анна надсмеётся над ним. А она сама страдала его молчанием.

Теперь Иннокентий чаще появлялся в Дудинском. Летом, по воде, он хоть три дня в месяц, но гостевал у Ивановых. Иногда оставался на ночлег и с оказией уходил вверх, туда, где вели торг его приказчики. Каждый раз привозил Анне Михайловне заковыристые подарки, каких в селе не видывали. Он хотел, чтобы Анна восхищалась невидалью, гордилась ею и всегда помнила о нём. А девица любовалась золотыми серёжками, серебряным нательным крестиком, наручными часами в перламутровой оправе, кожаными сапожками на остром каблуке, миниатюрным флакончиком французских духов в коробочке с мягкой подушечкой. Иногда они прогуливались к старикам Юрловым, запасали их речной водой, кололи и складывали в поленницы дрова, убирали в избе. Старики подслеповато посматривали на Анну и шушукались, видно, не зря Кеша с этой девицей ходит!

— Наверное, невесту завёл! — сказал более знающий мужицкие выходки Степан Петрович. — Через две зимы тридцать, а он ещё ходит принюхивается. Хочет хорошую отыскать.

Александра Порфирьевна, крестясь, говорила:

— Аннушка — ничего! Прытко в избе управляется! Может, не такая бойкая, как Сашкина, но надёжная — не вертихвостка!

Однажды Иннокентий с Анной привели в избу Юрловых батрака и назвали его Константином.

— Степан Петрович и Александра Порфирьевна! Он будет вам служить и домашние дела будут на нём кроме кухни. Я буду ежемесячно платить жалованье, а когда женюсь на Аннушке, то заберём вас в Ананьево.

— Спасибо! Но мы уж тут век доживём! А на вашей свадьбе хотелось бы чарку выпить, если Бог к тому времени не приберёт! — сказал Степан Петрович. — А за работника — спасибо. Иногда нам пособка нужна.

Потом хитровато подмигнул Иннокентию:

— А невеста-то Аннушка?

— У меня другой нет! — ответил Кеша и прижал Анну.

— Я-то сразу скумекал! — сказал Степан Петрович. — У меня глаз по этому делу намётан. Это Михаила Ивановича, нынешнего старосты, дочь?

— Да, дедушка! — ответила Аннушка.

— Отец-то у тебя мужик серьёзный и авторитетный. Если ты в него, то жить с Иннокентием будешь счастливее, чем мы с бабкой. А нас счастье — не обошло! Ты, Кеша, кланяйся своему тестю да здоровья ему пожелай за Аннушку. Скажи, Степан Юрлов сдаёт потихоньку. Годы берут и своё, и моё. Глохну на ходу.

— Ничего, Степан Петрович! Ваши годы подождут. Вон дядя Петя моложе вас, а тоже к земле клонится. Время никого не милует. Гнёт, не смотрит, кто ты. Царь или батрак! — сказал с грустью Иннокентий Киприянович. А затем глянул на своих стареющих опекунов и добавил:

— Теперь будьте здоровы, Степан Петрович и Александра Порфирьевна! Даст Бог, загляну в июле! Главное, не болейте! Константину сами расскажете, чем заниматься. Бывайте!

И они с Аннушкой вышли на улицу.

* * *

Александр Киприянович с Елизаветой Никифоровной ждали ребёнка. Перед уходом в тундру, в конце октября, Александр Киприянович, поглаживая жену по съезжающему вниз животу, сказал:

— Лизань! Если без меня родится сын, назови в мою честь Александром, а коль дочь, то — Екатериной. В честь матери моей.

— Может, хватит в семье одного Александра. Буду я вас кликать: Александр первый, Александр второй. Скажут, над царями глумлюся. Я же дочь политссыльного.

— Ты жена купца Сотникова. А это — не глумление. Наоборот, почтение царям. Правда, жизнь у них закончилась не по-людски. Один в Таганроге умер внезапно, а второго — бомбой убили. Но будем надеяться, и я, и наш первенец умрём восвояси, — сказал Александр Киприянович.

— Типун тебе на язык! — обиделась Елизавета Никифоровна. — Живи столько, сколько Бог отмерил, а ребёнку скажу после родов.

В марте, когда дни равняются с ночами, а солнце светит дольше, чем звёзды, у Елизаветы родился сын. Легко, без натуги и без материнских стонов. Видно, оттого, что лицом похож на мать: курносый, с вьющимися волосиками, лицо вытянутое и губки сложены по-матерински. Брови по середине изогнуты уголками, шея длинная. Долговязым видится парень.

Александру Киприяновичу передали весточку в тундру о сыне, но покинуть обоз он не мог. Оставалось объехать два стойбища, а потом можно возвращаться домой. В середине апреля он появился с обозом в Потаповском. Угостил вином каюров и приказчиков, всю родню Ивановых и отправил оленьи упряжки в Дудинское, оставив до заберегов лишь пять для домашних нужд.

Натешившись после тундры с женой и сыном, он сел на нарту и привёз из Дудинского отца Николая Серебряникова. После крещения выпили со священником за здоровье раба Божьего, новорожденного Александра. Поднимая рюмку, священник сказал:

— Надо сразу и второго зачать. Мальчик или девочка будет — всё едино. Не скучно будет вдвоём расти. У погодков всегда так. Миролюбием отличаются. А разрыв в возрасте три — пять годков вносит между ними отчужденность. Разницу в интересах.

— Слышь, Елизавета Никифоровна, что отец святой советует?

— Слышу, слышу. Управлюсь ли я с двумя сразу?

— Есть у меня на примете хорошая девица: умная, скромная, работящая. Михаила Иванова, старосты нашего, дочь. Возьмите няней лет на пять. Она и грамоте детей обучит, — посоветовал священник.

— Я подумаю над советом! Но это уже, как второго выношу! — пообещала она мужчинам, сидящим за столом.

А через год, всего через три недели, как над Потаповским появилось солнце после полярной ночи, Елизавета Никифоровна родила второго сына, лицом и даже линиями залысин похожего на отца. Только глаза мягче и добрее. Елизавета не стала ждать мужа, а младший брат Константин привёз из Дудинского настоятеля церкви, и тот окрестил младенца, дав имя покойного деда Киприяна.

Узнав о рождении второго племянника, из левобережной тундры прикатил Иннокентий с подарками. Он с лета припас детские игрушки и подарил их маленькому Александру и крохотному Киприяну. А Елизавете Никифоровне надел бусы из малахита.

— Поздравляю, Лизонька, со вторым сыном и желаю здоровья твоим детям и тебе на благо рода Сотниковых! — сказал Иннокентий и поцеловал невестку в щеку.

— Спасибо, Кешенька, за подарки! Мы постараемся не болеть. Мужики всё же!

Иннокентий погостил дня два, помылся в баньке и собрался уезжать.

— Я хотела посоветоваться с тобой, Кеша! Ты дудинских девиц знаешь больше, чем я. Отец Николай предложил взять в няньки Анну Иванову. Он хорошо отзывался о ней. Ты её знаешь?

Иннокентий задумался: открывать или не открывать карты. Потом решил ответить.

— Знаю. Я с ней к Стратонику ходил. Только она моложе тебя. Девица скромная, умная и работящая. Сможет давать детям уроки.

— Ты точь-в-точь повторил об Анне похвальбу священника. Теперь я верю, её можно брать няней. Я думаю, возьмём её лет на пять.

— Я на больше и не соглашусь!

— А ты, Кеша, здесь при чём? — удивилась Елизавета.

— Она невеста моя! Через пять лет у нас свадьба.

— Ну что ж, значит, гульнём на свадьбе! — обрадовалась невестка. — Ты ей завтра скажи о моём желании. Согласится она или нет?

— Навязывать своё мнение я не буду, но подробно объясню её обязанности, — пообещал Иннокентий. — Привет Александру!

Через месяц в доме Сотниковых появилась няня Нюта, как стал её называть маленький Александр.

Растущие мальчишки не создавали особых трудностей, хотя Иннокентий предупредил Анну:

— Тяжеловато тебе будет не с детьми, а с шиканистыми характерами хозяев. Они друг друга стоят. Так ты не позволяй им сесть тебе на голову. Но и не вступай в супорь. Они замолкают, если не встречают словесного отпора.

Дети сразу привязались к своей няне. Она быстро привила у малышей тягу к сказкам, к рисованию и играм на ковре, лежащем на полу детской комнаты. Елизавета довольна няней, её общительностью с детьми и хозяевами. Она хвалилась и братьям, и их жёнам, что мальчонки растут, дополняя друг друга, вместе играют, вместе кушают, вместе слушают сказки и ложатся спать. Анна приучила их оставлять после себя порядок в комнате. После игры мальчики бережно собирали колокольчики, матрёшки, деревянные зверюшки, рисунки и книжечки сказок в два небольших, стоящих в углу, ящика. Няня, по мере взросления детей, оставляла их одних и исподтишка наблюдала за поведением. Всегда верховодил Александр. Он был резче норовом, всё делал быстро и напористо, во многом напоминая мать. А Киприян, хоть и схож кое в чем с отцом, характером напоминал деда. Глаза внимательные, каждую игрушку вертит, рассматривает, пытается понять суть, насколько позволяет детский ум. Анна, видя его растущее любопытство, рассказывала ему каждый день об одной из игрушек, чтобы постепенно развивать память. Александр легко копировал на бумаге рисунки к сказкам, ловко водя графитовым карандашом в альбоме, подаренном дядей Кешей. Иногда он подходил к стене и рисовал каких-то человечков, лучистое солнышко, оленей с ветвистыми рогами и собачьи упряжки, на которых не раз катала мама. За это иногда попадал в угол, стоял на коленях, просил прощения у тёти Нюты. Но строгая мама Лиза снова брала за ухо, подводила к исписанной стене и говорила, что так поступать нельзя. Рисовать можно только в блокноте, но не на стене.

— Здесь места много. Собака, как собака. Нарты, как нарты. А в тетради маленькие. Меньше, чем на улице. — объяснял Александр желание рисовать на стене.

Мама не могла втолковать сыну, что на бумаге принято рисовать в уменьшенном виде. Это удобнее и быстрей для художника. Зато няня Нюта нашла необходимые и понятные малышу слова. И он понял, что и на небольшом листике можно изобразить настоящих животных: и оленя, и собаку. Главное придать выражение глазам, характерные позы телам и это подтвердить светотенями. Няня Нюта всё, что объясняла, что рисовала, проверяла по глазам мальчишек, насколько они воспринимают новое. И Александр, и Киприян привыкли к Нюте и понимали её лучше, чем мать. А когда начали знакомство с буквами русского алфавита и уяснили, что с их помощью можно самим читать, то, даже играя на улице, они талдычили слова, начинающиеся с изучаемой буквы. Зимой на снегу упражнялись в чистописании. Киприян быстрее схватывал азбуку, чтение слогами, зато Александр считал в уме в два раза быстрее и тратил много карандашей на рисование. Через четыре года, после прихода в дом Анны Ивановой, дети читали по слогам, писали под диктовку предложения и выполняли арифметические действия с цифрами до ста.

Иннокентий Киприянович старался чаще наведываться в Потаповское к Анне, к быстро растущим племяшам, невестке и брату, чтобы вкусить чуть-чуть любви, домашнего уюта и снова вернуться к торговым делам.

* * *

В Сибири продолжалось строительство железной дороги. Правительство организовало морскую экспедицию под руководством лейтенанта Л.Ф. Добротворского для проводки Ледовым морем судов с грузами для сибирской магистрали. Добротворский, готовя экспедицию, заказал Александру Киприяновичу Сотникову уголь для бункеровки судов в Дудинском.

— Наконец и я понадобился России! — сказал Сотников Елизавете, получив письмо от лейтенанта. — Сколько писем я отправил в столицу о необходимости разработки угольных копий! Хорошо, что вспомнили о моем угле.

Весной 1893 года он набирает артель углерубов из должников и во главе с Михаилом Пальчиным и Дмитрием Волиным направляет аргиш к Угольному ручью. Охранявший по просьбе Юрлова рудник, Никита Кожевников с радостью встретил артельщиков. Михаил Пальчин и Дмитрий Болин перво-наперво организовали людей на очистку угольного пласта от снега. Всю весну и лето рубили уголь, ссыпали в кули и увозили на тачках в балаган до следующей зимы. А как выпал снег, пошли обозы с углем на Дудинское. На берегу реки Дудинки, недалеко от ряжевого причала, сложили кули с углем в штабеля и ждали подхода судов морской экспедиции лейтенанта Добротворского. Одной тысячью пятьюстами пудов угля забункеровались пароходы экспедиции, а остальные пятьсот забрал английский капитан Виггинс по двадцать пять копеек за пуд. И Добротворский, и Виггинс хвалили уголь, восхищались теплоотдачей. Машинисты котлов, знающие толк в угле, говорили, что по своим качествам он не хуже кардиффского. Экспедиция Андрея Ипполитовича Вилькицкого, проводившая гидрографические работы в Карском море и в низовьях Енисея заходила в Дудинское, где тоже частично бункеровалась сотниковским углём.

Но это был лишь всплеск активного освоения Северного морского пути и нужд морских пароходов в угле Александро-Невской копи.

Суда енисейских речников, и частные, и казенные, по-прежнему бункеровались углем в Красноярске, и никто из владельцев пароходов, рейсирующих в низовье, не давал заявок Александру Киприяновичу Сотникову. Конкуренты зло вершили свое мерзкое дело. А Северный морской путь из-за дороговизны эксплуатации пока использовался редко. Ждали, когда завершат постройку ледоколов для проводки судов. Сотников же рубил уголь и доставлял в Дудинское, лишь когда поступала заявка от моряков-гидрографов, ищущих наиболее рациональные проходы для судов в Обской губе и в Енисейском заливе. Он разрывался на части между добычей угля, торговым делом и судебными тяжбами, которые захлестнули краевые и губернские инстанции. В донесениях, приходящих из низовья, чёрным демоном маячила зловещая фигура туруханского казака Александра Киприяновича Сотникова.

Только недавно, в октябре одна тысяча восемьсот девяносто первого года, изъяли из производства дело о нанесении им побоев инородцу Лаптукову «за недоказанностью факта преступления», как открыли дело «об оставлении Сотниковым в тундрах в беспомощном положении его приказчика Черняка».

* * *

Когда Иннокентий Киприянович открыл собственный торг, Александр взял на его место приказчиком сына западнопольского переселенца Василия Черняка. Чернобровый приказчик, среднего роста с озорными глазами быстро освоил меновую торговлю, разобрался в приёмах выделки пушнины. И, главное, в тонкостях души инородцев. Он долго привыкал к тундровому неуюту, собственной неухоженности во время кочевания и в мороз, и в пургу, и в оттепель. Бывалые приказчики и каюры знали десятки способов, как хранить себя во время аргишей от обморожений и гибели. Василий же, будучи разбитным малым, до безрассудства смелым, не прислушивался к опытным тундровикам. Говорил, молодость любой мороз пересилит. Он возил металлическую флягу спирта и в дороге прикладывался, чтобы восстановить «температурный баланс». Нередко спирт помогал. Но в тундре беда всегда рядом ходит. Белым призраком встаёт среди снегов, готовая прилипнуть к нерасторопному человеку.

Однажды они аргишили на север по Хантайской тундре. Дул мягкий юго-запад, какие нередко бывают в апреле, напоминая о близкой весне. Воздух потеплел. Солнце вонзалось в снег, образуя слякоть. Тундра вмиг расползлась, обманутая тёплым ветром.

Сотников ехал в балоке, Василий Черняк шёл рядом. Без шапки, тулуп нараспашку, высокие, под самый пах бокари шлёпают по проталинам, проваливаются по щиколотку в воду. Как только балок хозяина застревал в рыхлом снегу, олени в бессилии ложились. Василий мигом очищал полозья балока от налипшего снега и начинал помогать оленям вытаскивать его из западни. Солнце голову печёт, а в бокарях «лягушки квакают». И так целый день месили снег. Устали и люди, и животные. На роздыхе, бывало, купец выходил из балока, вставал на островок сухого снега, оглядывал обоз — и к теплу на полати. А Черняк — день на ногах в мокрой одежде.

Наконец добрались до ближайшего стойбища. Ветер к вечеру развернулся, и пошёл чистый север. Не успели чаю попить, мороз затрещал по отсыревшей клади. Изморозь посеребрила нюки чумов.

Василий вышел из тепла. Бокари схватились морозом. Ноги стали не сырыми, а покрылись ледяной корочкой. Да и в тундре гололёд. Чтобы просушить одежду, надо ночь над печкою держать в чуме.

Приказчик подошёл к Сотникову:

— Александр Киприянович! Я заночую здесь, просушу одежду, а утром поаргишу в другое стойбище. Или дай сухие бокари, малицу, иначе я в такой мороз пропаду.

— Видишь, распутица начинается? Надо быстрее распродать товары и успеть до Потаповского. Ни малицу, ни бокари я тебе не дам! За своими следить надо! Сушить, зашивать. А ты шлёпаешь по лужам и хочешь, чтобы они ноги грели. Собирайся — и в дорогу. За ночь дойдёшь — не околеешь!

— Куда я мокрый пойду? Мороз, аж дыхание перехватывает. И гололёд. Олени ноги порежут, копыта собьют. Не пойду аргишом. Ноги, как култышки, почти не чувствую.

— Не надо было с лопатой шастать по проталинам! На то они и олени, чтобы балок тащить. Скотину пожалел, а себя — нет! Я за них деньги плачу. Не подохнут. Дикий ходит в гололёд — и ничего. Чтобы через час я тебя в этом стойбище не видел.

— Ты же видишь, я в чуме дрожу! — дерзко ответил Василий Черняк.

Хозяин поднялся во весь гигантский рост. Лицо перекосила злоба. Черняк не двинулся с места. Купец без замаха ударил. Голова Василия бессильно мотнулась набок и горячая и липкая кровь, залила рот и нос. Он поднялся, пошатываясь и роняя какие-то бессвязные звуки опухшими, дрожащими и мокрыми губами. Левая сторона лица быстро запухла, затекла на глаз. Сукровица окрасила подбородок и шею. Он дрожал, как в лихорадке.

— Ну, теперь прошёл озноб? Или ещё погреть? — растирая ладони, сказал купец. — И больше не перечь! Я быстро выбью гонор!

— Ты за что ударил? Что промок, вытаскивая твой балок? — зарыдал, сморкаясь кровью, приказчик.

— Отвыкай перечить, когда я говорю. Я здесь хозяин. За непокладистость всех бью. Инородец ты, русский или поляк. Мой кулак глаз не имеет. Понял?

— Я, Александр Киприянович, это припомню. Меня за двадцать один год никто ни разу не ударил. Я не прощу тебе мою кровь! — сказал, всхлипывая, приказчик и вышел из чума.

Черняк ушёл в ночь в другое стойбище. Всю флягу спирта в дороге израсходовал. И ноги натирал, и во внутрь не забывал, но согреться так и не смог. Ноги бесчувственными брёвнами лежали на нартах. Даже костёр на одной из стоянок ничего не дал. Лишь чуть-чуть подсушил бокари да носки меховые. Ноги, покрытые красновато-синим отливом, так и не ощутили тепло. Когда подъехали к стойбищу, Василий уже не мог встать на ноги. Он ползком добрался до ближнего чума и потерял сознание. Хозяйка уложила его у горящей печки. Еле-еле стянула схваченную морозом сырую одежду, укутала в пуховые одеяла. Потом ноги смазала гусиным жиром и обмотала мягким выпортком. Очередь дошла до рук и лица. Пальцы не гнулись, лицо покрылось коричневой коркой. Он стонал, катался по шкурам от боли. В пальцы впилась, будто тысяча иголок. Это стали отходить руки. Пальцы правой ноги почернели, а левая ступня обуглилась наполовину. Через день на ногах лопнула кожа, отделив от себя мертвечину.

Черняк пролежал в бреду более суток. Очнувшись, выглянул из-под пухового одеяла и огляделся. В печке трещали сухие дрова, позвякивали крышками кипящие чайники. Рядом сидела женщина и штопала его бокари. Хозяйка чума обрадовалась:

— Очухался, слава Богу! Лицо отошло, руки — тоже! А ноги омертвели. Чёрные пальцы на обеих ногах. Правда, на левой чернота пошла дальше. Скоро гнить начнут. Тебя надо к лекарю. Где твой Ландур? Отправил тебя на смерть, а сам ушёл. Заезжали гости, чай пили. Говорили, что с длинным обозом видели его в тундре. Почему оставил тебя?!

— Не знаю! Думает, уже сдох к шайтану. У тебя где хозяин? Надо добраться в Потаповское. А там — в Туруханск. К лекарю грамотному.

— Мукто уехал силки проверять. Куропатка нынче попадается. Чай будешь? Мясо будешь? — спросила она у Черняка.

Тот кивнул и попытался выбраться из-под одеяла.

— Лежи! Я подам еду. Такой молодой, а уже калека. Кто по тундре ходит в мокрых бокарях? Жаль, теперь ты отходился, — причитала она, накрывая низенький столик. — Мог бы совсем околеть.

Подкрепившись, Василий, ползая на коленях, продал оставшийся товар, всё записал в тетрадь, попросил каюров увязать на нарты кули с мехом и мамонтовыми бивнями. Надел сухую одежду и стал ожидать хозяина. Вернувшись с охоты, Мукто заупрямился:

— Олень плохой, снег липкий, дорога длинная. Пусть твой Ландур забирает. Зачем бросал одного в тундре? Меня обидел! Не хочу ему делать пособку!

— Сотников — плохой, а приказчик — больной. Спасать надо, помрет иначе! — встала на защиту хозяйка.

— Ладно! — сдался хозяин. — Твои каюры пусть аргишат с обозом, а мы с тобой на лёгких иряках поедем быстро.

Хозяйка вновь смазала Черняку ноги гусиным жиром. Они опухли и не входили в бокари. Мукто с женой уложили приказчика на нарту, завернули в одеяло, а сверху укутали оленьими шкурами.

— Привяжи его верёвкой к нарте, чтобы не слетел по дороге! — советовала жена.

Больной поблагодарил хозяйку за лечение и подарил пустую железную флягу:

— Возьми на память. Мне теперь ни к чему!

На вторые сутки догнали аргиш Сотникова.

— Забирай своего человека, Александр Киприянович! — крикнул каюр. — Совсем плохой лежит. Лекарь нужен.

— У меня лекаря нет! И упряжки заняты. Вези сам в Потаповское. Мне ещё надо зайти в три стойбища.

Он даже не подошёл к нарте, на которой лежал приказчик. Лишь Михаил Пальчин подъехал на иряке:

— Что с тобой, Василий?

— Ноги обморозил. Жена Мукто сказала, окалечился. — Из глаз выкатились две крупные слезы. — Ноги уже не отойдут.

— Коль хозяину нет дела, то я прошу, Мукто, доставь его в Потаповское. Он оплатит за упряжку.

— Сотников у вас зверь. Я б минуты не стал ему служить. Людей бьёт, в тундре бросает. Он плюёт на все наши обычаи. Он у людей рождает одно зло! — прошептал Мукто. — Шайтан, а не человек.

— Знаем! — ответил Михаил Пальчин. — Отец человек был, а этот пропитан жестокостью. Но найдём и на него управу! Вся тундра гневается. Прощай, Василий! А может, лекари вернут ноги. И мы ещё походим по тундре. Будь здоров!

Пальчин взмахнул хореем и погнался за уходящим обозом.

Василия Черняка, после Туруханской больницы, направили в Енисейск. Обмороженные ноги разлагались, издавая сильное зловоние. Хирург Енисейской губернской больницы во время обхода снимал пинцетом слои кожи с ногтями, потом в пинцете оказались пальцы.

Хирург удрученно сказал:

— Василий Иванович, к сожалению, нет никакой надежды на спасение ваших ног. Гангрена. Придётся убрать пальцы правой ноги и переднюю часть левой ступни. Уважаемая Нина Андреевна! Готовьте больного к операции.

Белокурая Нина Андреевна сделала пометку в тетрадке и тихим голосом сказала:

— Василий Иванович, на следующей неделе, в среду.

Три операции перенёс Василий Черняк, лишившись, как и предсказывала инородка, полностью пальцев правой ноги и половины левой ступни. Он плакал после каждой операции, глядя на свои забинтованные култышки. А виновник трагедии, будучи в Енисейске по торговым делам, даже не заглянул в больницу. И тогда Василий написал донесение Туруханскому отдельному приставу: «О моем избиении Сотниковым и оставлении в тундре в беспомощном положении». Пока проводили дознания, пока ходили бумаги из Туруханска в губернский суд и обратно, прошло три года. И только двадцать второго июня одна тысяча восемьсот девяносто пятого года Енисейский губернский суд принял приговор, который определил:

1. Сотникова, на основании первой части тридцать восьмой статьи Уложения о наказаниях, подвергнуть тюремному заключению на шесть месяцев, но за силой первого параграфа четвёртой статьи Всемилостивейшего Манифеста 14 ноября 1896 года, от этого наказания освободить.

2. С подсудимого Сотникова за период времени с первого ноября одна тысяча восемьсот девяносто третьего года по день решения дела то есть, по двадцать второе июня одна тысяча восемьсот девяносто пятого года в удовлетворение гражданского иска взыскать в пользу потерпевшего Черняка двести девяносто пять рублей пятьдесят копеек, а затем производить от Сотникова в пользу того же Черняка взыскания: или ежемесячно по пятнадцать рублей или ежегодно по сто восемьдесят рублей по день смерти Черняка.

После суда Александр Киприянович рвал и метал. Из-за своей жадности выдать Черняку запасные бокари и малицу, из-за врождённой неуступчивости людям он вынужден выплачивать приказчику сумасшедшие деньги.

«А если он протянет лет тридцать, на него уйдёт пять с лишним тысяч рублей. За такие деньги я мог бы купить двухэтажный кирпичный дом в Енисейске и сдать в аренду! — думал он и чесал пятернёю лысеющую голову. — Лучше бы он совсем околел. Или адвоката надо было нанять опытного из Иркутска. Может, он меня бы и освободил от гражданского иска».

Он в одиночестве сидел в своём доме в Енисейске, пил водку, грохал кулаком по столу и грозился неизвестно кому:

— Обложили. Травят, как свирепого волка. Подождите! Вы у меня, законники, попляшете! Начну золото добывать, все будете передо мной шапки ломать! И приставы, и прокуроры, и губернатор! Я научу понимать зло, даже затаившееся. Даже в зародыше. Пусть себе в урон, но научу! Был бы отец с матерью или Стратоник Игнатьевич. Они советами удержали бы меня от жестокостей. Но теперь уже никто не удержит!

Закурил, посмотрел на отцовские часы и вспомнил рассказ Гаврилы Петровича, высаживающего как-то пассажиров с парохода «Николай» в Потаповском. Сошёл на берег и сам шкипер. Решил посмотреть, как обжился Александр Киприянович на новом месте. Зашёл, походил по горнице, по дому, заглянул в детскую. Ахнул, увидев двух мальцов, играющих на ковре, и няню Нюту.

— Ну и время летит! Недавно ты, Киприяныч, под стол пешком ходил. А уже твои дети скоро будут мужиками.

Он достал из пакета два альбома для раскраски и две коробки цветных карандашей:

— Это тебе, Сашок! А это тебе, Кеша! От дедушки Гаврилы-шкипера! Рисуйте, раскрашивайте. Я на обратном пути посмотрю, что получилось?

Елизавета Никифоровна накрыла стол. Александр Киприянович налил три чарки.

— Давайте, по глотку за встречу! За ваше здоровье и за ваших детей! — поднял чарку Гаврила Петрович. — Дом у вас получился не хуже отцовского. Я рад, что ваши дела идут споро, хоть и мечтал ты, Саша, по рассказам отца, по морям ходить. За вас, друзья!

Выпили. Александр Киприянович взгрустнул:

— Да, хотел! С гибелью родителей всё перевернулось. Пришлось бросить якорь в Потаповском. И ходить не по морю, а по тундре. Да провожать глазами пароходы, идущие мимо моего станка. Это и есть предел моей мечты.

Гаврила Петрович достал из кармана висящие на цепочке часы, нажал кнопку и открыл циферблат. Послышался тихий звон, потом он усилился. На перезвон к обедающим заглянули Александр и Иннокентий, впервые услышавшие мелодию.

— Музыкальные часы? — спросил маленький Александр.

— Да! — протянул тот металлический кругляшок.

— Вам нравится колокольный звон, детки? — спросила мать.

— Да, мама! Почему у нас нет таких часов, папа? — поинтересовался Иннокентий.

— У меня есть другие, правда, без музыки, — сказал отец. — У вашего деда были похожие.

— Ну, мне пора, дорогие хозяева! Спасибо за угощение! Может, на обратном пути загляну! — Шкипер спрятал часы в карман.

Александр Киприянович сказал:

— Я провожу, Гаврила Петрович!

Вышли на улицу. Комары тучами висели у дверей, норовя попасть в сени, но марлевая штора сдерживала их. Направились к угору. Ветерок с Енисея отгонял комаров, не давал мешать разговору.

— Откуда у вас эти часы, Гаврила Петрович? — спросил хозяин.

— Давай закурим, и я тебе расскажу.

Они набили трубки, прикурили, настраиваясь, будто на долгий разговор. У Сотникова горели глаза. Ему казалось, Гаврила Петрович нарочно медленно набивает трубку, лениво зажигает серянку. Купец с нетерпением смотрел на свисающую из кармана золотую цепочку, хранящую, может, тайну гибели его родителей.

— Гаврила Петрович, я заждался. Сгораю от нетерпения! — наседал купец.

— Не торопись! Пароход без меня не уйдёт. Дай собраться с мыслями. Ведь лет пятнадцать минуло.

Он вынул трубку изо рта:

— История короткая, как полярное лето. В год смерти твоих родителей, в мае, мы стояли в Енисейске под загрузкой. Готовились двумя баржами на буксире пройти за ледоходом до Дудинского. Я тогда, если помнишь, ходил на маленькой баржонке. Сезонников ехало в низовье тьма-тьмущая. Забили все щели на пароходах и баржах. Спали, даже в машинном отделении, помогая кочегарам уголёк в топку бросать или дрова. У меня на двух баржах клади — под завязку. Одним словом, капитаны уже не брали пассажиров. Стою у трапа, слежу за погрузкой. Ко мне подходит мужик. Морда холёная. Чувствую, не выработанный где-нибудь на рыбалке или приисках. Просит до Дудинского взять. Говорит, что даже на шитиках, которые пойдут на буксире, нет ни одного места. Я отказываю. Говорю, мною установленные порядки на барже я не нарушаю. Не могу брать людей, когда у меня вместе с товарами ружейные припасы. Тогда он сказал, что служит батраком у Сотникова. Достаёт из кармана эти часы и говорит, мол, я бы тебе их подарил, но вижу, ты мужик упрямый, неподкупный и свои принципы блюдёшь. Давай сделаем мен. Я посмотрел: часы с боем, цепь золотая. Хотя я на золото не падкий. А у меня тоже есть английские. Единственная память осталась от морских походов. Жалко стало. А он мне эти часы в карман положил. Когда поменялись, он-то и рассказал о смерти твоих родителей. Царствие им небесное.

Гаврила Петрович перекрестился:

— Довёз я его до Дудинского и больше не видел. Но понял, мужик он скрытный.

Александр Киприянович молчал. Глаза полнились слезами.

— Киприяныч, неужто история такая слезливая?

— Слезливая, дядя Гаврила! Это часы отца!

Гаврила Петрович опешил: «Сколько лет ходил мимо Потаповского с этими часами в кармане и не знал их истинного владельца».

— Сейчас приду в Дудинское. Может, он там до сих пор батрачит. Я с него душу вытрясу! — закричал Гаврила Петрович.

— Нет его там! Дядя Петя давно его в Минусинск спровадил. От греха подальше. Он теперь приказчиком в мучном лабазе. По-прежнему как и вы, у Петра Михайловича в услужении.

— Я никому никогда не служил, дорогой Сашок! Я служу делу, какое мне по нраву. Часы возьми! Как память об отце!

— А чтобы шкипер без часов не остался, обещаю вернуть ваши английские, если они живы. Я с Акимом сам дознание проведу. Дяде — здоровья! Пусть живёт, пока не услышит моё обвинение.

Гудок позвал шкипера на судно.

* * *

Александр Киприянович выпил ещё рюмку. Чувствовал себя растоптанным людьми, которые не стоят и его мизинца ни по силе, ни по уму. «Почему же жизнь так несправедлива, так жестока ко мне? — задавал он себе вопрос, с остервенением гнул пятаки и бросал их на стол. — Неужели из-за этих денег. Я сам вырос на зависти и от неё страдаю».

Сотников достал из кармана часы, открыл крышку и поставил бой. На душу легло умиротворение. Он глядел на хронометр и как бы спрашивал у невидимого отца:

— Ответь, тятя любимый. Чем я не угодил Богу? За что он наполнил моё сердце жестокостью? Почему все ожесточились против меня?

Перевёл взгляд на икону Николая Чудотворца и, увидел в нём живого отца, затвердил:

— Лишь Стратоник да Степан Петрович пытались наставить. Теперь Юрлов приказал долго жить, а Стратоник уехал в верховье Енисея. Везде царствует насилие. А оно обернулось против меня. Я стал страшилищем для людей. Пугалом для низовья. Завтра ухожу к твоему убийце. Прошу, не осуждай меня своей добротой. Жестокость твоего брата, его алчность сгубили и тебя, и твою доброту во мне. Мною правит месть. Месть людям. А ты многое в жизни прощал им. Но они не простили тебя.

Он перекрестился и захлопнул крышку отцовских часов.

Утром Александр Киприянович был на пристани. После тяжёлой ночи гудела голова, чувствовалась тяжесть в теле. Не от выпитого вина, а от душевного битья, которому подвергался он за последние пять лет. Взял билет в каюту первого класса, оставил там саквояж, позавтракал в ресторане и поднялся на верхнюю палубу. Сел под зонтиком и наблюдал проплывающие зелёные берега. Прохладный ветерок шевелил редеющие кудряшки, прогоняя ночную усталость, и наполнял тело бодростью. Он поднялся с кресла, зашёл в рубку и попросил у рулевого бинокль.

— Дайте на минутку! Посмотрю на тот обрыв. Там лежат мои отец и мать.

Он долго смотрел на берег, где виднелись три выбеленных солнцем креста. Опустил бинокль. Перекрестился. И попросил: «Благословите на кару Божью!»

Надрывалась паровая машина, захватывало воду гребное колесо. Пароход упрямо пробирался против течения, как Александр Киприянович вопреки мудрости жизни.

Через трое суток он прибыл в Минусинск. Пристань переполнена людьми и подводами. Выждал, пока рассеются пассажиры и встречающие, незаметным сошёл на берег. Сегодня ему хотелось быть невидимым для людей. На извозчике прикатил в двухэтажную рубленую гостиницу. Завтракать не стал: волнение подступало к горлу. Перво-наперво пошёл посмотреть мучной лабаз дяди. У его ворот четыре подводы. В проём тяжко входили грузители с кулями на спине, а оттуда возвращались с белыми от муки затылками. Один стоял на подводе. Он легко забрасывал кули на спины чуть пригнувшихся мужиков. Подводы менялись одна за другой. У лабаза постоянно вертелись люди. «Надо ждать вечера», — решил Александр и примостился у заплота покурить. До обеда насчитал десять телег, разгрузившихся в Акимов балаган. «Значит, и после обеда будет не менее», — прикинул он. Затем сходил пообедал и снова засел у заплота. Выжидал, когда закончится вереница подвод. Солнце клонилось к закату, удлиняя тени. «Слава Богу, солнце скрылось. Хоть в теньке посидеть. А то из-за этого Акима потом изойдёшь, — думал Сотников, вытирая лоб и шею. — И мушва надоела, хуже наших комаров».

К вечеру, когда последняя порожняя подвода и стайка грузителей покинули балаган, Александр Киприянович, оглядываясь, вошёл в дверь. Склад наполовину забит штабелями кулей с мукой. В маленькое единственное окошко, посаженное на фронтоне, почти у самого потолка, пробивался угасающий дневной свет. Он падал на стол, за которым сидел человек и перебирал бумаги. Рядом стояла недопитая бутылка водки и горящая керосиновая лампа. Сотников закрыл дверь на засов. На скрежет запора человек повернул голову:

— Мужики, поздно! Сегодня боле не принимаю!

Александр Киприянович поставил у двери саквояж.

— Плохо встречаешь гостей, дядя Аким! Али не рад встрече?

Он по-хозяйски прошёл меж штабелей — нет ли там грузителей — и, вернувшись, подошёл к столу.

— Что ты здесь ходишь, мужик, как хозяин? — Аким поднялся из-за стола. — Не Сотников ли тебя прислал?

— Сотников! Только не Пётр Михайлович, а покойный братец его!

Аким прибавил фитиля в лампе и только сейчас узнал незваного гостя. От неожиданности снова сел. Забегал глазками, словно собирался пуститься наутёк. Потом надел очки и дрожащими пальцами принялся за самокрутку, взяв щепотку табака из лежащего на столе кисета.

— Наконец я тебя разглядел, Сашок! Неужто за мукой дядя прислал?

— Не мука, а мука привела сюда, дядя Аким! Дознание хочу с тебя взять, как обещал в детстве. Врал ты тогда напропалую и деду Даниилу, и мне, и остальным кроме Петра Михайловича. Он давно знал, как всё должно было произойти.

Сотников достал часы:

— Давай сверим время!

Аким открыл крышку своих:

— На моих девятнадцать ноль-ноль!

— Не на твоих, а на Гавриловых! — поправил Сотников.

Александр Киприянович нажал кнопку, поднялась крышка и полился перезвон.

— На моих тоже ровно девятнадцать!

Аким, услышав мелодию, чуть встрепенулся. Провёл ладонью по лицу, пытаясь казаться равнодушным.

— Что, святые звоны страх нагоняют? Так вот, сегодня они играют по тебе! Хотя грешники должны уходить в ад без погребального звона.

Аким задрожал и протянул руку, будто хотел остановить мелодию.

— Не тронь! Ты и так обагрил их кровью моих родителей. Пусть дозвонят до конца. Это последний в твоей жизни перезвон. Прижми руку к столу. Надоела твоя дрожь! Постарел, дядя Аким! А лет десять назад был полон сил и здоровья. Твои руки крепко держали и нож, и топор, и верёвку, и вожжи. И сам крепко на ногах стоял. Кроме дяди Петра, никто сбить не мог. И то хозяину поддавался, смиренно подставлял скулы. А эти часы считали время и твоё, и моё. Сегодня оно совпало. Стрелки сошлись в балагане. Так узнаёшь часики, дядя Аким?

Аким безучастно смотрел на циферблат.

— Узнавать нечего, Александр Киприянович! И какого рожна привязался к старому человеку?

— Забыл! Зреньице водочкой посадил, в очках плохо видишь. А слух? Колокольцы-то слышал?

— Слышал! Я их здесь, в Минусинске, через день слышу. Церквей аж три! — Аким ответил равнодушно, будто не понимал, в чём дело.

— Наверное, к этим часам тогда не успел пообвыкнуть и при первом же случае избавился от них. Так?

Купец схватил приказчика за грудки, приподнял и с силой швырнул на штабель с мукой. По балагану поплыл стон. Аким приподнялся на локтях, вопросительно посмотрел на Сотникова:

— Убивать пришёл? Или кости решил переломать старику? Не стыдно над слабым издеваться? Большой грех.

Александр Киприянович ответил:

— Убьешь себя ты сам! Иуда, предавший своих хозяев. А библейский Искариот, выдав сына Господнего Понтию Пилату, удавился. Цена крови Иисуса стоила ему тридцать сребреников. А совесть сильнее и сильнее затягивала петельку на шее апостола. Он себя исказнил духом. И накинул веревочку на шею. А ты сколько рубликов получил за убийство? Как заценил твой грех Петр Михайлович?

Аким медленно поднялся и хотел юркнуть по мешкам под самую крышу. Сотников заметил порыв, поймал за ногу и сдёрнул вниз.

— Будешь бегать — ноги переломаю! — предупредил купец. Он плеснул Акиму водки:

— Выпей и расскажи, как вы учинили гибель отца и матери. А потом сядешь и напишешь подробно вот на этом листке. Если что утаишь, завтра окажешься у минусинского пристава. За тройное убийство тебя ждёт казнь.

Аким сидел белый, как мешок с мукой, и понимал: сегодня его никто не спасёт от кары. Руки дрожали и буквы неровно ложились на бумагу.

— Ничего не упусти, а то переписывать будешь. Начинай с дяди Петра. Он твой преступный духовник.

— А при чём твой дядя? — пытался обойти его Аким.

— Ты не знаешь? А кто приставал к моей матери? Кто хотел стать хозяином? Кому не давало покоя богатство моего отца? Отвечай, не ври! Мне Мария Николаевна многое поведала, — сказал Александр Киприянович. — Пиши, как стал Иудой!

Пот струился по лицу убийцы. На него накатил страх пятнадцатилетней давности. Сотников позволил расстегнуть ворот рубахи.

— Дак ты ещё и крест носишь? Иуда с крестом!

Он рванул за цепочку и крест оказался в ладони.

— О, да крест отцовский. Обобрал покойных до нитки! И не давил он тебе шею?

— Не давил. Бывшие хозяева снятся иногда!

— Эта цепь должна была тебя удавить. Но отец не мстил никогда, даже врагам.

Аким закончил писать. Сидел, размазывал пот кулаком. Купец пробежал написанное.

— Вроде ничего не упустил. Теперь поставь число сегодняшнее и распишись, а ниже несколько слов своему «духовнику» Петру Михайловичу. Напиши, как он тебя спроворил на преступление, узнав, что ты скрывающийся под чужим именем убийца.

Сотников вылил в стакан оставшуюся водку.

— Пей! Больше не придётся!

— Не хочу я пить! — закричал Аким и смахнул стакан на пол. — Спасите, убивают! — завопил он.

— А-а-а руками машешь, то я их свяжу!

Он достал из саквояжа верёвки. Завернул Акиму руки назад и одной связал. Вторую натёр мылом, перекинул через матицу и сделал удавку. Поставил на попа мешок с мукой, потом подвёл к нему Акима, накинул на шею верёвку и, подтянув её вверх, завязал узлом.

— Становись ногами на куль! — крикнул Сотников и подтолкнул.

Аким заорал благим матом. Купец сунул ему в рот свёрнутую трубочкой его толстую тетрадь. Поднял жертву и поставил на мешок, который покачивался под телом приказчика.

— Ты всегда метался между жизнью и смертью! Сколько жизней сгубил, но ни одной не подарил! Пришла ночь Страстного суда. Выстоишь до утра на куле, будем считать, что ты удачлив. Нет — настигнет кара Божья! Балаган я закрою. Утром наведаюсь. А теперь молись!

Уходя, Александр Киприянович сказал:

— Не мешало бы рядом поставить и дядю Петю!

С рассветом Сотников, озираясь, открыл мучной балаган. Опрокинутый мешок лежал на полу, а над ним висело тело Акима в расстёгнутой рубашке и казачьих шароварах с мокрой мотнёй.

* * *

Через две недели Александр Киприянович был в Потаповском. Думал проехать по рыболовецким артелям, посмотреть, как идёт рыба и не бедствуют ли рыбаки. Но пришла депеша от туруханского отдельного пристава «О проведении дознания по донесениям старост Карасинской и Хантайской самоедских управ Дуракова и Хвостова Иркутскому генерал-губернатору о бесчинствах и ростовщических действиях казака Александра Киприяновича Сотникова и о выселении его из Туруханского края».

Он успел съездить в Дудинское и зайти к Петру Михайловичу. Дядя сидел на крыльце и, покашливая, курил трубку.

— Слышал, болеешь, дядя Петя! Заскочил навестить. Мне грозит пятилетняя высылка из Енисейской губернии. Может, судьба сложится, что больше не свидимся.

— Тебе — ссылка, мне — могилка! — зло потягивал трубку Пётр Михайлович. — Слышал, много бед ты натворил в тундре. Все инородцы гудят. Опозорил ты наш род. Торговать тебя отец научил, а с людьми ладить — нет! Я давно тебе предсказал крах, а ты не слушал. На родного дядю руку поднял, не говоря уж об инородцах. Так что поделом, Александр Киприянович. Я своё отжил, а тебе ещё жить. Ты стал богатым, получив от отца большое наследство. А вот разум его не перенял.

— Не успел, дядя Петя! Ты мне с Акимом помешал, погубил моих родителей. Как у тебя рука поднялась на брата своего и на любимую женщину? Жадность тебя превратила в убийцу самых близких тебе людей! Ты и на свет появился, угробив мать. Не выдержала она при родах такого Каина.

Пётр Михайлович увидел спокойные глаза племянника и зло крикнул:

— Говори да не заговаривайся! Не вешай на меня грехи чужие. И своих хватает! Недолго осталось век вековать.

Он перекрестился и крепко затянулся табачным дымом. Закашлялся, плюнул в сторону собачьего катуха. И с сожалением, будто ища сочувствия, сказал:

— Чахотка привязалась. За горло берёт. Как Катерины лишился, не стало мне житья. Душит окаянная. Особенно по ночам. А отца с матерью лошади сгубили. Ты же помнишь, как рассказывал Аким.

— Помню! Нашёл я твоего Акима. Низко кланялся он тебе, а мне рассказал, как вы вдвоём стали убийцами.

— Нашёл кому верить! Он варнак с Енисейского тракта. Ему человека жизни лишить — раз плюнуть. Что ж он наплёл? Я его со службы выгоню.

— Выгонять, дядя Петя, некого. Он повесился в твоём мучном балагане.

— Ну и слава Богу! — перекрестился Пётр Михайлович. — На одного варнака меньше на свете. Муку бы не растащили, пока приказчика другого подберу.

— Зря крестишься, дядя Петя! Он письмо оставил, как вы спроворили это убийство. Написал он и об отцовской печати, благодаря которой ты получил деньги и на пароход, и на дом в Енисейске, и на покупку летовий на Бреховских островах.

Пётр Михайлович выронил трубку, схватился за сердце. Лоб покрылся потом. Александр Киприянович поддержал за плечи, расстегнул ворот рубахи. Дядя хватал ртом воздух.

Племянник вытер ему платочком пот со лба, посадил поудобнее на ступеньках. Лицо возвращало розовый цвет.

— Ну, вот, снова ожил. А то я подумал, окочуришься сейчас и не услышишь меня. Не бойся! Я не отдам отдельному приставу это письмо. Но я рад, хоть перед твоей смертью смог подтвердить твоё Каиново нутро. Будь проклят навеки, убийца!

Он повернулся и пошёл на берег, где ждала лодка и погонщик с собаками. Александр Киприянович не знал, что он больше никогда не увидит Дудинское.

* * *

Генерал-губернатор Иркутской области и губернатор Енисейской губернии поставили на особый контроль рассмотрения жалоб и донесений о Сотникове, а Туруханский пристав опросил часть инородцев двух управ, заявителей, и, наконец, самого Александра Киприяновича.

Елизавета Никифоровна, почуяв высылку мужа, переписала на себя всё движимое и недвижимое имущество Александра Киприяновича Сотникова, успела добиться разрешения из Томского горного управления на право производства розысков золотых россыпей на территории Туруханского края. Оставалось лишь получить каждому удостоверения о неподсудности для приобретения необходимого свидетельства.

Туруханский отдельный пристав Круглов в апреле одна тысяча восемьсот девяносто восьмого года обратился с рапортом к Енисейскому губернатору Михаилу Александровичу Плецу. Он сообщал о просьбе Сотниковых и высказывал мнение о невозможности выдачи подобных свидетельств в связи с тем, что «о злоупотреблениях его (Сотникова) по прошениям разных лиц возбуждён вопрос о воспрещении ему выезда в кочевья инородцев и даже о выселении из Туруханского края, как вредного человека».

Александр Киприянович, будучи на дознании у отдельного пристава Круглова, попросил разрешения, якобы на поездку по ближайшим от Туруханска станкам для завершения торговых дел под залог в пятнадцать тысяч рублей. Туруханский торговец Вяткин оставил приставу деньги, а Сотников на упряжке лошадей тайно укатил в неизвестном направлении, зная, что ему грозит административная ссылка в город Балаганск Иркутской губернии. Енисейский уездный исправник 11 апреля 1899 года срочно телеграфирует Енисейскому губернатору о спешном ночном проезде Сотниковым города Енисейска. И чтобы снять ответственность с туруханского отдельного пристава заканчивает донесение следующим:

«Куда именно предполагает скрыться казак Сотников — неизвестно, но, во всяком случае, конечной целью его поездки был не Красноярск. В настоящее время всё имущество Сотников, как говорят, перевёл на имя своей жены и в случае побега его имущественная ответственность падает на туруханского торговца Вяткина, вложившего за Сотникова пятнадцать тысяч рублей».

В тот день по поручению Енисейского губернатора красноярский уездный исправник задержал на тракте экипаж купца Сотникова и сразу направил рапорт Михаилу Александровичу Плецу:

«Во исполнении предписания от 89 апреля за № 3918 имею честь донести Вашему Превосходительству, что казак Александр Киприянович Сотников 11 сего апреля за № 1502 препровождён в тюремное отделение Енисейского Губернского Управления.

Уездный исправник Кирнальский».

При рассмотрении в особом Совещании, образованном согласно статье 34 Положения о государственной охране, обстоятельств дела о проживающих в Туруханском крае Енисейской губернии торговцах: Александре Киприяновиче Сотникове, его жене Елизавете Никифоровне Сотниковой и брате Иннокентии Киприяновиче Сотникове, обвиняемых в эксплуатации инородческого населения, господин министр внутренних дел России Иван Логгинович Горемыкин постановил:

«Выслать Александра Сотникова из Туруханского края в местность Восточной Сибири под гласный надзор полиции сроком на пять лет, а Елизавете Сотниковой и Иннокентию Сотникову воспретить жительство в Туруханском крае и Енисейском округе на тот же срок, считая таковой всем названным лицам, с 25 января 1899 года».

Александра Киприяновича Сотникова отправили из Красноярской пересыльной тюрьмы в город Балаганск, что близ Иркутска, в сопровождении двух конвоиров.

Туруханский отдельный пристав Круглов, желая быстрее избавиться от «вредных элементов», рьяно исполнил постановление господина министра, не дав Сотниковым ни дня на сборы. Его не остановила даже шестимесячная дочурка Елизаветы Екатерина, оставленная на попечение бабушки Анны Яковлевны Бархатовой.

Иннокентий Киприянович взял с собой невесту Анну и уехал в Красноярск, поручив вести торговые дела приказчику Наумову. Елизавета Никифоровна всё оставила на присмотр брату Василию, а сама с двумя сыновьями уехала в село Есаульское Частоостровской волости.

Глава 4

Заканчивалась сибирская весна. Тайга одевалась густою листвой. На Ангаре вода пошла на убыль. Пахло прелыми листьями и подсыхающей землёй, покрывающейся сочным многотравьем. Тёплый воздух рассекали шустрые стрижи и ласточки, хватая на ходу мошку. По вечерам в округе разносилось кваканье болотных лягушек, разбуженных уходящей весной.

Городок, куда конвоиры доставили Александра Киприяновича, больше Туруханска раза в четыре. Тысяча семьсот душ живут на двух улицах, вытянувшихся вдоль левого берега Ангары. Дома рубленые, в большинстве своём пятистенки, с хлевами, гумнами, курятниками, крытыми дворами и высокими тесовыми заплотами. В каждом дворе лошади, коровы, свиньи, куры, потому тянет вдоль улиц навозом.

Пашут лошадьми наделы, удобряют навозом землю, сажают грядки лука, чеснока, капусты, моркови. И только картошка лежит в кулях на огороде — ждет своей очереди. Ей, кормилице, хозяева отдают по две трети наделов. Кудахчут куры, бродят за плугом или лопатой, выхватывают из земли жирных червяков. Каждая душа ждет прихода лета.

На поскотине большое стадо коров караулят два верховых пастуха. На правом берегу реки зеленеют артельные шалаши, лодки сохнут на песчаных косах, а поперёк стрежня стоят сети. У шалашей дымки взвиваются, готовят еду рыбаки.

Балаганск — верстах в семидесяти, влево, от Сибирского тракта. От него до Иркутска почти сто восемьдесят вёрст. Для Александра Киприяновича, как он считает, это — под боком. После тысячевёрстных кочевий по тундре для него такие расстояния — пустяк. До русско-китайской границы почти как от Дудинского до Туруханска. Места здесь красивые. На юго-западе белеют отроги Саян, то прячась в облаках, то подставляя хребты весеннему солнцу. Вокруг тайга в весеннем мареве. Решил долго не присматриваться к жизни горожан. Вся Сибирь живет одним укладом. У него глаз намётан. Быстро определил рисковых мужиков, знающих давно дорожку на Кяхтинское торжище и на золотоносные таёжные ручьи и реки по обоим берегам Лены. Поговорил с одним, покурил с другим. Увидел, что сгодятся ему в приказчики по закупке в Кяхте китайского чая для торговли в Иркутске, Красноярске и в низовье Енисея. Что-что, а чай пойдёт, слава Богу! За ним можно «брать на буксир» китайские шелка и кожи, фарфоровую посуду и монгольскую соль.

Сотников снял половину дома с лабазом, просторным двором, где встанут кряду четыре подводы и пятая, при надобности, сможет с ними разъехаться. Он понимал, сам много не наездит из-за гласного надзора, а приказчикам его — никто не указ! Куда пошлёт — туда и поедут! Прошения в полицию писать о поездках, шапку ломать перед полицмейстером он не привык. Гордость купеческая не позволяет! Он своим видом независимость показывает властям, кичится, что не сломлен! И разлука с семьёй, и невозможность напористо заниматься торгом его не обескуражили. Хотя с женой в письмах договорились: Елизавета Никифоровна с сыновьями приедут года через два в Балаганск, погостят с месяц. Только маленькую дочь Екатерину не удастся увидеть. Она осталась с бабушкой Анной в Потаповском. Так что мало-помалу он набирается опыта, как усыпить бдительность полиции и ослабить гласный надзор.

Попросил одного старателя, уходившего в Ленскую тайгу, присмотреть для покупки участки с ценным песочком.

— Приценись. Узнай, кто владеет землями. Надёжные ли люди? Чтобы не надули нас. А то заарендуем, а там песок уже два раза перемыт. Понял?

— Понял, Александр Киприянович! Артель свою сколотим из балаганцев или возьмём фартовых бог весть откуда?

— Это — потом! Но брать будем только своих, тобой проверенных. Надо чтобы отличались терпением и дотошностью старатели, а не были пустомелями и пьяницами. Да не воровитыми. Бывает, руки золотые, а рыло поганое и горло мишурное. От таких — избави, Бог!

Зимой читал книги. Брал у священника и учителя местной школы. Они с осторожностью и заметным страхом поначалу общались с ссыльным купцом. Но, почувствовав ум, начитанность и практическую сметку, раскрепостились и часто обменивались визитами, скрашивая провинциальное одиночество. Долгими зимними вечерами играли в карты и шахматы, пили чай, по праздникам — водку. Александр Киприянович взял в экономки Анастасию. Была она миловидна, строга к своему телу, как бывают строги засидевшиеся девицы после двадцати пяти лет. Анастасия приходила рано, когда хозяин ещё спал, разжигала печь и готовила завтрак. После, если он уходил подышать свежим воздухом, убирала в зале и спальне, ходила на рынок за свежей свининой, молоком, картошкой, сметаной. Рыбу и яйца приносила соседка по дому. Раз в неделю Настя топила баню, загодя замачивала в квасе веники для подружившейся троицы. Они любили париться, валятся в снегу и снова кряхтеть на полке, пока не изойдут потом. В бане, на сыром полке, вели неспешные беседы о превратностях российской жизни. Александр Киприянович, несмотря на крутой нрав, ладил с экономкой, то ли оттого, что она была молода и красива, то ли оттого, что просто соскучился по женщинам, которыми был обделён в кочевой жизни. Тундра надолго лишали женской ласки, домашнего тепла и огрубляла его, и так уже твердокаменную душу. А теперь, став одиноким не по своей воле, он пытался восполнить эту нехватку божественной гармонии в первую очередь при помощи чернобровой Анастасии. Он нередко приходил на кухню, садился и наблюдал, как сноровисто экономка управляется с делами. Она, чувствуя взгляд, проникающий в душу, рдела, начинала суетиться. И чтобы избавиться от назойливости, шла якобы за овощами в чулан или к кадке за водой, или к горящей печке. Александр Киприянович, насытившись глазами этой, никем не тронутой красотой, возвращался в залу, набивал трубку и долго раздумывал, попыхивая табаком. Перед глазами возникал образ строгой Елизаветы Никифоровны, как всегда, грозящей пальцем: не смей! И он, с сожалением, гасил в себе желание. Дважды в неделю ходил на торжище, приценялся и имел полное знание летних, осенних и зимних цен на товары и огородину. Из-за того, что Балаганск находился рядом с Сибирским трактом, сюда приезжали торговать купцы из Енисейска, Иркутска, Кяхты. Сотников с затаённой улыбкой посматривал на собратьев-купцов, особенно на больших ярмарках. Целые обозы с китайскими товарами заполняли ярмарочную площадь, зазывая покупателей из ближайших городов и сёл приобрести, что душа пожелает! Рядом с торговыми балаганами развёрнуты скоморошьи, сапожные, святочные! За ними — качели, карусели, столы с баранками и кипящими самоварами. Целую неделю идут торги. И пока не опустеют обозы, никто не отправляется в обратный путь. Затем купцы итожили торжища, намечали время следующей ярмарки, какие товары они привезут друг другу. В накладе не оставался никто, но больше всего — сами балаганцы. Ведь только гостей на ярмарках побывает в несколько раз больше, чем самих хозяев! Их берут на постой, потчуют, помогают гужевыми перевозками, сбывают на прокорм лошадям и сено, и картошку, и овёс, и муку. После каждой ярмарки у хозяев кошели тужатся от денег.

Александр Киприянович вспомнил, как в старину, по рассказам отца, проводились большие ярмарки в Туруханске. Туда съезжались на кочах купцы из «златокипящей Мангазеи», из Енисейска, Томска, Иркутска. Две недели шёл большой торг. Купцы с юга продавали муку, чай, сахар, вино, ситец, шёлк, ружейные припасы, сети, неводы, а купцы-северяне предлагали рухлядь: шкуры песца, соболя, лисы, волка, медведя, росомахи, белую и красную рыбу, вязигу, бивни мамонта и осетровую икру. Десятки парусников, самосплавных барж усеивали берег реки Турухан, ожидая разгрузки, а затем погрузки товаров. Всё это закончилось в семнадцатом веке с упадком Мангазеи. Да и Туруханск потерял значение, как город ярмарок, стоящий на пересечении водных путей с юга и запада. «Жаль, конечно, что ушла в небытие Туруханская ярмарка. Вот возобновить бы её в Дудинском! Иноземцы могли бы ходить к нам Ледовым морем, а с юга — речники с товарами. Уголь есть. Тогда бы Дудинское расцвело не хуже Енисейска, — думал Александр Киприянович, глядя на хмельных ряженых и на расписные торговые балаганы. — Мы бы сделали ярмарку не хуже, чем здесь». И он решил на будущее лето заняться торгом через Кяхту. Бывалые мужики говорили, там и цены намного ниже иркутских, и тракт безопасней: на дороге всегда обозы. Ночью обозники отдыхают у сёл, вытянувшихся по тракту, и выставляют охрану с трёхлинейками. Бояться, что таёжные разбойники отберут товар, не стоит! Для сопровождения особо ценного даже нанимают верховых казаков. Он на счётах прикидывал расходы и доходы, помечал, какие ходовые товары привозить из Кяхты и в каких объёмах, во что обойдётся аренда лошадей с подводами, в чем нуждаются купцы приграничного городка. На расчеты ушел не один вечер и не один месяц. Вникая в торговые дела Иркутской губернии, он читал газеты, отмечал, какие города и сёла снабжает товарами тот или иной торговец, его гильдийность, обеспеченность гужевым извозом, сеть его торговых рядов, лавок и сколько ртов он кормит. И для себя сделал вывод: крупные купцы первой гильдии лишь в Иркутске, в остальных городах — второгильдийцы, третьегильдийцы. Конкуренции особой нет, так как губерния по-прежнему была местом ссылки и каторги царских преступников.

* * *

Елизавета Никифоровна, несмотря на полицейский надзор, продолжала заниматься отправкой товаров в Дудинское из Минусинска, Томска, Красноярска на имя своих приказчиков. Вот о чём доносил енисейский уездный исправник губернатору Михаилу Алексеевичу Плецу 3 мая 1899 года.

«Жена туруханского казака Александра Сотникова — Елизавета в настоящее время по примеру прежних лет поставляет в город Туруханск до 10 тысяч пудов ржаной муки, из них пятьсот пудов закуплено ею шестнадцатого марта у минусинского торговца Солдатова по шестьдесят две копейки за пуд и ныне нагружается на пароход „Барнаул“, имеющий отправиться из Енисейска в Туруханский край около двадцатого мая».

Губернатор посмеивался, читая донесение исправника:

— Вцепились в женщину, как таежные клещи. Она самоедов кормит, а он на ней очередной чин зарабатывает. Ну, бестии эти сыскари! Следят по пустячкам, а настоящих преступников не видят.

* * *

Приказчик Дмитрий Сотников с товаром прибыл из Минусинска пароходом на красноярскую пристань, где его ждала Елизавета Никифоровна. Она передала с ним две сумки с летней одеждой, книжками, конфетами и письма. Одну сумку и письмо просила доставить сыновьям в Енисейск, а вторую и письмо — в Потаповское — её матери и дочери. Она обещала летом приехать и забрать их в Красноярск, если разрешат въезд в Енисейский округ.

Дмитрий Сотников с Елизаветой Никифоровной поднялись с берега в тенистый парк, сели в укромном уголке на скамейку. И приказчик поведал, как беснуются туруханские власти, когда товар идёт от потаповской купчихи.

— Дотошно проверяют каждую связку товаров, ищут бочки с вином, сверяют накладные по каждому виду клади. Конкуренты воспрянули и духом, и телом. Чувствуется, они немало выложили и полит тин, и доносчикам, чтобы подрубить нас под корень. Помощник туруханского отдельного пристава Терентьев и смотритель Дудинского участка Головлёв разъярёнными собаками бросаются на приказчиков, с поводом и без. Следят за каждым шагом и пытаются схватить за горло и меня, и Михаила Степановича Наумова, запрещают ему торговать. А под Александра Киприяновича до сих пор копают. Не все его судебные дела закрыты. Так что, Елизавета, будь осторожна с товаром. Кое-кому надо, чтобы Александр Киприянович не ссылкой, а тюрьмой закончил торговое дело.

— Как там дом в Дудинском? Не растащили? — спросила Елизавета Никифоровна. — Завидющих глаз много!

— Сторожит сын Никиты Кожевникова — Егор. Зимой печи топит, летом завалины подсыпает, крышу чинит, стёкла вставляет. Как Пётр Михайлович умер, Евдокия Васильевна сразу уехала в Енисейск к дочерям и живёт с ними. Ты ведь знаешь, у Марии два сына-погодки, чуть меньше ваших. А у старшей, Елизаветы, дочь и сын. Твоя Катюша растет. На бабку Катерину смахивает.

— Увидишь, Дмитрий Константинович, передай всем поклон. Скажи, мы держимся и ссылку пересилим. Лишь бы наше дело не заглохло. Не сегодня завтра и Сашке, и Киприяну надо поступать учиться. Думаю, Сашку отправить в Томск в политехникум. Будет жить там или у тёти, или у Марии Николаевны. А Киприян собирается в Красноярскую губернскую гимназию. Будет со мной, хотя я тоже снимаю квартиры в домах то Флеровой, то Клыковой, то Ивановой.

Навестил Дмитрия Сотникова и Иннокентий Киприянович. Сидел в каюте, лил слёзы и костерил правительство, разорившее его, невинного, не за понюх табаку.

— Меня, Дмитрий Константинович, крепко подкузьмили кляузами и доносами два Павла: Головлев и Волошников, да ещё Терентьев. Они написали приставу уйму донесений по просьбе моих конкурентов. Вероятно, за взятки! В результате, у губернских властей сложилось мнение, что я — человек, вредный для Туруханского края. А теперь енисейским торгашам, видно, приволье. Сами хозяйничают в низовье. Обдирают инородцев, как липку, и ни у кого из властей голова не болит. А зима наступит? Кто будет с обозом ходить по тундре, кроме нас? Никто. Кто из енисейцев захочет зад морозить? Сейчас буду бомбить их прошениями, начиная от Красноярска и до самого Санкт-Петербурга. Может, найду, где правда российская закопана.

— Письмами тяжко чего-либо добиться. Столица отписывает Иркутску, те — в Красноярск, а губернатор — просителю. Ты тогда маленьким был. Если помнишь Марию Николаевну. Бойкая женщина. Дошла до тогдашнего министра внутренних дел Макова и добилась скощения сроков ссылки двум полякам. Так они были политические! А ты за что страдаешь?! Может, и отменят твою высылку. Да ещё возьми общественное одобрение. В таких делах оно помогает. А слёзы не лей! Сотниковы не плачут.

— Как же не плакать! Совесть мучает. Нашу вторую мать, Александру Порфирьевну Юрлову, не удалось похоронить ни мне, ни Сашке. Неблагодарными оказались мы в итоге. Она со Степаном Петровичем столько лет вкладывали в нас душу, отдавали тепло и ласку.

— Да, чуть не позабыл! — перевел разговор Дмитрий на другую тему. — Шкипер Гаврила низко кланяется. Видел его на пристани с внуком. Как дядя Петя умер, списался Гаврила на берег. Но летом на пристань ходит каждый день. Бывает на судах, вспоминает низовье, своих знакомых. Без реки дня прожить не может. А Сашку благодарит за часы. Переживает за вас с этой высылкой. Но, главное, не пьёт. Говорит, не хочу, чтобы внук даже запаха хмеля узнал.

— Ты, Дмитрий, передай Наумову, пусть дела вершит, как я советовал в письме. Павлов этих худых мужиков пусть обходит десятой дорогой. А то они и на него донос напишут.

Дмитрий Сотников проводил Иннокентия Киприяновича на берег, посадил в экипаж. Пожали руки.

— Будешь в городе, найди меня. Пока я живу на Театральной.

Приказчик кивнул и помахал вслед удаляющемуся экипажу.

Иннокентий Киприянович написал прошение на министра внутренних дел России, а затем, не получив ответа из Санкт-Петербурга, стал сочинять текст на имя Енисейского губернатора. Писал, рвал в клочья и опять садился за стол. Хотел написать так, чтобы губернатор понял изболевшуюся, обиженную и ни в чем не повинную душу. Его тонкий неровный почерк скакал, словно лодка по гребням волн. Буквы то выскакивали из строчки, то опускались, казались извивающимся нарточным следом. Он знал, писарь за плату перебелит текст красивым почерком, но к содержанию прошения писарь касания не имеет. Он может вставить канцеляризмы, изменить кое-какие словесные обороты. Но душу писарь вкладывать не будет. Крутил, вертел лист бумаги, зачеркивал слова, вставлял другие, которые, как казалось, способны растрогать душу губернатора. Наконец он закончил и перечитал вслух:

Его Превосходительству

Господину Енисейскому губернатору.

Неслужащего казака Туруханского

населения станка Ананьево

Иннокентия Киприяновича Сотникова.

Прошение.

Мне объявлено от Департамента полиции постановлением от 30 января 1899 года за № 1992, что воспрещено жительство в Туруханском крае, Енисейском округе в течение пяти лет, считая срок с 25 января 1899 года. Причина постигшей меня столь суровой кары мне не известна, никакими действиями с моей стороны не вызвана, и я не знаю ни в прошедшем, ни в настоящем таких событий или таких деяний, которые указывали бы, что я принадлежу к зловредным элементам и что моё устранение в видах государственного и общественного спокойствия. Но я никогда вредным членом для инородцев не был, а напротив, всегда вёл дело честно, не обижая их, стараясь по возможности быть им полезным, за что и пользовался расположением и доверием с их стороны. Из прилагаемых мною при прошении господину министру внутренних дел общественных одобрений Верхне-Инбатского и Дудинского обществ, в которых меня одобряют 103 человека названных обществ и кочевые инородцы Дудинского участка, три священника и другие почетные лица, которые показали всю правду, но хотя и были на меня доносы со стороны Павла Волошникова, помощника туруханского пристава Терентьева, которые делали зло из-за наших личных ссор и по просьбе купцов, которым я мешал продавать дорого товары инородцам, решили разорить меня совсем. Я — всё накопленное имущество: невода, дома, лодки оставил на произвол судьбы, а потому, как невинно пострадавший, не находя за собой вины, дерзаю умолять Ваше Превосходительство проверить мои действия через туруханского отдельного пристава, какого я поведения и как я обращался с кочевыми инородцами и с жителями названных обществ. Об этом покорнейше прошу объявить мне в город Красноярск, Театральная площадь, дом Александры Ивановны Флеровой.

Неслужащий казак Туруханского населения:

Сотников Иннокентий Киприянович, 25 ноября 1900 года.

Михаил Александрович Плец хорошо знал дело Сотникова и выделил в тексте знаком внимания лишь место, где Иннокентий Киприянович умоляет его превосходительство проверить благонадёжность заявителя через туруханского отдельного пристава и как он обращался с инородцами и жителями названных обществ. Но губернатор не стал обременять пристава дополнительными проверками, поскольку знал, что министр внутренних дел России не отменит своё постановление как ошибочное, если даже и подтвердится невиновность Иннокентия Сотникова. Признать ошибку — значит запятнать честь мундира Министерства внутренних дел. А Иван Логгинович Горемыкин был не из тех министров, которые ставили во главу угла личность человека, а не закон. Он не позволял себе извиняться за допущенные ошибки при принятии тех или иных мер пресечения к нарушителям закона, за нанесённый моральный и материальный урон, за несправедливое общественное унижение, которые тяготили потерпевшего.

Генерал-губернатор Иркутской губернии, получив подобное письмо, наложил визу: препроводить на рассмотрение Енисейскому губернатору, присовокупив, что аналогичное ходатайство Сотникова о въезде в Туруханский край оставлено без удовлетворения. Он только удосужил своим вниманием просьбу о направлении в Туруханск порядочного следователя, могущего провести следствие с этими тремя доносчиками и проверить их действия, чтобы убедиться, кто же на самом деле вреден для края. Но ни Иркутский, ни Енисейский губернаторы не направили «порядочного» следователя для качественной проверки истинного положения дел.

* * *

Шли месяцы, годы. Ходили по губернии и по России прошения, но ничего утешительного не дождался Иннокентий Киприянович. Он женился на возлюбленной Анне. Венчались они в Благовещенской церкви. В 1901 году у них родился сын Иван. Родители души не чаяли в маленьком наследнике. Но он заболел и умер. Смерть сына тяжело ударила и Анну, и Иннокентия. Особенно последнего. Ему казалось, все невзгоды собрались и обрушились на него. С тех пор невзлюбил он старшего брата Александра, принесшего столько бед.

Иннокентий Киприянович с Анной Михайловной стали чаще посещать церковь, вносить пожертвования на храмовые нужды, пытаясь с помощью Бога поправить свои дела. Молились, чтобы тот помог избежать новых козней со стороны властей. Неустроенность быта, частая смена квартир, ощущение непостоянства и неуверенности в своих силах давили на психику молодого купца. Он изнервничался, похудел и озлобился из-за несправедливой кары. Анна Михайловна смотрела, как увядает муж, и не раз говорила:

— Успокойся, Кешенька! Твоих капиталов хватит нам на жизнь. Жалко, конечно, нашего маленького Ванечку. Но не стоит убиваться. Я рожу еще. Я сама еще слёзы не выплакала по сынку. Но надо пережить его смерть. Пять лет быстро пролетят. Осталось всего три. И возвратимся в родные места. Сказать, что теряем время зря, — нельзя. Мы поженились. Товары в низовье ты отправляешь. Наумов хранит наше хозяйство. Главное, что совесть твоя чиста перед людьми. А власти? Власти подфартили твоим конкурентам. После высылки, я думаю, ты не будешь таким доверчивым. Теперь, я надеюсь, ты понял, жизнь — это не уступка друг другу. Это Библия так наставляет. А на самом деле — это постоянная работа локтями, оттесняя других, рваться вперёд, чтобы быть первым у намеченной цели.

— Я не рвался вперёд, а постепенно, используя накопленный опыт, шел к самодостаточности. И дошел, никого не зацепив локтём.

— Зацепил, Кеша, зацепил! Может, невольно не впрямую, а косвенно. Даже то, что ты продавал товары дешевле других, уже зацепка. Купеческой силой они не смогли тебя свалить. Купили власть в помощь. А мы теперь и оказались на выселках.

— Я пострадал из-за Сашки. Была бы у меня фамилия Иванов, а не Сотников, никто бы не тронул. А Сашка действительно пробивал дорогу локтями. Не знал удержу! Внушил себе, что бог и царь. Он упивался могуществом и зависимостью от него сотен людей. И в упоении сам захлебнулся. Неугодных к ногтю придавил, а угодные сами пали. Результат — высылка и открытые дела в суде. Вот тебе и локтевая жизнь. Страшно, что Сашка подорвал доверие инородцев, взращённое отцом нашим. Восстановить его, понадобятся годы.

— Былое не восстановишь. Да оно и ни к чему. Отжило. Сейчас надо опережать самих себя. Даже у нас, в низовье, наступают другие времена, — назидательно сказала Анна Михайловна.

— Да, Аннушка, ты права! Торговые дела следует освежить! Уходит в прошлое кочеванье с товаром по тундре. Много времени тратим на обозы. Не выгодней ли срубить на каждом станке торговые лавки с лабазами и мерзлотниками для хранения товаров и провизии? Всё завозить летом на станки пароходами. А осенью отоваривать инородцев. Они аргишат к станкам с пушниной, бивнями, вязигой. Сдают приказчикам добычу, а получают в лавке необходимое на долгую зиму. Конечно, придётся вложить копейку в постройку лавок, изб для приказчиков, в покупку парохода. Всё следует просчитать. Начиная от Ананьева вниз, надо рубить восемь — десять лавок. Это не рубль и не два! Грузителей нанимать. Доставлять товар с берега на склад. Так по копейке и наберётся. Тут одному тяжко. Понадобится компаньона искать денежного и проворного.

— Кто имеет саночных оленей, тот приедет. А безоленные бедняки? Кто им товар доставит? — спросила Анна Михайловна.

— Здесь надо думать старшинам управ. Для доставки товаров, возможно, придется держать общественное стадо саночных оленей. Ими будут перевозить товары по кочевьям и богатым, и бедным инородцам. Но только тем, кто сдал пушнину, рыбу, мясо. Дармоедов кормить не будем, — ответил Иннокентий Киприянович. — Спасибо тебе, Аннушка, что хоть ты меня выводишь из тяжких дум.

Недавно пришло письмо от брата Александра. Он описал свой городок, красоты Ангары и между строк намекнул, что не так уж далеко от Балаганска, на берегах Лены, моют золотишко. Много таёжных речушек и речек бегут по золотоносному песку. Каждую весну, как только в тайге сойдёт снег и вскроются реки, тысячи старателей, и артелями, и в одиночку, моют песок, добывая по крупицам золотинки. Кто моет в вашгердах, кто — в лотках, но никто не приходит домой с пустыми руками. Хочет и он заняться золотом, но позже. А сейчас намерен протянуть «свои длани» в приграничный городок Троицко-Севск, что в четырёх верстах от китайской границы. Рядом с городком находится слободка Кяхта, где всегда идёт большой торг разными товарами. Торгуют и китайцы, и монголы, и буряты, и русские, и казаки. Сам туда пока ходить не волен, но нанятые приказчики давно возят оттуда чай, китайский шёлк, посуду. У них дорога наезженная и доходная. Хочет обмануть надзорщиков и заниматься торгом через других людей. Пойдёт дело, может, и не вернётся в низовье. Здесь тоже работы непочатый край. А в конце письма просил прощения у Иннокентия: «Ты уж прости меня, брат! Это я поломал твою жизнь из-за своего буйного характера. Я пытался вас в губернском суде защитить. Да никто слушать не стал! Поверили доносам Пашки Головлёва да Терентьева. Так что терпи, не убивайся почём зря. Иисус терпел и нам велел. Ты уж там помогай моей Елизавете и делом, и советом. Будь за отца сыновьям моим, как Степан Петрович нам. Чтобы мужскую силу чувствовали. Мать есть мать! А ты, как дядя, с ними построже. Да и Аннушка знает их с детства. Держите их в шорах, чтобы росли настоящими мужиками. Всех обнимаю. Александр».

Прочитав письмо, Иннокентий посветлел лицом. А Анна Михайловна сказала:

— Кеша, не надо обижаться на Александра. Ему не легче, чем тебе. А он, видишь, какое бодрое письмо написал. Чувствую, он и там найдёт себе применение. У него такой запас внутренней силы, что вряд ли его сломит эта ссылка. В стойкости бери с него пример!

Иннокентий прижался щекой к жене и чуть слышно сказал:

— Коль ты хочешь, чтобы стал стойким, то я еду в Санкт-Петербург к самому министру внутренних дел господину Горемыкину. Если попаду к нему на приём, то выскажу всё в глаза о беззаконии, которое творится в нашей губернии.

— О чём ты ему скажешь? Он ведь подписал постановление о твоей высылке за пределы края и Енисейского округа. Почему подписал, не разобравшись в деле? Ты же жаловаться будешь ему на него самого. Не было бы постановления министра, никто тебя и пальцем не тронул!

Иннокентий Киприянович удивлённо смотрел на жену:

— А у тебя голова работает лучше, чем моя.

— Ты своими прошениями башку забил под самое темя. Тебе приелось писать одинаковые бумаги, от которых нет отдачи. Согласись с судьбой и думай о завтрашнем дне. А в Санкт-Петербурге ты ничего не добьешься. Местные власти против пересмотра дела. Разве ты не чувствуешь, читая отписки?

— Вот и обидно, не хотят понять невинного человека!

— Это тебе обидно, а им — нет! Пол-России властью обиженных. Посмотри, что делается в Красноярске! Сколько нищих, обездоленных. И никто не пишет прошений, чтобы власть помогла. Она помогает лишь сама себе, дорогой Иннокентий. Если хочешь посмотреть столицу, поезжай, но проку, чувствую, от поездки не будет.

Иннокентий Киприянович впервые ехал железной дорогой в купе первого класса. Сначала с интересом смотрел на пробегающие мимо незнакомые места, засыпал на полке под стук вагонных колёс, коротал днём время за газетами и думал, что ждёт его в Санкт-Петербурге. Надеялся, что ему повезёт, если он найдет знакомого отца — Фёдора Богдановича Шмидта. Жив ли он, Сотников не знал. Двадцать лет назад у него была Мария Николаевна, а больше из дудинцев никто не навещал старого академика. Как он встретит совершенно незнакомого человека из третьего поколения Сотниковых? Сидел, сомневался, заказывал чай, выходил курить. Но никак не мог избавиться от ощущения монотонности вагонного бытия. Через неделю ему осточертел этот спальный вагон, паровозная копоть и засевший в ушах перестук вагонных колёс. Он с умилением вспомнил конный экипаж, пружинистое покачивание на выбоинах и цокот лошадей, уносящих по тракту тарантас. Казалось, что в тарантасе он ощущал больше простора, чем в купе, вдыхая запах трав, темно-зеленой тайги, вместо угольной гари. И, главное, не было чувства одиночества, окутывающего сейчас.

— А может, без привычки так кажется? — спрашивал сам себя, глядя в окно вагона, и отвечал: — Ладно, проверю на обратном пути.

На Николаевском вокзале Санкт-Петербурга взял экипаж и поехал по Литовскому проспекту сырой мартовской столицы к дому, где жил Фёдор Богданович Шмидт.

— Вы к кому? К академику? — спросил весёлый кучер, услышав номер парадного подъезда.

— А вы всех академиков знаете? — удивился Иннокентий Киприянович.

— Всех ни всех, но на своей Лиговке знаю. Он у нас один! — повернув голову, гордо ответил кучер. — К нему частенько едут люди со всей России. Уважают старика! Я его иногда подвозил в академию. А теперь редко ездит, и то в университет. Говорят, лекции читает студентам. Славный малый!

«Значит, академик жив-здоров, коль лекции читает», — обрадовался Иннокентий Киприянович, доставая деньги. Отдал полтинник. Лихач недоуменно посмотрел на щедрого седока.

— Такими деньгами разбрасываетесь, господин хороший? Возьмите сдачи! — полез он в деревянную шкатулку, пристроенную к облучку.

Иннокентий Киприянович махнул рукой.

— Оставьте! Я думаю, ещё не раз подвезёте. А полтинник — за весёлый нрав! Ямщик не должен быть букой.

Парень засмеялся и показал кнутом влево:

— Его парадный, слева! Дёрните за вожжу! Колокольчик заиграет.

Дождался, пока Сотников вошёл в подъезд, и только потом гикнул лошадям.

Гостя встретила в подъезде лет двадцати девушка, в клетчатом платье с отложным кружевным воротником.

— Добрый день, госпожа! — снял шапку Иннокентий Киприянович. — Здесь проживает Фёдор Богданович Шмидт?

— Здесь, а вы кто? — спросила горничная.

— Я… — замялся Сотников. — Я — сын Киприяна Михайловича из Дудинского. Меня Иннокентием зовут. Так и передайте академику. Из Дудинского. Он вспомнит.

— Поднимайтесь за мной. Сейчас я доложу! — сказала девушка и скрылась за массивной дверью из красного дерева. Через минуту в дверях показался Фёдор Богданович Шмидт. Придирчиво оглядел гостя:

— Стоп, стоп! Сейчас пороюсь в памяти. Сотников. У него сын Александр, черноволосый. А вы… А вы на Екатерину Даниловну. Вы — младший сын Сотниковых. Когда я был в Дудинском, то вас на свете не было. Но о вас мне говорила Мария Николаевна. Иннокентий, значит. Вылитая мама, только волосы пшеничные.

Хозяин протянул руку и крепко обнял, как старого знакомого.

— Проходи, Иннокентий! Снова я ощущаю дыхание Енисейского низовья. Как давно это было. Почти сорок лет прошло. А память сохранила все подробности того путешествия, лица, имена, события. Был я на залежах меди и угля. Читал, что Александр бункеровал суда правительственной экспедиции лейтенанта Добротворского. Похвально. Похвально. Значит, не зря мы с твоим отцом обследовали Норильские горы. За ними большое будущее, и оно уже яснеет. Раздевайся!

— Антонина! Приготовь-ка гостю баню. Пусть смоет дорожную суету.

— А не стесню я вас своим присутствием, Фёдор Богданович? — опустив глаза, спросил Иннокентий Киприянович.

— Иннокентий! Как не стыдно задавать такие вопросы? Слава Богу, покои позволяют и нам жить вольготно, и гостей принимать. Сколько понадобится, столько и живи.

— Мне извозчик по дороге рассказывал, у вас гости не выбывают, а тут и меня принесло.

— Пожалуй, да! Без гостей — не бываю. Да я привык и хорошо соседствую. Я будто снова путешествую по России, встречаясь с гостями. Сколько тысяч вёрст исходил я вот этими ногами и по тундре, и по тайге, и в пустыне. Теперь, правда, они болят от былых экспедиций. Ноют, крутят к непогоде. Я ложусь поздно и встаю рано. Службу в Академии завершил, а лекции в университете читаю дважды в неделю. Разрабатываю ряд проблем по естествознанию. Скучать не приходится. Тебя ждет отдельная комната: читай, пиши, спи, отдыхай, думай. Не буду тебе мешать.

Помывшись и пообедав, Иннокентий Киприянович постучал в кабинет академика.

— Не помешаю, Фёдор Богданович?

— Проходи, Кеша, проходи! Я жду на беседу.

Иннокентий сел на диван, поближе к столу, за которым работал учёный. Он отложил в сторону бумаги и поднял глаза на Иннокентия Киприяновича:

— Удивляюсь! Сашка — тот задиристый малый был и упрям, а ты какой-то мягкий, вроде, не купеческой закваски.

— Дак вот из-за его задиристости мы и пострадали! Он вёл себя с инородцами, как хан татарский. Хочу — казню, хочу — милую! У должников забирал всю пушнину и даже саночных оленей, бросая на произвол судьбы. А знаете, что для инородца олени?! И охота, и рыбалка, и кочевание. Никому не уступал ни копейки. Должников бил и тех, кто безропотно не повиновался. Вином инородцев спаивал. Причём беспатентным. Захмелеют, и начинаются драки, стрельба из ружей. Много людей погибло из-за вина. Старосты написали прошения Иркутскому генерал-губернатору. Начались следствия, суды. И меня замели одной и той же метёлкой вместе с братом. Ему сразу определили место ссылки — город Балаганск. А нас с его женой выдворили из Енисейского округа без права въезда на пять лет. К кому только не обращался, чтобы разобрались до конца по моему делу. Приходят одни отписки. Решил пойти на приём к Горемыкину. Он принимал постановление о моём выдворении.

— А постановление приняли персонально по тебе?

— Нет! Сразу по троим.

— Боюсь я, Иннокентий, ты ничего не выходишь. Ваше дело приобрело и политический окрас. Эксплуатация инородцев русскими и избиение. Здесь шовинизмом попахивает. А Иван Логгинович Горемыкин не сможет понять тебя, что в вашем деле политики нет никакой. Были обыкновенные бесчинства самодура Александра Киприяновича Сотникова. Я тебе в этом деле решающе не помогу. С начальником канцелярии договорюсь о записи на приём к министру, но словечко замолвить не смогу. Я с Горемыкиным лично не знаком. Но отзывы, как о человеке, неутешительные. Перестраховщик. Всегда опасается в государственных делах: как бы чего не вышло. Он тебе ответит, чтобы ты добивался прощения у местных властей. А местные не хотят вашего возвращения. Не желают смуты среди инородцев. Но коль приехал, то всё-таки надо попытаться переубедить Горемыкина, ссылаясь на предыдущее прошение и клевету недоброжелателей, очернивших тебя.

— Да я, Фёдор Богданович, и не хотел просить вас помочь. Ехал в Санкт-Петербург на «авось». Я даже сомневался, простите меня, живы вы или нет. Но советы ваши усвоил. Может, они и пригодятся при встрече с господином Горемыкиным. Я понимаю, задача власти спасти инородцев от вымирания. И я, и Александр кормили эти народы. А начал благородное дело ещё мой дед Михаил. Сотниковы, как вы знаете, уже в третьем поколении обеспечивают инородцев и провизией, и орудиями охоты. Мы решали задачу власти, а самих нас эта власть и выстегала.

— К сожалению, так не только в России. В Европе власть тоже держится на произволе. Мелких воришек бьют, а крупных — стараются не замечать, боятся и заискивают перед ними. Я вспоминаю, как дружил твой отец с инородцами. И по своим наблюдениям, и по отзывам туземцев. Я пять месяцев пробыл в низовье, встречался со многими и разными людьми, но слова худого о Киприяне Михайловиче не слыхал. Да и Сашка рос в тех нравственных рамках, которые были приняты в вашей семье. По моим соображениям, не мог он стать жестоким. Для меня это загадка: от кого он напитался, где нашел кладезь жестокости?

— Впитал от жизни. Пётр Михайлович после гибели наших родителей преподал Сашке двухлетний урок жестокости. Во-первых, половину имущества отца, даже большую часть денег дядя взял себе и начал выбивать из Сашки чувство хозяина и стремление к самостоятельности в домашней сиротской жизни. Он бил Сашку, унижал, заставлял выполнять батрацкую работу А брат мой, не по годам был силён, двумя пальцами гнул пятаки, поначалу терпел, думал, дядя Петя угомонится. А у того аппетит к истязаниям рос и рос. И однажды Сашка дал сдачи. Схватил шашку и смаху разрубил стул, которым защитился дядя. Сашка уже тогда подозревал, что в гибели отца виновен родной дядя. Он завладел печатью отца, банковскими счетами. Купил дом в Енисейске и пассажирско-буксирный пароход. Через два года мы с Сашкой переехали в выселки Мало-Дудинское к своему опекуну Степану Петровичу Юрлову. Всё и ожесточило Сашку. Он в итоге доказал, кто был убийцами наших родителей. Бывшего батрака Акима вынудил повеситься, а дяде Петру перед смертью сказал, что он главный убийца своего брата. Что он — Каин!

Фёдор Богданович слушал и качал головой:

— Да у вас драма похлеще Шекспира. Сколько смертей из-за этого пресловутого богатства, сколько сломлено людских судеб из-за золотого тельца! А я думал, купеческая династия Сотниковых к концу прошлого века станет капиталистами, откроет на Таймыре медные рудники и шахты и будет служить на благо России. Чувствую, ваша жадность поглотила большие цели, какие ставил перед собой Киприян Михайлович. А жестокость, движимая жадностью, развалила род Сотниковых. Не ожидал я такой грустной и страшной вести. А какие надежды возлагал отец на своих потомков, имея в виду прежде всего вас, сыновей! Ну что ж! — хлопнул он себя ладонями по бёдрам. — Такова судьба России. У нас никогда не любили богатых. Да, вероятно, и не полюбят. Потому что страсть к наживе у нас сильнее любовной. Богатым завидуют и радуются, если их богатство горит синим пламенем.

— Не оправдали мы надежд отца и матери. Может, сиротство помешало. Может, не научил никто гибкости. Да и торг мы вели по старинке! В низовье купцов развелось тьма-тьмущая! Мы стали теряться в этой торговой круговерти. Думаю, сметут нас более молодые и напористые силы с новыми идеями и большим капиталом.

— Да и вы молодые! Вам ещё лет по двадцать-тридцать служить выбранному делу. Надо искать новое в торге. А спасать инородцев должно государство. Надо выводить их из первобытнообщинного неустройства за счет государственных субсидий. И не бояться, что, нарушив их бытовой уклад, приведём к гибели. Надо глубже изучать историю. Все народы когда-то кочевали, но затем осели, без сожалений расстались с кочеваньем и стали жить в городах и сёлах, улучшая бытовой уклад, ища наиболее рациональные способы выживания и взаимодействия друг с другом. Пора нам отбросить нерациональное, отжившее, давно не оправдывающее себя и тормозящее движение инородцев к прогрессу. Надо учить их грамоте, постепенно выводить из кочеванья на оседлость и создать условия для созидающей жизни на каждом станке.

— А согласятся ли они на оседлость?

— Не все, но согласятся! Только надо, чтобы на каждом станке оседлый инородец мог заработать на кусок хлеба. Чтобы их общины могли обеспечивать своих членов дарами природы за счёт артельного отстрела дикого оленя, промысла рыбы, охоты на зверя. Но для того нужны и российские, и местные законы об инородцах. А вот правительство за три века, кроме хлебозапасных магазинов, ничего для них не создало. Всё на самовыживании. Нужны не бумажные, а действующие законы. Но не такие, по каким вас выдворили с низовья. Я, если откровенно говорить, хоть и академик, но до сих пор так и не понял: преступления ли породили законы, или законы породили преступления? И когда в каком-нибудь житейском деле мне приходилось быть судьёй, то я в здравом уме, как король Лир, думал о собственном помешательстве: стоило только вникнуть в историю преступлений закона. И видишь: «Виноватых нет»! Правовые учреждения, законы — это только обуздывает зло, а добро создать не может. Земля наша напоминает исправительный дом. Условия в нашей России неудобны для общего благоденствия. Человек тут легко обозливается и легко падает. А для сдерживания злых и падших людей и существует вероучение о благодати, которая в церковном единении восполняет и регулирует вселенскую правду. Говорю это как атеист, как академик, кое-что знающий о секретах мироздания.

— Я считаю, нравственный закон выше юридических. А нравственная правда равносильна Божьей правде, чище которой пока в мире ничего не придумано, — произнёс задумчиво Иннокентий Киприянович.

— Но я ведь говорил, Горемыкин не чтит нравственные законы. Он блюститель и исполнитель юридических норм и ему плевать, что несовершенный закон положил между молотом и наковальней ни в чём не повинного человека. От человека, избитого молотом закона, не дождёшься, что он подаст голос в свою защиту и обвинит молот в несовершенстве.

На следующий день академик с Иннокентием Киприяновичем были у начальника канцелярии министра внутренних дел России. Тот записал в книгу регистрации, подобрал в земском отделе все прошения Сотникова, вник сам в их содержание, подготовил для ознакомления Горемыкину. И назначил день и время аудиенции с министром.

— Ровно через неделю, в семнадцать ноль-ноль, я жду вас в канцелярии! — сказал начальник и указал на дверь, давая понять, что встреча закончена.

Снова их домой вёз тот же разговорчивый кучер.

— Ты, братец, коль на язык бойкий, повози моего гостя по городу, покажи Санкт-Петербург. Он здесь впервые.

— Добро! — засмеялся кучер. — Предлагаю завтра в десять утра. Устроит?

Иннокентий Киприянович согласно кивнул.

— В десять у парадного! — повторил весёлый ямщик.

* * *

Иннокентий Киприянович уезжал огорченным из российской столицы. Министр внутренних дел России Иван Логгинович Горемыкин лишь посочувствовал ходатаю, посокрушался произволом судебных органов на местах, рассматривающих «сырые дела» без проведения тщательного дознания и следствия, допускающих много ошибок и нарушений уголовного и процессуального кодексов.

— Мужайтесь, молодой человек! А что касается имущества, приказчик имеет права реализовать его по вашему усмотрению! Скажите вашим оппонентам: смотрителю и помощнику туруханского пристава, что Горемыкин разрешил устно продажу вашего движимого и недвижимого имущества. Не послушают, телеграфируйте мне. Я их быстро поставлю на место! — посоветовал седовласый блюститель общественного порядка в России.

— Дак где же в России правда, Иван Логгинович? — спросил удрученный таким ответом Сотников. — Её нет в губерниях, нет в столице! Укажите мне место, где живут правдой?

Иван Логгинович заулыбался и участливо сказал:

— Праведник лишь на небеси! — поднял он указательный палец вверх. — А мы с вами на земли. И дорогу к правде все ищут. Но до сих пор, к сожалению, так и не отыскали. Наверное, нет её на земле.

Купец сел в поезд и вспомнил слова Анны Михайловны, что этот визит в Санкт-Петербург ничего ему ни сулит. Её предчувствие оправдалось. Иннокентий Киприянович настроился на возвращение в Красноярск и продолжение ссылки. Он понимал, что не будет сидеть сложа руки, а будет писать и писать прошения, пока не закончится запрет на въезд в Туруханский край.

В январе 1903 года Иннокентий Киприянович направил ещё одно прошение на имя нового министра внутренних дел Вячеслава Константиновича Плеве с приложением к нему двух текстов общественных одобрений, подписанных ста тремя жителями станков и кочующими инородцами, а также тремя местными священниками: отцом Ермилом Карповым, отцом Александром Перепёлкиным и отцом Павлом Поповым. В одобрении говорилось, что «Иннокентий Киприянович вёл торговлю с инородцами по умеренным ценам, относился к ним вежливо и человеколюбиво. Давал товары в долг и терпеливо ждал возврата долгов. Среди остальных купцов выделялся мягким, покладистым и трезвым характером. В его образе жизни не замечалось ничего предосудительного. Своей благосклонностью, стремлением понять инородца и войти в его бедственное положение он снискал к себе уважение и особое доверие у населения».

Но его благонадёжность и нравственное превосходство перед другими не получило удовлетворения, в частности, у чиновников земского отдела и у министра внутренних дел Плеве. Они остались незамеченными. После рассмотрения его ходатайства он просил в письме вернуть ему общественное одобрение. «Может быть, мне в жизни придётся поступить на службу, и эти общественные удостоверения будут вместо рекомендации. Правительство меня разорило и очернило из-за клеветы злых людей. Нигде не мог я найти правды и истинного закона и сейчас обижен и разорён правительством».

Иннокентий Киприянович на прошение получил отказ, адресованный Иркутскому генерал-губернатору. А тот от своего имени переправил новому губернатору Енисейской губернии Николаю Александровичу Айгустову. Не мог «ярый борец с крамолой» Вячеслав Константинович Плеве простить Сотниковым бесчинства над инородцами.

* * *

Елизавета Никифоровна дала телеграмму в Балаганск о своём выезде с сыновьями поездом пятнадцатого июля до станции Заларинской. Александр Киприянович попросил Анастасию приготовить в дорогу еду, воду для питья и для мытья рук, четыре ложки, четыре вилки, полотенце и четыре кружки. Она всё сложила в дорожный саквояж и поставила в погреб. Александр Киприянович заказал дилижанс с четырьмя подушками. Через день, рано утром, он выехал на тройке белых лошадей и направился на железнодорожную станцию. Надо было успеть к двум часам пополудни к приходу поезда. Дорога шла через тайгу мимо небольших сёл. На одной из почтовых станций лошадей накормили овсом, напоили, смазали колёсные оси дёгтем, подтянули подпруги, пообедали с кучером и поехали дальше. Солнце висело над головой, вгоняя в пот и лошадей, и седоков. Скоро оно скрылось за верхушками деревьев. Таёжная прохлада взбодрила и людей, и животных.

Александр Киприянович посмотрел на часы. Было четверть второго.

— Не волнуйтесь, через двадцать минут будем у железки. Сейчас проедем последнее село, а рядом — железнодорожная станция, — успокоил кучер. — Обратно двинем, жара спадёт! Ваши гости в поезде сильнее намытарятся в вагонной духотище, чем в тарантасе. Как ни говорите, а свежий воздух жару гасит.

— Ничего, не масляные, не растают. Хотя они коренные тундровики, где морозы за пятьдесят, а лето — короткое и прохладное. Правда, недели три иногда удаётся теплом понежиться. И то лето на лето не приходится, — рассказывал Сотников о низовье.

Подъехали к вокзалу, отпустили подпруги, закурили. В ожидании поезда в тени деревьев уже стояло несколько заказанных конных экипажей. Кучер пошёл к ямщикам.

— Узнавали? Красноярский не опаздывает? — спросил он.

— Дежурный сказал, задерживается на полчаса. Но последнюю тоннель уже прошёл. Значит, скоро будет, — ответил бородатый возница. — Поглядывай, дымок покажется, значит «чих-пых» катится.

Сели в тенёк под деревьями, опять набили трубки, прикурили и прислушивались к свисткам паровоза.

— Я лучше похожу, — сказал Александр Киприянович. — С непривычки задница побаливает. Хоть у тебя и на рессорах, но седалище моё ямы все прочувствовало.

— Это бывает. Поездили б с моё, то семьдесят вёрст и не заметили. А рессоры? Как ни рессорь, ямы есть ямы! — сказал кучер.

— Поездил я, братец, поболе тебя. Всю низовскую тундру на оленях исходил. Но тундра мягкая. Никогда не набивал зад, — ответил Сотников.

Послышался гудок паровоза, затем звон станционного колокола.

— Ну, вот, кажется, дождались! — потирал руки Александр Киприянович. — Сейчас увидишь моих орлов и Лизаньку. Соскучился я по ним. Считай, три года не видал.

Опять засвистел паровоз, загрохотал у перрона колёсами поезд. Встречающие вытянулись цепочкой, и каждый искал нужный номер вагона. Наконец поезд замедлил ход и остановился. Дежурный по станции дал отмашку флажком, разрешая встречающим подойти к вагонам. Александр Киприянович ринулся к пятому и ждал выхода пассажиров. После двух дам в дверях вагона показался Сашок. Он сразу заметил отца и закричал:

— Папка!

Отец снял его прямо со ступенек, крепко обнял и поцеловал. За ним, осторожно ступая по ступенькам, сошёл Киприян. Елизавета Никифоровна подала чемодан, который подхватил на лету кучер, а затем, придерживаясь за поручни, грациозно сошла на перрон. Ямщик с вещами ушел к экипажу, а Александр Киприянович, обняв всех троих, гладил по спинам сыновей и целовал жену.

— Наконец-то вы со мной! Сколько дней и ночей я жил желанием увидеть вас, обнять, услышать голоса.

Они постояли, обнявшись, несколько минут, наслаждаясь долгожданной встречей. В порыве радости взялись за руки и, никого не замечая, шли по перрону, загораживая дорогу суетившимся людям. На их лицах было столько счастья, что восхищенные пассажиры обходили эту четвёрку, боясь нарушить идиллию.

— Ну, как доехали? Не измучились в такой жаре? — спросил Александр Киприянович.

— Есть маленько. Душно в вагоне. Солнце палит крышу, — ответила жена.

— Что вы кителя напялили? А ну-ка, снимайте! Пусть тела дышат! — распорядился отец. — В рубахах будет — в самый раз!

Сыновья сняли кители, аккуратно свернули и подали вознице.

— Вот! Так удобней! А к вечеру станет прохладней — снова наденете! — сказал кучер, закрывая багажник и вешая на кольца замок.

— А сейчас перекусим! Я тут кое-что взял. Анастасия приготовила! — открыл дорожный чемоданчик отец. — Мойте руки. Вот фляга с водой и полотенце.

Мальчики слили друг другу, затем отец — матери.

— Хороша водичка! — воскликнула Елизавета Никифоровна. — Так и окунулась бы вся.

— Сегодня в баню, а завтра можно и в Ангару окунуться, — пообещал отец. — Посмотрю, как плаваете вы.

Подкреплялись под ветвистым деревом, разложив еду на небольшом рядне.

— Ох, какая вкуснятина! — сказал Киприян, уминая свиную котлету. — Это тётя Анастасия вкусно готовит?

— Да! У неё не только котлеты вкусные! Возьми пирожок с печёнкой! Пальчики оближешь! — советовал отец.

Александр элегантно двумя пальчиками взял пирожок и понёс ко рту.

— Сашок, осторожно! Чтобы начинка не попала на рубаху. Будут пятна. — предупредила мать.

— Мама, ты делаешь замечание, будто я дошкольник. Нас в столовой политехникума научили принимать пищу. Наша «классная дама», Иван Прокопьевич Удальцов, меня не раз хвалил за аккуратность.

— Ладно, не хвастайся, Сашок! — перебил Киприян. — Вспомни, сколько у тебя было крошек под ногами в вагоне. Изо рта всё на пол летело.

— Ты за собой следи, Кеша! Сытней будешь! — остановила мать. — Оба хороши. Так и норовят друг друга поддеть. Пусть теперь вас отец повоспитывает. Где словом, а где и подзатыльником.

— Я сам понаблюдаю за ними, проверю, что они успели приобрести в гимназии и политехникуме. Кеша-то у тебя под доглядом, а вот Сашок — у бабушки Елены. Слушаешься её, Сашок? Как она поживает?

— Да, потихоньку. Мы мирно живём. Она меня любит. Иногда ходим на кладбище, на могилки деда Даниила и бабушки Аграфены. К бабушке Елене приходят в гости Мария Николаевна и дедушка Збигнев. По воскресеньям днём гуляем в парке. Меня бабушка водит в церковь. Но там неинтересно. Я к Богу не привык. Бываю у своего соклассника Сашки Фильберта. У его папы торговые ряды в городе. И лавки есть под вывеской «Колбасы Фильберта». Его сестрёнку зовут Шарлоттой. Красивая. Мы часто по Томску втроём гуляем.

После еды, сделав кое-какие мелкие дела, поудобней уселись в дилижанс. Лошади, отдохнув, пошли напористо, торопясь от солнца на таёжную дорогу. Мальчишки-непоседы ёрзали на подушках, вертели головами, хохотали, свистели, увидев на деревьях бурундука или белку. А взрослые тихо разговаривали о торговых делах. Говорили намёками, чтобы ничего не понял кучер.

— Ребята, поутихните! Лошади не любят галдежа. Видите, как ушами прядут на крики и свист, — предупредил кучер. — Скоро водопой, там и натешитесь.

Подъехали к таёжной речушке. Вода быстро и шумно бежала по каменистому руслу, выдыхая на горячий тракт прохладу. Что-то шаловливое было в этой речушке! То ли громкие всплески накатывающейся на валуны воды, то ли вихляние в берегах водного потока, то ли шелест прибрежных трав, опустивших стебельки в бурлящую стремнину.

— Весёлая речушка! Прямо водичка поёт! — сказал Сашок, сходя с дилижанса.

Влево от тракта, по направлению к реке, среди многотравья виднелась протоптанная желтоватая стёжка.

— Можете отдохнуть, пока я лошадей напою, — сказал ямщик, доставая из багажника ведро.

Он расстегнул ремни и вытащил из пастей лошадей удила. Седоки спустились по глиняной тропке к реке, разулись, сели на торчащие прохладные валуны и опустили ноги в водную прохладу. Кучер зачерпнул из реки ведро и поднялся к экипажу. Сначала поднёс кореннику. Тот сунул морду в ведро и начал тянуть сквозь зубы. Левая и правая лошади в нетерпении тихо ржали.

— Не спеши, Гнедой, помедленней. А то начнёшь пахами дышать на жаре! — сдерживал коренника кучер. — А вы ждите. Воды на всех хватит.

Гнедой понимал хозяина. Он выпил половину ведра. Поднял голову, фыркнул брызгами. Передохнул. И допил остальную. Напоив лошадей, кучер облил им крупы, бока, холки. Лошади смирно принимали воду.

А семья Сотниковых блаженствовала у воды.

— Красивые здесь места, Александр Киприянович! — сказала Елизавета Никифоровна, по-детски бултыхая ногами. — Но в Потаповском — не хуже. Я так по нему соскучилась. Три года без родины. И по Катюше, и по матери. На прошения о поездке за дочерью — одни отказы. Будто у губернаторов да полицмейстеров нет своих детей. Жестокосердные люди.

— Ладно, Лизанька, уйдут и эти невзгоды. Главное, чтобы дети были живы-здоровы. Чтобы наша ссылка не ожесточила их ни к людям, ни к властям. Чтобы они стали лучше и умнее нас. Чтобы не шли наперекор судьбе. Пока-то хлопчики смышлёные. Думаю, толк выйдет. И не надо их на нашу стезю тянуть. Пусть каждый идёт своей дорогой, какую выберет с нашим советом. А доченьку грамоте пусть бабушка обучит.

Мальчишки сняли рубашки, окунули в воду головы и стали вброд переходить речку, увидев на другом берегу цветы.

— Куда вас понесло? Смотрите, осторожно, вдруг ямы. Скоро едем! — крикнула мама.

— Мы туда и назад! — ответил Сашок и, засучив повыше брюки, двинул поперёк реки.

— Я хотел поделиться мыслишкой, — сказал Александр Киприянович.

Елизавета Никифоровна внимательно посмотрела на мужа.

— Говори, коли не шутишь!

— Думаю, отладить поставку китайского чая из Кяхты прямо в Енисейск без всяких перекупщиков, а там Дмитрий Константинович Сотников определит на склад до навигации. Дальше пароходом до Дудинского. Часть оставить в лабазе для зимних аргишей, а остальной — летом по станкам до самого Толстого Носа. При такой схеме мы на каждой пачке чая возьмём двойную цену. Подумай сама и поручи Дмитрию, пусть прощупает енисейских торговцев чаем. Нам надо их подсечь и в навигацию первыми уйти по станкам. А уж зимой они нам не помеха. Сообщение дашь телеграфом. Иносказательно. Чтобы только я понял.

— Подумаю! Может, и Минусинск подпоим чаем в обход других, а оттуда возьмём муку. Я ещё с Иннокентием поговорю. У него на этот счёт голова микитит! — пообещала Елизавета Никифоровна.

— Только всё держите в секрете. Конкуренты не спят. И полиция не дремлет. Чай можно в Минусу отправить под видом табака. Покумекайте сами, но надо сделать так, чтобы комар носа не подточил, — посоветовал Александр Киприянович.

— Ну, хозяева, поехали! — позвал кучер. — Охладились чуть, пора и в дорогу! А то к ночи домой не попадём. А мне ещё на ямской коней и повозку сдать.

Ребята вручили маме букет цветов и, обувшись, сели в дилижанс.

Гостей встречала экономка Анастасия. Ворота открыла, гостям поклонилась.

— Заждалась вас, дорогие хозяева! Баня жаром пышет, можете мыться. Узнаю, старшенький — Сашок, младшенький — Киприян. Без обиды, но вижу, один на маму похож, а второй — вылитый Александр Киприянович.

— И мы так считаем! — ответила Елизавета Никифоровна, а сама придирчиво осматривала комнаты, заглянула в чулан, затем — на кухню. На кухне пахло ужином. Несколько запахов сошлись и трудно было разобрать, что вкусненькое ожидало приехавших хозяев.

— Молодчина, Анастасия! Хозяин не может нахвалиться тобой. У меня даже ревность воспылала. Но, он прав! Хорошо ведёшь хозяйство! — похвалила экономку Елизавета Никифоровна.

Она достала из таманца пару золотых серёжек. Прикинула к ушам девушки.

— Вот, Анастасия, подарок от нашей семьи. У тебя дело молодое. Носи, добавляй красоты. Авось и суженый объявится.

Экономка поклонилась хозяйке.

— Таких дорогих серёжек я ещё не носила, хотя рядом с золотом живём. Спасибо за подарок и пожелание, Елизавета Никифоровна!

Утром, взяв экипаж, Александр Киприянович решил показать семье город.

— Балаганск — окружной центр с полутора тысячами жителей. Город находится на левом берегу Ангары. Видите, справа река. А вот здесь проводятся ярмарки! — остановились они на городской площади. — Людей приезжает больше, чем проживает в самом городе. Красивое зрелище. Можно купить, что хочешь.

Затем подъехали к одной из церквей.

— Здесь служит священником мой добрый знакомый, отец Ипат. А тут находится начальная школа. В ней учительствует мой товарищ Иван Сергеевич. Я у него и отца Ипата книги беру для чтения. А в этом двухэтажном доме, над которым развевается флаг, размещается окружная власть.

Проехали мимо почтовой станции.

— А вот и ямская, куда вчера вечером наш кучер лошадей сдавал.

Далее спустились по покатой дороге к Ангаре.

— Давайте отдохнём на реке пару часиков, а кучера попросим приехать к полудню, добро? — спросил Александр Киприянович, глядя на возницу.

— Добро! — ответил кучер. — Сюда же и подкачу!

— Красивая река в этом месте! — сказал Сашок, окидывая взглядом окрест. — Но Енисей — не хуже! Против него Ангара — ручеёк. Папа, что это белеет? Вон! Далеко. Будто горы снеговые.

— Это отроги Саян. Там, в горах, — вечные снега! — пояснил Александр Киприянович, — А теперь покажите, как вы плаваете.

Ребятишки разделись. Они покрылись гусиной кожей. Отец, увидев пупырышки, засмеялся.

— Вот тебе и северяне! Холодной воды испугались. Ну, кто смелый?

Первым в реку вошёл Сашок. Медленно, на цыпочках. Потом резко присел и поплыл саженками, затем на спине.

— Далеко не заплывай! Течение быстрое. Вода холодная. Попадаются водовороты, — закричал отец. — Плавай рядом с нами. Ну а ты, Кипа, никак не насмелишься?

Киприян забежал в воду и с ходу поплыл вдоль берега против течения. Оно сносило назад, но он упрямо махал руками и медленно продвигался вперёд.

— Разворачивайся по течению, Кипа! — закричал отец и накрыл маминой косынкой дрожавшего Сашку.

Как ошпаренный, выскочил Киприян.

— Замёрз я, мама! — закричал он. — Укрой меня чем-нибудь!

Мама обняла младшего и прижала, отдавая тепло маленькому телу.

— Молодцы! — сказал отец. — Хоть и дрожите, зато я увидел, вы хорошо плаваете. Настоящим казакам — это необходимо.

— Много тут похожего с Потаповским. Только здесь тайга на тысячи вёрст. Ехали-ехали поездом — и всё тайга, и тайга. И лес у нас не так пугает, как здесь, — говорил Сашок.

— Нет, сынок! Здесь столько пород деревьев! Нашей потаповской роще и не снилось. И ель, и сосна, и кедр, и лиственница в два обхвата. А у нас, в Потаповском, разве шалаш из древесины можно поставить, — ответил отец. — Зато рыбой Ангара беднее.

Подъехал извозчик.

— Давай-ка нас домой! Скоро обед! — сказал Александр Киприянович.

Через три дня семьёй катили поездом в Иркутск.

— Любуйтесь, Лизанька и детки, городом! Это вам — не Красноярск. Здесь жителей почти в три раза больше, чем там. Да и город красивый. Некоторые здания стоят уже по веку-полтора. Часть города осмотрим на извозчике. Кое-где пешком придется, — предупредил Александр Киприянович, усаживаясь в экипаж.

Приехали к музею. Отец попросил смотрителя пройти с ними по экспозициям и рассказать об истории города.

— Запоминайте самые интересные факты. В жизни сгодится! — посмотрела на сыновей Елизавета Никифоровна.

После музея зашли в библиотеку. У ребят глаза разбежались от обилия книг.

— Вот бы все перечитать! Сколько бы ума прибавилось! — мечтательно произнёс Сашок.

— Чтобы их все прочитать, надо десяток жизней прожить и заниматься только чтением! — улыбнулся отец. — Здесь тоже много хлама. Книги надо читать выборочно, с учётом полезности. Из этого количества, может, лишь тысяча или две будут тебе полезны.

К обсерватории снова ехали на извозчике. С дрожек не сходили. Здание посмотрели издали.

— Здесь предсказывают погоду и ведут наблюдение за земным магнетизмом, — пояснял отец. — Станете студентами университетов, там и узнаете, что такое магнетизм.

Дальше ехали по брусчатке.

— А это — военное училище. Здесь готовят младших офицеров. Может, кому-то из вас придётся служить. Проситесь сюда. Ну а теперь в фотографию.

Фотограф, суетливый еврей в очках, с кудрявыми бакенбардами, вежливо встретил клиентов.

— Пгошу минуту подождать! Вас четвего. Я сейчас подготовлю интегьег, — сказал он из-за шторы.

Мальчишки рассмеялись.

— Пгошу, четвего, — передразнил Сашка.

Маму с папой он усадил в кресла, Сашку — между ними на стол, а Киприяна поставил справа, рядом с отцом. Несколько раз он подходил к фотокамере, прятал голову под тёмную хламиду и смотрел в видоискатель. Затем подошёл к Сашке и заложил большой палец его правой руки за борт кителя. Александра Киприяновича тоже заставил заложить правую руку за борт полупальто, Киприяна — положить руку на плечо отцу, а большой палец левой руки сунуть в брючный карман.

— Дети-гимназисты, судя по кителям, только учатся в газных заведениях. — сказал фотограф, суетясь у фотокамеры.

— Да, гимназисты! Один — в гимназии, другой в политехникуме, — ответила Елизавета Никифоровна.

— Я понял. Кители почти одинаковы, но у стагшего — воготник с белой окантовкой и пуговицы помельче. Стало быть, он политехник, — определил фотограф. — А у гимназистов фогма одинаковая.

— А я и не заметила, чем разнится форма, — простодушно сказала Сотникова. — Мне, казалось, она одинакова. А вы сразу заметили.

— У меня пгофессия такая. Обязан замечать даже мелочи, иначе не смогу стать хогошим фотоггафом. А сейчас, пгошу замегеть! Снимаю!

Вспыхнул магний, коротко осветив комнату. Фотограф заменил фотопластинку и сделал ещё снимок.

— Благодагю вас. Снимки чегез десять дней, — сказал он, вынимая фотопластинку — и снова вспышка.

— Долго. У нас нет возможности столько ждать. Мы из Красноярска, — пояснила Елизавета Никифоровна.

— Я могу ускогить за опгеделённую доплату. Но хогошие фотоснимки тгебуют вгемени!

— Мы заплатим, сколько скажите! — заверила Сотникова.

— Хогошо! Пгиходите чегез тги дня! — поклонился фотограф.

Уезжали гости через две недели, полными впечатлений от Балаганска и Иркутска и от грусти расставания с отцом.

На вокзале Александр Киприянович сказал:

— Терпите! Осталось два года — и будем снова вместе. Главное, слушайте маму и будьте помощниками в её делах. Хорошо учитесь и пишите мне письма.

* * *

Уже закончились сроки ссылки Сотниковых, но никаких разрешительных документов на возвращение домой не было. На все прошения, направленные на имя главного начальника края и Енисейскому губернатору, ответы не приходили. Власти оттягивали выдачу разрешения на въезд в Туруханский край. И тогда Александр Киприянович Сотников сам направил ходатайство Енисейскому губернатору генерал-майору Николаю Александровичу Айгустову, поставив его в известность о просрочении свыше года ссылки и непредставлении сосланным разрешения на въезд в Туруханский край.

Канцелярия Иркутского военного генерал-губернатора 1 февраля 1905 года за № 901 запросила ответ по поводу обращения казака Александра Сотникова, отбывающего гласный надзор полиции, к Енисейскому губернатору. Генерал-майор Николай Александрович Айгустов ответил, что к продлению Сотникову срока административной высылки оснований не имеется и что им уже разрешено Сотникову с женою, по его просьбе, жительство в Туруханском крае. Но разрешение Айгустова Сотникову не вручили. Новое ходатайство он направляет вновь назначенному Енисейским губернатором Виктору Фёдоровичу Давыдову, который 11 октября 1905 года в донесении иркутскому начальству снова направляет просьбу Александра Сотникова и высказывает своё мнение о необходимости отклонения этого ходатайства.

Но управляющий канцелярией Иркутского генерал-губернатора ответил, что ввиду данного Сотниковым разрешения, ходатайство их не вызывает со стороны главного начальника края никаких распоряжений. К тому же канцелярия считает нужным добавить, что если бы Сотников в Туруханском крае начал снова проявлять вредную эксплуататорскую деятельность с инородцами, то ваше превосходительство может, по надлежащей проверке его деятельности, войти вновь с ходатайством о выселении его оттуда административным порядком.

* * *

Александр Киприянович, наладив поставки чая и создав артель старателей, приехал на время в Красноярск и поселился с женой и сыном Киприяном по Благовещенской улице в доме К.И. Кускова. Он имел на руках разрешение Иркутского горного управления на производство розысков золотых россыпей в губернии. Сотников приобрёл у хозяина прииска в аренду вашгерд, лотки, совки, лопаты, две заимки для старателей. Артель небольшая — шесть человек, но мужики, битые жизнью. Два ссыльнопоселенца, два бывших каторжника, один — крестьянин, один — солевар из Усолья. Александр Киприянович особого доверия к ним не испытывал: варнак на варнаке кроме своего земляка-солевара. Когда поближе познакомились, Андрей рассказал, как стал старателем:

— Работал на солеваренном заводе. Женился. Сын родился. Вроде всё, как надо. А тут дождь разгулялся. Молнии небо искромсали. Одна попала в мою избу. Сгорело всё дотла, что нажил. Пристроил жену с сыном к родне, а сам подался золото мыть. Почему на Лену? Мужики шли, ну и я с ними. Правда, сначала два сезона старался в тайге за Енисейском. Ни ахти как! Места надо знать да приметы помнить. Здесь, на Лене, я кое-что узнал. Старик один попался. Он годков пятнадцать промышлял — и всё не в пользу. Заработает, а выйдя из тайги, тут же спустит всё в кабаке. Иногда межсезонье прожить не хватало. Отчего, думаете? Душа больно добрая. Он деньги презирал. Кто нуждается, тем помогал. Но и пил с тоски. Ссыльный он был. Семья его где-то далеко была. Под Пензой, что ли. А выехать туда разрешения не имел. Зато меня научил кое-каким навыкам, Царство ему небесное. Научил, как определять: фартовый прииск или нет. Смотри, говорил, по бугоркам и впадинам. Откуда ручейки бегут. Умер он год назад. Прямо с лотком и помер. Упал, руку разжал, а там три камешка. Золотников по пять каждый. Лежат на остывающей ладони — не шелохнутся, будто он хочет кому-то отдать золотишко. Оставил я себе, на правах товарища, для удачи. На шее ношу заместо креста. С тех пор и попёр у меня фарт, будто тот старик водит мной по тайге. Ещё бы сезона три при прошлогодней удаче, и хватило бы избу построить и хозяйством обзавестись.

— Ты, чувствуется, мужик головастый! — оглядел его купец. — А грамотёшка есть?

— Считай, нет. Читать, писать и считать тот старик научил. Мудрый был человек. Учил прямо на промывке. На песке, бывало, буквы рисовал. Слова складывал. Арифметика у меня легче шла. Золотые камешки считал да пересчитывал. Объяснил, что такое золотнички, он их долями называл, да фунты. Так что, Александр Киприянович, не норови меня обсчитать. В весах разбираюсь.

— Надуть, братец, можно и без весов. Камешки-то разнятся. Один чистенький, а другой с породой сплёлся. Я-то, брат, толк знаю в золоте. Сам ходил на сезон, чтобы все тонкости познать, — соврал он. — Ты попробуй, спрячь от меня хоть крупинку. Хоть песчинку с моего участка. Всё на голову поставлю, но найду. Нюх у меня волчий. А у кого волчий, то и сердце такое.

Он знал, бывший солевар расскажет артельщикам, какой грозный и фартовый у них хозяин, который сумеет держать в повиновении бывших ссыльных и каторжников. Настрожить их, чтобы и не помышляли прятать золото.

— Я мыслю тебя поставить старшиной. Четыре ружья и припасы даю тебе. Стреляй, если подойдут волки и медведи. Провиант сам знаешь, надо ночью охранять. Медведи проснутся, начнут по тайге шастать. А у нас туши. Мясо учуют сразу. Тут ружьишки и пригодятся.

— Ну что ж, Александр Киприянович, коль доверяете, то спробую. Хотя старатели — народ тяжёлый.

— Ты, Андрей, собери их сюда, во двор, завтра в десять утра. Потолкуем, да надо будет готовиться к отъезду, — попросил Сотников.

Утром пришли все. Сидели во дворе, на лавке, курили. Они уже знали друг друга. Знали понаслышке и хозяина. Знали, что ссыльный, но недоверия не питали. Вышел Александр Киприянович, поздоровался, присел напротив на табуретку:

— Хочу каждому в глаза заглянуть, чтобы не было потом никаких размолвок. Жить вы будете в двух избах. Полати отлагодите. Печи поставим чугунные. Дровами запасётесь на месте. Выкопаете мерзлотник, обложите льдом и накроете лапником. Кашевара определите сами. Старшиною я назначаю Андрея. Если нет никого другого.

— Андрей, так Андрей! — равнодушно ответил за всех широкоплечий бородач.

— Через неделю уходим на десяти подводах. Возьмём две бочки керосину, четыре лампы, десять ламповых стекол, три говяжьих туши, сахар, сухари, крупчатую муку, соль, табак, гречневую и просяную крупу, чай кирпичный, гильзы для папирос, спички, пилы, топоры, гвозди, посуду. Будем обосновываться там на ближайшие лет пять. Берём четыре ружья и ружейные припасы. Золото не прятать. Всё сдавать старшине под роспись в шнуровой книге. Работа зачтётся с начала ухода на прииск. До прииска — один рубль в день. Плотники среди вас есть?

— Есть! — ответили сразу четверо.

— Вам предстоит много работы: избушки починить, чтобы тепло было. Баньку срубить. Дрова заготовить. Работаем до 10 сентября. Я предлагаю уйти на лошадях сразу всей артелью. Конечно, помытаритесь сначала в холоде, пока всё подготовите. Я иду с вами, с обозом. Идём напрямик, через тайгу до Лены, а там по зимнику до сворота. Далее по таёжной дороге, по просёлкам до самого прииска. У меня есть карта. Главное, чтобы меньше было снежных заносов. Фураж будем покупать в попутных деревнях. Там же и роздых устроим себе и лошадям. Старшина на месте всё расскажет. Думаю, чинить заимки будете от светла до темна. Обустроитесь. Снег сойдёт. Промывка с пяти утра до трёх пополудни. Сюда же входит и сниданье, и обед. С пятнадцати часов — старательское дело. Каждый будет стараться больше песка перемыть. Оплата — два рубля пятьдесят копеек с золотника. Богатая золотом примесь — рубль пятьдесят.

— А тачки есть? — спросил тот же широкоплечий бородач.

— Есть четыре тачки. Дёготь для смазки заготовлен. Предупреждаю: не пытайтесь прятать сеянку из моего прииска. Найду, удержу оплату и морду набью! — настрожил артельщиков Сотников. — Я кормлю, пою и спать укладываю, как ни на одном прииске. Там голь и нищета! Стало быть, и вы должны совестливо стараться.

Широкоплечий бородач закрутил носом:

— Это мы посмотрим, кто кому морду бить будет!

— А ты, каторжник, не перечь. Не таких видывал. Пойдёшь против — будешь бит. Лучше сразу откажись от поездки! — предупредил хозяин.

— Да нет! Хочу попробовать у хорошего хозяина прииска, где даже баня будет. А ты, Александр Киприянович, не серчай. Мы, фартовые, все такие, — перевёл в шутку широкоплечий бородач.

— И последнее. Паспорта сдайте мне и можете получить задаток по пять рублей. Сегодня у нас первое марта. Шестого загружаем подводы и седьмого — в путь. А оттуда, по осени, через Лену на лодке на левый берег. Дальше, где пешком, а где на лошадях. Домой всегда путь короче.

* * *

Только в конце марта прибыли на прииск. Разгрузили подводы с поклажей, инструментом и сразу взялись за работу. Морозы утихомирились. Днём доходили до минус пятнадцати градусов. Жгли костры, варили варево и сушили одежду. Запели пилы, застучали топоры, вгрызались в мёрзлую землю ломы. Люди работали с азартом. Сделали полати, установили железные печи, нарубили дров и начали копать яму под мерзлотник.

Старшина Андрей обратился к Сотникову.

— Александр Киприянович, нам, по-моему, повезло. Я посмотрел округу и обрадовался. Кругом горбики, холмики, а наша стоянка, будто в низине. Я к чему? К тому, что с этих горбиков и холмиков весной начинают сбегать десятки ручьёв и ручейков и бегут по впадинам и долинам. Ручейки часто бывают так малы, что не видно даже течения. Они пробираются вниз под зыбучими мхами и валежником, покрывающими таежную землю и задерживающими всюду никогда не просыхающую воду. Очисти ручеёк от мха и валежника — и увидишь там золотоносный песок. К осени должны быть с золотом!

— Дай-то, Бог, удачи! — перекрестился хозяин.

Убедившись, что артель он собрал хваткую, а место вроде золотоносное, Сотников вернулся на подводах в Балаганск.

На прииске в повседневной работе не заметили, как сошёл снег! Оголились вершины горбов и холмов. Снег сползал ниже и ниже и, наконец, земля порыжела. Снеговую воду втянула под себя листва и побежали по прииску видимые и невидимые ручьи, образуя небольшие болотца стоячей воды. Кое-где они пробивались наружу и снова уходили под валежник или растекались под лиственным ковром. Чуткие ноги старателей с радостью проваливались в такие ручейки и начинали очищать их от листьев, сухостоя, бурелома. И когда в разгрёбе появлялся глазок ручейка, душа старателя загоралась охотничьим азартом. Что таит в себе этот, только взглянувший на свет божий ручеёк? Может, дно выстлано золотниками? И начинает старатель неистово работать лопатой, граблями или просто руками, идя вдоль ручья на десять — двенадцать саженей. Очищает и вглядывается в помутневшую воду. Ждёт, пока вода унесёт листья, щепки и в ручейке проявится желтоватое песчаное дно. Совочек висит на поясе. Черпает прямо из ручья лепёшку песка с водой. Начинает смывать, шевеля пальцами. Вода постепенно уносит песчинки. А ему не терпится, хоть пальцем нащупать маленькую крупинку жёлтого металла. Иногда попадается сразу, иногда приходится промывать десятки пудов песка. Но, главное, найти первую, чтобы убедить себя, есть в этом ручье золотники.

Один раз в неделю, по средам, старшина артели Андрей принимает золото. После обеда, когда старатели устраивают перекур и каждый делится удачей, Андрей садится в избе за тесовый стол, ставит перед собой весы, открывает ящичек с разновесами и справа кладёт шнуровую книгу. Старатели, покурив, по одному подходят к старшине. Сегодня первый широкоплечий бородач. Лицо угрюмое, смотрит из-подо лба.

— Чего так смотришь? — спросил старшина. — Ты на весы смотри, когда сдавать будешь!

— Сеянка есть?

— Пожалуй, есть! — ответил тот, доставая из-за пазухи висящий на шее кисет. Перебросил шнурок через голову, растянул шнуровку. Вытащил двумя пальцами пакетик вроде того, что в аптеке заворачивают порошки.

— Сколько принёс?

— Доль пятьдесят не меньше! — ответил широкоплечий бородач.

— Маловато! Другие в ту среду поболе сдали, а ты только права качаешь. То — не так, то — не эдак. Надо за день сто-сто двадцать тачек песка перемыть. Большие частные прииски так и работают. А ты — ни шатко ни валко. Думаешь, золотники сами в кисет попадут.

— Попадут. Найду ручей фартовый, тогда и посмотрим, кто настоящий старатель.

Андрей развернул пакетик. Высыпал золотые крупинки прямо на шнуровую книгу. Поводил магнитом. К подковке прилипли чёрные порошинки железного шлиха. Взял тонкую волосяную кисточку и отмёл неподдавшиеся магниту соринки.

— Ты смотри! — сказал старшина. — И в сор попадает золото.

Он пересыпал жёлтый металл в чашку весов.

— Пятьдесят пять! — объявил Андрей.

— Пятьдесят пять — уже не пятьдесят! — обрадовался широкоплечий бородач. — Пиши в шнуровую книгу.

Когда старшина занёс цифры о сдаче золота Елагиным Никандром Захаровичем, то попросил того расписаться.

— Ты не забывай расписываться, а то потом будет неразбериха, — попросил старшина.

Широкоплечий бородач расписался:

— Ты, старшина, не трусь. У меня свой учёт сданного золота.

В августе нагрянули проливные дожди. Старатели после работы медленно брели в избушки в промокшей одежде. Сыростью кроме неба дышали каждый ручей, каждая впадина, каждая долина! Даже горящие печи в избушках не могли подавить влагу. Одежда и обувь не успевали просыхать за ночь, выдыхая из себя болотную гниль. Месяцы таёжной жизни вымотали старателей, выжали из них азарт, истощили силы. Усталость затмила радость от найденных крупинок золота. Пришло большее равнодушие к этому жёлтому металлу. Четыре ствола лесин были в дневных зарубках: завершался пятый таёжный месяц. Оставалось три затеей, и августу — конец. На днях должен прибыть хозяин. Провизии хватило бы ещё на месяц. Но предстояло возвращение домой. Дорога домой займет около трех недель. Закоптили оставшуюся говядину. Разложили по рюкзакам остатки табака, крупы, сахара, чая. Испекли свежего хлеба, чтобы, хоть первую половину дороги, обойтись своими припасами. Заколотили окна и двери избушек, спрятали в потайное место старательский инвентарь, заложили дёрном мерзлотник, сложили в поленницы оставшиеся дрова.

Хозяин приехал на двух подводах, оставил их в деревне, а сам на лодке переправился на правый берег Лены. Два дня пешком он добирался до прииска, делая по двадцать вёрст в день. Ночь переспал на охотничьей заимке и в добром здравии появился в артели.

Александр Киприянович, увидев опрятным прииск, обрадовался:

— Молодцы, ребята! Будто и не работали здесь пять месяцев. Никаких следов не осталось от вашего мытья. Даже песок разбросали.

— Что мы, Александр Киприянович, впервые на прииске? На будущий год, глядишь, снова соберёмся этой же артелью. Хорошо на ухоженный участок возвратиться! — ответил старшина.

Сотников весело смотрел на Андрея.

— Прийти-то придём, а что намыли за сезон, дорогой старшина?

— Сорок фунтов, Александр Киприянович! На весах взвешивали каждую дольку, — ответил старшина.

— А ну-ка, дай шнуровую книгу! Хочу посмотреть, кто сколько намыл, — попросил хозяин.

— Да я уж к золоту положил в мешок и завязал потуже, — сказал Андрей. — Тогда обождите чуток. Мешок развяжу.

Александр Киприянович проверял еженедельную сдачу золота каждым старателем.

— Так! Хорошо мыли в мае, в июне. В июле — лучше всего, а в августе пошёл спад.

— В августе дожди мешали, да усталость подкатилась. А в июле гнус одолел, но работали крепко.

— Так! — хозяин водил пальцем по страницам шнуровой книги. — Ага, вот итоги! Все намыли почти одинаково кроме Елагина. Это тот — непокладистый?

— Да, ему что-то не пофартило нынче. Вроде старался как все, — пояснил старшина.

Сотников заговорщески прошептал:

— Может, зря его брали в артель? Морда у него варнацкая. Ему только на большой дороге старателей чистить. Думаю, такой силач, как он, не мог намыть меньше других. Чую, он сеянку припрятал. Надо его на берегу потрясти. Или в броднях, или в поясе есть тайнички. Обычно туда каметики прячут, — предположил Александр Киприянович.

— Сеянку он носил в кисете на груди, — подсказал старшина.

К берегу реки пробирались гуськом. Шли с одной ночёвкой и пятью короткими привалами для еды. После дождей земля в тайге подсохла, чуть окрепла, и путники не так уставали, как бывало по вязкой дороге, хотя на плечах у каждого было не менее двух пудов клади. Выбрели прямо к лодке, поскольку Сотников, идя на прииск, делал на деревьях только ему заметные затеей.

— Наконец-то добрались! — выдохнул старшина, ставя на песчаную косу мешок. Его примеру последовали артельщики.

— Перекур! — объявил Александр Киприянович. Набили папиросные гильзы, закурили. Александр Киприянович, раскуривая трубку, думал о золоте, которое, как ему казалось, припрятал Никандр Елагин. Ему, вложившему в прииск немалые деньги, не хотелось терять ни крупицы намытого добра.

— Ну что, робя! Сезон прошёл благополучно. Живы, здоровы. Немало золота везём. Только Никандр Елагин намыл меньше всех, но зато себе припрятал, — сказал Сотников, обойдя взглядом сидящих на берегу, и остановился на широкоплечем бородаче. — А ведь я предупреждал, у меня на золото нюх особый. А ну-ка, Никандр, доставай свой кисет. Сейчас проверим.

И хозяин направился к вскочившему Никандру Елагину. Тот выхватил из-за пояса топор и закричал:

— Не подходи! Зарублю!

И взмахнул топором перед самым носом Сотникова. Александр Киприянович онемел. Артельщики бросились к нагалищам с ружьями. А Никандр Елагин мигом столкнул лодку на воду и приналёг на вёсла.

Купец схватил ружьё, прицелился, но на руке повис старшина Андрей.

— Не стреляйте, Александр Киприянович, в лодке проушины станут. И она затонет. Да и в острог недолго.

Тогда Сотников бросил ружьё, стянул бродни, разделся и кинулся вплавь за лодкой. Никандр Елагин оказался никудышным гребцом. Лодка рыскала в разные стороны. Её сносило течение к правому берегу. Артельщики метались у воды и с тревогой следили за никому не нужной погоней.

— У-у-у! Что делает жадность, мужики! — сказал старшина. — Вы видели с какими озверелыми глазами хозяин кинулся в воду! Если он его достанет, то считай, Никандру — каюк! А он плавать не умеет!

Александр Киприянович догнал лодку и хватился за борт. Он в гневе забыл, что у Никандра топор.

— Греби к берегу, пока тебя не утопил, сучий потрох! — закричал Сотников.

Он подтянулся на руках и хотел перекинуть ногу в лодку. В это мгновение Никандр Елагин взмахнул топором и ударил им по руке хозяина. Окровавленная правая кисть отлетела и шмякнулась на дно.

Сотников отпустил вторую руку. Над рекой разнёсся душераздирающий рёв, похожий на медвежий. На артельщиков навалился нечеловеческий страх, и они схватились за ружья. Когда прошло оцепенение, поняли, что это был крик хозяина. По реке за пловцом двигалось кровавое пятно. Никандр, размахивая топором, стоял посреди лодки. Жажда крови совсем распалила его и затмила разум.

Сотников в горячке снова догнал лодку и с такой силой потянул борт на себя, что она легла почти набок. Елагин уже в падении успел отсечь кисть левой руки и вывалился за борт. Лодку понесло течение, а Сотников увидел в нескольких метрах от себя барахтающегося старателя.

— Спасите! — захлёбываясь, орал тот.

Несколько раз взмахнул руками и исчез.

В сознании Сотникова мелькнуло удовлетворение.

— Всё же золото утянуло его на дно!

Уже в полусне Александр Киприянович развернулся к берегу, взмахивая окровавленными культями. До него ещё толком не доходило, что лишился обеих кистей. Берег становился ближе, но с каждым гребком размытей и размытей. Вскоре он перестал различать стоящих на берегу. Туман застилал глаза, руки налились и стали казаться пудовыми гирями. Уже пришло безразличие. Сознание медленно покидало его. Не хватало сил бороться за жизнь.

А по Лене несло перевёрнутую лодку.

Часть 2

ВНУКИ

Глава 1

Когда енисейские губернские власти получили донесение Иркутского полицмейстера о гибели Александра Киприяновича Сотникова, они с облегчением вздохнули и без проволочек дали разрешение на въезд в Туруханский край Елизавете Никифоровне и Иннокентию Киприяновичу, подписанное новым губернатором Александром Николаевичем Гирсом. В декабре 1906 года Сотниковы на почтовых лошадях прибыли в Туруханск и направились для регистрации к отдельному приставу. Он сидел в канцелярии и писал какую-то бумагу. Настольная лампа с матовым стеклом помаргивала, будто не хватало керосина. Пристав отрывался от листа и то вытягивал фитиль, то опускал, чтобы напитать керосином. Нервничал и в душе костерил уборщицу, не заправившую лампу с утра. Услышав стук, он оторвался от бумаги, застегнул верхнюю пуговицу кителя и недовольно сказал:

— Войдите!

Канцелярию заполнили бывшие ссыльные, запорошенные снегом.

— Здравия желаем, господин пристав! — отчеканил Иннокентий Киприянович и снял шапку.

— Здравствуйте, господа Сотниковы! Что за нелёгкая принесла вас в такую пургу? Аль погоды лучше не нашли? — задёргал он правым усом. — Присаживайтесь!

— Пурга — не пурга, а пришлось зайти к вам на огонёк! Теперь всё по закону делаем, ваше высокоблагородие господин отдельный пристав! Возвращение с высылки — дело державное. Пришли отметиться, а то ненароком и домой не пустите, как семь лет назад, — язвительно сказал Иннокентий Киприянович. Сегодня ему хотелось как можно сильнее уколоть пристава за его беззаконие, допущенное с их высылкой.

— А вы, господа Сотниковы, меньше ерничайте! Можно и законы знать, и под них попасть! Это в наше время несложно! Предупреждаю! Если хоть одно донесение поступит на вас, — снова упеку на выселки. Правда, подальше, чем Красноярск.

— Вы не стращайте, господин пристав! За доносы и клевету мы сами найдём управу на ваших осведомителей, таких, как Павлы, Головлёв и Волошников, а вашего Терентьева надо гнать со службы в три шеи за подлость! — ответил Иннокентий Киприянович. — Такие люди и позорят судебную систему России.

Лицо пристава налилось кровью.

— Опоздали, господа! — довольно потирая руки, сказал пристав. — Терентьев переведён в Канск, а Волошников утонул сегода. Остался Головлёв, но он при власти. Его не свалите. Держит в руках весь Дудинский участок.

— Ничего! И до него дойдёт кара Господня! А уж вам за стряпню судебных дел на доносах придётся на том свете в смоле кипеть!

Кончилось терпение у пристава! Вскочил, забегал туда-сюда по кабинету, на коротеньких жирных ногах.

— Я зарегистрировал — и мотайте отсюда, пока в острог не определил. Ишь, умники нашлись. Привыкли над людьми издеваться. А Бог шельму метит. Вот и получили по заслугам. Честь имею! — показал рукой на дверь.

Иннокентий Киприянович и Елизавета Никифоровна нарочито медленно поднялись с широкой лавки, пододвинули её к стенке, посмотрели на беснующегося пристава. Сотников напоследок сказал:

— Успокойтесь, господин отдельный пристав, а то удар хватит. Лицо из красного станет синим. А если бы вам наши семилетние страдания? Наверное, давно бы окочурились! Людям бы спокойнее жилось. Ложитесь на лавку и успокойтесь, а то из-за вас ещё, не дай бог, мы опять пострадаем.

Пристав схватился за сердце. Лицо его действительно посинело, и он медленно опустился на лавку. Пот градом катился по лбу. Елизавета Никифоровна поднесла стакан с водой. Он отпил несколько глотков и дрожащими руками расстегнул китель. Потом, тяжело выдавливая слова, прошептал:

— Всё же довели меня до кондрашки Сотниковы. Не семь лет назад, а сейчас. Уходите вон, пока я в острог не упёк.

Иннокентий Киприянович, выйдя на улицу, засмеялся:

— Вот она, Лизонька, власть какая! Гнилая и трусливая! Чуть нажали — и сразу с копыт. Знает грех за собой, оттого сердцем мучается.

Через три дня пурга стихла, и Сотниковы, пересев на оленьи упряжки, двинулись по зимнику до Потаповского. Анна Михайловна, укутав поверх одеяла нганасанской паркой двухлетнюю Машеньку, частенько заглядывала в спящее личико.

— Ну, как там доченька? — спрашивал с другой упряжки Иннокентий Киприянович. — Не застыла?

— Спит, как маленькая тунгуска. Только ноздрики раздуваются, — радостно отвечала жена.

Первый день олени входили в ритм бега. Каюры ежедневно прибавляли время езды, чтобы постепенно втянуть в многодневный аргиш и животных, и людей. Пройдя шестьдесят вёрст, в сумерках направились к избе поселенца Лаврентия, кормившего ездовых собак. Увидев четыре нарты, быстро вывалил из ведра в корыто остатки корма и мигом кинулся в избу. Иннокентий Киприянович на ходу соскочил и окликнул:

— Лаврентий, стой! Это я, Иннокентий, купец! Куда ты дёру-то дал? Испугался, что ли?

Хозяин, нехотя остановился, всмотрелся в окликнувшего его незнакомца и только теперь узнал Иннокентия Киприяновича.

— Забоялся я! Думал, чужие! Темень, не разглядел, — оправдывался он, разводя руками. В свете керосиновой лампы, падающем из окна, виднелась левая часть лица, клок бороды и половина туловища в овчинном полушубке.

— Приюти четверых на ночь, я заплачу! У жены на руках двухлетняя дочь, — объяснил Сотников.

Лаврентий покрутил головой, вглядываясь в темноту, словно хотел проверить, а никто ли не подсматривает за ним из его соседей-скопцов.

— Грех нам принимать людей другой веры, Иннокентий Киприянович! — сказал он. — Наши осудят меня за это.

— А ты накажи жене и детям, чтобы нигде словом не обмолвились, что мы у тебя ночевали! — наставлял Сотников. — А поутру мы уедем.

— Ладно! Ради тебя, Иннокентий Киприянович! Ты сколько раз уступал мне цены, да и в долг давал товары, — сказал Лаврентий. — Проходите в избу!

Через тёмные сени прошли в чистую половину. Справа Иннокентий увидел горницу с побелённой печью, голбцом и полатями, у стен стояли две лавки, дверь вела в чистую комнату.

— Раздевайтесь! Спать будете — двое на полу и двое — на полатях. Пол у нас устлан волчьими и собачьими шкурами, так что не застынете, — сказал хозяин. — Агафья! Приготовь-ка гостям ужин! Чай, целый день в дороге.

Агафья молча засуетилась на кухне, загремела посудой, застучала ножом. Гости сидели на лавке, отдыхая от дальней дороги.

Иннокентий Киприянович знал, как появились ссыльные скопцы в низовье Енисея, и не раз видел их радения. Таинств церкви они не признают: брака у них нет, крещение они осмеивают, называя его только водным, тогда как человек, считают они, нуждается и в духовном крещении. Причастие они отвергают, употребляя квас с калачом. Сектанты считают скопцом Христа за то, что он был обрезан по еврейскому обычаю, и в песне херувимской вместо «тайно образующее» они читают и поют «тайно обрезающее».

Пока хозяева возились на кухне, Иннокентий шёпотом рассказывал жене и Елизавете Никифоровне о причудах их веры.

— Самая гнусная особенность их секты — это уход от боренья со страстями, возвышая самого себя.

— Зачем же тогда жить на свете, если убегать от любви, от плотских наслаждений! — возмутилась Анна Михайловна. — А как же продолжение рода?

— Тише! Не задавай мне таких вопросов. Они очень суровы к чужой вере. Собьёшься в тундре или в тайге с дороги, они никогда не укажут верный путь. В лучшем случае отмолчатся при встрече с иноверцем или укажут дорогу на верную гибель. Это же раскольники. Они не признают нашу веру. А православных христиан считают своими врагами, — прошептал Иннокентий Киприянович. — За это и сослали их к черту на кулички. Чтобы поскорее вымерли. А они четверть тысячелетия живут и веры не теряют. Вы не бойтесь их мрачных лиц. Это они от горестной жизни. Нас приютили — и слава Богу! Отдохнём в тепле, а каюры поспят на нартах у костра. Им не привыкать.

Следующую ночь провели в Усть-Курейке, затем — в Карасино, на пятые сутки — в Плахино, а на шестые — уже были в Потаповском.

Вся родня Ивановых собралась в большом доме Сотниковых по случаю возвращения ссыльных. Анна Яковлевна отвыкла от такой семейной суеты, сидела в зале с восьмилетней Екатериной и разглядывала и приехавших гостей, и своих сыновей, и невесток. В дом возвратилась давно ушедшая радость: голоса детей и внуков. К Екатерине то и дело подходила Елизавета Никифоровна, протягивала привезённые подарки, пытаясь вызвать к себе дочернюю любовь. А девчушка воспринимала свою мать, как незнакомую тётеньку из многочисленной родни Ивановых. Могла ли двухлетняя девочка запомнить маму, покинувшую её на шесть долгих лет высылки? Конечно нет! И та единственная иркутская фотография, висевшая на стене, где были сняты папа, мама и братья, давала лишь зрительное, но не душевное восприятие родителей и братьев. В сознании единственным родным человеком была бабушка Аня. Бабушка чуть ли не каждый день внушала внучке, что у неё есть, как и у всех детей, отец Александр и мать Елизавета. Девочка понятливо кивала, но по выражению глаз бабушка понимала, внучка по-прежнему не ощущает к ним никакой душевной тяги и не воспринимает себя их кровной частицей. Девочка теснее прижималась к бабушке, брала её под руку, будто боялась потерять Анну Яковлевну. Даже Анна Михайловна, показывая дочь бабушке и Екатерине, не могла вызвать у девочки интерес к своей младшенькой двоюродной сестрёнке.

— Скажи, Катюша, а у тебя кукла есть, с которой ты играешь в «дочки-матери»? — спросила Анна Михайловна.

— Есть, тётя Аня! Её зовут Соня! — загорелась глазами девочка.

— Значит, ты её умываешь, одеваешь, косички заплетаешь и поёшь колыбельные песни, когда укладываешь спать?

— Да, а ещё мы ходим с ней играть в снежки, когда на улице тепло. Летом даже на лодке катались по реке.

— Тогда ты сможешь быть мамой и у своей сестрички Машеньки! Забавлять её, чтобы не было скучно. Ты уже большая девочка и всё умеешь.

Анна Михайловна бросила на ковёр одеяло, посадила Машеньку на пол, обложила игрушками и сказала:

— А ну-ка, Катенька, покажи, как ты умеешь играть с маленькими детьми!

Она присела на колени и заговорила «материнским» языком с сидящей на одеяле Машенькой. Вскоре она «кормила грудью» и свою Соню, и сестру Машеньку. Лишь изредка поглядывала на бабушку, будто спрашивала: «А ты не обижаешься на меня, что я тебя оставила?» Но бабушка ласково улыбалась и думала, как восстановить дочернюю любовь Катеньки к Елизавете Никифоровне, чем привязать девочку к матери.

Снова вошла Анна Михайловна и радостно всплеснула руками:

— Ой, какая у нас появилась заботливая мама Катя! Её детки, Соня и Маша, умытые, одетые, накормленные и не плачут.

Катюша от похвалы подняла голову и взглянула на бабушку, мол, видишь, как я умею ладить с детьми.

— А как тебя называют твои малышки? — спросила Анна Михайловна.

Та удивлённо подняла брови:

— Как называют? Мама Катя!

— Значит, ты для куклы и Машеньки являешься мамой? А у тебя, кто мама?

— У меня? — она посмотрела на бабушку. — Вот моя мама!

— Нет, Катюша! Это бабушка. Бабуля Аня. А маму твою зовут Елизавета. Имя длинное. Можно мама Лиза. Это она тебе много подарков привезла. И посылки отправляла из Красноярска.

Катюша не понимала, о чём говорит тётя Аня.

— Почему я должна называть её мамой? Потому, что она подарки привезла? Дак и вы с дядей Кешей мне платья дарили!

— Нет, Катюша! Подарки здесь ни при чём! Она родила тебя, понимаешь?! Потом кормила, как ты свою куклу Соню.

— Зачем она оставила меня? Нам с бабушкой было грустно. Мы часто плакали. Видите, бабушка Аня и сейчас плачет, чтобы я не оставляла её.

— Аннушка! — сказала шёпотом бабушка. — Катюше надо время, чтобы разобраться: кто есть кто. И не просто понять, а душой почувствовать.

— Да! Здесь многое зависит от Елизаветы. Если она не будет с ней заниматься, а уйдёт с головой в торговые дела, то может дочь свою к себе не вернуть.

— Ты о чём, Аннушка, говоришь! Такое допустить нельзя! Внучка растёт, и с каждым днём ей труднее избавиться от того, что было заложено ранее.

— Ладно, я подробно объясню Елизавете и посоветую, как найти подход к ребёнку. А это не так уж и легко.

За столом помянули покойного Александра Киприяновича.

— Надёжный был мужик! Я с ним жила — беды не знала. И сыта, и богата, и вольна. Не давил меня своим богатством, не понукал, как батрачкой. Много души в семье оставлял.

— Зато в тундре норов показывал! Я не понимаю, как он мог домашнюю душевность куда-то прятать, а взамен кичиться жестокостью! — удивлялся Иннокентий Киприянович.

— О покойном говорят: или хорошо, или ничего! — остановил Василий Никифорович. — Негоже, Кеша, говорить так. Жил по характеру. Он завернёт какой-нибудь крендель, а потом переживает наедине. Не хотел, чтобы люди видели, как он страдает из-за своего норова.

— Да я ведь худого о нём ничего и не сказал. Я просто удивляюсь, как в нём соседствовали доброта и жестокость, — оправдывался Иннокентий.

— Потому в отличие от нас натура у него богатая была. В ней перемешалось всё. И очень много. Он не успел полностью раскрыть себя. Я на него не в обиде, хоть не раз перепадало от него по морде. Я был рыбаком, а стал купцом благодаря его тщанию. Торг он знал, как свои пять пальцев. И никому из купцов, даже именитых красноярских, не позволял влазить в его вотчину. Вот и пострадал за это. Что законы нарушал, это все знают. А кто из нас живёт по закону?! Но не закон его сгубил. Сгубила зависть соперников. Или, как говорят купцы-модники, конкурентов. Александра не стало, и мы с вами в торге долго не протянем.

— С такой властью не только мы, но и Россия долго не протянет. Гнилая она. По мелким людям бьёт, а крупные — сами её избивают. Японцам войну проиграла, лишившись половины Сахалина! Квантунскую область с Порт-Артуром и Маньчжурскую железную дорогу отдала в аренду! А что творилось в Красноярске в прошлом году? А в Ачинске? Железнодорожники бастовали, баррикады построили. Дело дошло до стрельбы. Поезда не ходили. Ни полиция, ни казаки не могли справиться с рабочими. А над одиночками власть любит поиздеваться.

— Да дело не только во власти. Свои же братья-купцы за горло возьмут. Вон Ксенофонт Пуссе, француз недобитый, встал на ноги и уже свысока посматривает на наших приказчиков. Установил мотор на своей трёхтонке и на буксире тащит за собой ещё две лодки, — покуривая, рассуждал Василий Никифорович. — Теперь все возвернулись домой. Надо дружно впрягаться в лямки и тащить торговые нарты, а то многие выскочки обошли нас кое в чём.

— Что и говорить! Покойный Александр был всему голова! Силой, умом и необузданностью норова он приводил в трепет не только инородцев, но и заезжих купцов. Из нас, сидящих здесь, никто не сможет себя так высоко поставить. Я сомневаюсь, что мы сможем поднять своё дело хотя бы до уровня одна тысяча восемьсот девяносто девятого года. А надо! Люди на станках множатся. Посмотрите, только в Потаповском за последние семь лет сколько срубов прибавилось, сколько людей новых появилось! А если взглянуть на всё низовье! Стало быть, торг нам бросать не с руки! Другого ничего мы делать не умеем, а жить привыкли на широкую ногу. А лишь с охоты и рыбалки богатым не станешь. Надо приказчиков проворных искать. Сидельников умер. Дмитрию Сотникову под семьдесят. Сыновья Мотюмяку Хвостова продали оленье стадо Исааку Манто. Теперь он занимается гоньбой и сдачей в аренду саночных оленей. Может, самого младшего, Костю, приучим к торгу. Грамота у него есть, да и голова не мякиной набита.

Константин заулыбался, довольный доверием сестры.

— Могу и поторговать, пока холостой. А как женюсь, то неловко будет жену надолго одну оставлять. Она догляду моего затребует. Бабы без мужиков долго не могут. Их злость одолевает. По всем вам вижу!

— Не о том речь, брательник! — остановил Василий. — В навигацию надо сюда товар доставлять, контракты заключать на поставку муки, сахару, чаю, табаку, пороху, дроби. Да и всякой всячины. Баржи фрахтовать. Но, главное, цены знать. Не переплатить при покупке и не продешевить при продаже.

— Я понял, Василий Никифорович! Всё, чем занимался Дмитрий Константинович Сотников, теперь ляжет на меня, — ответил Константин.

— Я тебе всё покажу и расскажу, сведу и с купцами, и с банкирами, и с пароходчиками, и с гужевиками. По железке прокачу! — пообещал старший брат.

Иннокентий во время разговора с усердием хлебал уху из осетрины, прислушивался к рассуждениям братьев Ивановых и понял, они его уже не берут в расчёт. «Ивановы, хоть и родня, но сейчас пекутся лишь о своём торге, — думал он, наслаждаясь ухой. — Может, это и к лучшему. А с Наумовым мы кое-что подтянем. А Елизавета, баба хваткая, не даст захиреть Сашкиному делу. Кяхта пока не заглохла. Товары справно идут Лизаньке. Дай Бог, им удачи!»

Через неделю Иннокентий Киприянович с семьёй уехал в Дудинское. Погостили у Анниных родителей, похвастались дочерью Марией и через десять дней собрались в Ананьево. К вечеру у крыльца дома Михаила Петровича появились четыре упряжки оленей. Наумов, не сходя с нарт, постучал хореем в освещённое окно. Метнулась тень. «Видно, хозяин!» — подумал Михаил Степанович и проворно соскочил с нарт, поставил поперёк оленей, затем подошёл к двери. В катухе завозились собаки, учуяв упряжки.

— Заходи, Степаныч! Ждём тебя второй день. Молодые сложили кладь. Осталось, увязать на нарты. Да ты проходи, отдохни с устатку! — открыл дверь Михаил Петрович Иванов. — А зятёк уж прилёг на покой. Сейчас поднимем.

Наумов обмёл гусиным крылом снег с бокарей, сбросил парку и вошёл в кухню. В лицо пахнуло тёплым запахом подходившего теста и подсыхающих на полатях дров. На печи стояли два вычищенных до блеска чайника, на столе у окна — ведёрный самовар.

— Эй, купец, встречай своего приказчика! — сказал тесть в проём двери спящему Иннокентию.

Заскрипела кровать, и из двери показалась взлохмаченная льняная голова Иннокентия. Он как был в исподнем, так и кинулся обнимать Михаила Степановича.

— Ну, слава Богу! Наконец вы вернулись, Иннокентий Киприянович! А то вся душа изболелась за ваше хозяйство. А тут ещё Головлёв, как репейник к заднице, пристал. Всё искал что-то. Весь товар обнюхивал и зимой, и летом. Да шиш ему! Ничего не нашёл крамольного, — рассказывал приказчик.

— Садись, Михаил Степанович, за стол! Ужинать будем да тебя слушать, — пригласил хозяин. — В письмах столько не обскажешь, как в говорке.

Сидели допоздна. Водку пили понемногу, по очереди курили, открыв дверцу печки, и неспешно говорили.

— Я, зятёк, дважды в году бывал у Михаила Степановича в гостях. Зимой и летом. У него везде порядок. Твой пятистенок ухоженный. И двор, и лабазы, и мерзлотник — любо-дорого посмотреть. И батраков научил находить себе работу! — хвалил приказчика Михаил Петрович Иванов. — Да и от Головлёва, что ни говори, а отбоярился. Как тот ни пытался ещё напакостить — не вышло. Я сам к Павлу ходил, просил, чтобы он от тебя отступился. В осерде он на тебя, Кеша. А за что — не говорит.

— Он на меня давно зло носил, да побаивался. А когда Сашку зацепили, он пошёл строчить доносы приставу. Встречал я его на улице. Глаза, как были бессовестные, так и остались. Он, по-моему, уже не казак, а жандарм. Да Бог ему судья! Что о дерьме говорить! — ответил Иннокентий Киприянович.

— Головлёв Головлёвым! — сказал тесть. — А сколько людей ушло за эти семь лет! Не перечесть! Царствие небесное Хвостову, Сидельникову, Сурьманче, братьям Кокшаровым, Буторину и Герасимову. А какие были работники! И бабушка Манэ, и шаман Нгамсуто, и князец Сынчу приказали долго жить. Каждый ушедший год уйму людей забрал с собой, чтобы не быть одиноким. Давайте выпьем за людей, на которых держалось низовье.

— Помянем и другов, и недругов, оставивших грешную землю. Там все равны: и злые, и добрые, и бедные, и богатые, — добавил Наумов.

Каждый из троих поднял стакан и начал вспоминать покойных. Воображение нарисовало пять-шесть лиц, потом они исчезли, будто за снежной пеленой, и у каждого из поминающих озноб невольно пробежал по спине: «Как им там, в вечной мерзлоте?» В глазах появилась печаль. Пили мелкими глотками. Один глоток за одного усопшего, а последний за всех, на кого не хватило в стакане и кого не вспомнили. Перекрестились для порядка.

— Айда в сени, покурим! — предложил Михаил Степанович. — Негоже одну говорку держать, а курить порознь. Слова погано вяжутся. Нелепицу можно намолоть. А курево в раздумье вгоняет. Мозги заставляет шевелиться.

После перекура легли спать. Слышалось, как у крыльца стучали рогами олени, да рычали в катухе собаки.

Елизавета Никифоровна, спустя два месяца, уехала в Енисейск. Посмотрела, как поступают в лабазы товары, сверила расчёты с губернским банком, заехала в Красноярск к своему гимназисту Киприяну, а затем — по железке в Томск. Прямо с вокзала, перед отправкой поезда, она телеграфировала Сашке о выезде.

Александр с дедушкой Збигневым на пролётке приехали утром на станцию Басандайка. Зашли в зал ожидания первого класса. Пассажиров было немного. Одни сидели за столиками станционного буфета и завтракали, другие читали свежие газеты, купленные в киоске. Дедушка Збигнев взял «Томский листок», надел очки и присел на диван. Александр купил пачку папирос. Пока дедушка читал, он выкурил папиросу в небольшом привокзальном парке. Курил медленно, озираясь, чтобы никто из взрослых не упрекнул. Заметив в конце аллеи полицейского, он быстро затушил папиросу, бросил в урну и, как ни в чём не бывало, пошёл к вокзалу. Оставалась четверть часа до прихода поезда. Дедушка Збигнев свернул газету трубочкой, снял очки, пригладил рукой волосы и посмотрел на настенные часы:

— Ну, Александр, пойдём на перрон. С минуты на минуту подойдёт пассажирский.

Вскоре они садились в пролётку. Дедушка Збигнев ворчал:

— Ну и порядки в России! Нас из Польши в низовье ссылали, а вас с низовья — в Красноярск. Ладно, мы бунтовщики! А вас по какому праву? Вам-то за что такая кара?

Елизавета Никифоровна, придерживая рукой шляпку, скептически кивнула головой и, хитровато сверкнув глазами, ответила:

— Вероятно, на моём роду написано быть ссыльной. Мою мать, Анну Яковлевну Бархатову, семнадцатилетней выслали из города Черновцы в Потаповское. Там она встретила тоже ссыльного Никифора Иванова. От их любви появились четверо сыновей и я, Елизавета. Ссылку в Красноярск пережили, а вот гибель мужа и запрет на поездку к детям — нет. Этим они вытянули из меня жилы. А в остальном я обхитрила их гласный надзор. Доказала властям, что мы, Сотниковы, не лыком шиты.

Александр сидел в пролётке и не вникал в разговор старших. Ехали по многолюдной Почтамтской улице, поднимаясь на Юрточную гору. Минули справа Московский тракт. По тротуару шли студенты, о чём-то спорили, на ходу курили и просто громко разговаривали. Проехали мимо Технологического института.

— Мама, я хочу учиться здесь. Там инженерный факультет — горный. Хочу Норильские горы заставить служить России! — сказал по-мужски серьёзно Александр.

— Молодец, сынок, думаешь о завтрашнем дне! Закончишь политехникум — учись дальше. Теперь надейся только на себя. Я, конечно, деньгами помогу, а науку постигай сам.

Дедушка Збигнев, глядя на шестнадцатилетнего Сашку, вспомнил юность:

— Когда мне было столько лет, сколько тебе сейчас и даже больше, у меня сердце до краёв переполняло желание служить Польше, которую на протяжении веков растаскивали по частям и Франция, и Германия, и Россия. Я готов был отдать жизнь за неё в любой миг. Стал офицером, вступил в тайное общество и принял участие в вооружённом восстании против России. Десятки тысяч вот таких, как ты, юношей полегли на полях сражений в неравных схватках с карателями. Часть получили вечную каторгу, а других казнили на виселице. И все они, можно сказать, лишились Богом данной жизни. Польша же, как держава, восстановится и будет, пока жив хоть один поляк. По крайней мере государство можно возродить, а человека — нет. Думаю, жизнь человека ценней, чем существование державы. И ее задача состоит в том, чтобы сохранить жизнь своего гражданина, а не в том, чтобы заставить его отдавать свою жизнь за отечество. Мы в патриотическом порыве попытались это сделать. Но лишь прожив долгую жизнь, я понял насколько это величественная, но безумная идея, дурманившая людей разных исторических эпох от Древнего Рима до наших дней. Нередко отечество забывает сыновей, отдавших за него жизнь. Как забыт я и мой друг Сигизмунд. Хотя мы еще живы и можем судить, как помнит Польша своих патриотов.

— Но должна же быть в душе каждого гражданина и ответственность за судьбу Родины, за то, что ты родился именно в этой стране. Ты должен быть благодарен ей, как матери, давшей жизнь. А благодарить можно её и защитой с оружием в руках, и открытием месторождений ценных руд, и хорошей учёбой в гимназии или в институте. После института поеду на родину, в низовье, и там буду служить во славу России, — ответил Александр.

— А вот если тебя, в недалёком будущем, студента горного факультета, призовут в армию и заставят воевать, допустим, с японцами. Тогда ты, вместо геологоразведки, идёшь в военную разведку и убиваешь людей во имя любви к Родине? Так? Ты не убийца — ты солдат! Вроде все оправдано. И отбирать у людей жизнь за державу — это не грех! Ты скажешь: но японец — враг! А я скажу: да — враг в обличьи человека. И он, как и ты, не виновен в том, что его правители тоже вдолбили ему в голову: каждый русский — враг. Поэтому, Сашок, запомни, в мире есть много абсурдных или преступных вещей, возведённых глупым человечеством в ранг абсолютного доверия или истины. Но стоит глубже поразмыслить, и лопаются вымышленные идеалы, как мыльные пузыри.

— Мне отец Азархий недавно письмо прислал, — вмешалась Елизавета Никифоровна в беседу, — где он пишет, что ты безбожник и за непосещение занятий по закону Божьему можешь быть исключён из политехникума. А ведь отец твой, по линии матери, был из духовного сословия, а по линии отца — казак. Твоя бабушка Аня из Потаповского до мозга костей верующая. Отец хорошо знал Библию, но верил лишь в свою собственную силу и силу денег. Они были для него богом.

— Я лицемерить не могу! У меня в группе есть студенты, которые не верят ни в Бога, ни в чёрта. А крестятся и молятся, чтобы не вызвали к доске, когда урока не знают. Не лежит у меня душа к Богу, а тянется к горному делу. Ему я должен молиться. Закон Божий я выучу и экзамен сдам, но верующим не стану. Человек должен сам прийти к Богу! — твёрдо сказал Александр.

Извозчик повернул на улицу Бульварную. Дорога широкой полосой лежала между деревянных и кирпичных двухэтажных домов, с фронтонами и оконными наличниками, украшенными резьбой.

— Мама! Вот в этом доме живёт мой товарищ Сашка Фильберт. Я бываю у них. Помнишь, я тебе и папе рассказывал в Балаганске.

— Помню, сынок! Помню!

А дедушка Збигнев добавил:

— Здесь живёт сам хозяин, Константин Александрович, купец II гильдии, состоятельный человек. Конечно, для Кухтерина он мелковат, но предприимчивости его можно позавидовать. Может, заметили на Почтамтской его бакалейную лавку, а рядом магазин «Колбасы Фильберта». Недавно открыл первую в Сибири паровую колбасную фабрику на Торговой улице. Ну и «Рейнский погребок» его славится хорошим вином.

— А у него есть красивая девочка Шарлотта, — нарочито громко сказала Елизавета Никифоровна и посмотрела на сына, — которая нравится моему Сашке. Так что, дедушка Збигнев, гляди, ещё и на свадьбе погуляем.

— А вот мы уже и дома! — закричал Сашка и сошёл с пролётки. У открытых ворот гостей ждали бабушка Елена, Мария Николаевна и служанка Лидия.

Елизавета Никифоровна съездила в политехникум, встретилась с преподавателями, выслушала суждения о своём сыне как о студенте и о человеке. Преподаватель русского языка и литературы сказал, что из Александра получился бы интересный журналист. Уже сейчас у него чувствуется стиль и ясность мысли. Просматривая журналы успеваемости, она отметила, что у него хорошо идут математика, физика, химия, география. А отец Азархий настоятельно просил маму убедить сына подтянуть Закон Божий.

— У него все предметы — «хорошо» и «отлично», а Бога не чтит. Где и когда он стал атеистом — не знает. И я не знаю, — посетовал отец Азархий.

— Там, где прошло его детство, не было церкви. А позже интереса к ней он не проявлял, — пояснила Елизавета Никифоровна. — Но он крещёный. Носит на шее святой крест. Стало быть, не совсем безбожник. Пообещал мне освоить Закон Божий и успешно сдать экзамен. В технологический институт думает поступать.

Отец Азархий хитровато прищурился и сказал:

— Эти институты и университеты только плодят безбожников. Сейчас модно быть нигилистом. Отрицать Бога и бить себя кулаком в грудь, приговаривая: «Каждый человек и есть Бог!». Хотя, надо сказать, головушка у него буйная, норовистая, но не пустая. Несмотря на ребячьи забавы, он многие события жизни оценивает по-своему разумно. А я ценю, когда ученик мыслит своеобычно. Это говорит о его незаурядности. Думаю, из него бы получился блестящий офицер. Мысли излагает коротко и ясно.

— Буду надеяться, из него получится горный инженер. Мы застолбили на Таймыре залежи угля и медной руды. Ещё дед его мечтал построить медеплавильный завод. Его профессия была бы к месту: Александр Сотников, владелец рудника и горный инженер.

— Да, да! Звучит, но всё в руцех Божиих, Елизавета Никифоровна! Извините, у меня урок! — учтиво откланялся священник и вышел.

Сотникова, дождавшись двух Александров после занятий, поехала с ними в дом к Фильбертам. Александр Фильберт давно хотел, чтобы Елизавета Никифоровна познакомилась с его родителями. Да ей и самой хотелось посмотреть, как живут купцы Томска, узнать, как у них отлажено торговое дело да заодно полюбопытствовать, как ведёт себя Сашка вне техникума.

Приехали на Бульварную. Фильберты убирали во дворе, жгли мусор, белили стволы деревьев, посыпали песком дорожки, а экономка мыла окна на втором этаже.

— Здравствуйте! Я мама Александра Сотникова, хотела с вами поговорить да, видно, не время!

— Время! У нас его просто нет! — доброжелательно сказал хозяин и протянул руку: — Константин Александрович, а это моя супруга Шарлотта Егоровна, а это — наша дочь Шарлотта, только Константиновна.

Он поставил лопату к стене.

— Всем слушать меня! Я ухожу на беседу, но к работе приступят два Александра. Пока не уберёте двор, в доме не появляйтесь.

Он снял верхонки, положил на деревянную скамейку и сказал:

— Прошу, Елизавета Никифоровна, за мной, на второй этаж. Глашенька, чайку для начала подай! — крикнул экономке. — Садитесь, будьте гостьей и не стесняйтесь. Мы люди простые, не местные, но уже обжились, и Томск нам стал родным городом.

Константин Александрович, невысокого роста, с коротко остриженной головой и щёточкой усов под носом. Подвижный, разговорчивый, но не пустослов. Чувствуется, купеческие заботы обременяют его.

— Саша рассказывал о ваших краях. У нас здесь нелегко, а у вас и морозы, и бездорожье, и полярная ночь. Страшно!

— Да нет, привыкли! Самое пугающее: темнота — зимой, летом — комары. Представляете, сорок пять дней висит над Дудинским полярная ночь да мороз под пятьдесят, — рассказывала Сотникова.

— А я люблю такую необычность, когда рядом с глыбой не растаявшего льда цветёт ромашка. Когда сто вёрст — не расстояние. Когда рядом с костром предпочитают всё же есть сырую рыбу. Когда выпавший из утробы матери оленёнок сразу становится на ноги. Чудеса, а не страх, живут в вашем крае! — восхищался Константин Александрович, попивая чай.

Дальше разговор пошёл о торговых делах.

— Я мог бы брать у вас солёную осетрину в бочках. Мои колбасы, видно, вас не устроят. Инородцы вряд ли станут есть говядину или свинину в таком виде, когда рядом свежая оленина. Вино? Но при ваших морозах оно замёрзнет и выпадет в осадок. Его пить никто не станет. Я подумаю, просчитаю и, может, на осетрине с хорошим посолом сойдёмся. Будет людям рыба в охотку, значит, заключу с вами контракт на поставку. Не будет — извините! Сделка не состоится.

— Я поняла! Мукой, сахаром, крупами, порохом, свинцом вы не занимаетесь. А это те товары, в которых нуждаюсь я! — зачастила с досады Елизавета Никифоровна.

— Я даже мануфактурой не занимаюсь. Я занимаюсь только тем, в чём разбираюсь сам. Я-то не сибиряк. Я с Волги приехал сюда в 1885 году. Посоветовать вам в партнёры кого-либо из местных купцов не могу. Среди них плутов много. Что Кухтерин с сыновьями, что Голованов, что Функсман. Да они с вашей мелочовкой и возиться не станут. Работайте со своими прежними клиентами в Енисейске, Минусинске, Красноярске. У вас там дело отлажено. А Томск, считаю, далековато от вас. Товары сейчас зачастую возят поездами. Урезали Кухтерину аппетит с извозом. Но быстро открыл он ходовые дела: построил свои торговые дома и спичечную фабрику. Его доходы не упали, а выросли, — закончил Константин Александрович.

— Спасибо вам за советы! Я поняла, вы человек обстоятельный, не рисковый.

— Потому что обжегшись на молоке, и на воду дуют. Здесь ухарей хватает. Наобещают златые горы. Только деньги перевёл ему на счёт — уже ни купца, ни товаров. Ищи — свищи! И плакали твои денежки! — напомнил купец об осторожности.

— А как вам мой орёл? Не в тягость вам его дружба с вашим сыном?

— Что вы, Елизавета Никифоровна! — вмешалась в разговор вошедшая Шарлотта Егоровна. — Мальчик воспитанный, совестливый и, что главное в его годы, предан дружбе. Когда Сашок заболел, ваш сын, после занятий, всё время проводил у кровати друга, помогал уроки готовить, рассказывал о техникумовских новостях. Аккуратист. Мы его нашему Александру в пример ставим. Ведь они решили вдвоём дальше учиться в институте. Сын будет горный инженер, а дочь — учительница. Поскольку купеческое дело — зыбкое. Моему Константину Александровичу ни днём ни ночью покоя нет, а вроде всё отлажено, всё движется. Горек хлеб купеческий, как пот человеческий.

— А у кого он сладок? — спросил Константин Александрович. — У Кухтерина или Голованова, у Фуксмана или у Второва? Везде надо руки прикладывать да ум напрягать. Самотёком ничего не пойдёт. Вероятней всего мы партнёрами не станем, а друзьями будем, а может, и породичаемся, — засмеялся он. — Вдруг лет через пять — десять ваш Александр придёт к Шарлотте-младшей и предложит руку и сердце.

— За десять лет столько воды утечёт. Жизнь пошла быстрее. Нередко я не знаю, что завтра будет, не говоря уж через год. Пусть дальше дети решают сами. Они грамотнее нас, любовь чувствуют по-другому. Найдут своё счастье, слава Богу!

Теперь на каникулы Александр и Киприян приезжали в Потаповское, кололи дрова, носили бабушке воду, подсыпали завалинки, красили крышу, ловили рыбу и купались до появления комаров. Затем садились на попутный пароход и уезжали в Енисейск, где отдыхали до начала учебного года. Повзрослев, Александр почувствовал, как у него проявляется интерес к странствиям. Нередко ходили на вёслах по реке Фокиной в сторону Норильских гор. Он чуть не силой заставлял Киприяна идти с ним на лодке, собирать камни по берегам речушек, описывать берега безымянных рек.

— Ты, Кипа, должен всё уметь, что умели родители. Может, оно тебе в жизни не пригодится, коль готовишься стать юристом. Но грести вёслами, ставить сети, настораживать пасти, капканы, управлять оленьей и собачьей упряжками, метко стрелять из ружья — ты должен уметь. А то какой же ты низовской казак, если не владеешь этими навыками. Мама наша всё это может.

Однажды они ушли по Фокиной на лодке вёрст на тридцать вверх. На вёслах сидели по очереди. Отдыхали иногда в лодке, иногда на берегу, делали замеры дна, вели зарисовку фокинских берегов.

— Мне отец рассказывал, что его опекун, Степан Петрович Юрлов, как-то говорил: по Фокиной можно пройти до Норильских гор через два коротких волока. Там ведь стоит наш фамильный столб. Это залежи, открытые дедом Киприяном. У меня есть мечта развернуть рудник и построить медеплавильный завод. А ещё уголь поставлять для речных и морских судов. Ты гуманитарий! Тебе этого не понять. Я уже в техникуме кое-что изучил по горному делу. Как в институт поступлю, то в летние каникулы уеду к Норильским горам. Проводником возьму деда Пальчина, а рабочими двух двоюродных братьев Ивановых. Пальчин ещё с нашим дедом медь плавил. Мудрый старик! Тундру и зимнюю, и летнюю знает как свою ладонь. Проведёт нас водой до самых гор.

Двое суток с отдыхом шли они на вёслах против течения. Оно забирало силы, а конца реки так и не увидели. По дороге назад гребли, тянули лодку на бечеве, жгли костры, стреляли по гусям, играли в Робинзона и Пятницу. Наконец, вышли из Фокиной и пошли по течению вдоль правого берега Енисея. Подошли к станку Потаповскому, вытащили на песок лодку, а подняться домой, на угор, уже не хватило сил. Уснули прямо в лодке. К вечеру их разбудила сестра Екатерина. Она стучала палкой по борту и приговаривала:

— Умаялись, ходоки! Мы с бабушкой трое суток выглядывали, боялись, чтобы вы не потерялись в тундре.

Александр и Киприян, потягиваясь, открыли глаза, лениво осмотрелись, а Екатерина спряталась за борт лодки.

— Кто осмелился стучать по нашей лодке? Кто нам спать не даёт? — спросил Александр, глядя на Киприяна.

— Я не слышал стука. Может, показалось?

И вдруг на них полетели водяные брызги. Екатерина плеснула горстью воды и закричала:

— Ах вы, лежебоки несчастные! Вставайте — и домой! Бабушка измаялась, пока вас по Фокиной носило. Хотела уж мужиков на поиск посылать.

Сашка спрыгнул на песок и обнял сестрёнку.

— Ой, какая грозная наша няня! Мы же взрослые ребята, отвечаем за свои шалости и не хотим огорчать ни бабушку, ни сестричку.

Он нежно погладил Екатерину по тугой косе:

— Вот скоро уедем в Енисейск, заскучаешь по братьям, а сейчас бранишься.

— Не только буду скучать, но и плакать! — сказала сестрёнка, накручивая на палец косу.

* * *

В 1910 году Киприян Александрович сдал вступительные экзамены в Императорский Московский университет на юридический факультет; а Александр через год со своим другом Фильбертом поступили на горный факультет Томского технологического института.

Киприян целенаправленно шёл к университетскому диплому. Снимал квартиру в Москве в Дегтярном переулке, прилежно учился, приезжал на каникулы в Потаповское, в Енисейск, в Томск, в Колпино Петроградской губернии, где жила его невеста Ангелина, студентка Московского учительского института. Сразу после окончания университета он женился и с женой приехал в Красноярск для трудоустройства на судебные должности. Ещё за три месяца до окончания университета он написал прошение на имя председателя Красноярского окружного суда о зачислении его в младшие кандидаты на судебные должности. Вскоре он начал служить помощником присяжного поверенного золотосплавной конторы. В июне 1915 года у него родился сын Александр, названный в честь деда. В октябре 1916 года его направили заведующим шестым судебным участком города Красноярска, а в мае 1917 года он стал заведующим третьим судебным участком города Ачинска. Его авторитет юриста растёт не только среди населения Ачинска, но и в красноярском окружном суде. В ноябре его переводят на службу в Амурскую область. Жизнь Киприяна Александровича и его семьи проходит ровно, удачливо. Ангелина не служит, а занимается воспитанием подрастающего сына.

Александр Сотников жил по-другому, спешил активно и с пользой для себя использовать жизненное время. Может, он чувствовал, что ему суждена короткая жизнь и надо многое успеть, свершить то, о чём мечталось. Он попытался обратить внимание учёных технологического института на медноугольные залежи своего деда и освоение Северного морского пути. Никто из профессоров не принимал всерьёз рассказы студента-третьекурсника о полезных ископаемых Енисейского Севера. Когда он показывал на карте местонахождение залежей, у учёных волосы становились дыбом или лысины покрывались испариной.

— Это Заполярье, молодой человек. Что можно исследовать в вечной мерзлоте при таких ужасных условиях! Образумьтесь, юноша! У нас вокруг Томска не ведётся никаких изысканий из-за отсутствия средств, а вы со своим низовьем носитесь!

— Вокруг Томска успеется! Ведь в шестидесятых годах прошлого века академик Фёдор Богданович Шмидт из Санкт-Петербурга был у этих гор и назвал их вторым Уралом. Это же подтвердил и известный геолог Илларион Александрович Лопатин. Они вам не авторитеты?

— Авторитеты, Александр Александрович! Они являют собой образцы человеческой смелости, самопожертвования ради науки. И, конечно, величайшего предвидения. А наши профессора здесь окопались в тепле, и не каждый осмелится вести разведочные работы в тайге, а тем более в тундре, — сказал ректор горного факультета. — Измельчали наши учёные мужи. Но я вам посоветую, молодой человек! Будучи на побывке, соберите как можно больше минералов и доставьте к нам в институт. Специалисты посмотрят камни. А при наличии медных руд и угля обратимся в правительство о финансировании геологических исследований и разведочных работ в Норильском каменноугольном районе.

— Благодарю вас, господин ректор, за совет, но я так и мыслил поступить в летние каникулы, — ответил Александр.

В середине июля Александр сошёл с парохода в Потаповском. Два матроса с трудом вынесли на берег ящик с геологическими инструментами. Жители станка радостно приветствовали Александра. Подходили, пожимали руку, спрашивали, не водка ли в ящике.

— Водка у моей матери! Приходите к дому вечером, угощу! — отвечал он молодым юракам. — А сейчас езжайте сети проверять.

Александр подошёл к одиноко сидевшему на берегу Михаилу Пальчину.

— Здравствуй, дедушка Миша! — протянул руку. — Здоровье-то как?

— Есть маленько! Ноги только тяжело ходят!

— Я вам табака привёз доброго, чаю индийского и ружьишко лёгкое. Для стариков. Ну-ка, доставайте трубку, сейчас свежего табачка покурим. А может, папиросу дать?

— Нет, трубка дольше курится. В мысли вгоняет! — ответил старик.

— Хочу я вас просить, Михаил Николаевич, сходить со мной на лодке по Фокиной до Норильских гор. Мне покойный отец говорил, вы знаете этот водный путь.

— Знаю, сынок, знаю. Только лодка нужна лёгкая. Два волока надо делать. На вёсла бери двух молодых мужиков, лёгких, но жилистых. Два запасных весла с уключинами. Пойду с тобой ради твоего покойного деда Киприяна. Исходил я с ним вдоволь по нашей матушке-тундре. Да и с отцом твоим маленько.

И он начал рассказывать, как строили рудник. Внук Киприяна Михайловича с интересом слушал. Его глаза наполнились решимостью.

— Михаил Николаевич, неделю на сборы, а в начале августа — в дорогу! Удобную одежду и обувь я вам найду. Только парку летнюю возьмите. А о руднике расскажите в дороге. Она предстоит длинная. Мне надо домой идти, а то мама с бабушкой обидятся, — сказал Александр и двинулся в сторону угора. За ним еле поспевали с тяжёлым ящиком двоюродные братья Ивановы.

— Ну, как рыбалка, братья? — спросил Александр.

— Да ничего, идёт малость! — ответил Артём и плюнул дважды, чтобы не сглазить.

— Пойдёте через недельку со мной к Норильским горам?

— Пойдём, если тётя Лиза отпустит. Мы на неё всё лето батрачим. Безрыбье начнётся, можно сходить, — ответил Артём.

— Предупреждаю сразу! Пойдём против течения на вёслах, кое-где на верёвке, в двух местах — волок. Чтобы не скулили, если мозоли начнут лопаться. Я с вами рассчитаюсь за работу. Поняли?

— Поняли! На вёслах — не впервой! До Дудинского и назад много раз ходили. Гребём, как пароходные колёса. Курим на ходу. Думаем, твою Фокину осилим, — ответил за двоих Артём.

В лодке два геологических молотка, фрейнбергский компас, теодолит и даже полуторадюймовый бур Войслава. Александр на носу лодки поёт песню о Ермаке. На вёслах братья Ивановы, а на руле Михаил Николаевич Пальчин. Александр ощущает себя первопроходцем. Ему кажется, примерно так шли на кочах по неизвестным рекам русские казаки, преисполненные стремлением служить России. Он весь наполнен неукротимой силой, готовой сломать любые преграды. Почти середина августа. Комара нет. У берегов гуляют стайками линные гуси. Над рекой птичье многоголосье. Они возмущаются лодкой, нарушившей их покой. Солнце скатилось за горизонт. И ночь не ночь! Так, сумрак! Но берега стали загадочнее, вода кажется темнее. У путешественников тяжелеют веки. Александр меняет Артёма на вёслах.

— Иди на нос, покемарь пару часиков. Солнышко покажется, сменишь Андрея! — говорит Сотников и приналегает на вёсла. — Давай, Андрюха, помашем для согрева!

— Я уж и так машу, дыху не хватает! А ты свежий, то греби и за меня! Я дымком побалуюсь!

И он закуривает. Дым висит над лодкой небольшими клубами, потом окутывает деда Пальчина и уходит за корму. Дед спал, закрепив руль, а гребцы держали лодку вдоль берега вёслами. Вдохнув дыма, дед закашлялся, открыл глаза:

— Это кто же меня разбудил, окаянный! Ты Андрюха? Придётся и мне табачку пососать, больно смачный он в твоих папиросах!

Он отвязал руль и стал лавировать лодкой.

— Здесь большая коса, мелко, можно на песок сесть. Пойдём почти по стрежню, до того мыса. А затем снова по-над берегом, — пояснял юношам опытный рулевой.

— Михаил Николаевич, а пароходы по Фокиной смогут пройти? — спросил Александр делая пометки в дневнике.

— Кое-где смогут, смотря какая осадка. Надо на стрежне промеры глубины делать. Скажу по памяти, средняя глубина этой реки три-четыре сажени.

— Значит, судно с трёхметровой осадкой запросто пройдёт по Фокиной?

— Думаю, да! Но нужны лоцманы для проводки, хотя бы и мелких судов, навигационные створы по берегам. Тогда риск сведётся к нулю, — сказал Михаил Николаевич. — Что так любопытствуешь, Александр?

— Да есть одна задумка! Посмотрю волоки, что да как! Может, придётся прорыть между озёрами судоходный канал. Прямо до самых гор! Тогда можно будет туда водой завозить грузы, а оттуда забирать уголь и металл.

— Ну, у тебя, Сашок, и голова пытливая! О завтрашнем дне думаешь! — восхитился дед Пальчин.

— Хочу потом сделать расчёты и предложить нашим учёным. Если откроем рудник и начнём строить завод, понадобится железка. На оленях всё не перевозишь. И второй вариант — водный путь по Фокиной.

— Теперь я понял, сынок, от чего ты так дотошничаешь, — Михаил Николаевич раздумчиво затянулся трубкой.

Сутки в дороге, а конца реке не видать.

Пальчин заметил беспокойство Александра:

— Скоро подойдём до первого волока. Вон в мареве сопки. Это и есть Норильские горы. Почти рядом.

Александр смотрит в бинокль, записывает в дневник.

— Может, дальше пешком двинем, Михаил Николаевич? — спросил он. — Лодку оставим, — и ноги в руки!

— Пешком не дойдём! Много болот и озёр на пути. Два волока пройдём и будем на хорошей воде рядом с горами. Вот там и наляжем на ноги, — ответил проводник.

К вечеру они были недалеко от гор, до которых, казалось, рукой подать.

— Заночуем в бывшей заимке охотника Потанина. Там сохранилась печь, полати, дрова и даже баня «по-черному». От дождя и ветра в ней можно спрятаться! — рассказывал Михаил Николаевич. — Когда погиб Александр Киприянович, то Потанин разобрал часть рудничных лабазов и построил себе заимку. Мы тоже можем чувствовать себя хозяевами в этой избушке. Лес ваш, Сашок. Правда, сам Потанин заплутал в тундре и замёрз. Его собственные собаки и съели с голоду.

* * *

Целую неделю крутились трое путешественников вокруг Александра. Спали по четыре часа в сутки. Обследовали почти тридцать квадратных вёрст. Александр вёл глазомерную съёмку, заложил буровую скважину глубиной около четырёх метров в верховьях Угольного ручья, собрал коллекцию горных пород, медной руды и угля. Его тетрадь пестрела записями, пометками, рисунками, условными названиями гор, ручьёв и речушек. У него получилась небольшая карта Норильского каменноугольного бассейна, понятная только ему. В свободные минуты он перечитывал дневник, корректировал записи. Александр понимал, кто придёт после него на эти земли, будут ссылаться на его дневник как на первоисточник и пойдут дальше в геологических исследованиях.

Перед уходом Александр Александрович с Михаилом Николаевичем прошли ещё раз по заброшенному руднику. Осмотрели входы в штольни, остатки руды и древесного угля в полуразобранном лабазе и добрались до медеплавильной печи.

— Вот из этого кирпича Потанин себе печь в избе смастерил, из тёса полати сварганил. А жаль! Такое большое дело затеял твой дед лет пятьдесят назад. Здесь такой рудник начинал жить. Уголь жгли, медь плавили, руду из горы доставали. В Дудинском на пароход медь грузили. Барак был жилой, баня, столовая. Ничего не осталось, кроме остовов. Сколько сил мы сюда вложили. Уходили отсюда — плакали. Ты теперь, Сашок, учёным будешь, так доведи начатое дедом до конца. Ты остался один, кто может это сделать. Кипа — не наш человек. Он не тундровик. А ты, чувствуется, малый настырный и отважный, да и дока в горном деле.

Александр стоял у руин плавильной печи, сняв башлык, будто у могилы похороненной мечты деда. Стоял и думал, хватит ли его жизни, чтобы и медную руду, и минеральное топливо поставить на службу России. Кто скажет, сколько ему отмерено дней и ночей на этой земле? И мысленно отвечал: «Никто не ведает, но знаю, надо спешить жить. Чтобы успеть, хоть часть сделать из задуманного».

Он поднял лежащий на лопнувшем кирпиче кусок черновой меди:

— Возьму, как память о деде! Нащелкаю по носу учёным мужам. Докажу, что мой малограмотный дед полвека назад уже плавил здесь руду! — погрозил он кому-то вдаль. — Может, добьюсь сюда экспедиции.

У старика выкатилась слеза и медленно опустилась по морщинистой щеке:

— В этом куске меди часть моей жизни. Тогда я был чуть моложе тебя. Столько лет пролетело ружейным выстрелом! Я сделал вывод, в жизни самое ценное — не богатство, а время. Его мне всегда не хватало, хотя я многое в жизни успел в сравнении со своими сородичами-юраками. Как говорил мой друг, шкипер Гаврила, если сможешь оседлать время — добьёшься своих целей, не сможешь — жизнь потратишь впустую.

— Дед Гаврила умер три года назад прямо на берегу Енисея. Сидел на скамейке, рекой любовался. С такой любовью и ушёл из жизни. Речные пароходы гудками провожали шкипера в последний путь. Любили его речники за справедливость. Ни перед кем не склонял головы: ни перед городским головой, ни перед полицмейстером. Гордый, говорят, был и дока в житейских делах, — глядя на слезящиеся глаза Михаила Николаевича, сказал Александр и добавил: — Наверное, ваше поколение было не мудрее нас, но одержимей.

— Не знаю, Александр! Я всю жизнь служил делу Сотниковых. Служил верой и правдой. И не деньги командовали мной. Мне было интересно им помогать. Именно твой дед Киприян зажёг во мне, в неграмотном юраке, эту одержимость стать лучше, ощутить себя человеком, а не первобытным дикарём. Русские обучили меня грамоте, языку. Благодаря им я понял: мир гораздо больше, чем низовье. Затем я крестился, научился работать топором, выжигать древесный уголь, добывать и плавить медную руду. Управляющий Степан Буторин, Царство ему небесное, говорил: «Вникай во всё, Михаил! Мы строим рудник, а работать на нём будете вы, инородцы, ваши дети и внуки». Я уже, сынок, стар! Но ты, Александр, останешься жить, и я прошу тебя зажечь снова в Норильских горах большой костёр медеплавильных печей, чтобы теплом и светом спасти нашу стынь — тундру!

— Я за тем сюда и пришёл. И если жизнь позволит, я выполню ваш наказ, — пообещал Александр.

Старик Пальчин, по-русски низко, поклонился на четыре стороны и сказал:

— Прощай, Медвежий Камень, прощай гора Рудная, прощай Угольный ручей. Я больше никогда не увижу вас. Но я со своими товарищами открыл вашу тайну и поведал её людям.

Молчали горы, казалось, остановили бег горные ручьи, застыли шепчущиеся лиственницы и сосны, будто слушали старого юрака. И лишь Угольный ручей шелестел между увалов, играя бликами августовского солнца, повисшего над безымянной горой, и будто от имени всех говорил: «Прощай, старый юрак!»

* * *

На железнодорожной станции Александра встречали брат и сестра Фильберты. Сотников взахлёб рассказывал о своей экспедиции, о собранных минералах и ценных дневниковых записях.

— Я даже кусок черновой меди привёз, которую выплавил мой дед. Так что лето прошло не зря. Теперь займусь обработкой материалов! — сказал, глядя на грустную Шарлоту. — А ты, Лотта, почему грустная? Будто не рада моему возвращению!

— Рада, Сашок! Я соскучилась по тебе, а ты позволяешь себе даже опаздывать на занятия в институт, — сказала девушка. — Я подумала, ты уже горный факультет оставил из-за этих горных пород.

— Нет, Лотточка, я только начинаю становиться настоящим горным инженером. Я сделал вывод, настоящий спец рождается не за учебным столом в аудитории, а в геологических, разведочных экспедициях. Там надо познавать тайны матери-Земли. Туда надо направлять серьёзную научную экспедицию для полновесной разведки месторождения. Мы с твоим братом готовы возглавить экспедицию уже на следующий полевой сезон. Только деньги для этого нужны!

— Дружище, не маши крыльями в пустоте! Не взлетишь! — сказал Александр Фильберт. — Мы, вероятно, в этом году загремим в армию по студенческому призыву. Наш курс не оставят в покое.

— Ничего, пока шель-шевель, я сдам в лабораторию свою коллекцию, женюсь на Лотточке и уйду в армию, — грустно пошутил Сотников. — Лишь бы на германскую не послали.

Ехали на извозчике. Шарлотта положила руку ему на плечо:

— А может, удастся увильнуть от армии. Студентов не должны призывать. — сказала Шарлотта.

— Видишь, Лотта! Это особый случай! Вероятно, в России не хватает людских ресурсов. Страна иссякла. Две войны за десять последних лет. В России появились пацифисты: большевики, эсеры. Многие желают поражения России в войне с Германией, убрать царя и сделать демократическую республику. А такие студенты, как мы с Сашей, и должны спасти страну от поражения в войне и от развала власти изнутри. Иначе империя превратиться в Вандею! Да и не в моих правилах, Лотточка, прятаться от важных дел.

В октябре 1915 года состоялось венчание Александра Сотникова и Шарлотты Фильберт в Благовещенской церкви. А в январе 1916 года они со своим другом стали юнкерами Иркутского военного училища. Через четыре месяца закончили его и в звании подпрапорщиков их направили для дальнейшего прохождения службы. За хорошую учёбу молодых офицеров поощрили десятисуточным отпуском в город Томск. Александр не стал заезжать по пути в Красноярск, где дислоцировался его казачий дивизион, а вместе с Фильбертом направились в Томск. Стройные, щеголеватые, уверенные в себе офицеры, вышли из вагона на Томском вокзале, где их встречала вся семья Фильбертов: Константин Александрович, Шарлотта Егоровна и жена Александра Сотникова — Шарлотта.

— Как вам к лицу эти мундиры! — восхищалась Шарлотта Егоровна. — То вы мне казались мальчишками, а теперь — настоящие мужчины. А Александр Александрович на днях станет папой!

Шарлотта, взяв под руку мужа, медленно шла по перрону, прикрывая лёгким плащом живот. Александр, целуя в ушко, спрашивал о здоровье и когда она родит ему сына.

— Здоровье ничего. Сплю плохо. Стучит и ножками, и головкой по животу. Сам не спит и мне не даёт! — жаловалась Шарлотта. — А сроки уже прошли. Хорошо, что ты приехал. Думала, не успеешь к родам. Фельдшерица рекомендует больше ходить.

— Вот и хорошо! Завтра прогуляемся в институт. Мне надо посмотреть на мою коллекцию минералов, узнать описывает её кто или нет.

К институту подъехали на извозчике. У входа курили студенты. Увидев Александра с Шарлоттой, они обступили их и загалдели наперебой.

— Ну, Александр, тебе личит форма!

— Быстро ты, Сашок, стал офицером!

— А где служить будешь?

Александр окинул взглядом всех:

— Служить буду в Красноярске, в казачьем дивизионе. Я ведь потомственный туруханский казак! А теперь, ребята, извините! Тороплюсь на кафедру.

Он открыл массивную дверь и пропустил Шарлотту. Они поднялись по широкому маршу на второй этаж, и зашли в лабораторию. Лаборант, увидев офицера с дамой, вежливо спросил:

— Что вам угодно, господин офицер?

— Перед уходом в армию я оставил коллекцию минералов для описания.

— Ваша фамилия? — спросил лаборант, поправляя очки.

— Сотников, господин лаборант! Александр Сотников! Минералы Норильских гор. Что, не помните?

— Помню! — замялся лаборант. — Только часть камней из коллекции исчезла! Профессора брали на занятия минералы, но не все возвращали. А я, надеясь на их солидность, при возвращении камни не считал. Оказалось, нескольких не хватает.

— Не ожидал я от вас такого разгильдяйства! Да это же минералы из района вечной мерзлоты, где, кроме меня, никто больше из института не был. За такое отношение, господин лаборант, вас надо со службы гнать в три шеи. Там ведь такие редкие минералы.

— Успокойтесь, господин офицер! У меня впервые такое упущение! Я слышал на кафедре, описание камней хотят поручить старшекурснику Николаю Урванцеву. Он уже освоил технологию их описания.

— Я сам разыщу Урванцева и попрошу, чтобы он взял на себя ответственность за хранение и описание коллекции. Честь имею!

Вышли в коридор. Он нежно обнял жену и сказал:

— Ты извини меня, Лотточка, за крик. Но я презираю подобную несобранность и неразворотливость. И не вина в этом лаборанта. Здесь профессура пассивная. Такое месторождение для России, может, сродни Уралу. А наука молчит, выжидает, когда кто-то ее заставит решать важные государственные задачи.

В одной из аудиторий он разыскал высокого долговязого парня в очках и протянул руку. Тот близоруко щурился и долго всматривался в военного.

— Не узнаёшь, Николай!

— Лицо знакомое, а вспомнить не могу. Вероятно, офицерская форма скрыла знакомую стать, — растерянно сказал студент.

— Я — Александр Сотников с четвёртого курса! Помнишь, в декабре нас провожали в армию в актовом зале?

— Вспомнил! Это твоя коллекция минералов с Норильских гор. Очень богатый и интересный материал. Я просил у заведующего кафедрой дать мне право на описание минералов. А он покровительственно похлопал по плечу и сказал, мол, ваше желание, молодой человек, похвально, но время этих залежей не пришло.

— Давай вместе, Николай, будоражить факультет, геологический комитет о необходимости подготовки и направления туда экспедиции. За один год не решим. Но пусть в ближайшие два-три года начнётся хоть подвижка наших устремлений. Я буду служить в Красноярске и, по возможности, наезжать в Томск по данному вопросу. Заведу переписку с ректором нашего института, с Академией наук и Советом министров России.

— Добро, Александр! Будем пытаться, тем более, это дело будет способствовать дальнейшему развитию Северного морского пути.

— Я благодарю тебя, Николай! Ты первый, кто поддержал моё начинание. В первую экспедицию, несмотря даже на воинскую службу, мы пойдём вместе. Мы должны доказать неверующим, что недра Норильских гор требуют внимания государства.

Александр крепко пожал руку Николаю и с Шарлоттой покинул аудиторию.

Через два дня Шарлотта родила сына.

Семья Фильбертов собралась за праздничным столом и отмечала рождение ребёнка. Выпили хорошего вина за здоровье Шарлотты и маленького Сотникова. Александр Фильберт обвёл сидящих за столом и спросил:

— А как назовём малыша? У папы есть мысли по поводу имени?

— Нет! — ответил Александр.

— А с Шарлоттой не обсуждали? — спросил Константин Александрович.

— Не успели, даже и не думали об этом.

— А мне, — сказала Шарлотта Егоровна, — дочь говорила, ей нравится имя Эраст. Как тебе, Александр?

— Мне, если честно, всё равно! Лотте нравится это имя, то давайте так и назовём.

Александр Фильберт налил в рюмки:

— Теперь выпьем за моего племянника, имя которому Эраст. Пусть долго носит его!

С рюмкой поднялся Константин Александрович:

— Я хочу поднять тост за двух блестящих офицеров Российской армии и Сибирского казачества: моих дорогих Александров, сына и зятя! Доброй вам службы, родные мои дети!

Через пять дней Сотников уехал в Красноярск к месту дальнейшей службы, а друг остался служить в Томском гарнизоне.

Александр Сотников, представившись командиру дивизиона, попросил разрешения позвонить из канцелярии брату и сообщить о рождении сына.

Иннокентий поздравил с первенцем и сказал:

— Ты, Сашок, хоть и старше на год, а в этом деле отстал! Моему двенадцатого июня уже год будет. Уладишь дела со службой, приходи на неделе вечерком в дом Глянцшпигеля, где я снимаю квартиру.

— Ну, до встречи!

Вахмистр Панкратьев Иван Митрофанович, исполнявший должность командира дивизиона, с радостью встретил Александра Сотникова.

— Я давно прошусь в отставку, но командующий Иркутским военным округом не отпускает. Говорит, подготовь замену, а затем иди на отдых. У вас, господин подпрапорщик, три достоинства: молодость, образованность и честолюбие. Я ознакомился с вашей характеристикой, отзывами командования училища, ректора Томского технологического института и думаю, за год постараюсь ввести вас на должность командира казачьего дивизиона.

— Если вы, господин вахмистр, считаете, что я смогу через год командовать дивизионом, то должен согласиться с вашими доводами и приложить необходимые усилия для овладения теми качествами, которые должны быть присущи офицеру и командиру подразделения.

Панкратьев окликнул есаула Потылицына.

— Иван Алексеевич, господина подпрапорщика поставь на довольствие, закажи каптенармусу обмундирование, оружие и лошадь. Да внимательно проверь ковку копыт! Верхом ездите? — перевёл взгляд на стоящего перед ним Сотникова.

— Да вы садитесь, Александр Александрович! Это для начала службы, а в дальнейшем сами закажите портному и шинель, и полушубок с башлыком, и папаху, а сапожнику — две пары сапог. Чтобы выглядели настоящим казачьим офицером. А для лоска надо усы отпустить. Но не такие, как у меня, тяжёлые, а лёгкие, щеголеватые, крылышками вверх.

— В училище прошел и верховую езду, и джигитовку, и уход за лошадью. А казака красят, господин вахмистр, не только усы, но и голова! — ответил, присаживаясь Сотников.

Он постепенно овладевал навыками командования дивизионом, жил в казачьей казарме, в отдельном спальном помещении для офицеров, проверял несение караульной службы, вёл занятия по строевой подготовке. Командир украдкой наблюдал за тщанием молодого офицера и изредка ненавязчиво наставлял:

— Вам, Александр Александрович, необходимо знать всё: откуда фураж лошадям поступает, качество казачьего пайка, состояние боезапаса дивизиона и кто платит жалованье офицерам и казакам. Я уж не говорю о тактических занятиях, строевых смотрах, джигитовке. Ещё надо знать душу каждого казака дивизиона. Можно ли с ним идти в атаку на неприятеля? Не поднимет ли он вас сзади на пику?

Сотников принимал советы своего наставника, знакомился с другими подразделениями Красноярского гарнизона, налаживал взаимодействие казачьего дивизиона во время гарнизонных учений. Энергичного офицера заметило не только гарнизонное начальство, но и руководство различных партий. Каждой хотелось иметь в своих рядах авторитетного офицера, а с ним привлечь на свою сторону и боеспособный казачий дивизион. В январе 1917 года Сотников случайно встретился на одном из совещаний с председателем Енисейского бюро партии социалистов-революционеров Яковом Матвеевичем Штибеном.

— Александр Александрович, как вы относитесь к партиям?

— У меня голова была занята раньше горным делом, теперь казачьим дивизионом, но никак не партиями. Я не вижу пока в них нужды. Я служу по уставу и приказу. А партии живут по ими же придуманным программам.

— Кстати, уставы имеют и партии. Сейчас ситуация в стране критическая. Неудачи на германском фронте. В столице смута. Не сегодня завтра будет бунт, который сметёт и царя, и его безголовое правительство. Наша партия социалистов-революционеров сегодня единственная сила, готовая взять на себя ответственность за судьбу России! — убеждал его искусный оратор и политик Штибен.

— Вы крамольные мысли высказываете, Яков Матвеевич! И не боитесь, что я, как офицер, должен вас арестовать и доставить, куда следует!

— Не боюсь, Александр Александрович! Во-первых, я вижу, вы порядочный человек, а во-вторых, наша партия и борется за демократию, за то, чтобы и я, и вы могли высказывать свои мысли вслух, особенно политические. А тюрьмой или каторгой меня не испугаешь. Я десять лет отдал Нерчинским рудникам. Отдал за то, чтобы в России победила республика. Я хотел, чтобы вы, Александр Александрович, стали моим соратником по партии. Поймите, наступает такое время, что вы не останетесь вне партии. Станете или кадетом, или большевиком, или эсером. Думайте, а в феврале в нашем клубе, в доме Смирнова на Воскресенской, будет собрание. Вот вам устав, вот программа. Изучите и пишите заявление.

— Хорошо, Яков Матвеевич! Я подумаю, а на собрание приду обязательно. Хочу послушать, чем живут социалисты-революционеры. До встречи!

И вышел на улицу. Хотелось курить. Стоял у здания губернского правления, курил и думал: «А надо ли мне совать голову в эту партию? Надо без партии честно исполнять своё дело и быть независимым от надуманных кем-то идей».

Второго марта 1917 года телеграф принёс в Красноярск страшную для многих весть об отречении императора Николая II от престола за себя и своего сына в пользу великого князя Михаила Александровича. Ударом шашки известие резануло по сердцу большинство россиянин. Оно, веками привыкшее к мысли, что там, в столице, есть царь, помазанник Божий, который думает о своих подданных, вдруг осиротело. С надеждой люди ждали газет, кто же осмелится в тяжёлое время занять российский престол. С нетерпением ждали решения Михаила Александровича. А третьего марта газеты сообщили: великий князь отказался воспринять власть впредь до определения Учредительным собранием формы правления.

Александр Александрович в феврале вступил в партию социалистов-революционеров. А после Февральской революции его назначили командиром Красноярского казачьего дивизиона по рекомендации Якова Матвеевича Штибена, присвоив казачье звание — хорунжий.

После падения царизма в Петрограде у горнила власти стояло Временное правительство. На фронте кровью истекали русские солдаты, а тыловая Россия митинговала под красивыми, не всем понятными лозунгами. Не свобода, а разнузданность, вседозволенность без ограничений, правовой беспредел обуяли грешные сердца одураченных россиян. Люди метались с митинга эсеров на большевистский, с большевистского — на анархистский, с анархистского — на кадетский. Агитаторы разных партий возникали, как по мановению волшебной палочки, у любых скоплений людей. И мгновенно возникали стихийные митинги.

Александр Александрович усилил казачьи караулы, требовал строго соблюдать дисциплину и не поддаваться ни на какие провокации со стороны митингующих.

А к казакам зачастили агитаторы разных партий. Каждой хотелось иметь под рукой дивизион, который, при необходимости, может оказать вооружённую поддержку при захвате власти в Красноярске. Агитаторы действовали по-всякому. Иногда митинговали, внушая крикливыми голосами партийные идеи, а то просто, в курилке шептали на ухо одиноко сидящему казаку:

— Я — от эсеров! Я — торгашинский, учусь в духовной семинарии, вступай в нашу партию и тебе власть дадим. Может, вместо Сотникова, командиром дивизиона станешь или есаулом, а не то, так и станичным атаманом. Вступай, не пожалеешь!

И подсовывали в карман казачьих шаровар или в папаху программу партии эсеров или кадетов, или большевиков, с адресами, по которым можно вступить в партию. Командир дивизиона приказал не пускать через контрольно-пропускной пункт никаких агитаторов, в том числе и эсеров, чтобы не баламутили казачьи головы. Сотникову звонили разные партийцы. Просили, приказывали, угрожали, но никто не получил доступа в дивизион. Он отвечал всем одинаково:

— В армии, господин хороший, единоначалие. В Петрограде, на фронте, в воинских частях уже насоздавали полковых комитетов с неграмотными председателями, ничего не смыслящими в армейских делах. Сидят и решают, идти в бой или отступать, открывают бреши в линиях обороны, и целые дивизии попадают в окружение. А я хочу сохранить боеспособность моего дивизиона до тех пор, пока не будет избрано Учредительное собрание. Честь имею!

Томск становился центром Сибири. Самые умные головы — профессора университета и технологического института, так называемые «областники», на страницах сибирских газет всё чаще обнажали идею автономной Сибири, получая горячую поддержку у населения от Новониколаевска до Владивостока.

В октябре 1917 года в городе Томске «областниками» был созван Первый сибирский областной съезд, избравший исполнительный комитет во главе с Григорием Николаевичем Потаниным.

Как только в Томске стало известно о победе вооружённого восстания в Петрограде и решении II съезда Советов о переходе власти в руки Советов, «областники» с 7 по 15 декабря 1917 года созвали Чрезвычайный общесибирский областной съезд. Съезд не признал советской власти и подчеркнул, что признаёт лишь законы, принятые до 24 октября 1917 года. Большевистские депутаты отзываются с заседания, и 15 декабря Томский городской Совет принимает решение об отрицательном отношении к съезду.

Однако съезд определил своё видение подходов к управлению Сибирью. Во главе автономии встанет правительство области, а законодательные органы будут представлены двумя палатами с равными правами: верхняя палата — Сибирский Совет, нижняя палата — Сибирская дума.

30 июня 1918 года сформировали Временное Сибирское правительство во главе с «прогрессистом» П. Вологодским. Оно ставило своей целью воссоздание российской государственности.

А Красноярск жил своими потрясениями, может, менее крупными, чем Томск.

Казаки, озабоченные неразберихой в губернской власти, собрались в октябре на войсковой круг в Красноярске и избрали атаманом Енисейского казачьего войска Александра Сотникова. А после Октябрьского переворота в Петрограде, командующий войсками Иркутского военного округа генерал Самарин назначил его начальником Красноярского военного гарнизона. Но Красноярский исполнительный комитет рабочих и солдатских депутатов, состоявший в основном из большевиков, не мог допустить, чтобы к руководству гарнизоном пришёл член партии социалистов-революционеров атаман Сотников. И исполком назначил начальником гарнизона члена РСДРП полковника Сулаквелидзе. Возмущённый Александр Александрович прибыл в Красноярский совдеп, отдал письмо о несогласии с решением исполкома его председателю Вейнбауму и сказал:

— Я, как человек военный, еду в Иркутск на доклад к генерал-майору Самарину и проинформирую о том, что не могу приступить к исполнению своих обязанностей начальника Красноярского военного гарнизона из-за произвола вашего исполнительного комитета, товарищ Вейнбаум!

— Попутного ветра вам, товарищ Сотников. Но полковник Сулаквелидзе уже принял дела у бывшего начальника. Вы же остаётесь командиром казачьего дивизиона. Исполком не будет менять своё решение, — ответил Вейнбаум. — А по вашему возвращению будем рассматривать вопрос о казачьем дивизионе.

— Вы меня не пугайте, товарищ председатель. Меня назначил командиром дивизиона командующий округом, и только он имеет право меня снять. А служил я, служу и буду служить своему Отечеству, а не партиям с их властолюбивыми замашками.

Сотников в сердцах хлопнул дверью так, что из соседнего кабинета выглянула сухонькая управделами и покачала головой.

— Можно и потише, Александр Александрович. Вы же офицер, атаман казачьего войска.

— Потише не могу, коли люди меня не слышат. Приходится дверью доказывать правоту! — ответил в ярости Сотников. — А вообще-то вы правы, надо уметь держать себя в руках.

Генерал-майор Самарин не отменил свой приказ. Он несколько раз телеграфировал Вейнбауму о нарушении заведённых порядков, грозился иметь дело лишь с Сотниковым, а не с Сулаквелидзе, лишить гарнизон снабжения продовольствием, обмундированием и оружием. Но председатель Красноярского Совдепа твердил одно и то же, что решение исполкома остаётся в силе: полковник Сулаквелидзе — начальник гарнизона, а хорунжий Сотников — атаман Енисейского казачьего войска. Александр Александрович перенёс этот торг армейскими должностями с большой душевной болью. Он понял, у партий на первом плане не улучшения хозяйственного или военного дела, а расстановка на важных участках собственных людей, готовых в любое время выполнить требования своей партии. Было обидно за себя, за то, что гарнизон внимательно следил за борьбой Самарина с Красноярским Советом и уже знал о поражении командующего Иркутским военным округом.

«Рубят под корень мой авторитет! — думал он, дымя папиросой в тамбуре вагона по пути из Иркутска в Красноярск. — Ну, попадётся мне кто-нибудь из них под горячую руку — изрублю на куски. А как мои казаки отнесутся к моему поражению?»

Но казаки — мудрые люди. Они и без агитаторов поняли: у кого в руках будет армия, тот возьмёт и удержит власть. А их атаман, крепкий норовом, никому не прощает, кто пытался обидеть казаков или всякими посулами привлечь их на свою сторону.

— Казачий дивизион не примет участия ни в каких военных действиях и не признает ни одну власть до созыва Учредительного собрания! — заявил в интервью «Сибирской жизни» хорунжий Сотников.

Шестого декабря одна тысяча девятьсот семнадцатого года малый войсковой круг избрал его делегатом Чрезвычайного всесибирского съезда. Атаман встал, поклонился и сказал:

— Я благодарю вас, уважаемые станичные атаманы, за доверие, но еду на съезд с тревогой в душе. Боюсь за судьбу казачьего войска. Прошу Анания Шахматова телеграфировать мне обо всех неприемлемых для нас действиях Красноярского Совдепа по отношению к нашему дивизиону, офицерам и казакам. Я уезжаю сегодня вечером поездом. Прошу соблюдать дисциплину и выдержку.

В один из дней съезда председательствующий задал вопрос Александру Сотникову об отношении Енисейского казачества к выступлению атамана Каледина на Дону против советской власти.

Александр вышел на трибуну, посмотрел на притихший, ждущий ответа зал. Делегаты знали, что от Урала и до Владивостока в казачьих станицах находятся сто тридцать четыре конных сотни с пятьюстами пятьюдесятью офицерами и тридцатью тысячами нижних чинов, готовых в течение двух-трёх суток встать под казачьи знамёна. Только против кого казаки оголят шашки? С кем пойдут станичники? Задумался, держа молчанием зал в напряжении. Видно было, как бледнеет лицо атамана. Наконец, заговорил:

— Я не имею сведений о мотивах, побудивших его к выступлению. А также о той обстановке, в какой ему пришлось действовать. Енисейское казачество воздерживается от оценки поступков атамана Каледина, пока не восстановится прерванное сообщение и не будут приведены в ясность все обстоятельства этого дела.

Часть делегатов приветствовала ответ аплодисментами, другая — сидела в недоумении, а третья — с тревогой на лицах. Они поняли, енисейские казаки пока нейтральны и не желают ни об кого тупить шашки. А если их кто-то спровоцирует, то может пролиться и кровь. Но чья? Наших сограждан — россиян! И начнётся гражданская война, которая будет жесточе германской.

Александр спустился с трибуны в зал. Делегаты провожали взглядами, пока он не сел. Александру претило само слово «нейтралитет». Ведь он член партии эсеров и должен согласно уставу поддерживать идеи своей организации. А идея у них, как и цель, одна — взять власть в свои руки. Но у Александра своя, им же поставленная задача, — сохранить Енисейское казачество, оправдать то доверие, которое оказал ему малый войсковой круг, избрав атаманом. «На том и буду стоять, пока жив», — думал Александр и настроился слушать очередного выступающего.

В последний день работы съезда делегаты приняли воззвание к народам Сибири, патриотическое по стилю, но выспреннее по содержанию, особенно, где были слова о власти:

«Власть только тогда будет жить и питаться доверием народа, когда будет истинно народной, когда она будет работать и творить всё для народа и через народ. Поэтому одной из первых задач сибирской социальной власти является скорейший созыв всесибирского учредительного собрания».

Зал единодушно поддержал воззвание, а Сотников скептически смотрел на вновь избранный областной Сибирский Совет из семи человек. Почётным председателем избрали Потанина, а членами Совета — Дербера, Новосёлова, Шатилова, Ермакова, Потушинского и правителем дел Захарова. Сотников верил только одному из них: Потанину. Но Григорию Николаевичу уже восемьдесят лет, а остальные — разве это народ? Это псевдопатриотическая интеллигенция, которая после первого же выстрела разбежится кто куда, поправ свои лозунговые идеи.

Глава 2

После окончания, в середине декабря, Всесибирского Чрезвычайного съезда Александр Сотников оставался в Томске. Ходил в институт, в Сибирское правительство, «пробивал» геологоразведочную экспедицию в низовье Енисея. Посетил Войсковое управление, где согласовал вопросы взаимодействия Сибирского и Енисейского казачьих войск на случай каких-либо непредвиденных ситуаций.

Ректор технологического института Гутовский радостно встретил бывшего студента:

— Добрый день, господин хорунжий! Так вас величали при царе! Красив, чертёнок! А стать, а выправка! Вот что делает армия за два года с моими студентами.

Сотников смущённо стоял перед ректором и молча разводил руками, слушая восхищение того.

— Ну, как там армия, чем дышит? Какую власть предпочитают военные? — спрашивал, заглядывая снизу вверх в глаза Сотникова, ректор.

— Не знаю, как армия, а казачество предпочитает ту власть, которую определит Учредительное собрание! — ответил Сотников.

— Александр Александрович! — не успокаивался любопытный учёный. — Вы же только со съезда! Сибирское правительство то назначают, то отправляют в отставку. Оно не успевает определить главные цели и способы их реализации, как на смену одним профессорам приходят другие. Финансов нет, армии нет! На местах неразбериха, некомпетентность властолюбцев из Советов рабочих и солдатских депутатов. Я думаю, через год-другой придёт стабильная власть, расправит широкие крылья автономная республика Сибирь и найдут финансы на подготовку вашей экспедиции. Я обещаю поддерживать эту идею. Кстати, с этим же вопросом дважды мы вели беседу с Николаем Николаевичем Урванцевым. Он предложил выйти в Сибирское правительство с предложением о создании Геологического комитета для координации геологоразведочных работ на территории Сибири.

— Ваши доводы верные! Но, несмотря на частую смену правительств, думаю, каждому новому составу надо вручать наше аргументированное ходатайство и смету расходов. Ведь кратчайший путь в Европу Северным морским путём для будущей автономии — это Обь, Енисей, Лена. Бункеровка углём в Дудинском. Надо грамотно вести гидрографические работы в низовье этих рек, в Карском море. Необходимо завершить строительство в устье Енисея морского порта для перегрузки пароходов по схеме река — море — река и бункеровки норильским углём.

— Голова у вас, Александр, державная! Ваше место после окончания службы в армии и горного факультета у нас на кафедре. Вы чётко обозначили точки исследований не только в Обско-Енисейском бассейне, но и в Норильском каменноугольном районе. Готовьте ваши выкладки в правительство — я подпишу.

Встретившись в штабе Томского гарнизона с генерал-майором Ивановым-Риновым, Александр изложил своё видение дальнейшего развития событий в Сибири и необходимость сохранения казачьих войск.

— Я думаю, как и вы, Александр Александрович! Класть казачьи головы за идеи каких-то политических авантюристов не только грешно, но и преступно. Вы были и остаётесь особой казачьей республикой, живущей на основах самоуправления. У вас своя веками сложившаяся демократия. У вас ступенчатые выборы от станичных до наказных и войсковых атаманов, от малого до большого круга и войскового управления. Главное, чтобы вас не разоружили и не лишили тех привилегий, ради которых казак до тридцати восьми лет держит всегда под рукой остро отточенную шашку. Только поймите, Александр Александрович, вы не сможете долго оставаться нейтральными. Вас всё равно втянут в какую-нибудь сечу. Уповайте лишь на волю казаков.

— К сожалению, и волю казачью могут сломить! На днях получил депешу о бесчинствах Красноярского Совдепа, состоящего из большевиков-евреев. Вроде и головы у них лысые, а решения принимают жёсткие, прячут в тюрьмы идейных противников, а то и ставят к стенке. В городе, по их заданию, разжаловали офицеров военного гарнизона, срезали у них погоны, конфисковали револьверы, шашки и перевели в солдатское состояние. Эта расправа происходила в исполкоме Совета депутатов, на улицах города и даже в квартирах офицеров. Офицеры обезоружены и без погон, в их числе ваши знакомые: полковники Леонтович, Иванов, Луэ. Они переведены на солдатский паёк, на пять рублей жалованья в месяц. Подобного унижения не знало русское офицерство за всю историю России. И теперь замахнулись на казачьих офицеров.

Генерал-майор Иванов-Ринов положил подбородок на руку и сказал:

— Остановить это насилие можно только силой! Словами Совдеп не остановишь! Это же фанатики-большевики. Они ослеплены идеями Ленина. Но нам надо знать настроение казаков. Сейчас ни на кого нельзя положиться. Предательство нынче в выигрыше.

Хозяин кабинета закурил. Подвинул пачку папирос и перламутровую пепельницу на середину стола.

— Курите, Александр Александрович!

Сотников дунул в мундштук папиросы и нервно чиркнул спичкой. Спичка не загорелась. Взглянул на коробку.

— Это кухтеринские, чуть сыроваты. Видно, щепа сырая! — сокрушался Сотников.

— Кухтерин гонит брак! Люди в панике, спички — нарасхват! Боятся, скоро и таких не будет! — подтвердил догадку генерал. А потом продолжил тему:

— Погоны погонами! Ваш Красноярск и соседний Иркутск самые «красные» в Сибири. Вероятно, ссыльные выплёскивают из себя гнев, накопленный при царе. В Иркутске идут кровопролитные бои. На стороне большевиков три полка солдат, артиллерия и красногвардейцы, а в Комитете спасения родины юнкера трёх школ, военного училища, казаки, две роты кавказцев и Белая гвардия. На днях Красноярский Совдеп направил в Иркутск на подмогу сотню красногвардейцев.

Сотников, медленно затягиваясь папиросой, сказал:

— А ревком под угрозой ареста никому не известного артельщика Сивко задержал денежную выручку станции Красноярск и запретил её начальнику сдавать в банк. Теперь выручка поступает в платёжный дом, где сидят верные большевикам люди. По сути своей, это экспроприация денег в пользу большевиков. Они сразу захватили здание городского управления, типографию, конфисковали выпущенные эсерами телеграммы Временного правительства, а исполком Совета потребовал для цензуры газеты «Знамя труда», «Голос народа» и «Свободную Сибирь». Можно ещё говорить о беспределе красноярских совдеповцев, но за неимением времени не буду задерживать ваше внимание.

Сотников вытянулся по стойке «смирно».

Генерал, пожимая руку, сказал:

— Вероятно, покой в ближайшие годы не предвидится. Нам с вами на военных должностях придётся пережить и унижения, и боль за Россию, многое потерять, а возможно, и жизнь. Будете в Томске, заходите! Рад буду встрече.

Александр сидел, обедал дома и просматривал свежие газеты. За столом, с Эриком на руках, сидела Шарлотта.

— Ты смотри, Лотточка, что делают красноярские совдеповцы! Чуяло моё сердце, доберутся они и до моего дивизиона. Поиздевались над войсковыми офицерами, а теперь замахнулись и на казачьих. Как пишет газета, нащупывая почву, они обратились к казакам за «разъяснением», признают ли последние власть народных комиссаров. Я думаю, ни один мой казак не признал и не признает, пока я командир, их власть. Я сейчас же направлю телеграмму в Совдеп, копии войсковому управлению и заурядье командира казачьего дивизиона Ананию Шахматову.

Тут же, за обеденным столом, набросал текст телеграммы.

«Из газетных сообщений узнал о разоружении и снятии погон с офицеров гарнизона и намерении произвести ту же операцию над казачьими офицерами. Предлагаю исполнительному комитету воспрепятствовать и воздержаться от всякого вмешательства в жизнь казачьего дивизиона, в частности, офицеров. Казачество не допустит вмешательства в его жизнь без моего согласия. В противном случае ответственность за последствия падает на вас.

Войсковой атаман Сотников».

А казаки Красноярского казачьего дивизиона в отсутствие атамана Сотникова обсуждали на собрании вопрос: «О текущем моменте вообще и об отношении к власти Советов рабочих и солдатских депутатов, в особенности».

Председатель Красноярского губисполкома Яков Фёдорович Дубровинский вместе с двумя членами гарнизонного солдатского комитета рядовым Евсеем Дормидонтовичем Давыдовым и унтер-офицером Андреем Гермогеновичем Величко приехали автомобилем накануне собрания в расположение казаков. У контрольно-пропускного пункта их встретил Ананий Гордеевич Шахматов. Поздоровался за руку с каждым:

— Пойдёмте дальше пешком! Я покажу наше хозяйство. Начнём с конюшни. Это сердце нашей боеспособности. Без коня казак — не казак, а пластун.

На плацу казаки объезжали лошадей. Поэскадронно конные ходили в строю, а в тире стреляли из карабинов.

— Красивое зрелище, когда кони в парадном каре! — сказал Дубровинский, глядя на слаженное шествие лошадей.

Зашли в кузницу. На улице мороз до двадцати, а в кузнице тепло. Пылает горн, звенит на наковальне железо. Рядом, на станке, из проволоки делают гвозди для подков.

Дубровинский надел очки и спросил кующего подковы:

— Наверное, по роду кузнец?

— Нет! Учился в учебной кузнице при отдельной Сибирской запасной артиллерийской батарее. Освоил рациональную ковку лошадей, изготовление подков, железной сбруи. После службы вернусь в родное село кузнецом. А кузнеца люди уважают.

— А родом откуда, казак? — спросил дотошный губернский начальник.

— Каратузский я! Знаете, у Минусинска.

— Нет! Там я не бывал! — Дубровинский протирал платочком очки.

— И вы не знаете? — спросил кузнец у гарнизонных комитетчиков.

— Нет! — ответил рядовой Давыдов. — Слыхать — слыхал, а не бывал. Я сам-то пензяк. Сибири не знаю.

Ананий Гордеевич снисходительно посмотрел на комитетчиков.

— У нас в дивизионе все сибиряки. Они не поймут вас, а вы не поймёте их. У сибиряка — душа другая. Сибиряк может жить без излишнего вмешательства властей и закона. Несговорчивый у нас нынче казак пошёл, особо с теми, кто ему навязывает своё мнение. Несговорчивый, но мудрый.

На что Яков Фёдорович Дубровинский ответил:

— Мы пока советуемся с вами, Ананий Гордеевич, прощупываем ситуацию. А потом силой сделаем то, что сделали с гарнизонными офицерами. Сулаквелидзе обязали, как члена нашей партии, он издал приказ. А кто не подчинился, заставили силой. У вас ведь в дивизионе эсеры: и Сотников, и вы.

— Вы даже именного оружия лишили офицеров! — упрекнул Шахматов. — Это же унижение российского офицерства. Людей, которые присягали на верность России. Скольких военных вы отвернули от себя произволом.

— Пришла установка из Петрограда, — оправдывался Дубровинский. — А присягали офицеры не Отечеству, а царю. А его уже нет и не будет!

— Да, действительно нет ни царя, ни Отечества. Вы лишили россиян всего. Неужели ни одна светлая голова в Петрограде не поняла, что сними с меня гимнастёрку и казачьи шаровары, сдери с головы папаху, я даже в портках казаком останусь. Так и офицеры! А теперь хотите нас подмять. Попробуйте! Я сейчас соберу собрание.

Он сказал стоящему рядом есаулу Потылицину:

— Иван Алексеевич! Труби всех на собрание. Повестку они знают.

Казаки дивизиона, поэскадронно, сидели на центральном проходе казармы. Последними зашли конюхи, обдав сидящих крепким запахом конюшни, взяли прикроватные табуреты и сели перед председательским столом, за которым расположились Дубровинский, Давыдов, Величко и Шахматов.

Встал Шахматов, постучал карандашом по графину с водой:

— Попрошу угомониться! Для ведения собрания необходимо избрать председателя и секретаря. Какие будут предложения?

Белобрысый казак из третьего эскадрона поднялся с табурета:

— Я предлагаю председателем собрания вахмистра Алексея Хохлова, а секретарём Александра Безова.

Ананий Гордеевич пробежал глазами поверх казачьих голов:

— Другие кандидатуры есть?

— Нету! — ответил за всех тот же белобрысый казак.

Избранные казаки неохотно уселись за стол рядом с Шахматовым. Хохлов взял в руки листок с повесткой дня, а Безов приготовился писать протокол.

— Повестку я зачитывать не буду. Вы знаете, а гостей я вам представлю.

И Хохлов назвал по бумажке три фамилии из губисполкома и гарнизонного солдатского комитета.

Первым взял слово Евсей Дормидонтович Величко:

— Братья-казаки! Я, как представитель войск Красноярского гарнизона, пришёл, чтобы узнать ваше отношение к советской власти и к народным комиссарам. После Октябрьского переворота в Петрограде и решения II съезда Советов о передаче власти на местах Советам рабочих и солдатских депутатов, мы, солдаты гарнизона, избрали командиров, солдатские комитеты, а бывшие «благородия» стали теперь «товарищами». Мы живём под лозунгом: «Свобода, равенство, братство».

— Ишь, как говорит складно! — выкрикнул тот же белобрысый казак. — Стихи — и всё! Видно, наизусть выучил! Не меньше, чем полгубернии перевёл в свою веру! А когда наизусть знаешь о чем говорить, то и думать не надо. Только надоедает одно и то же слушать. Что в газетах, то — в устах. Мы тоже читаем.

— Цыть, седой! — крикнул на него Хохлов. — Дай человеку высказаться.

Евсей Дормидонтович посмотрел на председателя собрания.

— Да ведь перебил меня ваш седой! Сбил с мысли! Короче, мы, солдаты гарнизона, хотим, чтобы вы были с нами заодно. А мы признаем народных комиссаров.

Солдат глотнул из стакана воды и сел.

Слово взял Петрищев Игнат Пантелеевич, приземистый рыжий конюх.

— Давай, конюшня, говори! Только не забывай, мы не кони! — снова выкрикнул седой.

Петрищев встал, уставился на говоруна:

— Ты, Павел, каждого заденешь, а сам молчишь в тряпочку. Вышел бы и сказал, что думаешь!

— А на кой язык напрягать! Ишшо опухнет! — не стерпел седой.

Игнат Пантелеевич вышел к столу, расправил под ремнём гимнастёрку:

— С конями я научился говорить. Они меня понимают и ушами, и глазами, и головой. Ведром загремел — уши навострили, головы подняли — знают, водопой. Метлой зашоркал, встают на ноги — кизяк чистить буду. Зерно зашуршало в торбе — морду тянут через прясло. Все лошади третьего эскадрона с умом.

Хохлов одернул выступающего:

— Ты, Игнат Пантелеевич, повестку забыл?

— Дык нет! Помню! Я говорю о текущем моменте. Коль лошади у меня с умом, то казаки — с мудростью. Я к чему про скотину сказываю? Если бы у меня в эскадроне меняли раз за разом лошадей, то был бы порядок в конюшне? Отвечаю — нет! И лошади были зачуханные с засохшими кизяками на боках, и подковы дребезжали, как несмазанный тарантас. Таких коней и под седло ставить стыдно. Так вот, служивый хотел узнать: признаем ли мы власть Советов. Мы после батюшки-царя никого не избирали властвовать! Что мы Керенского избирали? Откуда выкатился этот ёжик? Потом этот II съезд Советов! Опять, никто ни с кем не советовался! Я как чистил конюшню, так и чищу! Никого никуда не избирал! Откуда вы появились, товарищ Дубровинский? Я здесь служу два года, в Красноярске, а о вас и слыхом не слыхал. А казаки из Таштыпа или Минусинска вас знают? А что такое Совдеп? Ни я не знаю, ни лошади мои! Я не знаю, кого признавать! Был губернатор Гололобов, я знал, он в губернии — власть! А теперь ни губернатора, ни губернии, ни царя, ни России. Не держава, а конская попона, сшитая из цветных лоскутов. В Томске — своё правительство, на Дону — своё, в Петрограде — своё, на Украине — Центральна рада и так далее. А лоскуты этой попоны то белые, то красные, то жёлто-голубые. Даже у лошади в глазах зарябит от такого покрывала. А у людей не рябит? Сегодня — эсеры, завтра — большевики, послезавтра — кадеты, за ними — областники. Непонятно, какой власти кланяться! Лучше не замечать ни ту, ни другую, ни третью. Поэтому сейчас в России хуже, чем в плохой конюшне. Стало быть, дорогие гости, чтобы у казаков не рябило в глазах, мы не признаем вашу власть. У нас власть сейчас одна — войсковое управление.

— Молодец, конюх! — выкрикнул кто-то из сидящих.

Дубровинский сидел и делал пометки в блокноте, ощущая казачье недоверие к новой власти.

К столу вышел Никита Самойлович Вахрушев, кряжистый, в летах, черноусый вахмистр:

— Вот наши гарнизонники напортачили и бахвалятся! Позволили разоружить своих офицеров, снять погоны и перевести на солдатский паёк. Эта армейская смута разлагает войска. Завтра поступит приказ: часть Красноярского гарнизона на германский фронт. Кто поведёт на передовую полки? Полковой комитет? Кто? Евсей Дормидонтович или Андрей Гермогенович Величко? Или избранный из нижних чинов командир полка? Кто из вас знает стратегию и тактику ведения боя? Никто! С таким выборным командованием немцы перещелкают полк по одиночке или возьмут в плен. Стало быть, большая часть армии небоеспособна благодаря Совдепу. Завтра место большевиков займут эсеры. И полетят головы у тех, кто поддерживал большевиков. Вы не боитесь, Яков Фёдорович?

— Боюсь! Но дело партии большевиков для меня выше страха. И, пока я у власти, хочу как можно больше сделать для людей.

— И я боюсь! И каждый, из здесь сидящих, тоже боится. У каждого семья, дети, хозяйство. А идти защищать неправедную власть я не намерен! Я не признаю ту власть, которая изгаляется над людьми.

Зашумели казаки. Послышались возгласы.

— Правильно, Самойлович! Нам с ними не по пути! Одурачили солдат!

— Позволь пару слов, Алексей! — обратился Шахматов к Хохлову.

— К власти наше отношение вы слышали! Может, вам и обидно, Яков Фёдорович, но вы сами создали о себе такую дурную славу. Вот Евсей Дормидонтович говорил тут лозунгами Французской революции. Так вот, французы имели в виду не равенство офицера с солдатом с жалованьем пять рублей в месяц. Они добились равенства граждан республики перед законом. Совершил преступление солдат или генерал — отвечай по всей строгости закона, несмотря на звание или заслуги.

У меня пожелание комитетчикам: просить солдат Красноярского гарнизона против нас не выступать. Мы шашками махать или затворами трёхлинеек щёлкать не собираемся. Когда сами изберём законную власть, тогда и станем на её защиту. А нынешние самозванцы пусть делят такую власть без нашего участия.

Последним выступал Дубровинский. Его широкие усы казались ещё чернее на узком бледном лице. Шерстяной френч мешковато сидел на худых плечах, отчего он казакам казался больным и хилым.

— Товарищи казаки! Я понял вашу позицию, явное неприятие новой власти. По крайней мере теперь губисполком убедился. Наше неумение работать, наши перегибы с офицерством отрицательно сказались на авторитете Красноярского Совета рабочих и солдатских депутатов. Мы взяли власть у безвластия. Вы видите, какой хаос и неразбериха творятся в стране. Денег нет, топлива нет, продовольствия нет. Десятки тысяч беженцев хлынули из центральных районов России в Сибирь. Каледин на Дону разогнал Советы и ввёл военное положение. Немцы теснят наши войска. Почти в каждой губернии действуют свои временные правительства. Создали кучу лоскутных республик. Армия пока ещё не стреляет в сибиряков. И вот мы, большевики, пытаемся навести порядок в разваливающейся стране. Без жесткой дисциплины нельзя добиться порядка! А вы нас не признаёте. Это ваш выбор, товарищи казаки! Я бы просил, чтобы енисейское казачество воздержалось от контактов с Калединым! На Дону льётся кровь. Я не хочу, чтобы и Сибирь обагрилась кровью!

— Не будете ущемлять наши права, казаки воздержатся от военных выступлений. Прошу и гарнизон не провоцировать на конфликт с нами! — сказал Ананий Гордеевич Шахматов.

Урядник Макар Скобьев зачитал резолюцию дивизионного собрания:

«13 декабря обсуждался вопрос о текущем моменте вообще и об отношении к власти Советов рабочих и солдатских депутатов, в особенности.

Представителями исполнительного комитета Совета рабочих и солдатских депутатов и солдат гарнизона был задан вопрос:

а) Признают ли казаки власть Советов и желают ли подчиниться её требованиям?

Заслушав представителей исполкома и вышеизложенную ими резолюцию, после пятиминутного перерыва подавляющим большинством голосов при шести воздержавшихся принята следующая резолюция:

Признавая, что мы, казаки, имели своё войсковое управление, выдвинутое двумя общими съездами енисейских казаков, и резолюции из станиц о непризнании советской власти, мы, казаки Красноярского дивизиона также не признаём её впредь до установления власти Учредительного собрания как выразителя воли всего народа. Но заявляем, что никаких активных выступлений делать не будем, а также просим товарищей-солдат против нас не выступать.

Резолюция, предложенная представителями исполнительного комитета и солдат гарнизона, не получила ни одного голоса.

Председатель собрания: вахмистр А. Хохлов.

Секретарь собрания: казак А. Безов».

Конечно, лицемерил Яков Фёдорович Дубровинский, сказав казакам, что их нейтралитет достойнее мятежа Каледина. Его, как председателя губисполкома, страшило, что этот нейтралитет хрупкий, словно тонкий лёд, и может быть внезапно нарушен дивизионом. И тогда, как в 1905 году, казачья конная лава раздавит и рабочих депо, и рабочих железнодорожных мастерских, и Советы, и всех, кто поднимет на неё руку. А в воздухе попахивает кровью. Советы, опьянённые взятой властью, спешат показать свою силу. Они экспроприировали чужие здания, автомобили, типографии. Закрывают враждебные им газеты, разоружают офицеров, противников власти сажают за решётку. И всё по указке из Петрограда. И не понятно Дубровинскому, то ли там, в верхушке, провокаторы, то ли предатели революции! Материя первична — дух вторичен. Сейчас, наоборот, дух первичен. Казак ли, рабочий, солдат или офицер — не важно! Лишь бы он впитывал их убеждения! Для него несущественно, в какую тогу рядится наш дух! Думает, что не только дивизион, но и всё енисейское казачество доставит большевикам немало хлопот. Главное, казаки духом стойки, не то что гарнизонники. У них за душой никакой идеи! На гарнизон особой надежды нет! Сулаквелидзе — не командир, а размазня! Им бы Сотникова заполучить у эсеров! Он — сильная личность! И бороться с ним будет нелегко, тем более, что облечён доверием казачества. Он никогда не оглядывается назад. Он добился, что о политике казаки думают одинаково. А достичь единства действий дивизиона — ему гораздо легче, чем единства мыслей.

Сели в машину.

— Меня — в губисполком, комитетчиков — в штаб гарнизона! — сказал он раздосадованно водителю.

Механик со лба передвинул на глаза кожаные очки с круглыми стёклами, как у воздухоплавателя, крутнул несколько раз ручку и сел в кабину дребезжащего автомобиля.

— Помните, комитетчики, с казаками сладу не нашли. Придётся вам или ещё раз идти на переговоры, или разоружить их пушками. Словами мы их не убедим. У них единомыслие, потому что живут по казацкому закону. А мы, как власть, пока незаконные, — пытался пронять солдатские души двух агитаторов старый подпольщик Дубровинский.

Механик остановился у здания бывшего губернского управления. Председатель губисполкома пожал гарнизонникам руки и вышел из машины. Вечерело.

* * *

Александр Сотников в редкие свободные дни вместе с Шарлоттой сажал маленького Эрика на саночки и гулял по Бульварной улице до самого университета, любуясь покрытыми хрустальным инеем домами, обгоняющими друг дружку пролётками и даже скамейками для отдыха. Слева, под руку, он вёл Шарлотту, а правой вёз саночки с сыном. Иногда с ними прогуливался Александр Фильберт, служивший в Отдельной Сибирской запасной горной артиллерийской батарее. Вот и сейчас он взял саночный поводок у Александра и побежал с салазками по улице.

— Не урони племянника, Сашок! — крикнула вдогонку сестра.

— Ничего, казак должен уметь падать не только с коня, но и с саночек! — ответил Фильберт, убегая дальше и дальше от четы Сотниковых.

Шарлотта в беличьей шубе под цвет инея, в шнуровых ботинках. Руки в муфте, а на голове боярка. Александр по форме: папаха, полушубок, шаровары с лампасами и сапоги. Только без портупеи. Идут медленно, разговаривают. Шарлотта, склонив голову чуть набок, заглядывает в глаза:

— Мне страшно за тебя, Саша! Ты такой резкий! Я видела, как ты взбеленился, когда прочитал в газете о бесчинствах совдепов. Глаза сверкали ненавистью, ты в тот миг никого бы не пощадил. Взмахнул бы шашкой — голова с плеч! Ты же устойчив в своих принципах! В тебе, кроме диктатора, должен быть и дипломат. Иначе, я боюсь за твою жизнь! Сейчас гибнет столько людей без суда и следствия! Нам бы втроём забраться в глухую тайгу, поселиться в заимке и переждать лихое время. И никто нам больше не нужен: ни царь-батюшка, ни твой казачий дивизион, ни твои норильские руды. Никто! Лишь нас трое — и тайга!

— Мне тоже страшно, Шарлотта! Пугает, что по ряду обстоятельств я сейчас не могу делать то, чем заполнена моя душа. Но я, при всей моей большой любви к тебе и Эрику, не смог бы отгородиться от мира и переждать опасности вдали от людей. Моя душа и сейчас, и тогда была бы не на месте. Я бы не выдержал таёжной тишины, когда, как говорят, на миру решается судьба России. Судьба моих родных, угольных и медных копий, твоих магазинов и лавок, наконец, судьба нашего сына! Нельзя допустить, чтобы Александр Керенский или уважаемый мною старик Потанин решали нашу с тобой судьбу. Мы должны сами её вершить. И мы, военные, должны играть главенствующую роль в определении судьбы Отечества, даже если это будет стоить наших жизней.

— Наверное, мы не вовремя родились, Сашок! Хотя счастье не обошло нас стороной. Но сейчас обстоятельства сильнее нас. Чувствую, оно начинает рушиться. Смута всегда гибельна для многих людей. История тому подтверждение, — грустно сказала Шарлотта.

— Человек не выбирает время своего рождения. Это судьба даёт ему шанс родиться и вписаться в него или остаться на его обочине. Я и вписываюсь в него со всеми горестями и радостями.

За университетским городком в лучах солнца серебрилась тайга. Где-то далеко, над соснами, вздымалась снежная пыль от съезжавших с веток пушистых шапок и переливалась многоцветным колеблющимся маревом. Слева от Татарской слободы виднелся короткий отрезок Томи, почти слившейся со снежными берегами. А по Почтамтской туда-сюда шли студенты, как в мирное время, когда не было ни германской войны, ни революции. И какое сегодня правительство в Петрограде или Томске — им наплевать! У них своя студенческая республика, у них свои короткие и быстротекущие студенческие годы и им хочется как можно больше почерпнуть знаний для оставшегося впереди отрезка жизни.

Александр остановился и долго смотрел на это муравьиное движение молодых людей.

— Вот так и я сейчас беззаботно бы плёлся с конспектами к тебе на свидание, не обременённый ни казачьим званием, ни тысячами станичников, ни нашим сыном Эриком, а лишь одной тобой! Хотя и у студентов — свои заботы! А сынок для меня — не забота, а — радость. Наверное, всё что со мной происходит сейчас, предопределено моей короткой жизнью. Я это чувствую сам и тороплюсь жить. Я ещё не испытал праздности и беззаботности. В детстве — маленький станок в низовьях Енисея, малолюдность, бескрайняя тундра, няня, рисование и книги. В восемь лет — высылка родителей, невозможность всегда быть с отцом и матерью. В двенадцать лет — политехникум, в пятнадцать — гибель отца, в двадцать — институт, в двадцать четыре — женитьба, армия, в двадцать пять — Эрик, в двадцать шесть — командир дивизиона и атаман Енисейского казачьего войска, депутат Сибирской областной думы. Как видишь, судьба нанизывает новые и новые кольца на стержень моей жизни, поднимая на такие высоты, о которых я и не мечтал. Я пока ни разу не отказался от её подарков. И думаю, не надо судьбу огорчать отказом. Я беру всё, что посылает она мне, ради одной великой цели моего деда Киприяна: освоить Норильские горы и Северный морской путь. Думаю, с теперешними моими титулами мне легче будет добиться её. И я покоряю всё, что мне даёт судьба, ради тебя, моя дорогая Шарлотта! Мною движет моя любовь к тебе с тех пор, как двенадцатилетним мальчонкой я увидел тебя. Я хочу, чтобы ты гордилась мной!

— Я всегда гордилась и горжусь тобой! Но чрезмерное честолюбие где-то помогает тебе, а где-то вредит. Твой взрывной характер не всегда успевает найти верное решение. Помни, ты не один. За спиной — судьбы других людей.

— Лотточка! Во мне живёт мудрость и доброта деда, горячность и жестокость отца. Пока в своей жизни я не наломал дров. Как будет дальше — увидим. Но склоняться перед каждым ветром, дующим в лицо, я не намерен. Я всегда хочу видеть горизонт, видеть, куда иду, а не путь, по которому иду. Потому что заветные цели там — за горизонтом, а не под ногами.

15 января 1918 года Александра вызвали в Красноярск на малый круг, чтобы обсудить требование Совдепа о расформировании казачьего дивизиона. Ещё в декабре 1917 года Сергеем Георгиевичем Лазо, командиром отрядов Красной гвардии, был изложен план действий Красноярского исполкома в отношении казачества: «Нужно ликвидировать эту постоянную угрозу выступления против Советов. Думаю, что казакам нужно будет дать ультиматум и не более четырёх часов времени на раздумье. День посылки ультиматума нужно приурочить к тому времени, когда ачинский эшелон будет находиться на станции Красноярск. Я думаю, что казаки спасуют. Но если этого не будет, нужно быстро и энергично провести военные действия, начав с обстрела казарм сначала шрапнелью, а потом — из гаубиц».

Дубровинский, самолично убедившись в непризнании казаками власти Советов, начал активную подготовку к их разоружению. Восемнадцатого декабря приняли решение о роспуске Войскового казачьего Совета, а двадцать первого декабря — создали революционный боевой штаб. За два дня до начала Нового года исполком своим постановлением вызвал солдат из Томска, организовал охрану города и задержал солдат-енисейцев, возвращающихся в подразделения из отпусков.

Ананий Гордеевич Шахматов в начале января 1918 года уехал в Киев для участия в съезде воинов-сибиряков фронта от Енисейского казачества.

Дивизион, оставшийся без идейного вдохновителя, заколебался, тем более до казаков дошли слухи о готовящейся стрельбе из пушек по их казармам.

Александр Александрович как атаман Енисейского казачьего войска на малом круге поставил вопрос о требованиях исполкома Совдепа по разоружению и роспуску дивизиона. Малый казачий круг «руководствуясь соображениями, что указаний от своей высшей власти не имеет, постановил требования исполкома не выполнять и, избегая столкновений, покинуть город». Вывести дивизион поручили атаману Александру Сотникову.

На собрании дивизиона 17 января 1918 года он доложил о постановлении исполкома и приказе по Иркутскому военному округу о переводе Красноярского казачьего дивизиона на мирное положение, то есть о частичной демобилизации и разоружении, а также о решении малого круга вывести дивизион из города. Собрание единогласно приняло воззвание «К населению Енисейской губернии от имени Войскового правительства Енисейского казачьего войска»:

«Граждане! 17 января исполнительным комитетом Красноярского Совета рабочих и солдатских депутатов было предложено Красноярскому казачьему дивизиону признать власть Советов и исходящие от него приказы. Предложение это, носящее ультимативный характер, было выражено в форме обязательного подчинения управлению армии с отрицанием существования казачества. Прежние меры исполнительного комитета, приказы Иркутского военного округа, телеграмма из Петрограда военного комиссара по демобилизации были направлены на разоружение казачьего дивизиона, то есть на демобилизацию его на основаниях, противоречащих закону о войске. Представителям исполнительного комитета было отвечено, что государственная власть может быть одинаково понимаемая, только при условии признания Учредительного собрания.

Поэтому, не признавая Советской власти, как не выражающей воли всего народа, исполнительным комитетом предпринимается ряд мер вооружённого характера: с запада и востока прибывают в Красноярск отряды Красной гвардии. Сознавая, что эти меры имеют цели разоружения казачьего дивизиона и лишение его гражданской и воинской чести, исключения уважения к исторической традиции вместе с неизбежным кровопролитием были бы громадным несчастьем для мирных граждан города, и, при всяких обстоятельствах, истолкованы исполнительным комитетом, как происшедшие по вине казаков.

Казаки дивизиона постановили:

Покинуть на время город, щадя кровь мирных безоружных граждан, женщин и детей и предложить исполкому следующие минимальные требования:

1. Полное невмешательство в жизнь казачества с сохранением за ним права устраиваться и жить согласно постановлениям двух съездов войска и выработанным ими законов.

2. Ответственная гарантия комитета за то, что на казачество не будет произведено никаких покушений и насильственных действий.

3. В отсутствии казаков исполнительному комитету предлагается соблюдать следующее:

а) гарантировать имущество и личную безопасность граждан;

б) гарантировать полную безопасность казаков и Красноярской казачьей станицы;

в) немедленно вывести из Красноярска введенные из двух мест красногвардейские отряды.

4. Дать исчерпывающий ответ не позднее двенадцати часов тридцать первого сего января.

В случае невыполнения предъявленных условий, я, властью, данной законом, объявляю всеобщую мобилизацию войск и объявляю за собой свободу действий».

Ночью казачий дивизион покинул город. Покинул налегке на две недели, пока не получит ответ исполнительного комитета Совета рабочих и солдатских депутатов на предъявленный ультиматум. Уходили в поход, взяв с собой две кухни на колёсах, арсенал с трёхлинейками и патронами, несколько подвод с фуражом, две санитарные кибитки с красными крестами на брезентовых палатках, походный горн с кузницей и фуру с запасными подковами. Впереди и сзади казачьего дивизиона двигались казачьи разъезды, чтобы предупредить командование в случае внезапного нападения красногвардейцев. Верстах в пяти от города, в небольшом распадке, дивизион ждала группа офицеров, семинаристов и гимназистов, поодиночке собравшихся, чтобы уйти с казаками. С дороги виднелись огоньки папирос людей, недовольных советской властью.

Сотников окликнул ординарца Ивана Перепрыгина:

— Мы идём без остановки! Пусть пристраиваются к нам в хвост. Кто устал, того посади на подводы. В Торгашине всех проверим и составим список.

— Понял, Александр Александрович! — ответил ординарец, развернул лошадь и поскакал в хвост колонны.

Морозно, но безветренно. Над дорогой туман от дыхания людей и лошадей. С двух сторон чернела тайга и только с пригорков просматривался темнеющий скалами обрывистый левый берег Енисея.

Вернулся ординарец:

— Александр Александрович! Все пристроились. На подводы сесть желающих нет. Говорят, пешком теплее. Там один маленький еврейчик спрашивал о вас! Представился Штибеном.

— Скажи ему, встретимся завтра в станице. Тоже мне, ополченец! Он только языком может воевать! Оратор — любого заговорит! — засмеялся атаман.

К Торгашино подошли к утру. Станичники не спали. Светились в избах окна. Весёлые дымки пробивались сквозь марево просыпающегося дня, звали к себе вошедшее в село войско теплом и уютом. Казаки просили у хозяев дров, разжигали костры, доставали из вещмешков съестные припасы и подкреплялись после долгой дороги. Ординарец собрал командиров эскадронов в избе сельского старосты.

— Значит так, командиры! — начал Сотников. — Торгашино не сможет всех нас расквартировать. Здесь остаётся дивизион и человек двадцать офицеров. Остальных развести в Лукино и Есаульское. Командиру первого эскадрона выставить казачьи разъезды в Торгашине со стороны красноярской дороги, в Лукино и Есаульском. Да, проинструктируй, как положено. А ты, Перепрыгни, сегодня организуй семинаристов и гимназистов на обучение стрельбе из трёхлинейки. А то, не дай бог, перестреляют себя ненароком. Да с уличными кострами поосторожней. А то сожжём станицу. Как с питанием, интендант?

— Сегодня расквартированных кормят хозяева, а завтра — кочегарим кухни. Завтра всё по-походному, — ответил кругленький красноморденький казак.

— Добро! И смотрите с самогоном! Ни глотка! Город рядом. В любое время можно ждать прихода совдеповцев. Сегодня отдыхаем. Завтра с утра — сельский сход, а затем — заседание штаба. Остальные вопросы через ординарца.

А в Красноярске, в клубе эсеров на Воскресенской улице, появилось Воззвание казаков, ещё не вручённое исполкому Красноярского Совета. Совдеповцы, встревоженные ультиматумом казачьего дивизиона, срочно предприняли ряд упреждающих мер. Председатель городского Совета Григорий Вейнбаум немедля направил донесение в следственную комиссию Красноярского революционного трибунала.

«Двенадцатого января в клубе социалистов-революционеров, помещающемся в доме Смирнова на Воскресенской улице, было в окне вывешено Воззвание — ультиматум мятежного атамана Сотникова. В этом Воззвании имеется призыв к вооружённым силам на борьбу с Советской властью.

Кроме того, несколько экземпляров этого Воззвания были изъяты в помещении клуба членом губернского народного комиссариата т. Белопольским, занявшим помещение согласно постановлению Военно-Революционного комитета.

В момент введения Красной гвардии в помещение клуба там было какое-то собрание, чем администрация клуба нарушила постановление об осадном положения. Означенный ультиматум мятежного атамана Сотникова официально вручён революционному штабу.

Предлагаю: комитет правых эсеров заключить под стражу и возобновить дело о предании его революционному трибуналу за соучастие в вооружённом мятеже казаков».

Военно-революционный штаб не заставил себя долго ждать. У большевиков появилась возможность покончить с идейными противниками и одним махом обезглавить комитет правых социал-революционеров. На следующий день арестовали четырнадцать красноярских эсеров, а так же взяли под стражу казаков, оставшихся в городе.

Приехавший из Красноярска торгашинский протодьякон Устин рассказал Штибену об арестах социал-революционеров. Яков Матвеевич даже прослезился:

— Вовремя я ушёл с дивизионом. Иначе сидел бы в большевистской каталажке.

Он направился в штаб Сотникова. Сказал Ивану Перепрыгину, что хотел бы поговорить с атаманом с глазу на глаз. Ординарец попросил писаря Потылицына выйти покурить, оставив атамана наедине со Штибеном.

— Входите, Яков Матвеевич! Атаман ждёт вас!

Штибен, чуть приоткрыв дверь, боком протиснулся в комнату, где сидел Сотников.

— И вы знаете, что вменяют нашим товарищам, Александр Александрович?

Сотников удивлённо поднял брови:

— Да говорите же, Яков Матвеевич, чёрт возьми!

— Участие в вооружённом мятеже казачьего дивизиона. А за мятеж в условиях осадного положения их поставят к стенке! — со страхом пояснил Штибен.

Атаман взялся за голову. Долго сидел молча и о чём-то думал. Потом подпёр кулаком подбородок:

— Нет, Яков Матвеевич, нельзя!

Он говорил так, будто Штибен о чём-то просил.

— Нельзя жертвовать дивизионом ради их освобождения! Тем более, срок ультиматума истекает 31 января. Я не смогу им помочь. Нам не дадут даже подойти к тюрьме. Начнут расстреливать прямо на улицах города. Вероятно, ваши товарищи станут первыми жертвами нашего мятежа, — грустно сказал Сотников.

— А может, кто и выскользнет из объятий ревтрибунала! Ведь они не имеют никакого отношения к вашему мятежу, — ответил Штибен.

— Конечно, совдеповцам пока не по зубам достать меня и мой дивизион! А уж на мне-то они отыгрались бы в первую очередь. А вина правых эсеров определена: листовки с Воззванием в нашем клубе. Остальное — выбьют. Жаль ни в чём не повинных людей. И эсеров, и казаков, оставшихся в Красноярской станице. Хотя бы не тронули ушедшие по домам эскадроны нижнеенисейских станиц. Иначе рубки не избежать. Думаю, надо дать каждому казаку, каждому офицеру, каждому семинаристу возможность самоопределиться. Силком никого тащить за собой не буду. Не хочу терять мобильность дивизиона. А учащиеся полны романтики и патриотизма. По улицам походить с гимназистками, покрасоваться в отрицании существующей власти. Покричать дерзкие слова и погрозить кому-то кулаком. Ни стрелять, ни управлять лошадью не могут. Угодят под пули в первом же бою. Надо их вернуть в Красноярск. Пусть заканчивают учёбу. Дома родители, видно, места не находят.

Яков Матвеевич Штибен встревоженно смотрел на Александра Александровича. Он заметил, внутри атамана борются противоречивые чувства. Казалось, что атаман сомневается в ранее принятом решении.

— Я впервые вижу вас, Александр Александрович, таким растерянным. Вас, по-моему, одолевают сомнения в выбранном пути. Ситуация не из лёгких, но не тупиковая. Надо освободиться от части ополченцев и идти на юг, туда, где много казачьих станиц. Прояснить настроение станичников и действовать по ситуации, складывающейся в Красноярске. Казакам заниматься домашними делами, но порох держать сухим.

— Мне жаль людей, если совдеповцы кого-то из задержанных лишат жизни. А сомнение у меня возникло в верности присяге моего дивизиона. В мирной обстановке я добился от казаков единодушия в оценке различных ситуаций. А сейчас, когда в воздухе пахнет порохом, когда на карту поставлена жизнь казачества, боюсь, что у них, как и у меня, раздвоенность в душе. Так были преданы Степан Разин, Кондратий Булавин и другие. Преданы своими товарищами — казаками. Они не понимают, что начнётся процесс расказачивания, разрушения привычного уклада жизни, лишение собственности и социализация земли, — с горечью говорил Сотников.

— Мы не вложим сейчас им в головы ни ваше, ни моё понимание текущего момента. Ни предчувствие той опасности, которая нависла над Енисейским казачеством. Казаки настроены на выжидание, на надежду — «авось пронесёт!». Думают, останется всё, как прежде, без единой пролитой капли казачьей крови, — сказал Штибен.

— Яков Матвеевич! Разговор у нас закончен. Сейчас состоится сельский сход торгашинцев. Люди боятся кары из Красноярска. Вдруг нагрянут сюда, после нашего ухода, красногвардейцы и начнут ревтрибуналом судить станичников за поддержку мятежников. Сегодня приходили ходоки с просьбой к нам — оставить станицу. Я думаю, они правы в своём страхе. Коль в Красноярске расстрелы, то здесь они расправятся не задумываясь, — сказал атаман, надевая белый полушубок, портупею, а потом — папаху.

Двор у старосты переполнен станичниками. Пацанва облепила заплот. Собака, закрытая в катухе, надрывается от злости. Ещё раз отзвонили церковные колокола для опаздывающих на сход. Мужики дымили цигарками, бабы судачили о стельных коровах и посматривали на тесовое крыльцо, откуда обычно сельская власть доносила свой голос до слушающих земляков. Из избы вышли хозяин, атаман Сотников и ординарец Иван Перепрыгни.

— Станичники! — зычно начал староста. — Притесняемый новой властью, у нас на ночь расквартировался дивизион. Спасибо, граждане, что накормили, напоили и спать уложили войско. У меня уже были ходатаи и просили казаков оставить Торгашино и уйти в другие, дальние станицы, поскольку забоялись кары новой власти. Наша станица на меже с Красноярском. И красногвардейцы могут не только шомполов всыпать, но и суд свершить за то, что мы потакали мятежным казакам.

— А не боитесь, станичники, в скором времени, лишиться не только лошадей, карабинов и шашек, но и хороших земель? Новая власть грозит расказачиванием. Вы станете просто крестьянами! А уж как крестьяне живут, вы знаете! У иных ни коровы, ни коня, ни земли вдоволь, и избы с печами по-черному, — предостерёг Сотников.

— Боимся, атаман! Да мы и не знаем, чего хочет от нас власть! И надолго ли она поселилась? Керенский и года не продержался, а Совдепы? Стоит ли об неё шашку марать? Может, переждать. Поглядим, куда выведет! Вона, в Иркутске то белые, то красные. Город, как ента Помпея, — весь в развалинах. Уже трёхлинеек мало, зачали из пушек стрелять друг по дружке. У кого снарядов больше, тот и властвует! — поднялся на крыльцо одноногий Иван Кузнецов. — Я за Россию ногу с японцами потерял, а красные меж россиянами свару затевают. Правильно атаман поступил, что увёл казачий дивизион из-под их власти. Отпускай казаков, Александр Александрович, по домам. Тут, я гляжу, у тебя остались каратузские, монокские, таштыпские, саянские. Все южане. Разведи их живыми по станицам, чтобы не брать грех на душу за рубку русских голов. Но войсковое управление, станичные и уездные казачьи управления сохранить надо. Чтобы казачье войско могло собраться по первому зову.

— Мы просим, Александр Александрович! — вышла на крыльцо дебелая казачка. — С кострами поосторожней! Станица деревянная. Детвора бегает с тлеющими угольями. А вокруг стога казаки греются, ветер искрами играет.

Атаман щелкнул плёткой по голенищу. Люди с надеждой смотрели на Сотникова.

— Я вас понял, станичники! Страшитесь новой власти, а старой не боялись. Почему? Да потому, что старая была законной, а новая — незаконная. И законов никаких не признаёт. Подчиниться этой власти — значит потерять казачью честь! А если я, как атаман Енисейского казачьего войска, завтра объявлю всеобщую мобилизацию? Тоже станете раздумывать идти или не идти в войсковые управления на регистрацию? Или пойдёте в Красную гвардию? Есть над чем подумать, казаки! Только не опоздайте с думками. Мы уж не так вас стеснили. Часть людей расквартировали в Лукино и в Есаульском. Надеюсь, моё войско не объело вас да и фуражу вашего чуть-чуть пощипали. Интендант рассчитается. Через сутки мы уйдём. Только не потчуйте моих казачков вашим мутным самогоном. Узнаю — плёткой отхожу! Спасибо за приют, за хлеб да соль, за честные слова!

На улице дымили костры. Кони плотно стояли у коновязей, позвякивая удилами, толкали друг друга крупами и изредка ржали. Кое-кто поил лошадей, кто-то разнуздывал и подвешивал торбы с овсом. Некоторые из станичников уже ходили под хмельком, грелись с казаками у костра, приглашали хлебнуть самогона.

— Атаманской плети захотел? Наш атаман — крутого нраву, слов на ветер не бросает, исполосует задницу, шаровары не натянешь, — смеялись казаки, шевеля в кострище угли. — Вот махрячком своим можешь угостить, коль не жалко.

И крутили на морозе «козьи ножки», подолгу дымили, балясничали, пока кто-то из верховых не закричал:

— Пора караул менять. Пусть патрульные погреются!

Патрули проверяли всех выезжающих и въезжающих в Торгашино, спрашивали, что слыхать в Красноярске.

— А чего сказывать? Я на базар да с базара, всё как было, так и есть. Никто нигде пока не стреляет.

— Ну и слава Богу! — отвечали патрули. — Нас не тронут, и мы не тронем. Проезжай!

И катили туда-сюда по наезженной дороге сани. Везли мясо, картошку, мёд в город, а оттуда — подарки да деньги в кубышке. Торгашинцев, за исключением прихода в станицу дивизиона, ещё не коснулась революция. Хотя и город большой рядом, и железная дорога пролегла до самого Петрограда, а станичники живут, как жили, да по рассказам побаиваются этой страшной городской власти.

Иван Перепрыгни собрал всех нижних чинов и офицеров, кто присоединился к дивизиону после распадка. Сотников пояснил, в боевые действия он ввязываться не намерен, пока не истечёт срок ультиматума. Денежное довольствие: десять рублей в месяц и бесплатный паёк. Кому не достанется лошади, тот будет зачислен в офицерскую дружину «пластунов» для ведения разведки и диверсий. Офицеры-«пластуны» научат в полевых условиях, как вести взрывные работы на железных и гужевых дорогах, жилых домах, в поездах.

Затем к прибывшим обратился Иван Перепрыгни:

— Прошу сдать паспорта для постановки на довольствие, для получения оружия и боеприпасов. Патроны экономить! Почём зря не палить: ни в бою, ни в карауле, ни на отдыхе. Каждый патрон на счету. Когда отладим снабжение дивизиона оружием, тогда будем вести и учебные стрельбы.

Уйдя из Торгашина, дивизион сутки простоял в Лукино, а затем расквартировался в Есаульском. Есаульские станичники смогли расквартировать 177 казаков, 67 офицеров и 150 гимназистов и семинаристов. Сотников направил четырёх самых надёжных офицеров, по двое, к атаманам Дутову и Семёнову с просьбой поддержать дивизион на случай военных действий. Вокруг Есаульского учащиеся рыли окопы и траншеи, очищали от снега подъезды к траншеям для подвозки боеприпасов, провианта на случай осады станицы красногвардейцами. Атаман с офицерами штаба разрабатывал план внезапного налёта дивизиона на город Красноярск. Переодетые лазутчики, поодиночке или небольшими группами проникают в город, со всех сторон поджигают Николаевскую слободу, отвлекая основные силы совдеповцев на пожар, а сами захватывают железнодорожный вокзал, почту, телеграф, здания губисполкома и городского Совета рабочих и солдатских депутатов. Оставшиеся в засаде конные эскадроны входят в город и завершают ликвидацию остатков красногвардейцев. Были также определены объекты для проведения диверсионных актов.

— Это на будущее! Мы должны быть готовы к проведению партизанских рейдов в такие города, как Красноярск, Канск, Ачинск, Минусинск, то есть туда, где наиболее крепка советская власть. Разрушим её там — остальная губерния будет за нами! — говорил Сотников офицерам-штабистам.

Вскоре он собрал Войсковой Совет, пригласив на него командиров эскадронов, командира офицерской дружины «пластунов» и самых авторитетных казаков дивизиона.

В избе жарко натоплено. Горят две лампы. Одна у Сотникова на столе, вторая у потолка. Несколько деревянных лавок стоят вдоль стен. На глухой стене карта Енисейской губернии с небольшой, обрамлённой границами территорией, похожей на расстёгнутый с высоким подъёмом женский сапожок, губернского города Красноярска с близлежащими станицами и сёлами.

Сотников постучал указкой по стакану:

— Итак, господа, начинаем заседание Войскового Совета.

Он коротко обрисовал обстановку, в которой находился дивизион.

— Ответа на наш ультиматум нет! Совдеп получил из Ачинска и Томска два отряда Красной гвардии. Возвращаться в город, значит, подвести дивизион под пули. Мы провели в Торгашине сельский сход. Станичники попросили не подвергать их угрозе со стороны красноярцев и оставить деревню. Мыслят они верно, и я не могу взять на себя ответственность за жизнь людей, которых пока не могу защитить со своим дивизионом.

— А как с провиантом, Александр Александрович? На какие средства будете содержать личный состав? Столько людей одеть, обуть, вооружить! А лошадей! Фураж, сбрую, обоз! Не всё же купишь у населения, даже если деньги будут? — спросил Александр Михайлович Безов.

— Это не ваше дело, Александр Михайлович! Будут пожертвования богатых людей Красноярска. Я встречался с некоторыми. Они обещали денег не жалеть не только на содержание дивизиона, но, при необходимости, и всего Енисейского казачьего войска. Купцы боятся потерять богатства, а капиталисты дрожат за заводы, фабрики, золотые прииски. Они ищут заступника, кто бы заслонил их от посягательств новой власти. А потом совдеповцы и до земли доберутся. Это всего-навсего заманчивый лозунг: «Земля — крестьянам!» Частные владения будут национализированы.

— И всё-таки коль мы сегодня много говорим о казачьей чести, то думаю, негоже быть в работниках у каких-то капиталистов, — встал Афанасий Денисович Соломатов. — Потом люди будут колоть глаза на каждом углу за такую службу Смеяться будут с нас. Уж коли нет денег в дивизионной кассе, давайте лучше разойдёмся по домам, чтобы не служить на подачки капиталистов.

— Пока денег хватит на ближайшие два месяца. Каждый будет получать по три фунта хлеба, по фунту мяса в сутки. А остальное, как в казачьей столовой. В питании личного состава мы ничего не урезали. Жалованье будет не менее десяти рублей в месяц. Остальное согласно уставу и законам, принятым на казачьих съездах.

Командир офицерской дружины полковник Леонтович предложил перевести её на самоуправление.

Атаман взбеленился:

— Я не ожидал услышать от вас, полковник Леонтович, такой абсурд! Российскую армию разложили пресловутые полковые комитеты, а вы снова с самоуправлением! Только единоначалие способно держать в боеготовности армию! Игры в самоуправление закончились, господин Леонтович! Офицерская дружина «пластунов» подчиняется командиру дивизиона, как особая пешая рота. Я не нуждаюсь в вашей поддержке! Но появление в городе войсковых офицеров закончится двумя тупиками. Первый — арест, тюрьма и, вероятно, пуля в лоб. Второй — насильственный призыв в Красную гвардию. За отказ — тоже пуля в лоб. Так что определитесь сами. Но в городе — вы обречены.

— Что же вы нас равняете с сосунками-учащимися? Мы, боевые офицеры, прошедшие японскую войну, а в дивизионе на уровне рядовых. Получается, казаки достойнее нас. У них — самоуправление, а у нас — единоначалие! — не унимался полковник Леонтович.

— Коль вы примкнули к нам в страхе за свою жизнь, то будьте добры подчиняться уставу нашего войска. А семинаристы и гимназисты должны возвратиться домой на учёбу в свои учебные заведения. Их не надо брать в расчёт!

— Александр Александрович! Казаки, нюхавшие пороха на фронтах, не хотят воевать с Советами! Как уже сказал Афанасий Саломатов, надо разойтись по своим станицам. Скоро весна, посевная на носу. Ведь Шахматов недавно говорил, на Дону и частично в Оренбурге пришёл конец Советам. Мол, и в Сибири им осталось жить считанные месяцы. Чуток повременим, и прихлопнет Советы другая сила. А мы пока побудем на мирном положении, — снова вылез Александр Безов. — Мы, торгашинские, считай, дома. Летом позовёте, — будем под вашим началом при всём параде.

— Хорошо говоришь, Александр Михайлович! Предлагаешь отсидеться, переждать кровавую метель. И голову, и хозяйство сохранить. Пожалуй, ты прав! Только запомни мои слова. Совдеп не простит казакам неповиновения. Они зовут это мятежом. И если власть останется у красных, не сносить нам буйных голов. Вся верхушка эсеровского комитета уже в тюрьме. Вяжут казаков Красноярской станицы. Они наплевали на наше Воззвание и требование не допускать к казачеству никаких покушений. Оставайтесь дома, но защищаться от совдеповцев будешь самолично своей шашкой, лёжа под одеялом с женой!

— Да вы не горячитесь, Александр Александрович! Я ведь сказал для того, чтобы Войсковой Совет учёл мнение старых казаков. И ещё, вот эти длинноволосые. Это же для нас тяжёлый обоз. Вернее, тяжёлая обуза для мобильного дивизиона. С ними — одна морока. Сегодня в карауле один семинарист чуть другого не застрелил. Им ещё надо перья держать в руках, а не трёхлинейки. Это ж не кадило, а казачий карабин. Хотя дымком после выстрела схожи. Пусть идут тоже по домам. Но ревтрибунала им не избежать.

Ещё долго говорили командиры эскадронов. Но сошлись на одном: кто хочет вернуться в город, пусть уходит. Остальные идут на юг, в Минусинский уезд по родным станицам.

В Есаулове на площади построились в каре дивизион, дружина «пластунов» и портящие вид казачьего войска длинноволосые семинаристы и гимназисты. Атаман Сотников, командиры эскадронов в центре живого квадрата. Чуть выйдя из полукольца, окружавшего офицеров, Александр Александрович с дрожью в голосе начал:

— Братья! Сегодня Войсковой Совет обсудил один вопрос: «Что делать нам дальше?» Мы выполнили свою задачу: сохранили дивизион, казачью честь! Мы не позволили совдеповцам разоружить и распустить наше подразделение. До тридцать первого января мы должны соблюсти нейтралитет. Долго ли ещё продержится власть Советов, сказать не могу. Всё будет зависеть от выборов Учредительного собрания. Оно определит форму власти в России. Но эти Советы казаки не поддерживают до тех пор, пока там сидят большевики. Мы должны поддержать Советы лишь в том случае, если там большинство мест займут социалисты-революционеры и конституционные демократы. Они за то, чтобы в России установилась буржуазная республика.

Повторю, что решением Войскового Совета казакам, оставшимся в дивизионе, офицерам-«пластунам» будет жалованье по десять рублей в месяц, а всего остального — вдоволь.

Атаман поднёс раскрытую ладонь к папахе:

— Я благодарю войсковых офицеров, наших юных патриотов за преданность казачьим традициям, за стремление отстаивать честь и достоинство человека, за поддержку казачьего дивизиона!

Послышались крики: «Ура!». В воздух полетели шапки, папахи, малахаи.

Сотников поднял руку, прося тишины.

— А сейчас слушайте меня внимательно. Кто желает идти на юг губернии — три шага назад, а кто хочет возвратиться домой — два шага вперёд!

Первая шеренга полностью перекрыла малочисленную вторую.

— Кто остаётся, передайте весточки родным и близким через уходящих. На сборы тем и другим два часа, — Сотников посмотрел на хронометр. — В шестнадцать ноль-ноль дивизион уходит на юг.

Казаки, учащиеся гимназии и семинаристы, часть офицеров заказали станичникам подводы и уехали в Красноярск. С ними уехал и Яков Матвеевич Штибен.

Эскадрон ушёл на Каратуз, где станичным атаманом был авторитетный Платон Шошин.

* * *

Руководство Минусинского уездного исполкома, ощущая опасность от появившегося в Каратузе дивизиона, объявило в городе Минусинске военное положение, а пятый Чрезвычайный съезд крестьянских депутатов уезда принял Воззвание о мобилизации добровольцев в боевые дружины. Прямо со съезда каждый день направлялись в Каратуз крестьянские делегации к атаману Сотникову с просьбой сложить оружие. На что Александр Александрович доброжелательно отвечал:

— Дорогие хлебопашцы! Наше оружие в чехлах и ножнах! Мы не собираемся ни с кем воевать. Если бы захотели, давно заняли Минусинск и разогнали Совет.

— А зачем Шошин разогнал Каратузский сельский Совет? Ведь он станичный атаман. Сам отвечает за порядок в станице, — спросил один из делегатов съезда с хитринкой в глазах.

Платон Шошин побагровел, обвёл взглядом троих крестьянских ходоков и сказал:

— Власть должна быть с головой, а не как ваш председатель сельского Совета, без царя в голове! Во-первых, пьёт! Во-вторых, лодырь — ни кола ни двора! В-третьих, начал казаками командовать, земли казачьи делить. Вот и пришлось его выгнать из сельского Совета и избрать старостой уважаемого станичниками человека. Сейчас в Каратузе порядок, сами видели. Пройдите улицей — нигде кизяка не найдёте. А заплоты, а ворота — один в один! Все резьбой одеты. Люди вокруг него вертятся. Справный мужик!

Ходоки переглянулись. А с хитринкой в глазах сказал:

— А нам на съезде сказали, Шошин власть не захотел делить с председателем, шашкой стол рубил в сельском Совете и за загривок выкинул того из канцелярии.

— Брешут совдеповцы. Люди сами на сельском сходе лишили его печати и ключей, поскольку нашли утерянную им по пьяному делу печать на берегу Амыла, — ответил станичный атаман.

— Видите, старички, у каждого своя правда! — сказал Александр Александрович. — Одни правдиво врут, а другие — правдою живут. Так передайте своим съездовцам, что если казаков никто не тронет, то и мы первыми не оголим шашки.

Ходоков напоили чаем и на подводе отправили в Минусинск.

Уездный комитет хитрил, затягивал время, ожидая прихода оружия из Ачинска и Красноярска, чтобы вооружить добровольцев и двинуться на Каратуз.

Сотников с Шошиным и Перепрыгиным побывали в Саянске, Моноке, Таштыпе, Арбатах, Имеке, где встречались с казаками и проводили выборы делегатов на уездный казачий съезд. Он состоялся в начале марта в станице Каратуз. Казаки избрали Минусинский казачий Войсковой Совет и приняли резолюцию о непризнании власти Советов.

Минусинский военно-революционный комитет вооружил отряд красногвардейцев и направил их в Иудино, что в четырнадцати верстах от станицы Монок, где и стоял штаб Сотникова. Военревком предъявил казакам ультиматум о сдаче оружия и передаче офицеров в руки революционного комитета в течение двадцати четырёх часов. В противном случае угрожали артиллерийским обстрелом станицы.

— Я не знаю, где красные взяли пушки и снаряды, но если они у них под рукой, то дури хватит пальнуть по мирным станичникам. Там, в Минусинске, свихнутый председатель военревкома Трегубенков. Может позволить шарахнуть шрапнелью по нашим бабам и детям. И всё сойдёт с рук. У меня предложение — в бой не вступать, оружие не сдавать, а уйти по своим станицам. А вы, Александр Александрович, махните домой, в Томск. Проведаете жену, сына, покумекаете в спокойной обстановке, как восстановить Енисейское казачье войско, — посоветовал Платон Шошин.

Сотников сидел молча и выслушивал мнения атаманов казачьих станиц. Он для себя принял решение о роспуске дивизиона. Но хотел, чтобы атаманы сами высказались о судьбе войска.

Атаманы Имекской и Арбатской станиц заявили о нежелании воевать с красногвардейцами.

— У меня там сродный брат в отряде, — сказал атаман из Имека. — Я же не могу на него шашку поднять!

— А он тебя из трёхлинейки уложит не задумываясь! — сказал Сотников.

— Да нет! Он же не доброволец! Взяли в Минусинске на базаре. Или в тюрьму посадим, или вступишь в Красную гвардию. Тот ответил, мол, хотите, пишите, но я желания не проявляю. Ему винтовку в руки и сказали: «Дезертируешь, — найдём и расстреляем».

— А у меня сын у красных. Недавно восемнадцать стукнуло. Учился в Минусинске. Пришли в училище. Взяли пятерых, что покрепче — и в реввоенсовет. Моего спрашивают, что же твой отец атаман не признаёт Советы? А сын им говорит, я что отцу — указ? Ну, коль не указ, отвечают, будешь воевать против отца. Помни, за дезертирство — расстрел! Сын испугался и пришил на шапку красную ленту.

— Гражданская война тем и страшна, что идут брат на брата, отец на сына, сын на отца. Она погубит лучших людей России! — грустно сказал Сотников.

А монокский станичный атаман, боясь, что артиллерийскими снарядами снесут его деревню, посоветовал:

— Александр Александрович! С таким мизерным запасом боеприпасов мы не продержимся и суток. Предлагаю, в бой с минусинцами не вступать, а уж офицеров я выдавать не намерен. Им надо под покровом ночи уходить мимо Минусинска до Ачинска, а там — поездом в Томск. В Красноярск возвращаться нельзя!

Александр Александрович был спокоен.

— Атаманы! Я сделал всё на сегодняшний день, чтобы ни один волос не упал с казачьей головы! Я ради чего здесь мотаюсь по станицам? Чтобы вас объединить, вразумить, как себя вести в трудное для всех время! Хочется, чтобы вы сохранили и себя, и ваши подворья, и ваши земли, и вашу вольницу. Расходитесь по станицам на посевную. Только знайте, скоро я сюда вернусь собрать казачье войско. Помните! С Моноком не кончается Енисейское казачье войско! Держите шашки острыми, карабины — прицельными, а коней — ретивыми.

Глава 3

— Я думала, что больше тебя не увижу, Александр! За это время ты принёс мне столько тревожных дней и ночей, сколько я не имела за прожитую жизнь! — шептала на ухо Шарлотта, горячо обнимая мужа. — Помнишь, как у Рылеева? «Известно, что погибель ждёт того, кто первым восстаёт. Но где, скажи, когда была без жертв искуплена свобода?» Мятежников в живых не оставляет ни одна власть!

— Я знаю, Лотточка! Помню и Рылеева! Но я никогда не думаю о последствиях. Главное, добиться цели, не оглядываясь назад! — ответил Александр. — Я ведь так по вас с Эриком соскучился! Сколько раз вы приходили ко мне во сне! Хоть и охрана рядом, и дозоры выставлены. Но в душе постоянно тревога. А снились не стрельба, не рубка, не ржание озверевших коней, не крики команд! Снились вы, мирно гуляющие по Бульварной, да ещё Норильские горы!

— В газетах было столько шума и восторга о тебе и о твоём дивизионе, что диву даюсь! Мятежных атаманов хватает и на Дону, и в Оренбурге, и в Забайкалье. Но твой дивизион на первом плане. Вероятно, оттого, что Красноярск считают самым советским. Мы уже хотели с мамой отправить Александра на твои поиски. Но потом передумали. Побоялись, что и ему могут голову снять в вашем разбойничьем гнезде. Газета пестрит сообщениями из Красноярска: того арестовали, того расстреляли, того сняли с должности.

Она заметила вторую поперечную морщину на лбу, а на переносице затаилась вертикальная складка.

— Не смотри на меня так, Лотточка! Я стал старше не только внешне, но и внутренне. Там, где я побывал, вероятно, жизнь отсчитывает один день за три. Там нет возможности расслабиться, хоть и не война.

— Может, хватит, Сашок, военных игр? Подавай в отставку и занимайся наукой: институт, кафедра, геология!

— Во-первых, сейчас столько нужды в офицерах, что отставку мне никто не даст. Да я бы и не просил! Во-вторых, атаман — должность выборная. Только казачий круг может меня освободить от атаманства. В-третьих, я пообещал минусинским казакам вернуться для сбора войска. Я должен своё отыграть. На то я и Сотников! Ты лучше расскажи об Эрике!

— Сынок растёт! Всё больше на тебя смахивает. Ему нужна мужская рука. А у нас дедушка днями в торговых делах, твой друг Саша — сутками на службе, а сам ты месяцами совдеповцев ниспровергаешь. Зайди, только тихо, в спальню, взгляни.

На кроватке спал Эраст, русоволосый, с папиной курносинкой и с жиденькими, чуть заметными бровями.

— Молодец, как вытянулся! Скоро кроватку придётся менять! — прошептал папа.

— Уже бегает и говорит вовсю! Любит сказки слушать. Смотрела фельдшерица. Сказала, малыш развивается с опережением в сообразительности и речи.

Александр наклонился и поцеловал румяную щёчку ребёнка.

— Осторожно, не разбуди! — взяла мужа за плечо Шарлотта.

Они стояли у кроватки и любовались громко засопевшим мальчиком.

— Коль сап пошёл, скоро проснётся, — сказала Шарлотта. — А ты теперь, чем будешь заниматься, Сашок?

— Разве я безработный, Лотточка? Я — действующий атаман Енисейского казачества, депутат Сибирской областной думы. У меня даже ординарец есть из Туруханска — Иван Перепрыгни. Отпустил его домой, на побывку. Понадобится — вызову. Документы Енисейского казачества в Каратузе. Там Ананий Гордеевич Шахматов за ними присматривает. Печати со мной. Через неделю представлюсь в военное ведомство Сибирского правительства, предложу свои услуги.

— Тебя по-прежнему влечёт армия. Ведь это так опасно, Саша. Уже идёт, по сути, междоусобная война. Не сегодня завтра она докатится до Томска. Придётся идти под пули.

— Да, ты права! Но от этого никуда не спрячешься. Война может захлестнуть всю Россию. Даже енисейского низовья коснётся.

У Шарлотты появились слёзы.

— Ты так спокойно говоришь об этом, Сашок, будто тебе нечего терять, кроме жизни. У тебя есть я, Эрик. И жизнь свою ценить ты должен ради нас! — упрекнула Шарлотта.

— Оттого так и говорю, что чувствую на себе большую ношу. И Эрик, и ты, и казачество. Я, Лотточка, не бравирую патриотизмом. Что к душе прикипело, то навечно. Любовь к тебе, к сыну, к России. Только смерть погасит её. Но я не должен погибнуть. Меня хранит клятва, данная душе деда Киприяна.

Вечером пришёл со службы капитан Фильберт. Обнялись, по-мужски крепко пожали руки.

— Ты куда запропастился, мятежник? Разыскивал тебя вплоть до командования Иркутским военным округом. Ответили телеграфом, что ты вышел у них из подчинения вместе с дивизионом и место твоей дислокации неизвестно. А неизвестность — самая тревожная штука. Чего только в голову не лезет! Анализируешь десятки вариантов, и они дают пугающие результаты. Я уже было собрался ехать в сторону Минусинска искать тебя живого или мёртвого. Мать прислала письмо, беспокоится о тебе, переживает, а мы толком не можем ответить. Сестрёнка Катюша заходила к нам трижды, спрашивала, нет ли весточки от тебя. Нехорошо так теряться, дружище!

— Был в таких местах, откуда вести о себе не дашь. Телеграф только в Минусинске. А туда ходу у меня не было. Коль вернулся цел и невредим, то пора о пропаже моей забыть. А как у Катюши дела? Тянет гимназию?

— Тянет! — ответил Фильберт. — В этом году летом — диплом. Теперь у нас будет второй учитель. — Ну пошли, хоть за удачное возвращение водочки выпьем, да расскажешь о своих мытарствах.

Отдохнув, Александр Александрович по всей форме доложил в военное ведомство о своём прибытии.

— Слышали, слышали о вас, хорунжий Сотников! Нам нужны вот такие, как вы, болеющие душой за Россию, военные. Генерал-майор Иванов-Ринов уже справлялся о вас и должность вам держит хорошую. Заполняйте анкету и бумаги, которые требуются кадровикам. С 1 апреля текущего года вы назначаетесь командиром Первого Сибирского Томского кавалерийского дивизиона, — сказал начальник ведомства в полковничьем звании. — Завтра в десять ноль-ноль я вас представлю личному составу дивизиона. Сразу скажу, дисциплина там хромает. Ветер революции расшатал дисциплину в войсках. А в кавалерии до сих пор господствует гусарская удаль. Прошу явиться на представление с револьвером и шашкой. И не отказывайтесь от должности! Наше Временное Сибирское правительство нуждается в молодых умах. Я уже интересовался вами у ректора технологического института. Он мне сказал о ваших разработках Норильских залежей угля и медной руды. Это стратегическое сырьё для будущей автономной Сибири. Обещаю помочь в организации экспедиции в низовье Енисея. Мне много добрых слов сказал о вас генерал-майор Иванов-Ринов.

— Благодарю вас, господин полковник! — ответил Александр и сел заполнять поданную писарем анкету.

Сотников сразу включился в жизнь кавалерийского дивизиона. Познакомился с нижними чинами, затем — с командирами эскадронов, со службой обеспечения жизнедеятельности подразделения. Кое-кого пришлось заменить, кое-кому пришлось сделать внушение о служебном несоответствии. Пересмотрел и внёс ряд важных корректировок в схему снабжения дивизиона провиантом и боеприпасами, а также заменил часть возрастных лошадей на молодых скакунов.

Встретившись однажды на Военном совете с Сотниковым, генерал-майор Иванов-Ринов покровительственно похлопал по плечу хорунжего:

— Видел я, Александр Александрович, ваш дивизион! На глазах преобразился. Кавалеристы как на подбор, лошади поджарые, скаковые. Чувствуется ваша крепкая рука, хорунжий! Поздравляю!

— Благодарю, господин генерал-майор!

Вскоре Александр Александрович, как депутат областной Думы, был назначен председателем Военного совета Верхней палаты Сибирского областного Совета. Председатель Верховного Сибирского правительства Пётр Яковлевич Дербер пригласил Сотникова на беседу.

— Мы с вами, Александр Александрович, однопартийцы. Я сейчас расставляю преданных нам людей на важнейшие участки военного и хозяйственного строительства. Это я вас рекомендовал Думе на должность председателя Военного совета. Сейчас перед правительством стоит важнейшая задача создания Сибирской армии. Она могла бы защитить нашу автономию от большевиков и от нашествия иноземных захватчиков. Антанта давно посматривает на Сибирь, как на большой лакомый кусок, где есть в недрах вся таблица Менделеева, а наверху — лес, пушнина, хлеб и неплохие транспортные артерии. Я прошу вас создать комиссию из специалистов и разработать программу по скорейшей организации армии. Пригласите учёных из университета, технологического института и бывших полковников Генерального штаба. Можно пригласить и одного-двух боевых генералов. За основу возьмите базирование гарнизонов бывшей царской армии от Урала и до Владивостока. Украину пока не трогайте, хотя Центральная рада готова войти в состав Сибирской автономной республики. Не хотят они с москалями якшаться. Прошу меня раз в две недели информировать о деятельности вашей комиссии.

Александр с головой окунулся в новую и интересную для него работу. Встречи со специалистами разных профилей обогащали его, приучали из множества предложений выбирать самые рациональные, потом снова их просеивать для подготовки качественных рекомендаций. Он непосредственно разработал и отстоял в правительстве программу сибиризации полков, которая стала основным документом при создании Сибирской армии:

1. Составление плана военного управления Сибири.

2. Сбор сведений о специалистах (артиллеристах, авиаторах, инженерах, офицерах Генерального штаба, лицах с административным опытом).

3. Персональное определение лиц на должность во главе отделов.

4. Определение количественного состава гарнизонов Сибири.

5. Составление плана передвижения и расквартирования частей, могущих прибыть с фронта.

6. Планы охраны железных дорог.

7. Планы общей демобилизации.

В пояснительной записке он подробно раскрыл содержание каждого пункта программы, определил ответственных, сроки исполнения поручений и сумму финансовых затрат, требуемых на создание армии. Самый первый вариант лежал у него на рабочем столе, напоминая Александру о важности этой работы. Александр в душе гордился, что его идеи претворяются в жизнь тысячами неизвестных ему людей, создающих Сибирскую армию.

* * *

Началась нелёгкая работа по комплектованию её частей.

А в это время поднял мятеж чехословацкий корпус. Его сформировали по инициативе Союза чехословацких обществ в России осенью одна тысяча девятьсот семнадцатого года из военнопленных и эмигрантов чешской и словацкой национальностей. До марта одна тысяча девятьсот восемнадцатого года он дислоцировался на Украине в тылу Юго-Западного фронта и предназначался для борьбы против австро-германских оккупантов. Командующим корпусом в составе двух дивизий и запасной бригады численностью свыше тридцати тысяч человек назначили русского генерала Р.Н. Шорохова.

Несмотря на заявление о невмешательстве в политическую борьбу в России, командование корпуса и руководство чехословацкого национального Совета поддерживало русские контрреволюционные силы Украинской рады, Добровольческой армии, организации Бориса Савинкова и правых эсеров.

Вскоре чехословацкий корпус объявили автономной частью французской армии. Советское правительство поставило вопрос о переброске его в Европу.

Во второй половине марта корпус покинул Украину. Советское правительство выразило готовность переправить его по железной дороге во Владивосток, при условии лояльности военнослужащих и сдачи основной части вооружения в назначенных для этого пунктах. Чехословаки скрывали оружие от контрольных проверок, провоцировали инциденты на железнодорожных станциях, обвиняли советскую власть, что она намеренно затягивает продвижение войск по Сибирской железной дороге.

Верховный совет Антанты использовал чехословацкий корпус в качестве авангарда своих вооружённых сил на Советском Севере и в Сибири.

На совещании, проведённом в Челябинске двадцатого мая одна тысяча девятьсот восемнадцатого года, делегаты от частей чехословацкого корпуса приняли решение оружие не сдавать, ссылаясь, что без оружия не добьются у русских ни вагонов, ни паровозов. Это и стало, по сути, началом мятежа чехословацкого корпуса. Военный совет корпуса поручил подготовить координированное выступление групп чехословацких войск в Пензе, Самаре, Челябинске и в Новониколаевске подполковнику Сергею Николаевичу Войцеховскому и капитану Радоле Гайде. Двадцать пятого мая части группы Гайды захватили Мариинск. У станции Марьяновка произошёл бой между частями группы Сергея Войцеховского и красногвардейскими отрядами.

Растянувшиеся эшелоны чехословацкого корпуса от станции Ртищево до города Владивостока послужили базой для высадки вооружённых групп в городах по пути следования. До конца мая чехословаки захватили Челябинск, Новониколаевск, Пензу, Сызрань, Томск, в июне — Омск, Самару, Златоуст, Красноярск и Владивосток.

Вооружённые отряды красноярских красногвардейцев отчаянно сопротивлялись чехословацким и белогвардейским войскам на Восточном — Клюквенском и Западном — Мариинском фронтах. Не хватало оружия, боеприпасов и другого военного снаряжения. Рабочие мастерских железнодорожного депо и паровозоремонтного завода набивали патроны, изготовляли снаряды и гранаты, ремонтировали винтовки, берданки и охотничьи дробовики.

Эшелон за эшелоном уходили отряды красногвардейцев и рабочих-добровольцев на оба фронта, пытаясь обрубить сжимающиеся с востока и запада клещи белогвардейских и чехословацких войск. Погибали тысячами, тысячами попадали в плен. Губисполком и городской Совдеп гнали новые и новые отряды необученных добровольцев, но одержимых революцией, под пули контрреволюционных войск. А клещи сжимались и сжимались, норовя сломать непокорный город.

Поднялась паника. Губернские и городские партийные и советские учреждения закрылись. Почти все сотрудники ушли на фронт. Осталась лишь часть совдеповцев, отряд красногвардейцев и воинов-интернационалистов. Они готовились к эвакуации по Енисею в низовье. В городе начались мародёрство, грабежи, экспроприация у банкиров банкнот и денежных запасов, золота. Восемнадцатого июня по единственному свободному водному маршруту пароходы «Орёл», «Иртыш», «Лена», «Сибиряк», «Тобол» и «Россия» взяли курс в низовье Енисея. На судах почти пятьсот красногвардейцев, воинов-интернационалистов, часть работников губисполкома и городского исполнительного комитета, члены партийных ячеек, уцелевшие в боях, банковское золото, кредитные билеты и важные документы Совдепа.

На станции Красноярск новые власти города и «русское воинство» по-рабски коленопреклонённо встречали чехословацких «освободителей» от большевистской тирании. А за ушедшими пароходами красных послали в вдогонку пароходы «Енисей» и «Красноярск» с белогвардейцами. У села Монастырского попали в ледовый затор пароходы красных, их настигли каратели полковника Дальчевского. После небольшого боя часть красногвардейцев сдалась в плен, а другая — ушла в тайгу. Но через неделю, искусанные гнусом, голодные и поникшие духом, они вышли из тайги и угодили в руки карателям. Двести пятьдесят из пятисот, оставшихся в живых, были брошены в трюмы с зарешёченными окнами и привезены в Красноярск на расправу. После фильтрации всю верхушку большевиков, в том числе и Вейнбаума, расстреляли. Попавший в плен в бою под Клюквенной Дубровинский был арестован белочехами и в ночь на двадцать шестое октября одна тысяча девятьсот восемнадцатого года расстрелян в городе Красноярске.

После окончания подготовительной работы Временное Сибирское правительство приступило к созданию Сибирской армии. Александра Сотникова направили в Красноярск провести призыв казачества. Двадцать пятого июня он издал приказ номер один по Енисейскому казачьему войску о призыве в создающуюся Сибирскую армию:

«§ 1

Согласно приказу Сибирского Временного правительства я приступил к мобилизации Енисейского казачьего войска.

Справка: Предписание командира Средне-Сибирского корпуса от 18 июня 1918 года № 159.

§ 2

Приказываю: немедленно восстановить действие Войскового управления, станичных правлений. Войсковому управлению в кратчайший срок созвать Военный Совет.

§ 3

Приказываю: всем офицерам Енисейского казачьего войска и служивших в Красноярском отдельном казачьем дивизионе в трёхдневный срок со дня опубликования настоящего приказа явиться в Войсковое управление для регистрации.

Примечание: Войсковому управлению принять необходимые меры к немедленному извещению иногородних.

Атаман Енисейского казачьего войска А. Сотников».

В Туруханск приказ направили телеграфом, добавив к содержанию следующее: «Казакам, проживающим в Туруханске, явиться в Красноярск с лошадьми, обмундированием и снаряжением в формируемый Первый Енисейский казачий полк».

После создания Первого Енисейского казачьего полка Александр Сотников возвратился в Томск и готовил свой кавалерийский дивизион в составе кавалерийского полка для отправки на Восточный фронт. Назначенный в начале сентября командующим Сибирской армией генерал-майор Иванов-Ринов прибыл на автомобиле на станцию Томск-1 проверить, как идёт погрузка войск.

Железнодорожные пути были забиты войсковыми эшелонами. По перрону, озабоченные предстоящей отправкой, шныряли подвыпившие чехословаки, продавали часы, сапоги, обмундирование, папиросы бойким торговкам или меняли на вино. Осторожно пробирались среди этой воинской суеты казачьи офицеры, важно ходили с бумагами военные интенданты. Взад и вперёд, давая предупредительные сигналы, маневрировали паровозы, составляя вагоны в эшелоны. На грузовом дворе с высокого перрона по настилам закатывали на платформы орудия, заводили лошадей в теплушки, а в пульмановские вагоны грузили сено в тюках и кули с овсом.

Генерал-майор в сопровождении учтивого адъютанта и полноватого полковника зашёл к начальнику станции. У дверей кабинета скопилась целая очередь из интендантов, оформляющих погрузочные документы и выпрашивающих «хотя бы один лишний вагончик». Увидев генерала, вытянулись по стойке «смирно». Генерал махнул рукой:

— Отставить! — И после этого все обступили командующего армией.

— Господин генерал! Господин командующий! Чехословаки проходу не дают! Лезут во все дыры! Лучшие вагоны подвижного состава забирают для своих эшелонов! Кто дал такое право этим пивоварам? — галдели один впереди другого просители. — Им даже наши полковники не указ!

Генерал-майор остановился, окинул взглядом тыловиков и сказал:

— Приходится терпеть, сжав зубы! Они ведь наши союзники!

— От такого союза красным одна польза! Не дай бог, не догрузим снаряды, гранаты или пушки, не говоря о патронах, то одной кавалерией не навоюем! А подвозить за несколько тысяч вёрст боеприпасы — это заведомый проигрыш всей кампании. Там мост взорвут, там железку разберут, там состав завалят — время потеряем. Чем воевать, господин генерал? — озабоченно сказал усатый интендант. — Я уж на японской такого натерпелся.

— Потерпите ещё, служивые! Вот силёнок наберёт Сибирская армия, тогда и посмотрим, кто здесь хозяин! — ответил генерал и открыл дверь в кабинет начальника станции. Тут же находился и военный комендант города Томска. Они встали.

Генерал-майор поздоровался с начальником станции и комендантом.

— Какие проблемы у вас, господа? — спросил Иванов-Ринов.

— Проблем не уменьшается, а прибавляется. Не хватает подвижного состава для погрузки войск. Чехословаки всё тянут на себя. Лучшие локомотивы, лучшие теплушки, лучшие спальные вагоны забирают. Сладу с ними нет! Поскорее бы выпихнуть их из Томска!

— Этим вы не решите проблему! Чехи растянулись по всей железной дороге на семь тысяч вёрст. Но нужды нашей армии вы должны удовлетворять в первую очередь! Иначе — военный трибунал! Особенно вас касается, господин комендант! Я сегодня же обменяюсь телеграммами с Гайдой. Попробуем чехословаков потеснить на нашем участке. Только не допускайте с ними вооружённых конфликтов. У нас сейчас общий враг — красные! — сказал генерал-майор. — Дайте мне сводки об отправке воинских эшелонов по каждому дню и график их движения до самого Верхне-Удинска. Там начинаются горячие денёчки.

— Слушаюсь, господин генерал-майор! — ответил комендант, взяв под козырёк.

— Пойдёмте, посмотрим, как идёт погрузка в эшелоны артвооружений, кавалерии, солдат!

Вышли на перрон. Дежурный по станции ударил в колокол. Прибывал поезд с чехословаками из Новониколаевска.

— Зачем его здесь принимаете? Вы же видите, и так несколько тысяч военнослужащих скопилось на станции! — бросил генерал-майор начальнику станции. — Пусть бы шли по прямой на Ачинск! Здесь хитрить надо, господин начальник! А то образовали в Томске отстойник для чехословаков. Вот они и правят здесь бал. Предупреждаю, до тех пор, пока все войска не вывезете на Восточный фронт, не принимайте ни одного чехословацкого эшелона.

— Вы плохо знаете Гайду, господин командующий! Он даст команду — меня к расстрелу! Этот капитан до того беспардонный и шулер, что мнит себя выше русского генерала. А в начале германской был лишь унтер-офицером. В одном из эшелонов вёз восемь вагонов награбленного по дороге добра. Это был его личный скарб. Хотя бы красные где-то их подорвали, — излил душу железнодорожник. — Это же не воинский корпус, а мародёры.

— Вы не боитесь гнева этих мародёров? — спросил генерал.

— Боюсь, но Россией не поступлюсь! Не могу позволить пивным бочкам хозяйничать у меня на дороге. Поддержите меня чуть-чуть, господин командующий, и я быстро очищу Томск от их эшелонов. Я знаю, как это сделать. Если вы уломаете Гайду, остальных чехословаков я не боюсь. Без моего ведома ни один эшелон не уйдёт. А выпихнуть их отсюда я имею несколько возможностей. Например, у локомотивов выгорают топки — нужен ремонт, отказала тормозная система паровоза, накол колёсных осей и так далее. Думаю, смогу их убедить возвратиться до Юрги, а дальше на Мариинск и Ачинск.

— Ну что ж, дерзайте! Военное командование готово вас поддержать и защитить от нападок освободителей в кавычках! — заверил генерал, доставая из портсигара папиросу.

Адъютант мигом поднёс огня.

— Благодарю! — генерал-майор выдохнул табачный дым.

Александр Сотников с ординарцем Иваном Перепрыгиным подходили к перрону, ведя под узды лошадей. Генерал-майор Иванов-Ринов отправил адъютанта остановить Сотникова:

— Пригласите хорунжего ко мне!

Александр передал поводья ординарцу и быстрым шагом направился к генерал-майору. Сотников знал, что Иванов-Ринов, сменил А.И. Гришина-Алмазова на посту командующего Сибирской армией.

— Здравия желаю, господин командующий! — отдал честь. — Поздравляю с новым назначением!

— Благодарю, Александр Александрович! Но на таких должностях долго не задерживаются! Армия только становится на ноги, проигрывая сражения даже неопытным красногвардейцам! А в итоге — виновен командующий! — ответил генерал-майор.

— Сказать, что красногвардейцы — новобранцы, нельзя! Среди них много бывших солдат царской армии. А командирами нередко являются и подпоручики, и поручики, и даже полковники, перешедшие на сторону красных. Так что противник достойный! Особенно опасен революционным духом, — сказал хорунжий. — Я лично занимаюсь погрузкой лошадей, боеприпасов и другой амуниции, а кавалеристов размещают в вагоны командиры эскадронов.

— А настрой как? — поинтересовался генерал-майор.

— Чувствуется, кавалеристы рвутся в бой. Каждому хочется себя испытать в настоящем деле! — ответил Сотников. — В Красноярске к нам присоединится Первый Енисейский казачий полк. Я сам его комплектовал, а теперь поведу в бой.

— Жаль, конечно! В жизни есть много других испытаний более необходимых и важных, чем сражение. Ими и испытывается крепость духа человеческого. А пуля страшна своим предназначением. Она забирает жизнь человека. Иногда ранит, выпущенная наугад. Поэтому я, хотя и боевой генерал, но войны не люблю. Слишком много она пожирает жизней. А в Верхне-Удинске не только сложный плацдарм! Там командует войсками Даурского фронта Сергей Лазо. Он вытеснил атамана Семёнова в Маньчжурию. Теперь Даурия под властью большевиков. Лазо — крепкий орешек, хотя лишь прапорщик. А зимой кавалерия — не войско!

— Может, управимся до зимы. А Сергея Лазо я знаю! В одном Совдепе заседали в Красноярске. Это он предложил палить из пушек шрапнелью по моему дивизиону. Правда, мы ушли из города раньше. Теперь мы снова встретимся, но в бою. Хотя я уважаю его за аналитический ум и военную смекалку. Не воинские звания красят голову, а умная голова красит звания! — ответил Сотников.

Они пожали руки и разошлись, как хорошо знакомые люди.

На Восточном фронте почти год длилось противостояние красногвардейских отрядов Сергея Лазо и войск генерала Григория Семёнова. В одна тысяча девятьсот семнадцатом году Григорий Михайлович прибыл в Забайкалье как комиссар Временного правительства для формирования воинских частей из казаков и бурятов в действующую армию. Второго декабря того же года он предпринял попытку захвата власти в Верхне-Удинске. Попытка закончилась неудачей, пришлось отступить в Маньчжурию.

В Маньчжурии он организовал «Особый маньчжурский отряд» численностью в пятьсот человек. В январе одна тысяча девятьсот восемнадцатого года его отряд занял Даурию. Поддержанный зажиточным казачеством, промышленниками и другими слоями населения отряд численно вырос и имел несколько полков. Однако красногвардейцы Сергея Лазо, несмотря на нехватку боеприпасов, нелояльность местного населения по отношению к ним, к первому марта освободили Даурию, заставив Семёнова снова отступить в Маньчжурию.

Председатель Временного Сибирского правительства Пётр Вологодский, сменивший сбежавшего во Владивосток П.Я. Дербера, назначил отступившего генерала командиром отдельного корпуса со штабом в городе Чите. С благословения Сибирского правительства он во главе с собой, кадетом Таскиным и начальником Верхне-Удинского юнкерского училища генералом И.Ф. Шильниковым создаёт «Временное Забайкальское правительство».

Томские и красноярские эшелоны с войсками прибыли под Верхне-Удинск и при поддержке белочехов сразу вступили в бой. Кавалерийский дивизион Александра Сотникова и Енисейский казачий полк развернули боевые порядки на подступах к городу. Лава за лавой, после длительного артиллерийского обстрела, шли конники на окопы красногвардейцев. Землю усеяли сотни воронок от снарядов, тысячи смердящих от жары трупов. Редели ряды кавалеристов и в дивизионе Александра Сотникова. Изрытые воронками подходы к городу мешали кавалерии на скорости подходить к красным окопам. С флангов в тыл красным заходили пулемётные тачанки и поливали свинцом отстреливающихся из окопов красногвардейцев. Затем атаковала конница. Словно молнии сверкали на солнце шашки, опускаясь на бегущих в панике лазовцев. Упоённые кровью кавалеристы, как на тренировочном плацу, налево и направо рубили безоружных. Внезапными кавалерийскими наскоками влетали в деревни, занятые большевистскими частями, сея панику в стане противника и захватывая пленных. Для устрашения населения пленных гнали длинными вереницами вдоль деревень, стегая плётками, толкая крупами лошадей, нанося удары прикладами винтовок. А разъярённый станичный атаман Шошин за гибель троих каратузцев снёс шашкой головы трём пленным.

— Это за моих земляков, мать вашу так! — кричал он, вытирая шашку о бок коня. — Они трое стоили всей вашей красножопой колонны. Это пока задаток — расчёт будет позже.

Селяне, наблюдая за расправой, крестились, отводили в сторону взгляды от катящихся по земле срубленных голов. Оставшихся пленных закрыли в амбар до приезда хорунжего Сотникова.

Александр прибыл с ординарцем Иваном Перепрыгиным и командирами эскадронов дивизиона. Охрана амбара выводила по одному военнопленному. Сотников решил выяснить: нет ли среди них Лазо, и сколько красноярцев попало в плен. Проверяли документы, заносили в списки, спрашивали, сколько выстрелов каждый сделал по коннице, не хочет ли он служить в Сибирской армии.

— Жаль, что среди них нет Сергея Лазо! — сокрушался Сотников. — Хотел бы я с ним сразиться один на один, по-казацки, на шашках. Я ведь у него в большом долгу за мой казачий дивизион, за упразднение Войскового управления, за посрамление чести российских офицеров, за расказачивание.

Самых несговорчивых пленных построили во дворе амбара.

— Иван! — крикнул Сотников. — Отсчитай тридцать человек из этой группы. Остальных в амбар, чтобы свидетелей не было. Вот такие люди пытаются сломать хребет России и разрушить весь уклад сложившейся жизни. До основанья, как в их гимне.

Достал из ножен шашку, взмахнул перед собой, пробуя руку:

— Коня!

Иван подвёл коня. Перепрыгни и командиры эскадронов, не понимая, что задумал хорунжий, с интересом следили за его действиями. Пленные, первыми почуяв расправу, сбились в круг и со страхом смотрели на казачьих офицеров.

— По коням! — дал команду Сотников. — Шашки наголо! Оцепите кругом, чтобы не разбежались!

Офицеры с поднятыми шашками окружили пленных. Сотников на рысях врезался в толпу и начал рубить налево и направо. Послышались крики, стоны и брань. Конь Сотникова ставал на дыбы и опускался, а хорунжий, забрызганный кровью, остервенело рубил. Белой слякотью разлетались мозги, падали с вытаращенными глазами головы. Посреди двора вырастала гора трупов. Те, кто пытался вырваться из кольца, попадали под шашки офицеров. Лужи крови стояли у копыт лошадей. Два разрубленных наискось трупа повисли на заплоте с оголенными белыми рёбрами и вывалившимися наружу внутренностями. Кровь ручьём стекала из переполненных голенищ изношенных сапог. Через десять минут с пленными покончили. И Сотников, и Перепрыгни, и командиры эскадронов отупело отходили от происшедшего. Никто не хотел смотреть в глаза друг другу. Было стыдно и страшно за содеянное. Стыдно, что рубили безоружных. А страшно, что рубили без суда и следствия, и без исповеди. Грех конской подпругой сдерживал совесть верующих кавалеристов, словно хотел оправдать оскверненные души. Они молча крестились и закуривали. Лишь неверующий Александр Сотников, спешившись, ходил взад-вперёд вдоль заплота.

Сегодня его сыну Эрику три года. Вместо того чтобы ласкать, целовать малыша, выпить рюмку водки за его здоровье, он лишил жизни тридцать человек, помешавших праздновать в кругу семьи. Он по-звериному вдыхал запах застывающей крови.

Перепрыгни подошёл к командиру:

— Что, Александр Александрович, тошнит?

— Не тошнит, а пьянит! Всё вокруг, как в тумане.

— Вы покурите! Дым забивает запах крови! — посоветовал ординарец и поднёс папиросу с горящей спичкой.

Хорунжий затянулся раз, другой, третий, плюнул и бросил папиросу. Перед глазами плыли круги. Он вынул из ножен шашку и несколько раз рубанул по заплоту. Рука как бы не отошла от рубки и без его воли наносила удары. Он испугался, схватил её левой и прижал к боку. Судорога дёрнула ещё несколько раз, потом отпустила. И он уронил шашку. Та острым концом вошла в землю, покачивая туда-сюда эфесом с золотым темляком.

Он посмотрел на ординарца.

— Теперь я тебя внятно вижу! Передай похоронщикам, чтобы зарыли в тайге. Да поглубже от зверья и подальше от дорог, — сказал тихим, будто не своим, голосом Сотников. — А этих, — показал он рукой на амбар, — покормить! Кое-кто сгодится для нашей армии.

В одной из деревень его дивизион выбил красных. А с ними ушёл сельский фельдшер, который лечил раненых красногвардейцев. Перед Сотниковым предстали жена, дочь и тёща лекаря. Александр Александрович смотрел на заплаканные лица женщин:

— Что же вы теперь слёзы льёте, гражданочки! Вы что, не могли удержать родственника от лечения бандитов?

— Как удержать? Он врачеватель! Его долг помочь страдающему — больному или раненому, независимо, красный он или белый. Все раненые одинаково стонут: хоть большевик, хоть эсер, хоть кадет, хоть беспартийный. Пришли домой, взяли его на прицел и повели лечить.

— А почему он ушёл, оставив население без лечения?

— Вас испугался! Знал, что расстреляете за помощь красным! А красные, если бы он не пошёл с ними, пустили пулю в лоб за дезертирство, хотя он у них не служил, — сказала жена. — А как бы вы поступили на его месте?

— Я бы остался нейтральным! Ушёл бы в тайгу и отсиделся.

— Но он как фельдшер оставался нейтральным и лечил бы и белых, и красных, — ответила жена. — Он не мог оставить свою земскую больницу.

— Значит, вы не признаёте вины мужа? Тогда мы берём вас под стражу, как заложников. И считаем, вы содействовали мятежным красным отрядам. А в условиях военного времени вы подлежите расстрелу! — строго сказал хорунжий.

Тёща лекаря упала на колени:

— Неужели у тебя матери нет, сынок? Почему ты такой жестокосердный? Вы же не должны воевать с беззащитными женщинами!

— Мы воюем со всеми, кто встаёт на нашем пути. И мы покажем в назидание всей деревне, что любая поддержка красных бандитов будет караться расстрелом.

Женщины в один голос завыли, проклиная всё на свете: и фельдшера, и время, когда они приехали в эту деревню, и красногвардейцев, и Белую гвардию.

— Деревня ждала вас! Думали, порядок наведёте. А вы, как и красные: не ваш, стало быть, враг! Почему я должна подчиняться вам или красным, или чехословакам? Как гражданка, должна быть подотчётна только законной власти, а её пока нет! А вы штыками власть не удержите. История давно нас этому учит, а вы её плохо знаете! — дерзко сказала дочь фельдшера.

Сотников понимал, она права. Как права и та часть России, которая ждёт Учредительного собрания. Да он и сам знает, что служит неавторитетному Временному Сибирскому правительству, возглавляемому Вологодским. Его же сегодня-завтра может отправить в отставку Сибирская областная Дума. А он сам депутат её. Но идёт Гражданская война, когда один, оставшийся в живых или прощёный по великодушию, может завтра, не задумываясь, пустить тебя в распыл. В Гражданской войне не бывает прощения.

Он позвал ординарца.

— Подготовь формулировку — и сегодня же в расход. Да подумай, где их можно выставить на глаза всех селян.

На завтра, на площади в центре села, на высоком заплоте были посажены на кол три голые женщины. Селяне собирались толпами, пытались снять трупы, но кавалеристы разгоняли толпу.

— Любуйтесь и мотайте на ус, но снимать запрещено. Пусть сидят три дня за поддержку красных! — крутился у заплота вооружённый всадник.

На второй день эскадрон ушёл, а вернувшийся фельдшер похоронил свою родню и опять ушёл в тайгу к красным.

Через день эскадрон возвратился в село, выкопал из могил трупы и по приказу Перепрыгина снова посадил на те же колья.

Мухи облепляли разлагающиеся тела, ветер разносил смрад по деревне. Селяне шептались о невиданных доселе зверствах Белой гвардии. Александр чувствовал, как ожесточается сердце, как нетерпимее он воспринимает инакомыслие, не прощает тех, кто встаёт поперёк его пути. А как сердце могло полниться любовью к людям, если всё Забайкалье было покрыто сетью застенков, где умерщвлялись люди?

Части чехословацкого корпуса с белогвардейскими войсками Восточного фронта поддержали генерала Семёнова. Под их натиском полки Красной армии тридцатого августа были выбиты из Верхне-Удинска, а двадцать шестого — из Читы. Войска Даурского фронта откатились на восток.

В начале сентября в Читу вступили войска Семёнова, а вслед за ними — японские интервенты. Опираясь на штыки японцев и чехословаков, Семёнов девятнадцатого января одна тысяча девятьсот девятнадцатого года создал правительство независимой Монголо-Бурятской республики и установил массовый террор и насилие, проводимые им самим, баронами Р. Унгерном и А. Тирбахом. Жертвами террора стали десять тысяч коммунистов и беспартийных. Одиннадцать застенков забирали жизни инакомыслящих. Только в районе Андриановки каратели Семёнова без суда и следствия расстреляли одну тысячу шестьсот человек. В застенках Бадмаевском, Макнавеевском, Даурском каждую ночь в течение года палачи приводили в исполнение смертные приговоры.

Поредел в боях дивизион Александра Сотникова. Иван Перепрыгни доложил командиру, что среди кавалеристов идёт ропот о конвоировании ими военнопленных и участии в карательных операциях.

— Говорят, мол, мы прибыли на фронт воевать со стоящим перед нами противником, а не с женщинами, детьми, стариками. Тем паче, с военнопленными. Глаза слезятся от этих бесчинств. Может, такое же творится у них дома, где остались матери, жёны, дети!

— Они правы, Иван! Я уже замарал свою честь и честь дивизиона перед простыми людьми! Сам не смог устоять от рубки — нервы подвели! И дивизион подставил! Теперь постараюсь уклоняться от приказов комполка по участию в карательных операциях да и дивизиону пора на отдых и переформирование. Как депутата областной Думы приглашают на заседание, а я не могу выехать. Казачий круг просит моего согласия на выборы повторно атаманом Енисейского казачьего войска. Я уже один раз ответил отказом, а они опять настаивают. Боюсь, чтобы фронт не ожесточил кавалеристов моего дивизиона. От Первого Енисейского казачьего полка осталось две трети личного состава. Жизни казаки положили в бою, с кем? С германцами или с японцами, или с чехами? Да нет же! С такими же мужиками, как мы с тобой. Прошло у меня желание воевать со своим народом, лишать жизни своих братьев-славян. Это же самоуничтожение России. Готовь со штабом документы на нашу замену. Мне сообщили, в июле Иванов-Ринов избран атаманом Сибирского казачества. Думаю, он пришлёт замену и нашему Первому Енисейскому казачьему полку и моим кавалеристам.

Из штаба Верхне-Удинска Сотников отправил телеграмму в Минусинск, где проходил казачий круг.

«На телеграмму председателя круга выбор меня временным войсковым атаманом вторично вынужден не отказываться по сообщаемым кругу причинам точка.

Прошу командировать областную Думу кандидата Шахматова.

Телеграмма от 25.VIII-1918 года

Атаман Сотников».

Сотникова с кавалерийским дивизионом и Енисейским казачьим полком вскоре отправили на отдых и переформирование к месту прежней дислокации.

В октябре одна тысяча девятьсот восемнадцатого года адмирал Александр Васильевич Колчак вместе с английским генералом Ноксом прибыли в Омск. Колчака назначили военным и морским министром Временного Сибирского правительства.

Восемнадцатого ноября при поддержке кадетов, белогвардейских офицеров и интервентов он произвёл переворот и установил военную диктатуру, приняв титул Верховного правителя России и звание Верховного главнокомандующего. Арестовали членов Уфимской эсеро-меньшевистской директории, а её Совет министров передал власть адмиралу Колчаку.

По указанию Антанты ряд контрреволюционных правительств и атаманы казачьих войск признали Колчака главой внутренней контрреволюции в России. Был учреждён Совет Верховного правителя России, в состав которого вошли: Вологодский, Пепеляев, Михайлов, Супин, Лебедев. Во главе губерний поставили губернаторов, восстановили старые царские законы.

Став Верховным правителем, Колчак объявил свою политическую программу:

«Я не пойду ни по пути реакции, ни по гибельному пути партийности. Главной своей целью ставлю создание боеспособной армии, победу над большевизмом и установление законности и правопорядка, дабы народ мог беспрепятственно избрать себе образ правления, который он пожелает, и осуществит великие идеи свободы, ныне провозглашенные по всему миру».

Адмирал, далекий от политики, лучше других разглядел оскал красного террора: «Идет не только партийная распря, ослабляющая собирание страны, но и длится Гражданская война, где гибнут в братоубийственной бойне тысячи полезных сил, которые могли бы принести Родине громадные и неоценимые услуги… Только уничтожение большевизма может создать условия спокойной жизни, о чем так исстрадалась Русская земля. Только после выполнения этой тяжелой задачи мы все можем снова подумать о правильном устройстве нашей державной государственности».

В ответ на установление военной диктатуры Колчака в декабре одна тысяча девятьсот восемнадцатого года произошли восстания рабочих в сибирских городах Омске, Канске. В январе одна тысяча девятьсот девятнадцатого — в Бодайбо, Енисейске, Кольчугине, Тюмени, Красноярске и снова — в Омске. Выступления жестоко подавлены войсками Колчака. Суровый, но влюбчивый в женщин, адмирал железной рукой наводил порядок и в армии, и в гражданских организациях. Были введены повсеместно военно-полевые суды, определившие единую меру наказания — смертную казнь.

Антанта, высадив войска на территории Сибири и на Кольском полуострове, всемерно поддерживала Колчака не только оружием, обмундированием и другим военным снаряжением, но и деньгами. Александр Васильевич, ощущая поддержку Англии, Франции, США, как военный моряк, не мог терпеть самоуправства, разгильдяйства, недисциплинированности в армии. Он добился, что чехословацкий корпус в январе одна тысяча девятьсот девятнадцатого года был снят с фронта и отведён в тыл по приказу военного министра Чехословацкого правительства. В июле того же года он снял с должности командующего Сибирской армией генерал-лейтенанта Гайду Радолу. И навсегда вычеркнул из списков русской армии. Так, наводивший недавно страх на русских генералов, бывший капитан Чехословацкого корпуса Гайда был развенчан и растоптан Верховным правителем России. Правда, он ещё раз «засветился» на страницах газет, когда поддержал ноябрьское восстание оппозиционных Колчаку сил во Владивостоке.

* * *

Александр Александрович прибыл в Томск и встретился со своим другом Фильбертом. Они долго сидели за столом и обсуждали перспективы нового правителя России.

— Это хорошо, что в России появилась «железная рука» военного диктатора, — сказал Александр Фильберт. — Человек умный, требовательный и, главное, болеющий душой за Россию.

— «Железная рука» — необходимость! Но всё будет зависеть от того, своевременно ли она будет сжиматься в кулак для нанесения удара и раскрываться для рукопожатия или дружеского похлопывания по плечу. Я пытаюсь верить Александру Васильевичу, но не подкладывают ли под него Россию англичане и американцы? Не заставляют ли они адмирала любить Россию под их неусыпным оком? Чтобы не мог он её ни обнять, ни поцеловать, ни в постель уложить без их позволения! Такая любовь закончится крахом и для любовника, и для любовницы.

— Возможно, он ради поддержки согласился на такие условия. Но вести под диктовку Антанты Россию в неизвестность — ему никто не позволит! Ни большевики, ни эсеры, ни кадеты, ни народ русский! — сказал Александр Фильберт.

— Я не знаю, как к нему относятся партии, но чувствую, диктат демократы не воспринимают. Я хочу сказать о другом. Массовые расстрелы восставших рабочих в городах Сибири, военно-полевые суды никогда не будут прощены Колчаку нашим народом. Его «железная рука» молотом стучит по головам людей, а не тянется с рукопожатием. Я сейчас его осуждаю, но в условиях фронта я тоже стал карателем. На моей совести не одна загубленная жизнь. Я на войне понял, расправы над людьми ожесточают живых. В их сердцах не остаётся прощения. А живёт только жажда мщения, — подвёл итог Александр Сотников. — В армии я разуверился. Её боеспособность выражается сейчас жестокостью к военнопленным. Если хочешь мне составить компанию, то поехали в Омск. На будущей неделе я собираюсь сначала встретиться с Вологодским, а затем — с Колчаком по вопросам норильской экспедиции. Часть материалов у меня обработаны для представления Верховному.

После беседы с Вологодским Александр Сотников вместе с главой правительства направился к Колчаку.

Довольно просторная приёмная, где сидели секретарь и адъютант адмирала, напоминала капитанскую каюту военного корабля. В углу стоял огромный глобус, на стене висел барометр, макет яхты «Заря», на которой совершил плаванье у берегов Таймыра Александр Васильевич Колчак, будучи членом полярной экспедиции Эдуарда Толля, стеллаж со справочниками и стопками чистой бумаги. На широком столе календарь и два телефонных аппарата. У стола массивный сейф. Рядом с сейфом — девять стульев для посетителей. Адъютант зашёл в кабинет и доложил:

— Александр Васильевич, к вам на пятнадцать ноль-ноль Пётр Васильевич Вологодский с хорунжим Александром Александровичем Сотниковым!

— Просите ко мне! — сказал адмирал, поправляя воротник кителя.

Колчак вышел из-за стола, оказавшись почти одинакового роста с Сотниковым. Сначала протянул руку хорунжему затем Вологодскому. Рядом с адмиралом и хорунжим Вологодский казался исполином.

— Прошу садиться, господа! — пригласил хозяин кабинета. Он выслушал по-военному короткий доклад Александра Сотникова о необходимости разработки норильских залежей угля и меди и ведения гидрографических работ в устье Енисея и Карском море для проводки судов из Мурманского и Архангельского портов.

Колчак оживился, его стальные серые глаза радостно заблестели:

— Давно не встречал такого пытливого и толкового молодого человека с государственным умом! Вам сейчас лет примерно столько же, сколько мне было, когда я ходил гидрографом на яхте «Заря» у берегов Таймыра. Я читал дневники первопроходцев, знавал Фёдора Богдановича Шмидта. Старик умер в 1908 году, Царствие ему небесное. Кое-что знаю о норильских горах. Нам сейчас так необходимы уголь для бункеровки судов в низовье Енисея и медная руда для армии. Я слышал о купцах Сотниковых, о кустарной плавке медной руды. Это целая легенда! Там у вас, в Дудинском, живёт мой спаситель Никифор Алексеевич Бегичев, бывший боцман «Зари». Не позволил мне утонуть в Ледовитом океане. Из трещины вытащил еле живого. Если бы чуть замешкался он, то ушёл бы я под лёд. Никифор у меня и шафером на свадьбе в Иркутске был. И на японскую мы вместе вызвались. Добровольно.

— Да, знаю я такого. Непоседа. Охотится. Ищет зверя, открывает новые земли. В море Лаптевых остров нашел! Назвал «Землей дьявола». А туземцы его кличут «Большим Бегичевым». Великодушный человек.

— При случае передавайте низкий поклон от Колчака. Были бы все россияне, как Бегичев, и стояла бы непоколебима наша держава. А вы, Петр Васильевич! — обратился адмирал к Вологодскому. — Помогите хорунжему подготовить толковое обоснование и расчеты стоимости гидрографических работ и завершения строительства Усть-Енисейского речного порта. Сюда же включите финансирование норильской геологоразведочной экспедиции. Дело государственное — денег не жалеть. На февраль поручите министерствам торговли и промышленности, а также морскому ведомству подготовить и провести в Красноярске совещание. На нём советую выступить с содокладом Александру Александровичу Сотникову.

— Правительство всё решит в срок! — ответил Вологодский, и первым поднялся со стула.

Адмирал и хорунжий встали одновременно.

Александр Васильевич пожал им руки и сказал:

— Желаю успехов в важном для России деле!

* * *

Александр Александрович встретился в институте теперь с уже горным инженером Николаем Николаевичем Урванцевым.

— Николай! Спешу сообщить приятную весть! На днях я вернулся из Омска, где был на приёме у Верховного по финансированию нашей экспедиции.

— Вот куда ты махнул, Александр Александрович! — удивился Урванцев.

— А что делать, коль наши томичи не помогли! Он, оказывается, Таймыр хорошо знает. Ходил в экспедицию с Толлем, будучи ещё лейтенантом. Он поддержал мои стремления. Прошу тебя дать предложения по составу экспедиции, по необходимому оборудованию, спецодежде, транспорту, провизии. Выезд из Томска — в июне, возвращение — в октябре, — сказал Сотников.

Урванцев взволновался. Он снимал очки, протирал стёкла и снова надевал. И так несколько раз! Будто пытался разглядеть лицо Сотникова и проверить серьёзность его сообщения:

— Это серьёзно?!

— Адмирал не может быть несерьёзен, тем более в таком важном государственном вопросе. Он оказался практичней наших университетских профессоров! За десять минут моего доклада он понял всю важность изучения норильских залежей и снаряжения туда экспедиции! — убедительно ответил Александр.

— Ну, слава богу! Наконец начинается настоящее дело! — радостно потирал руки Николай Николаевич. — Я всё подготовлю и ещё раз обмозгуем вместе. Один экземпляр расчётов направим в Омское правительство, а второй оставим у себя для решения дел по организации экспедиции. И ещё, Александр, ты мне расскажешь о вариантах доставки экспедиции к горам по летней тундре.

— Вариант один — оленьи упряжки по болотистой тундре. Второй — это лошади! Но для них тундровые топи гибельны, как и болотный гнус. Теперь запомни, я уже живу в собственном доме, не на Бульварной, а на улице Артиллерийских казарм, номер девять. Это рядом с артиллерийским училищем. Так что, при надобности, заходи.

Александр Александрович сел за подготовку содоклада на Красноярское совещание. Волновался, старался ничего не упустить важного при освещении вопроса. Он обратился с письмами в Енисейские казённое и частное пароходства с запросом о количестве рейсируемых в низовье пароходов, потребляемого ими угля и перевезённого груза в навигацию. Особо выделил просьбу об информации о строящемся Усть-Енисейском порте.

Николай Урванцев обработал часть записей Александра и описал коллекцию минералов, дав обоснование ценности и важности Норильского месторождения. Изучив поданные ему материалы, Александр начал писать текст, приводя их к единой стилистике. Писал легко, с радостным упоением тем, что начинается воплощение великой мечты деда Киприяна. Перед мысленным взором возникал то могучий Енисей с десятками мощных дымящих морских пароходов, бункерующихся норильским углём, то многолюдные рудники с медеплавильными печами у подножья Норильских гор, то кирпичные дома вместо тундровых чумов, в которых живут долгане, нганасаны, юраки. И это всё двигалось, шевелилось, жило благодаря его стараниям, сумевшего увлечь правительство богатствами родного ему низовья.

На совещании, состоявшемся в Красноярске девятого-десятого февраля, присутствовал председатель Сибирского правительства Пётр Васильевич Вологодский, ряд министров, служащие Министерства торговли и промышленности, Морского министерства, казённого и частного Енисейских пароходств, Сибирского геологического комитета, профессора Томского университета и технологического института.

Александр Александрович в военной форме молодцевато вышел на трибуну, будто делал это каждый день. Еле сдерживался от волнения. Прокашлялся и начал речь.

Сначала говорил о необходимости освоения богатств северного края, о спасении от вымирания туземного населения Енисейского Севера. Он подчеркнул, что спасение инородцев не заключается в создании им тепличных условий. Главное, предоставить каждому работу, способную обеспечить самодостаточную жизнь. Далее подробно рассказал, как идёт строительство Усть-Енисейского порта, о его перспективном значении для торгово-экономических связей с Европейской частью России и Западной Европой и о необходимости ускоренной добычи угля в районе Норильских гор.

«Енисейская казённая флотилия (4 парохода) потребляет 500 000 пудов каменного угля в навигацию. Для пароходов, рейсирующих в низовье реки (3 парохода, 8 рейсов), требуется 300 000 пудов, из какового количества потребляется лишь 70 тысяч пудов для обеспечения проходки в низовье реки, остальные 230 000 пудов буксируется вниз для того, чтобы иметь возможность подняться пароходам обратно. Если же бункеровку углём производить в низовье, то флотилия может вывезти 500 000 пудов грузов».

Потом он говорил о необходимости строительства железной дороги от месторождения угля до реки Енисей. Приводил расчёты стоимости одного погонного метра железки при строительстве в условиях болотистой тундры и вечной мерзлоты, предложив два варианта её прокладки от Норильских угольных копей до села Дудинского и до Усть-Енисейского порта.

Притихший зал сидел и внимательно слушал человека, впервые громко заявившего о неотложной необходимости освоения холодного, безлюдного, считавшегося до сих пор обузным для государства северного края. Многим в зале до сегодняшнего совещания Енисейский Север казался таким далёким и неприступным, как Луна. А сегодня они поверили молодому оратору, что низовье Енисея — это богатая и доступная для государства часть забытой русской земли.

А завершил Сотников своё выступление следующими словами:

«Итак, разобрав вопрос о возможности эксплуатации Норильского месторождения в связи с развитием Северного морского пути, мы должны прийти к заключению, что это не только возможность, но и очевидная выгодность, и не только экономическая выгода, но и крупный шаг культурного почина. Значение этого почина не может быть оценено одной экономической стороной; во всяком пионерском деле помимо коммерческой стороны есть ещё дух человеческий, его поступательная, кинетическая энергия. И в этом отношении нужен интерес высшего порядка, чтобы преодолеть все трудности суровых условий и преград.

Оценивая это предприятие со стороны культурного вклада в район пустынного холодного Севера, мы не можем не упомянуть о том оживлении и, мы бы сказали, возрождении жизни, которое это и подобные ему начинания несут в этом районе.

Пробуждение от этой спячки, в которую погрузилась наша арктическая область, возжигающая пока маленькую звёздочку русского оживления, может быть, послужит символом нашего общего пробуждения от вековой спячки и через „полночную“ страну взойдёт солнце творческого духа русского народа».

Зал стоя аплодировал Александру Сотникову. Пётр Васильевич Вологодский пожал ему руку и сказал, обращаясь к залу:

— Господа! Позвольте ваши аплодисменты считать одобрением высказанных Александром Александровичем предложений по освоению Енисейского Севера. Я надеюсь, что все заинтересованные министерства и ведомства Сибирского правительства, частные и казённые компании наших губерний примут самое активное участие в их реализации. Александр Васильевич Колчак поддержал это важное государственное дело и благословил нас на его свершение.

После совещания в «Метрополе» состоялся короткий банкет. Александр Сотников поужинал и поехал на извозчике в казармы бывшего своего дивизиона. Там, кроме наряда да конюхов, никого не было. Казаки и офицеры находились в отпусках, и только конюхи присматривали за уставшими от боёв питомцами.

— Не собираетесь к нам вернуться, Александр Александрович? — спросил его дивизионный говорун Игнат Пантелеевич Петрищев.

— Пожалуй, нет! Разве ты не слышал, пятый казачий круг меня официально освободил от обязанностей атамана Енисейского казачьего войска в начале февраля этого года. Я командую в Томске таким же кавалерийским дивизионом. Но подал рапорт об отставке с 1 апреля. Есть дела важнее, чем армия. Там у меня жена, сын. Летом хочу махнуть на родину, в низовье. С геологами. Хотим обследовать берега Енисея. И на дедовы владения взглянуть. Колчак поддержал мою затею. Управляйтесь здесь сами с новым командиром. Он мужик бедовый.

— Бедовый-то бедовый, да за дивизион не очень болеет, — ответил конюх. — Вы за казачество могли жизнь положить, а он осторожничает. Начальству в рот заглядывает. Управление казачье теперь в Минусинске. Там Ананий Гордеевич заведует гражданским отделом. Мы осиротели без вас двоих. Некому за дивизион постоять.

— Ничего, Игнат Пантелеевич! Скоро молодые казаки к вам придут, не нюхавшие пороху! Веселей пойдет служба, если на фронт не пошлют, — сказал Сотников и протянул руку конюху. — Мне пора, Пантелеич.

По звонку Петра Васильевича Вологодского военное командование разрешило капитану Александру Фильберту с пятнадцатого июня по двадцатое октября принять участие в качестве топографа в геологоразведочной экспедиции в низовье Енисея.

Сибирский геологический комитет на основании решения правительства включил в план одна тысяча девятьсот девятнадцатого года направление на Таймыр геологической партии в количестве шести человек, главной задачей которой было исследование с целью поисков месторождений каменного угля и других полезных ископаемых на участке правобережья Енисея от станка Потаповского до Усть-Енисейского порта. Научное обеспечение и руководство партией по совету Александра Сотникова Геологический комитет поручил Николаю Николаевичу Урванцеву. Топографические съёмки будут вести Сотников и Фильберт. Трёх рабочих решили нанять в Потаповском.

Добравшись пароходом до Потаповского, геологи сняли с судна приборы, спецодежду, шанцевый инструмент. Даже мужики, смолившие лодки, оставили костры и пришли встречать нежданных гостей. Первой у сходней стояла мать Александра. Он обнял её, тёток, пожал руки потаповским мужикам.

— А теперь послушайте меня! — поднялся он на две ступеньки пароходного трапа. — Это мои друзья: Александр Фильберт и Николай Урванцев! Приехали кое-что поискать на берегах Енисея и в Норильских горах. На помощь будем брать трёх мужиков. Думаю, Ивановых.

— Ты, племянничек, сначала фартовыми папиросами угости, а потом о деле начинай! — наставлял Василий Никифорович.

Александр достал пачку английских папирос и протянул:

— Бери, дядя Вася, пробуй!

Пачка пошла по кругу. Облако дыма зависло над толпой потаповцев.

— Хоть и иноземные, но не вкусные! — сказал Николай Иванов. — Наш махрячок вкусней, он горло пронимает!

Александр Сотников чуть передохнул от вопросов земляков, сказал, обнявши друзей:

— Вот здесь, Николай и Саша, я родился! В том пятистенке, с окнами на Енисей! На этой песчаной косе няня учила летом ходить. Я цеплялся пальцами за песчаные выступы, падал, хватал горстями сухой песок и опять перебирал непослушными ногами. Помню это, будто было лишь вчера. А за тем мысом я рыбачил. Сорогу таскал. На лодке ходил по Фокиной до волока. Даже не верится, что это уже никогда не вернётся. Всё, кроме Норильских гор. Скоро мы их навестим.

И, грустно вздохнув, спросил у Николая Иванова:

— Слушай-ка! В устье Фокиной я заметил на берегу обсохший наш катер. Он на ходу или ухайдакали?

— Сломан он! Давления в котле нет. Уже три года, говорят, стоит. А спецов наладить нет!

— Ладно! Сейчас, пока шель-шевель, сходим поглядим на него. Ты, Николай, поднимись к матери, возьми у неё ключи от паровика. Может, наладим! Мы же с Сашей политехникум закончили. Кое-что в паровиках соображаем.

Месяц, как прошёл ледоход. Вода шла на убыль, оставляя на приплесинах невысокие уступы, загаженные всякой всячиной, принесённой водопольем.

На левом наволочном берегу виднелся в распадках снег. А с огромной, истекающей водой льдины, оставшейся на косе от паводка, бежала густая капель. Капли уходили в песок, оставляя лишь желтоватую сырость.

— Есть в здешней природе что-то своё, чего нет и никогда не будет ни в Красноярске, ни в Томске, ни в Нижнем, — сказал Николай Урванцев, снимая очки. — Чувствуется какое-то свежее, трудно объяснимое восприятие жизни. Кажется, что здесь девственная жизнь, не замацанная грязными руками.

А Фильберт любовался Енисеем и не слышал слов Николая.

— Красива наша Томь, но Енисей — дух захватывает! Две тыщи вёрст прошли — нигде не повторился! — шептал Фильберт, будто боялся, что кто-то услышит его восхищение.

Они подошли к стоявшему на катках катеру. Давно не крашенному, пропахшему мазутом, с лужами дождевой воды на корме. Николай Иванов принёс ключи. Сотников спустился вниз, к двигателю:

— Вроде всё на месте. И вал не погнут, и винт трехлопастный. Давайте проверим!

Они сняли котёл, дважды промыли водой, почистили от накипи и снова промыли. Потом залили и опробовали под давлением до десяти атмосфер, используя для этого плунжерную помпу подачи воды в котёл под парами. Давление держалось стойко.

— Ура, ребята! Котёл исправен! — обрадовался Урванцев. — Сейчас проконопатим корпус, просмолим снаружи и внутри и катнём на воду.

— Может, пообедаем, а потом уж доведём дело до конца! — предложил Александр Сотников.

— Нет уж! Коль затеяли ремонт, надо услышать стук паровика. Самим интересно себя проверить! А чему мы ещё в жизни научились кроме того, что шашкой махать, — настаивал Фильберт.

— Николай Николаевич у нас высокий да худой. Его кормить да кормить надо! — засмеялся Сотников. — А то не осилит задачи экспедиции.

— Ладно, потерпим! — сказал Урванцев. — Наладим, он нас избавит от вёсел. И время сэкономим на обследование правого берега.

Николай Иванов принёс ведро смолы, запалил костёр. И вскоре, после конопатки, просмолили катер снаружи и внутри. Перекурили, ожидая, пока загустеет смола.

Александр снова попросил Николая:

— Пока мы рубим, подкинь ещё ведёрко уголька. Только покрупней.

Катер по каткам столкнули в воду. Переживали, выдержит ли нужное давление котёл. Когда он набрал необходимые параметры, Александр включил передачу. Нехотя закрутился гребной вал, и катер медленно пошёл по Фокиной. Александр развернул его, вывел на Енисей и направил вдоль правого берега к Потаповскому.

— Придётся на буксире за собой вести лодку с углем, когда пойдём до Усть-Енисейского порта, — сказал Сотников, причаливая к берегу. — Завтра возьму у матери краски и приведём судёнышко в божеский вид.

Обедая, выпили по паре рюмок водки, угостили местных мужиков, затем пошли на кладбище. Постояли у могил бабушки Александра Анны Яковлевны Бархатовой и Михаила Николаевича Пальчина. У Александра по щеке медленно скатывались мелкие слезы.

* * *

За десять дней они прошли на катере от Потаповского до Усть-Енисейского порта и обратно почти двести семьдесят вёрст. Обследовав правый берег, установили: угленосные породы на этой территории непосредственно по берегу Енисея нигде не выходят.

Возвращаясь назад, парни на сутки остановились у дяди Иннокентия в Ананьево. Помылись в бане, поели вкуснятины, приготовленной Анной Михайловной, поспали ночь на мягких постелях и на завтра собрались снова в путь. У Иннокентия Александровича старшая дочь Мария и сын Николай учатся в Енисейске, живут на квартире приказчика Михаила Наумова, а самая младшая, восьмилетняя Елена, учится читать и писать у мамы.

— Теперь стали жить спокойнее, Александр! Власти никакой не видать! Бывший смотритель Дудинского участка Павел Головлёв погиб на гусиной охоте. Ружье разорвало. Больше на его место никого не присылали. Упразднили должность. А станки, как не знали, что такое государство, так и не знают. Это я познал его жестокость. А у них государь — староста. Только он для них указ. Видно, не скоро доберётся сюда власть.

— Отстал ты, дядя Иннокентий, отстал! Или ещё из зла не вышел за репрессии! — сказал Александр. — Сегодня мы, втроём, и есть государство. Нас сюда послало правительство строить речной порт, железную дорогу и добывать уголь. Теперь низовье станет державным.

— Опять начнут властвовать, делить, забирать нажитое, ломать то, до чего мы дошли своим умом. Зачем мне такое государство, которое лезет в личную жизнь? Скажи, зачем?

— Затем, что в нём нуждаются другие, бедные люди! Вот ты богатый, у тебя всё есть: лодки, олени, батраки, сети, мука, сахар, чай. А другой — гол как сокол! Ты ему не поможешь, а государство обязано помочь. Дать работу, крышу над головой, потому что он его гражданин.

— Как хошь, Сашок, так и понимай, но мне от него одни убытки. Налоги, пошлины плачу, за выпас оленей плачу, за землю вот этого подворья тоже взимают. А оно мне, хоть копейку бы дало. Только обирает, — горестно вздохнул дядя Иннокентий. — Ни до чего мы толком не договоримся. Пусть оно живёт, если хочет.

— Дядя Иннокентий! Мне понадобится тридцать оленей и десять иряков. Хочу сходить к горам. Там у нас много работы. Прошу бесплатно. Может, снизойдёшь до такой милости? — спросил Александр.

— Какое же вы государство, коль денег нет на кортом оленей. Бедняги! Дам тебе упряжки, только верни в целости и сохранности.

— Добро, дядя! Упряжки жду пятого июля в Дудинском.

Там они зашли к Никифору Алексеевичу Бегичеву. В небольшом дворике, выстланном дощаником, их встретил высокий плечистый человек с широкими боцманскими усами. Он был на голову выше даже длинного Урванцева и раза в два шире в плечах. Богатырь протянул каждому огромную ручищу и спросил:

— Чьи будете, откуда путь держите?

Он усадил их во дворе на широкую лавку, а сам сел напротив на высокий табурет.

— Ну, сказывайте, с чем пожаловали? Просто так к Бегичеву никто не ходит! Я нужен только по одному или другому делу. И зимой, и летом. Редко домушничаю. Болею бродяжничеством. Это ещё с флота. В каких странах я только ни бывал. Всего навидался. Пора бы успокоиться. Но принесло в 1906 году в Дудинское. С тех пор и блуждаю по Таймыру Сотников подробно рассказал, чем они занимаются и куда дальше путь держат.

— Уголь я видел в Норильских горах и у мыса Входного, недалеко от Диксона. А по правому берегу вы ничего не найдёте.

— Да мы правый уже обработали. Тут действительно шаром покати. — ответил Урванцев.

— Дневники Лопатина вы не читали? Он здесь бывал с экспедицией в 1866 году. Доходил почти до Гольчихи, но уголь не обнаружил, — сказал Никифор Алексеевич. — Умер в девятьсот десятом в Красноярске.

— Зашли мы, Никифор Алексеевич, по иному поводу. Вам передал низкий поклон Александр Васильевич Колчак!

— Во как! Так высоко взлетел бывший лейтенант, а старого боцмана помнит. Помытарились мы с ним в полярной экспедиции, когда искали землю Санникова, а затем пропавшего барона Толля. До острова Беннетта от вмерзшей в лёд шхуны шли сначала на собачьих упряжках, затем на вельботе под парусами. Удалось найти лишь три записки барона в разных местах острова. Следов гибели ученого и его спутников не увидели. Может, угодили в ледовую трещину, как Колчак, и утонули. Не успел я в походе глазом моргнуть, как лейтенант уже исчез под водой. Кинулся к расщелине и увидел появившуюся из воды его ветряную рубашку. Дотянулся до неё и выволок Александра Васильевича на льдину. Лёд под ним подломился, и он снова стал тонуть. Я, не мешкая, поймал его за голову, вытащил еле живого на лёд и осторожно перенёс к берегу. Думал, лейтенанту — каюк! Пульс чуть-чуть прощупывался. Положил на камни и стал звать на помощь одного из проводников. Мы сняли с лейтенанта сапоги и всю одежду. Своё теплое егерское белье я одел на Колчака. Думал, и похороним в нем. А он, согревшись, зашевелился. Я закурил трубку и дал ему в рот. Он пришел в себя. Я стал настаивать, чтобы Колчак с проводником вернулся в палатку. Он ответил: «От тебя не отстану. Тоже пойду с тобой». Очухался чуток — и двинулись мы дальше в поисках группы Толля. Волевой и смелый человек! Боевые ордена и саблю кровью заслужил в Порт-Артуре. Бегичев чуть задумался и добавил:

— При случае, Сашок, если даст Бог, пожми руку Верховному правителю России лично от меня. Молодой был, но занозистый. Порядок любил на шхуне. Но Россия — не шхуна. Сможет ли он навести шик и блеск без таких боцманов, как я. Вряд ли! Если народ не поддержит, то ни Антанта, ни японцы — не подмога. Мишура. У них свои цели. Им земельки русской хочется. А Александр Васильевич Россию сильно любит. Скажи ему, пусть приезжает на Таймыр, мы с ним найдём не только землю Санникова.

— Благодарю, Никифор Алексеевич! — сказал Сотников.

— Однако делу — время, потехе — час! Пойдёмте в избу, чайку хлебнём, малосолом закусим. Как ни говорите, а Николай — мой земляк. Я тоже волгарь, из Астрахани. Чую, по духу вы тоже бродяги.

Уйдя из Дудинского на оленях к горам, партия две недели обследовала выходы каменного угля и медных руд. Вот что записал в дневнике Николай Урванцев:

«Ближайшие к Енисею выходы угля имеются только по реке Дудинскому Ергалаху в тридцати пяти верстах от Енисея по прямой, но угли там тощие, сильно метаморфизованные и в качестве судового топлива не пригодны. Более благоприятным в этом отношении является Норильское месторождение, где были выявлены два угольных пласта хорошего качества и изменчивой мощности (2–4 м и более). Было обследовано более 3000 квадратных вёрст, составлена визуальная маршрутная геологическая карта, а для района Норильских гор схематическая карта на площади около тридцати квадратных вёрст».

— Главное, положено начало большой перспективной геологоразведочной работы. Теперь наша задача состоит в том, чтобы убедить Сибирский геолком в продолжении дальнейшего исследования территории Таймырского полуострова! — сказал Николай Урванцев двум Александрам, стоящим на палубе уходящего вверх парохода. Они тоскливо смотрели на уплывающий берег, с прощально машущими потаповцами, и не думали, что больше сюда никогда не вернутся.

Глава 4

Возвратившись с низовья, Александр Сотников продолжил службу в Морском ведомстве в должности гидрографа Дирекции маяков и лоций и подготовил к изданию брошюру: «К вопросу об эксплуатации Норильского (Дудинского) месторождения угля, графита и медной руды в связи с практическим осуществлением Северного морского пути». Она была издана в декабре 1919 года.

В городе Томске было неспокойно. Газеты пестрели заголовками о наступлении полков и дивизий Красной армии, вытеснившей белогвардейские войска с Волги и Урала. Стоявшая на переформировании в Омске Первая армия Колчака не могла полностью укомплектоваться ни людьми, ни материальными ресурсами. Солдаты дезертировали целыми подразделениями и переходили на сторону красных. Не хватало оружия и боеприпасов. Командующий армией генерал Константин Вячеславович Сахаров заверял Верховного правителя России и сибиряков, что его войска отстоят «столицу» Сибири.

Потерпев поражение в Петропавловской операции, Колчак решил отвести Вторую и Третью армии на рубеж реки Иртыш, чтобы совместно с омским гарнизоном, куда вошла Первая армия, отстоять город.

Третья и Пятая армии красных, которыми командовали советские военачальники М.С. Матиясевич и М.Н. Тухачевский, вели наступление по двум направлениям. Войска Матиясевича взяли железнодорожную магистраль Ишим — Омск и реку Иртыш, а Тухачевский наступал вдоль Сибирской железной дороги, сосредоточивая главный удар против защитников Омска.

Против Оренбургской армии атамана Александра Ильича Дутова выступила группа красных войск Кокчетавского фронта.

Колчак с Омским правительством, оставив город, двинулся по железной дороге на Восток. Он не верил Сахарову, что тот сможет отстоять город. Народ паниковал. Не хватало продуктов, хлеба, сахара. Купцы подняли цены. Магазины, рынки заполонили тысячи людей в надежде запастись провизией на случай осады.

Отдельные части большевистских войск на гужевом транспорте или верхом на лошадях продвигались вперёд до тридцати вёрст в сутки, чему содействовали удары партизанских отрядов в тылу колчаковских подразделений. Из-за деморализации белогвардейских армий генерал Сахаров отказался от обороны Омска.

14 ноября 1919 года Двадцать седьмая стрелковая дивизия под командованием Н.Ф. Блажевича совершила за сутки марш-бросок в сто вёрст и, форсировав реку Иртыш, вошла в Омск. Колчаковский гарнизон численностью около тридцати тысяч человек сдал город без боя. Вторая и Третья белогвардейские армии, обойдя Омск с севера и юга, отступили на Новониколаевск и Томск. Выдвинувшись на тридцать пять-сорок пять вёрст восточнее Омска, советские войска шестнадцатого ноября завершили операцию, в результате которой были освобождены богатые хлебом районы Западной Сибири. После поражения под Омском колчаковская армия перестала существовать как организованная сила.

— А король-то оказался голый! — вытянув вперёд губы, сказал Александр Фильберт Сотникову, читая в газете о вступлении Красной армии в Омск. — Такая сила и сдала город без боя!

— Я думаю, командующий гарнизоном поступил верно. Во-первых, сохранил город от артиллерийских бомбардировок. А во-вторых, сохранил жизнь личному составу гарнизона и мирным жителям, которые пострадали бы в первую очередь! — не согласился Сотников. — Я не знаю, чему ты так злорадствуешь? Наши войска терпят поражение за поражением, а ты радуешься! Это начало конца Верховного правителя, а стало быть, и России. Ты почитай в августовском номере «Сибирской жизни» приказ Иванова-Ринова. Пока мы были в тундре, старый генерал предвидел крах Колчака. И, как истинный патриот России, издал приказ о призыве в Сибирское казачье войско. Там о Колчаке ни слова. Потому что не оправдал надежд тех, кто его сделал диктатором. Неужели тебя не тревожит и не волнует развал страны? Насколько сильно жила в наших душах вера в незыблемость царской власти! На деле же кучка каких-то авантюристов смогла заставить царя отречься от престола. Они легко взяли власть, так же легко потеряли, позволили большевикам занять место на властном Олимпе и развязали Гражданскую войну.

— Я не злорадствую, Сашок! У меня полное разочарование нашими кумирами. Их и так в России нет! Был Керенский — бабочка-однодневка. Теперь Колчак! Авторитетный адмирал! Поднял на высокий уровень боеготовность Черноморского флота, навёл порядок на Балтике. Где бы он ни служил — везде добивался порядка! Но Россия — не флот, хотя и плывёт, чёрт знает куда, по воле рока. Я одного не пойму: зачем он, здравый мужик, согласился возглавить этот российский вертеп? Антанта втянула адмирала в это болото. Кончились в России кумиры. Большевики оказались сильнее всех, — горестно сказал Фильберт.

— Вот, послушай крик отчаяния старого генерала о потерянной России! — и Сотников начал вслух читать газету: «Ослеплённые русские люди своими руками разоряли и обесславляли когда-то сильную великую страну. России больше нет! Есть огромная разорённая земля, есть многомиллионный, исходящий кровью русский народ, но государства уже нет.

Россия, как труп, который рвут на части все, кто перед живой Россией раболепствовал.

Братья-станичники, к оружию!

Исполним всё, что от нас требует гражданский долг наш и совесть! Готовьтесь к призыву все, кто способен носить оружие».

— Немного, наверное, осталось среди генералитета таких, как Иванов-Ринов. Этот генерал будет стоять до конца. Но ни за царя, ни за Верховного правителя, а за Россию, — сказал Фильберт.

— Я также думаю! Он давно понял, Колчак — не фигура! Антанта вместе с некоторыми русскими генералами совершила переворот и посадила на трон Александра Васильевича. Она его финансировала, вооружала, высадила свои войска в Мурманске, Архангельске и Владивостоке. Чехи передали эшелон с золотым запасом России, захваченный ими в Казани, для расчётов со своими вассалами. А он железной рукой ввёл военно-полевые суды, массовые расстрелы, восстановил царские законы. Это напрочь размыло былую популярность флотоводца. Народ его не поддержал. Кроме конституционных демократов, его не поддержала ни одна партия. В истории ни одна власть долго не держалась на штыках, сама становилась жертвой этих штыков, — сказал Александр Сотников.

— Я понимаю, Колчак — военный диктатор! И удержать власть мог при наличии сильной армии и преданного милицейского аппарата. К сожалению, у него через год не оказалось ни того, ни другого. А ты-то сам, Сашок, — не диктатор? — спросил Фильберт. — Ты ведь пленным головы рубил без суда и следствия! Ты чем лучше Колчака или красных? Ты осуждал Красноярский Совдеп за аресты, расстрелы своих противников, за другие бесчинства. А сам в день трехлетия Эрика снёс тридцать беззащитных голов! На порыв жестокости это не свалишь, тем более человеку с оружием! Ведь ты был командиром гусарского кавалерийского дивизиона! Вот недавно сдали Омск, через неделю-другую красные возьмут Томск. Их жестокая Чрезвычайная комиссия начнёт искать контрреволюционеров, оставшихся в городе. Да к тому же ты — военный мятежник! Голову отвернут, не задумываясь. Ты ведь в Томске человек известный.

Александр Сотников сидел и слушал упрёки и предостережения друга. Больно и весомо упрекал Фильберт за ту бесшабашность, которую он проявил, будучи военным человеком.

— А почему ты, принимая решения о казни, не подумал, что перед тобой запутанные политиками люди. Или люди, взявшие оружие под угрозой смерти?

— Там, Сашок, некогда было думать! На фронте — кто кого! Сегодня я бы их оставил в живых, завтра они меня — нет!

— Получается, Гражданская война сделала нас обречёнными на смерть или праведниками, или убийцами. Я, если погибну, то праведником, а ты…

Сотников прервал друга:

— Не называй меня так! Всё произошло, как в тумане. И этот туман иногда накатывается во сне. Через какое-то серое марево пробиваются струи обильной крови и брызжут мне в лицо, ослепляют. Я слышу даже её запах. Просыпаюсь, ощупываю себя, убеждаюсь — это сон и снова засыпаю. Ведь на террор красных мы отвечали своим. Под Верхне-Удинском распяли трех наших каратузцев, попавших в плен, вырезав у них на груди силуэты лошадиных морд. Шошин в гневе самолично снёс три красных головы. И никто не удержал его от расправы. Все ссылались на клятву: кровь за кровь, смерть за смерть! Мягкотелость на фронте презиралась.

Фильберт курил и переваривал сказанное Сотниковым.

— Не убедил ты меня, Сашок, даже военной необходимостью быть жестоким. А после войны рвать душу снами?! Вывод напрашивается один: завершить умозаключения уходом на фронт с отступающими частями Колчака, чтобы не попасть в застенки Чрезвычайки.

Александр Сотников на предложение Фильберта вздрогнул. Огоньки надежды засветились в глазах:

— Я думал об этом, но боялся тебе сказать. Ты холост, тебе легче! А у меня Шарлотта, Эрик. Что будет с ними, если я погибну. Не отыграется ли потом на них контрразведка красных? Не лишат ли твоего отца и колбасной фабрики, и магазинов, а, может, и жизни.

— Они всё экспроприируют и так и эдак. Даже, если бы мы и не были офицерами. У них уравниловка. Одним словом, при их власти мы остаёмся на обочине, как контра. А контру они ставят к стенке. Короче, уходим с Ивановым-Риновым. Он уже готовит эшелоны к отправке. Надо уйти из Томска до прихода красных, — сказал Фильберт. — Пока не захлопнулась ловушка.

Поехали в Войсковое управление Сибирского казачьего войска. У двухэтажного кирпичного дома суета: человек пятьдесят верховых со всей амуницией дружно спешились. Ходят вперевалку, разминают ноги. Видно, только прискакали из какой-то станицы.

— Коней — к коновязи! Покурите, пока я схожу в штаб! — сказал приземистый вахмистр и направился к зданию штаба.

— Ему, наверное, не до нас! Станичники подходят эскадрон за эскадроном! — сказал Сотников, увидев ещё на улице группу верховых.

— Думаю, тебя, как хорунжего, генерал примет! — сказал Фильберт.

Поднялись на второй этаж. Там казаков — муравейник. Генерал-майор Иванов-Ринов вышел из канцелярии.

— Вы ко мне, Александр Александрович? — спросил Иванов-Ринов.

— Да, к вам! Хотим уйти с вашим казачьим войском!

— Это хорошо! Нам нужны казачьи офицеры! Только у меня запарка. Уезжаю на Военный совет. Завтра погрузка в эшелоны. Андрей Сергеевич! — позвал он адъютанта. — Припишите этих двух офицеров к моему штабу, а в дороге разберёмся. Уходим на Ачинск.

Адъютант пригласил в канцелярию и поручил писарю оформить документы на Сотникова и Фильберта:

— Оружие получите завтра!

— У Фильберта всё с собой, а мне нужен револьвер, — сказал Сотников.

— Подъезжайте завтра на вокзал к шестнадцати ноль-ноль. Прямо к штабному вагону! — предупредил адъютант.

Семья Фильбертов была обескуражена их отъездом на фронт. Убивалась мать, молчал отец, рыдала Шарлотта-младшая. И лишь маленький Эрик недоумённо поглядывал на родственников и спрашивал:

— Дядя Саша, почему все такие грустные, даже слёзки на глазах?

— Мы с папой завтра уезжаем, а они заскучают без нас. Потому и слёзки льют.

А сам с печалью смотрел на любопытного племянника. Шарлотта уединилась с мужем в комнате и спрашивала с пристрастием:

— Сашок, ты же весной сказал, что навсегда порвал с армией? Ты познал войну, ожесточился и оставил армию. И вот опять, когда красные давят со всех сторон, ты уходишь на давно проигранную битву.

— Лотточка, любимая! Ты же видишь, всё летит в тартарары! Я вернулся из низовья, окрылённый удачей и поддержкой Колчака. Красные рушат мои надежды на уголь и медь. Будто рок довлеет надо мной. Кто-то невидимый становится на моём пути, разрушает мои планы. Неужели судьба стала ко мне спиной? Когда и где мы с ней поссорились? Неужели в той рубке под Верхне-Удинском я достал её шашкой? Хоть она мне снова предлагала атаманство, военную карьеру, научную работу. Я отказался от первых двух, оставив лишь последнюю. И издал брошюру. Вопреки судьбе ушёл в Морское ведомство гидрографом для проходки Северного морского пути. Я знаю, лучше меня никто не проложит маршруты для морских пароходов ни в Карском море, ни в Енисейском заливе. И всё ради тебя и нашего Эрика. Я не могу здесь оставаться как мятежник.

— Я поняла, Сашок! Береги себя и Александра! Он ведь необстрелянный и такой добрый. Мухи не обидит. А тут стрелять в людей.

— Пока мы будем у Иванова-Ринова при штабе, лезть в огонь не собираемся! — успокоил Александр. — Живи, наверное, здесь, пока я не вернусь. Всё-таки вчетвером легче будет.

На вокзале Томский гарнизон готовился покидать город. Эшелоны, готовые к отправке, оцепила охрана. Личный состав подразделений, отправляющихся сегодня на Ачинск, построили на площади у вокзала станции Томск-1. Сделали перекличку, определили каждому подразделению номера эшелонов и номера вагонов, напомнили порядок поведения военнослужащих при перевозках по железной дороге и предупредили, что опоздание на поезд будет считаться дезертирством и караться по закону военного времени. В конце речи комендант сказал:

— Я прошу быть бдительными! Партизаны взрывают мосты, железнодорожные пути, пускают под откос поезда, воинские платформы с оружием и боеприпасами. Впереди вас мы пускаем маленькую «овечку» с тремя платформами с песком для контроля за состоянием железнодорожных путей. Дай Бог, вам удачи и благополучия!

Сотников и Фильберт нашли штабной вагон, оставили в купе саквояжи и вышли в тамбур покурить. Дверные стёкла затянул мороз, пахло керосином от горящей в тамбуре лампы. Александр Фильберт подышал на окно, чуть оттаяла изморозь, и он поцарапал пальцем. Через стекло пробивался сумеречный свет. Затихли суета, голоса солдат и казаков. Послышались удары перронного колокола. Просипел паровозный свисток, и поезд медленно тронулся с места.

— Кажется, поехали! — сказал Сотников, запахивая полушубок. — Пойдём в купе, здесь зябко.

В купе с ними были два сотника из Войскового казачьего управления. Чтобы скоротать время, сыграли в карты, а затем легли отдыхать. Трое суток из-за перегрузки дороги шёл эшелон до Ачинска. На остановках менялись машинисты, бункеровались паровозы углём, заправлялись водой, очищались топки от шлака. Офицеры штаба ходили проверять караулы на платформах с боеприпасами и артиллерийскими орудиями. Уже курили прямо в купе, здесь же раскладывали сухой паёк и, по-солдатски скоро, уплетали надоевшую за дорогу скудную пищу.

Александр Сотников читал книгу, Фильберт спал, подложив под голову папаху хорунжего. Когда просыпался, спрашивал, где находимся, и потом снова закрывал глаза.

— Спи спокойно, Сашок! В Ачинске будем завтра утром! — повторял ему не раз Сотников. Он чувствовал, его друг чем-то надломлен: то ли расставанием с родными, то ли страхом перед предстоящими испытаниями. Он понимал, тот не спит, а, чтобы пережить душевные тревоги, пытается уснуть. Но из-за дум не удавалось! И он ворочался с боку на бок, курил, несколько раз доставал из кобуры револьвер, висящей на ремне портупеи, пил из термоса чай и снова ложился. Никто не знал, о чём думал молодой офицер накануне прихода воинского эшелона в Ачинск.

Утром его разбудил умытый, чисто выбритый Александр Сотников. Свеж, подтянут, словно и не было изнурительного трёхсуточного пути.

— Ты, Сашок, завтракай один! Я схожу на пару часов к брату и к отъезду вернусь.

Он надел поверх полушубка портупею, поправил кобуру и затянул ремень.

— Не скучай! Я мигом! Смотри, не оставляй револьвер, если будешь выходить на улицу!

Станция Ачинск и город, казалось, задыхались от прибывающих эшелонов. Запасные пути забиты составами, и лишь первый путь свободен для прохода пассажирских поездов. В воинских эшелонах ржали застоявшиеся кони. Снег на путях пожелтел от солдатской мочи. У паровозной колонки с нижним подвижным раструбом, похожим на длинную торбу для кормки лошадей, в очередь выстроились локомотивы для заправки водой, а на высокой насыпи паровозы сбрасывали дымящуюся золу. Парил и шипел снег, присыпанный горячим шлаком. Машинисты с метровыми ключами в руках подтягивали гайки, проверяли наличие песка в тормозных баках. Все стремились побыстрей покинуть узловую станцию, где железнодорожники не очень привечали армию Колчака, где часто совершались диверсии, хищения из вагонов. А город кишел жульём, бандитами, шулерами.

Александр Сотников стоял на перроне, курил и наблюдал за станционной жизнью. Шипели, посвистывали паром, проверяли тормоза паровозы, готовясь к дальнейшему движению к Красноярску. Солдаты и казаки, имея запас времени, уходили в город, с завистью поглядывали на витрину станционного буфета, где красовались бутылки с водкой и вином. На период прохождения воинских эшелонов станционные буфеты, рестораны закрывались, чтобы не допустить пьянства среди отступающих подразделений. Извозчики были нарасхват. Солдаты уезжали в город за водкой. Александр выстоял в очереди минут тридцать, но в пролётку сел один и сказал:

— Третий участок уездного суда!

Брата он застал на службе. Обнялись.

— Заходи, посмотри, где я служу теперь Фемиде! — пригласил Киприян Александра. — На Дальнем Востоке было спокойнее. Амурская область небольшая, сёл немного, населения тоже. Перспективы служебной никакой. Можно заведующим участком просидеть всю жизнь. Природа там богаче, чем здесь. Охота, рыбалка. В земле всё растёт. Но из-за редкой судебной практики можно забыть, что знал. Поехали ко мне домой, пообедаем.

Ехали на тарантасе через центр города.

— Сегодня вроде не воскресенье, а людей на улицах, как в праздник! — сказал Александр.

— Да в городе не работает толком ни одно предприятие, кроме железнодорожного узла, милиции да суда! — ответил Киприян. — На что живут люди — не знаю. И так уже два года. Как царь ушёл, так и пошла жизнь наперекосяк. Народу нужна власть. При безвластии он, как шкодливый ребёнок, лезет куда не следует. В городе грабежи, разбои, кражи, а убийства — чуть ли не каждую ночь. Иногда даже по выходным дням рассматриваем дела.

— Народ, что шкодливый, то шкодливый. Сколько ачинцы бузили против Колчака?

— Один раз! Как и Красноярск, и Бодайбо, и Иркутск! — ответил Киприян.

— Слепыми ачинцев не назовёшь! Они быстро поняли, колчаковская власть их не устраивает. Не стрельбы народ ждал после переворота, а свободы! А Александр Васильевич, мой кумир, как и красные совдепы, за каждый шаг в сторону к стенке ставит! Император Николай был гораздо мягче диктатора. А теперь о Потаповском! На станке много новых людей. Побывал в Ананьеве у дяди Иннокентия. Бабушка, тебе матушка писала, умерла. Поклонился её праху. Мать торгует с дядей Васей. Сложнее и сложнее товар закупать да в низовье отправлять. Обеднела Сибирь с такой властью. Николай Иванов работал в моей геологической партии рабочим. Я его тогда случайно из-под казачьих плетей выхватил. Забили бы мужика насмерть. Кричали: мы, мол, большевика поймали. Одыбался еле в больнице. Под чужим паспортом помог ему прошмыгнуть пароходом в Потаповское. Живёт там настороже. Боится колчаковской милиции. Они большевиков не жалуют.

В комнату вошла жена Киприяна с сыном Сашей.

Александр Сотников обнял Ангелину Михайловну:

— Ангелина! Тебя годы не берут! А красота ещё лишь только множится!

Потом протянул руку племяннику:

— Здравствуй, тёзка! Ты ростом выше Эрика! Богатырь будешь! — погладил по голове и вручил игрушечного всадника. — Ты из казачьего рода. А казак без лошади — не казак!

Сашок обрадовался, оглядел игрушку и сказал:

— Спасибо, дядя Саша! Но я не хочу быть казаком! Хочу быть судьёй, как папа!

— Папа тоже казак, но стал судьёй! Так и ты будешь судьёй из казаков! — засмеялся Александр.

Сидели за обеденным столом. Ангелина Михайловна подавала. Выпили самогону.

— А зачем, Александр, снова ринулся в армию? У тебя такие интересные дела завертелись в низовье, а ты опять зануздался портупеей. Занимался бы гидрографией. И России бы польза была. Хоть большевистской, хоть колчаковской. А армия? Её, считай, и нет у Колчака. Одни ошмётки остались. В Забайкалье Семёнов с японцами держится кое-как. Остальных большевики смели. А эсеров твоих и не слышно.

— Почему? В Иркутске их Политцентр действует. Наряду с большевиками. Ни те, ни другие не воспринимают диктатора. Колчак для них враг номер один. Вот они и дуют в одну дуду с ленинцами.

— Как же ты можешь поддерживать диктатора, если твоя партия против? — удивился Киприян.

— Я прежде всего военный! Служу под приказом. А вся чиновничья эсеровская дребедень любит отсидеться за чужими спинами. Я с лета восемнадцатого года выбыл из партии. А ты, как и Николай Иванов, в большевиках ходишь?

— Нет! Беспартийный! Я сочувствую большевикам и горжусь тем, что не влез ни в одну из партий. А то давно бы головы на плечах лишился, — ответил осторожный Киприян.

— Ладно, я ошибся! Что толку говорить о расколе России, когда мы, два брата, а мыслим по-разному. Я — за Колчака, ты — за большевиков. И вот так, наверное, весь народ русский живёт, будто с завязанными глазами. В голове колобродят туманные мысли. Но нет даже желания снять повязку и посмотреть, куда мы идём, — огорчился Александр.

Недалеко грохнул взрыв, а затем ещё несколько, послабее. Задребезжали стёкла. Киприян с Александром выскочили во двор. Над городом поднимались тучи дыма:

— Это в районе вокзала. Может, подпольщики состав взорвали! — предположил Киприян. — Здесь часто такое бывает.

Оделись. Александр простился с племянником и Ангелиной Михайловной.

— Мы съездим на вокзал! Посмотрим, что произошло, — предупредил жену Киприян и махнул извозчику.

— На вокзал!

На подъезде к вокзалу уже слышался запах гари. На снег, на крыши домов садилась чёрная копоть, похожая на тундровую мошку Составы, стоявшие рядом с взорванным поездом, отогнали на запасные пути. Томский эшелон лежал на боку.

— Наш завалили! — закричал Александр. — Там Сашка остался! Друг мой незабвенный!

Он кинулся к горящему составу, но оцепление не пропустило. Ещё рвались боеприпасы, летели осколки, трещали горящие вагоны. На привокзальной площади пожарные разматывали шланги с брандспойтами, расставляли вдоль полыхающего состава бочки с водой. Вокзал со стороны перрона зиял пустыми окнами. От эшелона уцелели паровоз и три вагона.

Когда сняли оцепление и пожарные подкатили бочки к кромке перрона, Александр с Киприяном кинулись туда, где стоял штабной вагон. Не доходя метров пяти, Александр поднял лежавшую на снегу портупею с кобурой и револьвером.

— Это Сашкина портупея. Это то, что от него осталось. Да этот красный, тающий от огня и крови, снег, — равнодушно произнес Александр. Он стоял у горящего эшелона и не до конца понимал, что произошло на самом деле. Рассудок не хотел верить, что друга нет в живых. Александр не замечал рядом стоящего брата. Сквозь уцелевшие шпангоуты своего вагона он видел обуглившиеся тела.

— За что его взорвали? Он в жизни мухи не обидел! За что? — тряс он портупеей, будто кому-то грозил.

Киприян ударил по лицу. Александр замолчал и непонимающе смотрел на брата.

— Прекрати истерику! Ты же офицер! — орал Киприян.

У горящего состава шныряла ачинская милиция и колчаковская контрразведка. Они пытались найти очевидцев взрыва, допрашивали составителей, стрелочников, машинистов уцелевшего паровоза, но никто ничего не мог толком сказать.

— Не терзай душу, Сашок! Ему ничем не поможешь! Давай, отойдём подальше от копоти и покурим! — предложил Киприян.

В куреве Александр не нашёл успокоения.

— Вероятно, полк остался под руинами. Миг — и не стало ни друга, ни Иванова-Ринова, ни четырёхсот казаков, — грустно сказал он. — Стало быть, кто-то меня хранит от смерти и удерживает от фронта. Неужели мне мстит судьба за тридцать голов и трёх казнённых женщин? — спросил он Киприяна.

— Кто кому и за что мстит — я не знаю! Но тебе советую ехать со мной домой, немного отойти от пережитого, купить гражданское платье и возвращаться в Томск на службу в гидрографию. Документы сгорели в штабе. Никто тебя разыскивать не будет. Да и некому. Это уже не армия, а сброд. Только надо телеграфировать Фильбертам о гибели Александра, — сказал Киприян. И старший брат понял, что с младшим надо согласиться.

— Я так и поступлю, как советуешь! Но я себя чувствую виноватым в гибели друга. Ведь я его не остановил, когда он решил отступать с армией. Я, наоборот, обрадовался такому предложению. И не уберёг его, — винил себя Александр.

Он не знал, что грехи покойного отца Александра Киприяновича начали преследовать его, как пророчил давно некий святой бабушке Екатерине Даниловне в старом сотниковском доме.

— Я тебе скажу, брат, как юрист! Твоя главная вина перед советской властью — это мятеж казачьего дивизиона. Головы отрубленные могут списать на войну. Но, кроме всего, ты — офицер. А их нет нейтральных. Или — у красных, или — у белых. Серых нет, кроме твоих социалистов-революционеров. В навигацию уедешь в низовье. А там, глядишь, и заваруха эта кончится. Может, закон какой-нибудь примут о непреследовании контрреволюционеров. Надо затаиться и ждать! Хоть это и не по твоему норову, но я предлагаю единственную возможность выжить в предстоящей чистке, — сказал Киприян.

Пока Александр горевал у брата в Ачинске, рабочие и солдаты Красноярского гарнизона численностью около восьми тысяч человек подняли в городе восстание, взяли власть в свои руки и преградили путь Первой и Второй колчаковским армиям. Двое суток они сдерживали натиск белогвардейских войск.

Шестого января одна тысяча девятьсот двадцатого года основная часть колчаковских войсковых соединений в пятьдесят тысяч штыков и сабель была окружена тридцатой и тридцать пятой стрелковыми дивизиями партизанской армии Александра Диомидовича Кравченко и Петра Ефимовича Щетинкина и сложила оружие. Лишь небольшой группе во главе с генералом Владимиром Оскаровичем Каппелем удалось прорваться на восток через Енисей. В ночь на седьмое января одна тысяча девятьсот двадцатого года тридцатая стрелковая дивизия красных вступила в Красноярск.

Александра Васильевича Колчака взяли под охрану двадцать седьмого декабря одна тысяча девятьсот девятнадцатого года чехословацкие войска. Четвёртого января тысяча девятьсот двадцатого года Колчак передал прибывшему в Иркутск генералу Григорию Михайловичу Семёнову всю полноту власти. Вернувшись в Верхне-Удинск, Семёнов восьмого января «создал правительство Российской восточной окраины». Теперь, когда Александр Васильевич Колчак остался «адмиралом без флота», его выдали по требованию восставших рабочих эсеро-меньшевистскому Политцентру, а затем передали Иркутскому большевистскому ревкому. Вместе с ним заключили под стражу и Владимира Николаевича Пепеляева, около двух месяцев тому назад возглавившего Омское правительство. Остальные члены правительства тайно бежали, опасаясь ареста.

Пятнадцатого января Колчака поместили в нижний этаж одиночного трёхэтажного корпуса тюрьмы, находящегося в отдельном дворе, в камеру № 56. Камера без окон, размером восемь шагов в длину и четыре в ширину. У стены — железная кровать. У другой — железный столик и неподвижный табурет. На стене полка для посуды. В углу выносное ведро, таз и кувшин для умывания. В двери камеры, обитой железом, окошко для передач. Над ним небольшое застеклённое отверстие — вольник.

Колчак волновался. Даже его мощный ум не мог объять безмерность катастрофы, ответственность за которую он не хотел перекладывать на других. Пропал аппетит, сон. Тяжёлый кашель распирал грудь до боли в мышцах. Он был подавлен ежедневными многочасовыми утомительными допросами и морально сломлен в процессе дознания. Во время небольших перерывов между допросами он нервно шагал по камере, пытаясь продумать ответы на вопросы следователя.

Прогулки в тюремном дворе были невыносимыми для адмирала. Его освистывали, осыпали бранью, насмешками такие же арестанты, как он. Он просил конвоиров, чтобы его раньше уводили с прогулки. Адмирал не терпел издевательств.

Владимир Николаевич Пепеляев гулял один. Он был спокоен. Он знал, ему грозит расстрел, и морально готовился к нему. Он был всегда чисто выбрит, подтянут и даже весел. У него недавно имелась возможность, как и у других членов правительства, бежать из правительственного салон-вагона, в котором они жили в Иркутске. Но он не мог оставить Колчака и возложить всю ответственность за происшедшее в Сибири за последний год только на него. Он внутренне даже гордился тем, что ему придётся умереть за Россию рядом с таким верным её сыном, как Колчак.

Следствие торопилось. На подходе к городу появились «каппелевцы». Иркутский ревком боялся, что в случае захвата города они освободят Колчака и Пепеляева. Тюремную охрану сменили на красногвардейский караул. Свет в тюрьме гасили в восемь вечера. Из коридоров, освещённых огарками свечей, доносилась брань красногвардейцев, грозивших расстрелами и казнями. Они орали у камер заключённых, но особенно изощрялись у камеры Верховного правителя.

Он затыкал пальцами уши и ходил по узилищу, заглушая голоса стуком сапог.

В тот вечер Колчак услышал привычную суету в коридоре, топот ног охранников, звон ключей. «Неужели за мной?» — подумал он и припал к глазку. Щелкнул ключ в соседней камере, где сидел китаец-палач, ещё недавно казнивший арестованных красногвардейцев. И вскоре мимо камеры Колчака проплыло грустное лицо китайца, сопровождаемого четырьмя конвоирами. Усиленный караул полагался только расстрельным арестантам. Потом всё стихло. Но адмирал так и не прилёг. Он ждал своей очереди. Около полуночи в коридоре снова раздались шаги. Они приближались к его камере. Александр Васильевич услышал у своей двери тяжелое дыхание и знакомый щелчок ключа.

«Это уж за мной!» — подумал арестованный и в открывшуюся дверь услышал:

— На выход!

Он не спеша надел шинель, адмиральскую фуражку. Закашлялся. Поднял воротник шинели. Взял со стола золотой портсигар с папиросами. Постоял, окинул взглядом камеру, будто боялся что-нибудь забыть. Конвоиры с любопытством наблюдали за адмиралом и не пытались нарушить его сосредоточенность. Верховный правитель вызывал у них не только страх, но и уважение. Колчак окинул взглядом четверку конвойных.

— Кто из вас начальник конвоя? — спросил адмирал.

— Я! — ответил крепко сбитый красногвардеец.

Арестованный, глядя ему в глаза, достал из кармана кителя вдвое свёрнутый лист. Это было его последнее письмо возлюбленной Анне Васильевне, арестованной вместе с ним.

— Прошу передать в двадцатую камеру Тимиревой! — и вышел в коридор.

Его вывели в тюремный двор, где стоял американский автомобиль с зажженными фарами. В свете фар Колчак увидел идущего под конвоем Пепеляева. Александр Васильевич поднял глаза на окно камеры, где томилась любимая Анна, и вспомнил её четверостишие:

В осенних днях такая грусть. Прекрасна осень-королева, Что ни пошлет судьба мне — пусть! Приму без ропота и гнева.

…Седьмого февраля одна тысяча девятьсот двадцатого года Александр Васильевич Колчак и Владимир Николаевич Пепеляев были расстреляны в устье реки Ушаковки при впадении её в Ангару. Колчак перед расстрелом выкурил папиросу и со словами: — Пользуйтесь, ребята! — бросил свой золотой портсигар к ногам целившихся в него красногвардейцев. Застегнулся на все пуговицы и встал по стойке «смирно». Было шесть часов утра. Тела убитых спешно опустили в прорубь.

* * *

Александр Сотников вернулся в Томск через месяц после гибели Александра Фильберта. Вернулся, не похожий на себя. Под глазами тёмные круги, тусклый взгляд, невнятная речь. Шарлотта, взглянув, сказала:

— Ты морально опустошён. Тебе нужен отдых. За последние четыре года на твою долю выпало столько вынести, что ни один здоровый человек не осилит. Побудь дома! Не ходи на службу! Приди в себя!

— Нет! Я пойду на работу, займусь любимым делом. И, может, пройдёт эта депрессия, — отвечал Александр.

Отметили сорок дней со дня гибели Александра Фильберта. Помянули, поплакали, вспомнили добрым словом.

— Даже могилки на земле не осталось! — сокрушалась Шарлотта Егоровна. — Бедный мой мальчик! Он так и не успел стать мужчиной.

— Зря ты так говоришь, Шарлотта Егоровна! — грустно сказал отец. — Он стал настоящим мужчиной, потому что определил главным мерилом своей жизни — порядочность. Он ни в большом, ни в малом ни разу не преступил её.

А молодая Шарлотта целовала фотографию в траурной рамке и не верила, что брата нет в живых.

— Смотрю на него и думаю, сейчас застучат по ступенькам сапоги и он, зайдя в столовую, улыбнётся и скажет: «Привет честной компании!»

Александр Сотников достал из саквояжа портупею с наганом и протянул матери:

— Возьмите, как память о сыне!

В феврале Александр Сотников вместе с сотрудником Дирекции маяков и лоций Северного морского пути прибыл в Иркутск для сдачи годового отчёта и получения в окружном интендантстве спецодежды для проведения гидрографических работ в низовье в летнюю навигацию. Сначала они встретились с Иркутским губернским военным комиссаром Я.Л. Янсонсом, который назначил заседание Совета народного хозяйства по вопросу проведения гидрографических работ в низовье Енисея и Карском море. На заседании была одобрена проводимая Дирекцией работа и «признана полезной и заслуживающей продолжения». Приняли решение о командировании Александра Сотникова в Омск, затем — в Москву для получения директив и средств по ускоренному ведению гидрографических работ в районе Северного морского пути.

Не успел Сотников со своим сотрудником покинуть заседание Совнархоза, как Янсонс крутнул ручку телефона и поднял трубку:

— Соедините меня с председателем губчека! Что же вы, товарищ Сербин, бдительность потеряли? На заседании Совнархоза отчитывается ярый контрреволюционер, бывший атаман Енисейского казачьего войска, попортивший нам немало крови в семнадцатом и восемнадцатом годах, а вы спокойно отсиживаетесь в кабинете! Смотрите, чтобы и вы не попали в число контры, Самуил Абрамович!

В трубке послышалось сопение Сербина:

— Мы каждый день, а вернее, ночь, товарищ Янсонс, сажаем партиями контрреволюционеров. Уже тюрьма трещит. Мест нет.

— Не знаете, что делать? Что и с Колчаком! И концы в воду. Сегодня — не суетись! А завтра он будет получать спецодежду в окружном интендантстве. Да не упусти, а то сам сядешь вместо него.

— Я понял! — ответил председатель губчека.

Двадцать шестого февраля одна тысяча девятьсот двадцатого года Александра Сотникова арестовали и доставили в Иркутскую тюрьму в одиночную камеру номер пятьдесят шесть. Он только успел попросить своего сотрудника, чтобы тот передал при возвращении в Томск Шарлотте Константиновне о его аресте.

Инструктор отдела контрразведки Иркутской Чрезвычайной комиссии появился в камере лишь 11 апреля. Худой, вероятно, чахоточный, еврей по фамилии Крейш. Бывший ссыльный, испытавший лишения и унижения, он теперь рьяно допрашивал арестованных, пытался уличить в обмане, но не бил. Его комплекция не позволяла причинять физическую боль арестованным. Зато морально он размазывал по стене любого. Для выбивания показаний он звал в камеру двух дюжих охранников, которые добросовестно делали своё дело. Вот и сейчас, идя в камеру, Крейш нёс под мышкой бланки протоколов допросов, анкеты и несколько листиков дорогой бумаги. Он был рад, что ему доверили вести дело бывшего атамана. У него всегда вызывал интерес ход мыслей незаурядных людей, офицеров Генерального штаба, атаманов, министров, партийцев разного толка. Он нередко говорил, что «любит состязаться в уме с интеллигентными людьми». Коридорный загремел ключами. В дверном проеме показался Крейш.

— Заключённый Сотников Александр Александрович? — спросил он.

— Так точно! — по-военному ответил арестованный.

— С вами буду вести дознания я, инструктор для поручений контрразведывательного отдела Иркутской губернской Чрезвычайной следственной комиссии Крейш Григорий Самойлович. Вы, наверное, догадались, что арестованы за контрреволюционную деятельность в 1917–1918 годах.

— Догадываюсь, если считать уход моего казачьего дивизиона по станицам контрреволюцией. Не было сделано ни одного выстрела.

— Вы, Александр Александрович, не торопитесь с откровением. Наши встречи быстро не закончатся и думаю, вы расскажете мне о всех своих злодеяниях против советской власти! — ехидно сказал дознаватель. — Но прежде всего садитесь за стол и заполните первую часть анкеты для арестованных и задержанных с зачислением за Чрезвычайной комиссией. Обратите внимание на текст, отпечатанный крупным шрифтом. Третья строка анкеты. Читаю: «Заполните и дайте только верные ответы. Лица, давшие неверные показания в анкете, будут подвергнуты строжайшей ответственности». Вы поняли меня, Александр Александрович?

— Понял, Григорий Самойлович!

— Вам, Александр Александрович, между прочим, повезло. В этой камере сидел ваш Верховный правитель Александр Васильевич Колчак. Вот и его, пардон, параша сохранилась. Всего месяц прошёл, как его расстреляли. Так что, камера ещё дышит им!

— А что вы, Григорий Самойлович, о Колчаке так язвительно? Единственный человек, кто попытался восстановить Россию. Но не получилось. Антанта бы давно её растащила на лоскутки, — сказал Сотников.

— У Колчака не получилось? У него не хватило силы воли объединить всё под своё начало, а Ленин смог. Колчак, хоть и был диктатор, но позволил хозяйничать в России и Дутову, и Семёнову, и Корнилову, и Украинской раде. Да всех и не перечислишь. А Россия всю историю держалась на централизме, начиная с Ивана Грозного. Ленин всю Россию держит в одних руках, а потому советская власть дошла уже до Забайкалья. Скоро и Владивосток наш будет. Японцам ни метра не отдадим.

Александр спокойно заполнял анкету. Лишь в одном месте, где следовало указать месяц рождения, он указал год, затем зачеркнул.

Крейш довольно потирал руки.

— Ну, вот! Один документ готов, а протокол допроса я веду сам. Хоть и почерк у меня куриный, но грамотой не обделён. Теперь я сажусь, задаю вопросы, а вы, стоя, отвечаете. И настраивайтесь на долгое стояние на ногах. Может, днями, может, сутками. Мы будем меняться, отдыхать, а вы — стоять, пока не упадёте. И не вздумайте юлить. Найдём мы и свидетелей, и потерпевших, и сообщников. Красноярск уже дал телеграмму. Ждёт вас для расправы.

— Вы меня не пугайте, гражданин инструктор! Я человек военный! Свист пуль для меня привычен! Я удивляюсь, как вы уцелели в такой мясорубке? Нашим и вашим за рубли попляшем! От царя перешли к Керенскому, от Керенского — к Колчаку, а теперь — к большевикам. Люди вашего склада нужны при любой власти. Потому что власть — это насилие! И вы это насилие осуществляете. Вам не кажется, что всё завтра может повернуться? Вчера в этой камере был Колчак, сегодня — я, завтра будете вы! Не боитесь?

— Боюсь! — ответил Крейш. — Поэтому и осторожничаю. Я при батюшке-царе тоже поел тюремной баланды. А теперь не сую, куда попало, как вы свою отчаянную голову. А вообще-то всё возможно, Александр Александрович! Но я сяду после вас, когда всю контру поставлю к стенке. И вам уж точно не придётся злорадствовать по поводу моего поражения!

Он пробежал анкету, шевеля губами:

— Член Томской облдумы, член Красноярского исполкома, атаман, командир дивизиона, председатель гарнизонного Совета. Ой, сколько титулов! А ведь совсем молодой. Жаль губить такую голову. Родился в низовье Енисея. Там моего дядю Янкеля посадили в острог за пустяшное вино и папушу табаку, взятого в лавке Сотникова. Уж не ваша родня держала лавку? Вот тут я с вами и за дядю рассчитаюсь.

Две недели изнурительных допросов то в камере, то в канцелярии следователя, короткие прогулки во внутреннем дворе тюрьмы, скудная пища и никаких вестей из дому тревожили Александра, гасили надежду на скорое освобождение.

Брата Киприяна перевели на службу в Красноярск и вскоре приехавшая туда Елизавета Никифоровна тиранила сына-юриста:

— Если ты не вытащишь Сашку из тюрьмы, я задушу тебя собственными руками!

Жена Киприяна Ангелина Михайловна с возмущением слушала дикие угрозы свекрови и верила, что доведённая до отчаяния женщина способна на всё.

Сотникова стала с годами властной купчихой и держала в кулаке, не хуже покойного мужа, всё инородческое население Хантайской тундры. Стала самодуркой, уверовала, что ей в этой жизни всё дозволено. Она спрашивала Киприяна, кому дать взятку за свободу Александра. Киприян в порыве гнева отвечал:

— Со взяткой ко мне не обращайся! Я юрист и не могу идти против собственной совести, даже если это касается собственного брата. Дело ведёт контрразведка. А она неподкупна при любой власти. И при моей жене веди себя прилично. Не вытаскивай наружу свою купеческую разнузданность. Мне, как сыну, бывает стыдно за тебя.

— Ну, спасибо, сынок, за приют! Я лучше уйду жить в гостиницу, чем слышать твои упрёки!

И в тот же вечер переселилась в дом Кусковой.

В начале мая Сотникова в сопровождении конвойных доставили арестантским вагоном в Красноярск. После иркутской камеры решётчатое окно вагона казалось арестованному большим благом. Он видел свет, людей на полустанках, а проезжая станцию Заларинскую, вспомнил, как лет пятнадцать назад они навестили ссыльного отца. Тогда он наставлял его с Киприяном: «Только не вступайте в конфликт с властью! Проглотит, не пережёвывая!» «Забыл я совет отца, — думал Александр, — или посчитал его устаревшим. А он оказался очень злободневным».

Седьмого мая его, в качестве обвиняемого, уже допрашивал следователь Красноярской губернской Чрезвычайной комиссии по борьбе с контрреволюцией, а восьмого мая — брата Киприяна в качестве свидетеля.

Александру вменялись в вину, исходя из доноса, разговоры о приходе в Сибирь японцев, об отделении большевиками церкви от государства и аресте товарища Ленина.

Александр был взбешён. Он ни с кем не вёл никаких разговоров на подобные темы ни на прогулках, ни в столовой.

— У вас не хватает аргументов для расстрела, что вы собираете всякие доносы лживых подручных? — спросил он у следователя. — Мне стыдно получать расстрел за какую-то выдуманную ерунду. Казаки, узнавши, смеяться будут над вашим правосудием. А что касается доноса относительно моих слов о приходе японцев, упразднении церкви и аресте товарища Ленина, то заявляю, это — чистая ложь.

— Я готов вам поверить, Александр Александрович, но протоколы допросов участников казачьего мятежа и торгашинцев, проведённых сразу после вашего ухода с дивизионом, говорят о другом. Там есть показания ваших казаков Безова, Шахомоданова, семинаристов Мащенко, Роббока, протодьякона Устина и других. И все они не в вашу пользу. Но, даже и без свидетелей, организованный вами мятеж заслуживает исключительной меры, — ответил следователь.

Киприян Сотников просил следователя смягчить вину брата, убрать из дела прямые, ничем не подтверждённые, улики и уверял, что Александр принесет пользу России:

— В настоящее время я считаю его не опасным для советской власти. Наоборот, как специалист, знающий условия Туруханского края, он может быть полезным для республики, взявшись за обеспечение Усть-Енисейского порта норильским углем.

Но следователь был неумолим.

— Вы же юрист, Киприян Александрович! А предлагаете мне пойти на нарушение, на изъятие из дела материалов. Вы бы сами согласились пойти на такое?

— Нет! — ответил Киприян Александрович и добавил: — Ну что ж! Тогда что заслужил, то и получит! Против совести я не пойду!

Свидания разрешались один раз в месяц.

Мать пришла, принесла Александру чистое бельё, кусок мыла, буханку хлеба, два куска сала, сахара, баранок и три малосольных сига. Жаловалась на Киприяна, что тот не хочет помочь. Была обозлена, что в низовье сворачивается торговля, купцов высылают в Красноярск, Енисейск, отбирая дома, лавки, лодки, снасти. Теперь обеспечивать товарами северян будет какое-то казенное объединение. Его ещё не учредили, а купцов выпроваживают.

— И дядя Иннокентий, и я собираемся на будущую навигацию в Красноярск. А медь и уголёк наши — плакали. Заберёт государство залежи и копейки не заплатит.

— Не жалей, мама! Лишь бы польза России была. Николай Урванцев — парень хваткий! Докажет, что там, в недрах тундры, лежат несметные богатства. Только всё будет без меня.

— Чем они тебе грозят, сынок? — спросила мать.

— Расстрелом, мама! Я к этому готов! Страх из меня ушёл.

Елизавета Никифоровна сидела и молча смотрела на сына. На лице не было ни жалости, ни сострадания к нему. Потому что она не представляла, что её сын, её Сашка, её гордость, может умереть в этом мрачном застенке.

— Да неужели тебя никто не сможет защитить? Раньше ты был нужен всем в этом клятом Красноярске: и Совдепу, и военному гарнизону, и Томской областной думе, и Енисейскому казачеству. А теперь и слова некому за тебя замолвить. Помнишь, покойный дед Збигнев говорил, что Родина быстро забывает преданных ей сынов.

— Ладно, мама! Не я один такой. Сейчас сотни тысяч кладут головы на плаху, не ведая во имя чего! А некоторые бежали за кордон. Предали Россию, лишь бы себя спасти. Совесть им судия — этим трусам.

— Время! — напомнил надзиратель.

— А с Киприяном помирись! Он бессилен что-либо сделать!

Обнялись. Теперь у матери покатились слёзы.

Через неделю приехала Шарлотта с сыном. Киприян договорился с надзирателями о её свидании. Ожидая встречи с Шарлоттой и сыном, Александр написал письмо Урванцеву, чтобы передать с женой.

Шарлотта заплакала, увидев постаревшего, осунувшегося мужа. Эраст сел на колени и гладил двумя пальчиками шершавую щеку отца. Александр молчал, ком стоял в горле, подкатывали слёзы.

— Не удалось нам, Лотточка, продлить нашу любовь! Как быстро угасло, казалось, ярко вспыхнувшее счастье, счастье упоения жизнью! За короткую жизнь я усвоил её достоинства и пороки, быстро повзрослел благодаря неспокойному времени. Двадцать третьего мая будет принято постановление Красноярской губернской Чрезвычайной комиссии. Я не жду помилования, поскольку делал всё во имя России.

Он замолчал. Спазмы перехватили горло. Слёзы сбегали по щекам и с подбородка капали на голову сына.

Шарлотта всхлипывала:

— А, может, обойдётся, Сашок! Может, тебя помилуют и заменят смертную казнь тюрьмой. Я буду ждать тебя всегда, только ты не уходи из жизни.

— Я, Шарлотта, смерти не страшусь. Не жизни жалко. Жалко незавершённых дел. Я не транжирил отпущенное мне время. У меня не было ни одного бесцельно прожитого дня, кроме этих восьмидесяти, проведённых в тюрьме. Я уйду с надеждой, что моё дело продолжит Урванцев. Низкий поклон папе и маме. Прошу прощения у них, у тебя и у Эраста, если я что-нибудь сделал не так. А это, — протянул он письмо, — отдашь Николаю Урванцеву.

Он не обнимал ни сына, ни Шарлотту. Он просто повис на них и дрожал телом, не в силах произнести ни слова.

* * *

В поезде она развернула вдвое сложенный листок:

«Дорогой Николай!

Ты нейтральный человек, каких мало сейчас в России. Ты смог сохранить полное безразличие к царской, к Временной и нынешней властям. Это спасло тебя от душевных колебаний, внутренних разногласий, патриотических побуждений и помогло выжить в смутное время. Дело, которое мы начали с тобой, не должно умереть. Надеюсь, ты продолжишь его и заставишь работать норильские залежи на благо России. Живи долго и за меня!

Прощай! Твой Александр Сотников.

20 мая 1920 года».

От автора

Нелегко прощаться с героями, проживши с ними почти сто лет их сложной и ещё не до конца понятой мною жизни. Но всему приходит конец. Я оставляю часть своей души на страницах этого романа, хотя они не отпустили меня до сих пор, да, вероятно, и не отпустят до конца дней моих. Хочу коротко сообщить читателю о немногих из тех, кто пережил Александра Сотникова.

Киприян Александрович Сотников тяжело перенёс казнь брата. В тридцатые годы его перевели из Красноярска в Москву, где до середины шестидесятых годов прошлого века служил сначала в Наркомате, а затем — в Министерстве юстиции СССР. Умер и похоронен в Москве.

В одной из статей о Сотниковых автор Анатолий Львов, со ссылкой на воспоминания их родственницы Л.Н. Чупровой, предполагает, что Киприян, будучи юристом, не только не помог Александру во время его ареста, но и оговорил его. Я читал протокол допроса Киприяна Александровича в качестве свидетеля по делу брата, где ощущается попытка обелить Александра, сказать, что в 1918 году он уже отошёл от политики и занимался научной работой. Хотя в то время он был членом Сибирской областной думы, возглавлял Военный совет и разрабатывал программу создания Сибирской армии. Как видно, Киприян скрыл от следствия ряд фактов, могущих скомпрометировать Александра в глазах Чрезвычайной комиссии по борьбе с контрреволюцией.

Что касается версии об уходе Александра в армию Колчака по настоянию матери, то это тоже не совсем верно. Александр ушёл в армию по «студенческому призыву» в декабре 1915 года, когда будущий Верховный правитель ещё служил на флоте и не помышлял стать военным диктатором России.

Шарлотта Константиновна Сотникова-Фильберт до конца жизни оставалась одна, скромно проживая на улице Бульварной в городе Томске и умерла в 1947 году. Сын Эраст заболел и умер вскоре после расстрела отца.

Умер малолетним и сын Киприяна Александровича Сотникова — Александр.

Дядя, Иннокентий Киприянович Сотников, с младшей дочерью Еленой переехали в Енисейск, где учились его старшая дочь Мария и сын Николай. Дальнейшая судьба неизвестна.

Николай Александрович Иванов, двоюродный брат Александра Сотникова, стал юристом, работал секретарём народного суда в Туруханске, затем в Игарке, а перед войной — следователем в Куйбышеве. Ушёл добровольцем на фронт и погиб под Вязьмой.

Сестра Александра Александровича — Екатерина закончила в Томске гимназию и учительствовала в одной из школ Красноярска. В тридцатые годы на неё были гонения, как на «сестру атамана». Её даже уволили из школы. Она написала письмо в Москву на имя И.В. Сталина. Ответ не заставил себя долго ждать: её восстановили на работе и больше не трогали до ухода на пенсию.

Братья Ивановы в двадцатые годы переехали с семьями в Енисейск, а Елизавета Никифоровна — в Красноярск, где жила с дочерью Екатериной. Нередко у них бывал бывший ординарец Сотникова Иван Перепрыгни и просил деньги, золотые украшения, будто бы для освобождения Александра, работающего где-то далеко в тайге. Проходило время, снова приходил Перепрыгни, выманивал у купчихи ценные вещи и уходил. Но Александр так и не появился. Иван обманным путём обобрал Елизавету Никифоровну, лишив всех средств существования. В 1945 году Екатерина похоронила мать на одном из красноярских кладбищ, завернув тело в марлю. На покойную просто нечего было одеть.

Анна Васильевна Тимирева после гибели адмирала прожила ещё пятьдесят пять лет, из них сорок в тюрьмах, лагерях и ссылках, лишь на короткое время выходя на волю. Умерла двадцать первого января одна тысяча девятьсот семьдесят пятого года, оставив стихи, посвященные Колчаку:

Полвека не могу принять —

Ничем нельзя помочь,

И всё уходишь ты опять

В ту роковую ночь.

Но если я ещё жива

Наперекор судьбе,

То только, как любовь твоя

И память о тебе.

Николай Николаевич Урванцев прожил долгую и интересную жизнь. Он завершил работу по открытию норильских залежей и рекомендовал их для промышленного производства. Стал доктором наук. На его глазах вырос гигант цветной металлургии — Норильский горно-металлургический комбинат. Умер в 1985 году. Его прах захоронен в Норильске.

Сурово обошлась судьба с Александром Александровичем Сотниковым. Советская власть лишила его не только жизни, но и достойного места в истории Сибири. Работники архива университетского музея сотниковской «альма-матер» ни слова не могли сказать о первооткрывателе Норильского меднорудного месторождения. Не имеет никакой информации о нем и Томский областной краеведческий музей. И только в государственных архивах Красноярска и Томска, в запасниках таймырского окружного краеведческого музея я нашел документы о жизни и деятельности Александра Александровича Сотникова. Они помогли мне вернуть из забвения имя незаурядного человека, сыгравшего свою роль в истории Сибири двадцатого века.

Его реабилитировала 31 марта 1998 года прокуратура Красноярского края на основании закона Российской Федерации «О реабилитации жертв политических репрессий».

Примечания

1

Одынтра — шкура старого оленя.

2

Пыж — шкура теленка.

3

Выпорток — шкурка олененка-выкидыша.

4

Ливер — трубка для подсоса из бочки вина.

5

Папуша — связка сухих табачных листьев.

6

Товарищ министра — заместитель министра.

7

Авантаж — прибыль, доход.

8

Стачка — круговая порука в нечистом деле.

9

Фарисеи — лицемеры.

10

Нагалище — чехол для ружья.

11

Зароды — стога сена.

12

Литургия — торжественное богослужение.

13

Оцинжаете — заболеете цингой.

14

Пролокчить — пометить бревна зарубками.

15

Утермановские печи — кирпичные печи с железной облицовкой снаружи для обогрева помещения.

16

Восприемник — крестный отец, восприемница — крестная мать.

Content

Юрий Градинаров
Сыновья

Часть 1 СЫНОВЬЯ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Часть 2 ВНУКИ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

От автора

Примечания