Джек Гельб

Сброд

Во внутреннем оформлении использована иллюстрация: © karlovserg / Shutterstock.com Используется по лицензии от Shutterstock.com

В оформлении авантитула использована иллюстрация: © rudall30 / Shutterstock.com / FOTODOM Используется по лицензии от Shutterstock.com / FOTODOM

Иллюстрация на переплете и форзацах – pips

© Джек Гельб, 2024

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

Сброд – сущ.

Устар. группа случайно собравшихся людей.

Устар. случайное и беспорядочное соединение, сочетание чего-либо.

Собир. перен., презр. преступные, морально опустившиеся, антиобщественные элементы.

Глава 1

Подсолнухи

В горячем воздухе дрожал след холодных чернил. Они самые стойкие. Солнце уже выжгло все, кроме бледно-голубого следа. От целой гармонии четырех основных красок на пыльном баннере остались только голубые тени. Угадывалась реклама строительных материалов. Баннер давно надо снять, но что вешать взамен? Пусть висит себе, есть же не просит. Что-то лучше, чем ничего.

Сонные глаза только-только привыкали к свету. Первое, за что они уцепились, – выцветший баннер. Аня не спешила вставать, хоть тело и затекло. Босые ноги уперлись в стекло окна машины. За ним плыло высокое-высокое небо, далекое, как мечта, светлое, как смех до слез.

Сев в машине и тихо поскулив, Аня размяла шею. Мама за рулем бросила взгляд-искорку в зеркало заднего вида. Черные раскосые глаза сразу оживили белое, широкое, бледное лицо с большими скулами. Вороная тяжелая коса лежала на плече, тянулась до самого пояса. Аня перебралась вперед и стала смотреть на далекие лужи-миражи, которые исчезали каждый раз, стоило лишь к ним подъехать.

Дорога тянулась с ее полуденными призраками, и из-за горизонта показалась заправка. Мама свернула, заглушила мотор, стала искать кошелек. В бардачке лежали документы на имя Рады Черных, бумажная карта, заляпанная сладким сиропом, пакет семечек вперемешку с шелухой. Пришлось еще немного повозиться, чтобы найти кошелек, завалившийся под водительское кресло. Проверив наличку, Рада вышла из машины. Порывы дрожащего горячего воздуха обращали длинную юбку черным пламенем. Мама сутулилась, и на округлой белой спине выступали бугорки. Резкое солнце подчеркивало каждую выпирающую косточку, особенно когда женщина нагнулась за пистолетом, чтобы заправиться. Аня сидела и наблюдала. Из белой двери вышел мужик с отупевшими рыбьими глазами. Он что-то хлюпал толстыми губами. Его затылок, покрытый складками жира, блестел от пота. Рада односложно ответила, расплатилась, села за руль. Толстяк не уходил, стоя прямо напротив маминой «Волги». Толстые губы сплюнули остаток сального остроумия, и только тогда местный хозяин пошел обратно в свою белую будку с грязным стеклом.

– Голодная? – спросила Рада, заводя машину.

– Нет. Дашь десять рублей? – спросила Аня и кивнула на туалет.

– На.

* * *

До дома оставалось минут двадцать. Полчаса, если сбавить скорость. Мимо проносились поля. Пустые чередовались с пышными рядами подсолнухов, пшеницы.

– Почему ты не поела? – спросила мама.

– Я же сказала, – ответила Аня, продолжая вытирать кровь с рук влажными салфетками. – Я не голодная.

Рада улыбнулась.

– Мы всегда голодные, – ответила она.

– Не настолько, чтобы жрать такое, – поморщилась Аня.

* * *

Рада взяла желтый одуванчик, разъединила стебель на три тоненькие полоски, надела сердцевиной на тонкий прутик.

– Прямые? – спросила мама. – Или пусть вьются?

– Вьются! – ответила Аня.

Рот девочки был набит конфетами. Пять минут назад она вернулась из деревенского магазина и набрала конфет с самыми красивыми фантиками, какие только можно найти в здесь, в Воронцовке. Рада опустила стебелек, разделенный на «пряди», в лужу, и у самодельной куколки тут же появились кудряшки. Аня стала обматывать прутик фантиками как учила мама: чем пышнее, тем лучше.

В этом саду строился целый мир: с королевой, придворными, с проклятыми ущельями, священным деревом – Аня очень любила огромное дерево орешника, самое крепкое во всем саду. Можно устроить дождь в любое время. Аня брала лейку, шланг, залезала повыше, даже выше какого-то провода (который вроде как нельзя трогать, но сколько ни трогай, ничего страшного не случилось). От спиленного толстого сучка остался отличный крючок, на который так удобно вешать лейку. Оставалось только спуститься вниз, открыть скрипучий кран, присоединить старый шланг. На пыльной резине появились трещины, как морщины. Какое-то время Аня думала, что шланг живой.

На участке был погребок. Снаружи он выглядел неприметно – побеленный домишко, как будто ему так и не хватило сил вырваться из-под земли. Домик-гриб, большая часть которого была скрыта там, под землей. Рада страховала дочь, пока та осторожно ступала по старой лестнице вниз. В тихом полумраке покоились бутыли смородинового вина. Когда Аня впервые попробовала, она почувствовала резкий вкус кислятины.

– Может, потом распробуешь, – пожала плечами Рада.

Мама отпила пару глотков, с полнотой чувств просмаковав.

* * *

Море беспокойное, купаться не хотелось. Если еще зайти в воду – нормально, но как высунешься, ветер окатит так, что вмиг пойдет гусиная кожа. Чтобы не мерзнуть от сильного (пускай и теплого) ветра, Аня вообще в воду не заходила, а значит, ни полотенец, ни сменной одежды не брала. Зато взяла бидон из-под молока с подсолнухами. Девочка собирала такой большой букет, какой только могла, а когда горлышко не вмещало больше ни одного цветка, Аня посыпала букет сверху желтыми лепестками.

– Так они еще более солнечные! – говорила она, забирая бидон.

Ясное дело, лепестки слетали по дороге. Аня ставила цветы, заставляла камнями, чтобы ни ветер, ни прибой не свалил. Каждый раз их встречала еще с улицы полоска желтых лепестков.

– Да, мы идем правильно! – радостно заверяла маму девочка, когда это, впрочем, и без того было очевидно.

Проходил день, два, иногда неделя. Аня приходила проверить свой бидон. Подсолнухи стояли грустные и поникшие. Иногда и вовсе ни сухих стеблей, ни даже самого бидона.

Аня все равно приносила цветы. Однажды лепестками выложила странный узор. Мама брела по берегу и прислушивалась к морю, чайкам, ветру.

– Что это? – спросила Рада, с любопытством разглядывая выложенный неровный пунктир.

– Это азбука морзе.

Это не была азбука морзе, Аня ее не знала. Рада улыбнулась, погладила дочь по голове, и они продолжили гулять вдоль моря.

* * *

До магазина идти минут двадцать. Аня любила ходить за покупками. Пыльная каменистая дорожка тянулась вдоль пустыря, где на углу обычно паслись две козы. Абрикосовое дерево цвело ни для кого. Потом эти ничейные плоды падали на ничейную землю. Козы не ели абрикосов.

День выдался особенно жарким, и Аня взяла себе мороженое. Через несколько минут все руки уже были в липком эскимо. Вторую половину пути Аня заметно ускорила шаг и шустренько добралась до калитки. Дверь была открыта. Затворив за собой, Аня кинула пакет в прихожую домика и побежала мыть руки.

У крана сгорбилась Рада, отмывая подол черной юбки. Из выжатой ткани хлынула вода с кровью.

– Черный Пес? Это был Черный Пес? – спросила Аня, подбегая к воде и отмывая руки.

– Нет, милая. – Рада набрала в ладонь воды, вылила себе за шиворот, растерла шею и отошла в сторону. – Будь это Черный Пес, ты бы увидела издалека фейерверк.

Тень орешника пятнышками скользила по бледной коже, смоляным волосам.

– Сейчас же день. – Аня прищурилась, глядя прямо на солнце до боли в глазах.

– Все равно увидела бы, – усмехнулась Рада. – Нет, это был какой-то упырь из Чертова Круга. Как обычно, хотят, чтобы мы вернулись. Думают, мы тут без них голодаем.

Аня отвела взгляд. Красные пятна забегали прямо перед носом, куда ни посмотри. Аня потерла глаза.

– Понятно, – тихо добавила она.

Рада поджала губы и вздохнула. Подойдя к дочери, мать опустилась на корточки.

– Прости. – Рада заглянула в глаза. – Прости, что ты здесь скучаешь. Здесь ни днем, ни ночью не бывает фейерверков, вместо диких зверей – несчастный плешивый тигр в ростовском зоопарке. Мне жаль, что здесь так тихо и поют разве что цикады по ночам да морской прибой иногда доносится или заладит горлица. Но поверь, солнышко мое, тут лучше, лучше расти здесь, чем среди тех тварей.

– Но я уже выросла, – осторожно, но четко произнесла Аня.

Рада печально улыбнулась, кивнула.

– Я знаю, – ответила она и поцеловала дочь в лоб.

* * *

Вечером накрыли пышное застолье. Такое всегда бывало после незваных гостей. Аня завязала глаза шарфом. Впрочем, она все равно бы не подглядывала. Скорее, Ане просто нравилась и эта часть игры. Более того, мама сохранила много платков и шарфов еще из Чертова Круга. Ане нравилось разглядывать узоры, трогать ткань, смотреть, как она летает. Рада показывала, как от одного взмаха парео ткань превращается на миг в птицу. Зачарованные ткани погружали в черноту, в которой лучше раскроются новые ароматы. Аня всецело отдавалась окутывающему уютному мраку, гадая, что же будет на этот раз. Она вдыхала аромат, закрыв платком глаза. Ноздри щекотал цитрусовый аромат.

– Лайм? – спросила Аня.

– Верно, – ответила Рада.

Пряность, горечь, цветы, свежесть моря, дымность проплывали один за другим, как караван откуда-то издалека, оттуда, где восходит солнце. Сегодня Аня наконец-то распробовала смородиновое вино. Окутанная ветрами со всего мира, с цветущих полей, знойной степи, душного алжирского базара, Аня уснула крепко-крепко.

Спала так долго и без кошмаров в гамаке с мамой. Когда глаза закрылись, была тихая ночь, как открылись – грибной дождь. Он барабанил по листьям винограда, стекал струйками. Редкая капля все же проскальзывала и к ним в гамак. Аня прижалась к маме, слушая ровное биение сердца.

* * *

Джинсы были велики – Аня наступала старыми черными вьетнамками на пыльный край. На узкой талии ремень держал джинсы, собранные складками. Желтый топ оставлял открытым живот, через который виднелся давно заживший шрам. Мама смотрела именно на него.

– Ань. – Рада отложила сумочку на тонкой золотой цепочке.

Дочка послушно села рядом с мамой и внимательно смотрела в глаза. Рада глубоко вздохнула, убрала прядь за ухо Ани, взяла ее за руку.

– Про Чертов Круг, – наконец произнесла мать.

Аня кивнула, готовая слушать.

– Ты действительно уже выросла, – признала Рада со светлой грустью в голосе. – Просто хочу, чтобы ты знала. Чертов Круг сожрет все. Он сожрал мою жизнь, мою любовь. У меня осталась только ты, солнышко. И то лишь потому, что я вовремя вырвала нас оттуда и сбежала. Захочешь – приходи в Чертов Круг. Захочешь остаться – хорошо. Но ноги моей там не будет. Проклятое место. Там нет ничего, кроме голодного сброда.

– Мне очень жаль! – Аня крепко обняла мать.

До города они ехали в тишине. Засыпающие поля безмолвно проносились за окном.

В Ейске уже загорелись огни. На входе в Парк Поддубного Рада остановилась, прищурила черные глаза, всматриваясь в одну из десятка афиш. Аня шла впереди и, обернувшись, увидела мать, но доска объявлений стояла к ней обратной стороной. Аня смогла лишь прочитать по губам два слова: «Адам» и «осень». Рада сорвала афишу, сложила, затолкала к себе в сумочку.

Так Аня стала ждать осени, не представляя, что их всех ждет.

* * *

Есть что-то обреченное в затихших местах. Не тех, которые были молчаливы и хмуры изначально, а тех, что запомнились шумными и по-праздничному суматошными. Аня помнит: когда впервые сошла с поезда, наступила на раскаленный кирпич перрона. Она заслышала крик птиц еще в дороге и тут же припала к окну. Здоровые пернатые ублюдки жадно сбивались в кучу, клюя наперебой жирный чебурек, глотая вместе с тем и промасленную бумагу. Сумеют ли они охотиться в дикой природе или уже безнадежно откормлены подачками? Крылья вздрагивали, поднимались и опускались с громким хлопаньем, пока клювы орали и жрали, клевались и рвали. Люди выходили из поезда, вываливая на перрон привезенные вещи и шум. Как много шума, который присущ всему живому. Зачем им столько? Неужели боятся приехать в другой город и не найти там криков, ругани, беготни, бьющегося звона, гулкого эха, лязга, скрипа, храпа, рыка, клацанья, воя? Этого-то добра везде навалом. Но сила привычки – видно, хотят шуметь, как привыкли. Пока что таможня не проверяет шум, и можно везти сколько угодно и самого разного.

Аня стояла, грызла семечки и слушала, как вдалеке плещется море. Ночной перрон притих. Птиц мало, а те, что были, держались поодаль. Как будто пернатые понимали, что нечего клянчить: Аня не собиралась никого кормить. Пусть сами ищут рачков среди мусора на пляже. На побережье всегда много тварей, чтобы поживиться.

О чем шепчутся черные волны? Не о звездах – в эту ночь их не видно, как и луны. О грязном глиняном дне и говорить нечего, как и о побережье. Бычки, жестяные банки, песок, камни и падаль. К летнему сезону может, и расчистят, но и замусорят больше. По мертвым рыбам ползает всякая членистоногая нечисть. Эти твари и летом никуда не денутся.

Зимний воздух делал лето каким-то несбыточно далеким. Аня стояла далеко от края, но холодный блеск рельс манил. Сначала показалось, что где-то заело жестяную дверь. Аня обернулась на полотна дверей. Металл был весь в кроваво-ржавых укусах морских ветров. Нет, это не скрип. Подняв взгляд, девушка все больше внимала хрустальному плачу и шла на него. Она остановилась у самого края платформы. Пролет разделял ее и одинокого скрипача. Ближайший фонарь находился достаточно далеко, чтобы музыкант отбрасывал длинную тень. Он был сосредоточен, не раскачивался, как часто видела Аня в кино или на улице. Создавалось впечатление, что лицо не выдавало экспрессии. Ане сложно представить этого человека громко смеющимся над шуткой про дерьмо. Неискренний он какой-то. Волосы и сухая кожа были одинакового блекло-желтого оттенка, большой чуть выпуклый лоб, редкие светлые брови. Черные сапоги, какие Аня часто видела у рыбаков и лесников. Длинная куртка темно-серого цвета. Руки, слишком белые и узкие для грубого и неряшливого образа, воспринимались не как часть тела, а как аксессуар, который не шел ко всему прочему. Не шла ему ни скрипка, ни музыка. Мелодия осторожно царапала воздух и тут же оплакивала нанесенные раны. Все вместе настолько нелепо и не вязалось одно с другим, что не отвести взгляда. Что точно шло скрипачу – сцена. Пустая и холодная, для которой время еще не настало или уже прошло.

Скрипка смолкла. Снова стал различим шум далекого моря. Аня скрутила пакет семечек и пару раз похлопала ладонью по запястью. Музыкант шевельнулся и поднял взгляд. Черные глаза без ресниц уставились на Аню через пролет. Смычок резко смазал по струнам, будто бы перерезал горло. Скрипку вырвало таким неблагозвучным воплем, что Аню передернуло. Музыкант медленно опустил инструмент и глядел на единственную слушательницу не мигая. Аня пошарила по карманам куртки. Желание хоть чем-то наградить музыканта жгло сердце. Как назло, в карманах ничего, кроме полупустого пакета с семечками. Аня скрутила пакет, бросила взгляд на музыканта и показала жестом, что вот-вот кинет. Скрипач решил не проверять, блефует ли случайная поклонница, опустил инструмент в чехол на землю и приготовился ловить. Короткий замах, и Аня кинула пакет. Сухие белые пальцы сжали целлофан, заставив его глухо вздохнуть. Неизвестно, что ожидал увидеть в пакете, но, очевидно, не настолько оценивал собственный труд. Больше или меньше – неясно. Он просто снова уставился на Аню.

В голову закрались сомнения: а не сделала ли она глупость? Вежливее просто пройти. Если бы он искал подачек, не приперся бы на пустой вокзал. Еще пара секунд, и Аню всерьез охватил стыд, но скрипач взял пару семечек, улыбнулся и принялся грызть, сплевывая шелуху. Аня с облегчением выдохнула, снова поаплодировала (теперь уже по-человечески, руки-то свободны). Тонкие губы скрипача скупились на улыбку, но что-то вполне добродушное заиграло на его лице. Аня тоже улыбнулась, да так широко, как не посмела бы улыбнуться еще пару лет назад. Щербинка, круто выдающиеся вперед несимметричные клыки не давали остальным зубам встать ровно. В итоге все шло вкривь и вкось, и Аня как будто забыла об этом переживать, и даже будь возможность, не стала бы ничего менять. Язык, губы, голос и манера говорить – все уже приспособилось к этому разнобою. Если бы все по какой-то чудесной причине встало бы на свои места, Аня привыкала бы слишком долго, а может, не привыкла бы вовсе. Главное, что улыбнулась она широко и искренне, махнула рукой скрипачу и пошла дальше вдоль платформы.

С каждым шагом она отдалялась телом и мыслями от одинокого скрипача и только через минуту заметила, что стоит у самого края. Метнувшись в сторону от платформы, Аня выдохнула с облегчением. Кожа ощутила поток холодного ветра, точно прямо перед ней проехал поезд. Пустой пролет лишь молчаливо блестел рельсами, по которым колеса застучат уже после восхода солнца. Ане нравилось говорить не «завтра», а «после восхода солнца». Какой смысл у этого «завтра»? Особенно ночью от него только путаница: «завтра» – в смысле через полчаса, как пробьет полночь? Или «завтра» уже имеется в виду через день? Мир в полночь и мир после полуночи не отличить. Никто не увидит, что завтра наступило, если не пялиться на часы. С солнцем не так. Ане слишком хорошо запомнилось, что все не так плохо, пока ты веришь, что солнце снова взойдет. Девочка вцепилась за эту истину всем сердцем, толком не разобравшись в ней, но всякий раз, когда можно сказать «после восхода солнца», говорила именно так.

Итак, осталось совсем немного до восхода солнца, и Аня пошла к маме.

* * *

Как будто Аня держала обрывок времени в руке. По клочку нельзя сказать, как она тут очутилась.

Пахло свежескошенной травой и морем, которое недалеко отсюда плескалось – грязное, с глиняным дном. Что-то не давало покоя. Это не похоже на страх невообразимого и жуткого. Скорее, поиск в кромешной темноте на ощупь чего-то важного, чего в панике не назовешь по имени. Как только рука наткнется на выключатель и свет озарит комнату, на ум придет объяснение, что и зачем искал, но пока слишком рано. Тьма не рассеивалась, воздух зловещ, пуст, холоден.

«Почему так тихо?» – подумала Аня и выглянула в окно.

Летняя ночь, а цикады молчат. Аня стояла на коленях перед пустым креслом.

– Мам? – вместо слов вырвался надрывный хрип.

Аня залилась кашлем, ударила себя в грудь, чтобы освободиться неведомо от чего, но не выходило. Нос щипало от едкого, неживого и губительного запаха. Сырой и тяжелый, он тошнотворно кружил голову. Аня поднялась на ноги, сделала пару шагов, едва не грохнулась, вовремя вцепилась в стол. Кувшин с сухостоем не шелохнулся, ни один листик не вздрогнул.

Нужно добраться до свежего воздуха. На крыльце Аня не смогла вздохнуть, удушающий приступ лишь сильнее сжимал горло. Мамы нигде нет. Ни в доме, ни в саду не осталось ни звука сердца, ни запаха. Аня обхватила себя, подбородок задрожал. Бестолковые попытки кричать о помощи превращались в тихий хрип. Сад беззвучно покачивал ветви ореховых деревьев и старой голой вишни, но Аня не чувствовала ветра. Пугающе громкий стук собственного сердца гудел в висках. Отчаянная жажда свежего воздуха завладела разумом и телом. Пробил озноб, ногу свела судорога. Аня оступилась и упала на каменную плитку, разбив колено. Хоть и выступила кровь, ничего не болело. Аня просто лежала на земле, сжимая кулаки из последних сил, но пальцы не поддавались. Глаза закрывались сами собой.

Шаги раздавались со стороны брошенного виноградника, захваченного бурьяном. Вот, оно уже топает по дорожке из каменной плитки, волоча по земле что-то грохочущее и тяжелое. Удар сердца, еще один. Нет, точно не сердце гостя с виноградника – сгусток холода и пустоты не издает ничего, кроме запаха промозглой тайги. Он скрипит, как морозные сосны.

Что, если сердце способно предчувствовать, что это последний удар? Что-то отчаянное и пылкое надорвалось, и все тело пронизывал жар. Аня перевернулась на спину, попыталась пошевелиться, но все тело разморило, а в глазах стояла пелена. Рот пытался уловить воздух, хотя бы глоток, но вокруг так пусто. Ничего, кроме запаха тайги и гнилой топи.

Жар становился невыносимым. Аня обезумела от боли и молилась, чтобы уже наконец сгорело дотла все, чем она способна чувствовать, все тело, душа и разум, пусть уже исчезнут. Аня мечтала, чтобы это уже закончилось, затихло. Пусть остынет, пусть больше не будет ни единого вздоха. Если это единственный способ унять агонию, которая пожирает изнутри, грызет кости и плавит виски, – пусть все закончится.

Тот, кто пришел из виноградника, остановился. Аня видела жилистые ноги. Колени гнулись в обратную сторону, редкая черная шерсть свисала клочьями. На земле лежал серп и блестел в отблесках луны. Свет казался таким чистым, исцеляющим. Она хотела окунуться, причаститься его, припасть к этому холоду и омыть в нем горящие раны. И вот лунный серп поднялся вверх, предвещая вымоленное избавление, ведь через миг адская симфония жара и безумия стихнет.

И точно назло по раскаленному сознанию резанул чудовищный звук. Не похожий на рык или вопль – такое вообще издать живому существу не под силу. Похоже на рокот грома поначалу, а через мгновение сорвался в свист бури. Серп лязгнул о камень, и лунный свет разбился. Осколки все еще покачивались на земле, когда разум медленно прояснялся.

Вдох больно расширил грудь, воздух, точно соль рану, полоснул легкие изнутри. Из носа пошла кровь, но у Ани не хватало сил вытирать. Зубы стучали, колено и локоть вопили неистовой болью при малейшем шевелении, ребра не давали спокойно вздохнуть.

– Дыши, – раздался голос рядом.

Взгляд прояснялся. Осколки лунного света таяли, издавая тихое шипение. Ане хотелось схватить их, не дать им исчезнуть: вдруг в них еще осталось то звонкое волшебное свечение, вдруг они помогут исцелиться? Протянув руку, она жадно вцепилась в тот, до которого смогла дотянуться. Он въелся в кожу, и то место, где должна была появиться рана, будто растворилось в иной реальности. Ладонь больше не ощущалась как часть тела, как плоть, которая может страдать и причинять страдание. Она хотела большего, хотела причаститься этого света, из которого пили лучезарные плоды, разбросанные по земле. Аня взялась крепче за осколок и попыталась проглотить, когда чья-то мертвенная хватка вонзилась в запястье. Рука невольно выронила осколок, но волшебный свет все еще слепил глаза, а на губах оставалась холодящая сладость. Не чувствуя в полной мере своего тела, Аня облизала губы, чувствуя, как эти несколько капель благословенного нектара возвращают ее к жизни. Вернее, к тому, что она до этого мгновения называла жизнью.

Свет тускнел, отдалялся, или отдалялась она сама. Спина прислонилась к грубой холодной поверхности. Прежде чем Аня вновь попыталась сделать новый вдох, студеная вода окатила лицо. Тело не поддавалось воле, но она уже могла оглядеться по сторонам. На футболку капали вода и кровь. Боль обгоняет мысли. Она закрыла рот руками, чем причинила себе еще больше мучений. Тут же сплюнула наземь. Кто-то был рядом.

Когда Аня подняла взгляд, увидела знакомое лицо. Тот скрипач с перрона. Темные глаза блестели, как будто высшие силы ковали и ночное небо, и эти глаза. Он еще переводил дыхание, оттого оскал выглядел еще более устрашающе. Он опустил на край колодца, к которому прислонил Аню, жестяное ведро. Раздался звон. Все звуки не походили на себя: далекое море, деревья, биение сердца, цикады, скрип сосен, плеск воды в глубоком колодце. Все звучало не так, как должно, все неправильно. Воздух вел себя так же, как кривое зеркало поступает со светом.

Пока Аня пыталась игнорировать вновь вспыхнувшую во рту и руке боль, незнакомец обернулся на виноградник. Лицо исказило презрение. Он принюхался и тихо прошипел себе под нос. Аня снова сплюнула и зажала себе рот. Озноб вернулся и пробрал с новой силой. Когда послышался стук зубов, незнакомец обернулся и встревоженно осмотрел Аню. У него был взгляд человека, совершившего ошибку, но если бы был шанс все исправить, он бы все сделал точно так же.

– Не уходи! – пробормотала Аня, заикаясь и давясь собственным дыханием.

Порыв ветра пробудил шум средь сухого бурьяна и деревьев. Аня вздрогнула от неожиданности. Она сидела одна у колодца. Кругом – мир, в котором снова есть место шуму. Разум медленно распутывал догадки, что именно пришлось пережить этой ночью, а сердце тревожно билось, чувствуя, что кошмар еще не закончился. Ведь каждый шелест, каждый шорох до пугающего похож на настоящий, но…

Мысль обрывалась на полуслове.

* * *

Верила тому Аня или нет, но солнце все-таки взошло. Девушка сидела под орехом и глядела в одну точку – на хлипкую калитку виноградника, поросшую уже высохшим, мертвым плющом. Выглядело все так, будто никто ее не открывал. Будто никто не приходил.

Когда Аня в детстве получала раскраски, она спешила. Пустые контуры казались застывшими, замороженными, она спешила их растопить, первым делом раскрашивала нос и глаза, чтобы зверушки могли дышать. Тогда тревога чуть отступала. Оставшаяся картинка раскрашивалась все равно быстро. Лишь когда рисунок был заполнен, Аня могла закрыть раскраску до следующего раза. Сейчас она слушала собственное сердце, которое не оправилось от ночи. Аня чувствовала себя тем самым контуром, который это утро медленно заполняет. Хотя бы можно дышать – что само по себе так много! Свет наполнял жизнью уснувший зимний сад, которому суждено цвести и плодоносить. Раз солнце взошло – значит, все не так плохо! Свет льется на сухой виноградник, на заросшую тропинку, по которой никто не ходил. Ведь если бы ходил – следы остались, а следов нет, значит, никто не ходил и калитки не открывал. Ни шагов, ни серпа из света, ни скрипа стволов сосен. Плитка рядом с домом до сих пор пахла хвоей. Поэтому Аня и сидела здесь, подальше от крыльца, пряталась от того запаха. Это не помогало, но она старалась просто не думать об этом.

Глава 2

Черный Пес

– Не представляю, что случилось, раз ты позвонила после убийства одного из наших.

В голосе ни жизни, ни всплесков, ни ряби. Строгое сухое желтоватое лицо, будто бы обклеенное старой выцветшей старой бумагой. Русые волосы казались стеклянными нитями, которые переняли цвет черепа. Серый пиджак, коричневые брюки, чистые ботинки.

– И не надо представлять, – ответила Рада. – Знаю, что воображение не твой конек.

– Ближе к делу. Кормилец будет в ярости, если узнает, что мы виделись.

– Мне давно плевать, что думает Кормилец. Мне нужен ваш врач.

– Исключено, – резко отрезал Ярослав.

Рада проглотила ярость. На руках выступили жилы – до того сильно сжаты кулаки. И в следующий миг глубокий выдох. В душном придорожном кафе повеяло сырым туманным лесом.

– И все равно, ты же не желаешь мне смерти, – прошептала Рада.

Ярослав обернулся к выходу.

– Заходила Лена. Из-за Частокола.

Глаза Рады вспыхнули, как у полярной совы при виде мыши.

– Что она сказала? – Когти птицы были наготове.

* * *

– А кто-то видел Кормильца?

Все за столом переглянулись. Рты, набитые кровью, чавкали, комки проскальзывали в глотки и тонули в ненасытном чреве под гнусное хлюпанье. Слюнявые пасти вытирались грязной скатертью, рукавами и липкими от сока и жира ладонями.

– А Матвея? – вновь раздался чей-то вопрос и снова потонул под жестяным куполом ангара.

Но кому какое дело, когда вокруг так много голодных ртов? Все вопросы потом. Хотя бы с голодными сравняться.

– Что-то не так, почему их нет?

Ответ пришел сам собой, буквально упал с неба. А если точнее – из открытой дыры в крыше. Что-то дымящееся один раз ударилось о стол и разорвалось. Оглушительный залп огня и едкого дыма заставил каждую тварь пасть ниц, пряча лицо и глаза. Громовой удар – стальные двери отворились настежь. От свежего воздуха огонь осатанел. В ослепительной жажде он пожирал кожу, рвался до плоти тварей. Пламя и багровый дым рыскали как спущенный, нет, сорвавшийся с цепи зверюга.

Слепые, обезумевшие от боли твари метались, бились друг о друга, ранили и ранились, когда на пороге появилась тень с длинным самодельным штыком. Красный дым клубами валил наружу, жаждая новой плоти. Лицо полностью закрывала маска, спасающая его самого от того ада, который он обрушил на чертов пир. Как скотину, он забивал одного за другим. Откуда-то из красно-дымного воздуха прилетел тесак, едва не расколов череп надвое. Озверев еще больше, напавший разделывался с тварями с жестокостью, что ужаснула бы ад. Тела падали, и их кожа продолжала шипеть, таять, стекать липким соком на грязный пол. Сквозь плоть всплывали островки костей, и те покрывались черными пятнами. Когда копье пронзило очередное сердце, хлынул яд, прожигая огнеупорный плащ.

Исчез копьеносец так же быстро, как и появился. Уже на утренней заре одинокий и хмурый призрак сидел под мостом и глядел на руку. След того ада, который он сеял, теперь въелся в кожу ожогом. Из черных жестких волос не выветрились гарь и едкий запах красного дыма, пряди слиплись от крови. Рана на голове хоть и ощущалась, но быстро затягивалась.

«Вот так-то, сукин сын, последние крохи багрянца-то и пожег…» – стиснув зубы, глухо смеялся Черный Пес.

Больше не будет ни огня, ни дыма, ни праведного очищения багрянцем – иссяк. Не так уж бездарно, а все-таки корил Пес, что до Кормильца так и не добрался, растратив все на мелочь. Всякая тварь заслужила расправы, всякую тварь жечь и гнать, сечь, рубить, измолотить, разорвать в клочья, вымарать любую память и вытравить последнюю каплю яда в крови людской. Пир стал последним для десятка тварей, авось и более – счета Черный Пес не вел. Да не, больше десятка. Отрадно… и все ж слаще, если бы с главарем уже расправиться. Там будто и помирать не страшно.

Бледное лицо поднялось к солнцу, медленно и лениво восходящему над черным лесом. Тяжелый вдох хрипло вышел из груди. На какое-то время нужна нора, где бы зализать раны.

* * *

Каждый раз странно вспоминать людское имя, когда уже стал тварью. В эту ночь была передышка, которая позволила по крайней мере притвориться человеком. Федор Басманов. Имя смотрело на него, на призрачную тень былого, и не хотело подходить ближе, как зверь, который подозрительно принюхивается. Голубые глаза выцвели, стали светло-серыми. А как иначе? Ветер выводит и обесцвечивает целые эпохи, конечно, душа и тело потеряют былую насыщенность. Хоть сколько-нибудь живой взгляд сразу бы увидел отпечаток потерь, перемен, скорби.

Лежа в палате, он не включал свет, не расшторивал окна. День тянулся бесполезно и нудно. Федор смотрел в потолок, думал, что в Москве творится. Представлял, как Кормилец кривит и без того уродливое лицо, кипятится, как старый чайник, от злости, сжимает кулаки, а все без толку. Тварей уже пожрал огонь, а яства размазаны по полу, смешались с останками пирующих. Отголосок пламени все посвистывает в воздухе, бесит старого черта до пены у рта.

А может, Кормилец попросту пожал плечами – сам-то ублюдок не явился на пир, а значит, что-то прознал. Гадство! Но даже такое упущение не омрачало мыслей Черного Пса. Он явился в сердце сатаны и предал аду столько тварей, сколько смог. Дух бы перевести – и вновь за дело. И так до скончания времен. Авось там уж забрезжит последний рассвет, за которым не суждено будет взойти ни солнцу, ни месяцу. Может, рассвет уже отгорел свое, пока все ученики спали. Почему-то от этой мысли становилось легче. Разум так и нашептывал что-то доброе, бодрое, а из глубины сердца все еще доносилось отчаяние, которое будет пить кровь до конца жизни.

Сколько бы это ни продолжалось, глаза сами собой сомкнулись. Уставший от яда и огня разум стал легкой мишенью для сна о далеком прошлом.

* * *

– Уедет батюшка, и что ж? Скокма ждать?

Жеребенок фыркнул, наклонил голову и продолжил щипать травку. Улыбнулся мальчонка да погладил лошадку молодую по шее.

– Вот и я не знаю, Данка, вот и я… – бормотал он, поглаживая вороную гриву.

Ночь была тихой, отрадной. Небосвод нынче разукрасился редким бисером звезд. Глядел на них Федя, глядел, а в груди так и металось. Нечаянно лошадь толкнула его не глядя.

– Права ты, права, – решился Басманов.

Преисполнившись твердой решимости, Федор поднялся к отцу наверх. В темном углу пред образами сидел Басман-отец. Татарские черные глаза понуро да грозно горели думами, кустистые брови сошлись на переносице. Тут-то Федор и забоялся порог переступать. Отец шевельнулся, поднял взгляд на сына. Пути назад уж не было. Пересилив и страх, и холод, и дрожь, мальчишка поклонился отцу да подошел ближе.

– Чего не спишь, Федя? – спросил отец.

– С того дня, как Черных опальные стали, не спится. Все об Игорюше душа болит. Тебе ль, батюшка, не знать, что росли мы как братья? Мы ж с ним вскормленные одною мамкой.

Токмо о проклятых Черных вспомнилось, так нахмурился Басман-отец пуще прежнего. Тут-то со страху Федор язык и прикусил.

– И что же? – спросил отец, выждав.

Федор дышал глубоко, ровно.

«Ну же, трусливый грязный заяц!» – корил себя мальчишка, не в силах молвить ни слова под суровым взглядом отца.

– Пришел за Игоря просить? Чтобы я пред государем вымолил? – спросил Басманов-отец.

Тут же выдох облегчения сорвался с уст Федора. Закивал часто-часто, да недолго радоваться. Как-то Басман-отец недобро, хмуро ухмыльнулся в густую бороду.

– Это ж оттого, что мы с царем во свойстве? Оттого, что я во первом круге при государе? – заговорил он. – А знаешь что, Федюш. Вот гляжу на тебя – эх и славный же ты молодец-то вымахал! Вот что. Поехали со мной под Рязань?

Пробрало до мурашек. Федор стоит ни жив ни мертв.

– А что такого? – спросил отец. – Шашку держать навострился – рындою во дворце ты уж служил, и служил славно. Озорник, да озорничай, покуда детина беззаботная. От на службе будет не до смеху. Не скрою, тяжко будет, тем паче поначалу, да ты парень смышленый у меня, быстро уму-разуму научаешься. Вона, Степка доложил, что наездник ты лихой да ловкий не по годам. Поди, со всем управишься, что накажут. Поехали со мною. Вот выслужишься – сам пред государем будешь просить за брата своего по духу.

Мысль о царе дыхнула лютым холодом, аж все нутро пробрало. Вспомнил юнец, как еще на службе рындою завидел мрачного старца в пыльном рубище убогом. Все сторонились да кланялись. Научен был Федор: при дворе царском все с ног на голову и ничему не верь на слово. И ежели видишь уродца, так ты поклонись да похвали его красно личико, и чем уродливее харя, тем пуще восхищаться должно. Сама царица тогда вырядилась в мужской кафтан и такими речами поучала молодого рынду:

– Гляди на рубище как на парчу, а на парчу – как на рубище.

Вот и порешил Федор, что нищий – один из многих скоморохов. Вот и ждал, как к пиру явится государь. Идет время, а царя не видно. И вот убогий и грязный оборванец с острой красно-рыжей бородой садится за стол. Федор, неся службу, хотел согнать, да видит: все на пиру пересмеиваются, в том числе и отец. Стало быть, пущай сидит себе. Со скуки и решил Басманов обратиться к убогому:

– Отчего же, великий царь всея Руси, – с насмешкой резвой спрашивал Федор, – ты в лохмотья рядишься?

– Так отчего же не рядиться? – ответил государь.

– Ну вот же, грязь же!

Ох и вытянулись же тогда лица боярские! Пуще всех Басман-отец взволновался.

– Царе, уж не…

Но царь велел жестом смолкнуть. Вот юный Басманов и понял, что к чему. Выступил холодный пот.

– Так дороги, откуда замараться-то, – мои. И лошади, что копытами пыль подняли, – мои. И люд, что ходит да ездит по земле сей, – мой.

Тогда Басманов посмеялся от души, не ведая всей силы сих слов.

Помнит Федор первую казнь. Лошадьми разорвали несчастного за ересь какую-то. Уж вину-то забыл Федор, да не забыл, что земля была липкая от крови. Руки не дрожали, сердце и душа одно и твердили: «Словом и делом!» Да глаза отчего-то малодушно рыскали. Так и встретился взором с государем.

– Оттого это земля и моя, – молвил царь Иоанн.

Загулял тогда пир честной, и столько меду выпито, что никто и не припомнил, кроме Федора. Все с опаской поглядывал, когда государь с советниками обменивался знаками али перешептывался. Все боялся, как бы в сей самый миг на него самого не обрушился царский гнев.

Видел юный Басманов, как отец евонный с государем через рукав пьют, разнузданные песенки слушают от уродцев-калик, а иной раз присвистнут да подпоют. И веселился царь, и смеялся от всей души, светло и отрадно. А всяко вот едва-едва от чаши отстранится, так что-то в очах черных сверкнет. Зимняя гроза. И вновь добр да беспечен государь. Да ежели приглядеться, чаша царская не пустела. Долго пир гулял, а царь не сделал ни глотка: подносил к губам, но не вкушал.

Не стал тогда Басманов об том никому говорить, а вот как с отцом толковал, все разом и припомнилось.

– С тобою ехать? Прям завтра? – точно сквозь сон бормотал Федя.

Вздохнул воевода да сам призадумался. Смутная тревога дрогнула в сердце отцовском. Застучали пальцы тяжелые по столу, заметалось сердце отцовское.

– Вот что, Федя. Коли просишь: «Тятя, тятя!» – так знай: как от дитя малого отмахнутся от тебя. И уж буду с тобой не как с сыном, а как с равным. Нету боле веры князьям Черных. И вступаться за них – дело гиблое. Служил я при батюшке евонном, великом князе Василии Иваныче… Ох и много воды утекло… Рос Иоанн Васильевич у меня на глазах. Это нынче великий Грозный царь, а мне-то ведомо: и тревог, и горя, и боли испил сполна владыка, еще будучи отроком. Сделался жестокосердным, гневливым драконом и в зверствах своих безумных топит боль и тоску по всем потерям своим. Авось по страданиям своим вымолит прощение у Господа за пролитую кровь. За душу Иоаннову молюсь. Несчастен владыка и тяжко его бремя. Не виню, не проклинаю. И все же не забыть мне того взгляду, с каким Иоанн отдал приказ о расправе над Черных. Ежели очи закрою, все предо мною как наяву. Чуйка верная, ни разу не подвела. После приказа, после взгляда я знал: Черных надо изжить. Что-то государь о них знает, что нам, простым смертным, неведомо.

От одного рассказа отцовского Феде стало не по себе, аж обернулся он: не глядит ли кто из темного угла? Ох и пожалел же, что дверь настежь оставил открытою. Чрез нее будто и лился мрак лукавый, шептал проклятые молитвы.

– Я еду, – молвил Федор, и твердость его юного голоса поразила отца.

– Вот что… – Басман-отец решительно опустил руку на стол. – Так-то все одна тебе дорога: придешь на службу, познаешь дело ратное, прольешь много крови – и своей, и чужой. А иначе-то как? Токмо кровью, сынок, границы и чертятся. Вот сидел, молился пред отбытием. И думал, что ведь придет день, и ты со мною отправишься. Быть может, я уж старею и проморгал, а день-то и минул? Ежели ты готов духом, поехали. Но езжай не ради меня али кого-то. Жизнью рисковать будешь своею, бремя твое. То же и с Игорем. Я просить ни за Игоря, ни за кого из Черных не стану.

– Мы с Игорем всем делились, что горело на уме да на сердце! – пылко воскликнул Федор.

– Вот чтобы ни в полку, ни при дворе никто не слышал, как ты знаешься с опальными, – наказал отец.

На том благословил сына, а там уже и заря наступила чистая, бодрая.

Федор спать уж и не ложился. Простоял на коленях пред образами. Не молился. Мятежная душа кричала о тишине, будто бы предсказала, как оглушительно скоро взревет весь мир.

Как солнце показалось вдалеке, вышел Федор во двор – а там уж люд ратный. Притаился он за крыльцом, да решил не показываться без отца. Мало ли, вновь что ляпнет, да еще и по шее отхватит.

«Трус», – с ненавистью думал про себя Басманов.

Сборы шли вовсю. Отец уже был на ногах, стоял у конюшни, о чем-то договаривался, да не слышно ни черта. Заместо того прислушался Федя к ратным, что поближе были.

– А дохляк этот нам за коей надобностью-то? – басил один из голосов.

– Видать, Алешка наплодил ублюдков, а об законном спохватился уж ближе к седине. Тут уж не выбирать – какой уродился, глист бледный, такой пущай и поезжает.

Оскалился Басманов. Гордость его больно щадили. И пущай не так уж много лжи таилось в ядовитых пересудах, а все ж в тот миг поклялся себе Федор испепелить в себе трусливую слабость – и будет он, безбородый еще, приказывать этим мордам псоватым.

* * *

– Эй.

Тяжелая рука рухнула на плечо, мигом выбив из ступора. Мутный, точно вырванный ото сна взор заметался по конюшне. Данка фыркнула, тряхнула гривой, да не была ничуть вспугнута. И Федор, как пришел в себя, признал отца, приветственно кивнул, потирая глаза.

– Чего ж ты? – спросил Алексей.

– Славно, славно. Разойдусь, – кивал Федор.

Нахмурился Басман-отец. Чуяло сердце неладное. Федор заглянул за плечо отцу. Отряд опричников стоял уж наготове, лошади били копытами. Покуда Басман-отец главенствует над сворой проклятой, а посему ждут, как приказ отдаст отбывать. Да неспокойно на сердце Алексея со вчерашних гуляний кровавых.

– С казни все не отошел? – спросил Басман-отец.

Казнь – не то слово. Топором башку – раз! – вот и казнь. Оттого и думал Басман-отец: будто бы Федя уже бошек не рубил? Стало быть, пора бы и за это браться. А то кровавое пиршество, безбожное, отвратное. Тянулось время как жилы, и не видно конца и края. Кожу не срывали – после кипятка та сама сходила. Неведомо, что пылало жарче: угли, с шипением лижущие плоть, али черные очи безумца на троне, ряженого в рубище, с крестом на шее и такой властью в руках, что каждый смертный страшится собачьего вою. Сперва страшился Басман, кабы сын его, белолицый, безбородый, не струсил, не предал бы клятвы, не навлек гнева царского.

– Поди, силенок у щенка-то нет, не сдюжит! – шептались по коридорам, конюшням под звон оружия пред тем, как ехать на дело али по возвращении.

Ежели те мысли обличили речью, морды языкастых тварей уже собирали бы по шматочкам, перекошенные, с выбитыми зубами. Свора – тварь брехливая, злобная, да пугливая. Оттого вслух и не решались про сынка Басманского ничего ляпнуть: токмо эдак, взглядом али смешком, намеком, полузнаком.

Накануне казнили чернокнижника несчастного, все спозаранок приготовили. В тот-то миг и сделалось Алексей Данилычу не по себе, как сына родного увидел, охваченного духом драконовым. Черты исказились до того, что отец родной остолбенел, не мог взгляду отвести.

– А говорили, бледный глист… – хрипло прошипел царь.

Больше всего боялся Басман-отец, что сей дух так и не покинет сына. После казни во дворце гуляли пир, и весел был Федор, и буен, как гроза майской ночью, и пел не своим голосом, горланил птицей неземной. Как пробегал юнец безумный, схватил Басман-отец за руку. Федор и не глянул, рванул с такой силой, что немудрено и руку поломать. В тот-то миг мороз и сковал сердце Алексея.

«Какой бы дух ни овладел им, плевать на тело. Это износит – новое найдет», – с ужасом разумел Алексей.

Ушел с пиру еще до темноты, чего давно уж не бывало. Поехал в церковь. Как у ворот заметили Алексей Данилыча, видного, сурового, так убогие попрошайки тотчас же в стороны разбежались, позабивались в щели, а не щели – под землю зарылись, пусть бы земля и промерзла, окаменела. Так-то напомнилось Басману-отцу, как страшатся на Руси пасти волчьей, своры черной.

Снял шапку, перекрестился, зашел в церковь. Долгое время на ум не шли слова молитвы. Меха пропахли кровью, гарью и медом. Всюду дух из царских палат следовал по пятам. Будто бы в обители Господней лишь резче стал голос ангела. Все эти годы скорбно хранитель взирал на беззаконье, и всякое слово трескалось на морозе как хрупкое стекло али таяло от жары. Лишь под сводами церкви ангел подал голос, твердя: «Вспомни святые слова». Отмахнулся Басман и воздал молитву как сумел.

Отче наш, Царь Небесный! Ты же, Владыко, отправил Сына на землю, чтобы искупить грехи. Содрогаюсь, недостойный, при мысли о сем. Неужто не устрашился участи уготованной? Во Спасителе сбылось и божественное, и людское, и дух, и плоть. Отче, как же позволил? А если бы людская часть оказалась оскверненной? Ты бы дал Ему продолжить идти по неверному пути? О, Всевышний и Всесильный Владыка Небес! Вопрошаю я, скудоумный, червь навозный! Не устрашился ты, Владыка Всеблагой! Со Спасителем вечно пребудет Светлый Дух! Как же ему сойти с пути уготованного? Ведь Твоя благодать вечно пребывает в сердце. А мне же, мне, жалкому басалаю, мне, нечестивцу, грешнику, пьянице, развратнику и разбойнику? Мне-то как быть? Как поверить, как не страшиться участи, уготованной сыну моему? По грехам отцов воздается сынам, повелось испокон и будет, покуда солнце встает! С меня уж спросишь! Чай, не так уж долго – вон, седой уже! А Федька? Ему ж как быть-то здесь? Может, время дурное? Быть может, повременить надобно, придержать мальчонку? Напьется еще крови, надышится гарью. Быть может, годок-два… и все, и все, вот и будет время! Да разве есть время, чтобы спускаться в ад? Видать, есть! Потерян я, Отче, потерян! Не сыскать пути обратного, ежели и есть дорога эта… Да и не об том прошу. Неча мне возвращаться – неча. Прошу об одном, Господи. Не прошу отвернуться от пролитой мною крови. Ведомо и тебе и мне: покуда на земле я, покуда связан клятвою с Иоанном Несчастным, Безумным, прольется еще немало. Взымай с меня как решит суд Твой праведный. Но не взымай с Феди за мои грехи. Аминь.

Воротился Алексей, взошел в покои и уснул. Сей ночью послан был недолгий, да крепкий сон. Все дурное отступило. Как поутру воевода открыл глаза да уставился в потолок. Ничего не смущало ум. Тишь да покой. Как озеро на безветрии. Вода холодная, не заходит никто, даже самая бойкая детвора. И лошади отчего-то не идут воду пить. Ну и пусть. Еще у скотины королобой выведывать, где вода вкуснее. Не пьет – и ладно, видать, нету жажды. Ничего, нынче погоним, там и посмотрим. Уж не ждет – с утра на дело ехать надобно.

Как спустился во двор, так стал Басман-отец сына выискивать. Стоит Федор бледной тенью в конюшне да треплет лошадь по шее. Вот и подошел отец разбудить молодца своего да поглядеть, не покинул ли дух безумный. Глядит Алексей в глаза – померкли.

– С казни все не отошел? – спросил Басман-отец.

Федор скрестил руки, вскинул голову, зубы оскалил пуще зверя, залился смехом звонче птицы.

– Вот же потеха была! – лучезарно воскликнул Басманов.

Пробил былой холод.

«Ни черта… все там, все там сидит, упырь…» – сплюнул наземь Басман.

– Дурак ты! – с глухой усмешкой молвил Алексей да толкнул сына в грудь. – Давай-давай, дело уж не ждет.

– Что нынче-то за дело? – спросил Федор.

В голосе проснулась былая резвость.

– Грабастик. Пустяк, – пожал плечами Алексей. – Живым али мертвым брать – все равно. Главное – краденое воротить али сыскать, куда сбыл.

– Вот тебе на… – присвистнул Федор. – Отчего ж какого-то басалая и дружков евонных без гроша вона как, всей сворою, а казнокрад – так пущай, хоть на месте прибить?

– Ну ты поди еще прибей! – хмыкнул Алексей. – А так подь сюды, покуда всякий сброд не подслушивает. Пущай князек недалекий монетку заграбастил, хмыстень. Так и пущай. Жаль, конечно, жалко алчного полудурка. Отделаем на месте, чего уж… да покусился на золото царское. А его-то уж у государя, э-хех! А уж еретики чертовы покусились на что, сам-то подумай? Поди-ка ближе, Федя. Толки ходят, что твари по земле нашей рыщут, что сильнее да ловчее всякого человека, что нынче проклятая земля проклятому князю принадлежит, а вовсе не доброму владыке.

Кивнул Федор, внимая глухому полушепоту отца.

– Ежели тебе средь людей нету равных, – продолжал Алексей, – бояться будешь не за золото. А за то, что Бог пошлет кого-то пострашнее да поклыкастее.

– Государь боится, яко Ирод, что придет Господин над евонным людом? – спросил Федор.

– Так что об сем ни слова, – наказал Алексей.

Басмановы вышли из конюшни, направлялись к прочему отряду. Стегнули лошадей, вырвались из-за ворот.

* * *

Федор оставался в седле.

– Как знаешь… – сплюнул Степан, сидя на поваленном дереве. – Все равно, покуда Данилыч со своими не догромит, неча делать. Велено сторожить так, для виду.

– Неужто никто не пытался сбежать? – спросил Федор.

– Пытаться-то пытались… дык это летом. А нынче мороз какой, кудой бежать-то? В лес, к зверям? Ну валяй, валяй! Это ж каким дуркой надобно уродиться, чтобы… Вот черт!

Федор погнал лошадь, прежде чем смекнул, что к чему. Как нарочно, на сих словах князь прорвался из окружения. Упрямая лошадь евонная не боялась броситься в самую чащу. Беглец гнал и гнал – токмо бы скрыться. Федор гнался следом. Ох с Данкою и наглотались морозного воздуха. Каждый шаг – в сугроб, и неведомо, не лед ли, не камень али коряга. Вот так, вслепую, и забирались оба всадника в глушь лесную. Уже не слышно опричников – струсили али сами, али кони ихнии.

Так забирались все глубже в лес, и вот удача наконец отвернулась от беглеца. Рыхлый снег обвалился под тяжелыми копытами. Думал князь, от края оврага довольно отступил, а нет! Оступилась лошадь, рухнула, покатилась вниз кубарем. Тут-то Басманов и погнал Данку пуще прежнего – только бы успеть! Видать, леший дремучий решил уравнять шансы и, как нарочно, князя оградил упавшим деревом от опричника. Не перепрыгнуть Данке, хоть и молодая, и резвая, да уже пена у рта от устали. Ежели объезжать и дерево, и валуны и ежели там под снегом чего доброго не кроется – все равно что упустить князя. Вот конь копытами воздух бьет, вот-вот подымется на ноги.

– Умница, Данка! – хлопнул Федор, спешившись.

Под деревом был просвет разве что для звереныша какого. Разрыл Басманов колючий снег руками и оказался прямо перед лошадью, которая уж успела подняться.

– Прочь, убью! – прогремел осипшим от мороза и погони голосом князь.

Федор взялся за шашку на поясе. Злостно цокнул князь, поднял лошадь на дыбы. Копыта били морозный воздух. Данка суетливо металась, не в силах преодолеть преграду. Федор уперся спиной о дерево – отступать некуда. Зверел вражеский конь – дышал злобно.

– Каково ж по ту сторону, пред зверем-то оказаться? – воскликнул князь.

Вспышка – и что-то пробудилось, хлынуло в жилы, разгорячило, растопило, зарычало, заметалось, забегало по кругу. Будто кости треснули и из раскола ударила сила, точно горячий пар. Слепящая ярость затмила все, и Федор бросился прямо под ноги лошади и в один удар вспорол живот. Разом раздалось два пронзительных крика, и ни один не донесся до слуха Басманова. Первый вскрик издала лошадь, второй вырвался из его собственного горла.

«Уже не встанет…» – пронеслось в голове Басманова.

Снег радостными цепочками передавали капельки горячей крови. Пар клубами валил из раны. Невольно мутный взор опричника обратился на голос любимицы Данки.

– Я здесь, здесь… – Едва Федор наклонился к лазу, так голова пошла кругом.

Его стошнило на снег. Руки ухватились за ветви поваленного дерева, по ногам прокатилась судорога. Косой случайный взгляд на князя, на его лошадь усугубили дело. Тошнота вернулась, скрутила нутро. Глаза заливало. Федор коснулся лба.

– Ох ты ж… – Последняя вспышка, и разум стал угасать.

Точно слепец, Федор касался пальцами рассеченного лба. Не пришло боли от удара, да и был ли? Копытом княжеской лошади? Горячая кровь все выступала, так что уже одним глазом не узреть ни черта. Все мечется за преградою Данка верная.

– Не подымайся, а то и тебя вспорют… – бормотал Федор, крепко жмурясь.

Слышится али и впрямь братия подоспела? Мутные пятна, черные пятна, точно проталины.

«Далеко ж до весны…» – подумал Федор.

Сон уж нашептал, что снег мягок, да не так уж и холоден. Ничего не отсыреет, ничего не сделается, приляг, покуда боль не пройдет. А как же пройдет, окаянная, коли и удара-то не было? Так тем и лучше, что удара не было! А кровь глаза слепит – да и что? Все равно в сон клонит, пущай и слепит. Приляг, приляг – снег не так уж и холоден!

* * *

– Кобыла твоя вопила как резаная, так и нашли, – рассказывали Басманову.

Федор слушал вполуха. Клонило в сон, знобило.

– Князька-то взяли? – спросил Басманов.

– Взяли. Отоспись.

Тревожный сон – рваный, прерывистый. Перевязь на лбу оказалась слишком тугой. Басманов сорвал ее, бросил на пол. Вновь пошла кровь. Спать уже не хотелось. За окном занимался новый день, и Басманов воротил, прятал лицо в тени.

«Неча тебе глядеть на свет!» – твердило что-то в лихорадочно бьющемся сердце.

Федор грохнулся на пол, земля уходила из-под ног. Он упал в земном поклоне, прижавшись лбом к холодному камню. Плеча коснулась заря, над ухом раздалось злостное шиканье. Отполз Федор в угол темный, вжался спиной в камень, голову запрокинул, остолбенел. Наверху, на потолке, стояли и ложе, и сундуки, и шкуры медвежьи. Зажмурившись, Федор рухнул на пол, хотя и думал, что и без того все это время на полу-то и сидел. Боль пронзила все тело, окатила ледяным огнем. Басманов ждал, и буря стихла. Медленно поднял голову, убирая волосы с лица, осторожно, мал-помалу встал на ноги. Холодный ветерок шептал под дверью, и Басманов боялся, кабы все сызнова вверх дном не стало.

Взял зеркало серебряное с сундука – и глядит на лоб свой, а там уж совсем худо. Все в крови, синяк разросся, и даже ныне, в тусклом свете еще сонного солнца, ясно: скверно, скверно. Стиснув зубы, Федор коснулся запекшейся полосы, тут же шикнул, отдернул руку.

– Ну и черт с ним… – прошипел Федор, стиснув кулаки.

Всю силу воли призвал Басманов, чтобы трезвый ум сохранить, унять звон, шум, круговерть чертову. Оттого и не сразу поверил, будто бы стук и впрямь раздался в покоях евонных, а не в разбитой черепушке.

– Федор Алексеич? – раздался голос.

Басманов подошел, отворил дверь, и даже когда воочию узрел пред собой человека из плоти и крови, не унимал безумия сердца своего.

– Федор Алексеич? – Холоп мял шапку и отступил назад.

– Чего? – Басманов выдохнул, смягчился.

Раз явился Микитка – дело славно. Частенько благую весть нес али подарок, бывало, из рук самого государя.

– Великий князь Московский и царь всея Руси требует, – с поклоном доложил Микитка.

Басманов с кивком отпустил холопа, затворил дверь да сполз на пол.

«На ногах едва стою, тошнит, воротит – и от те на, перед царем ответ держать…»

Посидел-посидел да решил: чему быть, того не миновать. Умыл кровь, напился студеной воды, улеглось. Переменил наряд и поспешил к государю.

Рынды расступились, и Басманов вошел в палату светлую. Играла, дурачилась заря молодая, бегала по злату, по сводам расписным. Коли притомилась, отсиживалась в прохладной тени да вновь плясала по скатертям, по трону резному. На посохе дрожало солнце, вилось ужом. Камни-самоцветы на перстнях царских заискрились, когда владыка подал руку. Басманов припал устами к руке государевой, не смел взору поднимать.

«В камнях больше жизни, нежели в руке самой, будто бы та и не из плоти вовсе, бескровная», – подумалось Федору.

Тут же Басманов ужаснулся помыслу. Рука государева сжалась, короткий рывок, точно пред ударом. И хоть за тем ничего и не последовало, Федор отступил назад. Ночная тошнота вновь проснулась в груди, поднялась к горлу. Заулыбался царь.

– А мне было напели, что Басманов сын уже совсем рехнулся.

– Видать, про всех при дворе одно и то же брешут, – ответил Федор.

Владыка постучал перстами по посоху.

– О ком же еще брешут? – вопрошал владыка.

Басманов зажмурился, взор потупил, защелкал да рукой в воздухе какую ловкую мошку ловит.

– Да про этого… как же звать-то… Эх, запамятовал! Да этот, как его! Не низок, не высок, седой как лунь, да мой ровесник, сам-то немой, а что ляпнет – хоть стой, хоть падай! А руки не подаст – сам правша, да руки обе левые. Вот про него и говорят, что совсем уж сдурел. И чего при дворе такого держать?

Вновь улыбнулся царь.

– И не таких уродов держу, – ответил царь. – А это он, седой-немой, под буйну лошадь полез, та ему копытом чело расшибла? Чуть не убился вот так, ни за что. Про него ль сказывают?

Убрал волосы смоляные с чела да с гордостью явил государю рану. Долго смотрел государь. Тень легла на лик владыки. Кивнул, мол, полно.

– Добрую службу несешь, Басманов сын. Не посрамил отца. Вот, право, как увидал тебя впервой, худого да бледного, и впрямь призадумался: на кой черт при дворе тощий заяц?

– Чтобы под лошадь вражескую лезть, пока богатырская братия сквозь сугробы спешит на подмогу, – ответил Федор.

Засмеялся владыка. Лишь в тот миг Басманов выдохнул свободно: все славно сделалось, не погубила немощь, слабость.

«Добро, добро…»

– Проси же за службу свою честную, – расщедрился царь.

– Князь Игорь из рода Черных, добрый государь. – Федор упал в земной поклон.

Долго не подымал головы Басманов. Нутром чуял морозный гнев, сковавший лик царский. Вздрогнул Федор, услышав удар об пол подле себя. То государь поднялся с трона и мрачной тенью прошелся по залу к высокому окну. Решетчатая тень упала на лик, на одеяние. Парча золотая вдыхала каждый кусочек небесного светила, но стоило грозной фигуре отвернуться – все меркло. Федор остался на коленях у трона.

– Открылось мне видение, – молвил Иоанн, неведомо к кому обращался.

То ли гулкое эхо, то ли воротившаяся, как назло, слабость и муть в рассудке – что-то извратило голос царский, и звучал он едва ли по-человечески. Если бы истукан, высеченный из камня, молвил слово, было бы больше в нем крови и жизни, нежели в царе всея Руси.

– Заходит князь Черных, щурится с мороза, рука об руку. Шубу отряхнул – слева, справа дважды. Трясет и трясет, а снег не тает… и шныряют москолуды, трескочут, грохочут, ржут, а воздух до того душный, до того жадный, что пожрал все, до последнего писка. И стряхивает снег неталый, стряхивает, а из-под длани выплывает морда, а затем и сам черт. И прирос к Черных, горб уродский, и пьет кровь евонную, и ест все, чем князь себя потчует…

Царь Иоанн прервал бормотание так же резко, как и начал. Басманов застыл, боялся шевельнуться. Глаза невольно косились на порог. Будто бы и впрямь лежит неталый снег.

– Неча бисер метать, – хрипло усмехнулся Иоанн.

Дыхание не успело вновь сделаться ладным. Федор осенил себя крестным знамением.

– Я верю, владыка, – прошептал Басманов тихо, но пламенно, как на исповеди.

– Ежели так, не смей просить за сына еретика, – пресек государь, возвращаясь на трон.

– Сын несет бремя отца? – вопрошал Федор.

– Ты несешь бремя своего отца, Басманов? Я ли не несу бремени отцов своих? Пущай же Игорь Черных и юн, но всяко отец его на плече черта выхаживал. Нету мне никакой отрады ни в гибели князя, ни в изгнании сына евонного. Справедливость принадлежит тем, кто вершит ее.

– А милость – тем, кто явит ее ближнему. – Федор вцепился в парчу золотую и тут же руку отдернул.

Злато ли пламенем горело али заря лучезарная, да длань ошпарило. Стиснул кулак Басманов да прошипел сквозь боль:

– С бременем судить неправедных, великий владыка, на твоих плечах и власть, и сила, и свобода миловать, светлый владыка!

– Прочь, Басманов, – сквозь злость и горечь велел государь.

Федор вновь вцепился в одеяние царское. Жжение вновь пронзило длань. Басманов припал губами к золотой парче, упал в земном поклоне. Вся боль, поднявшаяся в сердце, пламенно взывала, как взывают припадая к мощам чудотворца. Последний раз Федор вознес молитву в душе своей, не смея вымолвить вслух. Как можно бросать слова священной молитвы в тот же воздух, которым дышит черт? В тот же воздух, в котором не тает снег?

Вознеся последний раз молитву за ближнего, Федор вышел вон, уповая на чудо. Голова раскалывалась.

* * *

Сон неохотно подступал, да, как назло, под дверью занялась возня, а затем и брань, кому-то смачно дали по лбу. Федор приподнялся, а голова будто на подушке и осталась али куда дальше закатилась – иначе отчего все потемнело? Как прояснилось, на пороге отец стоял. Из-за свирепого воеводы выглядывал холоп, рожу потирая от оплеухи.

«Не к добру…»

– Ты просил за Черных?! – Басман-отец захлопнул дверь.

Грохот стряхнул сон, который и так не шел, так что даже не жалко.

– Владыка сам молвил, чтобы я просил… – не успел договорить Федор, как отец выругался.

Пот холодный выступил, а голову разбитую, напротив, в жар бросило.

– Коли государь велит: «Проси!» – так лоб расшибай в земном поклоне, – поучал Басман-отец, – да клянись, остолоп несчастный, что ничего тебе не надобно! «Твоею добротою, светлый владыка!» И в пол!

Вскинул Алексей руки к небу, а на землю вновь сплюнул ругань, брань, да такую едкую, что будь подле молоко – скисло, пасись скотина – подохла.

– Рассудил царь: виновны, стало быть, так и есть! И неча гадать, в чем грех да вина. Не твоего ума, и Бога благодари в утренней и вечерней молитве, что не тебе судить! Приговор царский… эдак тебя кобыла-то лихо! Совсем башка твоя бестолковая надоела, вот и ищешь, как расправиться с нею, чтобы на плечи не давила?

Голос ослаб, дрогнул. Федор все слышал, и даже боле. Выдал себя Басман-отец и страх свой выдал. Ну и неча уж юлить. Перевел дух Алексей да заглянул сыну в глаза и молвил наказ главный:

– Не вздумай, не вздумай, чтобы я тебя хоронил.

И отец, и сын вовсю ощутили силу сих слов.

– Не для того мы с женою вымаливали тебя, наследника, чтобы язык твой бескостный навлек беду! – продолжал Алексей. – Ежели помрешь раньше моего, считай, и меня погубил. Не страшусь смерти, покуда знаю, что бьется сердце твое и кровь наша, Басманова, не остыла. Токмо об том и прошу, Федь. Не помирай раньше моего.

Федор кивнул, ударил в грудь:

– Клянусь, отче.

Обессилел Басман-отец, и плечи могучие, богатырские опустились.

– Как я предстал пред государем, так увидел, что вопрошает владыка не ради глумления, – молвил Федор. – В очах…

– Адашевы, царствие им небесное, тоже в очи догляделись, – прервал Алексей. – Не туда глядишь. Я токмо и остался от всего круга ближнего. А потому, что смотрю да прислушиваюсь где надобно.

– Неужто все так скверно, что я за Игоря просил? – каялся Федор, проводя рукой по лицу.

Горела кожа бледная, потом исходила. Алексей пожал плечами.

– Царь меня вызвал. Вот сам и суди: скверно ль?

Федор глаза как вытаращит. Отец так и глядит в упор.

– С чем же? – наконец решился спросить Федор.

* * *

Притих двор, затаился. А звезды озорные так и знай себе хохочут там, на небосводе, хороводы водят, заливаются. Жаль, что отсюдова не слыхать. Чистое небо, ясное, но такое далекое. Не ждал Басман-отец добрых вестей в столь поздний час. Оттого ли стоял, глядел себе на хороводы серебра в ночи.

В палате свету был лишь жалкий клочок свечи. Сидел государь во главе широкого стола, как на пиру шумном, да пустовали скамьи. Толстая свеча таяла, напоминая развалившееся жирное животное. Царь в черное облачился. Сидит, глаза застыли, точно черной смолой налитые.

Мгновение – и Алексей опустился бы в земном поклоне, но Иоанн жестом упредил, велел сесть по правую руку. Басман тотчас же подчинился.

– Федя за Игоря Черных просил, – молвил владыка.

Алексей промолчал. Неслышно, как ручища вздрогнули, кулаки сжалися.

– Неужто не сдох, сквернодей псоватый? – спросил Алексей.

– А это уж откудова знать? – молвил царь. – Свора-то опричная ни живого, ни мертвого сыскать не может. Чай, и не сдох.

Басман склонил главу.

– Тебе же наказано дело Черных. – Слова, вываливаясь во мрак, обрастали крылами и клювами.

Кружили стаей под самым потолком, хлопали, стращали, стрекотали.

– Ты упустил мальчишку, Басман. Нарочно ли? – Сверкнули когти.

Ударил Алексей в грудь с такой силою, что вся нечисть крылатая разом струсила, расползлась.

– Словом и делом, владыка, служил отцу твоему и тебе, владыка. Ежели и есть вина моя, так в том, что смягчилось сердце старое. Вина моя, сжалился над мальчишкой, как сжалились Небеса пред молитвами моими, когда послали мне сына. Многое переменилось, как милость Божия коснулась рода моего.

– Столь много переменилось, что Басман, гласивший: «Словом и делом!»… – сипло вдохнул государь.

Будь в его груди воздух, сорвался бы смешок, да ничего там не было, кроме камня и мокрого песка. Глаза смоляные шевельнулись, заходили в глубоких впадинах.

– …возгордился, одерзел, пес, кусающий руку, что кормит? Переменилось – и таперича приказа ослушался? – вопрошал Иоанн.

– Не ослушался, царе, нет! – отсек Алексей. – Изгнаны ли Черных с земли твоей, царе? Да, ибо слово государя – свято, яко воля Господня. Велено изгнать, не казнить – и изгнаны подонки прочь. Нету здесь ни ноги их, ни слуги, ни скота ихнего. Кто не сбежал, того…

Вновь сверкнули когти. Умолк Басман. Во мраке тени пьянят и плавят воздух. Сквозь эту брешь и разглядел Алексей лик минувших лет. Отпрыск четырнадцати лет – щуплый, пальцы длинные, да кривые – поломанные, черти как сросшиеся. На брови – корка черная. Очи распахнуты, а в них чернота. Шептались тогда что Шуйские, что Бельские: что зяблика изловить, и тот грознее будет! И сидит дитя на троне высоком, и шапка велика, и шуба не по плечу. Глядит Басман и ничего, кроме сироты, не видит. Есть бремя, к которому невозможно быть готовым. И всяко оно настигнет. Так и настигло Иоанна Васильевича царствование над всею Русью. Стало быть, так оно и должно, аминь.

И брешь срослась. В воздухе смешался мед и кровь, смех и вопли, звери с людьми, москолуды, уродцы кривые, освежеванные, девицы белотелые, брошенные на мороз, отрубленные носы, языки, губы, щеки, уши, и тут же скоморохи подбирали добро, чтобы на маски свои приделать. И гремят бубенцы на морозе, и валят клубы пара от плоти раскрытой, и лошади топчут и тащат, и стрекочут по темным углам погремушки. И ладаном окутаны одеяния, что черны от крови, и все разом кубарем мчится, и все разом померкло. Все пожрала смоляная чернота очей царских.

«Догляделись…» – подумал Алексей, отводя взгляд.

Молчали оба, да не как владыка со слугою, а как два друга старинных.

– Ты ведь и сам не желаешь мальчишке смерти, добрый милосердный владыка, – молвил Басман.

Иоанн бессильно усмехнулся.

– Вот что, моркотник. Знаю язык твой змеиный. Ты мне людским отвечай. Ежели велю казнить подонка Черных – казнишь? – вопрошал владыка.

– Казню, – твердо ответил Алексей. – И ведомо тебе. Оттого и приказал изгнать. Тебя страшит то зло, которое несет на себе отец евонный. Но в мальчишке-то вины нету.

Будто бы впервой за всю беседу Иоанн и впрямь вздохнул, ударило сердце охладевшее.

– Басман. Неча скрывать… Правду глаголешь. И неча тут поделать… Люблю тебя. И сына твоего. Выйдет толк. Стало быть, пущай всю тину пророют, разыщут Игоря. Пошли весть: ежели жив, пущай возвращается.

Все думал Басман, метался… и все же молвил:

– Неужто воротить хотите ко двору сына опального?

– Разве Спаситель не учил возвращать овцу блудную? И сам ты не вступался за него?

– Вступался я за сына своего. Что Федя с дуру за опальника пред вами на коленях молил, уж что ж! Всем ведомо, водились они по-свойски, по-братски. Понятное дело, отчего Федор просил за него, но ежели я что и смыслю, так то, что Игорь не будет добрым слугою. Неча ему возвращаться. Не заслужил мальчишка смерти, оттого и упустил я по воле твоей. Но и милости большей он не заслуживает.

– Ну это уж мне решать, Алеша, – посмеялся царь.

* * *

– Так… стало быть… – неуверенно молвил Федор, как отец умолк.

Хмуро глядел Алексей в пол, кивая.

– Игорь может воротиться? – спросил Федор.

– Может-то может… – сплюнул Басман-отец. – Да некуда ему возвращаться. Нету ни дома евонного, ни…

– Есть, – твердо произнес Федор.

Алексей провел рукой по лицу. В голове все хлопали крылатые твари сумрака, смеялись далекие звезды, пели белотелые девы и тут же рассыпались сахарным снегом, таяли, и по этой грязи неслись лошади, выдыхая клубами пар. И возносится пар к серому небу, а небо хмурится, мрачнеет, пока не превратится в смоль. И вот два чермных глаза дрожат от пламени свечи. И куда очи те глядят – одному только Богу известно. И как же средь этой круговерти отыскать, куда ступать, а где трясина? И ладно самому, тут еще ж выводок…

– Я просил, стало быть, ответ мне держать, – решительно молвил Федор, вернув отца из дум путаных.

– В том и беда, Федя, – сокрушенно вздохнул Алексей. – Ежели что пойдет не так, кому прикажут расправиться, да чтобы уж наверняка?

Вновь сверкнули когти.

– Духу хватит? – спросил Алексей.

* * *

Хмурый день стоял, угрюмый. Текла река да суденышко ворчало досками. Уж немного осталось: вот виднеется причал, да Новгород, богатый, расшитый и пряный, уже красуется. На палубе уж с самого утра сидели двое: князь молодой, Игорь Черных, да подручный его – карлик Михайло.

– Неужто дорвались до земли вольной? – молвил карлик, глядя на церквушки да терема.

– А разве не чуешь ветер вольный? – вопрошал князь.

Принюхался карлик, и перекосило морду. То и князь чуял – не то гарь, не то еще какая скверна над землей родной летает. И всяко то не омрачило сей светлый день. Четыре года в опале провел Игорь Черных в скитаниях на чужой земле. Жил как зверь дикий, а ежели и прибивался к дому людскому, так не мог глаз сомкнуть. Чуткий сон, а иному не бывать на чужбине. Все чудилось, что доберутся до него. И вот одной ночью так и сбылось. Сколько князь в тюрьме гнил – неведомо. Да и спроси он тюремщиков, те бы и ответили на здешнем наречии, ничего б и не разумел князь. Так и прозябал невесть сколько под землей.

Дурак – думал, что ниже уж никого и нет. Ох и вытаращился ж князь, уж забывший свет божий, как сыра земля разверзлась. Выросли бобы да стали тянуться, закругляться стручком. Так стали пальцами, и принялись землю рыть вокруг себя. Рыли-рыли, ломая ногти о камень, и выполз карлик, точно крот. Огляделся. Глядели они с князем друг на друга, что молвить-то – и не знали.

– Видать, маленько промахнулся второпях! – неловко хмыкнул карлик, почесывая затылок да вытряхая грязь и червей из волос.

– Что за черт? – шептал Игорь сквозь безумный смех.

– Михайло. А тебя, бишь, как звать?

Не ответил князь, ибо не хватало веры ни глазам, ни ушам, ни сердцу. А вот у Михайлы и с верой, и с силой все преславненько. Плюнул на руку да и протянул князю.

– Значит, вот что: я тебя вытащу, да ты меня своим слугою заберешь. Куда бы путь ни держал – туда и возьмешь уродца, вот увидишь, пригожусь!

Как сырые стены тюрьмы остались позади, прошел уж и день, и два. И не верил все князь Черных, что выбрались. Как-то сидели с Михайлой у костра в глуши лесной.

– Откуда ты вылез-то?

– Оттуда. – Коротышка кивнул на огонь.

Не спрашивал боле Игорь. Так и жили, одичало. Находили, где прибиться в разоренных домах да разбитых деревнях, в пещерах да норах. Сил Михайле хватало разрыть места для них обоих.

– Могилка! – радостно говорил карлик каждый раз, как засыпал, укрывшись мхом.

Уж токмо князь Черных свыкся с новой жизнью, как получил весточку. Смилостивился царь-батюшка Иоанн Васильевич, кончилась опала. Долго думал, и все в сердце перемешалось: отрадные годы юного отрочества, и запах липового меда на Спас, и рожь мятая, и снег за шиворот, когда разгоряченное тело в мехах. Запах воска, лепесточки робкие пред образами черноокими. Вспомнилось, как милостыню раздавали по царскому указу.

И точно удар – опала. Все исчезло, все людское. Спрятался за грязью и лохмотьями, так и спасся от гнева царского. Что с батюшкой да матушкой сталось – раньше спрашивать было боязно, а уж с годами и так все ясно сталось. Нет боле Черных, токмо он один – изгнанник средь гиблой топи. Покуда голову евонную не принесли к государю, там при дворе и чтили живым. А значит, охота все велась, да видать, не токмо от русских. Как отловили люди да на латинском говорят. Выдохнул Игорь – не понять ихней речи, а стало быть, им не понять евонной. Вот и прозябал в тюрьме, не ведая: этим уж чем не угодил? Али царский двор настолько расщедрился? Тогда бы передал царю русскому.

В ответ – молчание. Так и прозябал князь, покуда Михайлу не повстречал.

– Да всяко лучше, чем лишайник жрать, как олень! – вспылил Михайло.

– Как знать… – задумчиво да угрюмо протянул князь. – Сердце царское окаменело, оттого и в крови нету любви да жизни. Как присягал, то целовал живую, горячую руку. Нынче государь – что идол языческий, из камня высечен. Свой же народ режет. Сворой душегубов окружил себя, опричниками. Не по сердцу мне это.

– Так, княже, в чем беда-то? – Карлик почесался, как пес, трепля ухо и космы. – Тебя ж не на убой зовут, а как раз-таки резать!

– Да одно с другим всегда где-то рядом, – ответил князь.

Глядел Игорь угрюмо. Сырой костер шипел, исходил зловонным дымом.

– Неужто никто не ждет тебя там, на земле-то родной? – не унимался карлик, глодая косточки дурно прожаренного голубя.

– Ждет, – вздохнул Игорь. – Он-то и вымолил для меня путь-дорогу домой.

– Ну вот! – с набитым ртом завопил Михайло да поперхнулся.

Что-то в глотке забулькало, будто бы духу не испустило, а уж в пасти оказалось.

– Ну, княже, на себя-то глянь! – заржал карлик, что аж слюни полетели. – Продрог, озяб, исхудал, одичал! В город ходишь, токмо чтобы полузнаком обменяться ради весточки от дружков, и вот она, родимая! Я тебе так скажу. Я брюхо хоть корой набью да из лужи попью – вот и отрада! Не сгину. Вырою могилку, подремлю в ней, и бодренький! А на тебя, княже, уж без слез не взглянешь! Изведет тебя жизнь такая. Вот она-то куда быстрее погубит, и без всякого умыслу. Я бродяга без роду и племени, имел бы куда воротиться – воротился б тотчас же! На родной-то земле и подыхать отраднее, слаще!

– Не бывал ты в Москве, черт брехливый! – рявкнул Игорь. – И ежели слухи не врут, нынче столица красна от крови, черна от огня. И уж ты-то менее моего ратовать должен за Русь-матушку.

– Отчего ж я-то? – спросил Михайло.

Поглядел князь на карлика, уж будто урожденного нарочно на забаву, на потеху кровавую при дворе царском. Глядеть глядел, а ни слова не сказал – отмахнулся токмо да сплюнул наземь.

– Не по зубам тебе! – наконец молвил князь. – Считаешь себя прожорой? Вот кости сплевываешь! А Москва, проклятая, сожрет с костями!

На том карлик сунул большой палец в рот, откусил да плюнул в князя. Игорь вздрогнул, кинулся в сторону. Над шипением костра раздался гогот карличий.

– Поглядим: кто кому не по зубам! – смеялся Михайло.

Долго ли решался князь Черных, а все-таки прибыл в Новгород с жутким карликом. Палец, к слову, отрос. В дороге долгой глядя на звезды али в черну ночь, все думал князь да гадал, как же уродец надурил. Умело ж провел, и взаправду поверил князь! Думал-думал, да не пришло ничего на ум.

Сошли на берег князь и Михайло с ним.

– От сглазу, от сглазу! – налетела черноокая цыганка, всучив амулет.

– Пошла вон, дура! – залаял карлик.

– Нечистая сила нынче на Руси, нечистая! Порфирий Убогий кричит, а вы глухи!

Михайло так взъелся, как рявкнул на девку, что та бросилась прочь. Карлик закатал рукава да сплюнул наземь. Пока карлик чертыхался, князь Черных уловил, как толпа расступается, нет, бежит в страхе. Раздалось лошадиное ржание, мощные копыта били воздух. Спешился всадник в черном кафтане.

Карлик уж был готов бежать, да видит: князь не тронулся с места. Всадник меж тем уж подошел к ним, и отступил всякий люд, и сторонится и его, и вороной лошади. С седла скалится башка собачья, за поясом сабля. Не успел князь и слова молвить, как всадник раскрыл объятья.

– Живой, сукин сын! – сдавленно вырвалось из груди.

– Самому не шибко верится, Федька.

Отстранились да глядят друг на друга друзья давнишные. Вот уж минуло четыре года с ихней разлуки, и каждый видел перемену. Как Игорь в опалу попал, едва ему пятнадцать было. Суровость вскормила князя на чужой земле, вошла в жилы вместе с грязною талой водой, с лютым морозным воздухом, с чернотой безлунной ночи. Мрачные тени поселились под глазами князя. Поредели кудри каштановые, и нынче выглядел Игорь на двадцать пять, хоть и был годами моложе. Федор же разительно отличался от друга. Хоть и невысок ростом, да строен, славно сложен, белолицый малый. Восточные глаза горят живым лукавством, в них синеет лазурь вольного неба. Ежели князь Черных на облике своем запечатлел лишения и мытарства, то Федор вобрал в себя пресыщенность, до греховного алчную жизнь. В ушах блестели серьги, под черным кафтаном алел шелк, как сочная плоть.

– Что ж так долго, княже? – спросил Федор.

– Задержало буйно море, – молвил князь, светло хмыкнув под нос.

– Ох и много ж наверстать тебе надобно, Игорек! – И Федор бойким свистом подозвал лошадь.

Любимица вороная с боками лоснящимися подошла, отбивая копытами по мостовой, а с нею и жеребца для князя подвели. По коням, да поскакали, а уж прочий люд к усадьбе уж подтянется на клячах.

Уж на пороге терема загляделся князь Черных на резные украшения. Провел пальцами по рукотворному зверью, да и почудилось, будто бы те ему навстречу боднулись.

«Притомился, видать!» – думал Игорь, прижимая руку к сердцу.

Терем изнутри был еще пышнее, нежели снаружи. С каждой палатою все боле походило на сокровищницу. Покуда осматривался Игорь, Федор свистнул. На зов явился человек с кривою, крысиной мордой в черном кафтане. Басманов кивнул позади себя, на возню в сенях. Крысиная Морда пошел помогать с поклажею да слугами. Игорь глядел-глядел ему вслед да все ж спросил.

– А это ль не Степка? – спросил Черных.

– Он, родимый. Неужто помнишь? – подивился Басманов.

– Как же не помнить? Мальчишками учил нас в седле сидеть и премного чему, – молвил Игорь.

– Да… – протянул Федор.

В памяти так и ожило светлое да беззаботное отрочество ихнее, и запах скошенной травы, и конский храп в поле, кислый смородиновый сок, первая охота на грязного зайца худобокого, которого подбили, да не изловили.

– А вот же, нынче главенствую над ним и многими людьми при дворе, – произнес Басманов, поглядывая за Степкой.

– Батюшка твой, поди, гордится?

– А как ж не гордиться? – гордо приосанился Басманов. – Много ль видел при дворе да чтобы безбородый, а уж был в первом кругу да при совете? Да я с царем из одной чаши пью и смею молвить как есть, на духу! Да что ж я, придешь на пир, сам и поглядишь! А пока – за мною, за мною!

Так прошли друзья по коврам узорчатым да с бахромою ко столу. Накрыто все пышно, щедро. Лоснилось от жира, дышало жаром. Посуда – что дивный зверинец. То птицы да рыбы из сребра да злата загнулись причудливо, так и манят вкусить. На серебряных шеях лебяжьих оседало дыхание. Сидел Игорь да смотрелся в блюдо, точно в зеркало.

– Неужто кто придет еще? – спросил князь.

– Да нет, токмо мы с тобою, – ответил Федор. – Батюшка уж в Слободе дожидается. Как дух переведешь – тотчас же и нам в путь-дорогу. Лошадей с моих конюшен не видал – ай да резвые черти! Сколько прыти! Эх, то не бег, полет! И сбруи новые, то приедешь, чтобы все видели: гостя дорого везу!

Федор уж скинул черный кафтан да остался в расшитой рубахе.

– Ты поди, вели этим валандаям крестьянским, чтобы платье тебе с дорожного переменили! Али уже полюбилось тебе дрогнуть, как изгою псоватому? Ночка нынче сырая будет, гадская. Пущай бездельники…

– Постой ты, Басманов! – просил Игорь, схватившись за виски. – Не гони, не гони! У меня в глазах рябит от одного лишь твоего пира, и все еще несут! Куда ж нам двоим-то с этим управиться? Почем же зря народу-то приказывать новое кушанье нести, покуда сам ты едва ущипнешь, так и велишь нести новое?

– Народ-то мой больше всего-то и получит, ежели на то пошло, – хмуро смутился Басманов.

Игорь поджал губы. Мед в чашах так и не был отпит. Вдруг Федор повел головой, завидя кого-то за спиною князя. То слуги тихо да воровато крались, чтобы не попасться боярам на глаза. Игорь обернулся, заметил, как Михайло евонный шмыгнул средь прочих. Изменился Федор в лице. Еще с причала заприметил карлика, да не сказал ничего. Так и сидел Басманов вполоборота. Хоть крышка в погреб уж и захлопнулась и карлика уж не видать, застыли глаза, полные ядовитой лазури, да разум думам предался. Князь Черных заприметил, но и слова не вымолвил. Федор пробежался пальцами по столу, воротился взглядом к Игорю. Заиграли перстни от свету на тонких пальцах. Отчего-то покоробило князя – уж не к месту большие самоцветы, уж больно тяжелы. Былая радость все еще горела в сердцах обоих, да поутихла, и поднялась горечь, закоптилась.

– Что ж еще делалось, покуда в опале прозябал? – спросил все же князь.

– Люба душу Богу отдала, – перекрестился Федор.

– Упокой Господь… – прошептал Игорь и осенился крестным знамением.

Молчанье.

– Все время, что тебя не было, не давал покоя наказ ейный, – молвил Федор. – Берегите, говорит, с Игоряшкой друг друга. Вскормить я вас вскормлю, да гляди – приглядывай за братом молочным, что за родным. Не приглядел.

– Что ж ты, сторож брату своему? – пожал плечами Игорь.

– Не приглядел… – горько вздохнул Федор.

Коснулся чаши, да пить не мог. Огляделся вокруг Басманов, тряхнул головой, как гордый конь гривой.

– Не по сердцу тебе убранство? – начистоту спросил Федор.

До того переменился тон, что не мог Игорь ни лукавить, ни увиливать. Как есть, так и кивнул. С горечью, но ответ был принят.

– Поди, свыкнешься еще, – вздохнул Басманов.

Переглянулся Федор с князем, и оба поняли – за четыре года немало поменялось. Басманов умолк. Князь Черных подал знак: я верю, говори же! Игорь кивнул, а в глубине сердца ужаснулся. Как разлучила друзей опала, так и запомнился Федор ветреным мальчишкой – озорник да баловень. Что-то поселилось в этой юной душе. Нет, быть может, и минуло-то всего четыре года, да Федор нынче не тот. В смехе скрипит январский мороз, улыбка скалится зверем. Князь мог забыть все, что нашептывали злые языки супротив друга, но не мог отринуть того, что видел. Тот, кто сидел с ним и пил за одним столом, носит маску – и будто бы взаправду из человечьей кожи, да снятой, притом живьем. Лукавые восточные глаза вновь метнулись к погребу.

– Свыкнусь, свыкнусь! – закивал Игорь, – Помоги же, Федь. Истолкуй, что творится, чем живет нынче Русь?

Голос его звучал громче, нежели самому князю хотелось. То вырвалось, чтобы прервать тишину.

– Чем живет? Как и всегда, как и всякая земля – горячей кровью, – ответил Басманов. – Про опричнину ты, Игореша, не спрашивал – и от души земной поклон. По глазам вижу: наслышан о разбойниках, душегубах. Али не так? Вот и оно. Все правда. Нету на нас суда никакого, сами суд и вершим – мечом и огнем, прямо на месте.

– И по сердцу тебе служба такая? – хмуро спросил Игорь.

Федор умолк, взор отвел да присвистнул. Снова забегали пальцы в перстнях по столу.

– Черт тебя дери, Черных! – вспылил Басманов. – По сердцу мне, что ты тут, живой-здоровый. Вот что мне по сердцу.

Басманов залпом осушил чашу да с размаху швырнул в стену.

– Не верю я, что брат мой и впрямь заодно с этими тварями… – угрюмо вздохнул князь.

Басманов провел по лицу да прищелкнул. Все разом переменилось.

– Отрадно, что напомнил! Вот что нового! Бродит по городам да селам русским Порфирий Убогий, еретик да басалай. Проповедует, что всякий человек не просто грешен, а проклят, саблезуб и ядовит. Вот за сим окаянным с братией и охотимся. Ежели учит, что нет боле люда доброго, лишь звери, так по-звериному и расправимся.

Князь Черных отпрянул. Глядел-глядел, точно ожидая, как Федор заулыбается, прихлопнет по плечу да сознается, что это шутка всего-навсего, и настоящее дело изложит. Да не улыбался Басманов.

– За баламошкой дряхлым гоняетесь? – недоумевал Игорь.

– Да скорее за его питомцами, – ответил Федор. – От них больше мороки, чем от старика. Да и ушлый дедок!

Засмеялся Басманов, да не горело честной отрады али радости в сердце. Отдышался Федор да грустно хмыкнул под нос. Радости с причала заметно поубавилось.

– А наши забавы все старые, – вдруг сказал Басманов да покосился на князя. – И пуще былого льется кровь. Видал, с тобою карлик ошивается. Приводи его ко двору.

– Приведу, – согласился князь.

Повисло молчание.

– Игорь. – Федор глянул исподлобья.

– Приведу я уродца – поди, нетрудно сыскать! – вспылил Черных.

– Да на кой черт искать, когда вот он, под боком? – недоумевал Басманов.

– Этого уродца в тюрьме иноземной нашел. Он-то и спас меня. Взамен поклялся, что заберу его с собой, – ответил князь.

– Царь тебя спас, – твердо молвил Федор, сурово. – Не черт.

Князь Черных молчал.

– То была ссылка, а не казнь! Уж вымолили! – Басманов загнул палец. – А пока ты по болотам северным с жабами да тритонами в тине мыкался средь камышей, я служил отечеству, не щадя живота своего. И вот же с Божией помощью вернули тебя из опалы. Завтра ты предстанешь ко двору. Божился я на распятии и Святом Писании, что князь Черных – добрый слуга, что и с латинами-то он знать не знался, то так, пустое, что верен и душой и телом государю да Руси. Я своею жизнью клялся, черт тебя дери. А ты жизнью урода-иноземца дорожишь! Из подвалов кремля тоже он тебя вытащит али как? – спросил Федор.

– Он жизнь мне спас! – огрызнулся Игорь, вставая из-за стола до того резко, что чаши с медом опрокинулись. – А я его должен вам, выблядкам псоватым, на потеху резать?! – В сердцах Игорь схватил Федора за ворот.

– Где ж дрыхла честь да гордость, когда с иноземцами якшался? – пугающе холодно произнес Федор.

– Где ж дрыхло сердце да разум, как ты продался за проклятое золото? – спросил Игорь.

– Отдал! Все отдал: и сердце, и разум, и душу, и плоть, и кровь – все отдал! Раз проклятым золотом платить нынче на земле русской за жизнь, так отдал бы вновь, коли обернулось бы время вспять!

Сами собою разжались руки князя. Закостенели, точно на морозе, так что не мог Игорь вновь сжать кулаков.

– Много воды утекло, – тихо молвил Басманов, оправляя кафтан. – Коли речи мои пугают – так пущай. Так оно и надо. Москва и впрямь стала местом проклятым. Я рад тебе, старина. И если б время обернулось вспять, я б сызнова в кровь расшиб бы лоб пред государем, чтобы тебя вызволить. И от всего сердца, упрямец, заклинаю: как завтра поедем в Слободу, бери коротышку и приведи к пиру. Ежели не хочешь – не смотри: будто бы и без того неведома тебе судьба уродцев при дворе?

* * *

Пес прислушивался к собственному дыханию. Ровное.

«Все заживает как на собаке…» – подумал Федор.

Ожог на руке исчез, как звезды утром. Привстав, Федор оцепенел от ужаса. Тень уже исчезла за дверью, спешно и неуклюже неслась по коридору – это точно был тот самый уродец, тот самый карлик. Черный Пес встал на ноги, выбежал из палат, бросился в погоню. Длинный ряд слабых электрических ламп дышал из последних сил, кашлял, как астматик. Коридор разрывался темным островком, но Псу не нужен был свет: карлик барабанил по двери – на грохот-то и несся Пес, не стряхнув с себя остатков сна. Еще бы секунда, и Псу удалось схватить уродца, но тот совладал-таки со старым замком, юркнул в палату и закрылся изнутри.

– Открывай, тварь! – Пес налетел на дверь, но та не поддалась.

С третьего удара старое дерево треснуло, замок выступил, как открытый перелом. Пес ворвался в палату и едва не выругался, так замер – никого! Но вдруг в ушах поднялся тихий звон. Пес обхватил голову руками. Дыхание не унималось, грудь вздымалась. Пес чуял в воздухе что-то опьяняюще сладкое, налитое сахаром выше всякой меры, подставленное жаркому солнцу. Чаша переполнилась, первое холодное дыхание осени заставляет вкус насыщаться порочной сладостью.

В теле проснулась давно забытая легкость. Бледные руки наполнились жизнью. До этого мгновения сердце – все равно что мешок камней. Каждый из них растаял, превратился в прохладный бодрящий бальзам. Все тело проняло. Тихое шипение – и от кожи пошел дымный запах, и с каждой секундой тело освобождалось от скверны, и тем ярче и слаще расцветало все человеческое.

Глаза увлажнились. Пес заново учился дышать. Он обвел комнату взглядом. Ни символов настоящей магии, ни новомодных мистических каракуль, которые почему-то раз через раз реально работают. Отчаяние подступало удушьем. Пес встал, подошел к окну, раскрыл настежь. Первый этаж, вид на сад во внутреннем дворе особняка. Слишком рано для вишни, только начало марта. И все же прямо под окном деревце распустило цветы. Каждый лепесток был припылен тем же светом, который шипел на коже. Мягкий свет поднимался наверх, к звездам. Там, в холодной вышине космоса, они радостно воссоединялись и горько оплакивали сотни лет разлуки. Увиденное завораживало и пугало. Если больные суставы ноют перед дождем, то как плачет разбитое сердце при виде ясной звездной ночи?

Черный Пес начал замечать, что свет не возникает сам по себе из ниоткуда, а имеет вполне различимые волны, если присмотреться. Шли они из окна, четко над его окном. Черный Пес стремительно помчался вон из палаты, бегом к лестнице, на второй этаж. Сияние окружало все вокруг, куда ни посмотри, да даже сквозь веки сочился всепроникающий свет, звонкий и ясный. Давно утерянное и забытое сокровище, неведомое и бесконечно родное. Волшебная жемчужина, затерянная под неподъемной толщей воды средь заросшего мертвого рифа.

На втором этаже стоял странный запах, созвучный с тем, чем веял свет от вишен, свет от кожи. Пес отворил дверь без звука, почему-то четко уверенный, что его ждут.

На кровати сидела девушка с крупными веснушками и длинными тонкими волосами. Мягкие мелкие волны окутывали сутулую куколку, одетую в длинное льняное платье. Босая, она сидела, поджав ноги под себя. Длинные худые ступни с розовыми от холода пальцами лежали чуть заходя друг на друга. Правая рука покоилась в повязке, крепко прижатая к груди. Подняв лицо, она уставилась глазами благородной русской гончей. Большие, выразительные медовые глаза без ресниц рассказывали намного больше, чем Пес осмелился бы спросить. Во взгляде читался немой упрек за медлительность.

– Зачем ты тут, если сама можешь исцелять? – спросил Черный Пес, кивнув на повязку.

Девушка кивнула на стол, стоявший у окна. На нем стоял серебряный круглый поднос и лежала пара маленьких кислых яблок. Свежие плоды в начале весны немало подивили Пса, но отчего-то он чуял, что настало время молча внимать. На плечи опустились легкие руки, усаживая за стол.

Пес обернулся через плечо, но никого не увидал. Точно из-под земли выросла палата с расписными стенами. Арки сомкнулись над головой. Духота мешалась с воздухом, напоенным пресладким медом, гарью и воском. Обернувшись обратно, Пес оказался на роскошном пиру. Длинная рыбина растянулась на медном блюде. Ароматный сок стекал под виноградные листья. В мисках блестели орехи в меду, румяные пироги пыхали жаром печи.

За столом сидели здоровяки, одетые в глухие черные рясы с холщовыми мешками на головах. Толстые пальцы, замызганные копотью, крепко держали длиннющие ложки или колья. Деревянный стук смешался с мычанием, звоном задетой посуды, пыхтением. Еда шмякалась на каменный пол, и ее размазывали здоровенные ноги, пока безликие верзилы толкались за право урвать кусок, который не смогут проглотить. Нанизанные куски мяса не достигали рта – слишком длинное древко. Здоровяки закипали гневом, алчно распихивали локтями сотрапезников и вновь пытались насытиться кушаньями, да все по-скоморошьи. Пес смотрел, завороженный. Взгляда не отвести. Вдруг к самому лицу поднесся острый кол, чуть не выколов глаз. То длинноволосая девушка, протягивающая с угла стола жареный кусок щуки.

Не успел Пес опомниться, как снова оказались в палате. Тяжелое дыхание било в грудь невпопад. На губах еще горела пряная духота мрачной палаты. Медовые глаза без ресниц неподвижно и выжидающе глядели на него.

– Себя не накормишь… – произнес Черный Пес, потирая глаза. – Только других.

Девушка широко улыбнулась, тонкие губы открыли ряд крупных зубов, немного выдающихся вперед.

– Как тебя зовут? – спросил Пес, вставая на ноги.

– Елена, по батюшке Игоревна, – ответил молодой, но отчего-то хрипловатый голосок.

Пес кивнул. Сложив руки, он расхаживал по маленькой комнате. Вдруг остановился, бросил короткий взгляд на Лену. Она по-прежнему сидела на кровати, поджав ноги. Приблизившись, Пес положил руку на колено, отвел в сторону, чтобы открыть больную руку. Девушка позволила снять повязку и принялась разминаться. Несколько раз сжав кулак, Лена отпускала, и пальцы плавали в воздухе, гладя что-то нежное и невесомое. Выше локтя виднелся странный край. Кожа сходилась очень похожими лоскутами, но все-таки, если приглядеться так же внимательно, как всматривался Черный Пес, можно приметить, что рука девичья на пару тонов светлее остального тела. Лена поднимала и опускала локоть, потирала плечо. Пес сжал в руке повязку и продолжил ходить от стены к стене.

– Не болит? – спросил он.

Лена помотала головой.

– Тебе тут не место, – сказал Пес. – Ты должна уйти.

Лена не шелохнулась, как об стенку горох. Федор понял, что без толку, и сам направился к выходу.

– Хочешь со мной? – спросила Лена.

– Я не могу, – ответил Черный Пес, обернувшись через плечо.

За окном снова поднялось чудесное сияние цветущей вишни. Свет бил в затылок Лены, напаивал тонкие волосы горящим проклятым золотом.

* * *

Дорога давно не внушала доверия ни Псу, ни, что намного важнее, его лошади. Солнце скоро начнет садиться, кругом дремучий лес. Копыта мешали грязный снег, прошлогоднюю гниль листвы, веток и коры. Доверие Пса своей проводнице меркло, как гас дневной свет. И все же они забрели так далеко, где уже выгоднее дойти до конца, даже если не веришь, что что-то будет.

Мрак не дал вовремя заметить, как деревья поредели. Впереди красовалась вырубленная опушка, на которой грозно чернел частокол. Колья росли грязными зубами из мягких десен талого снега. Ворота силуэтом походили на широкоплечего гнома. Хмурый и коренастый, упрямец стоял затворенный. Вороны клевали его плоскую шляпу из бревна. Лена сунула в рот два пальца и свистнула. Гном поворчал, скрипя тяжелыми коваными петлями, и все же отворился.

Они оказались во дворе. Лошадь медленно брела мимо домиков, сараев, каменного колодца, амбара. На крыльце избы сидел кабан по-щенячьи и таращился на пришельцев. Трубы дышали сизыми струйками. Лошадь продолжала идти к дубу, который был сердцем всего за частоколом. Его по-зимнему сонное величие простиралось к гаснущему небу могучими ветвями. Черный Пес остановил лошадь и запрокинул голову. На самых верхних ветвях чернели огромные плоды. Мрак до последнего был готов увиливать, прятаться на грани лжи и правды, но не называть ничего своими именами. Только от природы острый взор даже по меркам тварей дал понять, что за ноша раскинулась на ветвях. То, что чернело там, высоко над землей, когда-то носило людские имена. Пес невольно потер шею и опустил взгляд.

– Приехали, – ее не окликали Лена, спрыгнув с лошади.

Черный Пес заметил местных. Они подтянулись бесшумно, обступили прибывших. Румянец бойко разыгрался на их лицах. Что бросилось в глаза: четыре, нет, пять, даже семь! – дальше вглядываться бессмысленно, пусть будет семь – пустых рукавов бесполезно болтались. Сразу же ожил в памяти Ленин шов на руке. Два полутона с деликатной и нерезкой границей, которую все же углядел чуткий глаз. Странное чувство покоробило. Что-то екает при виде увечий на уровне звериного разума. Пес спешился, обхватил левой рукой правую.

– Пойдем, – сказала Лена, отдавая поводья однорукому парнишке в тулупе нараспашку.

– Куда? – спросил Черный Пес.

– Он так прекрасен в цвету! – пробормотала она, оборачиваясь на дуб.

Ничего не понимая и со шкодливой внутренней улыбкой отмечая, что понимать ничего и не надо, Пес позволял себя уводить еще дальше.

Солнце село. За частоколом угукал лес филинами. Ночной зверь тихо крался, изредка обламывая под лапой ветви. Звезды робели, затаили дыхание вместе с Леной. И когда все замерло, когда весь мир померк, из недр стал подниматься легкий и благодатный дух. Ясный мягкий поток света поднимался по корням. Ветви опустились под тяжестью наливных плодов, напоминающих яблоки. Только Пес протянул руку, как Лена предупредила желание.

– Вкусишь, так заплатишь, – произнесла она.

– Сколько? – сипло прошептал Пес, сжимая кулак, едва не коснулся плода.

Лена протянула руку.

– Спроси у Калача, – ответила она.

Пес кивнул, не поняв ни слова. Взгляд по-прежнему был прикован к насыщенным плодам, созревшим в ночи, напитанным хрустальным светом. Очнуться ото сна он смог лишь в трапезной. В центре стояла печь, устланная коврами. Длинный стол, убранный холщовой скатертью, вместил бы всю деревню, но деревянные скамейки пустовали. Перед глазами плыли пятна. Впервые след оставался не от яркого режущего света. Пес мечтал постичь природу этого чудесного сияния. Резкий лязг заставил обернуться. Лена пыталась сдвинуть заслонку печи. Черный Пес пришел ей на помощь, да рванул так сильно, что рухнул на пол. То ли от того, что заслонка слишком быстро поддалась, то ли от черного от сажи деда, глядевшего на него из печи.

– Калач, вылезай! – просила Лена.

Из печи высунулись грязные руки. Скрюченные пальцы-крючки впились в побелку, оставляя заметный след. Сквозь ворчание и пыхтение показалась косматая бородатая голова. Взгляд безумный, как у бешеного зверя. Выволочив свое тело, дед рухнул рядом с Псом и поднял облако пепла. Пес закрыл глаза и отполз в сторону. Калач зевнул, разевая рот с редкими желтыми зубами. Нижний клык выделялся средь прочих, точно с умыслом заточенный.

– Чего ради будила, дура? – буркнул старик, садясь на пол и облокотившись спиной о печь.

– Добрый человек прибыл не откуда-то, а из самой Москвы, – доложила Лена, помогая деду стряхивать пепел с дырявой плешивой овчинной дубленки.

– Неужто стоит еще, проклятая? – ворчливо бросил Калач.

– Куда ж ей деться! – криво улыбнулся Черный Пес.

– Как это куда? – спросил дед. – Поди, будто город сжить со свету – какая морока! Уж не тебе ли, душегуб, об том сказывать! Была б на то воля, то оно и сделается!

– Видать, нету такой воли, – пожав плечами, сказала Лена.

Не боясь запачкать платье, она села на колени рядом с Калачом.

– Добрый человек хочет испробовать яблок наших, – произнесла Лена.

Тут-то дед залыбился.

– А цену-то добрый человек выведал? – спросил Калач, прищурившись.

– Так вот с тем пришли – чтобы выведать, – ответила Лена.

Калач харнул на пол.

– Он, поди, мальчонка умный да приметил, какие изувеченные добряки вас встречать вышли. А ну-ка, добрый человек, скажи-ка: сам-то смекнешь? – спросил Калач.

Черный Пес нахмурился, глазами забегал. Положил руку на плечо.

– Смышленый, – довольно кивнул Калач, поднимаясь в полный рост. – Ну что ж, Леночка, готовь все! А ты, голубчик, знай: нынче последний шанс удрать. Поди, вон он, частокол: дашь деру – никто собак не спустит, не будет погони никакой.

* * *

В ту ночь Пес остался в деревне Калача. Вдоль столов стояли безликие из сна с холщовыми мешками на голове. Как это часто бывает, сцена из кошмара, воплощенная наяву, не такая уж и внушающая. Если во сне все на застолье казались прямо-таки богатырских размеров, то нынче Пес глядел на деревенщин, которые выглядят с этими мешками не как палачи, а скорее, как приговоренные. Во главе стола сидел Калач, то ли дремал, то ли вот-вот задремлет. За его левым плечом стояла Лена.

Ночь была холодна. Пес это ощутил, когда снял рубаху. Двое рыжих парнишек лет пятнадцати вязали тугие узлы на каждой руке Пса.

– Добро, – сказал один из рыжих, второй кивнул.

Пес глубоко вздохнул, собираясь с духом. Рыжие парни передали по концу веревки по правую и по левую сторону стола. Пути назад не будет. Черный Пес запрыгнул на стол, закрыл глаза. Как будто на веках были высечены узоры потока света, который струился и пел о неземном покое. В нем и была благодать, за которой Пес гонялся столько веков.

– Добро, – кивнул Черный Пес, падая на колени.

Безликие осатанели вмиг. Костлявые, розовые от холода пальцы впились в веревку и рванули в две стороны. Глазки Калача вспыхнули адскими угольками. Выглядывая из-под кустистых бровей, они живо и пылко метались вместе с тем, как Черного Пса метало из стороны в сторону.

Вдруг воедино слился вопль ужаса, боли и неистового восторга. Правая сторона радостно стягивала друг с друга мешки. Глаза, мокрые от слез радости, блестели в скудном свете масляного фонаря, который висел на входе в трапезную. Деревенские целовались друг с другом, пели, прыгали и смеялись, поднося оторванную руку Калачу.

Лена стащила со стола все остальное, что осталось от Черного Пса.

– Добро, добро, – бормотала она, стянув с плеч платок и заматывая рваную рану.

* * *

Вышло солнце. Середина марта, земля была достаточно мягкая для посадки саженцев. Пес сидел на крыльце, глядя, как местные разравнивают землю под его рукой. Лена была рядом с ножом в одной руке и яблоком в другом.

– Нам досталась правая. Хороший знак, – сказала она и протянула отрезанную дольку.

Но Черный Пес не стал брать, а перевел взгляд на дуб. В свете дня он яснее показывал свою фактуру, чуждую деревьям. Поверх коры надулись жилы, по которым взойдет свет в свое время.

– Это рука Калача? – спросил Пес.

– Нет, – ответила Лена. – Когда он был еще мальчишкой, дуб уже стоял.

Пес глубоко вздохнул, съел кусок яблока. В то утро он еще верил, что рука отрастет так же, как затягивались любые раны твари. Мякоть растворилась во рту, язык обожгло кислой ноткой. Все тело содрогнулось, пробитое волной доныне неведанной силы. Челюсть едва поддавалась, она размякала, как хлеб в молоке. Тело медленно сползало на ступени. Как будто приближалось дикое стадо, тысячи копыт поднимали удушливую горячую пыль. Сначала казалось, они пронесутся где-то совсем рядом, Пес слышал барабанящие удары внутри тела. Бежала кровь, бойко отбивая пульс. Выдохшееся кислое вино, которое плескалось по старому, зеленому от времени медному кувшину, вдруг вновь наполнилось былым.

– Ты можешь здесь оставаться сколько пожелаешь, – говорила Лена. – Один раз уже заплатил, стало быть, Частокол принял тебя. Здесь твоя земля – напитанная кровью, она будет плодоносить. Земля накормит, когда силы начнут покидать. Жертву ты уже принес, так оставайся, дождись, как взойдут плоды, и вкушай сколько угодно.

Годы скитаний, бегства и борьбы могли закончиться здесь, за Частоколом. Медленно зрели пряные плоды, наливаясь нектаром неги и забвения. Сердце наполнилось жизнью, нет, памятью о той жизни, которую Черный Пес потерял.

* * *

Ночью Пес вышел из дому. Прислушался к спящему лесу – тот храпел скрипучими соснами, угукал, изредка вскрикивал ночными птицами. Вокруг Частокола свернулся туман, длинный серый хорек уткнулся холодным носом в пушистый хвост. Сопит, да влажное дыхание оседает кругом.

Черный Пес пробрался в сарай. Глаза твари быстро обыскали полки, кривоногие столы и горбатый хлам, сваленный в кучу. Сигнальная шашка. Пес схватил ее, зажал в кулак, выскользнул на улицу.

Лес проснулся. По крайней мере, не слышно ни храпа. Ни одна лапа не наступала на сучок, никто не убегал, никто не гнался. Лес застыл. Они с Черным Псом так и стояли в ночи, прислушиваясь друг к другу.

То ли небо и впрямь начало светлеть, то ли лишь показалось – разбираться некогда. Рассудком овладел резкий порыв: бежать отсюда прочь, перебить пряность здешних яблок, вырваться из-за Частокола, оставив часть себя. Пусть плоть останется, пусть гниет, цветет, плевать.

Ворота наглухо заперты. Да Пес и не ожидал, что те распахнутся. Он вцепился рукой прямо в бревна. Силы поднялись из пугающей глубины. Их вырвало сердце, охваченное болью и страхом неволи, плена и забвения. Что-то в груди чувствовало: еще один глоток пряного тумана в Частоколе – и можно не проснуться. А небо и впрямь светлело. Разодрав пальцы в кровь, едва не вспоров себя о зубья Частокола, Пес рухнул в мягкую землю, оказавшись по другую сторону.

Головокружение не давало совладать с телом. Марионетка, у которой перепутали все нитки. Темнота в глазах прошла, и он, неуклюжий и шатающийся, побрел прочь, не глядя. Бесцельно и упрямо, куда угодно, подальше от Частокола.

Небо упрямо отказывалось светлеть. Глубокая ночь густо обволокла все вокруг. Беспробудную густую тьму насилу и через боль в груди вдыхал Черный Пес, сидя под елью. Силы кончились, чтобы продолжить путь. Может, и не появятся. Дошло, как много осталось за Частоколом. Рука не вернется. Кости не будут срастаться, как прежде. Человеческая немощь вкупе с жаждой твари ужаснула. Боль сводила с ума. Находясь на грани помешательства, Пес вздрогнул. Усталость слепила глаза, или ночь и впрямь сгустилась пуще прежнего. Слух и чутье не могли подвести. Зубами Пес сорвал крышку с сигнальной шашки, чиркнул совсем рядом с лицом.

Вспышка озарила силуэт огромной косолапой зверюги. Глаза уставились не мигая. В той глубокой черноте сверкало отражение искр. Огонь злил зверя. Пес застыл на месте. Огонь вспыхнул ярче, озарив морду тощего медведя. Пес выставил руку вперед. Бежать – а сил хватит?

Огонь резал глаза, и все-таки Пес разглядел сквозь засвет кого-то безрассудно бесстрашного.

– Стой! – Хриплый крик, полный ужаса, вырвался из груди, причинив боль.

Пса будто ударили в грудь, и он переводил дыхание. А незнакомец, вместо того чтобы внять предупреждению, положил руку на холку медведя.

– Стой, не уходи! – вновь закричал Пес, отведя огонь прочь.

Несколько мгновений перед глазами плыли пятна от близости яркого пламени. За эти же мгновения и зверь, и тот, кто посмел ласкать дикого зверя, как домашнего кота, исчезли.

* * *

Хрясь – листок. Щелк – ручка.

Лена недоверчиво прищурилась, не скрывая разочарования и даже презрения к такому «гостеприимству». Кабинет, заставленный стальными стеллажами, на которых в ряд набились папки. Одни надписи заклеивались другими, бумажки налеплялись на скотч цвета разбавленного кофе-какао из ущербных столовок. Пахло скверно. Персонаж за столом с неживым сухим лицом прекрасно вписывался в это место. Лена покрутила ручку, провела пальчиком по буквам. Холодный серый взгляд не мигая ожидал составления заявления, чтобы принять его.

– И все-таки я настаиваю, Ярослав Михайлович, на личной встрече, – Лена отложила ручку.

– Сожалею, Кормилец никого не принимает. Напишите – я передам, – вновь раздался в этой бетонной коробке непоколебимый ответ.

– А если это новости про Черного Пса? – лукаво спросила Лена.

Что-то под желтой неживой кожей дрогнуло. Не мускул, не жилка. Что-то инородное рвалось наружу.

– Подождите здесь, – сказал Ярослав, поднялся с места, стремительно покинул кабинет.

Лена откинулась на спинку стула, закинула босые грязные ноги на стол, взяла листок и принялась отрывать кусочек за кусочком. Когда дверь вновь открылась, она радостно бросила самодельное конфетти.

* * *

– Так что, Пес сдох? – спросила Рада.

– Нет. Но теперь близок к этому как никогда.

– Как и все мы, – горько усмехнулась Рада.

– И все же кто-то ближе, – продолжил Ярослав. – Его дни сочтены. Плоть больше не борется за жизнь, как раньше. Он подбит и нажил себе врагов.

Рада медленно кивнула.

– Спасибо, Ярик, – ответила она, положив руку ему на плечо, но тот отстранился.

Не сильно удивившись, Рада хмыкнула в ответ, встала из-за стола и пошла к выходу.

– Может, просто убежишь со мной? – спросила она напоследок, взявшись за ручку двери.

– Издеваешься, да? – спросил Ярослав.

– Конечно, издеваюсь, – кивнула Рада и покинула его.

* * *

Не впервой Раде идти по следу раненого зверя. Тихие шаги ползли по чертовой норе на отшибе города. Дом, предназначенный под снос, но будто бы в последний момент пожалели даже сил пригонять технику, что-то делать. И впрямь хватало одного взгляда на эту рухлядь – и на ум само собой приходило: «Да само как-нибудь от времени и развалится, что напрягаться-то?»

На бледных губах Рады засияла улыбка. Черным призраком пронеслась сквозь натянутую леску, оставив ту без добычи. Донесся стук чего-то живого. Так звучит сердце, когда оружие последнего шанса не срабатывает. Из-за баррикады вышел Черный Пес. Сутулясь, он глядел исподлобья, сжимая в руке какой-то пульт, походивший, скорее, на скомканного паука, который запутался в собственной паутине и лапах. Два красных огонька-глазка попеременно мигали.

– Я знаю, кто ты. – Рада плавно подняла руку.

– О нет, – сплюнул Черный Пес. – Будь так – сюда бы не сунулась, тварь.

– И еще я знаю, что ты ранен, – прошипела гремучая змея.

– Подлая сука, – хрипло хмыкнул Пес, выставляя детонатор меж ними.

– Не представляешь насколько! – положа руку на сердце, ответила Рада. – Мне нужен Частокол. Где он?

Вытянутая рука Пса невольно дрогнула, брови хмуро сошлись.

– На кой черт?

– Надо.

– Не надо, – твердо отбросил Пес. – Не думаю, что там помогут.

– Ну, свое ты уже надумал. – Рада кивнула на культю. – А за себя и свою семью я буду решать сама. Где Частокол?

Пес медленно опустил пульт, но не разжимал кулака.

– Допустим, скажу. – Он подозрительно прищурился.

Из черноты глаз Рады вырвались хищные искорки, ноздри затрепетали.

– Откуда мне знать, что ты не убьешь меня? – спросил Черный Пес.

Хищная тень сложила руки на груди, коснулась пальцем подбородка.

– Может, потому что я – Рада Черных? – прошипела она. – И больше всего на свете я желаю, чтобы ты – да хоть любая тварь – убил Кормильца, старого черта. Я больше твоего молюсь о том, чтобы ублюдок был тебе по зубам.

* * *

Хоть все и живы остались, да что-то не то на душе. Пустота. Очертания напоминали собой что-то до боли знакомое, и вот уже слова вот-вот из уст-то и сорвутся – и тут же исчезнут, как дыхание зимней стужи. Загорится на заре, воспарит и растает, не оставив ничего на память. Может, инеем осядет аль узором морозным.

До зимы еще далеко, а пар уж валит от мокрого носа лошади. Да и сам Федор дохнул на руки, растер. Стоял да смотрел, как любимицу его, Данку вороную, уводят конюшие. Да вдруг лошадь мордой повела, а с нею и холопы обернулись да пали ниц тотчас же.

– Отрадно ль с ним вновь повидаться? – грянул голос.

Федор отдал поклон, не поднимая взгляда.

– Милостью да множеством щедрот твоих, добрый государь! – пламенно молвил он, принимая руку и целуя царский перстень.

Не успел Басманов взгляду поднять, как лошадь заржала, взбрыкнулась пререзво, чуть не пришибла несчастного холопа, что на полу лежал. Бросился Федор, схватил за уздцы да гладил по морде лошадь. Свистнул Басманов да грозно глянул – холопы и разбежались, жуки.

– Как бишь потолковали-то с разлуки многолетней? – раздался вновь голос государя.

Обернулся Федор, одной рукой придерживая Данку, а у самого из горла ни слова не идет. Царь же мрачной тенью стоял на пороге конюшни, держась рукой за посох. Поверх черного одеяния единственный проблеск – крест золотой да перстни. Впрочем, монашеское облачение бог весть на какой день скитаний. Изношенный край в пыли да грязи. Прочий люд и впрямь мог принять, тем паче издалека, за странника, бессребреника, отшельника. Сутулый воронишка с мостовой. Да и сам же Федор обознался впервой. С того дня все пропахло гарью и трупным смрадом. Смрад был на руках Басманова, был на верной его Данке, был в волосах. Снилось Федору, что разломи его кости – и оттуда повалит чертов запах.

– Если бы не добрая воля твоя, светлый государь… – поклонился Федор да умолк.

Царь цокнул да мотнул головою.

– Неужто столь разительно переменился Игорь?.. – протянул государь.

– …что и не узнать, – тихо да горько добавил Басманов.

Вздохнул государь да сочувствующе кивнул.

– Я тебя миловал, а не Черных, – произнес царь.

– Он заслужит твою милость! – горячо вспыхнул Федор.

– Милость невозможно заслужить, – светло улыбнулся царь.

Сим же вечером при дворе гуляли пир. Ждали князя Черных, опальника прощенного.

– Вчера изгнанник, нынче – гость почетный!

– Вон оно как любо-то с Басмановым щенком дружбу водить!

Федор был особенно весел и пил не в меру.

– Глухой подслушивал,

Слепой подглядывал,

Безрукой чаши нес,

На стол раскладывал.

Безгласой звал к пиру,

Безногой хаживал.

Мне то воистину

Немой все сказывал!

Государь же пребывал во мраке, хоть и окруженный светом да песнями. Точно нелюдимый зверь, сидел в укрытии да скалился безумно, рыща черными глазами.

– Игорь Владимирович пожаловал! – заорал кто-то, да разом все и обернулись.

Князь явился, да не один. С уродцем. Федор с облегчением выдохнул. Чернота государевых очей возгорелась. Да начнется царский пир!

* * *

Мир не перестал существовать, он окружал ее, по-прежнему нес в себе и свет, и звуки, и вибрации, и волны, которые могут чуять лишь твари с пробудившейся жаждой. Аня не ослепла, не оглохла. Она могла внимать всему полнее прежнего, изнутри резались новые чувства, которым еще не даны названия. Мир, наглядный, как грязная монетка на ладони, не казался стоящим внимания. Чувства пылились, как расстроенные струны забытого клавесина. При касании издавали звук, шум, но не музыку.

– Надеюсь, твоя мама что-нибудь придумает, – раздался голос.

Аня застыла и прислушалась. Слишком знакомо. Весь мир звучал как будто из-под воды, и лишь голос казался настоящим.

– Пес тот еще упрямец, – произнес скрипач и сел рядом на землю.

Он наклонил голову чуть набок. Во взгляде таилось сомнение и лукавая надежда если не на ответ, то хотя бы на внимание. Аня кивнула, не понимая, с чем соглашается. Скрипач улыбнулся, черные глаза завороженно блестели. Он приоткрыл рот, но девушка его опередила.

– Почему ты меня спас? – спросила Аня.

Скрипач был сбит с толку, но не был расстроен по этому поводу. Его столкнули с дороги, по которой изначально-то брести неинтересно. Благодарная улыбка оживила тонкие бледные губы.

– Это не твоя Жатва, – ответил скрипач. – Ты оказалась там по ошибке.

– Как и ты? – прищурилась Аня.

Скрипач стиснул зубы, хмыкнул под нос и не отвел взгляда.

– Ты вмешался, – произнесла Аня.

– Однажды и ты сможешь.

– Почему ты так считаешь?

– Ты слышала мою скрипку, – просто ответил он и пожал плечами.

* * *

Вечерние сумерки застали Пса в селе близ моря. Плещется глина грязная по волнам, шепчется о чем-то с корягами с берега. Чайки подслушивают, всюду суются да подглядывают, рачков ищут, ненасытные. И все мало, все крыльями хлопают, кричат, клюют друг друга, да не с голода, а так, со скуки.

Брел Пес по дороге, брел, и глаза слипались сами собой. Затуманенный ум все никак не мог в толк взять, это ж что за неповоротень коряжился на дороге. И лишь как пригляделся – лодку-то и увидал. Хрипел-кряхтел старик, мучался с лодкой, а на плече еще и сумка со снастями. Пожалел Пес деда. Порешил: дело плевое и управится быстро – до склона дотащить, а там уж и море.

– Куда ж ты в такую темень собрался, отец? – спросил Черный Пес, подходя к старику.

Дед выпрямился, прогнулся да зажмурился – все дух переводит. А как глянул – так сразу насупился, пень.

– А ты чего ж это в ночи шляешься? – заподозрил дед.

– А с черту ночь настала, покуда я ночлега не нашел? – ответил Пес, взялся за нос лодки да и поволок – суденышко-то еще легче, чем казалось с виду.

Выволок к утесу, а дальше даже толкать – и того не нужно: сама скатилась. Ветер уж больно беспокойно завывал.

– Отец, совет дашь? – спросил Пес, отряхивая плащ.

– Отчего ж не дать-то? – Дед махнул, и принялись они на пару спускать лодку на воду. – Да токмо что толку-то? – спросил дед, садясь в лодку.

Пес стоял по колено в воде да смекнул: ни слова от старика не дождется. Подумал, глядел на деда: да разве тот совсем рехнулся – лезть на рожон? Притом не при оружии. Постоял Пес да залез в лодку, сел на весла.

– Начистоту: чего ищешь-то сам? – спросил дед.

– Чего только не искал, да все без толку, – вздохнул Пес. – Да вернее, и искать-то не надобно. Все имел, да все истратил.

– Поди, багрянец проклятый искал, чтобы воротить все назад? – прищурился дед.

Пес хмыкнул да заглядывает: далеко ль от берега отплыли. В голову так и идут мысли, что дед-то ни черта не так прост, каков с виду.

– Искал, – признался Пес.

И право, что уж юлить-то? Видать, старик и впрямь унюхал все, пущай уж начистоту и поговорим. Видать, дедку полюбилась открытость. Улыбнулся ртом пустым по-доброму да закивал.

– Ты ж и без моего знаешь, как управиться, – сказал дед.

Тут Черный Пес перестал грести. Неужто и все, что старик насоветует?

– Да ни черта не знаю! – воскликнул Пес. – Сколько раз уже все переворачивалось вверх дном!

– Вверх дном, говоришь? – спросил дед.

Не успел Черный Пес успел спохватиться, как старик вцепился в края лодки – да одним махом и перевернул ее с силою неведомой. Вода тут же сомкнулась над головой и потянула вниз. Выплыл Пес на поверхность, и тотчас же все обратилось не тем, что было.

Черный Пес сплевывал воду и не мог сделать ни глотка воздуха. Он в ужасе огляделся по сторонам. Лежал на пустыре: куда ни глянь, земля мертвая, прибитая. И Пес как на ладони – ни деревца, ни клочка травы, точно саранча пожрала. Ничего, кроме мертвецкого света, равно что от лампы. Глядит луна-поганка да посмеивается – слышал Пес лукавый перезвон в ушах. Пес ударил себя в живот, схватился за горло, пытался вдохнуть, но ничего не выходило. Охваченный ужасом, в зверском порыве разорвал рукой горло.

Рану тотчас обожгло. Пес держался за шею. Вскоре кровь и вовсе перестала идти. Помутненный от боли и ужасу взор прояснился. В бледном свете луны прямо под ноги черному Псу из шеи выпал камень-багрянец.

* * *

Настоящий двигатель издал бы меньше шума, нежели грохочущая о каждый камень тележка. Ритмично раздавались крякающие шлепки тяжелых клоунских ботинок, когда рулевой отталкивался. В самой тележке сидела Лена, свесив ноги наружу и болтая ими. То и дело вздымалось облачко бумажного конфетти. Клоун-водила в черно-белом гриме и дешевом комбинезоне не по размеру пытался хватать бумажки ртом. Пару раз даже удавалось! Он чуть не поперхнулся, но ничего страшного: клоунов тут хватает, одним больше, одним меньше – это ж цирк, в конце концов.

Так весело и задорно неслись ребята по коридору, пока не врезались в стену. Они оба упали на пол, оба залились смехом. Она – звонким переливом, переходящим во что-то надрывно-птичье, а он – беззвучным, скорее корчил рожи, дрыгался в припадке. Клоун подскочил на ноги, подал руку даме, та с удовольствием приняла помощь.

Они поднялись, отряхнулись, снова засмеялись. Лена взяла своего размалеванного принца под локоть, и они торжественно вошли на пир.

Покатый потолок зашивался заплатками невесть сколько раз, и каждый раз кривее и хуже предыдущего. Резкие электрические лампы свисали на жилах-проводах. Какие-то били мертвенно белым, какие-то дрожали, точно горячая свеча. Была голая лампа, льющая кругом и всюду насыщенный малиновый свет. В углу слабый рассеянный отблеск попал в стальные черные решетки. Тускло и уныло глядели сквозь прутья жирные крысеныши, изредка вздыхали с писком. Им часто перепадал со стола жирненький кусочек, а уж если добраться до погреба, так можно обожраться до отвала.

Стол растянулся как нелепый крокодил. По бокам текла кровь из перевернутых тарелок, плошек, мисок. Жрали из одноразовой посуды (она, ясное дело, постоянно мялась и трескалась). Все застолье напоминало длинное корыто, и боровы погрузили морды с головой.

Клоун провел Лену к самой пасти нелепого крокодила, где сидел Кормилец. Ленивое лицо с полузакрытыми глазами медленно следило за парочкой еще до того, как те переступили порог. Черная борода и усы, слипшиеся от крови, выглядели симметрично на несимметричном лице. Черный пиджак с красной подкладкой тоже был заляпан, равно как и желтый шейный платок.

– Добрый Кормилец. – Лена изящно поклонилась, отведя в сторону край платья.

Конечно, одежда замаралась еще в тележке, а может, еще раньше. Клоун поцеловал руку дамы, размашисто и нелепо промаршировал отсюда и убежал по срочным клоунским делам. Закрякали ботинки в коридоре, пока не стало ни видно, ни слышно.

– Елена Игоревна, душенька! – радушно улыбнулся Кормилец, желая воротить внимание гостьи.

Глаза ее все еще зачарованно глядели вслед Клоуну. Каждый, кто приходил в Чертов Круг, души не чаял в этом пройдохе в дурацких ботинках. Так или иначе, слова хозяина быстро вернули Лену. Она сделала капризное лицо.

– Уж какую путь-дорогу-то прошла! Неужто не увижу ничего? Ни самого-таки простецкого фокуса?

Кормилец хмыкнул, вытирая скатертью усы.

– Самого простецкого! – вновь просила Лена, сложив руки.

Веселое застолье да вкусная пища расположили хозяина цирка. Кормилец показал большой палец, и уже в глазах Лены заиграли искорки. Она прижала кулачки ко рту, затаила дыхание. Кормилец сунул большой палец в рот, откусил да выплюнул на стол. Лена, кошка-воровка, тут же схватила палец, завернула в платочек, что уж был наготове, да припрятала. Сидит сияет, как майская лужа.

– Что же, что же? – спросил Кормилец.

– А то! – сказала Лена, запустив руку в блюдце и принялась обсасывать пальцы от крови. – Черный Пес к нам захаживал.

– И что же, что же? – спрашивал Кормилец.

– А то! – Лена взяла цыпленка гриль в фольге, оторвала крыло и съела зараз, вот прям с костями.

– И что же, что же? – вновь спросил Кормилец.

Лена вытерла рот рукой.

– А то!

И, наклонившись, еле слышно прошептала:

– Не отросла.

Спустя миг, а то и меньше оцепенения Кормилец отдал жестом два приказа: усадить гостью дорогую за стол да подать ей всего и получше за добрую весть. А второй призвал Ярослава. Безжизненная тень стояла по правую руку.

– Пошли Тоху за Псом, – молвил Кормилец.

А пир продолжался.

* * *

– Да сука…

Чуткий сон как рукой сняло. Пес прислушался. Вглядывался в щели внизу. Здесь, на чердаке, пыль забивала легкие.

Резкий удар раскрошил в труху доски, прямо перед лицом Пса выросла балка. Чистая ярость била снизу снова и снова, кроша доски. Пес пытался отползти к крохотному окну, но не успел. Оглушительные удары вновь и вновь пробивались рядом, а то и вовсе попадали по животу и ногам. Пес провалился вниз, грохнулся спиной на пол. Доски попадали рядом и на него самого. Перед ним стоял неистовый лохматый верзила в какой-то рабочей одежде. Балка, которая мгновение назад била в потолок, полетела прямо на Пса. Тот успел откатиться в сторону. Громила ударил в кирпичную стену, вырвал кирпич и запустил с неистовой силой. Уже увернуться некуда – Пес зажат в угол. Он закрылся рукой. Безумная боль окатила, как кипяток – отмороженную руку. Пес не слышал собственного крика. Верзила же схватил за ногу, ударил об кирпичную стену спиной и затылком.

Сил хватило лишь на то, чтобы отвести голову в сторону – иначе бы Пес захлебнулся рвотой и кровью. Мутный взор видел, как балка отползает, вздымается вверх. Она снова в руках великана. Если бы не звон в ушах, расслышал бы замах. Пес чуял, знал, что времени мало, что может не успеть и закончить вот так: в мусоре, крови и рвоте.

Сверкнуло мгновение, а может, меньше. Резкий бросок прямо в лицо великану, а сам поспешил натянуть маску – уж как получится! – и укрыться плащом. Балка разбила брошенное нечто. Точно сорвавшись с цепи, пламя развернулось, раскинуло крылья, хвост, брызнуло во все стороны жгучей слюной. Тут же дряхлый дом изнутри опалило диким багрянцем.

Глава 3

Частокол

Какая-то тварь присосалась к самому уху и усиливала любой звук. Даже песня волшебной скрипки звучала как коготь по стеклу. Аня сжала себя еще крепче. Голова, уткнувшаяся в кресло впереди, продолжала съезжать еще ниже. Тело начало трясти. Звон в голове заглушал все, даже голос матери, которая была совсем рядом и что-то говорила прямо на ухо. Рада открыла дверцу машины и вывела Аню под локоть на свежий воздух. Аню тут же стошнило, она оперлась рукой о дерево. Мать была рядом и не давала рухнуть, ноги подкашивались. Мучительная лихорадка не спадала, а лишь усугублялась. Рада заглянула в глаза дочери, когда та запрокинула голову наверх. Желтые белки, в левом лопнул сосуд и залил кровью. Зажав рот, она принялась выть от отчаяния и боли. Новый приступ тошноты снова заставил склониться. Подступила желчь, обожгла горло и губы. Машины, проезжающие по шоссе в нескольких метрах, гулко ревели, кричали, и каждый раз Ане казалось, что это разъяренное стадо несется именно на нее и каждый раз в последний миг сворачивает в сторону. Она закрыла уши руками, стиснула зубы до скрипа.

– Это мама, я тут! – раздался голос.

Аня лишь разрыдалась еще сильнее, виски сдавило так, что от боли можно вот-вот утратить рассудок. Мать быстро принялась вытирать рот Ани, убирать с лица волосы и прятать пряди за уши. Аня не прекращала рыдать, бессильная перед тем ужасом, который зверствовал в ее теле и рассудке. Рада крепко обняла дочь, гладила по голове.

– Аня, не уходи! Ты здесь, только не уходи туда, не уходи к Адаму! Ты здесь, мы здесь, мы справимся, я переломаю все кости, я дам тебе напиться из своего живого сердца, не уходи! – шептала мать.

Припадок прошел свой пик, и к рассвету уже по всему телу разливалась слабость. Кости ныли, дыхания не хватало, точно грудь туго захватили тиски. И все-таки кошмар таял от света нового дня. Мама посадила дочь на заднее сиденье, и Аня смогла уснуть. Бледный лоб блестел от пота, руки застыли в напряжении. Дорога становилась все более дикой, «Волгу» трясло по колдобинам, но сон уже был слишком глубок, и Аня впитывала каждую минуту этого долгожданного выстраданного покоя.

* * *

Частокол по-прежнему чернел средь лесных дебрей. Рада хлопнула дверцей «Волги», мельком глянула на заднее сиденье. Аню это не разбудило. Тогда Рада удовлетворенно кивнула и пошла к воротам. Никакого пароля Черный Пес не сказал. Жаль, что Рада списала то на злой умысел, а не на незнание. Почуять жизни за оградой не удалось, но именно это и придало уверенности. Они на верном пути.

Сев за руль, Рада ударила по сигналу. Протяжный гудок спугнул ворон на соседних ветках. «Волга» не стихала, пока яркий огонек рыжей копны волос не вспыхнул и тут же исчез. Как только ворчливые ворота все же отворились, Рада гордо приподняла голову и глянула на заднее сиденье.

Аня сидела обхватив себя руками, опустив взгляд вниз.

– Милая? – Рада обернулась назад.

Аня не поднимала головы, обхватила себя за шею, затем руки закрыли уши. Больше девушка не реагировала. Рада въехала во двор.

* * *

– Кто там? – раздалось ворчание.

– Рада Харипова, – громко ответила Рада.

Губы едва не касались щели меж печью и заслонкой.

– К черту! – отозвалось как плевок.

Рада опешила.

– Я говорила – без толку, – пожала плечами Лена.

Она стояла все это время у входа. Рада не сдавалась и снова стучала по заслонке.

– Вы только разозлите его, – произнесла Лена тоном человека, прекрасно понимающего, что слушать его никто не будет, но сказать-то надо.

Рада фыркнула от бессилия и принялась расхаживать вдоль деревянной скамьи, на которой лежала Аня. Руки были сложены на груди как у покойницы. Рада снова наклонилась над заслонкой и принялась барабанить.

– Кто там? – вновь ожил Калач.

– Саломея, – прошептала она, выпрямившись в полный рост.

Послышалось шуршание и барахтанье. Давно она не представлялась этим именем. Так долго бежала к самому морю, подальше от всего этого сброда. В Чертовом Кругу ее и величали Саломеей, Кровавой Мадонной да еще много как. Звуки из печи стихли, и все замерли, выжидая ответ.

– Врешь. – И печь стихла.

Рада злостно ударила по чертовому ржавому листу. В воздухе не успело смолкнуть гулкое эхо, как мать схватила дочь за руку, выволокла на улицу. Их тут же встретили заросшие лица с пунцовыми щеками. Взгляд Рады метался, как водомерка, сталкиваясь будто бы снова и снова с одним и тем же пресным взглядом, о котором нечего сказать. Толпа безмолвно таращилась на гостей, выжидая, сама не зная чего. Обернувшись, Рада увидела дуб, который казался куда живее. Отступая к дереву, она не выпускала руки дочери. В этих глазах были желание, рвение. Пустота, безразличие, покой, не мудрый и смиренный, а от скуки и лени. Рада опустила Аню у корней дуба, сама села рядом, придерживая ее за плечо.

– Что хочешь, милая? – прошептала она, убирая дочке прядь за ухо и целуя в висок.

Ответа не было. Рада посмотрела вперед, что-то взяла из воздуха, расправила это незримое и застелила им колени Ани.

– Вот, согрейся! – Рада сложила пальцы, как будто в них была чашка.

Аня хранила молчание. Рада глубоко вздохнула.

– Милая, хотя бы пару глотков, пока не остыло! – просила Саломея.

Рокот пронесся по толпе. Ни чашки, ни стола. Непонятно, откуда выходит пар, но он был. Отчетливый прозрачный поток поднимался вверх, окутывая лицо Саломеи. Послышался шепот. Саломея поднялась на ноги, обошла несуществующий стол, протянула чашку деревенской девчушке. Малышка раскрыла полубеззубый рот от удивления. Робкие ручки приняли чашку, и тут же девочка с криком выронила ее.

– Прости, обожглась? – беспокойно спросила Саломея.

Девочка дула на ладошки. Под ее ногами растеклась лужа.

– Вот, это разбавленный! – Саломея протянула пустую руку.

– А щи есть? – крикнул кто-то и усмехнулся.

– Дай-ка посмотрю… – произнесла Саломея и принялась разглядывать незримое застолье.

Кто-то уже набрал воздуха в грудь, чтобы прекратить эту чушь, да вдруг у всех дыхание замерло. Саломея победоносно прищурилась, скрестив руки на груди и поглаживая толстую косу на плече.

Две синички прилетели на стол, которого не было, принялись по нему скакать. Аня резко подалась вперед и жестом спугнула птиц. Саломея схватилась за сердце, из груди вырвался радостный беззлобный смех. Аня по-прежнему не говорила ни слова, но хотя бы то, что ее взбесили птицы, – уже добрый знак, что в ней еще есть жизнь, просто запертая. Лелея мягкий проблеск, Саломея не сразу заметила, как из трапезной на них глядит Калач.

Рада приосанилась, махнула рукой. Дед пугливо огляделся по сторонам и понял, что машут и впрямь ему. То же самое ему на ухо прошептала Лена. Она подлетела к нему, как ажурная белая штора на кухне от легкого порыва ветра, и так же плавно отстранилась, донеся короткое напутствие. Калач направился к дубу. Походкой он как будто смеялся над вестернами.

– Кормильца не видать, – просипел Калач. – Не сдох?

– К сожалению, живучий, гад, – грустно вздохнула Рада.

– А Адам? – спросил дед.

Рада прешироко улыбнулась и часто заморгала. От каждого движения Калача в воздух поднимались пепел и сажа, быть может, частичка и попала в глаза. Рада кивнула на дочь.

– Это Аня. – Голос Рады изменился. – Все, что у меня осталось от него. И я пришла искать для нее исцеление.

Дед закивал, наклонился вперед, уперся руками в колени, то ли чтобы разглядеть Аню получше, не то чтобы прогнуться. Прохрустела спина, Калач аж взвыл, да выдохнул. Таращится на Аню – оба не моргают. Калач как чихнет да отпрыгнет назад.

– Исцеление у ней самой есть, – сказал дед, вытирая нос рукавом.

– Что мы должны сделать? – спросила Рада, сведя брови.

– А кто прислал тебя, поди, не надоумил? – хмыкнул Калач.

Взгляд ничего не искал, просто метался, лишь бы куда податься. Наткнулся на саженец, который все это время издавал знакомый аромат. Дома через три молодое деревце махало плавно и непринужденно. Весенний ветерок доносил медовый аромат, который не вызывал во рту кислый привкус. Она узнала это дерево, хоть и видела его впервые, узнала по запаху – запах-то знакомый.

Рада решительно кивнула, обхватив себя за плечо.

* * *

Действующие лица:

Матвей (Пророк)

Аня

Место действия:

Слобода. Подножие Дуба. Аня и Матвей сидят на корнях. Перед ними деревянный стол с узорчатой белой скатертью. На столе самовар. Две масляные птички-игрушки клюют воду из блюдец. Аня сидит, поджав ноги к груди. Матвей доигрывает на скрипке «Сурка» Бетховена, неумело, как ученик, переигрывая несколько раз кусок, который тяжело дается. Недовольно цокает при каждой неудачной попытке. Когда доиграет, откладывает скрипку в сторону. Сидят молча, птички-игрушки стучат по блюдцу.

Аня (смотрит прямо, поверх стола). Кто такой Адам?

Матвей (оборачивается к Ане, вырванный из собственных мыслей). М-м-м?

Аня. Мама говорила о нем. Об Адаме. Кто это?

Птички перестают пить воду. Тишина.

Матвей ищет скрипку, снова берется за нее, начинает «Сурка» с начала.

Аня (хватает Матвея за локоть, не дает играть). Кто это?

Матвей (отводит взгляд, прячет лицо от Ани, пытается сдержать улыбку). Сама спроси у нее. (Встречается с Аней взглядом.) Вот и повод проснуться.

* * *

Даже животному разуму ясен ужас перед увечьями. Шрамов и вывихнутых суставов боится зверь, спящий в тех частях разума, куда никогда не проникает свет. Рада была уверена, что давно переступила страх. Она видела своими глазами, до какого состояния можно прижизненно изуродовать человеческое тело. Твари, как правило, крепче. Их страданий она с лихвой повидала, немало перенесла на себе. Всегда удивляло, как сильна воля тварей к жизни, с каким упорством их плоть борется вопреки и изо всех сил. Есть что-то сентиментальное в шрамах, которые все-таки остаются. Иногда вина не позволяет исцелиться. Если тварь считает, что заслуживает это увечье, оно останется с ней уже навсегда. По крайней мере, так объяснял Черный Пес.

Этого больше всего и боялась Рада, глядя на свое отражение в воде. От правой руки осталась культя. Нечего придираться ко шву. Но это все не отменяло, что теперь Рада калека. Ни черта она не поборола. Никто не учится на чужом опыте, нельзя научиться терять. Можно сколько угодно видеть корчащихся в агонии взрослых и детей, можно хоть оглохнуть от этих криков – а люди всегда, каждую секунду кричат от боли, надо лишь прислушаться. Ничто не подготовит к тому, что Рада видела в зеркале. А видела она калеку, и клялась, что это временно.

Впервые с той злосчастной Жатвы Рада была счастлива, что Аня в полудреме, что душа и разум наполовину покинули тело. Не придется подбирать слов, что-то объяснять, как-то успокаивать.

Для дочери и матери отвели избушку. Никто не приходил топить печь, но жар не уходил ни днем ни ночью. Почти все время они сидели в четырех стенах, не считая вылазок за едой в трапезную. Проходя по деревне, Рада вскользь поглядывала на стену большого амбара. Некрашеное дерево, как и во всей деревне, обрело серый цвет.

День был особенно погожий. Весна насыщала это место и насыщалась им же, брала и отдавала. От этого дыхания просыпался могучий дуб, саженец со знакомым запахом. Может, этим дыханием напитывается и бледно-серая рука, торчащая из-под земли. Рада сидела с дочерью на скамейке и представляла, что это будет за цветение. Недалеко раздалось мерное тсыканье стального клюва. Переведя змеиный взгляд, Рада увидела Лену, подстригающую большими ножницами мертвые и больные ветви и собирающую их в корзину. Белый призрак парил от куста к кусту, подвязывал саженцы, клюв отсекал лишнее. Лена приближалась к скамейке. Ветерок донес нотки спящего, но уже пробуждающегося от снежного сна леса.

– Не волнуйся, – сказала Лена, ставя корзину на землю.

Девушка села рядом с Радой, круто прогнула спину и потерла затылок. Живое золото плескалось в распахнутых глазах. Свет оживил даже тонкие бесцветные ресницы.

– Отрастет, – произнесла Лена. – Это будет плющ. Увьет всю стену.

– С чего ты взяла? – спросила Рада.

– Может, и не плющ, – пожала плечами Лена.

– Я же не об этом, – холодно вздохнула Рада.

Лена кивнула, разогнулась, размяла плечи.

– Отрастет, – повторила она и перевела взгляд на Аню.

Девушка все это время сидела как обычно: безучастно пялилась перед собой.

– Ты понимаешь, ради чего отдала руку. Ради чего отдашь вторую. Тебе есть зачем жить, – добавила Лена.

Рада опустила руку на плечо дочери. Мать любовно открыла лицо Ани, мягко поцеловала в висок, едва-едва коснувшись губами.

– Мое сердце бьется благодаря ей, – тихо произнесла Рада.

Воздух содрогнулся от тех слов. Повеяло мертвой хвоей. Лена взяла ножницы: предстояло много работы.

* * *

Что-то разбудило Аню. Она не помнила, чтобы засыпала, не была уверена, что и бодрствует. Мир по-прежнему был залит гипнотическим туманом. Он отзеркаливал мысли и чувства, извращал их. То, что почудилось Ане, в тот момент лишь очень отдаленно напоминало пробуждение. Хоть она и не выпуталась из кокона, ощутила его грань, хотя бы попыталась вырваться. Она села на кровати и опустила ноги на пол. Холодная слякоть тут же лизнула ступни. Первые несколько шагов ощущались странно. Почему-то в голову лезло слишком много мыслей о том, как ходить. С ненормальным вниманием и чуткостью Аня улавливала, когда напрягаются пальцы на ногах, когда растягивается сухожилие, как покой переливается из одной ноги в другую. Сила и напряжение дышали неравномерными вспышками по всему телу, особенно в ногах. Эта непривычная поглощенность отвлекла Аню настолько, что она даже не увидела, куда в итоге пришла.

Неожиданно много места. Аня открыта как на ладони. Как здорово, что звездам нет никакого дела. Участок казался не просто пустым, а вычищенным. Аня была здесь впервые, но четко ощущала, что не хватает чего-то очень важного. Воздух гудел тем неправильным шумом, от которого Аня не могла отделаться ни на миг с Ночи Жатвы. Иногда он стихал, иногда особо резкие мысли перекрикивали, но шум никогда не исчезал. А вдруг шум решил усилиться.

Ощутив на себе чей-то взгляд, Аня обернулась. Глаза без ресниц глядели не мигая. Белая фигура со светлыми волосами до пят перечеркивалась ружьем в руках. Она пахла чем-то вырытым из земли, что стоило уже там и оставить. Бледные пальцы держали винтовку за дуло и предлагали взять оружие. Аня взяла винтовку. Лена шевелила губами, и может, по ту сторону кокона раздавались слова, может, в них был смысл, но не здесь. Здесь голос звучал как через вату. Где-то вдалеке стоял старый забор. Он разделял пустырь и… такой же пустырь. Два куска ничем не отличались друг от друга. Если бы Ане завязали глаза, отвели от ограды, закружили, она бы ни за что не сказала, по какую из сторон находилась в тот миг.

На заборе висели стеклянные банки и бутылки. Какие-то подвязаны шпагатом, какие-то просто нахлобучены на выступающие колышки. Аня стала целиться, не понимая, где мишень. Может, объяснения Лены были и дельными, тем только горше, что ничего не слышно. Стекло треснуло, разбилось, поднялся хрустальный визг. Аня оцепенела, точно зная, что курка не спускала. Боль не настигала слишком долго, пока наконец девушка не опустила взгляд на одежду. Вместо груди – кошмарное месиво, точно перенесла выстрел в упор, и вместо дробин – битое стекло. Она упала на спину, больно ударившись затылком, закричала, разрываясь в неистовом вопле, и тут же умолкла.

Не видно ни звезд, ни леса. Руки не пахли порохом. Пальцы не находили крови и стекла. Так Аня и осталась лежать на полу комнаты. Точно вырвавшись из плена, холодный воздух хлынул под футболку, которая была велика Ане. На голых ногах выступила гусиная кожа, ступни быстро окоченели. Аня не могла чувствовать, как мать гладит ее по спине, как зовет сквозь безлунную ночь, чем-то похожую на ту, на море, где мертвый виноградник, где шумит море, где пахнет хвоей. Эта ночь возвращалась, Аня слышала ее шаги. Полные ужаса глаза уставились на дверь.

Рада перевела взгляд с дочери на дверь, вернее, на щель, где дрожали полутона мрака. Руки крепче впились в футболку Ани. Мать пыталась подтянуть дочь к себе, но та не поддавалась. Аня лежала на полу, точно на скользкой льдине, и незримые черные волны поднимались и опускались, грозясь сбросить в бездну: – Аня! – Рада не выдержала, схватила дочь выше локтя.

Эта цепкая хватка, это прикосновение все определило. Аню точно окатили ушатом студеной воды. Дверь распахнулась, выбитая в неистовой свирепости. Поднятый грохот никак не вязался с худенькой фигурой Лены на пороге. Зловещим когтем свисали ножницы. Кулак сжат до того сильно, что выступили жилы.

Точно бурный поток горной реки, Рада бросилась во мраке, но мрак рассек блеск ножниц. Лезвия вошли в живот, раскрылись, сделав жадный глоток. Рада осталась на ногах, резко вырвав из плоти сталь. Лена нанесла еще удар, повалив Раду на землю.

– Где ты?! – задыхаясь от ужаса, звала Аня.

Она не слышала скрипку. Глаза резал блеск стального когтя, особенно когда острый клюв раскрылся. Закрыв уши, Аня сдавила собственный череп с неведомой силой. Что-то прорезалось, лопнуло. Звук протяжным писком пролетел прямо над ухом и исчез где-то в черных проклятых дебрях.

Все исчезло. Ни частокола, ни дуба с яблоками, ни пряного запаха меда, ни синиц на столе, ни сладковатой гари печи. Ничего. В маминой машине никогда не водилось посторонних запахов. Аня сидела на заднем сиденье. Кожа на голой шее чувствительна к легчайшему шевелению воздуха. И воздух не просто вибрировал – Аня легко отличала случайный ветерок от живого дыхания. Осторожное прикосновение клыков. Борьба причиняет лишь больше боли. Плечо не может расслабиться, и все тело становится будто каменным. Разум ослеплен болью, зубы скрипят, скорее всего, будет новый скол. Когда боль становится невыносимой, мягкое и теплое прикосновение расплывается по плечу, шее. Голова наполняется звенящим покоем. Сложно поверить, что боль когда-либо существовала. Глубинный светлый импульс сверхъественной силы выбивает из тела и разума все, чем можно чувствовать боль. Остается лишь покой, лучезарный и ядреный. Импульс за импульсом напитывает тело, и наконец наступает волна, слабее предыдущей. Хотела Аня того или нет, но миг, когда придется проснуться, все же наступил.

Аня сидела сзади. Мама впереди, за рулем. Впереди – Частокол. В зеркале заднего вида мама вытирала губы. Под рукой Ани теплилось горячее липкое пятно. Рука непроизвольно зажала рану сильнее. Рада обернулась.

– Ты очень сильная, Аня, – шептала мать.

Воздуха не хватало. Забившись в угол, Аня боролась с ознобом. Утешающе шуршал хриплый шепот Лены.

– Эта связь убивает тебя, – тихо раздалось во мраке.

Аня протерла глаза, мутные от горячих слез. Блеск ножниц мерцал совсем рядом. Клюв медленно вздымался. Рада не шевелилась. Губы вновь безмолвно воззвали на помощь.

– Сделай это, чтобы спасти себя, – раздалось прямо над ухом.

Кто-то незримый был прямо за спиной, хотя Аня и вжалась в угол, никто бы не смог протиснуться. И все же он пришел, он был сзади, вложил холодный револьвер в руки, поднял локти.

– Сделай! – Оглушительный приказ смешался с огнем.

Аня зажмурилась и до конца не понимала, сама ли нажала на курок или это был незримый гость, сотканный из мрака. Дрожащие руки выронили пистолет и зажали рот. Вдох за вдохом пустой контур оживал.

«Теперь моя жизнь будет цвета этого выстрела», – подумала Аня, чувствуя запах пороха на своих руках.

Глава 4

Воронец

Нога задрожала от перенапряжения, но была страшна не боль, а страшно сорваться просто так, так и не дотянуться, когда остается ну до смешного мало. В платочек завернуто хрупкое сокровище, и вот оно вернулось в гнездо. Не успел радостный вздох сорваться с уст, как силы кончились. Мальчишка сорвался, и все потухло.

Глаза открылись слишком резко, зрачки сузились, будучи не готовы. Свет стал похож на жидкое мыло. Каждая лампа надула вокруг себя цветастый радужный пузырь. Прозрачная пленка переливалась, перламутровые разводы стекали и капали на пол. Слишком много света, такого разного и вкусного, так много, что хотелось задохнуться. Будто один из пузырей накрыл голову, стало нечем дышать. Очень скоро сон вновь одолел. Мальчишка не сопротивлялся, не зная, что проснется в другом мире.

Тем утром сразу после пробуждения показалось, что ничего не изменилось. Осознание пришло вместе с весенним светом – не то спряталось, не то запуталось в занавесках и ждало своего часа. Больной разум оттягивал миг как можно дольше. Находил новые отговорки, чтобы не замечать очевидного. Явь теряла терпение. Она юркнула под одеяло, пробрала до самых косточек. На шум прибежала медсестра.

– Женя, успокойся! – крикнула она.

Но слова не были услышаны. Женя заливался истошным криком, рвал себя изнутри. Еще вчера мальчишку нарекли счастливчиком: уцелеть, упав с такой высоты, – чудо! Осталось только пережить. Большая удача, что Женя может ходить. Да, весь воздух ликовал о том, как много мальчик уберег, и никто не говорил о том, что потерял. Наверное, что-то такое доброе и говорил седовласый доктор с лысиной. Женя разглядывал ее, сияющий от пота островок с пигментными пятнами. Но когда доктор смолк и перекинулся с медсестрой взглядом, полным немой тревоги, Женя начал что-то подозревать. Опасения крепли, крик вновь вырвался из горла, но уши ничего не слышали.

Доктор похлопал по плечу, поднялся, направился к коридору. Женя увидел маму. Жилистые руки с крючковатыми пальцами нервно содрогались. Мальчик до сегодняшнего дня никогда не замечал такой полноты этого жеста. В голове (не в ушах) как будто раздавался лязг, до того резки были движения матери. Большой выпуклый лоб блестел от пота, две редкие черные бровки ползали вверх-вниз, как напуганные насекомые. Глаза уставились на врача. Наверное, он и впрямь хотел как-то подбодрить и вновь радовался чудесной удаче чудесного мальчика! Какая удача, как повезло, какое чудо, чудесный мальчик! Но ничего не получилось. Мама грубо толкнула старика в халате, зашла в палату. Не по губам, но по жестам Женя понял: время собирать вещи и уходить.

Запахи хлынули, кружили голову. Дорога дышала углекислым газом, сами машины непривычно бесшумно носились туда-сюда в небольшом просвете, видном со двора. У гаража развалилась гора мусора, которую никто не разберет даже на ленивом субботнике.

Женя не представлял, как гнетуще будет жить в этом затишье перед бурей. Тревога шла за ним по пятам. Она опустила руки на виски, поворачивала голову то в одну сторону, то в другую, заставляла вглядываться в каждое движущееся пятно.

Будь то пакет, дворник, метла, бабушка в пестром платье, привставшая, чтобы поправить юбку и сесть обратно, – смотри, смотри, смотри, запоминай, следи, а что еще остается, если мир затих?

Мальчишка крепко сжимал руку матери, всегда сухую и грубую от той дряни на заводе. Мать много лет вдыхала, трогала синтетику и все, что с ней связано. Полимер – вот еще слово, которое услышал очень рано. Оказывается, это не человек, который меряет поля, а какая-то отрава. Она-то и сделала мамины руки, голос и движения сухими. Женя не мог вспомнить, что именно изменилось, но голос звучал по-другому.

«Если полимеры это делают с кожей, то что они делают со всем, что под ней? Они иссушают изнутри?» – думал Женя, счастливый мальчик, еще не знающий ответа.

В подъезде пахло краской. Они поднялись на четвертый этаж из четырех, под самый чердак. Открыли дверь, Женя спрятался в свой угол, за ширму из фанеры. Кровать – паллета, сверху матрас и плед, который бьется током, если сильно вошкаться. Отсюда видно все. Видно-то видно, а смотреть ни на что не хотелось. Силы кончились. Женя заснул, надеясь, что снова проснется в другом, шумном мире, где все по-настоящему.

* * *

Первым же делом Женя высунулся в окно. Ветер тревожил провода, трепал листву, как любимого пса. И ничего, ни звука. Женя рухнул обратно в кровать и горько закричал, не слыша себя. Вымораживающая пустота окружала со всех сторон. Не осталось ничего настоящего. Если бы он услышал собственный крик – это стоило той боли, рвущей горло. Но ничего. Мир все еще сидел в засаде. Женя закрыл уши руками и снова открыл.

Показалось лицо матери. На ней был халат цвета старого желтого синяка. Тонкие губы что-то спросили. Женя посмотрел на часы на стене. Скорее всего, мать звала поесть что-то пресное. Что бы она ни готовила, всегда получалось пресно, бесцветно. Женя часто не помнил, ел он что-то или нет. Не то чтобы голод крутил кишки, просто он не помнил. Сегодня на завтрак была овсянка. Несколько ложек сахара и варенье были бессильны – еда всегда оставалась пресной.

Сняли гипс. Кости срослись. Доктор что-то говорил, и Женя ответил ему беспощадным лютым взглядом. В глазах кипел гнев, какой рождается от жестокой боли, от сотни и тысячи попыток докричаться до кого-либо. Такой гнев приходит после горя и бессилия. Такой гнев приходит лишь под руку со смирением, ибо силу этой ярости надо обуздать, и отчаяние – славный страж. Потом взгляд исподлобья будет пронзать всякого, кто из вежливости или по незнанию обратится к мальчишке.

Утром понедельника Женя не знал, какой это будет тяжелый день.

– Абрамов? – спросила учительница.

Женя сжимал потные кулаки, зыркая карими глазами по классу. Нельзя сплоховать. Его спросят сразу после Боголюбова.

– Боголюбов? – продолжалась перекличка.

Вот сейчас.

«Воронец?» – угадал Женя.

– Я здесь, – громко ответил он.

Весь класс обернулся на него. Их взгляды искрились, как петарды перед пуском. Женя продолжал стоять, растерянный и загнанный в угол. Раздался салют оглушительного птичьего заливистого смеха, шакалий вой поднялся на весь класс. Черт его знает, какие звуки вылетали из пастей детей, но Женя слышал осатаневший зверинец, вставший на уши.

* * *

Целое лето и весь сентябрь Женя пристально вглядывался в притихший мир.

«Засада…»

Воронец еще не знал о тварях, не знал, как жажда и чутье пробуждаются. Для Жени просто открылся мир, в котором блеск глаз – не просто строчки из поэзии. Свет был реальным. Он мог исходить рассеянно, нежными облаками, мог скользить тяжелым туманом и стелиться по полу. Видел глаза, мигающие, как хило вкрученная лампочка. Это был мир движений, пластики.

Чутье больше не давало закрывать глаза на сухие движения матери. Она обнимала сына, когда тот приходил из школы. Нос сразу ловил пластик и резину, бросал обратно в реку и давал течению унести мусор прочь. Мама опять ставила на стол тарелку пресного не горячего и не холодного супа. В нем плавало слишком много всего, чтобы не иметь ни одного вкуса, но с первой ложки все стало ясно. И ясность эта пугала, и пугала достаточно сильно, чтобы рискнуть.

Наступила ночь. Женя не придавал значения обострившемуся во тьме зрению. Просто был рад, что мрак отступил. Воронец слишком скучал по маленьким знакам судьбы и просто принял добрый знак, не заглядывая ему в зубы.

Мамина спальня – такая же паллета с таким же матрасом. Одеяло другое – тяжелое, пахнувшее старой мокрой шерстью. Жене хватило духу в эту ночь подняться с кровати, выйти из-за ширмы, приблизиться вплотную. Повезло, ночь на его стороне, в другой раз может быть иначе. Другого раза может не быть. Решившись, Женя сорвал одеяло.

В кровати лежал манекен.

Больше Женя не боялся, что какая-то дрянь иссушит мать изнутри, раз там ничего нет.

* * *

Действующие лица:

Воронец

Матвей (Пророк)

Место действия:

Автобусная остановка. Матвей стоит в отдалении от остановки, настраивает скрипку. На остановке люди, Воронец проходит мимо быстрым шагом, сутулится. Матвей проводит смычком, резкий негармоничный звук. Женя оборачивается, не верит своим ушам. Матвей поднимает на него взгляд.

Воронец. Что за х…

Матвей прижимает палец к губам, начинает играть «Сурка».

Воронец (теряя терпение). Почему я тебя слышу?!

Матвей (продолжая играть). Может, потому что я играю? (Резко издает смычком сорванный, неприятный звук.)

Воронец: Хватит! (Зажимает уши руками.)

Матвей (прекращает играть). А казалось, ты вдоволь насладился тишиной! Я уже не понимаю: ты хочешь что-то слышать или нет?

Воронец (злобно). Как ты это сделал?

Матвей. Это не я, а Чертов Круг. (Отступает, вскидывает руки, в одной смычок, в другой – скрипка, как будто сдается, видя, что Воронец продолжает злиться.) Твой автобус! (Обходит остановку с другой стороны.)

Воронец (оборачивается, куда указывал Матвей, и сразу возвращает взгляд на Матвея). Стой! Что за Чертов Круг?

Матвей (садится на скамейку на остановке, пригласительно хлопает рядом с собой, достает из кармана пальто пакет семечек, начинает их грызть). Говорят, там и вправду правит черт. Да не пугайся ты так! Это просто на афише пишут. Ступишь за Чертов Круг – и он озвучит тебе весь мир. И это лишь малое.

Воронец. Что значит – озвучит мне весь мир?

Матвей. То и значит. Ты слышишь не меня, не скрипку, а его.

Воронец. А что взамен?

Матвей замирает, перестает грызть семечки, отряхивает колени, убирает пакет в карман.

Воронец. Озвучить весь мир – а что с меня взамен?

Матвей. А ты будешь озвучивать Чертов Круг со сцены.

Воронец (с досадой цокает). Так и знал, что какую-то хрень заставят творить. Не понимаю, что ты несешь? Скажи, что нужно, а не вот эту чушь, уже башка от твоих ребусов пухнет! Толком объясни. А хотя знаешь что? Пошел ты! (Тихо, с досадой и сильной обидой на собственную беспомощность.) Не выйдет. Не смогу.

Матвей. Ну, как пожелаешь, дружище. Поверь, если будешь слышать, видеть и чуять то, что и твари, тебе всегда будет что рассказать. Поразмысли-ка накануне. Если надоест запах пластика – приезжай в столицу, отыщи Чертов Круг. (Встает, собирается уходить.)

Воронец (подскакивает со своего места). Стой! Как я его найду?

Матвей. Его несложно отыскать. Особенно теперь. (Широко и лукаво улыбается, указывает на ухо, уходит со сцены.)

* * *

Хоть Женя и вернулся поздно, проспал недолго. На часах нет и восьми утра. С привычками долго прощаешься. Вот он и проснулся по старой привычке, как в школу, несмотря на то что аттестат вчера забрал, закинул на полку. Только за девять классов, но это и так больше, чем у многих. Женя последние пару лет только и думал, что о Чертовом Круге, о загадочном скрипаче. С тех пор слух иногда прорезался. Слышимость как будто из-под воды. Так странно. Женя боялся спугнуть далекий отзвук. Жарился омлет, масло шипело как будто в соседней комнате. Они сели за стол – Женя помог маме сесть напротив. Волнение отбило аппетит.

– Неужели голодным поедешь? – спросила мама.

– Меня там накормят, – ответил Женя и положил свою порцию в контейнер.

Мама взяла ссобойку, чтобы поесть на работе. Женя собрал вещи в сумку, волосы – в хвост и вышел из дома, сел на поезд, вышел в столице, на «Тушинской». Судя по карте, ни черта не центр. Почему-то ему казалось, что Чертов Круг в центре, и только-только стало доходить, что нет никакого адреса. Темнело. Женя устал и проголодался. Кажется, все звуки остались дома, в Волоколамске, а Москва с ним не говорила. Приходилось вглядываться внимательнее. К вечеру тени становились длиннее.

Женя сел на скамейку рядом с большим торговым центром. Вдалеке, через дорогу, горела мусорка. Запах пластика напомнил о доме. Воронец пожалел, что не поел перед дорогой, но вспомнив, что за еда на маминой кухне, просто гнал мысли о голоде прочь.

На часах девять вечера. Воронец медленно проваливался в неглубокий сон. Как будто ударили арматурой по затылку, и Женя вскочил на ноги до того резко, что прохожие испуганно обернулись. Тетя в малиновой блузе даже ахнула, но Женя, естественно, не слышал. А вот что слышал – так это лязг. Далекий-далекий, но раз раздался, это точно был зов Чертова Круга.

Воронец сильно воодушевился. Видимо, Чертов Круг попросту сова и только к вечеру и проснулся. Женя шел в противотоке, пока все спешили в метро или из него, парень бежал вдоль бетонного белого забора. Снова раздался лязг, разбив остатки сомнений. Шлагбаум заставил остановиться, но не идти этим путем. Он казался слишком простым. У Воронца не оставалось сомнений, что Чертов Круг там, за забором, но вход не через шлагбаум. Здесь слишком пахло дешевым полимером, а от этого запаха он бежал с самого Волоколамска.

Воронец шел дальше и аж подпрыгнул от радости, увидев дыру в заборе. Не раздумывая ни секунды, он нырнул в брешь. Пустой рабочий городок. Женя уже видел что-то похожее, когда приходил к маме на работу. Только в тот раз городок был наполнен людьми, и там шумели лихо, дай боже! Даже по меркам здоровых людей, у которых все в порядке. Кто-кто встряхнул ткань, как будто устал от крошек на простыне. Порыв как взмах крыльев. Воронец нашел нужную дверь, и та поддалась.

Между двумя балками натянута простыня, один из краев прибивал Клоун в черно-белом синтетическом комбинезоне. Судя по размеру, покупали не меряя: штанины свисали, колени не на месте, воротник подколот булавками, чтобы не так уж сильно елозил. Общий вид весьма ущербный. Клоун замахнулся молотком, добил паскудный гвоздик, потерял равновесие и был готов расшибиться об пол. Воронец подлетел к стремянке, получил коленом по лбу, но не дал всему эту делу рухнуть. Благодарный Клоун аж не верил своему счастью. Он спустился, крепко и радушно пожал руку Воронцу, стал ее трясти с превеликим воодушевлением. Даже при таких энергичных движениях можно разглядеть сбитые костяшки, торчавшие из перчаток с открытыми пальцами. Отбитые пальцы посинели, красноречиво повествуя о метких ударах молотка.

Клоун жестом пригласил в зрительный зал. Перед простыней тянулись длинные деревянные простецкие скамьи с облезшим лаком. На четвертом из четырех рядов сидел скрипач с остановки.

– Все-таки нашел? – Приветственный присвист раздался под громоздкими балками под самым потолком.

Широкая улыбка засияла на лице Жени.

– Уж очень захотелось вновь услышать твою скрипку, да и весь мир, – ответил Воронец.

– Ну, на афише можешь увидеть, когда я буду выступать: «Пророк Матвей и Волшебная скрипка». – И музыкант кивнул на Клоуна.

Тот с превеликим энтузиазмом всучил афишу.

– Садись, скоро начнется, – звал Матвей.

Женя свернул бумагу вдвое, чего, скорее всего, такая дешевка не переживет, ну и как бы черт с ним. Клоунские ботинки затопали по полу, забежали за спину зрителей, прошумели по ступеням. Грохот, и проектор заработал. По простыне пробежали пылинки, точки, штришочки, прочий мусор, четыре, три, два, один – мотор. Воронец остолбенел.

– Это… – спросил он в замешательстве.

– Пока что все как обычно: начинается с мамы и папы, – кивнул Матвей. – Вот ты узнал, кто он был. Иронично – глухой сын у музыканта? Так и не перенял талант, хотя по закону жанра к этому моменту все должно сойтись в единый пазл, и ни одного лишнего кусочка. Но вот, видишь? Оператор устал и придерживает камеру, попадая пальцем в кадр. Не страшно. Знаю, что все равно будешь смотреть. Это еще неплохо, можно что-то разобрать. Все смотрят кино, даже самое плохое, если узнают в главном герое себя. Постой, или неинтересно? Ты же знаешь, что будет дальше.

– Почему он уехал? – спросил Воронец, хмуро глядя на экран.

Матвей вздохнул и почесал затылок. Обратился взглядом за помощью к Клоуну, но тот пожал плечами.

– Вот сука, – глухо усмехнулся Матвей и вновь обратился к Жене: – Вот что тяжело в работе – так это объяснять почему. Давно планировал. Получил внезапно деньги или угрозу. Или и то и то. Не хотел делиться ни наживой, ни опасностью. А может, и делить-то нечего: самому только-только хватало. А может, сон дурацкий приснился. Настолько дурацкий, что уже наутро забыл. А желание свалить осталось. Вот и все. Или ты хотел, чтобы в фильме обязательно показали сон?

– Я хотел, чтобы он не бросал нас с мамой. Чтобы он был рядом. Тогда бы маму не подменили, – устало и раздраженно вздохнул Женя.

– Ты же не замечал до седьмого класса, что с мамой что-то не так! – ухмыльнулся Матвей. – Ну да, готовит не так уж и вкусно, но, черт возьми, она прижимала тебя пластмассовыми руками к груди, в которой нет сердца, но разве ее вина в том, что внутри пустота? Она заботилась, насколько может заботиться набор искусственных полимеров. И не упади ты с дерева, быть может, ничего бы и не раскусил. Кстати, мы уже подходим к этому моменту!

Воронец скрестил руки, наклонил голову набок. Падение – резко отвернулся.

– Оу… – шикнул Матвей, потирая ногу. – Ну, тебе еще повезло. О, моя любимая часть фильма.

Женя с экрана неистово вопил, но кино шло немое – это бросилось в глаза. Вот первый выход в школу после падения, вот перекличка, где Воронец стал посмешищем, так и не разобрав даже со второго раза, в чем же дело.

– Почему нет звука? – спросил Воронец.

– Давай уже досмотрим? – не отрываясь от экрана, ответил Матвей. – Немного осталось.

Последние несколько минут пролетели в тишине. Ничего интересного: выпускной из девятого класса и высадка бомжа из электрички в Москву. Проектор выключился.

– Почему нет звука? – Воронец повторил вопрос.

– А ты помнишь хоть один звук до встречи со мной и Волшебной скрипкой? – Матвей лукаво прищурился.

Женя нахмурился.

– Да ладно… – прошептал он, проводя рукой по лбу.

– Ага, – кивнул Матвей, разглядывая ногти.

– Я всю жизнь был глухим? – спросил Воронец.

– И останешься, если покинешь Чертов Круг, – кивнул Матвей.

– Что сделать, чтобы тут остаться? Ты говорил, что выступать, что… Что ты имел ввиду? Этому можно научиться? Если вы научили глухого слышать, значит, и научите тому, что нужно, ведь так? – беспокойно затараторил Воронец.

– Ты был глух и узнал об этом, лишь когда Чертов Круг озвучил для тебя живой и неживой шум. Откуда тебе знать, что до сих пор не калека? Что весь мир имеет орган для чувства, которого у тебя нет от рождения? Не только слух. Все, что ты испытываешь, – далекий гул, бледная тень того, что мы, твари, называем жизнью. Когда будешь среди нас, в Чертовом Круге, пробудится чутье и жажда. Ты, раз ты сидишь здесь, уже прошел пробы.

Матвей кивнул на экран.

– Кормильцу понравилось, как ты рвешь горло в надежде услышать хоть что-то. Ты услышишь и учуешь столько, сколько человек не способен вместить в скудненькое сердце, – продолжал Матвей. – Но должен предупредить, уж таков регламент. Перешагнешь барьер – сожжешь мосты, отдашься Чертову Кругу. Аut vincere, aut mori [1]. Его сила станет твоей, его жизнь станет твоей.

– Ты сам-то что выбрал? – иронично усмехнулся Воронец.

Матвей грустно улыбнулся.

– Я выбрал как бы жизнь, но по-настоящему, – мечтательно протянул Матвей и изменился в лице. – Но если просишь совет – уходи и оставайся глухим.

– Были те, кто отказались? – спросил Воронец.

– Да, – кивнул Матвей. – Разум забывает, но не сердце. Поэтому они всегда приходят как зрители, думая, что видят Чертов Круг впервые.

Воронец поджал губы, уставился на пустой экран.

– То есть, – Женя прищурился, – я никогда не покину это место? Но могу выбрать, по какую сторону барьера окажусь?

– Выбирай осторожно, – предупредил Матвей.

– Я выбрал, – не дав договорить, бросил Воронец.

* * *

Гул возвещал о приближении, о сошествии кого-то со второго этажа. Воронец встал со стальной ступеньки и поднял взгляд. Напротив окна темнел высокий силуэт. Он отсюда, снизу, от основания огромной стальной лестницы, казался высоким. По мере того как человек спускался, свет закатного солнца уже так не резко бил в спину. Воронец смог разглядеть лицо цвета старой выцветшей бумаги. Тонкая кожа обтягивала череп. Прямые, короткие русые волосы казались прозрачной проволокой, сливались с кожей. Гладкий, слегка вытянутый череп казался голым. На него никогда не нарастет мясо. Это был тот тип людей, который даже в детстве не выглядит молодо. На вид можно дать двадцать с чем-то, но если долго вглядываться, хочется добавить: «На момент смерти ему было двадцать с чем-то». Костюм не сидел по фигуре, был и стар, и старомоден. Человек-жердь. Они молча вышли на улицу. Говорить не очень-то и хотелось. Уже зажигались фонари. Вдали у забора собрался народ весьма потерянного вида. Воронец сразу уловил, что никто никого не знает.

– Вас выбрал Чертов Круг. Не я. Вы все мне неприятны, – объявил человек цвета старой бумаги.

«Еще бы ты другое сказал», – подумал Воронец и, скрестив руки, продолжил слушать, не ожидая особенно приятных слов ни в чей адрес.

– Я – Ярослав Черных. Мне посчастливилось стать здешним управленцем, – продолжил тем временем гостеприимный господин в проеденном молью пиджаке. – Сегодня вы, сборище талантов, впервые увидите представление, ведь кому-то из вас придется и самому выходить на сцену.

– Только один? – прищурился Воронец.

Серые глаза, отлитые из того же стекла, что и волосы, пролили немного холодного света в сторону Воронца.

– Я говорю достаточно четко, – ответил Ярослав. – Вы же не ждали, что вам всем будет место в Чертовом Кругу?

Народ переглянулся между собой. По их лицам стало очевидно: они ничего не ждали. Их привела сюда Жажда, у каждого своя, но с общим знаменателем. Воронец прислушивался к вздохам, к тому, как замирают незнакомые сердца или начинают биться чаще, к шепоту. Не к словам, а к музыке, глухой, волнительной, торопливой. Музыка ему всегда нравилась больше, чем слова. Потерять навсегда слова – пережить можно. Но за мир, в котором есть музыка, Воронец решил бороться до конца.

Ярослав повел сборище талантов меж кирпичных зданий со старой краской и наростами в виде труб и пожарных лестниц.

– Откуда шум? – услышал Воронец и напрягся.

Почему-то то, что слышали все, ускользало от него. Сглотнув досаду и тревогу, Воронец просто следовал со всеми. Оказалось, сегодня представление будет на открытом воздухе. На улице стояли трибуны, как на спортивных матчах. Слишком яркий свет не давал увидеть больше. Ярослав указал на скамьи, вернее, на сооружение из арматуры, балок и досок, которое стало скамьей. В итоге сборище талантов смотрело представление сбоку, где-то между закулисьем и нормальным зрительным залом. Воронец поспешил залезть повыше.

Сцена примыкала к кирпичному зданию, которое затянули белым полотном, каким затягивают здания на реконструкцию (чаще всего, их уже и не вызволяют из савана, но кого это волнует?). Воронец боялся тишины. Не может быть так тихо. Может, еще секунда – и опоздал бы, но Воронец успел закрыть глаза до того, как кто-то вышел на сцену. Стоило довериться не глазам, а слуху, мир снова ожил. Разом все вздохи, крики, шорох рассыпанного попкорна, на вкус как жженый пенопласт, переговоры на первом, втором, на каждом ряду. Всегда найдется что сказать, особенно когда впервые видишь Чертов Круг. По стрекоту и жужжанию ламп Воронец угадал яркий свет. Тот, кто вышел на сцену, был жаден до света. В нем билось что-то роковое, обреченное. Знакомый голос объявил, что сегодня выступает Лука. Судя по ответу, публика скучала по нему.

Воронец ощутил себя призраком по левое плечо от Луки. Что-то шло не так. Избавившись от плоти, Воронец, будучи призраком, забрал с собой жажду. Теперь она снедала его куда больше. Бездонная бездна. Ничто. В эту пустоту глядели Аристотель и Коперник. В эту пустоту смотрел Воронец, он склонился прямо к зеркальной поверхности. Жажда глушила все. Воронец хотел зачерпнуть воды, но едва не переломал пальцы о твердый лед. Прижав костяшки к груди, он судорожно искал ответ – и нашел в своем сердце. Руки грелись о теплый, пылающий кусок жизни. Этого жара с лихвой хватит, чтобы растопить лед, но едва холодные пальцы коснулись сердца, Воронец сразу отдернул руки. Одно-единственное прикосновение пронзило жгучим холодом. Жажда не отступала, продолжая нагонять бурлящее безумие.

Рядом со щекой вспыхнуло что-то жаркое, едва не обожгло. В приступе оглушительного безумия Воронец схватил огонь, и боль в тот же миг охватила руки. Боль еще не успела дойти, когда Воронец швырнул пламя на лед. Глухой шлепок, шипение, поднялись клубы пара, и черное пятно стремительно протопило путь вниз, в бездну.

Руки горели, вздувались волдыри от ожогов, но уже плевать. Воронец черпал ледяную воду, которая и была исцелением. Руки дрожали от холода, жара и боли, и Воронец лакал жадно, как собака.

Из глубины озера раздался звук удара. Один-единственный, могучий и величественный, которому хватило сил дать бой там, на дне ледяного озера, под толщей непробудного зимнего мрака. Воронец в ужасе содрогнулся и отпрянул назад. Глаза испугано оглядели берег в поисках хозяина горячего, живого упрямого сердца, похороненного на дне озера. Но берег был пуст.

Как и трибуны.

Ни света, ни музыки, ни шепота. Чертов Круг был всего лишь уродливой постройкой для завода какой-то ненужной чуши, производство которой в итоге решили закрыть. Воронец осторожно положил руки на грудь. Пальцы были не такими холодными, а сердце не таким горячим.

– А я говорил Ярику, что одного недосчитались! – раздался голос сзади.

Воронец обернулся.

– Но он, конечно, клал на это, – продолжил Матвей. – Бедолага, так ненавидеть свою работу.

Воронец был рад увидеть знакомое лицо. Он сглотнул, перевел взгляд туда, где недавно была сцена. В предрассветных сумерках это был голый пустырь на заднем дворе какого-то кирпичного ангара.

– Что это? – спросил Воронец.

– Это ровно то, что ты почувствовал, – ответил Матвей.

– Да сука, это не ответ! – вспылил Женя, закрыв лицо руками.

– Еще есть время спросить у самого Луки, – просто произнес скрипач. – Все как раз там.

Воронец все еще находился в смятении, но ноги уже знали, что делать. В машинальном трансе Женя следовал за Матвеем. До порога оставалось несколько шагов, когда Воронец резко прибавил шаг, рванув вперед. В коридоре всего одна дверь была открыта – оттуда лился свет и слышались разговоры. Как только Воронец оказался на пороге, все взгляды разом устремились на него. Чутье не подводило. Лука сидел на стопке пыльных паллет. Появление постороннего заставило рассказ оборваться. Будь здесь канарейка, она бы почуяла утечку. Ярослав и сборище талантов – все разом, как по команде. Они кого-то ждут. Воронец быстро бросился в сторону, в угол. Как обычно, опоздавшие занимают оставшиеся места – что-то с краю, в тени, подальше от сцены.

Наконец-то в дверях появился тот, о ком предупреждал Ярослав, кого почуял Воронец. На пороге появилось яркое пятно: малиновый пиджак, желтая сорочка с выглаженным ажурным воротником. Насыщенность и глубина цвета бросались в глаза даже быстрее, чем карликовый рост гостя. На пиджаке блестела брошь: сотни маленьких камушков налились темными ягодами на веточке. Черные усы, по-старомодному пышные и уложенные, блестели, как и кудрявые волосы с аккуратно и четко выстриженной линией висков. Чёткий рисунок бороды снова намекал на тщательный уход с большим знанием дела. Невысокий хозяин цирка умел смотреть свысока, томно и лукаво прищурив веки. Ленивый и неторопливый взгляд обвел всех гостей как бы вскользь.

– Это было твое лучшее выступление! – радостно произнес карлик. – Непревзойденно!

– Большая честь, Кормилец. – Лука спрыгнул со своего места, низко поклонился. – Надеюсь, однажды еще превзойду себя.

Воронец заметил, как Матвей появился в дверях и прислонился к косяку, скрестив руки на груди. Тихо, не привлекая внимания, он прижал палец к губам и указал вглубь комнаты, подсказывая Воронцу, где сейчас происходит настоящее действие.

Кормилец вынул из брошки иглу, мимолетным движением коснулся головы Луки, и та лопнула, как воздушный шарик. Всех забрызгало кровью. Кому-то прилетел в глаз осколок черепа. До слез.

– Не превзойдешь, – с печалью протянул Кормилец, надевая брошь обратно.

Они с Ярославом переглянулись и обменялись короткими сухими кивками.

– Добро пожаловать в Чертов Круг. – Кормилец развел руками почти в унисон с упавшим навзничь безголовым телом.

Воронец вновь услышал тот звук со дна озера. Тот последний удар упрямого, погубленного сердца. Бездна на миг охватила и сразу же отпустила. Кормилец замер на полпути к двери, как будто что-то забыл. Почесав висок, карлик еще пытался вспомнить, но пришлось бросить это. Видимо, уже не судьба. Так, немного раздосадованный, он ушел, что-то бормоча себе под нос: «Ну как же так, растяпа, там же небось что-то важное, как же так…»

– Сегодня ваш праздник, – произнес Ярослав. – В труппе есть место. Но только одно. Через месяц ваш дебют, уроды. Так что советую пахать так, будто на кону ваша жизнь.

С того момента новобранцы были предоставлены сами себе.

* * *

– Ты зря пропускаешь репетиции, – произнес Матвей.

Воронец не шевельнулся, не открыл глаз, продолжая сидеть на самом краю крыши, прислонившись спиной к мешкам с песком. Матвей пошаркал ногой, разогнав осколки и мусор, сел рядом.

– Что Лука устроил на сцене? – спросил Воронец.

– Его заставили. Я и Антон, – ответил Матвей.

– Кто такой Антон? – нахмурился Женя.

– Если все сложится хорошо – никогда не узнаешь, – ответил скрипач.

– «Хорошо» – это не как у Луки? – спросил Воронец.

– Ну, суди сам, – пожал плечами Матвей. – Когда молодой, кажется, что все бесплатно, если умеешь хорошо бегать. Лука умел. Сложно его осуждать: кто бы играл честно, если бы знал, что все сойдет с рук?

– Не сошло, – с угрюмой насмешкой бросил Воронец.

– Ну откуда ему было знать? – пожал плечами Матвей.

– Что натворил-то? – спросил Женя.

Матвей привстал, посмотрел вниз, по сторонам. На какое-то время повисло молчание. Иногда прилетали голуби, бродили по крыше, смешно дергая шеей, а потом хохлились и усаживались рядочком.

– Про Поцелуй Иуды слышал? – спросил Матвей.

Воронец отрицательно мотнул.

– А Лука вот слышал, – вздохнул скрипач.

Он принялся расхаживать.

– Лука всегда был не дурак пожрать. Ну как можно винить тварь за голод? Не знаю, чуешь ли уже ту же жажду, но, думаю, представить можешь. Все просто – горишь долго или ярко. Лука горел ярко. А за такими быстро приходит Жнец. Лука был тот еще гедонист и меры не знал. Его кровавый счет рос, и Жнец уже занес над ним серп. И вот пришло время платить за банкет, а Лука просто… сбежал. Вот так.

– А кому оставил счет? – спросил Воронец.

– У нас в труппе была Жанна, славная тварь. – Матвей мечтательно взглянул на город.

За что он обожал расположение Чертова Круга – пейзаж вокруг всегда плывет. Если сильно захотеть, можно увидеть сталинские высотки. Не важно, университет или жилая – просто снаружи одинаково любуешься и тем и тем. Приезжие часто смотрят с крыш за забор и видят родные парки.

– В этом и счастье – видеть то, что хочешь, – задумавшись, произнес Матвей, но быстро опомнился и вернулся к разговору. – Жанна приняла на себя весь кровавый счет, приняла и удар Жнеца. А Луке уже ничего не угрожало.

– Только вы с Антоном, – добавил Женя.

Матвей улыбнулся и смотрел на родной и любимый город. Воронец вспоминал озеро, ледяное и бездонное. Шипение до сих пор стояло в ушах. Наконец он поднял взгляд на Матвея.

– Я же могу покинуть Чертов Круг, а потом вернуться? – спросил Воронец.

– Конечно, – кивнул Матвей. – Можешь и не возвращаться. Через месяц на тебя по-любому спустят собак.

– Подбодрил, – довольно кинул Воронец, отряхнулся и, как пожарный, соскользнул по лестнице на землю.

* * *

Как курьер, ехавший в час пик, способный довезти лишь мятую коробку, так и здешний душный воздух не мог донести от разговоров ничего, кроме рваных фраз. Да тут и не нужны были разговоры. Все затмевала пелена. Оглушительный смрадный ад, который не переорать.

«Как они сами не оглохли?!» – ужасался Воронец и жадно вбирал каждую частичку кипящего вокруг безумия.

Кто-то сломал каблук и ногу. Где-то бьется стекло, капают алкоголь и кровь. Где-то под баром шипит неисправная рация. Сложные джунгли сплелись, и по гирляндам можно ползать обезьянкой, рыжим ревуном. Воронец прислонился к стойке, внимая этому дымному вопящему призраку, как внимал Луке. Веки прикрылись сами собой. Воронец хотел, чтобы он со стороны был похож на Кормильца.

В таких местах сложно остаться одному. Большелобый мужчина с глазками-изюминками обратился к Воронцу. Гипноз окутал разум, и трезветь пока рано. Воронец показал жестом, что он глухой и ничего не слышит. Изюмные глазки лукаво засветились. Незнакомец походил на огромную белугу. Воронцу захотелось тыкнуть огромный лоб. Говорят, это не череп, а скорее, нетугой резиновый мяч, вогнется под пальцем. Даже сильно давить не надо. Это правда, что белуги и дельфины сходят с ума от шума в водных цирках? Если бы оглохли, сохранили бы разум? Погрузились бы в вечно черный бесконечный океан. Да бред. Как это сохранит рассудок? Нет, это лишь позволит быстрее сдаться бездне.

Белуга прищурился с видом эдакого воробья стреляного, знатного дельца. Все-то эти глазенки изюмные знают наверняка или искрятся из последних сил, чтобы так о них думали. Эдакий делец-воробей потер под носом, будто у него насморк, и кивнул в сторону двери.

Когда они зашли в туалет, Воронец понял, что в баре еще было чем дышать. Загадочный делец суетливо проверил кабинки. Воронец не знал, зачем белуга повернулся спиной, но знал, что это будет стоить кому-то жизни. В сердце забилось что-то безумное и горячее. Если Воронец и впустил в кровь хоть искру из Чертова Круга, то здешний воздух лучше всего ее распалил. Он глядел на спину незнакомца, и жажда подсказывала громко и четко. Внезапность все еще могла сработать на стороне Воронца. Мужик настолько не видит угрозы, что даже повернулся спиной. Но все-таки взглянул в зеркало. Выбора не осталось: бить надо первым. Не удалось, делец увернулся, схватил Воронца за волосы, ударил головой о зеркало несколько раз. Женя упал на пол, выставив руки вперед, но тут же удар ногой в бок окончательно свалил его.

Пока Воронца били, он увидел, как в одной из кабинок на пол опустились нелепые ботинки.

– Смеешься, тварь?! – хрипло рыгнул мужик.

Блеснул нож, тяжелое колено обрушилось на спину, лезвие впилось в бок Воронца три раза. Четвертый удар мог стать последним, судя по замаху, ублюдок метил в сердце. Мало кто знает, но если бить в спину, шансов всегда больше. А ублюдок знать-то знал, но не успел: клоунские ботинки до удивительного бесшумно подкрались. Крышка от бачка разлетелась о его голову, и неуклюжее тело рухнуло на пол, трясясь, как под током. Воронец перевернулся на спину и принял руку, протянутую Клоуном из Чертова Круга. Боль медленно накатывала, но что-то глушило ее. Воронец сквозь мутный, будто бы пьяный взгляд глядел на тело на полу. Настолько жалкое, что уже становилось интересно.

Кто-то хотел войти, но Клоун наскочил на дверь с такой силой, что по ту сторону кто-то сломал нос. До слуха доносился ор из бара. Слова без смысла отмерли, и осталась музыка, сильная и надрывная, которая будет долго играть в ушах Воронца. Руки сами потянулись к холодному ножу, который покоился в руках ублюдка в отключке. Воронец сжал рукоятку крепче. Разум таял, как забытое мороженое. На мужике чернела футболка цвета озера. Руку жгло от голода, сталь жаждала крови, она сама вонзилась в сердце, снова и снова. Воронец был лишь проводником. Ярость неслась таким бурным потоком, что даже не распробовать, какая на вкус. Обжигающе горячая, и после нее языку больно прикасаться к чему угодно. Источник такой мощи не может биться долго. Припадок одержимости стихал. Рука все еще сжимала нож. Воронец поднес лезвие ко рту, лизнул.

Бросив все, Женя кинулся к унитазу, его стошнило. Клоун подбежал и придержал волосы. Как только Воронец смог стоять на ногах, они вышли в коридор, где собралась целая очередь, но это уже была не их проблема.

* * *

– На твоем месте я бы уже бежал из Москвы. Тут ты просто теряешь время, не только свое, но и наше, – предупредил Ярослав.

Женя Воронец был готов ко всему. И тем более к скрипучему гундежу человека-жерди. Сегодня был важный, особенный день. Шанс, который выпадает раз в жизни, и то не всем. Воронец расчесал длинные волосы, которые уже были ниже плеч и вились кудрями. Красная рубашка с лаймами досталась ему на следующий день после похода в громкий вонючий подвал. Новоиспеченный друг в черно-белом гриме провел в ангар-гардероб. Настоящая сокровищница, любимое место Воронца во всем Чертовом Круге.

Презрительный взгляд Ярослава, разумеется, осуждал выбор Воронца. И речь не про одежду, а скорее, про решение остаться.

– Приходить вот так, без репетиций, – все равно что прыгать без страховки, – сказал Ярослав.

– Ага, – согласился Воронец. – Так куда зрелищнее.

* * *

Шарики качнулись от легкого прикосновения, заскрипели друг о друга. Похоже на подхихикивание гиен. Клоун завязал последний шарик, привязал к мешку с песком, бросил на пол. Воронец сидел по-турецки на полу. Он поднял взгляд, продолжая в руках крутить клаксон, который они купили сегодня утром в киоске у метро. Клоун похлопал по плечу, дал знать, что будет держать кулачки. Воронец благодарно кивнул.

Свет слепил. Оно и к лучшему. Не видеть, кто и как смотрит. Ладони намокли. Кажется, его время уже пошло.

Воронец поднялся в полный рост. Посмотрел на косое отражение. Он сжал кулак, выжимая весь звук из грошовой дуделки. Больше всего на свете Воронец боялся услышать резкий гудок, не вызывающий ничего, кроме раздражения. Обеспокоенный взгляд опустился на клаксон. Он не издавал ни звука.

«Именно сейчас? Когда я ближе всего, ты решил замолчать?» – сокрушался про себя Воронец.

И все-таки не слышать себя еще не значит провалиться. Он попробовал прогудеть в третий раз, и снова ничего. Лишь отзвук, лишь эхо дошло. Хоть что-то.

«Вот смешно, если я за это время тупо издал три гудка, как велосипедист», – внутренне посмеялся Воронец.

Уйдя со сцены, Женя меньше всего хотел говорить с Ярославом. Тот стоял в черном пиджаке с катышками и зализанной башкой напоминал стервятника.

– Суетливый сукин сын. Рано радуешься, – бросил Ярослав, когда Женя проходил мимо.

Воронец указал на ухо, мол, глухой, и пошел дальше. Но почему-то к глазам подступили слезы. Лишь уйдя со сцены, спрятавшись от света, он смог дышать, смог достаточно глубоко вздохнуть, чтобы орать, затыкая рот руками. Воронец задыхался. Он сжимал себе горло, как вдруг кто-то потянул за руки. Лицо Клоуна оказалось слишком близко. Грим наносился в спешке, и Женя не сразу его узнал.

До рассвета они просидели в углу амбара. Жестов хватало. Да и то, что Клоун просто был рядом и не идиотничал, как обычно, – уже больше чем достаточно. Воронец просто хотел дожить до рассвета.

– Знаешь, в школе я учился с нормальными детьми в одном классе. И какое-то время даже не замечал. Кажется, и они не замечали. И была перекличка. Я посчитал, после кого я должен встать и крикнуть свое имя. И вот… я не знаю как, но я просчитался. Встаю, уверенный, что моя очередь: «Воронец!» А на меня смотрят, твари, и ржут! Суки, им-то смешно, они же слышат! Они всегда слышали и будут слышать, и без этого блядского цирка! Им не надо доказывать никаким уродам, что ты достоин слуха! Смешно! Невпопад! Будь они на моем месте, их бы машина сбила по дороге в эту сраную школу! Не услышали бы ни хрена, вот я бы посмеялся! Сукин сын, тощая жердь, уже готовит брошь, которой лопнут мою башку! Твари, они-то, твою мать, хорошенько расслышали!

На рассвете пришел Матвей. Клоун разбудил Женю – тот уснул, забившись в угол и скрестив руки на груди. Воронец поднялся на ноги и пошел за Матвеем и только по дороге уже вспомнил, кто он, где он и куда идет.

Кирпичный одноэтажный амбар с длинными окнами в слабом рассветном свете напомнил огромную черепаху. То лишь усиливали четыре толстых столба у каждого угла. Стальные двери открыты настежь. Горел свет.

Уже издалека пахло обработанной сосной и лаком. Пол в ангаре был выложен ровными досками. На полу лежало два ковра цвета спелого граната, грузинский узор рассыпался мелкими косточками. В конце вытянутого помещения растянулся темно-болотный кожаный диван, чем-то похожий на ленивого, зажравшегося аллигатора с растопыренными лапами. Там восседал Кормилец. Пиджак солнечно желтел, как и подсолнух на брошке. Толстые пальцы карлика медленно касались цветка и иглы.

Матвей поклонился и слегка толкнул Женю в спину, призывая сделать то же самое. Но Воронец не спешил следовать этому совету. Кормилец вскинул удивленно брови.

– Что это ты сделал? – спросил Кормилец.

Воронец промолчал. Глупо признаваться, но надеялся, что проскочит, что Кормилец, карлик, просто не достанет иголкой.

– Тогда, на сцене? – уточнил Кормилец.

От сердца отлегло.

– Я попросил Чертов Круг озвучить кое-что, когда придет время, – ответил Воронец.

– И что же? – Кормилец все же подманил Воронца жестом.

Женя пошел на компромисс – сделал шаг, но выпрямился и отклонился назад, чтобы не слишком уж сближаться с Кормильцем.

– Я хотел, чтобы он передал в одном коротком гудке выдох, когда поезд еще не проехал, но уже несется мимо, не задев тебя ни тебя, ни одежду. Первый вздох после кошмара, настолько жуткого, что память милосердно затерла все следы в ту секунду, как открылись глаза. Счастье спасения и немного злого упоения от того, что нечестно играл и лишь потому и выжил. Уже спасся и сердце ликует, а до мозга только-только доходит, – ответил Воронец.

Кормилец вынул иглу из броши и почесывал ей подбородок, с ленивым прищуром слушая. Воронец пристально следил за движением острия. Когда игла касалась кожи, раздался тихое змеиное шипение.

– Чертов Круг не любит долгих монологов, они не смотрятся, – наконец произнес Кормилец. – Ты же ему сказал что-то короче?

Воронец прикрыл глаза и кивнул.

– Боюсь, у вас не увяжется одно с другим, – мотнул головой Воронец.

– Вот же ж! – Кормилец широко улыбнулся, оголив ряд круглых зубов с большими промежутками.

Он пригрозил иглой, потряхивая в воздухе.

– Все вы, как приходите, уверены, что у вас-то вяжется, а со стороны не видно ни черта! – засмеялся Кормилец. – А на деле? Ты парень недалекий. Нет, знаешь, ты откровенно тупой, как пень. Нет в тебе ничего. Да и откуда бы взялось? Где бы набрался, раз не слышишь отроду? Все, чему научился, натаскался здесь, под моим крылом, голубчик. И еще раз: ты тупой как пень. И символизм весь твой только оттого, что ты пустой и нечего сказать. И знаешь, почему твоя башка бестолковая не разлетелась тут, как лопнувший арбуз? Потому что ты не стал воровать. Это уже славно. Больше, чем тупых, ненавижу только вороватых. Да черт возьми, я люблю тупых! Но тех, которые и мыслят как тупицы. Славные такие. С ними просто и весело, а что еще надо для цирка? Вот и я о чем! Сам Чертов Круг только того и хочет – просто и весело! А теперь, осел пустоголовый, колись: что ты там просил озвучить?

– Запах пластика, – не сразу ответил Воронец.

Кормилец не то выдохнул, не то поперхнулся воздухом. Матвей присвистнул. Воронец ждал более внятного приговора, чем вот эти непонятные звуки.

За спиной задудел клаксон. Женя обернулся. Клоун звал к столу.

На длинном столе лежала скатерть. Дешевая сувенирная ткань с клюквенной хохломой пережила немало стирок. Были потери. Местами просто дыры. Но еду, которую подали к столу, ничто не могло испортить. Длинные блюда из серебра дышали жаром поистине царских яств. Мясо, соленые грибы, черный хлеб, кувшины со смородиновым вином. Воронец отломил ребро и с первого укуса все понял.

– Не делай вид, что удивлен, – ответил Кормилец.

После того ужина у Воронца не осталось сомнений. Теперь он в труппе и знал, где окажется, когда перестанет выступать. В тот же миг бесполезная башка лопнет, как арбуз.

А еще сидя на крыше и глядя на город, Воронец понял, почему до этого дня вся еда казалась такой пресной и пластиковой.

Глава 5

Куда пустят

– Софиты все сделают плоским.

Воронец хмуро кивнул, глядя в зеркало. Пот скатывался по вискам, смазывая грим. Как Воронец ни старался выделить глаза, нос и скулы, дойдя до комичного, он все же последовал совету Матвея. Воронец смотрел на тающие плывущие линии. Все выглядело неаккуратным и дрянным, а он еще даже не вышел на сцену.

– Чертов Круг ненасытен, – произнес Матвей, глядя на протеже через зеркало, – ему никогда не бывает чересчур. Это в жизни дурной вкус режет глаза и слух. Сцене всегда мало крови. Ты скоро запомнишь эти простые правила.

– Дай мне время, я не так быстро схватываю! – просил Воронец. – Ты, небось, все эти загадки щелкал, пока их задать не успели!

Матвей бледно улыбнулся и пожал плечами.

– Хочешь верь, хочешь нет – многие загадки остались для меня неуловимыми призраками. И погоня продолжается уже больше века, – произнес Матвей.

Нескрываемое удивление. В голове Жени не укладывалось, как его мудрый наставник может сам чего-то не знать. Одновременно с этим к сердцу подступил какой-то суеверный страх перед тайнами.

– Ты хоть знаешь, за чем гонишься? – осторожно спросил Воронец.

– За мелодией, которую услышал во сне.

– Так сложно повторить на слух?

Матвей поджал губы, хлопнул Воронца по плечу.

– Надо набраться вдохновения, – сказал Матвей.

Воронец еще не знал, что это значит. Как погасли софиты, плоский мир начал выступать барельефом. Мраморные скульптуры сходили, даже вырывались сквозь боль и страсть из каменного полотна. Воронец не видел – глаза завязаны, но слышал, искал в темноте на ощупь. Сквозь тьму из глубины сердца вспыхивали порывы, губительные и пряные. Они манили, заставляли наступать, не проверив, нет ли на полу битого стекла, преграды или бездны. Доходя до грани, Воронец отступал, но лишь затем, чтобы набрать воздуха в грудь и снова нырнуть, дать себя одурманить, проволочь, утопить, вновь довести до грани – и снова вздох, до которого уже боялся не дожить.

Вылазки в город. Потом за его пределы. Дверь поезда уже закрывалась, но заела, только поэтому они с Матвеем успели запрыгнуть. Объявили следующую станцию. Воронец вслушивался, как будто это имеет значение.

– Когда нам выходить? – спросил Женя.

– Ты мне скажи, – ответил Матвей, кивнул на ночную платформу.

Состав тронулся дальше.

– Выбери, что тебе по вкусу, – сказал Матвей, настраивая скрипку.

– Я не собираюсь выходить из вагона, – ответил Воронец.

– Отлично. Так даже лучше.

Длинные места с редкими пассажирами напоминали плодоносные ветви поздней осенью, когда на самом дереве осталось всего ничего. Там, под ногами, гниет пряная мякоть, ее задорно клюют зяблики. Но даже того, что осталось на ветках в ноябре, хватит.

Полилась музыка. Точно дымный дурман, она охватила вагон. Воронец пытался понять, где уже слышал мелодию. Пока он цеплялся за звук, глаза стали подводить. Либо поезд набрал такую скорость, что не видно ничего, кроме грязной мешанины тусклого электрического света, вывесок, сигнальных алых огней, лесополосы, строительно-оранжевых пятен не то жилетов, не то касок. Какой-то сигнальный неон, машины, которым давно пора в автомойку, автомойки, которым вообще непонятно, что нужно, снова свет и открытый перелом забора: из бетона торчала арматура, и снова свет, и грязный снег, которого в это время года уже быть не может. В отражении окна Воронец видел Матвея. Смычок поднимался и опускался, мешал реальность по ту сторону стекла.

– Голова пойдет кругом. Будешь слышать всякое. Не бойся, это пройдет. Дай себе волю, – сказал Матвей.

– Я боюсь зайти слишком далеко… – произнес Воронец, чувствуя, как алчное чревоугодие уже запрыгнуло на плечи и жаждет бойни.

– Не зайдешь, – холодно усмехнулся Матвей. – Ни я, ни Кормилец, никто из Чертова Круга не заходил слишком далеко. Переоцениваешь себя, дружище, как и многие поначалу. Чертову Кругу всегда слишком мало.

Вагон прибыл на конечную. Двери открылись впервые за всю поездку. Плоды лежали на полу, на своих сиденьях. Просто плоды. Однородная мякоть. Вся одежда Воронца была в этой мякоти. На лице, на руках, в длинных волосах. Сок, кровь. Что-то царапало десны. Воронец сплюнул.

– Косточки, – просто заметил Матвей, похлопав протеже по плечу.

– Ты куда?

– Мы тут закончили. Тоха приедет, все соберет, подадут на следующем застолье.

– Погоди. – Воронец слышал через слово.

Будто бы оставался на поверхности воды, но большие волны накрывали, воруя обрывки слов. Женя развернулся, пошел к кабине машиниста, скрылся. Матвей поджал губы, огляделся по сторонам.

– Не стоит, – тихо произнес Матвей, прогуливаясь по ночному перрону.

Он пытался понять: куда они вообще приехали? В то время для Воронца поездка не окончилась. То, что бушевало во чреве, требовало и машиниста. Вдруг голова – это самое вкусное?

Воронец вырвал дверь, вошел в кабину.

– …а где? – растерянно прошептал Женя.

И тут же будто в каждое ухо зашло по сверлу до самого черепа. Воронец упал на пол, обхватив голову руками. Перед глазами появились клоунские ботинки.

– Ах ты сука! – сквозь горячие слезы засмеялся Воронец.

Перед ним стоял Клоун в костюме машиниста с клаксоном. Матвей все слышал, стоя на платформе. Когда раздался победоносный клоунский сигнал, это вызвало улыбку. Одно и то же, и каждый раз смешно, как в первый. Чем-то даже завидно.

– Боже, никогда не меняйся… – с улыбкой произнес Матвей.

Они втроем сошли с перрона, переползли через дыру в заборе и оказались в Чертовом Кругу. Близился рассвет. Пелена спала с глаз. Воронец щурился даже от бледного далекого солнца. Чувство времени смазалось, как во время лютой пьянки. То, что сейчас лилось по жилам, проняло куда сильнее, чем алкоголь. Будто бегали искры елового костра и горький смолистый дым плыл по всему телу. Внутри зародился жар, который способен рассеивать самую мерзлую февральскую ночь. Горячее чувство жизни наполнило грудь Воронца с глубоким вздохом.

– Неужели так будет всегда? – спросил он.

Клоун радостно оживился, схватил Воронца под локоть, закружил, размахивая свободной рукой. Даже если бы Женя попробовал вырваться, не удалось бы. Матвей смотрел на эту беззаботную радость, на то, как просыпается цирк. Растягивает тугие мышцы, по которым скоро хлынет кровь.

– Пока ты нравишься Чертову Кругу, – тихо ответил Матвей, щурясь от восходящего солнца.

* * *

Воронец нравился не только Чертову Кругу. Каштановые кудри ниже плеч, смуглая кожа, живой взгляд делали его настоящим красавцем. Длинный, немного крючковатый нос выделялся, если бы вся внешность не была такой приятно-причудливой. Даже крупные зубы, выдающиеся вперед, придававшие лицу что-то лошадиное, не портили. Как не портила и цыгански-пестрая одежда. Воронец умел ее носить, умел быть нарочито мельтешащим и броским. Его стиль влюблял за пару секунд до того, как начнет бесить. И когда глаза уже резал попугайски-красный, все вместе смотрелось до того нелепо, что уже очаровательно. Голодный до этого цветового ублюдства в одежде, Воронец жадно и гордо носил туфли с острыми носами, кожаные сапоги, которым шла потертость и заношенность, широкие шаровары, дешевую токсичную синтетику, галстуки вместо пояса.

Чудная пора, когда все идет вверх, окрыляла. Воронец ел с Кормильцем за одним столом, учился выступать у Матвея, нарушал правила с Клоуном и получал выговор от Ярослава. Все это продолжалось достаточно долго, чтобы настали перемены.

– А где все? – спросил Воронец, поймав Матвея в курилке среди других циркачей.

Скрипач скрючился, как креветка, нервно стучал пальцами по колену. Черные глаза метались туда-сюда, как суетливые крысы, предчувствующие хищника где-то в небе. Перед Матвеем сидел лоснящийся от жира и самодовольства блондин с роскошными бакенбардами и бородой. Видать, все козыри были у толстяка.

– Именно сегодня ты решил прийти на репетицию? – не поднимая взгляд, спросил Матвей.

До того как соперник сделал ход, Матвей схватил колоду, перемешал все карты. Растерянное лицо толстяка наполнилось трогательной беспомощной детской обидой. Матвей встал из-за стола и пошел прочь, прежде чем нелепый верзила разревелся.

– И именно сегодня все заняты сборами, – ответил Матвей. – Кстати, тебе тоже стоит готовиться.

– Зачем? – спросил Воронец.

И взглядом, и мыслями он был, скорее, обращен к печальному детине с бакенбардами.

– Для гастролей, – просто ответил Матвей.

Воронец точно получил пощечину, резко обернулся.

– Что? Куда? Куда мы едем? Когда? – затараторил Женя.

– Куда? Куда пустят, туда и поедем. Когда? Как соберемся, так сразу.

* * *

Когда-то буханка была бежевой. Конечно, такой она недолго осталась в Чертовом Круге. Первый гастрольный тур не то уничтожил, не то зачаровал несчастный уазик. Любой механик бы сказал бросить уже эту рухлядь, она не сегодня-завтра сдохнет. Но кажется, именно это и роднило цирковых чертей с буханкой, оттого и любили. Каждый что-то латал, заделывал, шлифовал, натыкался на артефакт от предыдущего тура.

Рано утром машина должна была тронуться, но, конечно, не тронулась. Воронец спал на своих вещах, периодически приоткрывая глаз. Каждое моргание листало за раз минут тридцать, может, больше. К одиннадцати все-таки смогли выехать. До руля дорвался Клоун.

«Вот Ярик бесится небось», – подумал Воронец и наконец-то уснул по-нормальному.

Видимо, куда-то врезались. По крайней мере, машина резко остановилась посреди дороги, выехав на встречку. Вся труппа орала на Клоуна. Он не сказал в ответ ни слова, но перебибикал их всех. Гудок резанул по ушам, зато взбодрил.

Воронец глянул в окно, не мог понять: солнца уже нет или еще не взошло. Буханка съехала на пыльную дорогу, которую и дорогой-то не назовешь. Сорок минут тряски, и машина оказалась напротив пустого и давно брошенного загона для лошадей. Балаган просыпался, суетился, готовясь к выходу до того, как машина полностью остановилась. Недалеко стояла конюшня. Серые доски уже отдали солнцу, дождям и непогоде все, что могли, огрубели, потрескались и стояли только потому, что даже на падение не хватало сил. Угрюмый и несговорчивый замок висел на двери. Не надо сильно-то и ноги поднимать, переступая через полуразрушенные ограждения. Вдалеке редел пунктир скамеек. Положа руку на сердце, Воронец не верил, что кто-то придет.

Клоун пытался отогнать машину дальше, но та лишь жалобно бухтела и просила передышки. Клоун спорил, снова и снова крутя зажигание и переключая передачи.

– Надо заправить, – сказал Матвей, вставая с места штурмана.

Клоун обернулся. Ударил по рулю, протяжный сигнал взвыл до самого леса, перебудил-перепугал всю дичь до последней перепелки.

– Да не злись ты! – примирительно замахал руками Матвей. – Спасибо, что довез, шеф!

Клоун перестал бибикать. Приосанился, взялся за руль, поправил козырек кепки, как у привокзальных водил.

Матвей вышел на улицу, свистнул Воронцу. Все были при делах, что-то таскали или уже присосались к пиву, а Женя выглядел глупо и потерянно. Свист Матвея обрадовал его.

– Что за глушь? – спросил Воронец. – Кто сюда придет?

– А тебе-то какая разница? – спросил Матвей.

– Ну перед пустым-то выступать как-то не это… – Женя потер затылок.

Матвей хотел что-то сказать, но передумал. Носком пнул землю, снова поднял взгляд.

– Там была заправка. Дойдешь? – спросил Матвей.

Воронец смиренно кивнул.

– Канистры в багажнике.

Женя обошел машину, открыл дверцу, стал рыться. Приятный запах свежей типографской краски ударил в нос. Канистры уже стояли на земле, и прежде чем отправляться в путь-дорожку, Воронец решил краем глаза все-таки поглядеть на афиши. Он надеялся, что возьмут новое фото, где Воронец больше в профиль. Хоть бы ничего из первых проб, пока он боялся камеры (а камера боялась его, если уж быть совсем честными)! Но не успела афиша развернуться, как выпала из рук. Пересилив себя, Воронец все же вгляделся внимательнее, может, просто не хватает света. Хотя как может не хватать света тварям? Нет.

Воронца не было. Ни в одном из составов.

Женя свернул афишу, кинул назад, захлопнул дверь. Бросил один взгляд за плечо. Матвей стоял на том же месте. Не сказав ни слова, Воронец пошел за бензином.

Солнце вставало. Воронец боялся, что проезжающая мимо попутка остановится, предложит подвезти. Боялся и желал. Но никто не появился. В глуши все еще спят. Суки. Все проспят.

* * *

Канистры полные. Воронец расплатился с сонным рабочим. Никто не пересчитал грязных мятых купюр. Работяге куда важнее уже снова заснуть и досмотреть сон. Видать, интересный. А уж Воронцу куда важнее вернуться к своим.

«Своим… своим? Они меня вычеркнули… буквально!»

Гнев вскипел, Женя стиснул ручки канистр до предела. Но ярость стихла, отступила. На соседней колонке стоял хмурый бледный татарин в пыльном пальто. Он выглядел молодо, уж никак не больше тридцати, но в убранных в хвост волосах виднелась седина. Правая рука в кармане, на ней висел красный пакет-майка. Воронец увидал вдали стену объявлений. Не то туалет, не то какая-то еще очень важная и не менее уродская будка.

– Вы не из труппы? – спросил татарин, кивая на доску.

Видимо, пока Женя спал, сброд уже развешивал афиши на каждом углу, до которого мог дотянуться, а у гадов этих руки длинные. В памяти ожила и сама афиша, все, что на ней было, и то, чего не было. Ну может, просто не разглядел? Может, там все-таки написали его имя?

– Да, – упрямо ответил Воронец. – Я из труппы.

– Я так и понял. – Незнакомец улыбнулся, окинув Воронца с ног до головы. – Когда выступаете?

– Я не из тех, кто выступает, – слишком резко, слишком грубо бросил Воронец.

Настолько заметно, что он защищался, что татарин даже чуть подался назад, отступил на полшага.

– Что же вы делаете? – смягчился он в голосе.

– Делаю так, чтобы все работало.

– И как? – ехидно усмехнулся татарин. – Работает?

– Без бензина – не очень, – пожал плечами Воронец.

– Я не об этом.

Все искрящееся лукавство вмиг исчезло из серых глаз незнакомца. Лицо стало серьезным. Впервые Воронец услышал что-то живое, настоящее. Что-то, чего ему не хватало в пустой и пресной домашней еде. Теперь лицо незнакомца будто обросло мясом поверх пенопласта, который бесполезно скрипел, желая хоть как-то нарушить тишину, начать разговор. Воронец прислушался. Перед ним была тварь того же порядка, что и он сам.

– Если совсем работать перестанет… – Татарин протянул из кармана бумажку с адресом.

– Почему ты мне это предлагаешь? – недоумевал Воронец.

Ни в тот момент, ни потом Женя не верил сам себе, что протянул руку и принял помощь незнакомца.

– Чтобы ты знал, что у тебя всегда есть выбор. У всех тварей.

* * *

Основная работа осталась позади. Воронец в ней принимал минимальное участие, отлынивал, но не прятался. Еще до наступления темноты он подсел к кружку у одного из костров, болтал с циркачами и пришлыми незнакомцами, вообще не спрашивая, кто они и как здесь оказались. Пришли, да еще и с пивом! Какие тут вопросы?

– Не налегай, – грозно пресек Ярослав.

Воронцу не надо оборачиваться, чтобы узнать противный голос.

– Да? – наигранно подивился Воронец.

Он допил банку пива и открыл новую.

– И с чего это? – спросил сквозь злобу и шипение. – Я же не выступаю.

Когда рука опустилась ему на плечо, Воронец резко поднялся и едва не врезался в кого-то. Он успел опомниться, увидев перед собой Матвея. Воронец застыл, потерянный и загнанный.

– Злишься? – спросил Матвей.

Сиплый выдох сорвался с губ Жени. Он показал жестом, что ничего не слышит.

* * *

Выступление Воронец не смотрел. Второй состав дрых в машине, в гамаках, кто где упал. Шум со сцены раздражал. Напоминал треп, который сбивает и не дает работать, когда нельзя не слушать.

– Ты куда? – спросил кто-то из труппы.

Воронец не знал всех по именам и не сильно жалел.

– Поссать.

– Ссы здесь.

Женя ушел. Врать самому себе бесполезно. Это не бесцельная прогулка, чтобы развеяться. Вот уже показалась заправка. Два фонаря били белым светом с двух сторон. Кулак сжимал бумажку в кармане куртки.

Воронец струсил и вернулся назад.

* * *

Народу пришло много. Дневное солнце осветило ряд машин вдоль трассы. Примятая трава говорила, что многие уехали еще ночью. Циркачи доедали кто что раздобыл, делились друг с другом. Женя был злой, голодный и усталый, но не смог бы выпить ни глотка крови. Его тошнило от одного только чавканья, глотания, от кожи, которая слишком громко протыкалась клыками. Его тошнило.

Воронец сидел на порожке буханки. У машины толпились циркачи вперемешку со зрителями. У них одинаково блестели глаза от жажды. Одни искали живой крови, вторые – яда, и ни те ни другие не насытятся. Ярослав гнал сброд в машину, времени не оставалось. По машине барабанили зрители, дышали на стекла и писали что-то кривое и нечитаемое. Воронец уже сидел у окна, когда увидел знакомое, хоть и грязное лицо. Тот самый бледный татарин с заправки. На шее болталось что-то, похожее на маску маляра. Он выглядел обеспокоенно, кого-то искал, кого-то звал.

– Стойте! – Женя встал с места.

– Мы уезжаем, – холодно пресек Ярослав.

Воронец прорвался к выходу, открыл дверь, высунулся и как можно заметнее замахал рукой. Татарин его заметил, улыбнулся и тут же скрыл улыбку под маской. Это был респиратор. В руке зашипела шашка, в следующий миг она влетела в салон машины. Никто не успел ничего сделать. Вспышка – и все пожрал огонь.

* * *

Воронец сохранял сознание. Он закрыл глаза, но продолжал все видеть. Веки сгорели. Теряя рассудок от боли, Воронец видел кошмар, лежа на земле рядом с буханкой. По низу стелился едкий дым. Вонь гари, жженой резины и тварской плоти душил крепкой удавкой.

На землю спрыгнул незнакомец. Замутненный болью и голодом глаз Воронца приметил самодельный штык. Острый конец уже испил крови. Осталось добить только Воронца. Хриплое дыхание сквозь респиратор доносилось до слуха.

Штык занесся, проткнул грудь, но удар был слишком сильным. Татарин не ожидал, что пробьет так глубоко, штык вошел на две трети в тело Воронца и дальше в землю. Женя рванулся вперед, сорвал маску. Первый же вздох заставил бледного ублюдка бросить оружие. Захлебнувшись сухим кашлем, он отступил, охваченный паникой, попытался нацепить маску назад.

Рывок стоил Воронцу последних сил. Рассудок погас, как разбитая лампочка.

* * *

Глотать было все еще больно. Маленькими глотками смородиновое вино разливалось целительным бальзамом. Это была первая еда с тех пор, как Воронец оправился от нападения. Они сидели с Матвеем и Кормильцем за одним столом. Воронец осторожно лакал вино, надеясь унять внутренности, которые по ощущениям поджарили на углях.

Кормилец сидел в белой косоворотке. Пара жирных пятен, которые уже ничем не вывести, не мешали ему любить эту вещь. Толстые крючковатые пальцы стучали по столу, а глазки несинхронно бегали по афише. Он подал листок Ярославу, который стоял за правым плечом.

– Знаешь, сколько раз мне уже пророчили, что Чертов Круг закрывается? – спросил Кормилец.

Ярослав отошел к стене, обклеенной афишами. В полумраке и полуослепшими глазами Воронец видел одно и то же на каждом листке. «Прощальный тур» – снова и снова на каждой афише, в том числе и на той, которую приклеил Ярослав. Мелькали совсем-совсем старые буквы, еще дореволюционные. Кальки с гастрольных афиш, возвещавших о скорой кончине Чертова Круга.

– Ну вот ты и познакомился с Черным Псом. Кусачий гад, – хмыкнул Кормилец.

– Вы это так оставите? – насторожился Воронец.

Матвей поперхнулся. Мельком глянул на Кормильца. Ярослав стоял в тени, благоразумно отступил еще на шаг назад.

– Никогда не проси вершить справедливость черта, – ответил Кормилец. – Не то самого будут судить по законам ада.

* * *

Глаза могли подвести, но не обоняние. Он прорезался сквозь сладко-соленый арахис, химозный сыр и цветную карамель кислотных цветов, которыми засыпают пустышки попкорна. Запах перебивал всю грязь и мусор, о которых зрители не знают, а артисты к ним уже привыкли. Даже когда занавес опустился, запах остался.

– Воронец, к тебе тут в гримерку пришли! – доложила одна из акробаток.

Через день она сорвется на репетиции и разобьется насмерть, потому что сетку убрали.

– Ага, – кивнул Воронец, оглядываясь по сторонам.

Он знал, кто его ждет, и без этих слов. До самой встречи надо найти подходящие слова. Но если они и были, то, когда Воронец открыл дверь и увидел мать, все вылетело из головы.

Пробрала дрожь. Воздух стал сухим, неживым, как пустошь, как степь. Подмена была разительная. Как он в детстве мог не замечать? Это похоже на просмотр старого фильма. Глаз режет нехватка бюджета, кетчупная кровь, плохо спрятанные рваные края и части аниматроников. Если бы из матери и впрямь торчали провода, и то не так пугающе. То, что стояло перед ним, то, что спрашивало и отвечало, уродливо издевалось над памятью о маме. Женя мучался от одного только взгляда на оттиск и понимал: не один тут страдает. Существо перед ним несло в себе равно и истину, и ложь, и, безусловно, мучалось едва ли не дольше, нежели Воронец. В какой-то момент в плоских глазах, как у дешевых плюшевых игрушек, мелькнул страшный стыд. Оно понимало, что Воронец давно раскусил, но что-то не давало прекратить эту игру. Им обоим пришлось продолжить общаться как мать и сын, у обоих выходило плохо.

Вытерпев эту пытку, пустой разговор, на вкус как пенопласт, Воронец ходил разбитым. Как раз на следующий день все обсуждали смерть акробатки, и до Воронца никому не было дела. Так даже лучше. Появилось время собраться с мыслями. Потому что к тому моменту, когда Воронец вновь сел за один стол с Кормильцем и Матвеем, он оказался более-менее готов.

Неизвестно, насколько связано с несчастным случаем, но вчера приезжал проверяющий, а значит, сегодня свежатинка. Ярослав Черных написал отчет и отправил куда следует, а значит, проверяющего не хватятся какое-то время. Пройдет достаточно дней, чтобы дальнейшее разбирательство стало неудобным для всех. После этого все по новой: пришлют нового проверяющего, желательно вкуснее. Мясо как будто заветрелось, кровь разведена водой. Воронец лишь для приличия притронулся к паре кусков. Точно назло попался отвратительный хрящ.

– Как странно, – протянул Воронец, будто бы разговаривая сам с собой.

Он принялся, как дурак, крошить хлеб и катать из мякиша шарики.

– Как все-таки это работает? Под светом софитов объемное становится плоским, мертвое и пустое – живым. Как Чертов Круг наделяет все вокруг новым смыслом? – спросил Воронец.

– Так нет отродясь никакого смысла, – ответил Кормилец, ковыряя косточкой меж зубов. – Несмотря на наш циничный век, я как раз остаюсь романтиком. Чертов Круг – просто песочница, где ребенок схватит палку и делает по желанию мечом, дудкой, змеей, самолетом. Или оставляет палкой – иногда и не так важно, чем дать по лбу такому же слюнявому оболтусу. Конечно, глупо платить за такой банкет и оставаться просто с палкой, но есть и такие.

– А как, скажем… развеять чары? – спросил Воронец.

Кость соскользнула, ранила десну и губу. Матвей замер, чуть подался назад. Кровь капнула на потертую скатерть, поставив новое пятно, которое никто не выведет.

– А ты уверен, что оно тебе надо? – спросил Кормилец, уставившись на Воронца.

– Уверен, – твердо и упрямо ответил Воронец.

Кормилец скорчил гримасу, слизнул выступившую кровь.

– Ломать не строить, – пожал плечами Кормилец. – Но задумайся, Воронец: а есть ли тебе место в расколдованном мире? Подумай хорошенько. Вот если уже боль несовместима с жизнью, то тут уж давай, разбивай, да на куски поменьше. Чертов Круг почему уродлив, как смертный грех? Да оттого, что цепляется за жизнь. Он и с пола будет есть помои, чтоб не сдохнуть. Мир чужд нам, бьет больно, изжить хочет. А мы, твари, до уродливого живучие. Вдруг ты хочешь отсечь то, что болит, а не то, что губит?

– Это губит меня, – уверенно ответил Воронец. – Давно губит, а я и не знал.

– Так быть может, и не губит, раз ты не чуял ничего? – усмехнулся Кормилец.

Кривой рот полон крови.

– Спроси меня до того, как я прозрел, – стушевался бы, – ответил Воронец. – А уже поздно. Если я в чем-то и уверен, если меня чему-то и научил Чертов Круг – так слушать сердце.

Воронец затаил дыхание и ждал вердикта. Ждать пришлось долго. Кормилец постукивал толстыми пальцами по столу. Матвей взглядом осуждал все это.

– Ярик! – резко позвал Кормилец. – Глянь, что там у Воронца за беда.

* * *

Действующие лица:

Воронец

Ярослав

Место действия:

Гримерка. За столом сидит манекен в одежде мамы Воронца.

Воронец заходит первый в гримерную, видит манекен, выглядит растерянным.

Ярослав (резко появляется сзади). В чем проблема?

Воронец резко поворачивается, спешно отходит от Ярослава, не поворачиваясь к нему спиной. Воронец смотрит то на манекен, то на Ярослава, потирает лоб, открывает рот, но в смятении не может подобрать слова.

Ярослав (теряя терпение). В чем проблема?

Воронец. Ни в чем. Спасибо. (Сбегает прочь.)

* * *

Воронец не знал, в чем именно проблема, но был уверен, что сам не справится. Долгое время он не мог репетировать. Конечно, он боялся, что залез туда, откуда сам не выберется. Конечно, он боялся, что, желая избавиться от кошмара, создал с десяток новых.

Если до следующего выхода на сцену Воронец не будет знать, что делать, мир вновь оглохнет, а может, и вовсе разлетится ко всем чертям. Наконец-то Воронец проснулся с чувством случайного и незаслуженно великого восторга. Первым же делом он поднял на уши весь цирк, разыскал Матвея, едва ли не силой поволок в ангар для репетиции. Воронец боялся спугнуть ночное видение. В сакральный предрассветный час, в миг сливочно тающей зари ему пришел сон. Возможно, наяву нет и никогда не будет даже крупицы, даже осколка от хрустального чистого видения. Он надеялся, что хотя бы в Чертовом Кругу будет место.

Магия на сцене давалась Воронцу, когда он расслаблял внутренний взор, не спрашивал, не уточнял, а просто прислушивался. Разум дремал, как сытая собака, а сердце продолжало играться глупым ребенком. Дите вновь и вновь било палкой по поверхности радужной лужи, напоминающей северное сияние. В нескольких шагах стоит мать, зная, что под ногами не радуга, а бензин. Брызги и грязь касаются юбки. Пятна не отстирались бы даже в машинке (даже в те времена, когда она работала), а теперь, с ручной стиркой, и думать нечего. Дело пропало. Но нет никакой обреченности. Ну, грязная юбка, и что? Пятно и пятно. Разве это пятно – большая цена? Они упустили свой автобус, пойдут пешком, взявшись за руки. Он будет идти опустив голову, разглядывая волшебные разводы, будет шаркать по асфальту палкой. И мама здесь, рядом. Не надо ни видеть, ни слышать. Просто крепче сожмет руку – настоящую, живую и теплую, а вокруг них бескрайний океан.

Воронец не знал, как много своего сна рассказал, и лишь когда сердце вновь вернулось, вновь забилось по-земному, Воронец устремил испытующий взгляд на Матвея.

– Для тебя это что-то личное? – спросил Матвей.

Такой холод точно означал внимание. Воронец ощутил себя на препарационном столе. Света обрушилось слишком много, но какой-то слишком искусственный.

– Мне сложно сказать это словами, – пробормотал Воронец, протирая глаза. – Это то, чего мне не хватало. Ты заметил? Там нет звуков. И я не просил Чертов Круг мне помогать. Ведь так кто угодно может прийти на мое место. Я хочу говорить своим сердцем. Вот оно. Мое глухое сердце, жаждущее лужу лучезарного бензина.

Молчание длилось слишком долго, чтобы Воронец все еще не догадался ни о чем.

– Давай пройдемся? – предложил Матвей.

Уже тогда от былого настроя у Жени не осталось ни следа. Они вновь оказались в импровизированном кинотеатре. Начался фильм. Какое-то домашнее архивное видео, которое смотрят из вежливости. Пересвет. Камера не справлялась с тем, что смотреть надо везде и сразу. Какой-то парк, видно, выходной, раз так много народу. Кто-то толкнул оператора, и он взялся за камеру крепче. Полкадра занял палец. Звук был, но лучше бы не было. Слов не разобрать, что-то гудело, кричало, падало, стукалось. Пару раз оператор показался в кадре.

– Хватит, – стиснув зубы процедил Воронец.

– Что? – переспросил Матвей.

– Выключи, – твердо потребовал Женя.

Кино погасло само собой, как и началось. Воронец глубоко вздохнул, потер лицо.

– Ты со сцены не должен говорить детским голосом, – произнес Матвей. – Это на тебя из зала должны смотреть глаза счастливого ребенка.

Воронец молчал. Матвей положил руку на плечо.

– Давай развеемся?

* * *

Лето. Дорога уже была настолько разбита, что пришлось съехать на обочину. Пришлось расправлять карту и всматриваться в срезанный кусок. Путь лежал именно туда, куда обычно лепят рекламу дров, рытья траншей или не менее полезных услуг. Путь пролегал через шоссе, где заметно редели отметки о заправках и населенных пунктах со смешными названиями.

Воронец не был уверен, что они доедут. Не на этой машине. Когда-то хорошенькая иномарка неплохо так потрепалась на пыльных колдобинах. Воронец был готов ставить деньги, что ее угнал кто-то из цирка (и победил бы, это был Клоун). На сиденьях меняли обивку много раз, притом вразнобой. С каждым ремонтом машина выглядела все ущербнее.

Воронец и Матвей сидели в этом осколке эпохи и пытались разобраться в карте. Скорее, пытался разобраться Воронец. Матвею была присуща нездоровая уверенность, что он в любом случае приедет куда хотел, даже если свернет пораньше, проедет поворот, угодит в канаву или под фуру.

На чем бы не зиждилась эта уверенность, так и случилось.

– Уже близко, – сказал Матвей.

Воронец перестал клевать носом и огляделся, а скорее – прислушался. Они проезжали мимо светло-серой твердыни. Оттуда несло падалью. Пронзительные крики царапали оглохшее и опустевшее небо.

«Скотобойня», – понял Воронец.

К вечеру машина доехала до деревни с КПП. Шлагбаум был поднят. У пустой миски лежала сахарная косточка. Собаки не видно.

– Ну, нам же лучше, – пожал плечами Матвей и поехал дальше.

Семнадцать домов, огороженных глухим забором, сменяли друг друга. Безликое тихое место. Оно ощущалось как знакомство с человеком, который поджидал из укрытия, чтобы увидеться тебя первым ради ощущения собственной безопасности.

Последний дом, и единственный без забора, но что примечательно – с воротами. В них и заехала побитая иномарка. Если верить звуку, на машине появилась новая пара вмятин.

Воронцу понравился дом: большой, трехэтажный, сложенный из больших белых бревен. Вдалеке темнел закрытый колодец. Поближе – пень, в нем топор и сырое, не готовое к топке дерево. Воронец наколол дров. Сделав небольшой перерыв, он позалипал на кольца большого пня. Рисунок колец, хоть избороздился, орыхлел от ударов, но все равно читался. Когда стемнело, они уже развели костер, открыли пиво. Оно оставалось холодным даже без холодильника.

– Ты не тот материал, которому нужен свой голос, – сказал Матвей. – Ты другой. Распил камня с узорами будет красив. В нем есть глубина, холодная потусторонняя мудрость. Ты хорош в другом. Не бойся уйти в тираж. Ты уже там и делаешь успехи. Просто делай то, что делал, так же четко и ярко. Плевать, что на самом деле. И уж тем более – что снилось. Жизнь – она за окном. Когда приходят в Чертов Круг, хотят видеть иное. Ты уже догадался, кто к нам приходит? Твари, жажда которых еще дремлет или пробудилась, но охотиться они не могут. Все, что происходит на сцене, – пустое, но Чертов Круг делает из этого больше, чем жизнь. Не надо пытаться это понять. Это как задумываться о том, что глотаешь слюну. Вот: ты стал ее ощущать во рту, а до этого просто глотал. Пластмасса выглядит дешевой, когда пытается косить под мрамор, но бесценна, когда нужны воздушные шарики. Какой праздник без этого? Без мишуры, без пустой яркости, от которой едко пахнет токсичным красителем? Ты – праздник, понятный всем, любимый всеми. Оставайся под крылом Кормильца. Не показывай разлома – иначе всегда будешь проигрывать камню.

– Но камень труднее заменить, чем шарики, – ответил Воронец.

Матвей улыбнулся.

– Если придет время менять камень, до мишуры не будет никакого дела. То, что ты считаешь трагедией, будет лишь слабой тенью по сравнению с той бездной, что откроется.

– Я не хочу казаться больше, чем я есть, – сказал Воронец. – Я хочу быть чем-то большим.

– Будешь, – уверенно сказал Матвей. – Но ты никогда не примешь решение о том, чтобы войти в историю. Это либо случится, либо нет. Вызов придет извне. Так что прислушивайся.

Воронец поджал губу, пару секунд колебался, но решил ничего не говорить в ответ. Вместо этого допил пиво, ушел прочь от огня и принялся колоть дрова до мелкой щепы.

На следующий день пришли гости. Много лиц. Кажется, они уже приехали бухие. Многие не знали, где они и с кем. Пахло животными. Они приехали со скотобойни. Хоть сам Воронец мало пил, следующий день растворился, как шипучка для горла.

* * *

Что-то со здешними сверчками не так. Может, это у тварей такое ублюдское похмелье? Но прошло слишком много времени. Нет, сверчки так не орали ни на первый, ни на второй, ни на пятый день. Воронец сидел на крыльце дома, зажимая уши.

Последний дом во всем поселке. Здесь заканчивалась дорога и начинался по-настоящему дремучий лес. Соседские дети видели оленя, но им никто не верил. На самом деле они видели лося, но в это тем более никто не поверит.

Воронец смотрел не в лес, а на дорогу, надеясь увидеть убитую иномарку. Слух полностью захватил шум – откуда-то из травы, земли, может, даже глубже. Полчаса назад открылась скотобойня. Воронец чувствовал кровь и сало на своих руках и уже знал, что не отмоет их. Его воротило и тошнило. Первый день от голода, а потом… а потом непонятно. Он пил живую горячую кровь, но вместо насыщения нутро ревело, рвало и скручивало. Сегодня Воронец проснулся в лихорадке. Как назло, ни Матвея, ни машины.

Наконец-то выехало знакомое авто. Пробравшись по колдобинам, машина остановилась. Воронец уже вышел к дороге. В глазах темнело.

– Я от жажды чуть не сдох тут, – произнес Воронец и сам ужаснулся собственному голосу.

До того его изменил голод и изнеможение.

– Тут же есть колодец? – Матвей вышел из машины и кивнул за дом.

– Я о другой жажде, – раздраженно рыкнул Воронец. – Но и колодец твой пересох.

– Правда? – обеспокоенно спросил Матвей.

– Мне надо вернуться в город, – пробормотал Воронец, едва не до боли растирая глаза и виски.

Матвей поджал губы, кивнул на дом. Они поднялись на крыльцо. Матвей сразу же поморщился от душной вони алкоголя. Вчера ее не чувствовал. Раскрытые настежь окна не спасали. Матвей огляделся: весь этаж – сплошная комната, лестница ведет наверх, на второй, под ней – чулан с незакрывающейся дверью. На скамье под окном, прямо на полу, в походных мешках и на грязных матрасах дрыхли тела. Многие их них дышали прямо как живые, несмотря на то количества яда, которое приняли накануне. Скоро они начнут просыпаться, покинут дом и никогда не вспомнят. Может, к пятидесяти годам врачи найдут странную сыпь, появятся необъяснимые синяки – прикосновения твари, проступающие сквозь года. Но как это чаще бывает, эта ночь растворится, яд выблюют с похмелья, смоют водой или заглушат дешевым пивом из ларька.

Матвей скрестил руки на груди и перевел взгляд на Воронца. Тот сидел на лестнице, заламывая пальцы.

– И что, все не по вкусу? – спросил Матвей.

Воронец отвел взгляд.

– Что-то не так? – спросил Матвей.

Женя сжал кулаки, прижал к губам. Долго собирался с мыслями.

– Это не то. Мне нужно назад, – настаивал Воронец.

Матвей разочарованно выдохнул, поджав губы. Кажется, он уже угадал контур признания, которое все-таки не сорвалось. Видимо, это будет в следующем акте.

– Хорошо, хорошо, – ответил Матвей пренебрежительно и даже равнодушно. – Завтра же уедем.

– Нет, сегодня. – Воронец встал в полный рост, вцепился в перила лестницы. – Я не чувствую себя собой вне Чертова Круга. Он дал мне куда больше, чем слух. Вне черты меня нет.

– Как скажешь, – все так же равнодушно ответил Матвей.

* * *

Когда Воронец вернулся, сам не знал, на каких правах он в труппе. Да и в труппе ли. Номера у него не было. Воронец все еще всем сердцем любил ту историю про лужу, но Матвей убедил никогда не выходить с этим на сцену. Как стервятник кружил Ярослав.

– Ты утвердил программу? – проскрипел человек-жердь.

– Да, – соврал Воронец.

Оставалось меньше недели до выступления. Воронец избегал всех, кроме Клоуна. Он-то и заманил Воронца на крышу.

– Да сука! – сквозь зубы бросил Женя.

Клоун уже благополучно сбежал по пожарной лестнице.

– Ярик передал, что ты готов выступать, – сказал Матвей.

– Готов, – снова соврал Воронец.

– Прекрасно. В третий раз тебя спросит Кормилец. И за третью ложь лишишься жизни, – предупредил Матвей. – Мы как раз к нему.

Воронец заглянул вниз. Падать высоко. Но ведь бывали случаи, что выживали…

– Не стоит. – Матвей указал на лестницу. – Тем более – никто не смотрит.

Воронец огляделся.

«И правда», – подумал он и тоже спустился.

* * *

– Ты готов? – спросил Кормилец.

– Выйду на сцену – и будет ясно, – ответил Воронец.

Кормилец рассмеялся. И без того кривое лицо перекосилось пуще прежнего.

– Хорош! – Кормилец назад вставил спицу в брошку в виде толстой экзотической птицы.

Воронец выдохнул.

– Готов он, сукин сын! – досмеялся Кормилец до хрип-лого смеху, смахнул слезу. – Положняк такой: Черный Пес вернулся.

Запах багрянца разом ударил всем по ноздрям. Воронец потупил глаза в пол, чувствуя вину за все и всех, кто сгорел. Но зря переживал: до Жени не было никакого дела. И это задевало.

– Что он забыл в Москве? – спросил Матвей.

– Поди знай, – пожал плечами Кормилец.

У Воронца пробежал холодок. Все внимание, которое он завоевывал в Чертовом Кругу, утекало, как через решето. Он почувствовал себя невидимым, сухим, как мать.

– Вы двое отправляетесь в больницу, – раздался приказ Кормильца. – Если это действительно он, доложить.

* * *

Воронец остановился на крыльце. Глубина царапин на двери, стенах и бетоне нагнала жути.

– Видать, не Черный Пес… – протянул Матвей. – Не его стиль.

– А кстати, почему тогда его так зовут? – спросил Воронец, но вопрос остался без ответа.

Матвей присел на корточки, оглядывая следы неведомого чудовища.

– Когда-нибудь расскажу, – ответил Матвей задумчиво и вязко.

Мысли по-прежнему были далеки, взгляд рассеянно бродил, спотыкаясь сам об себя.

– Это длинная история, – добавил Матвей.

– Нам же надо просто на него взглянуть? – на всякий случай уточнил Воронец.

– Ага. Просто взглянуть. Прошу. – Матвей кивнул на дверь.

– Нет уж, ты иди, – уступил Воронец.

– Мне скоро выступать. А тебя не жалко. – Матвей вскинул руки, сошел с крыльца и вернулся в машину.

«Справедливо», – подумал Воронец.

Это самое обидное.

Дверь отворилась. Неохотный скрип точно отговаривал, но у Воронца не было выбора. Он переступил порог. Со стен слышался шепот теней. Далекий отголосок давних времен, тех самых, о которых ностальгируют. Будь там лютый кошмар, уже слишком много разбито, обветшало, рассыпалось, сгорело, исчезло, что дорожишь даже горсткой пыли. А пыли слишком много.

Наверх манил запах цветочного меда и дегтярного мыла. Воронец поднялся по лестнице.

«Холодно».

Воронец обернулся, но так и не понял, кто с ним играет. Да это и не важно, важно – выиграть. Каменный пол, истертый ковер, а под этим что-то билось. Оставалось найти вход в подвал, ну и, разумеется, силу в него спуститься. Дверь разинулась, как пасть зверя, гниющего изнутри. Сырой тяжелый воздух разносил скверну по коридору.

В конце концов, всего лишь один взгляд, и можно будет вернуться. Будет куда вернуться. Чертов Круг стал больше чем домом. Он пробрался под кожу, наполнил легкие новыми пузырьками, залез в самое сердце, в самые кости. Растворившись, незримая воля велела узреть чудовище. В этом был какой-то знак, размытый и нечеткий, и Воронец боялся согнать туман, испугаться уготованной участи и сбежать. Чертов Круг его выбрал, слился. Это причастие стало священным залогом, что Воронцу никогда не выпадет испытание не по силам.

Воронец стал спускаться в подвал по железной лестнице. Крысы заныкались по стенам. Странно, что не ощущалось воздуха и будто бы стены не имели никаких полостей. Быть такого не могло, не могло… Будь больше времени, Воронец разобрал бы стены, чтобы проверить.

Но времени нет. Воздуха надолго не хватит. Здесь нечем дышать. Воздух обчищен с нечеловеческой жадностью. Смели все не глядя, не только кислород. Не осталось ощущения самого пространства. И не осталось звуков. А это Воронец понял слишком поздно, когда из-под лестницы выползла черношерстная зверюга и длинная морда гончей с черным нёбом вонзилась в горло. Воронец схватил с пола арматуру или что-то похожее, наотмашь врезал чудищу. Оно отскочило назад, скаля пасть. Со лба как будто сняли кожу, и желтое пятно черепа зияло на черной коже. Хвост-кисточка вздымался, ходил из стороны в сторону. Вдоль хребта тянулась рыже-желтая линия до холки, а там переходила в гриву тускло-леопардовой расцветки. Воронец сильнее сжал в руке арматуру.

Зверь снова напал и тут же огреб по длинной морде. Не помня себя, охваченный лютым порывом, Воронец обрушил всю силу, свою и Чертова Круга, и пронзил зверя, пробив через бок к полу. Не приходя в себя, еще больше отдаваясь безумию, точно в лихорадочном сне, Воронец рухнул на колени и припал к ране. Жадные глотки с болью проходили через горло, но он упивался и этой болью. Голод дал о себе знать, гордо встал в полный рост. Больше недели Воронец не вкушал крови и плоти тварей. Люди со скотобойни, которые были в деревне, – перемолотый паштет, чтобы скрыть, насколько дрянное это все-таки мясо. Столько жизни, сколько в этом чудовище, Воронец не чуял никогда. По черной шерсти текла сила, способная спорить с этим миром и с двумя соседними. Каждый глоток приближал к бездне, к страшному разлому на до и после. Он пил и, как любая тварь, взамен к каждому глотку оставлял проклятый поцелуй, насыщая зверя ядом.

В ушах зазвенело. Воронец вскинул голову вверх, зажимая уши руками. Звон не шел извне, он был внутри и яро рвался наружу. Зверь тут же учуял свой шанс. Насилу чудовище поднялось. Арматура сильнее переломала бок, живот и ребра. Зверь взревел и продолжил упрямо шагать, пока чертов стальной прут не вышел полностью из раны. А дальше уже неважно, как много крови и плоти осталось на полу. Раненый зверь стремительно унесся куда-то во мрак. Через несколько часов там найдут подземный ход, о котором никто не знал в Чертовом Кругу.

* * *

– Что теперь делать? – спросил Воронец.

Они уже сидели с Матвеем в машине.

– Аut vincere, aut mori, – ответил Матвей, глядя в зеркало дальнего вида.

Лицо источало нечеловеческую сосредоточенность. Управление требует неимоверной концентрации, чтобы выжить в беспощадном потоке. Но никакого потока не было – машина стояла на месте. Воронец сглотнул. К каждому гелевому воздушному шарику медленно подвязывали мешочки песка. Они опускались, становились тяжелыми. Опьянение притупляло чувство реальности. Кожа как будто бы таяла – это ощущалось, но глаза твердили: «Все в порядке».

– Если это был не Черный Пес, то кто? – спросил Воронец.

Матвей пожал плечами, притворившись, что не знает.

Глава 6

По швам

Дорога домой всегда кажется быстрее. Будь оно наоборот, Аня бы не почувствовала. Голова шла кругом от вернувшегося ощущения времени. Поток, стремительный и захватывающий, отверг, и ничего не оставалось, как с берега наблюдать за бурлением, брызгами и водоворотами, обманываться его преломлениями. Дно то казалось недосягаемым из-за мутной воды, а в других местах и вовсе обманчиво казалось лужицей. Наконец-то Аня снова нырнула в эту реку. Приветственно барабанил проливной дождь по окнам и крыше «Волги». Аня была рада возвращению. Оттуда, с берега, она принесла жажду, которую не знала прежде, смелость, которой так не хватало. Аня подняла глаза на зеркало. Взгляд матери сосредоточенно вцепился в лобовое стекло. Вода все сводила в расплывчатое месиво. Фонари, стоявшие друг от друга достаточно далеко, чтобы быть отдельными вспышками, а не цепочкой-браслетом огоньков, гнали тени по одному и тому же сценарию.

– Мам… – Аня решилась.

Рада перевела взгляд на зеркало заднего вида. Все, что случилось за Частоколом, стало сплошным лихорадочным сном. Одно имя горело в памяти – единственный клочок, слишком реальный, чтобы отмахнуться при пробуждении.

– Кто такой Адам? – спросила Аня.

* * *

Большое искусство – выдержать ровно столько, сколько требуется, не больше и не меньше. Чувству меры невозможно обучить, и какая удача, что того вовсе и не требовалось князю Андрею Григорьевичу Харипову. Каштановые кудри, зачесанные назад, открывали правильно очерченный лоб. Через тонкую кожу на висках просвечивала бледная сетка вен. Живые карие глаза оглядели застолье. Как долго его душа изнемогала от жгучего запрятанного желания. Распахнутый мундир свисал с плеча, сорочка открывала грудь. Она пылко вздымалась. Волнение. Предвкушение, готовность к прыжку, хоть и не было уверенности: есть ли там, под пеленой тумана, дно. Сомнение? Если и металось, то растаяло в тот миг, когда ощутил мягкое прикосновение к ладони. Взгляд Андрея стал величественным и спокойным, как бескрайний океан во время всемирного штиля. Он поднял тост. Огонь свечей игриво ломался в хрустальных гранях. Все взгляды устремились на князя, и особенно – одна пара глаз, змеино-лукавые азиатские черные глаза.

– За мою семью, – провозгласил Андрей.

Старый князь не смог скрыть удивления из-за слов сына. Седые брови приподнялись сами собой.

– Я вас прощаю! – гордо объявил князь, залпом выпил шампанское, схватил холодную руку своей спутницы и вырвался на волю.

Он сбежал из собственного дома, и за их спинами грянула настоящая буря. Шквал возмущения, оскорблений и проклятий грянул и тем лишь сильнее подстегнул резвую радость в груди Андрея. Как оголтелые, они неслись в сад, в лабиринт, мчались, не видя, кто за ними гонится, но все равно мчались дальше и путали неизвестно кого. За ними увязалась длинноногая гончая. Серебро шерсти развевалось в ночном воздухе, пока изящный пес мчался стрелой подле двух влюбленных. Когда беглецы оказались в самом сердце лабиринта, они обнялись и сплели разом радость от близости и тревожный ужас возможной разлуки. Белый пес встал на страже, высунув язык. Пар подымался из пасти, таял в ночном воздухе, как и взгляды, и шепот. Как же прожорлива ночь! Потому и хороша для тайных свиданий. Ничего не останется, когда придет рассвет. Но солнце не взойдет еще несколько часов. Этого драгоценного времени хватит, чтобы плутать по лабиринту. Куда ни поверни – везде верный путь, пока влюбленные держат друг друга за руки. Белая гончая следовала за ними. Князь со своею спутницей ласковым свистом подзывали доброго стража, гладили шелковую шерсть и отпускали. Оставшись наедине, влюбленные вспоминали тот день, который заклеймил души обоих.

Князь Харипов в тот день едва нашел в себе силы вернуться в губернию – давали домашний театр. Андрей был и без того в дурном настроении, а когда приехал чертов балаган, и вовсе подумал, что обезумел от тоски и тревоги: не может же взаправду все быть настолько плохо?

– Что за сброд? – негодовал князь.

Под громкое, но ненастойчивое недовольство князя семейный круг Хариповых собрался, свет приглушили. На сцену выходили один за другим непонятно кто в костюмах непонятно кого.

Но затем нота разломила воздух, как промерзшее олово. Князь так и не понял, что это был за инструмент, настроен ли. И в следующий миг все стало неважно. Тусклый красный свет очерчивал фигуру в кресле-качалке, которую вытолкали с премерзким скрипом на сцену. С головы до ног укутанная в шаль, она нянчила на руках скрученное одеяло с нашитыми разными пуговками-глазками.

То, что уже ожило в сердце Андрея, нельзя назвать интересом. Он не просто застыл, ожидая чего-нибудь. Какая-то часть его, потаенная и обессиленная, чуяла, что свет не зажжется. Когда масло вспыхнет и озарит все вокруг, это будет иной мир. Не разум, но сердце прощалось со всем, что имело значение до этого злосчастного перелома.

Если сцена была безобразным тупым чудовищем, то ему на растерзание отдали ту, у которой на челе особое клеймо, которого боятся даже звери ада. Она открыла лицо, подставила багряному свету заката, после которого не взойдет солнце. Руки плавали в топком мраке, обнажая грудь. Стало слишком тихо. Ни глумливого смеха, ни свиста. Весь мир утонул в этом кровавом полумраке. Андрей слышал ее дыхание, а через миг – и плач младенца. Женщина шептала тихо-тихо, но даже так Андрей слышал дрожь в голосе, трепет пред сакральным и великим. Стиснув зубы, она приложила дитя к груди. Голова опрокинулась назад в адском припадке. Вопль, выточенный в непробудной тьме, слился с инфернальным мраком, что царил вокруг. Порочное сладострастие вырвалось из глотки хриплым вздохом. Младенец алчно пил, толкаясь со звериной свирепостью, и не мог напиться. Невзирая на слезы матери, на дрожь, на отчаяние, которым был налит воздух, дитя все пожирало, цепляясь за жизнь.

В сердце вспыхнуло что-то горячее. Сперва казалось, что необъяснимый поток хлынул на грудь, но нет, оно текло внутри, неслось по венам. Андрей не мог совладать с собой, это чувство пылало сильнее всего, что когда-либо испытывал, сильнее и во много крат больше его самого. В приступе, граничащем с отчаянием и блаженным экстазом, он глядел на сцену широко раскрытыми глазами. Они стали чувствительны ко мраку, ведь в этом мире нет места свету.

Кресло скрипнуло и качнулось, Кровавая Мадонна оторвала дитя от груди, вскинула руку высоко над собой. Младенец кричал, и его пасть вскоре заняла треть тела. Ребенок превратился в голову безобразного великана. Из перекошенной от адских мук пасти лились тьма и ужас, от которых ни отвернуться, ни закрыть уши.

Рука разжалась, и голова титана шмякнулась на пол. Красный фонарь погас. На смену им пришел обычный свет, с которым все становится понятным, различимым. Циркачка в черном платье с кружевами сидела в кресле-качалке. На руках вновь покоился сверток с криво и наспех нашитыми пуговицами. Ничего видимого не оставалось от представления, но тот проклятый кровавый свет пульсировал под кожей. Андрей облизал губы и, ошеломленный, коснулся рта пальцами.

«Я причастился самого ада?» – думал князь, растирая на кончиках пальцев жгучую кровь.

В тот день Андрей потерял покой и не раскаивался в том. Он держал в объятьях саму ночь с ее безумным лунным блеском в глазах. Он держал свою Саломею – и ни за что не отпустил бы. Взамен на тот глоток, который он совершил, сидя в зрительном зале, он отдал всего себя. Услышать жажду в черных глазах Кровавой Мадонны, утолить ее голод – единственное истинное счастье в жизни князя. Каждый удар сердца совершался с тайной надеждой, что однажды эта кровь станет яством для проклятой возлюбленной.

– Давай сбежим? – спросил Андрей, зарываясь в черные волосы.

– Куда? – Саломея слушала его сердце.

– Да хоть в Чертов Круг.

Саломея подняла взгляд на князя.

– Оттуда пути назад не будет, – предостерег голос, которым шепчутся море и скалы в сумерках перед бурей.

– Я и не хочу возвращаться, – молвил Андрей в ответ.

* * *

Они искали друг друга в темноте. В этом кровавом мраке оставалось полагаться лишь на чутье. Жажда, которая пробудилась после того домашнего спектакля, после той крови, которую Андрей испил, не касаясь Кровавой Мадонны, была самым страшным прегрешением души и самым чистым чувством, когда-либо зарождавшимся в человеческом сердце. Фонарь кроваво рыдал, капая на пол, на одеяла, на подушки, на стены с шелковыми обоями. Однажды Рада отскребла ногтем красный след с оконного стекла и громко засмеялась, запрокинув голову. По нагому телу струились тяжелые черные волны.

– Я не удивлюсь, когда найду капли на потолке, – улыбнулась она.

Плыть в этом багряном свечении – удовольствие, цена за которое никогда не будет чрезмерной. Они пили из жил друг друга, отдавая и отдаваясь без остатка. Пустота, в которую оба летели, была пленительно бездонной. Бесконечное падение окутывало живительным воздушным потоком. Они растворялись и находили друг друга.

В тот день из окна лился холодный свет. Короткая передышка, прежде чем снова припасть к отравленному сладостному источнику, что бьет из адских недр земли. На полу лежали шелк, разбитая вазочка. Темнело недельное пятно от растаявшего мороженого. Валялись шкурки апельсинов, косточки и листья винограда, кусочки газет, с которыми играли дворовые кошки, запрыгивавшие через открытое окно и уходящие тем же путем. Особенно забавляло, когда зверушки карабкались по шторе: одна из них уже рухнула на пол, и Рада успела поставить пару пятен от горячего шоколада.

Чьи-то шаги в прихожей. Гость остановился и оглядывал бардак. Эта квартира была живописным натюрмортом. Он выставлял произведения искусства и роскошь смятых перегнивших августовских тыкв. Разваленные, они разбрасывали свою драгоценную мякоть вокруг. В полумраке мерцали толстые свечи, таявшие прямо на пол.

Андрей крепче сжал холодную руку Рады, прижал к горячему лбу. О госте никто не доложил. Все слуги давно сбежали. На пороге стоял бледный семинарист со впалыми щеками и с ровным пробором русых волос. На постном бледном и смиренном лице багровел синяк, и черточка запекшейся крови рассекала бровь.

– Да ладно… неужто ты и впрямь пришел? После стольких-то лет… – прошептал Андрей, вставая с дивана.

Рада поднялась, и восточное платье скользнуло следом, как изящная гончая.

– Мы не виделись… да чертову вечность! Мне столько всего нужно рассказать! Я так рад тебя видеть, Сережа. – Андрей крепко обнял друга.

– И я несказанно рад, – ответил тот. – И мне тоже есть что рассказать.

Андрей сглотнул и отстранился.

– Ты, верно, устал с дороги? Садись где тебе удобно. Рада!

Они усадили Сергея в кресло. Рада, одетая в жемчуг и почерневшее серебро, сняла с гостя обувь, стала мыть его ноги и умащать маслом.

– Что же говорят? – спросил Андрей.

Печаль в глазах и голосе Сергея никак не охлаждала радости молодого князя.

– Мне больно это говорить. Когда я впервые услышал, то не поверил. Когда тот спесивец продолжил, я просто набросился с кулаками. В следующий же миг я стыдился собственной стыдливости. Подумаешь, мало ли по свету ходит умалишенных? Молиться за них надо, а не… Боже милостивый, прости меня, грешного!

Сергей осенил себя крестным знамением. Рада и Андрей слушали затаив дыхание.

– Что было дальше? – спросил князь, прекрасно зная, что будет дальше.

– Весь свет, и Питер, и Москва, неужто ты… Я не мог поверить, будто бы ты стал одной из тварей, – пересилив себя, признался семинарист.

Андрей вскинул голову.

– Все мы твари Божьи, разве нет? – спросил князь.

Его голос дрожал. Сергей закрыл лицо рукой.

– Не мучь меня, – просил он. – Все ты знаешь, о каких я тварях!

Рада осталась сидеть на полу. Андрей глубоко вздохнул, погладил ее по голове. Все поняв без слов, Рада поклонилась гостю, не глядя ему в глаза, покинула комнату.

– Знаю, – кивнул Андрей, глядя вслед ускользающей тени. – Ты о тех, в ком пробудилась жажда крови. Так вот, Сережа. Не знаю, чему вас учат, но поверь. Я это знаю, как никто другой. Тварью может стать любой человек. Выгляни в окно! Жажда эта живет в каждом. Ты уже виделся с отцом? Вот! Вот кто главный кровопиец! Ничем не погнушается, чтобы отправить меня в полк! Жаждет крови, жаждет, чтобы я ее испил сполна! Так отчего же не любо ему, что я пью ее с циркачкой на брудершафт? Боже, Сережа, Сереженька, как же я все-таки рад тебя видеть! Мир сошел с ума за те годы, что мы не виделись! Спасибо, что пришел, даже после всей грязи, что вылилась, после того, как все они отреклись от меня!

– А ты от них? – спросил Сергей.

– Никогда. – Андрей не дал договорить. – Я люблю их.

Повисло молчание. Сергей опустил взгляд, набрал воздуха, чтобы уже сказать то, зачем пришел, но князь не дал.

– Нет! – пресек жестом. – Умоляю, не надо. Да, тварь я! И с порога уже знал, зачем ты пришел! Зачем это проговаривать вслух? Да черт, где они тебя только отрыли? Боже правый! Скажи, так и скажи старому князю, что ни черта не сработало, что сын его упрямый, как стадо ослов! Скажи и возвращайся в Сибирь. Зачем же? Ну зачем? Хотел встретить, вспомнить былое! Помнишь же? Были ж до того похожи в детстве, что переряжались друг другом, и никто различить не мог, и даже матери! И после всего… Такой вот захотел со мною последней встречи? Зачем бы ты ни приехал – уедешь ни с чем.

– Я приехал, чтобы предупредить: в следующий раз за тобой придут и выволокут силой, – ответил Сергей. – Прощай.

Андрей стоял у окна, опершись руками о подоконник, уткнувшись лбом о стекло. Когда внизу появилась крохотная фигура, семенящая прочь, на губах князя дрогнула смесь улыбки и горькой судороги. Призрак доброй памяти давней мирной поры мелькнул и исчез.

– На миг мне почудилось, будто после этого приезда я по собаке буду больше скучать, чем по тебе. Да это только шутка, не больше. Не стоило тебе приезжать, право. Чего ты этим хотел? Убить в моей памяти все доброе, все светлое о тебе? Так не удалось, Сережа. Даже после этого я не злюсь, – прошептал Андрей. – Ни на тебя, ни на кого-то еще.

Сзади хлынуло объятье, как свежий бриз. Рада положила ему голову на плечо.

– Никто и никогда тебя не выволочет, если ты сам не захочешь, – шептала она.

Голос чаровницы снова и снова повторялся. Она подняла из самых глубин своего сердца все то, что заставляло ее чувствовать себя живой. Всю свою ненасытную жадность до жизни призвала Саломея, тварь, чтобы вдохнуть в сердце любимого. Их души несли одно проклятье на двоих, а значит, и свет, греющий одного, согреет и другого. Она распалила все, что могло и не могло гореть, и это был жар удушливый и пьянящий. Голова шла кругом. Андрей открыл окно. Сухой морозный воздух застыл.

– Ты видела когда-нибудь грозу зимой? – спросил Андрей.

Рада нахмурилась, прислушивалась к закипающему гневу в сердце возлюбленного.

– Скоро увидишь, – произнес мрачный князь, поднимая взгляд к небу цвета обезумевшей скуки.

– Мир скоро рухнет, – произнес он пересохшим ртом.

– Значит, создадим новый, о Адам! – И Рада сжала его еще крепче.

* * *

До сих пор едва ли найдутся слова, чтобы описать, что творилось под куполом Чертова Круга в ту ночь. Адам и Саломея стояли раскрыв руки и слышали, как сам воздух бьется от криков. Осколки впивались в кожу. В ушах стояла трескотня сотни крохотных крылышек, они гудели целым роем. Невидимые птицы громко шумели, но не настолько, чтобы заглушить сердца. Красный фонарь умолк и больше не касался горячей кожи любовников. Медленно и робко подступал обычный золотой свет от электрических ламп. Осторожно лучи скользили по сцене, на которой несколько мгновений назад змеи терлись холодными телами о белые ноги Саломеи. В воздухе стоял запах пыльной корриды. То, что плясало на сцене, жило одним единым цельным существом. Нечто, похожее на быка на корриде, на судьбу несчастного зверя. Каждый отчаянный яростный рывок может быть последним, может стоить чьей-то жизни. Крови пролилось много – зрители в ужасе взвизгивали, видя, как белоснежные воротники и блузы оросились черными каплями, и вот стоило искусственному свету едва-едва коснуться зрителей, как все растворилось, растаяло. На всей сцене – ни пятнышка. Ни пятнышка на Адаме и Саломее.

Короткое оцепенение публики сменилось бурным гулом. Не то радовались, не то смеялись – возлюбленные не могли различить. Что точно стало ясно – толпа разрывала глотки. Адам и Саломея переглянулись и крепче взялись за руки. Их души возносили одну молитву, которая вскоре была услышана.

Из мрачной ложи раздались медленные аплодисменты. Саломея выпустила руку Адама, бросив ему напоследок короткий взгляд. Перепрыгнув через барьер, она шаткой походкой, точно спросонья, побрела прямо по рядам зрителей. Белое льняное платье не по фигуре мялось и нелепо задиралось, но Рада продолжала упрямо лезть вперед и вверх, к мрачной ложе. Как паук, она взобралась наконец к заветному глубокому бархатному креслу с дополнительными подушками, чтобы возвысить Кормильца еще более. Рада встала на колени и, переводя дыхание, не сводила с него безумных глаз.

– Проси же, дочь, – велел Кормилец.

Белые руки сжались в кулаки и закрыли рот. Лишь через несколько мгновений хватило сил приподняться и что-то робко прошептать на ухо отцу. Кормилец слушал, медленно покачивая огромной головой. Взмахнув рукой с короткими крючковатыми пальцами, он приказал тотчас же исполнить желание своей любимицы. Слишком крупная для остального тела ладонь раскрылась. Лицо Рады вспыхнуло неистовой радостью. По-детски восторженно она закрыла рот руками, не веря собственным глазам. Она не то подобрала несколько зерен, не то лишь сделала вид – людскому взору не дано знать разницы. Поклонившись в пол, Рада победоносно вскинула руку над головой и помчалась вниз, скорее за барьер, скорее к своему Адаму.

* * *

Полянку окружали грибы. Рада предалась чувству, которое неслось по всему телу. Она словно была брошена в бурлящую горную реку. Потоки били со всех сторон, вытачивали из души органы, которым нет названия. Жадные и голодные, они ловили сигналы или то, что ловили, причисляли к сигналам, расписывали, наделяли смыслом, жизнью. Рада и раньше умела дышать, но лишь теперь поняла, зачем все это. Она ужасалась прошлой жизни без нового уровня чувств. Все тело обдало силой, неведомой по ту сторону. Дрожь пробежала по всему телу, пальцы ног подминали траву. Разжав ладонь, Рада увидела семь зернышек. Медленно опустившись на колени, она стала рыть мягкую землю, и Андрей, через силу сбрасывая сонливость, принялся ей помогать.

– Зачем мы это делаем? – спросил он.

– Чтобы могли вернуться, – ответила Рада.

* * *

Полянка разрасталась день ото дня. Каждый раз, когда двоим становилось тесно и приходилось шагнуть за круг, граница отодвигалась. Куда бы ни ступала нога, она всегда приземлялась внутри круга.

Вскоре тут стало достаточно места для дома. Он не подчинялся той геометрии, которую учат по ту сторону. Двери открывались внутрь или наружу, слева направо или справа налево, в зависимости от того, с какой стороны к ней подойти. Окна всегда выходили на солнечную сторону, когда хотелось любоваться погожим деньком, и всегда были закрыты, когда хотелось сидеть в темноте, как сверчки. Они лежали на холодном полу летом, а зимой пол был деревянным и теплым. Да и вообще смена погоды была подслуживанием долгожданным гостям.

Счастье бежало, как бегут босыми ногами по песку, распаленному жарким солнцем. Бегут с радостью и смехом, и все же ноги резко поднимаются, и если стоять на месте чуть дольше секунды – начнет жечь. Рада и Андрей знали, что со временем и впрямь стоит обходиться жадно и по-варварски. Они хватали огромные его куски, плохо жевали, глотали целиком, и не успел рваный комок опуститься в глотке – уже отгрызали следующий.

Они были счастливы. Границы расходились все дальше. На одной из прогулок Рада упала на колени, и юбка тут же чавкнула. Они вспомнили это место. Здесь зарыты семена Кормильца.

Рада принялась, как слепая, рыскать по земле, будто обронила бусинку или сережку. Она искала, и у Андрея не хватало духу отнять руки от земли. По мере того как Рада трогала землю, липкую и вонючую, все больше хмурила лоб. Ее тошнило, и затылок загудел так, что Рада не смогла сдержать безумного крика. Как умалишенная, она вскинула глаза на резко опустевшее небо и кричала, мучаясь, и мучая любого, кто услышит.

Андрей не жалел ни сил, ни крови, чтобы унять ту боль, которая раздирала Раду. Обезумев, она билась о стены, крошила камнями свои пальцы и зубы. Андрей всегда был рядом. Внутри у него что-то умирало от каждого пореза, от каждой раны, которую Рада наносила себе. Она пила и не могла напиться – ее рвало чем-то едким и шипящим. С хрипом она раздирала горло, обезумев от жажды. Андрей открыл ей свое сердце и дал испить прямо из него. Она пила прямо из распахнутой груди, как нектар из распустившегося цветка. Только это и смогло вернуть любимую.

С тех пор Андрей изредка бросал взор на клочок гиблого мертвого болота, воняющего хлором и удушливой гарью. Мысли сердца, столь часто спорящие меж собой, тут сошлись в мирном и твердом согласии: этого места больше нет ни для Адама, ни для его Саломеи.

Рана на груди медленно затягивалась. Рада ухаживала за князем, порой играя с ним, как с мальчишкой. Однако ответной игривости приходилось ждать долго. Бывало, день, два, а то и больше Андрей не мог ни улыбаться, ни смеяться, ни шутить. Если бы Андрею вновь пришлось отдать свое живое сердце ради своей Саломеи, он отдал бы не задумываясь. В звенящей тишине он прислушивался к тому, что осталось в груди, пробирал пугающий холод. В этой обители, куда они с Радой сбежали от всего мира, не оставалось места угасанию, как нет места греху в райском саду. Откуда же это осеннее угасание в его груди? Неужели отчаяние с того, другого, неправильного, порочного и скверного мира просочилось? Адаму ни холодно, ни больно. Ему страшно отыскивать где-то там, внутри, осколки, оставшиеся от былой жизни. Упрямо и гордо князь просто отмахнулся от тени прошлой жизни. Теперь он здесь, с Радой, со своей Саломеей, под солнцем с радужным нимбом.

Счастливые супруги продолжали радоваться солнцу, которое поднималось не слишком рано, чтобы не нарушать сладкого сна, ложилось не слишком поздно, чтобы земля, тела, дом, мысли и сердца успевали остыть.

И вот в один из таких моментов, когда круг остывал, купался в серебряном мраке, Рада прогуливалась. Ноги сами нашли топкое место, где были зарыты семена, и в ту ночь с уст сорвался тихий крик, глухой, сбитый, какой-то неправильный, что-то шло не так. Из земли показались ростки. Рада рухнула на колени, испытывая необъяснимое раскаяние. Согнувшись в земном поклоне, она на ощупь поняла, как земля успела просохнуть. Все еще веяло сладким удушьем гнили, и едва ли запах вообще можно вывести. Семь ростков выглядели жалкими скелетиками, которые только-то формируются в утробе и уже неправильно наметили сердце и сосуды. Скрюченные уродцы тем не менее выбрались из небытия, из мрака вырвались к свету. Значит, этим выродкам хватит упертости не сдохнуть ни в засуху, ни от морозов. Ростки были самыми уродливыми в этом кругу, но почему-то в них и затаилось больше всего жизни. Их жалкий иссушенный вид живописно являл бледной луне и Раде, что жизнь стоит того, чтобы за нее бороться. Оттенив все податливое, что возникало само собой здесь, внутри круга, эти ростки растворили купол, которым была накрыта Рада, точно заветный приз в этой мошеннической игре с тремя стаканами.

Вырыв ростки, она побежала домой. Пока Рада мчалась босая, трава под ней, камни и песок переставали ощущаться настоящими. Когда уже был виден дом, казалось, что она бежит по деревянным доскам, посыпанным обрывками мягкой газеты. Андрей спал в гамаке на террасе. Рада толкнула его, согнав неглубокий сон.

– Земля вновь плодородна! – прошептала она.

Шепот был мягче растопленного масла, которое поддастся самому мимолетному, самому случайному касанию кончика пальцев. Андрей лениво открывал глаза. Недоумевая, он смотрел на протянутую горсть земли с засушенными, скрученными бледно-зелеными червями.

– Надолго? – спросил Андрей.

Он сел, поставив ноги на землю, оставался полулежать на гамаке.

– Вот и узнаем, – пожала плечами Рада.

Холод в сердце вновь поднял голову. Что-то хлынуло в жилы князя, что-то сильнее долга, чести, рассудка, страха. Андрей взглянул в глаза Рады, чтобы проверить: сильнее ли импульс, чем любовь? Черноокая Рада глядела пытливо, жадно, и это был возвышенный сакральный голод жрицы пред своим единственным божеством.

«Нет. Нет ничего сильнее любви», – подумал князь.

– Я не хочу возвращаться, – ответил Андрей.

Рада оцепенела от этих слов. Князь привстал, подался вперед, мягко коснулся ее губ, прижался к ее лбу своим.

– Помнишь свои же чары, милая? – спросил Андрей, положив руку поверх бледных ростков.

– Никто и никогда тебя не выволочет, если ты сам не захочешь, – далекое эхо пронеслось сквозь годы и миры.

Дрожащий звук хлынул как новый приток, напитал былые чары, вдохнул в них жизнь.

– Нас ничто не разлучит, Рада, – прошептал Андрей.

– Ничто. – Она вырвала руку и бросила ростки себе в рот.

* * *

Хотела того Рада или нет, но пробуждение настало. Она открыла глаза. Перед ней плыл мир, в который нет смысла вглядываться. На голове точно мешок. Дышать сложно – здешний воздух душный, спертый.

Время уже не плясало ни под чью дудку, а упрямо тянулось. Теперь нельзя жить теми мгновениями, которыми хотелось, приходилось есть и хрящи, и косточки, а не только выедать грудинку и мясо с бедрышек. В глотку ничего не шло. Рада лежала в мутной вязкой тишине до самого вечера – все стало темнеть. Будь взгляд острее, она бы увидела, что творится за окном, увидела бы само окно, увидела бы хоть что-то. Ленивые хрусталики, отвыкшие внимать окружающему их свету, могли различить разве что руки, поднесенные прямо к лицу.

С наступлением темноты Рада почувствовала себя укрытой от чего-то, чему забыла название. Там, внутри круга, этого нет. Она медленно поднялась с пола, опираясь на покоцанный гримерский стол. В большом черном зеркале плыла далекая кривая и блеклая тень Саломеи. Отражение былого не мигая глядело из темного зазеркалья, пока не раздался влажный звук. Что-то небольшое, но тяжелое и мокрое упало на пол.

Рада медленно и боязливо опустила взгляд вниз. Под ногами лежало что-то темно-бордовое, сочившееся прозрачной слизью и черным соком. Нечто, окутаннное сосудами-корешками, узловатыми и пульсирующими. Нечто, выпавшее из лона, оставалось еще горячим и уже остывало, лежа на грязных грубых досках гримерки. Рада присела, осмотрела полуслепыми глазами то, что явилось на свет. Это нельзя назвать ни живым, ни мертвым. Кровавая мечта, вернее, кусок мечты, того призрачного сна, из которого захотела вернуться лишь часть души, а вторая предпочла мир грез.

Уродство и жалость во плоти отчаянно боролось за жизнь, пульсируя сосудами, которые иссыхали прямо на глазах. Сок растекался по щелям, занозы впивались в оголенную плоть. Что бы ни родилось тогда во мраке, ему не суждено увидеть света.

Рада бросилась к столу, на ощупь нашла подушку для иголок и выдернула ту, у которой самое широкое ушко. Схватив еще живую плоть, она отделила одну из жил, по которой еле-еле текла живительная жидкость. Конец сосуда уже отмирал и отходил. Как кошка с клубком, Рада поддела край жилы, потянула на себя, и он легко отошел, хоть вторым концом и уходил вглубь. Вот уже была и нитка, и иголка. Стиснув зубы, Рада разодрала ногтями свой живот, вырывая плоть собственной утробы. Теперь оставалось все сшить воедино: обреченный кусок макового сна и собственную плоть. Стежок за стежком она орудовала толстой иглой, боясь, что все выскользнет из рук.

Рада не думала, не замечала, сколько крови она уже потеряла. Завершая последний шов, она боялась затянуть слишком сильно или слишком слабо. Рука дрожала. Кончики пальцев пробежались по цепочке стежков. Все в порядке, и Рада рухнула без сил.

Когда рассвет медленно начал прогуливаться по московским улочкам, он ненароком заглянул в гримерку. Тут же, смущенный увиденным, он прибрал свой бледный свет и пошел дальше. А кто бы поступил иначе, увидев это? Рада лежала в полудреме на полу, а к ее отрытой груди присосался младенец. Уродливый, со швом вдоль всего тела, сшитый, впрочем, не так уж и плохо. В любом случае младенец хотя бы дожил до рассвета, а это уже намного больше, чем изначально отпущено.

* * *

Никто не ждал, что Саломея снова будет выступать в Чертовом Кругу, не так скоро. Были и те, кто помнили Адама, задавались вопросами, которые не решались озвучивать.

На сцене была другая Саломея. Она дышала жаром, как проснувшийся вулкан. В трещинах горела магма. Воздух рядом с ней становился отравленным. Будто бы сквозь купол поднималось облако удушливого смертоносного газа. Дух невозможно вывести, и после смерти он будет тихим гулом бегать по черепам и ребрам, будет глодать иссохшие черные кости.

Она не ждала, чтобы Кормилец назначил аудиенцию. Это был не шаг, а триумфальный марш победителя, который заплатил слишком большую цену. На руках с младенцем Рада бесцеремонно вошла в обитель Кормильца.

– Нам с ней здесь не место, – объявила она.

Кормилец пытался хоть краем глаза увидеть внучку. Рада нарочито отвернула дитя.

– Она ест? – спросил Кормилец.

– Мы не примем твоей еды. Все, кто едят с тобой за одним столом, однажды оказываются у тебя в тарелке. Мы уходим.

– Я ради вас вырвался из ада. Я боролся с этим миром за то, чтобы мои дети, моя кровь жили здесь, под солнцем, а не в аду среди чертей. Все вокруг, все, что ты видишь, Рада, – все это ради вас.

– Может, тебе и твоей крови в аду самое место?

* * *

Деревянная колыбель с ажурным резным узором в изголовье и изножье была одной из немногих вещей, которые были привезены в Ейск из столицы. Кроватка мерно поскрипывала, нянча милое дитя. По белому личику носились отсветы веселого резвого солнышка, озорные пятнышки бегали, просачиваясь сквозь белые занавески. Младенец походил на фарфор, но не золоченый и кукольно-расписанный, а сырой, светло-серый.

Рада лежала на крыльце. Черные волосы расползлись прямо по доскам. Когда она соберет косу, в прядях останутся шелуха от семечек, пыль, мелкие веточки, листочки. Все, что гонит здешний ветер и не подметает никто.

По малышке можно сверять часы. Ровно в полдень она поднимала лицо четко на солнце, не то улыбаясь, не то плача, что-то ловила перед собой, засыпала ровно на полтора часа.

Да, по ней можно сверять часы, но не нужно. Раде спешить некуда. Она продолжала лежать на земле. В ногах стояла двухлитровая пластиковая бутылка кваса. Ее и несколько початков горячей вареной кукурузы они купили на Каменке. На этом пляже мелкое теплое море: чтобы зайти хотя бы по пояс в воду, пришлось отходить так далеко, что с берега превращаешься в точку. Анин шрам зарос – просто розовая полоса.

– Видишь желтую бочку? – спросила Рада, нянча младенца.

Ответа, ясное дело, не было.

– Там внутри плавает утопленник, – пояснила мать.

В каждом дне помещалось непривычно много солнца. К тому моменту, когда Рада с дочкой возвращалась домой, только начинало палить. Пока жар оставался более-менее терпимым, Рада разрыла сад и посадила то, что осталось от яблок из-за Частокола и ростков внутри Круга. Что взойдет от того посева – оставалось лишь гадать. Может, это и делала Рада, разглядывая пену в жестяной кружке, оставшуюся от уже теплого кваса.

Рада не могла кормить грудью. До этого она подносила только сверток с криво пришитыми пуговицами. На сцене кулек становился настоящим младенцем, и горячая кровь и впрямь стекала по телу, но стоило обычному свету рассеять мглу, все исчезало. Рада подносила Аню к груди, и малышка впивалась, но рана оставалась пустой, бескровной.

* * *

Вновь серп, выкованный из лунного света, сверкнул над головой Жнеца и вновь обрушился, вонзившись в плоть. Робко-робко наступал рассвет. Может, из страха, что Жнец еще не ушел. Солнце медленно поднималось над Чертовым Кругом и будто радовалось, что удалось избежать встречи с чудовищем из пустоты и мрака. Не так страшно глядеть на разрушения, когда опасность миновала. Вот черти цирковые и скакали туда-сюда, танцевали среди битого кирпича и осколков, радостные, что еще один день настал.

А вот Кормилец был невесел, причем настолько, что Матвей понял с первого взгляда: придется повременить с бумажным конвертом. Хозяин цирка спустился в погреб. Они вдвоем осмотрели сокровищницу.

– Ху-ху-ху… – протянул Кормилец.

Их тут же встретил резкий запах падали.

– Явно что-то искал… – оставаясь на лестнице, не ступая на залитый кровью пол, заключил Матвей.

Разбитые бочки лопнули, вывалив наружу нутро. Крысы и мухи скоро налетели. Чьи-то ноги растащили кровь в разные стороны. Кто-то метался, искал и не нашел.

– Если не кровь, не плоть, то что? – размышлял вслух Кормилец, потирая черную бородку.

– Боишься, что появился кто-то страшнее тебя? – спросил Матвей.

– Когда-нибудь точно появится, – хмыкнул Кормилец. – Да вам этого бояться стоит намного больше. Ладно, черт с этим. Чего?

– Картина, о которой вы говорили. Я нашел, но нужна реставрация, – доложил Матвей, пока они поднимались на свет божий.

Уже на улице Кормилец получил конверт с бледной фотографией. Черные глазенки пристально вглядывались, пытаясь прикинуть, стоит ли овчинка выделки.

– Ху-ху-ху… – задумчиво протянул Кормилец, а потом поднял глаза на Матвея. – Тебе самому-то нравится?

Скрипач уверенно кивнул.

– О да. Особенно хорошо сохранилась царевна, обманувшая дракона. Так испуганно рассматривает крылья, хвост, когти, зубы и чешую. Конечно, ей страшнее всего. Ведь груда этих останков не дракон. Тогда остается всего один вопрос…

– Где же он? – довольно закивал Кормилец.

– Думаю, дракон скоро навестит царевну, – добавил Матвей.

Кормилец посмеялся от души. Это смягчило сердце и дало отойти от ночного разгрома.

– Хорошо, дружок. Если найдешь, кто ее восстановит, – не скупись.

* * *

Мало выбраться из-за Частокола – надо еще и оправиться. Это всегда проще, когда рядом кто-то есть. Ане и Раде повезло – они были друг у друга.

Засыпая, Рада думала лишь о том, чтобы проснуться уже с рукой. Почему-то в голове жила четкая уверенность, что это будет сродни подарку из детства, чтобы взрослые наврали, что это принес волшебный зайчик или Дедушка Мороз. Это же чудо, а чудеса не дарят взрослым. Подарки взрослым планируют, рассчитывают, измеряют, правильно упаковывают и хранят, не нарушая товарного соседства и указаний производителя. Нет, если ждешь чудо, надо снова стать маленьким беззащитным ребенком, закрыть глаза и ждать, что, когда наступит утро, все сбудется. Она засыпала с мечтой и верой, а наутро, с рассветным солнцем, мечты таяли, оставаясь мокрыми следами на ресницах. Оставалось надеяться и верить, снова закрывать глаза, быть беспомощной перед очередной ночью на обочине.

В голову, как назло, все чаще наведывался Черный Пес, тяжелый плащ и пустота под ним. Рада не верила, что утратила руку навсегда. Черный Пес был иного толка. У него в груди билось что-то давно сгоревшее, начинающее остывать. Такое Рада уже видела.

«Такие не хотят возвращаться… нет, я вернусь, я выгрызу себя у смерти…»

Следующее утро началось с боли. Рада не кричала – просто не верила, что ее тело способно испытывать нечто подобное. Лихорадка разливалась раскаленным маслом по всему телу. Колкие брызги били в кончики пальцев. Кулак не сжимался, но безумный взгляд бегал по бледной худой руке. Кожа на ощупь была мягким тестом. Кости держались на месте, как заливная рыба. При усилии они гуляли как в желе, мускулы протянулись хлипкими ниточками. Это утро началось с боли, началось с триумфа. Рада сняла машину с ручника, и они тронулись дальше. На заднем сиденье показалось заспанное лицо Ани. Она протерла глаза, взглянула на мать. Радостная улыбка и черт-те как растущие зубы со сколами сверкнули в зеркале.

– Можешь еще поспать, – ответила Рада.

С невероятным усилием мать все же подняла бесформенный кусок еще прохладной плоти, в котором уже заложено все, чтобы стать рукой. Движения были кривыми, точно Радой управлял кукловод, не помнящий, какая нить за что отвечает. В какой-то момент показалось, что в локте собрался отек, который вот-вот лопнет, но обошлось. Зрелище жуткое, но именно в этом отчаянии и рваности движения был особый чувственный надрыв, который не даст отвести взгляд.

Аня подползла вперед, обняла мать, залезла назад и проспала еще несколько часов, до самого вечера. Проснулась уже от резкой остановки. Подняв голову, Аня увидела дерево, поваленное прямо поперек дороги. Рада испуганно обернулась и выдохнула, удостоверившись, что не причинила вреда дочери. Выдохнув, мать обернулась обратно к дороге. Асфальт блестел, вокруг чернели пятна мелких веток от дневной бури. Снова глубоко выдохнув, она постучала пальцами по рулю. Вторая рука окрепла не достаточно, чтобы держаться за руль, но достаточно, чтобы она уже ощущалась как прежде. Выросшую плоть, казалось, достали из морозилки, и понадобится несколько дней, чтобы та прогрелась прогнанной горячей кровью.

Когда Рада резко поднялась и ударила по тормозам, жар резко хлынул по телу. Скорее всего, это скажется на руке, породнит с остальным телом. Мускулы заходили под бледной кожей, оживали. Рада жаждала испытания.

– Нет, стой! – встрепенулась заспанная Аня, но уже слишком поздно.

Рада уже вышла из машины, хлопнув дверью. Решительным шагом она приблизилась к дереву, взялась за ствол двумя руками и резким рывком освободила путь. Обернувшись, она столкнулась с резким светом фар. Прямая атака в лоб, слишком плоская. Лицо горело безумным триумфом. Свет кричал о каждой мошке, о каждой пылинке, пролетающей перед фарами. Рука деформировалась, как у куклы, которую только что вырвали из пасти домашнего резвого песика. Она оттянулась вниз, сильно отекла. Резкий свет делал эту длинную каплю чего-то тягучего вместо конечности абсолютно чудовищной.

Рада запрокинула голову вверх. В тот миг, когда черные глаза поднялись к небу, звезды возрадовались, что были достаточно далеко от земли. Время обратилось вспять. Сердцу Рады хватило сил откачать отек назад. Рука медленно возвращалась к привычному очертанию.

Все стало хорошо. Все вернулось. Рада села в машину, положила руки на руль, сравнила. Аня выглядывала из-за плеча.

– Будь это дерево гибким ростком, его бы не снесла буря, – произнесла Рада, глядя вперед, на дорогу.

– Будь это дерево гибким ростком, оно бы погибло, не увидев света, – ответила Аня, разглядывая густые дебри.

Лес казался бескрайним, как океан, по которому плывет черепаха со слонами и диском.

* * *

Ноги сильно затекли. Аня растирала их, чувствуя, что не хватит сил просто встать и пойти. Ранняя заря. Юный нарастающий свет, кажется, что впереди так много времени.

Но надо спешить. Время все-таки идет. Когда Аня засыпала, кругом был лес, когда проснулась – поле заснувших подсолнухов. Первые шаги на ватных ногах давались тяжело, но вскоре тело проснулось. Ноги несли ее навстречу солнцу, к тому краю, откуда оно должно показаться. Она бежала минут десять, а может, и больше. Легкие как будто повесили на ржавый холодный турник во дворе и как следует избили мухобойкой. Вся пыль вышла, вся грязь, о которой Ане не хватало ни времени, ни сил, ни желания думать. Она бежала по полю, глядя на бесконечное количество цветочных затылков.

Должно быть, Аня уже далеко от дороги. Когда она обернулась, подсолнухи по-прежнему были отвернуты прочь. Куда ни посмотри, цветы отводили свой взгляд, прятались. Они не ждали солнца, они избегали ее. Поле походило на толпу прихожан, упавших ниц и не смеющих подняться. Раздался тихий хруст. Зудела рука. Аня опустила взгляд и в следующий миг горько раскаялась. Глаза полоснула ледяная стужа, порыв острого сухого мороза заставил зажмуриться и молиться, чтобы эти глаза еще хоть что-то увидели, хоть слабый рассеянный луч. Ослепительно жгучий блеск серпа, выкованного из света луны, – это последнее, что уловил рассудок из сна, прежде чем пробудиться.

* * *

Незрелые твердые ягоды размазывались по каменной плитке, мякоть забивалась в стыки. Аня давила ногой виноград, который уже не наберется сока и сахара. Рада сидела на крыльце, подле ног – бутылка смородинового вина. Аня потянулась за новой веткой, но одернула себя, заломила пальцы. Когда-то это нужно сделать.

– Мам… – решилась Аня.

Рада обернулась на дочь. Что-то в черноте глаз дало понять: вопрос уже ясен, но слова надо будет обязательно произнести вслух.

– Я не держу ни на кого зла, просто не понимаю, что происходит, – продолжила Аня.

Рада сжала губы. Какая-то досада, что Ане все-таки хватило сил начать разговор. Кольнуло сердце. Настала очередь Рады.

– Что ты хочешь узнать? – спросила мать.

Руки гладили друг друга: здоровая и только-только окрепшая.

– Твоя сила, твоя жажда, голод… так много всего… – Аня спрятала лицо, зарылась в волосы.

– Нет, знаешь, забудь. Мы вернулись, а это самое главное, – прошептала она, обняв маму покрепче.

* * *

Погода пасмурная, но теплая. Ветер. Не ураган, но по хмурому небу пока не ясно, насколько все серьезно. Аня сидела сзади, мама – за рулем. По радио передали штормовое предупреждение. Настроение испортилось. Рада разочарованно вздохнула, плечи опустились. Змеиный взгляд скользнул на зеркало заднего вида.

– Может, в другой раз? – спросила Рада.

– Ладно, – согласилась Аня.

Она кивнула, как приходится кивать, когда сталкиваешься с выбором без выбора.

– Все нормально? – уточнила мама.

Аня снова кивнула и постаралась сделать вид, что все в порядке. Мама вернулась из-за Частокола, не то оставив там что-то важное, не то прихватив оттуда кого-то на плече. Она стояла рядом с машиной, припаркованной в тени тополя, неторопливо бродила, разминаясь после долгой дороги. Рада хмуро смотрела под ноги. Здесь никого нет. С зимы никто не открывал калитку. Рада все равно проверила дверь, стремительно направилась в дом и стала искать, заведомо зная, что не найдет. Аня не заходила в дом, сразу направилась в сад, присела на корточки. Молодая клубника. На крыльце послышались шаги и стук взволнованного сердца. Аня знала это звучание голода и тревоги. Так как мать совсем недавно ела – запястье все еще болело, – первую причину пришлось отмести.

«Она кого-то ждет…» – думала Аня.

Вскоре подозрения подтвердились.

– Почему не возвращается? – спросила Рада.

Воздух дрожал вокруг нее от безумия. Аня мечтала исчезнуть.

– Не хочет, – ответила Рада сама себе.

– Из-за нас? – Аня подняла неуверенный взгляд.

– Может быть, – ответила Рада и опустила на дочь взгляд, полный жестокости, в которую невозможно поверить.

Собственно, Аня и не верила. Но есть вещи, от которых нельзя отмахнуться. Нечто подобное и случилось на следующий день. Неизвестно, сон ли нагнал дурные мысли или они за ночь попросту окрепли и набрались сил, но весь следующий день Рада была сама не своя. Она смотрела в жаркий воздух с такой ненавистью, на которую способно горячо любящее, но вдребезги разбитое сердце. Аня была внимательна. Кровавая жатва роднит тварей, и то, что билось в груди Рады, отзывалось и в сердце дочери. Жить в эту эпоху тем и хорошо, что можно не ломать голову над мотивами. Аня не ломала. Не важно, откуда и почему кровь шипит от горького удушливого бешенства. Она чувствовала, что время обратиться тенью, висеть в углу прозрачной паутиной.

Теснясь по щелям в полу и стенах с сороконожками и прочими неведомыми гадами, Аня провела день и осмелилась выползти только вечером. Босые грязные, в песке и глине, ноги едва-едва ступали, боясь издать хоть звук. Ничего, кроме скрипа кресла-качалки. Закатное солнце из последних сил тихонько, на цыпочках пробралось в дом. Робко заглядывали рассеянные лучики сквозь прикрытые ставни, разлив спелый багрянец по подоконнику. Свет не столько попадал, сколько скользил по недосмотру, напитывал воздух цветом живого граната. В такой пылающей полутьме и сидела Рада, качалась, держа на руках скрученное полотенце. Аня не могла отвести взгляда, вглядываясь в сгущающуюся мглу. По материнской юбке тянулась полоса, тускло поблескивая от движения.

Аня встретила зарю у моря. Не то чтобы ей здесь не нравилось, но дома ей не нравилось еще больше. Чем больше память и разум возвращались к Ане, тем становилось яснее: никто не вернется – и правильно сделает. В чем-то брала зависть. Ведь сама-то Аня встала с сухой коряги, отряхнула джинсовые шорты и пошла обратно. Сама-то Аня должна вернуться.

С каждым шагом к дому сердце отзывалось жутким голодом. Отворилась калитка, открыв дорогу, по которой не хотелось идти. И все-таки до наступления полудня Аня переступила порог дома, опустилась подле матери, заглянула в глаза. Трудно смотреть в них. Все равно что читать белый лист, на котором ничего не написано, с которого буквы соскользнут, как капли с промасленной бумаги. В глазах нет ничего, кроме черноты, кроме отсутствия света.

Рада легким жестом развернула дочь спиной к себе, отвела спутанные волосы. На шее синели пятна, с которыми Аня почему-то не хотела расставаться. Угадывался рисунок клыков Рады. Такие же были когда-то на многих телах, на слишком многих. Бесконечный паттерн лиловых, тускло-желтых и красных следов, хватило бы на отделку целого салона мебели. Набить опилками и мусором, главное, что мягким, перетянуть узором. Никто же не будет разглядывать пятнышки, все решат, что это цветочки. И плевать, что таких цветочков нет. После посещения двух-трех таких салонов крепко въестся, что такие кривенькие скрипучие диваны обтягиваются тканью с цветочками. К тому же на таком узоре черта с два разглядишь пятна. Вот Рада посадила новое пятно, впившись клыками. Когда она отнимет пасть, останется новый след, но будет ли кому дело до очередного? Нет, цветов вокруг слишком много, и они не завянут, не сойдут, пока Аня этого не захочет.

И все-таки это не был очередной цветок. Пока он распускался у основания шеи, пока горячий поток резко полоснул, отдался до самых кончиков пальцев, Аня впервые расслышала свое сердце. Все это время Аня знала, что чует голод матери, что внимает жажде, как своей собственной. Каждый раз место укуса жгло от яда, и каждый раз Аня сжимала зубы до скрипа. Нет, это не очередной цветок, не маленькая часть большого дешевого узора. Новое чувство, от него пробирало до дрожи. Отдавать, но насыщаться. Рада насыщалась живой кровью, а Аня в ответ пила яд. Он проникал в тело, просачивался сквозь волокна. Как нетерпеливый новый жилец, он срывал призрачную ткань с мебели, поднимая клубы пыли в воздух, а когда становилось нечем дышать, отворял окна настежь.

Аня зажмурилась, давая гиблому облаку накрыть, укутать себя. Волнительная близость со смертью дарила давно забытое чувство жизни. В тот миг волосы Ани опустились, мать погладила по голове. Тихий шепот Рады глушил звон в ушах. Насилу Аня поднялась с земли, шатко добрела до крыльца, рухнула на ступени, зарылась в волосах.

Страх хлынул в размягченную плоть, пробрал насквозь, пронзил каждую жилку. Воздух дрожал от полуденной жары, но Аню знобило. Зубы стучали, как заведенная игрушка в тесной коробке.

* * *

Аня стояла, обхватив себя одной рукой, второй махала вслед маме. Из открытого окна машины продолжали доноситься предупреждения о шторме, но жизнь Рады Черных не впервой толкает ее действовать даже в шторм. Буря была ей к лицу, чего не сказать об Ане. Чувство брошенности накрывало глухим стеклянным колпаком. Прозрачные холодные стены не давали вырваться никаким словам и чувствам, зато отлично впускали морской порывистый ветер, пыль, грязь, обрывки злобных вдохов, глухие ругательства, которые ребенок не должен был услышать, но все равно услышал… Смешно. Аня уже не ребенок… Тогда почему она ощущала себя такой крохой, что на ладошке поместится?

На крыльце становилось неуютно. Ветер поднимался, кружил пыль и мусор. Домой все равно не хотелось. Что-то ныло слишком глубоко, может, в костях? Если укрыться от ветра, зайти в дом, это нечто зайдет следом.

Сидеть на месте невыносимо. Она встала и побрела походкой живого мертвеца по саду. Как же мучительно плакать пустыми глазами. Она упала и ударилась всем телом о что-то твердое, холодное. Бетонное основание колодца. Ветер выл громче.

«Где ты?» – взывала Аня, сжимая кулаки.

Ветер рвал надежду на клочки, трепал как пес.

«Где ты?! Ты же меня слышишь! Почему я не слышу тебя?! Это нечестно, несправедливо!»

Рука резко упала на плечо. Не оборачиваясь, Аня вцепилась в нее, как в единственную опору, чтобы не смело.

– Я слышу. Даже сквозь ветер, – прорвался сквозь свист и вой знакомый голос.

Аня вцепилась еще крепче, губы размазало в глупой улыбке. Она почувствовала, что не одинока в пугающем диком мире.

– Пошли в дом? – спросил Матвей.

Аня что-то ответила, но лютый порыв ветра все пожрал. Тогда Матвей взял ее за плечи, поднял с земли, увел в дом. Аня опустилась на жесткую скамью. Локти уперлись в колени, длинные волосы протянулись до самого пола, собирая, как веник, всю пыль (будто бы мусора с улицы мало).

Раздавались хлопки окон – Матвей закрыл все. Наступила тишина, какой не может быть, когда на дворе звереет буря. Матвей прислонился к подоконнику, скрестив руки на груди. Аня оставалась неподвижной. Она повела головой, стало жутко. Она к чему-то прислушивалась. Матвея пробрал холод. Почему-то он знал, что не должен это уловить.

– Сыграй, – просила Аня.

Медовые глаза таращились в коридор.

– У меня нет скрипки.

Аня ринулась, как вспугнутый зверь, к печи, обрушилась на железную дверь с кулаками, колотила так, точно спасалась от пожара. Матвей схватил за плечи, оттащил. Аня успокоилась так же быстро, как и поддалась резкому безумию. Медленно она отползла к стене, в угол, поджала ноги.

«Тогда ты», – приказал медовый взгляд.

Матвей открыл дверь печи без каких-либо усилий. Ни пепла, ни золы. Только там, во мраке, блестел чехол для скрипки. Когда Матвей его вынул, как-то все стало еще несуразнее. Инструмент никак не мог туда поместиться.

– Сыграй, – тихо попросила Аня, прикрывая глаза.

Матвей достал инструмент, попытался настроить. Он сам чувствовал холодок на своем затылке, слышал, как над ними набросили вуаль и медленный призрак опускается. Прозрачная пелена тем и опаснее, паутинка. Сеть есть сеть. Одного звука зачарованной скрипки хватит, чтобы рассечь силки, но струны умолкли. Даже самый уродский звук, случайный скрип – и тот не слетал.

«Почему сейчас?» – стиснув зубы, думал Матвей.

Сохраняя пугающе холодный разум, он вновь и вновь заставлял запеть скрипку, но та оказалась упрямицей. Руки холодели. Матвей не видел, но чувствовал много раз то, что терзало Аню. Он бывал на этом месте.

Тело Ани брало свое, как после болевого шока. Боль нахлынула снова. Кости и плоть терзали друг друга в ожесточенном сражении. Как два гордых непримиримых зверя, которые должны решить, за кем останется это поле. Ни опоры, ни сил.

Матвей застыл в оцепенении. Воздух пожрал и бурю, и любой звук, который пытался слететь со струн.

– Прошу. Мне очень плохо, сыграй для меня, – скулила Аня, теряя самообладание.

Матвей бросил скрипку на пол, метнулся к Ане. Борясь с паникой, он схватил ее голову, чтобы та не билась о стену. Безумием дрожал воздух, пустой и дикий. Он стряхивал с себя любой звук, как зверь отряхивается от снега, как негрунтованный холст сбрасывает живопись. Матвей был беспомощен, окруженный этим космически мертвым воздухом. Все, что он мог сделать, это держать Аню, уберечь ее от самой себя.

– Я не могу, – горько признался Матвей.

Аня взвыла. Он был ее отчаянным планом спасения. Глупо, но даже глупость лучше, чем ничего, а теперь не осталось и глупости. Ничего, воздух становился более пустым с каждым мгновением. Будто бы с ними в доме был кто-то третий и его дыхание умертвляло, гасило, душило, обескровливало, иссушало. Превращало в ничто, о котором нечего не то что вспомнить – нечего и сказать, когда в моменте смотришь в упор.

Бледная рука рыскала по полу, как при удушье. Нужно хоть что-то, ведь что-то лучше, чем ничего. Скрипка, немая и бесполезная. Матвей с тяжелым отчаянием взирал на попытки выбраться. Видно, как далек первый луч, первый проблеск чего-то теплого, живого и настоящего. В этом доме его нет. По крайней мере, надо переждать бурю. Вдруг Матвей нахмурился, не понимая, откуда на полу, на скрипке разводы. Аня держала одной рукой живот – майка пропиталась кровью насквозь. Вторая рука, напряженная донельзя, сжимала со всей силой гриф скрипки.

Струны побагровели.

– Сыграй, – сквозь боль и тупую ярость добитого зверя прорычала Аня.

Матвей принял скрипку, подобрал смычок. Они оба в этой тишине дошли до отчаяния, когда снова и снова дергаешь струны в надежде, что все-таки поддадутся. Холодный разум знал, смысла нет, но настал час безумного кусочка сознания. Он затаился, запрятался от света солнца и луны. Росточек раскрывается лишь в кромешной тьме. Нет ничего сильнее той веры, которая поднимает голову, когда больше не осталось ничего.

Руки сами поднялись, как у тряпичной марионетки. Матвей взялся за скрипку, как брался минуту назад. В щелях от ставней блеснул яркий свет. Он провел смычком, но не прислушивался, зная, что ждать нечего.

Оттого эти ноты громыхнули оглушительной грозой. За окном раздался гром. Застучал дождь. Матвей и Аня переглянулись. Их мир снова ожил. Не веря вновь обретенной силе, Матвей прикоснулся смычком к окровавленным струнам, вновь провел. Это не были ноты, скорее, смазанный шум, писк, росчерк в воздухе. Аня закрыла глаза, откинулась к стене, зажимая живот обеими руками. Дождь бился о деревья в саду, а ветер продолжал стучать в окна. Пусть стучит, может, кто и откроет. Аня не собиралась никого впускать. Сквозь приоткрытые веки она смотрела на скрипача. Полумрак ему к лицу. То ли его игра раскрывалась ярче в настоящем воздухе, то ли сама музыка и наполняла жизнью эту ночь. Матвей играл что-то простое и сильно знакомое, что-то из машины мамы.

«Надеюсь, мама удачно поохотится… хоть бы ее не мучил голод, хоть бы нас всех…»

Вновь раскат грома.

– Ты слышал? – сорванным от криков и боли голосом спросила Аня.

– Вдвоем призрака не увидишь… – прошептал Матвей.

До зари они сидели дома, пробовали новый воздух на вкус. Мягкий и сладкий, как шоколадное масло. Он так же быстро таял, и каждый вздох давался со странным усилием. Матвей приноровился к новому полотну, к новому грунту. Теперь, расписав инструмент, можно написать чистовик.

Полупопытка, и Матвей досадно цокнул.

«Даже так не вышло?» – печально подумал скрипач, оглядывая инструмент.

– Что ты хотел сыграть? – спросила Аня, будто бы прочитав его мысли.

– Если я это однажды сыграю, это будет конец истории. А мы где-то на середине, – ответил Матвей.

– Я верю в тебя, – с улыбкой прошептала Аня.

– Слишком сильно. Я мог и не явиться.

– Так занят в Чертовом Кругу? – спросила Аня, уставившись на него.

Матвей вновь взялся за скрипку и сосредоточенно разглядел струны. Они успели вновь побелеть.

«Ну и обжора…» – подумал Матвей и опустил смычок.

Они с Аней вернули себе тот мир, где могут что-то изменить, пусть и ценой крови. Матвей боялся вновь провести смычком и услышать зловещее ничто. Слишком много риска для этой грозной ночи. Он отложил инструмент. Воздух все равно не останется пуст – меж ними так и висел неотвеченный вопрос.

– Ты пришел за мной и мамой? – прямо спросила Аня.

– У меня свои цели, – настоял Матвей. – Я искал тебя до того, как присягнул Кормильцу. Тогда я не знал ни имени, ничего не знал. Порой именно так начинается самый интересный путь.

– Как ты мог меня искать, не зная имени? – недоумевала Аня.

– А как ищут сон, который еще не видел? Как ищут мелодию, которая еще не касалась земного воздуха? Как воссоздают на холсте мимолетный взгляд из толпы, который не был брошен? Я искал и нашел.

– Но ты уйдешь, когда взойдет солнце? – печально вздохнула Аня.

– А совсем недавно мы оба не верили, что оно вообще взойдет! – усмехнулся Матвей.

Аня тепло улыбнулась. Дождь стихал. Матвей глубоко вздохнул, провел по лицу, вновь поглядел на скрипку.

– Пока она мне отвечает, я чувствую себя живым, – признался Матвей. – Я и остаюсь живым, пока мы заодно. Сегодня впервые скрипка никак не отозвалась.

– Почему? – хмуро спросила Аня.

Матвей пожал плечами. Аня бросила взгляд, полный укора за такое предательство, на злосчастный инструмент.

– Забавно, – едко усмехнулся Матвей. – Там, в Чертовом Кругу, я что-то вроде ангела-хранителя для своры голодных детишек, которые постоянно пытаются убить друг друга или себя. Приходится на пальцах объяснять, что творится в теле, разуме и сердце. Отвечаю на их вопросы, а в голове пустота. Чем больше я помогаю им, тем больше понимаю: себе я не помогу. Они приходят за какой-то глупостью, я ее даю, и все довольны. Завидую им. У них есть смысл жизни, мной придуманный.

– Ты хотел, чтобы тебя обманули? – спросила Аня.

Кончики пальцев касались струн. Невысохшая кровь оставляла бледные следы.

– Чтобы тебе дали ложный смысл? – уточнила Аня.

Глубокий вздох.

– Если бы он работал, то почему нет? – меланхолично протянул Матвей. – Это глупо, но я знаю, что эти струны однажды мне дадут… они объяснят, зачем все это. Вернее…

Матвей резко вскинул голову, сжал кулак, слабо ударил в стену. Оскалился, бросил куда-то в угол резкую улыбку, присвистнул, чтобы выпустить закипающее негодование.

– Она как будто чувствует, что и я так… так по-детски беспомощен. Так жду всего лишь знака, что все это не напрасно. И она решила замолчать… Напомнить, что в любой момент струны умолкнут и у меня не останется ничего.

– Ничего? – эхом повторила Аня.

Матвей отодвинул штору. Он не хотел смотреть в окно, просто надо куда-то спрятать лицо.

– Всегда есть что-то, – пробормотала Аня, касаясь струн.

Матвей не отвечал. Он смотрел на колодец. Аня прикоснулась к шву. Заметный шрам – отметина, память о той ночи, когда Рада вырвала себя и свое дитя из сна, от которого никто не просыпается. В каждом стежке тлел отблеск того утра, которое не должно наступить, того солнца, которое не должно взойти. Но Черных – упрямые твари.

– Можешь перетянуть струны. – Аня точно проснулась.

Скрипач обернулся, отпустил снисходительный взгляд. Хоть участие и желание помочь тронули, но все-таки…

– На что же, боюсь спросить? – чисто из любопытства спросил Матвей.

Несмотря на неверие и насмешку, он все равно был готов внимать.

– Мне сил не хватит. Это должен сделать ты, – сказала Аня. – Вытяни мои жилы. Перетяни. Дело же в них? Не в тебе, нет. Ты гений. Перетяни скрипку, и тогда тебя ничто не подведет. Обещаю тебе: мои жилы не умолкнут.

Вот теперь стало тихо.

– Если она теперь и умолкнет, то неважно, – ответил Матвей. – Я уже нашел тебя. Пусть молчит.

Аня поджала губы, кивнула. Рассвет встретила одна.

* * *

Рада вернулась из города. Она светилась, как светится освобожденный узник до того, как задумается: а что теперь делать с этой свободой? Через три дня солнце опустилось за грязно-глинное море, и вместе с тем в мутной воде потонули последние проблески этого сияния. Счастье померкло в черных глазах Рады. Аня заметила мрак и не знала, что будет дальше. Лишь чувствовала, что маме очень плохо, а она ничем не может помочь.

С трудом Аня заснула. Ненадолго.

– Ты не спросила.

Аня в ужасе подскочила в кровати. Бледный сон тут же растаял.

– Ты не спросила, – повторила Рада.

Она стояла напротив кровати. На пол что-то капало. Рада была на море, решила про себя Аня.

– Я не хочу знать, – ответила дочь, потирая глаза.

– Ты не спросила, почему я пью твою кровь, – с беспощадной четкостью произнесла Рада.

Каждый звук как удар, механический, точный, от него не увернуться. Аня не увернулась.

– Я не хочу знать! – огрызнулась она, зажимая уши руками.

– Потому что в тебе течет кровь Адама. Единственного, кто даровал мне свободу от Чертова Круга. Ты – все, что от него осталось.

– Прекрати! – Аня схватилась за голову.

Мать резко схватила дочь за руку. Лицо Рады, безумное и дикое, застыло совсем близко. Она глядела, точно Медуза, впервые смотрящая в живые глаза, которые никак не обращались в камень.

– Это же неправильно? – едва шевеля губами прошептала Рада.

– Мама, все хорошо, все правильно! – бормотала Аня, не веря собственному голосу.

Он дрожал, ломался, сквозь него проступали слезы ужаса.

– Это я должна тебя кормить, а не ты меня! – сокрушалась Рада.

– Мама, все хорошо, все хорошо! – беспомощно повторяла Аня.

Не хватало воздуха. Рада хрипела, борясь с подступающим приступом. И не справилась. Отчаянная боль вырвалась наружу безутешным, страшным плачем. Все, что она до этого называла болью, померкло. Кости будто превратились в каленое железо. Ребра вздымались, раня и терзая новую плоть, и каждый новый вздох был мучительнее предыдущего.

– Прости, умоляю, солнышко мое! Я не могла тогда, не знала как! – стенала Рада, и ее лицо, обезображенное стыдом, болью и горьким раскаянием, вдруг преобразилось. В это кипящее ведьмово безумие влился сладкий запах белой лилии.

– Теперь знаю. – Голос коснулся воздуха с невинным благоговейным трепетом.

С этими словами прямо под носом у Ани оказалось живое сердце. Из груди Рады кровь капала прямо на кровать. Аня в ужасе закричала, рванула руку, но хватка слишком крепкая.

– Возьми его! Дай мне искупить свою вину! – просила Рада.

Аня освободилась от хватки, схватила сердце, и началась борьба. Две хтоничные безумные тени, напившись сполна отчаяния, сцепились. У каждой на кону стояла не жизнь, а много больше. И все же та тварь, наполовину сшитая, с медовыми глазами, та тварь, что была моложе, все же смогла разинуть пасть матери и затолкать сердце обратно в глотку. Не успела Рада сглотнуть, как Аня рухнула на пол почти без сил. Они обе дожили до рассвета, а это уже намного больше, чем изначально отпущено.

* * *

Бывают ночи, в которые не удастся уснуть. Как ни ляг – то тут, то там синяк взвоет, вот и свора, и не дает ни минуты покоя. В ту ночь ныла шея особенно сильно. Рада была здесь ни при чем. Она избегала Аню, боялась с ней встретиться взглядом. Остался куда более глубокий след. Аня боялась пошевелиться, но нельзя совсем унять дыхание?

Как будто Ане удалось вцепиться руками в обоюдоострый клинок голыми руками, прежде чем сталь вопьется в грудь. Это не были страдания от боли. По сравнению с тем сложным потоком, что бурлил в голове и сердце, обычная боль, будь она хоть трижды архаичной, казалась чем-то банальным, чем-то, не заслуживающим истинного переживания. Что же заслуживало? Страх. Страх того, что это случится вновь, страх того, что это был последний глоток темного причастия, страх того, что уродливый гибрид двух противоположных горячих желаний не даст больше никогда покоя.

Аня открыла глаза. Нет, сегодня ей не уснуть. Во мраке глаза угадали, что-то ухватили, но будто бы боялись пойманного. Пятна плыли в воздухе. Свет точно нельзя включать. Аня тихо встала с кровати, опустилась на пол. В щелях притихли мокрицы.

Тот ужас, что хлынул и охватил сердце, не был тем страхом перед гневом матери. От этого нельзя спрятаться в угол, шкаф. Если забиться на чердак, кошмар пробьет снизу чертовой балкой, если забиться в погреб, завалит вход валунами, и останется лишь содрать ногти, задыхаясь в этой могиле. Что бы там ни юркнуло в печь, тихий-тихий лязг заслонки оставит рубец в сердце, конечно, если Аня переживет эту ночь.

Крыльцо уже рядом. Оставалось бежать и не оглядываться. Уже плевать, сколько поднимется шума, надо вырваться любой ценой. Аня выбежала во двор, пробежала до сарая, спряталась за его стеной. Перед ней торчал старый сухой пень. Топор пропал. А был ли он когда-то? До боли сжимая виски, Аня сползла по стене.

Вдруг беззвездная тьма запела. Как в ту ночь. Сердце жадно хватало эти рваные кусочки плохо разученной музыки. С такой охотой цепляются за что-то знакомое, родное, желанное, хоть и губительное. Аня медленно опустила руки, отползла в сторону, чтобы пень не загораживал вход в виноградник.

Скрипач с перрона. Смычок казался огромной спицей, а кружево получалось сентиментальным и даже трогательным, но каким-то неряшливым. Музыка стихла. Продлись она на пару секунд дольше, оставила бы после себя чувство полного удовлетворения. Так, какая-то частичка души просила еще, доиграть пару мгновений. Казалось, что скрипач и умолчал именно те две строчки припева, которые меняют всего одно слово – и вся песня обретает истинный смысл. Но Матвей строчки всегда не любил доигрывать. Он взглянул на окна дома, в которых так и не зажегся свет.

– Теперь не страшно? – спросил Матвей, кивнув на виноградник за оградой, и протянул руку.

– Страшно, – пробормотала Аня. – Но дома страшнее. Я спасу ее.

– Кого?

Аня обернулась на дом, замотала головой, обхватила себя за плечи.

– Я спасу ее, – повторила она. – Она не виновата. Боже, она так страдает, она разодрала… черт.

Аня сглотнула. Силы иссякли. В памяти ожила неискупленная боль, которая в эту ночь и во все другие мучает Раду.

– Я спасу ее, – твердо произнесла Аня.

– Может, сперва следует спасти себя?

– Тупица, это все одно. Мы – всё, что есть друг у друга. Спасти ее – спасти себя… Голод… Я уйму его. Я убью того, с кого все это началось. Я убью Кормильца.

– И как же ты собираешься это сделать?

– Не знаю точно, – ответила Аня. – Но я разорву Чертов Круг.

Эта торжественная клятва прозвучала гордо и необратимо. Ночной воздух был полотном, яд в жилах Ани – чернилами, темные небеса и черное море призваны в свидетели. Матвей протянул руку, Аня приняла ее, и тем скрепили договор.

* * *

Аня любила долгие путешествия. Закрываешь глаза в одном городе, а просыпаешься, когда машина уже мчится по безлюдному шоссе. Если непрерывно смотреть в окно, ничего странного не увидишь: одна улица сменяется другой, чем-то похожей, но все же другой. Дома, вывески, деревья и заправки, конечно, чем-то отличаются, но ничего не бросается в глаза. Стоит лишь заснуть, и случается невероятное! Закрываешь глаза в пыльно-бетонной цитадели, вокруг колтуны проводов, открываешь – степь, и где-то там пасутся коровы. Или козы – отсюда не так уж и видно, да и заспанные глаза не сразу готовы различать.

Все можно объяснить, но если ходить известными дорогами, придешь в известные места, а Аня искала неизвестное. Матвей больше не появлялся. Лишь сказал, что Чертов Круг находится в Москве.

Ночь уже начала таять. Времени оставалось все меньше. Аня открыла мамину «Волгу», села за руль. Есть опасный миф, что достаточно смотреть, чтобы научиться что-то делать. Аня видела, как мама заводит машину, какие нажимает педали, но всю память точно разом отшибло. Накатили необъяснимая робость и страх. Леденящая тревога заставила Аню срочно перебраться на заднее сидение.

Сердце бешено билось. Скоро наступит рассвет, наступит то самое завтра уже окончательно. Хотелось рыдать от страха и беспомощности. Аня сама загнала себя в ловушку. Она прекрасно понимала, что если просто выйдет из машины, то больше никогда у нее не хватит смелости вырваться. На теле прорастут новые цветы, ядовитые корни дойдут до пока еще живого сердца.

«Я больше не могу», – подумала Аня, поджала ноги и прикрыла голову.

Тело само свернулось в клубок, завалилось на бок, готовясь к чему-то более страшному, чем взрыв и дождь стекла. Сил нет – хватило только на эту последнюю мысль, и все погасло, провалилось в сон.

* * *

Глаза открывать не хотелось. Не хотелось шевелиться, оживать. Все нутро противилось ходу времени, жалко цеплялось за остатки глубокого сна. Он был точно тяжелое одеяло, которое прибивает, не оставляет места тревоге, смятению.

И все-таки пришло время пробудиться. Аня неохотно открыла глаза, убрала спутанные волосы с лица. Еще до того, как подняться и выглянуть в окна, она почуяла здешний воздух, сухой и душный.

Аня открыла дверь, вышла из «Волги». Раннее утро. Тихий бульвар где-то в центре Москвы. Машина стояла напротив заброшенного здания, которое ощущалось слишком знакомым, причем не столько с виду, сколько по духу. Вокруг ожили запахи сена, скошенной травы, клевера и чего-то неуловимого. Название растаяло, как сон, и нелепая память тщетно стояла посреди этой лужи, беспомощно разводя руками не в силах подсказать ничего.

Что-то заняло мысли Ани, и она брела как лунатик. Ноги сами взбежали на крыльцо. Руки сами собой потянулись к двери, но усталость нахлынула буйной волной и едва ли не сразила наповал. Как будто удар копился годами. Один миг, и грозный поток обрушится на скалы.

Это не был сон. Скрежет. Внизу крошился камень под когтями. До разума доходили смутные отголоски той реальности, которая скрипела под натиском звериных лап, разлеталась щепками. Спину жгло. Газовое пекло гнало зверя прочь, в тень. Спрятавшись в тени, зверь стал тереться о холодный тенистый каменный фасад. Когда жжение унялось, глаза сами наткнулись на поток тьмы. Он струился из решетки. Чтобы до него добраться, пришлось навалиться всем телом несколько раз, таранить головой. Сталь поцарапала голый череп, но все равно поддалась.

Зверь пробрался по тоннелю. Чутье звало, манило. Сырой, тяжелый, тухлый воздух входил в легкие и расцветал уже внутри. С каждым шагом зверь приближался к заветному логову. Когда лапы ступили на твердый холодный пол, а над головой протянулись балки подвала, из сердца будто вышли холодные спицы тревоги. И хоть грудь наполнялась кровью, это была горячая, упрямая и жадная до жизни кровь.

Обойдя подвал, зверь дал разойтись этому огню по телу, дал прилить к лапам, хвосту, голове. Глаза насытились новым потоком тепла и силы, стали более чуткими к тьме. Живопись теней реже завораживает зрителей по сравнению с лужайкой, залитой солнцем, где все на ладони. Но если все-таки дать шанс и вглядеться во тьму, если один раз ее услышать, то это останется навсегда.

Мрак укутал. Настало до усыпляющего приятное спокойствие. Под землей, в мире тишины и прохлады, никому нет дела до суетливого пекла наверху. Шум не дал заснуть. Шаги.

Уши навострились. Аня поднялась на ноги, стряхнула сон. Свет извне рассек мглу. Аня слышала шаги, но не чуяла крови. Как будто в подвал свалили сосуд, в котором плескалась кровь и гремели кости, но это не было жизнью. Набор, где все на своих местах, а если огрехи и есть, то незначительные.

Первая волна звериной силы и жажды охоты стала сходить так же быстро, как и накатила. Живот жалобно скулил. Усталость от голода скоро вернется.

Второго шанса не будет. Аня набросилась на это вошедшее нечто. Губы обожгла кровь, почему-то едкая, на вкус как химозная тухлая томатная паста. Дрянь во рту разозлила до исступления, и зверь бросился вновь, но атаку оборвал резкий удар по морде. Стало нечем дышать, все померкло. Ненасытная чернота сожрала за раз все вокруг, остался лишь пронзительный писк.

Еще пара мгновений – и легкие могли бы спокойно вздохнуть, но этих мгновений не было. Все нутро бросилось в слепой ярости вперед, и снова удар. Треск. Устоять не вышло, и тут же прогремела расплата за слабость. Стальной прут пробил тело насквозь. Оцепенение охватило Аню полностью. Ощущение собственной плоти исчезало, как лед, попавший в раскаленный ад, и превращалось в пар, минуя жидкую фазу.

Когда чувства в теле стали оживать, первое, что прорезалось сквозь болевой шок, – безумный рев раны. Кровь стекала по черной шерсти, импульсивно выбиваясь в холодный, сырой мир. Вдруг не то шипение, не то лютый мороз обрушился на рану. Боль стихала, уступая место какому-то гибридному чувству. До ужаса новое, свежее, как глоток морозного январского утра после снежной бури. И одновременно с этим то, что бежало по жилам, знало путь, и плоть радостно узнавала, отвечала светлой радостью.

Новые импульсы придавали все больше и больше сил. Сердце окрепло, осмелело достаточно, чтобы противиться нависшему и гнетущему. Насилу зверь поднялся на ноги, игнорируя боль и стальной прут. Пока глаза были затуманены и слепы, чутье подсказало путь к тому самому черному подземному ходу, откуда Аня и пришла.

Скрывшись во мраке, Аня знала, что погони не будет. Когда она вышла на улицу, босые человеческие ноги оказались на бетонном пыльном крыльце, засыпанном мусором, облупившейся за долгие годы краской.

Глава 7

Спасти себя

Открытая проводка на бетонном потолке тянулась длинными щупальцами. Осьминог оживал, или так просто казалось Воронцу из-за отвратного состояния. После вылазки за Черным Псом нутро вывернулось наизнанку и заправилось как-то совсем не слава богу. Он мочился кровью, головокружения предвещали рвоту, а иногда наоборот. На второй день началась лихорадка, и еще через день – холодный пот.

Лазарет Чертова Круга – место унылое, плохо проветриваемое. Зато в углу был пузатый кинескопный телевизор, можно смотреть что хочешь. Вся палата одновременно могла уставиться в экран, и каждый смотрел то кино, которое хотел. Главная проблема: состояние больных. Многие страдали так сильно, что ничего не хотели, кроме возможности нормально поесть, поспать, помыться.

Недуг Воронца остался бы загадкой для местных врачей, если бы, разумеется, здесь были бы врачи. На всех больных – одна-единственная Валя, и ту за врача никто не считал, прежде всего она сама. Все лечение составлялось тупым методом проб и ошибок. Давали больше воды, если не помогало – полная сушка. Прикладывали лед к голове, если не помогало – горячий компресс.

Когда настала очередь Воронца, Валя села к нему на кровать. Она уперлась локтями в колени и растирала шею. Короткая стрижка не спасала от такой духоты: ее шея блестела от пота, серая футболка прилипала к спине.

– Что с тобой? – спросила Валя.

– Я думал, вы мне скажете, – ответил Воронец.

Тут Валя разогнулась и засмеялась.

– Дружок, у меня тут вас, уродов, целый зверинец! Я на ногах с самого утра, а то и раньше. Так что либо ты, умник, выкладываешь, что болит, либо я иду собирать очередного счастливчика.

– Я чем-то отравился, – признался Женя и принялся описывать симптомы.

– И это тебе мешает? – перебила Валя.

Воронец опешил.

– Мешает, спрашиваю? – повторила Валя.

– В каком смысле?

– Ну вот, сосед твой, Серый, упал, и теперь башка крутится на триста шестьдесят, как у филина. Ну круто же! Вот и оставили. Тебе твоя отрава вот эта вот вся, с трясучкой, с жаром – она мешает? Лечить будем?

Воронец все еще не понимал вопроса.

– Вот как надумаешь, дай знать, – сказала Валя, стремительным рывком подскочила, поддела черные резиновые тапки и поспешила к Тохе.

С этим громилой они делали маски из всякого мусора, который оставляли зрители. Одноразовая посуда, пакеты, бычки, все шло в ход. Тоха пугал и пугался, когда вспоминал, насколько уродлив, и прятался под масками. Они были еще более уродливыми, но никто не собирался это говорить в обгорелое лицо двухметровому верзиле.

В итоге Воронца лечили всем подряд. Прошло четыре дня, и Воронцу стало лучше благодаря или вопреки стараниям Вали – уже неизвестно. Только потом Женя узнает, что та пришла сюда ветеринаром и подменила настоящего врача, которого, скорее всего, съели. На пятый день Матвей пришел навестить больного.

– Как ты? – спросил он Воронца.

Женя оброс за время болезни. Появилась неровная щетина, которая то тут, то там пробилась клочками и в целом выглядела плешиво и неряшливо. Длинные волосы спутались, свалялись. Белки пожелтели, а зрачки сузились. Двигался Воронец вяло и сонно, но речь и разум были ясными.

– Выжил, – ответил Воронец. – А это больше, чем дано многим.

Матвей улыбнулся, сохранив более-менее беспечный вид. Все еще эта встреча довольно сильно походила на простой визит, но Воронец уже принюхался к законам Чертова Круга. Здесь ничего не бывает просто так. Женя улыбнулся в ответ, пусто и безучастно. Эта была немая просьба уже озвучить приговор, с которым тот пришел.

– Ты готов? – спросил Матвей.

Воронец поджал губы, опустил взгляд, почесал затылок. Во рту оставался вкус крови той неведомой твари.

– Вот и увидим, – ответил Воронец.

Матвей кивнул:

– Поправляйся, – и уже собирался уходить, как его окликнул Женя.

– Стой! – решился Воронец. – Погоди.

Матвей обернулся через плечо и кивнул. Воронец на миг вернулся в тот подвал. Кожа вновь ощутила воздух, в котором нет места жизни и звуку, лишь холод. Клыки бьются друг о друга, не высекая ничего, удар, рев – ничего не слышно.

– Почему мой слух может пропадать? – спросил Воронец.

– Может, Чертов Круг просто не хотел что-то озвучивать. Или боялся.

Воронец кивнул, глядя вниз.

– А, и чуть не забыл… – сказал Матвей, уже открыв дверь, чтобы уйти. – Тебе не до этого, лихорадка все-таки дело серьезное. Вот и не говорили. Но Чертов Круг закрывается. По-настоящему.

Эта мысль полоснула сердце прежде, чем разум. Весь жар и холод ударились, как две волны о камень. Воронец подорвался с кровати, не зная, куда и зачем, но за миг оказался у двери, оттолкнул Матвея с непонятно откуда взявшейся силой. Все так же, не отдавая отчета, он брел, спотыкаясь о воздух и сторонясь незримых, но оглушительно орущих духов. Судорога подбежала и укусила за ногу, Воронец споткнулся и сполз по стене. Он запрокинул голову, задыхаясь. Бледные пересохшие губы пытались урвать столько воздуха, сколько возможно в бесконечном, возможно, зацикленном коридоре. Когда мутный взгляд прояснился, перед ним из неживого воздуха выплыло лицо Матвея.

– Что ты собираешься делать?

– Я не знаю. Но я не дам закрыть Чертов Круг.

* * *

– Нет! – Бледная рука едва не бросилась в пламень, опомнившись в последний момент.

Но уже поздно, ничего не исправить. Письмо сжигало пламя, превращая в символ вечности – пепел.

– Ты просто свинья! – Девушка набросилась с кулаками. – Ненавижу, сучий ты выродок! Сдохни от голода, выродок, ни один червь не станет жрать! Я на стену лезу с вонючими стариками нашими, вся провоняла, как могильщица! Безумные, таращатся, просят, и что мне им говорить?! Какого же черта, сукин ты сын?! Мне грязно, стыдно от родства с тобой! Гордость? Оттого не поедешь?! Где же твоя гордость, оглянись! Живем в хлеву! Сам не жрешь, и нас всего лишил, ублюдок, тварь, ненавижу тебя, ненавижу, выродок, язва проклятая, ненавижу!

Яростный гневный крик сменялся жалостливым и даже трогательным рыданием. Брат едва коснулся головы сестры, как та отпрянула, толкнула в грудь со всей силы и сбежала вниз по лестнице. Он остался один, посмотрел на брошенную на пороге скрипку, на слабый огонь в самодельной печке из старых жестянок.

Музыкант сел подле огня, протянул руки. Ладони закололо. Пламя было слишком близко, причиняло боль. Отогревшись после сырой улицы, скрипач вновь принялся за музыку, закрыв глаза. Лишь так он мог всецело и безраздельно принадлежать своему искусству. Пронзительно и тоскливо заплакали струны. Музыка заглушила шаги на скрипучей лестнице. Сестра тихонько села у двери, прислонившись к стене. Аплодисменты бледных тонких рук раздались на этом убогом чердаке.

– Ты же прекрасно играешь, – прошептала она. – Ну почему ты упрямишься и не идешь в оркестр?

Музыкант закатил глаза. Вот сестра глядит на безумца – а он и есть безумец.

Слишком уж часто скрипач пытался поделиться причиной, по которой потерял рассудок много лет назад.

– Там ее не будет слышно, – горько признался музыкант.

– Будет слышно достаточно, чтобы тебе заплатили.

– Но ведь Бог посылает и птицам, и зверям в поле, неужто мы хуже? Неужто нам Бог не пошлет?

– Видимо, чем-то да хуже, – безнадежно вздохнула сестра, поднялась и ушла, бледный уставший призрак.

Музыкант остался один на один с миром безлунных ночей, густого шепота, безумной любви и сладкой боли. Наступала ночь. Это никак не связано со временем на часах, с положением планет и звезд. Это была ночь, которая горит на языке лихорадочной сладостью, которая звенит чистым серебром где-то далеко. Приближался час, когда пора отходить ко сну, чтобы услышать Музыку.

Мир грез пел обо всем, чего нет в мире солнца и луны. Он пел мелодией, которую не перепоют. Земной воздух был грязен, груб для вибраций, для горячего волнения, которым здесь пропитан каждый вздох.

Наутро глаза были мокрыми от слез. Скрипач подобрал с пола щепку почище, сунул в рот и принялся сосать, чтобы как-то унять чувство голода. Он еще не знал, что сегодняшняя встреча с учеником станет судьбоносной.

* * *

– Начнем с главного: зачем вам музыка? – спросил учитель.

Холодное лицо не выказало ни капли удивления при виде седого ученика. Старик с белой бородой ухмыльнулся.

– Чтобы не сойти с ума, – ответил ученик. – Я раньше играл, и притом весьма недурно. И вот, думаю, пришло время вспомнить былое. Времени у меня не так много.

– Тогда не будем его терять. – Молодой музыкант стал настраивать скрипку.

За окном дождь скулил, как верный пес, который просится внутрь. Видать, провинился в чем-то, вот и не пускают. Или лапы грязные.

– Вы хорошо играете? – спросил учитель.

– Как бы не прослыть хвастуном да и не прибедниться… – Дед почесал седой висок.

Учитель улыбнулся и протянул скрипку.

– Тогда сыграйте, чтобы я понял, кто вы, – попросил он.

Старик протянул узловатые пальцы, взял скрипку. Это был последний миг, когда учитель еще мог сохранить людское имя и прожить человеческую жизнь, вдали от Чертова Круга. Но смычок коснулся струн, оживив тот сон, который не давал покоя семь лет. Учитель сперва не расслышал из-за дождя, потом прислушался. Полился густой дурманящий звон. Клонило в больной гриппозный сон. Веки слипались. По мере того как проклятая мелодия оживала, призрак мира грез обретал плоть, учитель цеплялся за каждую каплю дождя, за любой звук, надеясь, что сможет заглушить музыку, выплыть, выбраться, но новая волна захлестнула. Беспомощно и жалко он перебрал все, что могло бы стать спасением, и не нашел помощи нигде.

Оставалось смириться, отдаться, раствориться. Открыться всецело этой бездне, и будто бы лишь эта холодная тьма и была способна принять маленький, изуродованный болью и унижениями кусочек жизни, который бился в груди. Сердце жаждало слияния с тьмой. Оно наяву искало образ из грез. Слишком мучительны и долги были поиски, чтобы отпустить, бросить все.

Когда старик закончил, в мутно-серых глазах горел триумф.

– Вот ты и услышал ее во второй раз, – произнес дед. – Пути назад нет.

Страшно пошевелиться. Горячее сердце будто не готово к этому и все пыталось распробовать наконец-то живую – нет, ожившую! – кровь.

– Нет – и слава богу! Я все забыл, хотел! Хотел забыть! Сколько, пять? Семь! Семь лет прошло с тех пор, как у моей кровати играл ангел и я слушал, боясь пошевелиться, боялся спугнуть… В тот же день я бросил все, я прибился, играл, слушал, я верил, что снова услышу ангела! Но из-под смычка лилась смрадная сточная вода. Нет, я не предавал того видения! Я не играл перед всяким сбродом, бисер, свиньи… Сердце кровью обливалось, как предо мной вставала моя семья. Как же их изуродовала, истощила эта жизнь впроголодь… Да чего уж! У самого кишки сводило до безумия.

– Чего же ты не накормил ни их, ни себя? – вопрошал старик.

Молодой скрипач залился припадочным рваным смехом.

– Я не мог! Не смейся надо мной, старик! Не мог, и ты знаешь! Когда я приехал к Красным и играл весь вечер, наелся досыта впервые! Принес еду, и с чем меня встретили на пороге? Эта дура, перепуганная мышь, несчастная птичка, стоит ни жива ни мертва: слегли. И батюшка, и матушка. Что, что их сразило? Тут кровь и застыла в жилах. Понял я, какова истинная плата за пищу с алтаря алчности. В тот же миг все выбросил на улицу: пускай крысы жрут, им все одно. Точно созданы носить на шкурах грязных проклятья. Тогда-то впервые понял… почувствовал, что не могу продавать свою музыку. Она же не принадлежит мне. Если бы я встал в тот ряд, одним из обезьянок на балу…

Бледные губы умолкли, ловя ртом воздух. Скрипач будто задыхался и не мог продолжить, но грозный пристальный взгляд старика заставил высказать то, что вертелось на языке, что жгло изнутри.

– Я должен был побороть голод тела, чтобы утолить голод души, – сказал молодой скрипач. – Я терял рассудок, но не веру! Я знал, что должен быть праведным, чтобы ангел вновь пришел, вновь сыграл…

– Ты услышал, но не забыл при пробуждении. Ты был праведен и пришел учить немощного слабоумного старика за миску разбавленной похлебки, чтобы согреть кишки перед долгой дорогой домой. И посему ты будешь награжден. Забудь имя людское, отныне зовешься Пророк Матвей. Раз ты способен слышать, то слушай же, что прикажу.

– Я все исполню! – пламенно поклялся Матвей. – Прикажи же!

– Оставь Петербург, езжай в Москву. Разыщи Чертов Круг.

– При чем здесь какой-то балаган?

– В нем-то и суть. Прибежище для сброда. Однажды туда придет настоящий зверь. Как и все, кто приходят к черту, он будет сбит с толку, глух, слеп, не будет чуять земли под ногами, неба над головой, не сможет взять следа и идти по нему. Он не будет знать ни своей природы, ни чужой. Дай ему озвереть, дай оскалиться всей пастью, заставь жесткую шерсть стать дыбом. И помни: когда зверь пятится назад, это не он испугался, это тебе конец.

– Что я должен сделать?

Матвей чувствовал себя этим самым, сбитым с толку зверем.

– Дождись, когда чудовище попятится назад. И лишь тогда убей его. Победив это чудовище, победишь и проклятую скрипку. Она споет тебе наяву.

* * *

Оказавшись под крылом Кормильца, Матвей денно и нощно искал чудовищ. Теперь глазам открылось куда больше, нежели обычному человеку или даже цирковой твари. Хоть ему не нужен был сон как отдых, Матвей каждый раз со священным трепетом отходил в мир грез. Порой выпадала великая честь – учиться и быть учителем. Седой ученик вспоминал, как заставить капризную скрипку петь, а Матвей рассказывал о своих делах в Чертовом Кругу и за его пределами. Так пролетали ночи и дни. В воздухе накапливался порох, разрывался, оседал горьким дымом, а потом наступала весна. Дурман поил, задабривал здешний воздух, ветра гнали новое дыхание. И все это под несмолкающую призрачную мелодию, которая всегда следовала и никогда не давала себя поймать. Как тайные влюбленные на маскараде, они бегали друг за другом среди пестрых нарядов, уродов, ловкачей, слепых-кривых красавцев, неучей и бездельников, чудотворцев и шарлатанов.

Матвей не знал и не искал покоя. Явь и сны стерли грань меж собой в ту ночь, когда ему приснился ангел на краю кровати. Эта песня жила не в памяти, она была высечена в сердце. В минуты тяжелого отчаяния – кровоточила. Эта боль давала сил, а сил потребуется много.

Кормилец указывал толстым пальцем на тварей, видя в них предателей. Почти тем же жестом указывал на тех, кого возвысить. Матвей вглядывался в каждую душу, ища того самого наказанного зверя.

Шли годы. Всех тварей, которых приводил Матвей, Чертов Круг не замечал, пугал или ел.

* * *

Кормилец сидел за столом, снимая резиновую насадку для большого пальца.

«Не отрастает, зараза…» – гневно закипал карлик.

Матвей сидел подле него, но не сказал ни слова. Каждый из них на коленях будто бы держал по секрету. Те себе мурлыкали, махали хвостами, готовые в любой момент выпустить когти.

Наконец Кормилец обратился взглядом к скрипачу.

– Оповестил всех, кроме Воронца. У него пока горячка, не в себе малой, – доложил Матвей.

– Как очухается, доложи, не забудь! – сказал Кормилец, поглядывая на руку.

Так вроде и незаметно.

– Думаешь, он знает, что делать? – спросил Матвей.

– Так знать-то никто не знает! – хрипло засмеялся Кормилец. – А он пришел сюда, дурак пустой, да и набил себя сверху доверху попкорном, гелием и газом дым-машины. Фигляр он и из другой жизни. Чует Буратино, что не станет цирка – так ничего не будет. Авось под этим страхом и смастерит чего. Он али кто из сброда. А не смастерит – так и черт с ним! Давно нас там, внизу, ждут, печи топят!

– Хотелось бы и мне так бесстрашно смотреть в самый ад, – осторожно заметил Матвей.

Кормилец выдохнул. Постучал пальцами по столу.

– Ну и смотри. Кто мешает? – спросил карлик.

Матвей бледно улыбнулся.

– Думаешь, мне не страшно? – прищурился Кормилец. – Страшно, страшно… Да как меня не станет и Чертова Круга, так вам стократ страшнее будет!

* * *

Сильнее вдавливать нет смысла: кровь уже выступила на костяшках. Матвей нуждался в последнем глотке сладострастно-резкой боли. Единственное средство, способное унять тревогу. Испив сполна, Матвей отстранил руку. Взгляд уставился в грязное отражение. Раскол перечеркивал зеркало. Матвей не знал, чего ждал от своего двойника по ту сторону, но не получил ничего. Сквозь боль и скверное предчувствие он начал играть на скрипке. Мелодия завыла, но кровь не останавливалась. Когда музыка стихла, Матвей не сводил взгляда с отражения.

– Больше не затягиваешь раны? Ни у Черного Пса, ни у Кормильца, ни у меня?

Вопросы бросались в пустой воздух, мешались с сырым запахом туалета и дешевой бытовой химии. Матвей оперся о раковину, склонил голову. Сердце горело последним молитвенным отчаянием. Когда Матвей вышел на улицу, тени становились длиннее. Времени почти не оставалось.

* * *

Заброшенный бассейн переоборудовали под теплицу. Кормилец любил цветы, особенно которые не добавишь в чай, выпечку, не засунешь в петлицу и не подашь на стол в аккуратной вазочке, не дают долгого запаха. Лепестки быстро опадают, даже если поставить в воду, даже если правильной температуры. Как будто в стебельке есть воля – ни за что и никогда не становиться украшением. Такие бесполезные, как правило, самые капризные, этим-то и интересные.

Не отнять этого – питал Кормилец страсть к цветам. Когда родилась дочь, так цвела Москва, что пыльца душила, была везде. Одежду можно выжимать от нектара после короткой прогулки. Сколько же сладкого меда созрело в тот день, и как же горько его было пить, когда село солнце. Кормилец сидел, качался в креслице, баюкал малютку.

– Ну что же ты плачешь, хорошая моя! – дрожал голос. – Голодная? Бедняжка моя… Ну что же, Рада! Не отвергла тебя мать от груди своей, любимая, вымоленная, долгожданная ласточка нежная! Бажена, милая, чего ж ты! Не слышишь, как дочка наша плачет? Не слышит… Пусть спит, пусть отдыхает! Намучилась со мной, уродом грубым! Эх, женушка, всем славная женушка, загляденье… Ну не плачь же, не плачь, что от мертвой груди нет молока! Найду я, чем поживиться нам, тварям убогим, найду!

Так приговаривал Кормилец, днем обрел, а ночью потерял. Никто не знал, что черт может так добро смеяться и так горько плакать, да в один день. Цветы часто напоминали о том дне. Мучительно сладкая боль царапала старое сердце, пока карлик глядел по сторонам. Самому даже любопытно: способен ли вновь вызвать столь бурное цветение?

«Поживем – увидим…» – думал про себя Кормилец, слыша шаги прибывшего.

«А вот и Буратино…»

Воронец просил аудиенции и наконец добился. Они сидели в беседке. На белом фарфоровом блюде подавали нарезку из сильно пересушенной кровяной колбасы и кубиков сыра. Воронец как следует вымыл и расчесал волосы, побрился, надел белую рубашки с широкими вертикальными красными полосами, черные шаровары и кожаные сандалии. Как же страшно показываться после вылазки и недомогания жалким, зная, что Кормилец либо собирается его списать со счетов, либо уже списал… На Кормильце был пурпурный вельветовый пиджак, расшитый цветами. Брошь исчезла, чему Воронец был несказанно рад.

На улице стояла середина марта. Время, когда еще рано думать о пышном цветении, но сильный ветер будто сам нагоняет эти мысли. Что-то сладкое уже созрело в воздухе, как будто раньше срока. Неумелый садовник радуется раннему урожаю, опытный – тоскует, ведь что созревает раньше, раньше и сгниет в черной земле.

– Каков же нынче Пес? – спросил Кормилец.

Воронец боялся врать, но говорить правду – еще страшнее.

– Свиреп, – ответил Воронец.

Кормилец горько заулыбался.

– Неужто ему не хватило? – вздохнул он. – Эх, будто только вчера худобокий заяц выслуживался при безумце на троне, бился лбом об пол каменный… Свиреп? Не видел ты того, чего видал я! Ху-ху, эдакое упущение! Ай, и ладно, все равно не поймешь. А ныне ни одной живой души не осталось, кто бы припомнил человеческое имя Черного Пса. А я тебе так скажу: как жажда крови в нем пробудилась, он стал более человечным.

– Неужто тварью он меньше растерзал, нежели человеком? – спросил Воронец.

– Быть может, и так, да я о другом, – ответил Кормилец.

Призадумался черт.

«Не к добру…» – думал Воронец (и был скорее прав, хоть и не понимал, в чем дело).

– Вот сам посуди. Вот есть приказ – ублюдский, людоедский. Есть два слуги. Один – ведает, что творит страшный грех, и все равно марает руки. Второму же, дурке, то лишь забава и давай под улюлюканье. Какой слуга больше подобен зверю?

Воронец задумался, хотел ответить, как вдруг голос пропал. На груди Кормильца засияла брошь.

«Ну так и знал! Не к добру!» – подумал Воронец.

– Так что нынче пускай, – продолжил Кормилец. – Нынче-то с него и спрос, как со зверя.

Какое-то время стояло молчание. Наверху гудели лампочки. Воронец в какой-то момент даже взглянул на дверь. Аудиенцию можно закончить. Просто уйти, в неведении выступить как получится, и дальше – будь что будет. Пьянящий восторг предстоящего прыжка в неизвестность мигом остудил порыв, который и привел Воронца на аудиенцию. Возможно, надо просто встать, поблагодарить Кормильца, что взял под крыло, и уйти. Цветущие головки и сочные стебли махали бы на прощание. Одежда пропахла экзотикой и предвкушением. Может, из этого получился бы номер, который смотрелся ярко и объемно даже под туполобым светом софитов. Возможно, не стоило быть храбрым в тот день. Но Воронец решил рискнуть.

– Почему Чертов Круг закрывается? – спросил он.

Кормилец добродушно улыбнулся.

– А почему все увядает?

Даже Воронец понял, что вопрос не к нему. Карличьи глаза устремились в воздух, пряный и душистый. В воздух того дня, когда забилось новое сердце и затихло старое. Будто бы крохотный сверток снова лежал на руках, отчаянно жаждал хотя бы глотка жизни, которую Кормилец не в силах дать. От тоски по былому, по несбыточному счастью, которое так и не сумел даровать, Кормилец сжал кулаки. Все растаяло.

– Он и так живет дольше, чем положено, – ответил Кормилец. – Будь я моложе и упрямее, я бы продолжал бороться с этим миром. Он меня сразу невзлюбил, с первой встречи. Все пытался меня изжить, а я – гаденыш крепкий, хрен вытравишь. Жизнь вопреки уродует, но все-таки стоит того, чтобы за нее бороться. Говорю тебе как урод и тварь. До последнего борись, Воронец. Конец тысячелетия. Чертов Круг и так отжил куда больше отпущенного. Я чую гниль. Он умирает. И мы умрем вместе с ним.

– Почему он умирает? – встревоженно спросил Воронец.

– От голода, – просто ответил Кормилец.

– Ему надо больше крови?

– Отдай все, и он продолжит выть. Чего бы он ни желал, глупо пытаться утолить эту жажду. Голод – единственное, что заставляет чувствовать себя живым.

* * *

Воронец вышел из оранжереи, когда тени становились длиннее. Того и гляди – схватят за пятку.

«Не к добру…» – Несбывшиеся опасения попытали удачу второй раз.

Воронец ощущал себя вором поневоле. Нет, он ничего не крал, скорее, оно само налипло, витая прямо в воздухе. Кажется, он вынес из оранжереи ростки или даже споры. Основную часть гриба, может, и видно, и прикольно потыкать палкой, но вот грибница была скрыта там, под землей, во тьме, ей не нужен свет и потом не понадобится. И все-таки резкий, холодный электрический свет полоснул глаза. Воронец остановился, попытался закрыться рукой. Ярослав почему-то сегодня включил фонари раньше обычного.

– Матвей навещал тебя в лазарете? – спросил Ярослав.

– Да, – отвернувшись, ответил Воронец.

– О чем вы говорили?

– Он единственный, кто дал мне знать, что на самом деле происходит.

– О чем вы говорили? – механически, точь-в-точь, как и первый раз, спросил Ярослав, может, немного погромче.

– У него и спроси! – огрызнулся Воронец.

– Я бы с радостью.

Свет резко погас. Воронец часто заморгал, привыкая к вечернему полумраку. Он не успел полностью прозреть, когда неживой голос добавил:

– Матвей исчез.

* * *

Хоть асфальт и начал остывать с наступлением темноты, все равно оставался теплым. На всем теле запеклась кровь, волосы спутались, слиплись от грязи. Во взгляде не горело ни проблеска жизни. Ноги едва-едва переставлялись. Прямо за спиной мигала аварийка старой черной иномарки. Машина плелась следом, ограждая собой от проносящихся машин.

– Стой. – Руки опустились на плечи.

Аня замерла, не переводя взгляда. Матвей не оглядывался по сторонам, даже когда какой-то лихач пронесся слишком близко: сантиметр – и задел бы. Матвею плевать на движение, Ане – тем более.

Это была особенная ночь. Следующая такая может не выпасть вовсе. Спешка могла все убить. И все-таки приходилось спешить.

– Садись. – Матвей открыл дверь и подтолкнул Аню, но та не поддалась.

– Куда? – Ее язык едва шевелился.

– Домой, – ответил Матвей, точно заклинание.

Какое же сильное слово слетело в весенний ночной воздух.

«Домой…»

Услышать со стороны так странно… это же только ее место, куда Аня никогда и никого не пустит. Но Матвей произнес это таким голосом, что сомнений не оставалось: он не чужой.

Аня села в старую иномарку. Машина осторожно тронулась. Путь был недолгим, но и его Аня проспала. Проснулась у подъезда старого жилого дома в три этажа. Они поднялись на второй. Откуда-то Аня знала дорогу, хоть и была здесь впервые. Тень далекой памяти вела, точно престарелая служанка семьи. Вот уж кто точно помнит каждую пылинку на лестнице, каждый отошедший уголок и покоцанный лак. Матвей открыл ключами дверь и пропустил Аню и ее незримую спутницу внутрь.

Стоял старый запах пыльного склада. Никто не стал зажигать свет. На высоком потолке на цепях висела люстра, как огромный растопыренный паук. Паркет заунывно скрипел под ногами. Призраки былого быта безмолвно стояли, ожидая, когда сорвут покров и вновь призовут на службу. Аня не спешила прикасаться ни к чему, а лишь смотрела по сторонам.

– Я старался сохранить все, что в моих силах, – произнес Матвей.

Аня прошла под аркой в спальню. Люстра давно сорвалась с цепи и лежала в разбитом изножье кровати. Аня раскрыла дверцы платяного шкафа. Одежду не тронули ни моль, ни время. Рука поднялась к черному платью, и кружева потянулись в ответ навстречу. Как длинные мокрицы, они побежали тысячей ножек по коже, обвиваясь вокруг рук. Перескочив на шею, плечи, спину, эти существа свили юбку до пола. Длинный подол помнил, как на него наступали, задевали, цепляли, растягивали, как на него попала уличная грязь. Изъяны были дороги как память, потому и остались.

Кружение само собой захватило Аню. Она с немым вопросом обратилась к Матвею. Тот стоял в проходе, скрестив руки на груди и опершись о дверной проем. Он прищурил глаза, рассеяв взгляд. Светлая улыбка мягко озарила тонкие бледные губы. С неправильным прикусом это выглядело одновременно и мечтательно, и злобно.

«Если она и есть настоящий зверь, нам обоим должно хватить сил выдержать это…» – горько подумал Матвей.

Он протянул руку Ане, приглашая на танец. Как только та в ответ вложила свою ладонь, Матвей вывел их обоих в большой просторный зал. Запела скрипка. Мелодия шла ниоткуда и отовсюду сразу. Как дождь, настолько мелкий, что ощущается попросту сырым туманом. Невидимые человеческому глазу капельки заполнили собой все, было трудно дышать, кожа быстро становилась влажной, и струйки катились по спине, шее, рукам, смешиваясь с потом и чем-то, похожим на розмарин. Слух был тонок как никогда.

Действующие лица:

Матвей (Пророк)

Аня

Место действия:

Квартира Рады. Просторный зал.

Матвей (начинает вести). Наконец-то настало время поговорить. В ту ночь, когда за тобой явился Жнец, ты была совсем ребенком. И я пообещал всегда быть рядом.

Аня. Ты единственный, кто был со мной посреди этого кошмара.

Матвей. И он все не заканчивается. Ужасно смотреть, как твоему миру настает конец, когда у тебя связаны руки.

Аня. Это сводит с ума.

Матвей. Не пора ли это закончить, чтобы спасти себя?

Аня. Спасти себя?

Матвей не стал держать, когда она отшагнула. Это все было прописано заранее, так что ничуть не удивило. Матвей дал ей отойти, а сам не спеша приблизился к трельяжу с разбитым пыльным зеркалом, открыл ящик. Хоть там и не лежал пистолет с изящными узорами, Матвей все равно его достал из стола и обернулся к Ане.

– Чертов Круг слаб как никогда, – произнес Матвей. – Он боится нового тысячелетия.

Он подошел, вложил оружие Ане в руку.

– А как ты хотела его разорвать, не переступив черту? – спросил Матвей. – В этом мире Чертов Круг – громкий балаган, не более. Ты знаешь, ты всегда знала, что его сила в другом мире. Это будет великолепное путешествие, обещаю. Оно искупит все страдания. Твоя цель не здесь. Она по ту сторону черного зеркала.

Кончики пальцев скользили по узорам. Металлические цветы такие приятные на ощупь. Послезнойная прохлада, которую можно пить через прикосновение.

– Надо проиграть, чтобы знать, как выиграть. – Матвей медленно обошел ее со спины.

Аня крепче сжала оружие.

– Твой отец проиграл, трусливо бросил все и сбежал, – говорил Матвей прямо за спиной Ани, чуть наклонившись над самым ухом. – Твоя мать проиграла, оставшись здесь, и изуродовала ваши жизни. Ее лоно не способно породить целое дитя, ее пустая грудь не способна вскормить. Но ты выжила вопреки. Твои жилы полны ярости и силы. О, я верю: ты сможешь победить и наконец-то с этим покончить. Навсегда избавить от голода мир. А для этого надо отправиться в тот, другой.

Аня поднесла пистолет к голове, сняла с предохранителя. Короткий щелчок пронял до мурашек. Необратимый приговор. Она боялась, что с открытыми глазами не хватит духу спустить курок. Аня плотно зажмурилась и выстрелила не глядя.

– Сука! – рявкнул Матвей, зажимая рану, из которой хлынула кровь.

Выстрел прошел по касательной, снеся ему правое ухо. Второй рукой Матвей схватился за пистолет – ствол не успел остыть – рванул на себя, но Аня держала крепко. Стиснув зубы до скрипа, Матвей вырвал из груди глухое зверское рычание и отпустил оружие. Аня тут же бросилась вперед, развернулась, наставила пистолет на Матвея.

Пустой выстрел.

– Уже все, – злорадно оскалился Матвей, ринулся вперед.

Аня ударила рукоятью по его лицу. Он согнулся, сплюнул на пол кровь, резким рывком схватил за волосы. Аня не видела окна за спиной, не видела выступающего деревянного подоконника. Об него со всей силы и ударил Матвей, крепче сжимая в руках черные лохмы. С каждым ударом мутнело сознание, мир мерк и таял.

После очередного удара Матвей отпустил, но только чтобы вцепиться крепче. Он усадил Аню на подоконник, достал заткнутый сзади короткий нож когтевидной формы. Девушка успела завопить и поднять руки, но сталь пронзила внизу живота. Коготь вспорол ее до груди. Матвей бросил нож на пол, пнул куда подальше, посмотрел в окно. Машина стояла четко внизу.

– Идеально, – произнес он, открывая окно настежь.

Аня оставалась в сознании, когда ощутила, как тело движется, лишается опоры. Если бы голова и шея не были перебиты, она бы мотнула, если бы был голос, а все нутро не казалось единой кровавой кипящей бурей, крик пронзил насквозь все сущее. Это был бы крик, способный заставить содрогнуться самое непоколебимое и архаичное. Но сил уже нет. Удар ногой в грудь, и Аня полетела вниз.

Матвей спустился по лестнице, вышел из подъезда, открыл багажник. Полиэтилен застелен заранее и наконец дождался добычи. Закрыв багажник, Матвей какое-то время стоял. Если бы у него была привычка курить, непременно сейчас ушла бы пара сигарет. Пустые мысли плескались из пустого в порожнее под пронзительный звук, который так и не стих с момента выстрела. Наконец пришло время садиться за руль. За дорогой можно не следить. Он в любом случае приедет куда надо. Так и случилось. Белая дача, без забора, но с воротами, с пустым колодцем на заднем дворе. Матвей открыл багажник, забрал тело, пошел к колодцу. С плеча упала безжизненная пустая ноша.

– Вот и конец, – хрипло выдохнул Матвей и толкнул тело в бездну. – Тебе и всем Черных.

Шуршание полиэтилена по шершавым стенкам колодца напомнило отдаленно шум толпы. Кажется, оттуда, изнутри, что-то забилось, безжизненный и остывающий кусок мяса высек из ниоткуда искру. Шум обманчив. При желании можно услышать что угодно. Даже аплодисменты. У Матвея слишком глубоко закралось это желание.

В момент, когда из бездны раздался мокрый шлепок, внутри Матвея стало пусто. Эта была рукотворная, искусственная пустота. Не чистота, не свежесть воздуха после грозы, а вонь от хлорки, которая вытравила все без разбору. Пустота, от которой нет спасения. Все закончилось.

Матвей вернулся в машину. На сиденье рядом лежала скрипка.

«Наконец-то я тебя победил…» – подумал Матвей и провел смычком.

Полилась мелодия, чистая, как прощение по-настоящему любящего сердца. Она так же далека от сакрального идеала, как грязная песчинка – от драгоценного окаймленного жемчуга. Это самое прекрасное, что когда-либо играл или сыграет Матвей, но музыка уже не в силах исцелить. Слишком страшны, слишком глубоки раны. Руки дрожали, продолжая играть.

Впервые Матвей не знал, что делать.

– Я же отдал все, я отдал последнее! – пробормотал он. – Почему ты молчишь?

Горькое напоминание из книг горячей раной ожило в сердце – молитвы должны оставаться неуслышанными. Горькая усмешка, видимо, Матвей продолжал правильно молиться.

Ключ зажигания щелкнул, но ничего не случилось. Понадобилось две попытки. Фары зажглись. На дороге стоял настоящий зверь с голым черепом и яркой холкой.

Глава 8

Настоящий зверь

И вот наступил тот самый миг отчаяния. Ни голод, ни боль не сделали того, что сделала тишина. Матвей не знал, чего он ждал, и от этого будто становилось лишь больнее. Ничего. Почему он не заслужил ничего, даже объяснений? К чему все это? Почему ангел все бросил, прилетел в ту ночь, играл для него?

Впервые за долгие годы до пугающе самоотверженной службы Матвей усомнился. В тот миг, когда пустота в душе стала невыносимой, зажегся искусственный свет фар. На дороге стоял зверь.

Действующие лица:

Матвей (Пророк)

Место действия:

Дача. Ночь. Резкий белый свет.

Матвей. Ну вот и все. (Выходит из машины, пересаживается в партер.)

* * *

Иногда приходится идти на уступки. Когда речь идет о ком-то вроде Ярослава Черных, то эти уступки могут дороже выйти. Именно с таким ощущением Воронец покинул бетонный ящик, в котором велся допрос неизвестно сколько суток. Пока что он мог идти. Его в спину сверлил такой взгляд, что очевидно: это самое «пока что» продлится ой как недолго. И тем не менее это больше, чем ничего.

Коридор утопал в темноте. Оттого сильнее выделялась стена из стеклянных блоков, подсвеченная изнутри. Теперь свобода казалась не просто конечным, но дефицитным ресурсом. Воронец применил его с умом и заглянул в манящий уголок. К сожалению, любопытство не особо вознаграждено. Просто стальной стол для раздачи в столовке, на нем смычок и скрипка.

Воронец захотел взять смычок и попытаться издать любой звук, кривой и фальшивый, но вдруг сердце гулко пробило тревогу.

«А если ничего не услышу?»

Эта мысль изгнала прочь все остальные. Мир Воронца рушился.

«Настал момент менять камень».

Воронец брел по темному коридору и резко замер. Это выглядело как самая паршивая идея, но, черт возьми, хороших не было.

* * *

Пуститься в бега, находясь на карандаше у Ярослава Черных, – шаг смелый и безумный. Но большее безумие – воздух Чертова Круга, а теперь и за его пределами. От него не сбежать. Да и Воронец не хотел бежать: некуда. Чертов Круг давно стал не просто важной частью его жизни. Они срослись. Это больше, чем мозг или сердце.

В гараже цирка горевало много ворованных машин. Воронец взял первую попавшуюся – вишневый жигуль. Он беспрепятственно выехал из ворот и даже удивился. Как будто большая свобода, нежели та, которую он сам бы присудил себе. Так он встретил раннее утро по дороге на дачу Матвея. Дорогу помнил слабо, потому ехал медленно. Решил свериться с картой. Если ей верить – жесть как медленно.

Солнце высоко встало. Тревога уже стала едва ли не осязаемым пассажиром. Она подмечала каждый столб, каждую полудохлую пихту как знак: мы здесь уже были, мы все проехали, мы свернули слишком рано, мы ездим кругами.

Воронец с большой гордостью в сердце перенял ту пугающую упрямость Матвея и просто ехал, уверенный, что куда-нибудь да доедет, а там уже кто-нибудь подскажет. А вот и скотобойня. Она, видимо, никогда не стихнет. Вот что переживет и Чертов Круг, и всех-всех. Уже ничего не будет, а вой со скотобойни будет нестись по опустевшим полям к опустевшему небу, и никому не будет никакого дела. Как цветок распускается просто от своей природы, так и эти горячие жидкие цветы будут раскрываться и цвести, цвести, неважно, есть кому-то от этого прок или нет.

Вечернее солнце, открытый шлагбаум, пустая будка, сахарная косточка. Воронец начал что-то подозревать. Жигуль остановился напротив иномарки. Это раньше Воронец считал ее побитой, а теперь что? Вскрытая банка от сгущенки. Лобовое стекло и двери разлетелись, когда что-то громоздкое упало на крышу и расплющило машину.

Воронец боялся выйти из-за руля. Рассудок беспомощно разводил руками. Приходилось верить, что Матвея больше нет. Руки затряслись, на ладонях выступил холодный пот. Жигуль как будто слетел с моста и упал в Ледовитый океан. Холод наполнял все тело, бил озноб.

«Нет», – упрямо твердил Воронец, стуча зубами от пробирающей стужи.

На стеклах расцвели рождественские розы прямо посреди апреля. Открыв дверь, Воронец нашел в себе силы осмотреть то, что осталось от машины. То, что осталось от Матвея. От него же что-то осталось. Не может же быть, чтобы не оставалось ничего. Этого не может быть, потому что этого не может быть никогда, верно? Верно. Значит, что-то осталось. А что-то лучше, чем ничего.

Воронец присел на корточки. Сколько-то так просидел. Небо успело поменять цвет. С какого на какой – черт знает, но цвет точно изменился. Воронец поднялся и огляделся вокруг. Слежки нет. Воронец не мог ни радоваться, ни огорчаться этому. Есть вещи, к которым невозможно быть готовым. Сердце точно чуяло: именно с такими и придется столкнуться.

Пророчество сбылось.

Рассеянный взгляд сам набрел на две точки в лесу. Две капли густого меда, которые застыли, как янтарь, способный увековечить любую жалкую букашку. Воронец побрел к лесу. Не надо иметь ни ума, ни чутья, чтобы точно знать, что то чудовище, исчезающее и появляющееся меж стволов, сделало это. Воронец брел в лес не как мотылек на огонь, а как тяжелый мешок песка на буксире. Он чувствовал, что стирается, что лесная чаща стирает что-то с него, что он теряет себя. Зверь уходил еще глубже в чащу. Глядя в эти глаза, Воронец бы легко поверил, что ради такого чудовища лес готов стать бескрайним. Так могло длиться вечность.

– Охота открыта. Тебя ищут, – предупредил Воронец.

Тихий рык в ответ. Воронец опустился на колени. Зверь перестал отступать.

– Дай взять твою вину, – попросил Воронец. – Дай мне стать тобой.

* * *

Теперь была очередь Воронца отходить спиной, вести, звать за собой, выводить зверя на свет из чащи. Когти втягивались, лапы становились человеческими ногами. Тут же навстречу выползли черные струйки тесьмы. Они взобрались по бледному телу, испачканному грязью и кровью. Подбирались все выше и, наверстав круги, полосы сложились в черное платье с памятными изъянами. Аня смотрела исподлобья на Воронца.

– Зачем тебе это? – спросила она.

– На кону моя жизнь. Пока что она ничего не стоит, – горько признался Воронец.

– Отняв чужую, ты вернешь свою… – задумчиво протянула Аня, глядя на свои руки.

Кровь забилась под ногти, впиталась в кожу, пробралась слишком глубоко. В вечернем свете она казалась черной. Они зашли в дом, поднялись на второй этаж. Воронец развел огонь в камине. Ему нравился запах. Ане тоже нравилось залипать на огонь. Аня вспомнила, как любила сидеть на берегу моря на закате. Блики воды походили на пламя. Мама мягко расчесывала спутанные, соленые от купания волосы. Пальцы мягко опускались на кожу головы, каждое прикосновение пробуждало теплый прилив. Глаза закрывались сами собой, наваливалась дрема.

– Как ты нашел меня? – спросила Аня.

Воронец дернулся, вырванный из размышлений. Пару секунд глаза пометались из стороны в сторону, а потом уже разум подключился и все напомнил.

– Тебя-то я и не искал, – ответил Воронец. – И не думаю, что Чертов Круг найдет. Ни следов, ни запаха… Скорее, я нашел Матвея.

При этом имени что-то внутри дрогнуло.

– Ты его знал? – спросила Аня, ковыряя заусенец ногтем.

Воронец многое бы отдал, чтобы разобраться хотя бы для самого себя. Он получил так много, но это ничего не стоило.

– Думал, что знал, – ответил Воронец. – Он не просто спас мою жизнь – он вдохнул в нее музыку. Смысл. По крайней мере, до вчерашнего дня я видел в этом какой-то смысл.

Аня кивнул, поджав под себя ноги. Воронец какое-то время ждал.

– Это ведь ты была там, под землей? – спросил он наконец.

Аня отвела глаза от огня.

– Ты не боялся отравиться кровью чудовища? – прищурившись, спросила она.

– Боялся, – признался Воронец. – Я и отравился тобой.

Аня улыбнулась.

– Поделом.

Она посмотрела в окно. До рассвета оставалось время.

– Покажешь, что случилось? – спросил Воронец.

Аня непонимающе глянула на него.

– Когда я предстану перед судом Кормильца, нам обоим хочется, чтобы мне поверили. Чтобы соврать, надо знать правду.

– Тебе это представление дороже жизни? – спросила Аня.

Воронец засмеялся, запрокинув голову назад.

– Это представление и есть моя жизнь.

* * *

Воронец встал в дверном проеме, предложил руку. Аня согласилась на вальс. Воронец танцевал хуже, приходилось помогать и подсказывать. Им обоим казалось, что где-то пищит скрипка, как недодушенный звереныш, и оба молчали. Аня взглядом указала на пустой стол. Воронец подошел к нему, принялся искать то, чего там никогда не было. Не зная с чем он вернулся к Ане.

– Он сказал, что только так можно навсегда избавиться от голода. – Она развернулась к Воронцу спиной, приставила два пальца к виску.

Рука сама отвелась назад. Что-то горячо вспыхнуло справа от Воронца, он закрыл ухо рукой. На мгновение в реальность просочилось нечто чуждое, как на открытую рану налипает сам воздух. Витающее вокруг безумие заставило Воронца озвереть. Он бросился на Аню, но та успела отбежать, но недалеко. Схватив за волосы, он тут же разжал кулак. Ладонь шипела, как от ожога. Аня медленно отступала к окну, села на подоконник, убрала прядь за ухо. Воронец сжал кулак, боль постепенно стихала. Аня кивнула на окно. Воронец повиновался и открыл его. Аня направила лицо к потоку утреннего свежего утра. Глаза довольно прищурились. Воронец старался этим потоком едва-едва просыпающегося леса смыть кошмар, который застиг врасплох.

– Там кто-то едет, – произнесла Аня.

Воронец подошел к окну, увидел грязно-бледную «Ладу». За рулем сидел Клоун.

– Это за мной, – ответил Воронец.

Глава 9

Безмогильный черт

Белое полотно хлопало так громко, что сомнений нет: оно точно вернется и раструбит на всю округу, как понравилось в Чертовом Кругу. Или просто нынче сильный ветер. На пороге шатра оказался Ярослав. Кормилец перевел взгляд, не поднимаясь в цветастом гамаке с пестрыми подушками.

– Прогнать? – заранее предупредил Ярослав.

– Пусть войдет, – приказал Кормилец, подкидывая подушки под голову.

Ярослав пропустил очень бледного молодого человека с прозрачными бровями, большим лбом, неправильным прикусом и скрипкой. Несмотря на лето, юноша был в черной шерстяной куртке с протертыми локтями.

– Как звать? Из столицы? – спросил Кормилец.

– Матвей, – поклонился юноша. – Из столицы. Что меня выдало?

– Шлейф сырости и скуки, – ответил Кормилец и отряхнул собственные плечи как будто от перхоти.

– А я уж боялся, что в Чертовом Кругу и впрямь все веселье лишь на сцене, – улыбнулся в ответ Матвей. – Гостеприимства у господина Черных не занимать. Он, часом, не проигрался в карты? Уж очевидно, что мусье работу ненавидит, а только не пойму, отчего ж выбрал ее.

– Так он и не выбирал, – ответил Кормилец. – Единственный, у кого нет выбора. Есть те, кто заключает сделки с адом, есть те, кто родился в нем.

Матвей нахмурился. Кормилец дал время подумать.

– Он ваш сын? – предположил Матвей.

– Надеюсь, твоя смышленость придется по нраву Чертову Кругу, как и мне, – довольно закивал Кормилец. – Ярик уже рассказал, что за работенка?

* * *

Князь Черных продолжал смотреть в воду. Манила дрожащая бездна, завораживала. Руками князь опирался о края бочки да сжимал кулаки, сам того не ведая. Уж до дрожи в локтях, до выступивших жил, а все стоит князь – застыл. Где-то глубоко сидела мерзкая вошь, кусала, кромсала сердце, да так, что дай той ярости волю – не оставил бы князь камня на камне, все в труху!

Все хуже делал дальний звон, что лился с заутренней. Звонарь проклятый накануне пировал да пьянствовал, маньяк безумный, а нынче к Богу взывает! Да хоть бы в поклоне хватило пылу, чтобы лоб расшиб об пол, и потечет черный яд, а не кровь. Уж только бы духу хватило! Буди, буди совесть, звонарь! Буди в себе человека, а то твари уж завладели тобой и всем, что вверено тебе!

Вдруг рука опустилась на плечо. Игорь обернулся, уж замахнулся, да знакомое лицо осадило. Федор. Верно, тоже не спалось нынче. Так и стояли посреди двора, глядя друг на друга.

– Лошади готовы, – молвил Басманов.

Игорь отвел взгляд, повел плечом, сторонясь друга.

* * *

Шел грибной дождь.

– Чудно… – хмыкнул Федор, похлопывая Данку по шее.

Игорь же глядел не на дождь. Как выбитые зубы, рассыпался вдоль холма забор. Уж нынче гнилые доски никого не сдержат, куда ни рвался: ни внутрь, ни наружу. Заброшенный пожженный монастырь чернел горбатыми пятнами. Тени стояли как живой укор, будто бы тотчас же признали Басманова да прочих опричников.

– Уж думал, с этой-то глушью покончено. – Федор оглядывался по сторонам.

– Что чувствуешь, воротясь на пепелище? – спросил Игорь.

– Скоро свои разведешь – вот и прознаешь, – ответил Басманов да добавил еле слышно, на ветру-то: – К слову, еще можешь дать деру. Пару дней у тебя будет.

– Что мы ищем хоть? – спросил Игорь.

– Здесь видали Порфирия Убогого и еретиков евонных. Исповедуют, будто бы каждый человек носит тварь в себе. А та, нечестивая, токмо ждет, чтобы пробудиться с жажды. Стало быть, раз убогие заклеймили род людской тварями, суд над ними такой и будет. Прячутся от света божьего в обители ничейной. Верно ж говорят: «Свято место пусто не бывает». Да и…

Затих Басманов да жестом велел Игорю быть наготове. Данка уши навострила да глядит на церковь. Ни купола, ни креста, ворота выбиты, одни токмо щепки. А поверх ворот следы – босой кто ступал. Данка дыхнула, и пар поднялся.

– Свято место, говоришь? – Игорь с презрением сплюнул.

Руки сжали поводья до скрипу. Груда голых тел, а кругом уж обступило дикое зверье.

– Эй, отродье! Не за мертвыми пришли, а за живыми! – свистнул Федор.

Обернулся Степан, поглядел на Черных да Басманова, ощерился.

– Да живых-то не видать, а мертвые – вот они! – молвил Степан.

– Так будь они живыми, скрылись из виду, – ответил Басманов.

– Что верно, то верно! – присвистнул Степка. – Дружок твой больше всех нас знает, как скрываться-то! Самый жалкий червь и тот бы переломился от зависти.

– Сам не переломись, – процедил Басманов, положа руку на шашку.

Горела желчь на языке Степана, да сплюнул, ничего не сказав. Меж тем свора уж не могла пройти мимо падали.

– Он та твоя ж бабеха? – загоготала крысиная морда.

– Не-не, твоя! – ответил сиплый голос. – Чего ж не признал-то? Неохота такую-то иметь?

– Да отчего ж неохота? – Крысиная морда заржала пуще прежнего, оголив кривые желтые зубы, торчавшие вразнобой.

Вдруг он чертыхнулся, грохнулся наземь. Ремень седла не то лопнул, не то кто расстегнул – не увидать уж отсюдова, с земли. Под общее улюлюканье князь Черных протащил опричника за ногу, сел сверху, сжал кулак и предался такой исступленной ярости, которую вынашивал в сердце с самого приезда в Слободу. Не помня себя от гнева, князь бил, пока в глазах не потемнело, а уши не заполонил звон. Не слышал рыка, гогота, басалая кругом. Все заполонило сердце, которое билось, боролось с той скверной, которая уже текла по жилам. Жгучий огонь царапался, рвался наружу, стучал, глодал кости. К вискам прильнул холод.

Кулаки сами собой разжались от бессилия. Тут же кто-то схватил князя за запястье, поднял на ноги. Взгляд медленно прояснялся. Сотня пастей кругом, а за ними горы трупов. Не токмо те, что были умерщвлены бесславно, по-скотски забиты. Бескрайний серый океан разливался во все стороны, где-то там сливался с небом, с которого шел дождь и вместе с тем светило солнце. Как же так? Не может же и то и то, не может же на одну и ту же землю падать столько света и столько трупного яду.

Рука висела над головой. Ее держал Басманов, прославляя победителя. Только до разуму добралась боль. Ни одна сбитая костяшка не стоила мерзкого грязного вымеска, кривозубого уродца. Игорь отдернул руку, разорвал круг кромешников, отступил прочь. Сырой воздух наполнял грудь скверной тяжестью.

– Ты славно его! – молвил Басманов, подходя со спины.

Черных обернулся, и очи горели таким огнем, что Федор остолбенел.

– Славно? – горько усмехнулся Игорь, и в том смешке была вся боль, вся горечь.

Короткая и пылкая молитва об упокоении всех душ в бескрайнем океане, что стелился во все стороны. Видел все Федор, видел, да сказать не мог ничего.

– Чего от своры-то отошел? – спросил Черных, вскинул взор к небу. – Потолковать со мною? О чем же нам нынче толковать-то? – Раз воротился, раз при дворе, раз снова братья мы – по духу и оружию, стало быть, есть о чем, – молвил Басманов.

– Ты ж думаешь, я токмо за Михайлу печалюсь? – спросил князь.

Вздохнул Игорь глубоко да посмотрел на небо. Ранняя заря. Небо чистое, что загляденье.

– Пущай, что его зарезали. Видать, поделом, – сквозь зубы процедил Игорь да сплюнул презлобно. – Пущай, пущай! Плевать на сукиного выблядка. Но ты… Ты, Федь. Будто бы не видишь невинно убиенных! Будто бы не слышишь их! Будто бы ты, кого я братом называл, не замарался сам в этой крови! Будто не слышишь трупного смрада от царского золота! Такую мы службу несли? Вспомни, Федь, вспомни! Молились, чтобы защитить Русь от нечисти злобной, и что же нынче? Тогда ты, Басманов, чище прочих воспевал о любви к ближнему, о заступничестве и мире. И нынче гляжу на чело твое заклейменное и думаю: кто ж больше зверю подобился? Я, спавший в сырой земле, али ты, в парче да бархате? О чем же, Федя, брат, о чем же нынче толковать нам?

Басманов присвистнул да пнул землю.

– Да что ж это, все зря? – Федор воротил, прятал взор.

Голос подвел. Игорь хотел было молвить слово, да никак.

«Все зря».

Холодным звоном отдалось, и у князя на сердце тяжко стало, горько.

– Ну что же, Игорь. – Басманов быстро совладал собой.

Не будь пред ним Черных, то и провел бы. А так открыт был, как на ладони, и ведомо самому об том.

– Не буду ж держать тебя! – молвил Федор как есть на духу. – Пойдем, окружим церковь. Как зайдешь к алтарю, так мчись прочь отсюдова. В погоню не пошлю. Ворочусь без тебя. У царя-батюшки я на хорошем счету. А ты мчи, мчи куда глаза глядят. А как найдешь место, где проживешь, не замарав руки, – пришли весточку. Нет, старина, приехать не приеду – мои-то уже все, уж насовсем! А сердцу отрадно знать, что свою-то душу сохранил. Мне уж из Москвы проклятой, людоедской и некуда податься. Коли хочешь бежать – воля твоя.

Игорь воровато глянул на церковь, на свору за спиной Басманова.

– Как я увяз в топи, ты не бросил меня. Стало быть, негоже мне бросать тебя средь своры. Авось и уцелеем, ежели держаться друг друга, – молвил князь.

– Окружить церковь, – велел Басманов.

Опричники подчинились, а резвее всех – разбитая крысиная морда. Федор спешился, хлопнул лошадь по шее, та в ответ фыркнула.

– Ага, – тихо согласился Басманов и все равно переступил порог церкви.

Святые образа потрескались, пали, затянулись сажей. Совсем уж высоко, под самым куполом, склонились чернокрылые ангелы безликие. Стекала вода, лился свет.

– Гляди-ка, рухнет все! – насторожились опричники.

Басманов не внимал, присел на корточки. Лужа стекала по плитам да шла сквозь щели под землю, и оттуда гулкий звук подымался.

«Под землей заныкались?» – хмуро думал Басманов, как вдруг шорох резко вырвал из дум.

– Стоять! – приказал Федор, заслышав у лестницы на колокольню шажки.

Посыпались камни, да шаги все ближе. Выскочила кошка полосатая, да что-то в зубах пропищало. Шнырнула куда-то под пол. А Федор все глаз не сводил с лестницы. Ветхая башенка, каждая ступенька в соре да пыли, а все ж проглядывался след людской, да притом недавний.

– Держать круг. Кто сбежит – живьем брать, – приказал Федор, убрал саблю за пояс и уж подошел к лестнице.

– Дурак, куда?! – Игорь осадил Басманова за плечо. – То еле держится!

– Стало быть, вдвоем не подняться, – ответил Федор. – Кто, ежели не я? Ты на медвежьи хари эти глянь! Я уж мигом. Наверх проберусь, разведаю. А ты приглядывай за сворой.

Засим Федор принялся взбираться по полуразрушенной лестнице. Ступал тихонько, как на лед по весне, упершись руками о ветхие стены. Камень шевелился под рукой, как чешуя дышащего змия. И все ж не навернулся, добрался Федор доверху, да как поднял взор, так и оцепенел.

Сидит в углу, забившись ото света, старик. Весь в саже, в рубище, будто бы весь пожар тут и переждал. Босые ноги торчат, как коренья мертвого пня. Зашептал порыв ветра, завыл под самою башней.

– Ну и на кой же черт воротился? – спросил дед.

– За тобою, отец. Все за тобою.

– Вот оно как! – хрипло засмеялся старик. – Так что ж, жаль, что не сыскали никого.

– Как же не сыскали? Вот же, предо мною старец Порфирий. – Федор отдал поклон безо всякого лукавства.

Камень под ногою пошатнулся, да все же устоял Басманов на ногах.

– А кто нас слышит-то, кроме ветра и голубей под самой крышею? Вот что, сынок. Спускайся-ка ты вниз, покуда можешь. Поди и передай царю, что ничего не видел. Любит же владыко ко двору убогих? Вот и подыграй! Побудь слепцом глухим и получи же плату щедрую.

– Вот подыграю, да потом играть-то не придется – взаправду глаза выколют. Нет уж, отец. Зла я на тебя не держу. И все ж ежели не пойдешь со мною добром – выволоку.

– Ну приволочишь – а судить-то за что? – Старик поежился и будто бы меньше сделался, точно медленно проваливался в груду грязного тряпья.

Так и утопал в рубище, что только глазенки черные и глядят.

– Сам же проповедуешь, отец, что каждый человек – тварь, – ответил Басманов.

Тут уж не выдержал Порфирий, засмеялся в бороду. Заходили плечи ходуном, и уж вздохнуть не может.

– Ишь ты, просто как! – отозвался вдруг голос да стал звонче.

Пропал всякий старческий скрип, да как откашлялся дед, вновь захрипел по-свойски.

– Странное же дело: уши молодые, а ни черта не слышат!

– Ежели изложишь, готов внимать, – заверил Федор, положа руку на сердце.

– Готов, говоришь? – прищурился дед.

Не успел Басманов кивнуть, как немощный старик поднялся, возрос, раскинул руки – крылья соколиные. Едва схватился Федор за саблю, как Порфирий вцепился за веревку, как дернул за язык колокола. Взревел чугунный громила, как качнулся, тут-то опора вся и рухнула. Треск, грохот, и колокол пробил собою пол. То, что оставалось от башни, оглушительно крошилось. Федор ринулся вниз раньше, нежели опомнился. Узкий проход уж стращал каменными клыками, норовя похоронить живьем. Когда пыль осела, по руинам редко-редко били маленькие капли, оставляя темные блинчики на кирпиче.

* * *

– Совсем рехнулся? – спросил Игорь.

Басманов, бледный, с перебитой ногой да ребрами, оглядывался по сторонам, не поднимаясь с постели.

– Дурак ты, – журил Черных, да все читалось, сколь много страху за друга перетерпел.

Сперва Федор потянулся к кувшину с водой. Лихая жажда не давала отчету в силе, оттого едва ли не вся вода студеная хлынула прямо на простыни. Все же Басманов успел сделать несколько больших глотков через боль в горле и груди.

– Дурак али нет, – наконец молвил Федор, – а потому-то на счету особом у царя.

– Ну славно, – хмуро бросил Черных. – Стало быть, премного государь за панихиду заплатит, ежели…

Не договорил князь – тяжелая рука как вдарила по затылку.

– И пусть, – раздался грозный бас. – Добрая примета – по живому панихиду отслужить.

Князь Черных поднялся с сундука, потирая затылок, да поклонился. Пред ним стоял могучий богатырь, пара монет блестела в седых волосах.

– У вас рука тяжелее стала, Алексей Данилыч.

– Это твоя башка пустая стала. Поди погуляй, Игорь. Мне с сыном потолковать надобно.

Затворилась дверь за князем Черных.

– Чего случилось-то? – спросил Басман-отец.

– Голова кругом. У Игоря поди и спроси, все толком и изложит.

– Мне уже изложили, что он Степана избил.

Туман в глазах Федора рассеялся.

– Тела все там, на месте. Я еще подивился: ни звери, ни птицы не тронули. Вот же ж…

Смешок рвано слетел, вырвался откуда-то из груди, нелепо глухо шлепнулся.

– На колокольню отчего полез? – спросил Басман-отец.

– Я легче. Я али никто.

– От пущай на следующем деле никто не лезет.

В душе Федора как вспыхнула гордость, как засияла, и больше солнца, нежели во всех дворцах царских. Разбитый и бессильный, а все же знал Басманов, как много проку с того, и еще чуть-чуть – и изловили бы гада этого Порфирия! Да вдруг у горла сдавило, и не мог не то что молвить, а дышать не мог.

«Молчи».

Отчетливый голос – не сон, явь! Да такая, о которую и нос, и лоб расшибешь. Пробрал холодок, пробежал по спине. Сглотнул Федор, поник.

– Есть еще что, отчего не послал никого на башню-то? – спросил Алексей.

– Степка, рыло скапыжное, ослушался, – молвил Федор. – Даже звери не стали трогать усопших, а эти… И покуда я стоял, Игорь не стерпел похабщины и отделал как следует. И поделом. Давно пора зубоскала так. Ежели приказываешь, добейся, чтобы урод псоватый исполнил. Коли я отдал бы приказ, черт его знает, чем бы кончили. Поди кулачным боем али того хуже. И ведь… а ежели бы там и впрямь кто был? На колокольне. Стало быть, Степка герой? Нет уж!

– Но ведь не было никого?

Что-то кольнуло в виске.

«А куда делся старик? Пущай и проныра, а ведь церковь окружена, да и с башни дед, поди как, сбежал? Все рушилось… я-то, молодой, востроногий, кое-как… а этот-то как? Куда?»

– Не было… – кивнул Федор.

– От, стало быть, и проку никакого. Так что неча мне тут… – тяжело вздохнул Басман-отец.

Кивнули оба, сами не зная с чем, да на всякий случай согласились. Помолчали, да поднялся Алексей.

– Ну, бывай, Федюш… Даже славно, что нынче так. Отлежись-ка, отлежись, таперича вставать вообще не к спеху. Царь-батюшка грозен пуще прежнего. Наказал: привести ему Порфирия живым али мертвым, а нет – так вовсе на глаза не попадаться вам, своре вшивой. И грохочет посохом при ходьбе, вцепился руками, точно когтями, и сжимает с такою силой лютой, что право… Нет, вот как есть на духу: славно, что нынче так. Отлежись-ка от греха подальше.

* * *

Сон никак не шел. Где-то сбоку лежала полудрема, так, на самом краю кровати, да топталась, норовя вот-вот спрыгнуть вниз. Как будто кругом кровати встали неведомые, невидимые невесть кто. Как придет рассвет али еще раньше, как запоет петух, воротятся по ту сторону зеркала. А пока все стоят да бросают ленты. Парит ткань легкая – здешний воздух точно масло густое. Медленно падают ленты, и вот одна легла поперек руки, другая лицо пересекла. Обдает легким холодком, и в груди что-то бьется. И вот опустилась лента на сердце и как проняло, до самого нутра.

Федор открыл глаза, резко поднялся в кровати. Ранний предрассветный час. Скоро зазовут к заутрене. Да у Басманова уж и без того и дух, и сердце отошли ото сна. Ночь быстро таяла. Боль не успела проснуться. Охваченный небывалой решимостью, Басманов встал на ноги. Подкосился, споткнулся, да не упал. Стиснув зубы, Федор переборол боль, поднялся да поспешил в церковь. Осенил Басманов себя крестным знамением, подошел к самой паперти, да рынды преградили путь. Поглядел на это Федор да усмехнулся.

– Неужто на ногах уж? – подивился один из рынд.

– Пропустите, – велел опричник.

– Ступай, Федор Алексеич. Нынче государь никого видеть не желает.

– Ага, ага, пусти. – Федор похлопал рынду по плечу да вошел в святую обитель.

Быстро глаза привыкли ко мраку. Черное глухое пятно склонилось пред образами. Черные миндалевидные очи пророков, мучеников и чудотворцев глядели с иконостаса на кающегося. Короткое оцепенение поколебало Федора. Он выждал, покуда былая решимость вновь пребудет в сердце. А огонь в груди лишь стыл. Шепот сквозного ветра ни черта не раздувал, а лишь гасил.

«Неча ждать…» – отважился Федор и приблизился к государю.

Владыка стоял на коленях под гнетом сурового укора миндалевидных черных глаз икон. Левая рука перебирала деревянные четки, правая сжимала замок и прижималась к груди. В ней точно была зажата птица, которая так и рвалась прочь. Пальцы застыли как-то неверно, не то криво, не то гнулись скверно. Притом и в тряске-то не разглядеть.

Склоненная голова медленно поднялась, глаза открылись. Иоанн глядел на Спасителя. И вот царский взор пал на опричника. Федора пробила дрожь.

«Я видел эти очи премного раз, еще до того, как прибыл ко двору. Как мог забыть? Я видел эти очи, полные немой запертой боли. Спаситель глядел за мной, куда бы ни ступил, и не мог понять: как так на доске намалевали, чтобы жизни горело больше, нежели в человеке…»

И вот в дрожащем мраке пред ним стоял лик. Тот самый взор с образов, та чернота, пред которой меркнет даже память о свете.

– Ну и на кой же черт воротился? – раздался грозный голос.

– За тобою, отец. Все за тобою, – ответил Басманов.

– Наказал же: не являться ко мне без Порфирия. – Заскрипели четки в царской руке.

– Али я не с ним нынче? – спросил Басманов. – Вот же он, предо мною.

Рука разжалась. Владыка поднялся с колен. Старое рубище, казалось, соткано из церковного мрака. Обрывки ночи, копоти, черного масла. Жест повелел подниматься и Федору. Они не взяли никакого света, направились к колокольне. Приходилось до боли напрягать глаза, а вскоре стало ясно, что без толку. Нога сама находила камень, ухо цеплялось за трепет ткани где-то впереди. Восхождение вслепую давалось труднее, нежели казалось сперва. Федор уж усомнился, на ту ль башню поднимается: уж больно долог путь. Государь не проронил ни слова.

Ступень оказалась скользкой, Федор уперся рукой о стену и тут же отдернул, как от огня. Сам камень дрожал, а над самым ухом раздался пронзительный писк.

– Крысы, – молвил государь.

Иоанн не обернулся – ему и нечего глядеть. Дорога эта изучена уж наизусть.

– Немного осталось, – добавил владыка, и продолжили восхождение, хоть ступени и шли вниз.

Беспокойный разум Басманова был слишком загнан, чтобы понять, в какой момент лестница надломилась, перевернулась и когда путь стал иным. Но разум нынче был бессилен, сидел где-то в уголке с крысами, заткнутый мраком и тьмой, а ноги уж сами несли.

Вдруг по ноге ударил холод. Плеска не слышно, но Федор точно стоял по колено в воде ледяной. Сутулая тень пред ним шла вперед. Басманов хотел окликнуть: «Постой!», но здешний воздух не шел в грудь. Не раздалось ни хрипа, ни крика, ничего. Слишком пусто, холодно. А чернота тянула дальше. Федор с ужасом замечал, что с каждым шагом пуще прежнего отстает. Леденящий страх хлынул, отравил горячую кровь, и едва мертвецкая стужа коснулась сердца, дно провалилось, а вместе с ним и Басманов пошел ко дну. Окруженный потоком, он ощутил волну. Ее гнали острые плавники. Рядом кружил левиафан. Серебро чешуи рассекало тьму, слепило, жгло. Не в силах выплыть, Басманов выпустил из груди последний воздух в отчаянном рывке, но все без толку, и тьма тянула на дно. Волна холода пробила насквозь и шла не от стальных плавников, не из глубин мерзлого ада, а изнутри. В сей миг очи отверзлись, рот жадно глотнул наконец-таки живой, земной воздух.

Метнувшись на бок да привстав, Федор ударил себя в живот, сплюнул на грязный песок речной. Глаза резало, точно вынырнул из пучины морской, хотя за спиною плескалась речушка. Басманов жадно глотал воздух, боясь вновь приступа лютого удушья. Клещи будто еще касались шеи, резали при глубоком вдохе.

Наконец силы воротились, прильнули к жилам. Федор огляделся. Вдалеке чернели зубки крепости. Александровская слобода, видать, недалеко. Федор поднялся на ноги, в голову точно ударило спьяну. Все кругом померкло на мгновение и вновь всплыло. Небо серое, угрюмое. Недалеко уж и зима займется. Спит, ворчливое, не хочет подыматься, а заря уж занялась, озорная – уже не уложишь обратно, как бы ни были мягки перины, как бы сладко ни лилась колыбельная. Заиграли золотые каемки, и все пышнее плетется кружево.

Владыка опустился на колени, склонил главу, точно стыдясь уродства пред светилом. Очи закрыты, бледные уста едва шевелятся. Не слышно и слабого шепота, но Федор опустился на колени. Они возносили одну молитву, от самого сердца. Таких слов нет ни в одном каноне, ни в одной церквушке или часовне, ни в одной паломнической пещере али расщелине, ни в лесу, ни в пустыне. Пламенное прошение ко Всевышнему не пустить того ада, промерзшего, непробудно черного да гиблого на землю русскую.

Когда молитва свершилась, солнце уж явно освещало путь. Брели они до Слободы, и все же горело на сердце Федора и не смог умолчать.

– Как же, государь? – спросил Басманов.

Иоанн остановился, зачарованный плывущим над ним небом.

– Во всяком из нас живет тварь. Жажда пробудится – там и оскал, и зверство. Лет моих было меньше, нежели тебе, когда пришел ко мне на службу. Я видел бездну, и та глядела в ответ. Вижу отблеск того проклятого черного пламени. Не чужд мне голод упырей адских. И чует сердце мое черное, как сладка кровь на вкус. Хоть губы и остаются чисты, а всяко мед растекается, и услада находит, как гляжу на пылающие беззакония. Противлюсь злу, да, видать, немного во мне силы. Последнее утешение: грешник я законченный, душегуб и безумец, но не еретик. Гореть мне в том огне, в коем Русь топлю. Сердце мое – яма, в которую Порфирий Убогий брошен ко дракону кровожадному. Чрево жаждет вкусить людской живой плоти с тем как душа молит о чудесном милосердии господнем. С каждым днем тени все длиннее, Федя. Рассей тьму.

С тем царь вручил четки опричнику и дале до Слободы дошли, не проронив ни слова.

* * *

Ну и горбатые же сугробы нынче намело! Солнце медленно вставало за окном. Федор сидел неподвижно. Руки дрожали от озноба, да не от стужи, не от той, что за окном. Не от метели, что билась в окно, содрогался, а от потустороннего мрака. Дни шли, а минувшая ночь все не отступала. Так для Басманова и не наступила заря.

– Федь! – Кто-то тряхнул за плечо, вырвав из оцепенения.

Вздрогнул Федор, поднялся на ноги, заметался по комнате. Незрячий взор бился, как напуганная птица. Одичавшие очи уставились на Игоря, а в груди билось сердце, да так, что заглушало речь людскую. Оттого Федор и не слышал, как друг явился, как звал несколько раз.

– Ты это где так? – спросил Игорь.

– А?

Князь Черных указал на волосы Басманова. Рассудок Федора все еще плыл в черной бездне ледяной. Много жизни да тепла ушло тогда на дно, и кружит змий белый, и все, что есть в нем, – оскал и стужа. Мысли все пребывали по ту сторону зеркала. Как рассеянный взгляд собрался да углядел отражение, не поверил Федор. Средь черных смоляных прядей белело седое серебро. Федор отбросил зеркало прочь.

– Пущай… – пробормотал он, а мысли токмо больше путались.

Глядел-глядел под ноги и все ж опомнился: Игорь-то пред ним стоит да ждет.

– Чего явился? – спросил Басманов.

– Видели Михайлу, – молвил князь.

Сердце вновь полоснуло холодом.

– Где? – спросил Федор.

* * *

В тот год зима особо свирепствовала люто, скрипела сугробами белыми, точно клыками скалилась. Намело снегу, и дороги как не бывало. Оттого князьям пришлось переждать в деревне – до Москвы не добраться нынче. Хоть и казалось: уж вот она, рукой подать, да никак. То лишь себя да коней загнать до смерти, а на том и все, подохнуть на дороге, чтобы кости растащили лисы. Они поспели к началу вечерней службы в деревянной церкви. На крыльце гнездилось нечто, от чего кровь застыла в жилах пуще, чем от морозу. В такую-то стужу сидел босой карлик. Смуглые ноги, косматые да когтистые – поди что зверь. Руки коротышка прятал под мышками, сам выряжен в рубище да глядит исподлобья. За спиной карлика дремал пузатый красноносый мужик. По виду – непробудный пьянчуга. Переглянулись князья, каждый прочел во взгляде: «Неужто?»

– Как вырвался-то из преисподней, супостат? – шепнул один другому.

Тот же боязно глянул на церковь, осенил крестным знамением, и оба скрылись от нечистого. Как двери затворились, так коротышка хмыкнул себе под нос да поежился, будто и взаправду пронятый холодом.

– Чёй-то они, а? – промычал красноносый пьянчуга.

Видать, не спал.

– Поди, признали, – пожал плечами карлик. – Доныне думали, что уморили уродца спьяну, и ведь сами в реку-то и бросили, еще осенью. Вот и не верят, как бы очи ни разевали.

Красноносый высморкался в рукав.

– А хошь, мы этим тварям дом подожжем? – спросил пьянчуга.

– Э, не! – отмахнулся коротышка. – Гарь будит злую память. Да и не берись судить. Знал бы с мое – их бы жалел, а не меня.

Пьянчуга ответил храпом. Не дослушал. К ночи и храпеть перестал.

Как князья вышли, карлик все сидел на том же месте. Каждый дал серебра, точно откупались, сами не зная от чего, но в глубине души чуя: от сего зла не откупиться.

* * *

Черная ночь. Дорогу точно ведьмы пожрали. От дому до дому не пройти, чего уж говорить о лесных дебрях? А все-таки иного пути и не было. Брел-брел карлик, чертыхался, и вот знакомый запах ударил в ноздри. На опушке стоял деревянный терем, кособокий и убогий, да все же изнутри дышал теплом, а большего нынче и не нужно. Ввалился карлик на порог, весь в снегу, и рухнул прямо на пол, даже дверь не затворил.

– Не сдох? – ворчливо гавкнула неповоротливая баба у огня.

Весь дом уж спал, кроме нее, храпел под полом, на печи.

– Поди, енда, токмо и ждешь! – выдохнул карлик, кинув кошель с серебром на пол.

Кряхтя от тягости, баба поднялась с тюка, набитого соломой. Проходя мимо, она пнула кошель куда подальше, в темный угол, харкнула в лицо коротышки. Засмеялся коротышка, и скрип наполнил убогий домишко. Баба затворила дверь, прислонилась к стене, сложив белые от малокровия руки на огромном животе.

– Чей-то ржешь, брыдлый ащеул? – прищурилась она.

– Да оттого, Бажена, что ты же, захухря смрадная, и не ведаешь, в кого плюешь! – ответил карлик.

– А то и правда! – Баба всплеснула руками. – От что наплел, тому и поверила! И поди же, бреливый ты выродок, ты есть-то кто? Приблудыш кривой! Садись, пока не остыло!

Карлик поднялся на ноги, потоптался на месте да принялся потирать ручонки. Они сели у черной грязной печи.

– Ты токмо дождись, Бажена! Увидишь – Москва нашею будет! Уж слышу, не сегодня-завтра позовет, кровопийца! А как сука примет в объятья, так уж и хы! – приговаривал карлик.

– Чего же ждать-то, чтобы звали? Явись – и все тут!

Заржал карлик во все горло. Из одной глотки рвался рев да гогот целого скотного двора. Жрали по-зверски, хлебая хрючево по-собачьи, да и завалились спать. А что еще делать в такую-то стужу?

* * *

Морозы-то не вечны. Задышала весна по марту, лед потемнел, вода под ним ожила. Уж можно створки раскрыть, хоть воздуха глоток. За зиму все пропахло гарью, все в саже. Ходили по дому чумазые старики да дети, босые, помогали Бажене по дому кто чем мог.

– А ты, упырь? – ворчал дед. – Ничего не делаешь! И не стыдно ж, отродье!

Карлик и ухом не повел. Сидел да лыбился, кривозубый. Уж скоро прибудут аж из самой Москвы дорогие знакомцы, ох прибудут, от же отыщут свое!

– Деда! – Вбежала девка да бросила хворост на пороге. – Мчутся!

– Кто?! – воскликнул ворчливый дед, а с тем и весь дом переполошился.

Заметались, забегали, крик, плач и ругань. Что стояло – побили, что не побилось, то уронилось, закатилось, черта с два вытащишь. Токмо Бажена с карликом переглянулись. Ожило все, об чем условились, кивнули, да карлик и вышел спокойно во двор, будто никакой суетни вовсе не бывало. Затворил карлик дверь, сел на крыльце да болтает ногами, месит грязный талый снег.

Прискакали гости дорогие: любимый знакомец князь Черных да дружок евонный, безбородый, да уже седой. Бьет нетерпеливое копыто. Дыхание могучего коня вздымается паром в солнце.

– Чертов Круг ищете? Нашли, нашли! – захлопал карлик.

– Точно он! – в ужасе прошептал Игорь, прибирая поводья.

– Живьем велено… – угрюмо ответили ему.

Ни у кого из всей кромешной своры не было сомнений. То был тот самый скоморох, которого уж точно на этом свете быть не должно. Спешились, и сабли наголо. Забегали зайчики по грязному снегу. Боле прочих глядел Михайло за Басмановым. Нынче без пьяного румянцу да дурной мути в глазах, без завываний и засвитываний и признать-то сложно. Да что уж не обманет, не подведет, так это запах. Хмель уйдет, и глаза прояснеют, но запах прежний. Да, малец это тот самый, лихой и смелый, ежели во своих хоромах, а нынче-то дышит как вспугнутый заяц. Хмыкнул карлик, поскалился. Почесал щеку, подбородок и шею.

– Нашли, нашли, нашли… – бормотал уродец.

Оцепенели пришлые. Лошади заржали, попятились.

– Назад! – приказал Басманов.

– Как же назад, вот он, проклятый! – огрызнулся Степка да стегнул коня, а с ним и прочие.

– Стоять! – Такой суровой грозы не слыхали в голосе Басманова отродясь.

– Ху-ху-ху… – пыхтел Михайло, потирая ручонки.

– Нет, стой! Подохнешь! – Басманов предостерег, да не успел.

– Все одно подохну. Мой раб, мне с ним и порешать.

Князь Черных спешился и выступил пред уродцем.

– Михайло! – крикнул Игорь. – Полно! Чего тебе, черт поганый, надобно?

Оскалился ему коротышка по-звериному да клацнул холодный воздух.

– Я-то? – Михайло ударил в грудь. – Я-то свое получил! Из-под земли вырвался. Дружка своего седого спроси, каково там! Мрак да погибель. Э, нет-нет, уж ни за что не ворочусь тудой, нет-нет! Да пытки ваши ну просто ха-тьфу по сравнению с днищем, откудова я родом. Не загоните назад, э, нет! Знайте же: черти тоже боятся ада, и пуще вашего.

– И потому ты решил посеять ад на земле? – спросил Басманов.

Тут-то Михайло не стерпел, залаял со смеху, кусая взмывающий вверх пар за хвост.

– И это ты-то мне говоришь? – прогоготал черт.

– Да, я. Именно я, – твердо ответил Федор.

Михайло глубоко выдохнул, почесал подбородок, поразмыслил да хмыкнул.

– Ты не думал, что дело – дрянь, ежели тебя сам черт журит?

– Дело – дрянь, поскольку свора нас, а черта не добили, – ответил Федор.

Зацокал Михайло, замотал головой да принялся грозить пальцем.

– Так, ну с этим все понятно! – закряхтел Михайло. – Приелся, принюхался к запаху плоти горелой! Но ты-то, Игорь! Бросай глупость эту, пошли домой! Женушка моя такого наготовила, кишки твои все выкрутит, выжмет!

– Надо было добить, чтобы наверняка, ащеул проклятый! – огрызнулся сквозь зубы Басманов.

– Ты же, княже, – все лаял Михайло, – с самого начала ведал: ничему доброму в Москве людоедской не бывать! Воротило от сброда здешнего, за версту чуял! Да самое-то потешное – за меня, урода переживал! А сам-то себя-то как изуродовал!

Тысячи глоток тысячи бесов разорвались от смеха уродца.

– Чего же не смеетесь? – вытирая слезы ручонками, подивился Михайло. – Да погляди ж, Игорюш!

Коротышка пальцами очи растопырил, безумные глаза навыкате закружились, каждый на свой лад: кругами, петлями да невесть как.

– Кто тварь: дружок твой с батюшкой евонным? Гнали Черных, гнали, детей, последнюю куру во дворе придушили! Али я? – Вылупились глазищи, застыли. – Садись со мною за стол, княже, отобедай!

– А что в тарелках? – спросил Федор.

Тут и заткнулся черт да уставился презлобно. Закипела ненависть, запыхтела в воздухе морозном клубами.

– А что в чашах твоих? – спросил Федор. – А я скажу что: плоть и кровь людская!

Пнул Михайло грязного снегу, сплюнул. Поглядел искоса на опричника и все равно лыбится.

– Ты много крови пролил, чтобы воротить друга. – Дурная игривость вся испарилась. – Гляди, кабы не слишком много… Так замарался, что Игорь-то, родненький, попросту и не признал тебя… Черный Пес.

Смутили Басманова речи чертовы, да заметил, как Игорь саблю достал. Замахнулся лихо князь да и резанул лошадь ближнюю к себе. Пронзительный крик сорвался на хрип.

– Рехнулся, сукин сын?! – Раздался выстрел, сабли ударили, крови сполна глотнули, а князь все стоит.

Обернул на Басманова взор дикий, нелюдимый, пустой, гиблый. Нету в нем ни проблеска рассудка али души человеческой, лишь скотская ярость и жажда.

– Да приди ж в себя, тварь! – все равно отчаянно взывал Федор.

Да не к чему взывать. Стылое безумие гнало Черных. Выучка ратная не подвела. Прежде чем разум, а главное – сердце спохватилось, рука уже ловко снесла главу Игореву саблей. Та покатилась по земле под ноги Михайле проклятому.

– Ху-ху-ху! – злорадно потешался карлик, ставя ногу на трофей мерзостный.

Постоял-постоял, да как пнет башку с резвым присвистом. Лошади все разом одичали, рванули во все стороны разом, биясь меж собой в неразберихе. Взбесилась и Данка, поднялась на дыбы. Удержался бы Федор, а сбруя проклятая взяла и лопнула. Упал на спину, и померкло все. И снова сучий холод пробрал, и снова ни вздохнуть. И точно тонет во мраке бездонном, как той ночью проклятой. Токмо нынче не будет руки, что вытащит, нету берега, нету грязного речного песка, куда выползти.

«Сам себя тащи, Пес».

Как прояснилось – первой спохватился сабли: выронил, да та утопла в грязи зараз – не видать, не нащупать. Присвистнул, чтобы лошадь подозвать. Та засеменила и через страх подошла. Глядит Федор исподлобья на карлика, тянется к пищали в седле, схватил, прицелился рукой дрожащей.

Бажена со всеми домочадцами немытыми, косматыми прильнула к окну. Как грянул выстрел, так все разом пали ниц. Все кровищей захлестнуло. Стоял Федор средь резни и не пошевелится от страху. И без того короткое тельце недоростка укоротилось до плеч. Разнесло башку уродскую, а тело шмякнулось плашмя в грязищу. Лошадь принюхивалась к голове. В доме девица, принесшая хворост с утра, сидела там же, на полу, среди палок, и грызла мягкую молодую ветку.

Судорога как пробила карличий труп безглавый, что спугнул и птиц, и лошадей. Зашевелились ручонки, приподнялись над землей. Зачерпнули снега, стали шею намывать, кровь счищать с плеч, а там уж и лицо выплыло. Глядели черные глаза пред собой, не моргали. Поднялся карлик во весь свой рост, небольшой, а по-своему могучий. Протянул ручонки к Басманову.

– Веди уж. Ежели без меня в Москву воротишься – не сносить головы, – молвил карлик. – Твоя-то, поди, заново не отрастет.

* * *

Руки уж дрожали от устали. Из холодной и потной ладони выпал кнут. По полу не ступить свободно, от крови сапоги прилипали. Воздух наполняла гарь и вонь. Федор до боли сдавливал уши, лишь бы не слышать захлебывающегося гогота. Сползая по стене, тюремщик страшился узника. Кривой уродец висел на цепях в черном углу. Лилась черна кровь, сколько в крошечном тельце и быть-то не могло, да было.

– Живьем надо брать, живьем! – громыхал цепями карлик.

Михайло раскачивался на крюках, дергал за них, как звонарь – за языки колокола.

– И что ж, вон я! Живехонький! – вопил он. – Да и что же, легче стало?

Басманов поднялся на ноги, хмуро глядя в черный угол.

– Стало быть, бесы и впрямь средь нас, на земле? – спросил опричник сиплым голосом.

– Вложи пальцы в мои раны.

Федор сплюнул наземь, тряхнул головой.

– Кто ж ты таков? Тот, кого царь искал?

Михайло скривил рожу, точно лизнул кислой клюквы. Федор оцепенел.

– Тот, кто на горбу князя Черных прибыл на землю нашу? – прошептал Басманов.

Вновь закривился черт.

– Явился на порог ко мне со сворою с огнем да мечом, а нынче хочет, чтобы как с братом родным, все и рассказал! Ишь! – Карлик задорно присвистнул.

Басманов стиснул зубы, сжал кулаки, да те от устали сами собою и разжалися.

– И как же побрататься с чертом? – спросил Федор.

Запросто Михайло сорвал руку с цепи да протянул мучителю.

– Ты на свою хоть плюнь, – молвил уродец.

Стоял Басманов призадумавшись, и смута черная сердце окутывала да душу холодила.

– Все как есть и выложу, – заверил черт.

«Была не была!» – подумал Федор, сплюнул да пожал.

Загремели цепи, точно захихикали.

– И зачем же царю-батюшке черт-то сдался? – спросил Михайло. – Неужто святые да праведники земли русской присягнули и остается-то за изгнанником ада по лесу носиться вам, псам цепным?

«Не нужны вы при дворе… изведем тебя и сброд твой… токмо выведать, что ты за тварь-то…»

Басманов хмуро пожал плечами, вытирая руку о черное одеяние.

– Ну? – спросил Басманов.

– Чегой? – удивленно спросил Михайло.

– Побратимы? Неча! Выкладывай! Что за тварь ты и взялся откудова? – грозно приказал Федор.

– Дык чего ж ты не знаешь? Отныне ты – тварь, что и я!

* * *

Девчушка начищала крыльцо. Во рту крутилась молодая ветка.

– Воротился! – вскрикнула весенней пташкой. – Идет!

Шагал карлик гордо, по-великански. Грязь и лужи расступались пред ним.

– Где они? – обрушилось с порога.

Чумазые да косматые расступились перед роженицей. Подошел черт к самым ногам да расшиб лоб в поклоне. Так и прорыдал до самого темна. А как опустилась ночь, так расцвела красота проклятая, что ни под солнцем, ни под луной гулять не будет. Парит в ночном воздухе, и так тихо, будто звуки черти пожрали.

Крестили младенца Ярославом и пустились в путь-дорогу верхом, во столицу.

– Вот увидите, все как я и сказывал! – приговаривал черт. – Москва – людоедов град.

* * *

Как можно не чуять здешнюю землю, не слышать? Федор боялся прикоснуться к корням, что вздувались да опускались, точно жилы. Земля точно мясо сырое. Завороженный, замер опричник. Дав видениям проникнуть до самого сердца, до самой души, все нутро пробрать морозом.

Припав к темному источнику, Федор иссушал одну жилу за другой. Горло жгло, но не было мочи прекратить. Удушливая нега расплывалась по телу, изо рта валил пар. Кругом – красная дымка. Не видать и руки, вытянутой пред собою. Присвистнул Федор, да звук изо рта показался до того чудным, диким да неведомым, что шугнул опричника в сторону. Следом с губ кровавых сорвался псоватый смех. Не осталось в воздухе ни глотка живого, все нес и нес ветер гарь, воняло мертвечиной жженой.

Рассудок не то прояснялся, не то боле канул в безумие. На глазах оставалась пелена. Руки горели ее сорвать, но едва подымались, тут же падали бессильными плетьми. Летели по ветру хлопья золы, и средь них плясали девы. Кожа горяча, белые одеяния измазаны в саже. Но босоногим плевать – все пляшут, гоняют и гоняются. Федор не то чтобы усмехнулся, скорее, выдохнул чуть громче. Девицы тут же на него очи багряные и оборотили. Подлетела одна со спины, туже затянула волшебную повязку на глазах – и давай крутить. Гарь, зола, грязный снег, шум да гам, топкие лужи, запах болотной тины и морского ветра. Под ногами пыль и горячий песок подымается под копытами – не то у девок отросли, не то у Федора. И кружатся, и кружат! Точат крест, сей лязг как выбил дух нечистый из разума. Поднял взор к серу небу: низко плывет, ворчит. Огляделся кругом, опустив голову.

«Черны от сажи, красны от крови…»

* * *

Порог святой обители никто не охранял. Оттого будто бы еще труднее войти. Преграда, что лежала на сердце, куда суровее держала, нежели бердыш рынды. На крыльце лежала зола. И все же чему быть, того не миновать. Храм был пуст. Почернел иконостас. Святых не видно. Сутулая черная тень только лишь и ждала, как Пес явится на исповедь, и вот он явился. Тупит взор.

– Мне доложили, что ты черта изловил? – спросил Иоанн.

– Это он меня… – горько прошептал Пес.

На губах вновь загорелся черный яд, вновь сладость прыснула в жилы. Запело проклятое нутро, да Федор отворотил прочь внутренний взор.

– Осталось в тебе хоть что-то людское? – вопрошал Иоанн.

– Да, – сквозь зубы процедил Басманов.

Все, что сохранилось былого, все доброе, честное, светлое, все, что славило Царя Небесного, – все сохранилось. Иоанн узрел да осенил крестным знамением.

– Стало быть, выжечь надобно людское, – молвил царь.

Точно драконье дыханье пыхнуло в лицо, Федор аж прищурился от жара, ощущая адский порыв на веках. Что-то подлое и живучее тут же науськало: «Бежать, бежать со всех ног, покудова не поздно!» Да разум был точно пьян от жара и безумия, а оттого ноги и стояли на месте.

– Ты боле не человек, – продолжил Иоанн. – Посему будешь тварью служить.

Уста государевы вздрогнули с горькой тоской. Он развел руками, точно пытаясь дотянуться до двух реликвий, одинаково далеких, одинаково недостижимых.

– Да вот же беда: плоть доброго слуги и твари неделима. И ее придется предать огню, пока одна часть не пожрет другую.

– Предать огню? – молвил Басманов.

В воздухе уже вострубил рок. Он несся, хлопал крыльями под куполом.

– Ты уже предал род людской, – вздохнул Иоанн. – Как человек, ты предал их и подобясь зверю жрал и жрал, забивая ненасытное чрево. Можешь предать меня как слуга владыку. Сбежишь от моего суда, коий сам некогда вершил. Коли ты сбежишь, авось и дорвешься до границы и не сыскать тебя, резвого вольного беса. И спросу с тебя уж никакого, токмо бы добежать. Спрос же будет с Алексей Данилыча.

– Нет! – в ужасе воскликнул Федор.

– И тогда предашь, сын, отца своего.

– Нет, о нет…

Кровь стыла при мысли, что предстанет пред отцом. Что сказать, что предал кровь нашу, что таперича и доныне в жилах – смрадный яд твари? Каково это – молить о прощении, зная, что не заслуживаешь? Федор закрыл лицо руками, вытер со лба холодный пот. Взгляд подло бросился к выходу. Умчаться прочь, сорваться, бросить все… Погоня? Да лишь разгорячит кровь!

– У входа нету стражи, – молвил Иоанн, почуяв тот же вольный ветер на своем лице. – Будь воля моя, я бы отпустил тебя, Федя, на все четыре стороны. И право, не будет мне большей отрады, нежели развести руками пред отцом твоим и как есть на духу молвить: «Неведомо, где сын твой!»

– Боже, боже… – Федор сложил ладони, уткнулся лбом.

– Но я буду знать. Ежели я, царь, не вершил суд, то будут судить тебя по законам ада. На челе клеймо Каина, тебе не сбежать.

– А если удастся? – Взгляд Басманова все был прикован к раскрытой двери. – Ежели дорвусь до воли и ни люди, ни черти не будут судить?

Иоанн горько усмехнулся.

– Ты же государь, владыка, ты же каждой нощью спускаешься в преисподнюю? В твоей же власти вытащить ближнего, ежели утоп! Что же потешаешься над словами моими?

– Помню, как был сам в летах твоих. Именно оттого, что брожу у самой бездны уже который год, оттого, Федор, готов клясться на распятии. От ада не убежать, если ты уже впустил в свое сердце.

– Я вырву его, – прошептал Басман.

Тихий вздох. Иоанн обреченно отвел взор.

– Я вырву его, оставлю тут, на алтаре. Ежели не примет – на грязном пороге. Пущай! Чего уж мне, проклятому, нынче страшиться грязи?

– Даже проклятую кровь кто-то должен гнать. Даже за жизнь в тени придется бороться. А как, ежели без сердца?

– Оно не дает мне идти на казнь. Не токмо ж, трусливый грязный заяц, за себя страшусь. Каково же будет отцу моему?

– Нет ничего страшнее, нежели хоронить свое чадо, – твердо произнес Иоанн.

Басманов прикусил губу. Припомнил, скольких царевичей схоронил Иоанн.

– Тогда какого же черта приказываешь? – задыхаясь от гнева, прошипел Басманов.

– Не приказываю. – Иоанн указал на дверь. – Выбор в твоих руках. Ежели по-людски поступишь и на мой суд несправедливый пойдешь, быть может, и уцелеешь.

Федор нахмурил брови.

– Уцелею?

– Жива в тебе жажда жизни. И от покровительства моего покуда не отрекся, быть может, и свершится чудо, и огнь выжжет жажду плоти людской, и уцелеешь. Ежели сбежишь – назад не воротишься. Решайся, Басманов.

Грезы о вольном ветре сменились мраком.

– Отошли отца из столицы, – смиренно просил Федор. – Неча ему глядеть.

Иоанн кивнул.

– В руце твои передаю дух мой. – Басманов осенил себя крестным знамением пред черными образами.

– Аминь, – вторил ему царь.

* * *

– Это ж кого нынче-то отделаем? – скалился крысомордый Степка.

Отек не сходит, день ото дня токмо хуже делалось.

– Не твое дело, – ответил Басманов, перебирая четки. – С сим я сам расправлюсь.

Вышел Басманов на площадь. Не припомнится дня более ясного, свежего. Ядреный воздух чист. Где-то издали колокола поют, превесело, светло, по-доброму. Присвистнул Федор да обернулся на государя. Горький дым ударил по очам, а как дым развеялся, набрал опричник в грудь воздуха. С какой же жадностью выпит последний глоток, как отрадно-то! До того, что запел Федор, бредя по площади, перебирая четки:

– Глухой подслушивал,

Слепой подглядывал,

Безрукой чаши нес,

На стол раскладывал.

Безгласой звал к пиру,

Безногой хаживал.

Мне то воистину

Немой все сказывал!

…Черноокая цыганка вытягивала шею, как пугливая цапля. Глазенки красные, воспаленные таращились, бегали суетливо. Раздался грохот, падение в грязь, за тем сопение и бормотание на путаном наречье. Приземистый и коренастый мужичонка, чем-то на жабу похожий, неуклюже взгромоздился обратно на телегу, стегнул лошадей и выехал из убогого переулочка.

Цыганка склонилась над сброшенным телом. Смуглые пальцы разорвали грязную ткань. Склонилась черноокая, слышит хрип. Стала быстрее ткань рвать, обнажила тельце. Скрючилось нечто, к сердцу прижимает четки обгорелые. Цыганка вгрызлась до крови в запястье, подсунула под нос обугленному трупу. Живительная влага коснулась губ, хлынула по венам. С каждым ударом сердце упрямое отвоевывало по кусочку, по жилке. И вот все больше силы возвращалось и былое тело воротилось. Цыганка заботливо оттирала копоть с белой кожи да и вздрогнула, как восставший из мертвых шевельнулся.

– Так вот от какого сглазу уберечь пыталась?

Таперича сквозь муть в глазах припомнил Федор лицо черноокое. То была та самая, что на пристани с оберегом подлетела. Память рухнула, как прогнившая крыша, завалила. Душный запах меда, копоти, тусклый блеск темного золота, уродец-скоморох гогочущий захлебывается собственными зубами и кровью, звон далекий, звон близкий, колокольня пустого монастыря, парча точно рубище, рубище точно парча, царица в кафтане, Игорь, крысиная морда, отец, сурово наказывающий ехать под Рязань, а выбор-то у него какой? Всего один-единственный сынишка у Басмана, и того, грязного зайца, казнили, изменника, еретика, беса! И нету даже могилки проститься с ним, черт безмогильный!

– Пустое, пустое… – резко отмахнулся, точно от голодных воронов.

Цыганка тут же припала подле да в очи так и глядит: «Токмо молви, все исполню!»

– Веди к прочим, подруга, – просил Басманов, надевая рубище.

Закивала черноокая, взяла под руку и повела темными углами. Обратились двое тенями незримыми, брели и брели. А покуда вела новая подруга, Федор сжимал в кулаке четки все крепче, да так, что ладони жгло.

Так и понял Басманов, что в четках и есть волшебный камень-багрянец. А цыганка вела Черного Пса в дом свой, от которого на рассвете не останется ничего, кроме горстки пепла да печи голой, и никого не пожалеет Пес, ни одну тварь.

Глава 10

Чертов приговор

Дверь была открыта, но это не испугало Аню. Она переступила порог квартиры.

– От чего ты бежала? – прошипел глухой шепот во мраке.

– От голода, который мучил нас всех. – Аня медленно обернулась.

В углу стоял призрак, сотканный из тени, жажды и боли. Скулы Рады впали, руки исхудали и почернели, как от мороза, хотя за окном стояло пусть и угасающее, но лето.

– Прости, что бросила, – дрожащими губами прошептала Аня.

Сердце замирало от изможденного вида матери. Рада передвигалась как бескровная карга, жалкими шаркающими шажочками. Аня ринулась ей навстречу, заключила в объятья. Они опустились на пол. Аня уложила голову матери на колени, прокусила себе запястье (не было уверенности, что Раде хватит сил сделать это самой).

– Пей, прошу, пей сколько хочешь, – тихо шептала Аня.

Жадные глотки накатывали горячими импульсами, били до сердца. Яд расцветал кипящей яростью жизни. Аня прикрыла глаза, запрокинула голову, прислонилась к стене. В какой-то момент Рада отстранилась от раны и просто продолжала лежать в полудреме. Руки, к которым вновь прильнула жизнь, гладили платье дочери.

– Пей. Скоро голод уйдет, – шептала Аня.

– Он никогда не уйдет, – мрачно ответила Рада. – Мы все в Чертовом Кругу.

– Я его разорву. Обещаю.

* * *

Воронец проснулся, а попробуй не проснуться: от такого удара расшиблись лоб и нос в кровь. Белое лицо Клоуна, возникшее прямо перед ним, не только вызывало, но и выражало испуг и тревогу. Мельтешащие жесты так и умоляли не горячиться и посмотреть прямо перед машиной на причину резкой остановки. Сплюнул кровь в открытое окно. Заодно Воронец пытался разглядеть преграду, перед которой пришлось бить по тормозам.

– Что? – недоумевал Воронец.

Клоун выглядел растерянно. Он вышел из-за руля и стал ползать вокруг машины. Воронец не стал ждать, чем увенчаются эти поиски, а просто открыл дверь и направился к дыре в заборе. Приятное ощущение покалывало душу – Чертов Круг его ждал с особым нетерпением. Никогда еще привычный маршрут до репетиции не был так торжественен. Под боком у кирпичного трехэтажного здания работа уже кипела вовсю, и разумеется, все разом обернулись на Воронца. Пронзительнее всего был взгляд Ярослава-надзирателя. Походкой цапли он приблизился к Воронцу, и что бы ни хотел сказать безжизненный голос, его опередили.

– Меня искали? – спросил Женя.

– Тебя проводят, – сухо ответил Ярослав.

* * *

Воронец не сдержался, громко щелкнул, прислушался, замерев вот так, со вскинутой рукой. Он точно никогда не был в этом месте. Все изнутри наглухо обито серым полотном. Это был заброшенный кинозал. Пыльные кресла уже были заняты. Может, это и одна из причин, по которой Воронец не спешил проходить дальше. Он стоял перед пустым пыльным экраном, обесчещенным граффити, и упивался видом собранного зала. Теперь он не один из. Теперь они здесь, чтобы узнать его настоящего.

В первом ряду сидел Кормилец. По правую руку место пустовало. При других обстоятельствах здесь сидел бы Матвей. Воронец театрально и изящно поклонился. На нем была черно-белая полосатая водолазка, поверх – большая красная рубашка с расшитыми белыми цветами, синие вельветовые брюки с ярко-красной строчкой. Переведя дыхание, он улыбнулся так широко, так ярко, будто надеялся прожечь насквозь это пыльное глухое полотно. Это был прекрасный момент, чтобы начать, и первая осечка. Вызубренные слова вылетели из головы. Воронец оглядел зал. Конечно, самым ярким пятном был Кормилец в желтом пиджаке.

– Всегда было интересно… – произнес Воронец, пытаясь на ходу собраться, выправиться: еще только начало забега, все еще принимаются ставки.

Действующие лица:

Воронец

Кормилец

Клоун

Место действия:

Кинозал Чертова Круга.

Воронец. Всегда было интересно, каково это? Быть так высоко. Раньше я думал, что власть – это набрать больше всего очков, но нет. Это самому играть не по правилам и писать эти обязательные правила для других. Вы не боитесь, что их кто-то переписывает?

Кормилец. Если это кто-то и делает, бояться стоит не мне, а ему. Слово адвокату.

Воронец. Мне не нужен адвокат.

Кормилец. Вам положен адвокат.

На сцену выходит Клоун.

Подсудимый и адвокат глядели друг на друга, как старые приятели, случайно повидавшие друг друга. Они горячо обнялись. С первых трех, нет, даже двух рядов можно было увидеть, как на мгновение по лицу Воронца пробежала тревожная тень. Клоун же был безупречен. Воронец крепче сжал скользкую синтетическую ткань черно-белого костюма. В этом не было нужды. Клоун никуда не убегал. Никогда до этого Женя не боялся потерять своего единственного друга в Чертовом Кругу. Вдвоем они спустились в партер. Для Воронца приготовили место во втором ряду в центре, для Клоуна – с краю. Не успел он сесть, как начали крутить рекламу. Клоун не смог усидеть от гордости, подскочил на месте, и радость не знала предела. Настолько развеселился, что пришлось вывести из зала.

«В любом случае спасибо, дружище, но ты тут явно не нужен», – думал Воронец, провожая взглядом Клоуна и двухметрового лохматого говнаря-вышибалу.

Скоро начнется фильм. Воронец сложил руки в замок, заложил за голову, откинулся назад, закинул ноги на кресло впереди.

– Пока идет кино, у тебя есть время свалить, – заскрипел неживой голос жерди.

– Вот она, разница между нами, – не оборачиваясь, ответил Воронец. – Ты отдал бы все, лишь бы сбежать отсюда. Я отдал все, лишь бы остаться.

Свет угас. Начался фильм. От силы Воронца зависело намного больше, нежели он сам тогда верил. Последний разговор Воронца и Матвея. Немое кино, но легко читать по губам. Неровная склейка, и с экрана неслись машины на зрителей. Показаны только босые ноги. Интересно, как режиссер обойдется с наготой девушки в кадре? Воронец был единственный в зале, кто знал, чем все закончится, кто видел на экране настоящего зверя.

* * *

Пес прекрасно слышал гулкие удары в жестяную дверь. Он стоял на коленях в своей укромной келье. В полночный час молитвы здесь, в старом подземном бункере под больницей, раздался шепот. Голос продирался сквозь сон и явь, шипел на свету и глох от сумрака, но оставался сильным вопреки.

«Кто бы ни пришел – знай, тварь пришла за очищением багрянцем. Очисти. Спаси их. Спаси себя».

Прекрасно чуял, что за нею тварь, с который, быть может, он даже пересекался. Запах чем-то знаком. И все-таки он не спешил. Когда за ним явятся – вопрос времени. До этого момента Черный Пес был уверен, что всем сердцем смирился с избранным бременем, и тут удар в дверь. Били, точно проверяя на прочность намерение, решимость. Долг. Клятву.

Ведь уже все готово. Надо лишь открыть дверь и исполнить наказ.

«Ведь учит Писание: стучите и откроют…»

Черный Пес поднялся с колен, направился к двери. Даже сквозь холодную ворчливую сталь он угадал гостью.

* * *

Чтобы удостовериться, Аня вновь принюхалась.

«Точно».

Вновь гулкие удары. Заслонка отъехала, блеснули два холодных белых, как сода, глаза.

– Знакомый запах, – протянул Черный Пес.

– Я дочь Рады, – ответила Аня.

Молчание. Аня не торопила.

– Мать в курсе, что ты здесь? – спустя некоторое время раздалось.

– Нет.

– Зачем пришла?

– Что будет, если убить кого-то из Чертова Круга?

– Придется перепечатать афиши.

– Мне рассказывали, будто бы Черный Пес наделал шуму такого, что одними афишами не обошлось.

По ту сторону раздался выдох, который надо считать за усмешку.

– Смотря кого убить. Мелочь какая-то? – спросил Пес.

Аня достала листок: «Матвей и волшебная скрипка». На дешевой бумаге толком ничего не видно. То, чем был Матвей, не могло уместиться на этой ублюдской листовке, но это все, что у нее на руках. Аня сложила листок в два раза и просунула в щель. Глаза исчезли на какое-то время. За дверью послышалось, как разворачивается афиша.

– Матвея? – Глаза походили на кусочки январского льда на озере, в которых запуталось полуденное солнце.

Аня закивала. Заслонка с грохотом захлопнулась, тяжелая дверь зарычала стальными кишками и, наконец, отворилась. На пороге стоял Черный Пес с длинными серыми волосами. Плечом опирался на дверной косяк. В кулаке сжата мятая листовка. Те немногие открытые участки кожи разъели ожоги. Левый рукав плаща пусто болтался. Белые глаза глядели исподлобья. Сиплое дыхание мучило грудь. На шее висела защитная маска, которую он поклялся не надевать, когда все начнется.

– Скрипач? Он из первого круга при Кормильце. – Пес кивнул на листовку, зажатую в кулаке. – Его завалить – это разбейся об асфальт, как надо постараться.

– Уже постаралась, – ответила Аня.

Сухой кашель вырвался из груди Черного Пса. Взгляд заметался, будто он вспомнил о чем-то, что откладывал на потом.

– А что дальше? – недоверчиво нахмурился Пес, как только перевел дыхание.

– А кто дальше? – азартно подсказала Аня.

Пес оглянулся по сторонам, велел зайти и затворил дверь. В душном бункере лампы-палки валялись на полу. Сам Пес сел на кушетку, прислонился к стене, Аня села прямо на пол.

«Ну все. Заманил…» – с грустной улыбкой похвалил себя Пес.

Есть вещи, к которым невозможно быть готовым.

– Так это из-за тебя все, дочь Рады? – спросил Черный Пес.

– Да. Дело во мне. Но я не виновата, – ответила Аня, стуча пальцем по фонарю.

– Кормилец это так не оставит, – предупредил Черный Пес. – Чертов Круг жаждет расплаты.

– Он ее получит, – заверила Аня. – И подсудимый сам пойдет на суд. Притом-то, что невиновный.

– Где ж ты такого невиновного нашла? – удивился Черный Пес.

– Он сам нашел меня, – просто ответила Аня, поднеся свет к самому подбородку. – И, как ему кажется… он так найдет свое спасение.

Пес насторожился. Что-то гнусное впилось в сердце.

– А вот это уже совсем, совсем не к добру… – забормотал Черный Пес.

– Почему? – Аня опустила свет.

На какое-то время повисло мрачное молчание. Смятение.

«…Найдет свое спасение? Как же!» – Стиснув зубы, Черный Пес гневно выдохнул.

– Суд будет жаждать справедливости, – наконец произнес Пес. – Если и впрямь невиновный возьмет чужую кровь на свои руки…

Пес вновь залаял сухим кашлем, но даже восстановив дыхание, не продолжил.

– Что тогда? – спросила Аня.

Пес медленно поднял взгляд.

– А этого уже никто не знает. Даже Кормилец. Но знай: даже чертово правосудие лучше чертова беззаконья.

– Так по его законам тебе ж приговор когда вынесли? При царе Горохе? – хмыкнула Аня. – Вот тебе и чертово беззаконье. Или ты не рад тому, что жив?

* * *

Тут и сказать-то нечего. Вот и выходили князья да бояре понуро взоры опустив. Отслужили панихиду, ждут, переглядываются. Молчание тяжким бременем связывало нынче всех, кто остался, нет, уцелел при дворе. Стоят, переминаются с ноги на ногу. Покуда ждут, как царь отзвонит по покойному, все вертится на языке: «Нечисто все это!» Сколько всего ни шепчут о смерти Алексея Данилыча, и ничего на веру не взять – больно глупо все. Кто говорит, удавился сам, кто говорит – девку подложили, а та в змею обратилась, обняла в три кольца горло, а умер и не от того, а от яду с поцелуя. Так и обменивались слухами, не произнося ни слова, все поглядывая на колокольню: скоро ли спустится владыка?

Тем временем царь не спешил вниз. Притаился в тени, будто боялся спугнуть тот смелый дух, коим полнился каждый удар, да напрасно боялся. Не было силы такой, коия уняла бы Федора от сей службы. Звонил Басманов, будя в сердцах людское. Умолкли громадины чугунные, лишь когда в голове Федора воцарился если не покой, то далекий отголосок.

– Ничего так не хотел, лишь бы ты по нему служил, а не он по тебе, – молвил владыка.

Рука сама вновь потянулась к языку колокола.

– Ты можешь отдать тело свое на сожжение… – молвил царь.

Последний удар, гулкий, отчаянный. Федор поразился: как же медь бездушная может полниться живым чувством? Что, ежели там, в оковах, скрыты жилы, и сердце и то не звон, а плач? Сколько душ оплакано бездушными колоколами? Будто бы сим звоном, далеким и живым, пробудился Черный Пес. Все тот же душный бункер. Светильники, по которым стучала дочь Рады.

«…Упустил… трусливый заяц…» – стиснул зубы Черный Пес.

Запах до сих пор тут. Она приходила, это не лукавый сон, все взаправду. Память возвращала всю встречу, каждое слово и то, как не хватило духу все подорвать… И что он, по идее, должен радоваться, что до сих пор жив.

* * *

Перерыв. Зажегся свет. Все вышли из зала. На стоп-кадре Аня лежала в колодце, с уже блестящими во мраке звериными глазами, но еще сохраняя человеческий облик. Поза переломанной загогулины искажала пропорции, руки перегнулись. Что с шеей – мерзко думать. Ничего хорошего. В такие моменты тебе жаль, что герой все еще остался жить. При всей боли и уродстве на экране отчего-то Воронцу особенно дорог был кадр, как и весь фильм, как и вся история, открытая лишь ему, которую он перевирал ради желанного приговора.

Вскоре Воронец остался один на один с экраном. Тогда взгляд с полотна померк, а вернее, моргнул, осторожно огляделся. Затем Аня выправилась, вылезла из экрана в зал, села рядом с Воронцом. Как ленивая кошка, она потянулась в кресле, откинула соседний подлокотник и протянула туда ноги.

– Как тебе? – спросил Воронец.

– Ты много переиначил, – ответила Аня, потирая шею. – Теперь хромает мотив.

– Конец эпохи, мотивы не нужны, – отмахнулся Воронец.

Даже глухому, особенно глухому, стало бы очевидно: Женю задело. Аня потянулась, заломила руки, будто пыталась почесать себе спину. Наконец-то в спине раздался долгожданный щелчок. Она сильно подалась вперед, уперлась локтями в колени, голова бессильно повисла.

– Тебе предстоит многое выдержать, – произнесла Аня, медленно поднимая голову.

Женя кивнул.

– Ты уже знаешь концовку? – спросила Аня.

Воронец кивнул.

– Но я еще не видел на экране, – честно признался он.

– Это их впечатлит, – с леденящей, как ушат льда, уверенностью произнесла Аня.

Она закатала рукав, протянула запястье. Воронец боязливо глянул на дверь.

– Давай, – настаивала Аня.

– Ради кого ты идешь на такие подвиги? – спросил Воронец, разглядывая цветы на бледной коже.

Совсем свежие дурманящие маки, увядающие темно-бордовые розы, маленький рядок ягодок смородины и расплывающиеся бледно-желтые пятна лилий с длинными лепестками. Каждый цветок от матери Аня хранила, не задумываясь, что в какой-то момент станет настолько заметно. Она отняла руку и прижала к сердцу. Вновь всколыхнулась тревога за Раду.

– Это другое, – ответила Аня. – Все наоборот: она совершила ради меня слишком много подвигов. Это меньшее, что я могу сделать в ответ.

Свет начал гаснуть. Аня встала и хотела было вернуться в экран.

– Спасибо, что пришла и поговорила, – пылко произнес Воронец.

Аня обернулась через плечо, одной ногой оказавшись по ту сторону.

– Выходит, клоунский процесс идет не зря. Я справлюсь. Это будет лучший финал. Ради всех подвигов, которые уже были совершены.

Аня едва не ушла и все же рискнула быть пойманной.

– Если все получится, мы все будем свободны. Обещаю, – поклялась она и улизнула за миг до того, как стало бы слишком поздно.

* * *

Воронец уже страдал и умирал на сцене Чертова Круга. На его глазах срывались, падали, разбивались на репетиции и на премьере. Наказание, агония, рев тела и души пропитали здешний воздух насквозь. Воронец уже принюхался к лихорадочной дрожи. Первые удары ржавым ломом по бокам отрезвили разум, обострили чувства. Потом сердце забилось, погнало одурманенную кровь. Руки развели цепями в разные стороны, и новые удары вгрызались осатаневшей сворой в ребра, ломали кости. Воронец перестал чувствовать колени уже спустя полчаса. Глаза не держались открытыми.

Глядел Кормилец на это дело, и чем больше видел, тем больше ужасался. А уж если черту жутко, каково же остальным?

– Мой суд справедлив, – сказал Кормилец. – И приговор верен. Ты наказан не за убийство – куда тебе? Кишка тонка. А вот за ложь на суде, тут да. Так что вот что, кукушонок. Покрасовался – и хватит. Отделали тебя, конечно, славно, но поверь, дружок, всегда может быть славнее. Бери слова назад. Ежели суд осудит невиновного, худо будет, а ежели невиновный сам себя клеймит… тут уж не до шуток. Все пойдет наперекосяк, не дури, тварь!

Воронец молчал. Ярослав пнул в бок. Ребра неестественно отогнулись, намереваясь свалить куда подальше, но слишком завязли в мясе, а там еще кожу пробивать… в общем, ничего не вышло. Ни у кого. У Воронца были силы говорить, но он все равно упрямился.

– Почему молчишь? – спросил Кормилец.

– Там, на суде… – Воронец зажмурился. Что-то внутри пыталось не то свалить, не то мигрировать.

Бегало суетливое нечто по костям, топча органы, будто ему больше всего надо.

– Я вряд ли себя превзойду, – сквозь боль процедил Воронец.

На этом кончились даже не силы, а то, что заставляет идти, когда силы кончаются.

– Это уж точно, – рыкнув, вздохнул Кормилец.

Сознание ослабло от боли. Последнее, что увидел заплывший взгляд Воронца, – кожаные туфли Кормильца. Булавка еле слышно выскользнула из пиджака. Секунда – и она вошла в висок. На стену брызнула кровь, разлетелись плоть, ошметки костей. Кормилец и Ярослав оцепенели. Кровь продолжала литься на пол. Из раны валил пар. Взгляды уставились на культю, которая осталась от руки Кормильца. Кисть разлетелась в лоскуты.

– Объявим о помиловании, – сказал Кормилец, зажимая рану рукой.

Оглушительный звон цепей громыхнул на весь подвал. Они, точно два тяжелых крыла, ударили об пол. Оковы спали с рук Воронца. Под спутанными, черными от крови волосами показалось лицо, глядящее исподлобья.

– Я дам знать, если помилование будет принято, – произнес Воронец не своим голосом.

* * *

Беззвучный смех распирал изнутри, причиняя боль. Страдание, неотделимое от проклятого порочного удовольствия. Выносливость твари ужасала. Тело, прошедшее через уготованные испытания, преобразилось. В коридоре растекся мутно-зеленый свет, сочившийся через перегородку из стеклянных кубов. За ней угадывался силуэт. Дверь открыта. Воронец застыл.

– Матвей? – неуверенно прохрипел Женя.

– Нет. Но тот, благодаря кому ты слышал весь мир и то, что воет на другой стороне. Я – тот, кому ты обязан жизнью.

Пустота вокруг не давала вздохнуть. Разум и голос барахтались в ничто как в вате, проваливались в одинокое, бесцветное и бесплотное. Голос Матвея, но обезжиренный, синтетический, воспроизведенный, неотличимый на молекулярном уровне, но ощущаемый как пересушенный безвкусный чипс, который прилипает к небу и языку.

– Я знал… – теряя ощущение реальности, затаив дыхание, прошептал Воронец. – Я знал, знал, я знал! Ты разнес ему руку? О, надеюсь, ты видел его лицо! С того момента, как пропал Матвей, я уже принял решение и лишь потом нащупал ее в темноте. Я нашел того зверя, кто и впрямь это сотворил, я надел его шкуру. Тогда, в зале, они все видели мой фильм, который я им показал! Моя история стала тем, чего жаждал Чертов Круг, стала тем, чего жаждал ты! Конечно, ты не мог дать мне умереть! Просто не мог! Они меня списали, и что теперь? Что теперь?!

– А что теперь? – спросил голос.

До жгучего холодная усмешка пресекла весь торжествующий пыл. Чувство избранности сорвано. Как в той сказке, но король был не просто голый, а без кожи. Воронец прислонился к стене, ноги подкосились.

– Что теперь? – повторил голос. – Думаешь, я заступился за своего Пророка? За тебя, невиновного? Ты не виновен в этой смерти лишь оттого, что Матвей тебе не по зубам. Герой, несущий на себе чужое бремя. Ты не одолел зверя, и шкура его велика. Нелепо и уродливо висит на узеньких плечах. Они тебя списали, но слишком поздно. Вижу, что тебе дозволено куда больше, нежели заслуживаешь.

Воронец медленно сполз по стене. То, что текло по жилам и глушило боль, кончалось, и боль поднимала голову, как подлый падальщик. Где-то внутри зацвела сладко-ванильная гниль. Раны слишком глубоки. Мутило.

– Значит, это конец? Ты заберешь мой слух, мою жизнь? – спросил Воронец.

– Ты вступил на путь, в конце которого ты сам отдашь все, что имеешь, и будешь сокрушаться, что не имеешь большего, ибо этого будет недостаточно. Не будет софитов, которые гаснут, и можно выдыхать. Тебе дозволено брать все, тупое ты животное, все равно не переваришь. Жалкий, пустой, дешевый…

Манекен. Когда Воронец насилу встал с места, заглянул по ту сторону перегородки, увидел манекен.

* * *

Воронец завидел ворота, залитые ровным светом прожектора. Тени были резкими, нарисованными грубо, без чувства формы и гармонии. В голове рассудок пробирался сквозь адское похмелье. Воронец шел, опираясь рукой о кирпичную стену. Голова раскалывалась. Каждый вздох усиливал боль. Агония стала невыносимой, и он сполз по стене, сжав голову с нечеловеческой силой. Как будто свежий воздух хлынул на раны едкой солью, и громче всех щипало в правом виске.

Вдруг он ощутил, как чья-то рука держит голову, а вторая цепко схватилась за что-то в виске и вынула иглу Кормильца. Сквозь затуманенный взгляд вырисовывался черно-белый грим. Клоун не кривлялся. Грустно и озабоченно он оглядел Воронца с ног до головы, потянулся к ране, но тот оттолкнул помощь.

– Не надо, – просил Женя. – Теперь все по-другому.

Клоун растерянно огляделся по сторонам, выглядел беспомощно и безутешно несчастно. Таявший грим вокруг глаз плакал грязно-серой водой.

– Чертову Кругу конец. Я ухожу. И ты уходи, – сказал Воронец, поднимаясь на ноги.

Клоун развел руками. В жесте собралось столько обреченности, что Воронцу стало стыдно за предложение.

– Ну конечно… – виновато пробормотал Воронец, потирая затылок. – Вот она, разница между нами…

Женя умолк. Медленно перевел взгляд на Клоуна и встретился с глазами, которые так отчаянно нуждались в этих словах. Воронца пробрал холодок. Как зачарованный, он продолжил:

– Я отдал бы все, лишь бы сбежать отсюда. Ты отдал все, лишь бы остаться…

Клоун медленно кивнул, поджав губы. Воронец все еще не верил тому, что увидел под гримом.

– Пошли со мной отсюда? – попросил Воронец.

Клоун содрогнулся от ужаса и бросился прочь.

– Стой! – Воронец ринулся догонять.

Клоун быстро скрылся за углом. По стальному гулкому грохоту Воронец понял, куда бежать дальше. Тело не успело оправиться от жестокого приговора Кормильца, колени пару раз отдали такой болью, точно в них повбивали гвозди. Стиснув зубы, Воронец сглотнул боль и рванул дальше, вниз, в полуподвал. Не то мигали лампы, не то темнело в глазах, не то исчезал сам мир.

– Стой ты, сукин сын! – задыхаясь, прорычал Воронец, слыша далекое эхо очередной жестяной двери.

Тело брало свое. В какой-то момент длинный коридор стал еще длиннее, будто бы превратился в трясущийся поезд. Воронец не устоял на ногах, ударился головой о стену. Насилу поднялся на ноги и побрел сквозь оглушающий звон.

– Этому месту конец, надо выбираться! – Воронец обрушился всем телом на ручку, но та не поддавалась.

Он упал спиной на стену позади, собрался с силами и выбил дверь с ноги. В глазах от боли снова мир пропал, все зазвенело. Не успел разум проясниться, как кто-то набросился, схватил за рубашку, повалил на пол и принялся долбить башку о бетонный пол. Озверев от боли, Воронец ударил коленом по спине напавшего, вырвался, едва хватка ослабела. В следующий миг Женя в один рывок перевернул тело, сам сел сверху и крепко прижал руки врага коленом и руками.

Глаза прояснились. На полу лежало лицо, в котором срослись единственное живое сердце и самый черствый ум Чертова Круга. Грим был стерт лишь отчасти, деля неделимое. Лицо дергалось, поворачивалось то полураскрашенной стороной Клоуна, то сухим лицом Ярослава. Воронца охватило оцепенение. Клоуна продолжало трясти. Припадок усиливался. В какой-то момент запал язык. Женя ничего не понял. Несколько минут он так и сидел над остывающим телом, не способный ответить, во что сложнее поверить: что Ярослав Черных и Клоун – одно существо или что больше нет ни того ни другого.

* * *

В том фильме, который видел Воронец, в один момент уменьшилась частота кадров. Благодаря такому приему видно движение каждого осколка, который летел вниз, на асфальт. Потом еще немного кадров, давших понять, где все происходило. Воронец нашел и переулок, и дом, с трудом преодолел два лестничных проема, на третьем рухнул, но не насовсем. После всего, что уже пережил, он чисто из упрямства решил хотя бы доползти до этой квартиры. Слишком много связывало с этим делом, и до места преступления надо добраться любой ценой. Боль и слабость намекали, что, может, это и будет финал истории, а финал Воронец хотел снимать где-то в красивом месте, в доме с историей, с антиквариатом, где царапинки и сколы не убогость и бедность, а тонкие ниточки, сложенные в письма любимым.

Боль победила упрямство. Последние всплески силы обрушились на дверь, ему открыли, приняли, уложили прямо на пол, кажется, на какое-то одеяло. Рассудок мерк. Сознание развезло, как развозит пьяных, заходящих с холодной улицы в тепло. До тошного душно. Полудрема ласкала больной разум и тело. По жилам и коже растекался мятный бальзам. Когда глаза не столько открылись, сколько прояснились, его окружало изящество, за которым он лез сквозь боль в каждом шаге. Воронец лежал на полу, на старом паркете. Открытое настежь окно давало напиться свежестью летней ночи. Привстав, Воронец вытер кровь с губ. Свежая. Знакомый запах.

– Он просил объявить помилование, – произнес Воронец, привстав на локте.

Тихие шаги обошли слева. Аня села на корточки. Вымытые тяжелые волосы спадали на белую майку и джинсы не по размеру, кое-как спасал ремень. На ногах – тяжелые грязные ботинки.

– Ты его примешь? – спросил Женя.

Аня потерла запястье. На нем расцвел новый укус. Воронец стал догонять, отчего сон был так сладок, отчего тело вновь жаждет жизни.

– Он ранен? – спросила Аня.

Воронец в растерянности промолчал. Теперь врать бесполезно.

– Тогда тем более не могу принять, – произнесла Аня. – Кормилец не исполнит мой приговор, но сколько их всего? Как много тварей дремлют, называют себя людьми. Как под дудку Крысолова они будут идти в Чертов Круг или подобные места, искать, чем унять жажду, а она живет в каждом. Просто кому-то повезло родиться глухим и слепым. Но для Чертова Круга нет ничего невозможного, тебе ли не знать? Я убью его. Разорву Чертов Круг. И навсегда избавлю нас, тварей, от голода.

– И что останется? – спросил Воронец.

Аня поднялась в полный рост и направилась к выходу.

– Ты не боишься, что в нас нет ничего настоящего, кроме голода? – Воронец глядел в высокий, местами отсыревший потолок.

– Этого я боюсь больше смерти.

Что-то зашуршало по паркету. Воронец вздрогнул, обернулся. Холодный блеск пистолета, подкатившегося к нему, резанул глаза.

– Если она уйдет, ты лишишься слуха. И даже больше. Навсегда, – раздался голос Матвея.

Его шаги звучали прямо позади Воронца, но оборачиваться нельзя. Все-таки что-то да вынес Женя из работы с Чертовым Кругом. Он не прикоснулся к оружию. Аня вышла за дверь. Ее шаги отдалялись. Голос Матвея разочарованно зацокал.

– Если она уйдет, исчезнет голод, – протянул Воронец, потирая глаза.

* * *

Давно так не спалось. Воздух был напоен цветочным медом, чем-то травянистым, дымным. Оно расплывалось в груди, наполняло изнутри светом, тем самым, который игриво скачет по росинкам вместе с кузнечиками. Сердце с сучьей жадностью набросилось, припало грязной кривой мордой к источнику, но каждый глоток делался спокойнее предыдущего. Суета стихала, выстраивался ритм, мерный, безмятежный, и вот глотки стали маленькие, проскальзывали по самому нутру. Волны спокойствия исходили от груди по всему телу, как ходят круги на озере от лапок водомерок. Когда Воронец открыл глаза, во всем теле звенел смех лесной зари.

– Проснулся? – Голос скользнул, как плохо подвязанная тюлевая занавеска от ветерка.

Воронец привстал, повернул голову, соображая, где он, почему на полу, среди подушек и расшитого одеяла. В кресле у окна полулежала фигура. Чарующая бескостность не давала отвести взгляда. Она подпирала широкое худое лицо белой рукой. Чернота волос сразу напомнила об Ане, и в запахе точно читалось кровное родство.

– Я Рада. Мать Ани, – представилась она, угадывая эти мысли.

– И дочь Кормильца. – Воронец сел по-турецки, сильно сгорбился, почти коснувшись лбом стоп. Разогнувшись, он встретился с чернотой глаз, которая заставляет опасаться хищников покрупнее Воронца. Тем не менее никакого испуга или тревоги не появилось на сонном лице.

– Хочешь спросить, почему я сбежала из Чертова Круга? – Черные глаза прищурились.

– Только если вы хотите рассказать, – ответил Воронец.

Рада глубоко вздохнула, воздух вылетал из ноздрей со свистом, с шипением.

– Чертов Круг не щадит никого, – ответила она наконец.

Воронец понимающе кивнул, вернулся на свое ложе. Хотелось снова отыскать среди пестрых подушек тот мирный тихий сон.

– Это вы наслали добрые видения? – спросил Воронец.

Рада глубоко вздохнула, отведя белое лицо к окну.

– Скорее, твой вид наслал добрые воспоминания. – Разговаривала она как будто сама с собой. – Когда-то мы жили здесь, мы были счастливы, насколько это возможно для тварей.

– Соболезную. – Воронец потер затылок.

Резкий взгляд как хлыст ударил по нему.

– С чего ты взял? – произнесла Рада.

Воронец застыл под этим взором. Знал, что, если пошевелится, если вздохнет, лезвие изопьет крови сполна. А то, что Рада не насытится за два глотка, стало понятно даже такому светлому уму, как Женя Воронец.

– Простите. Это плохо прозвучало. Но я всего несколько лет пахал на Чертов Круг и уже лишился всего, что он давал… Оттого из ваших слов… Простите. Вы тут за мной приглядывали, а я как свинья, вот так… Я не хотел. Простите. Чертов Круг никого не щадит, сами же сказали… Почему-то подумал, что вы хотите об этом поговорить.

Рада хотела. Сердце устало носить неоплаканную боль. На это ушло больше сил, чем на гон крови.

– Он любил бороться, – с горькой улыбкой произнесла Рада. – А я больше любила побеждать. Нам обоим было за что сражаться. Тогда казалось, мне есть с кем торжествовать, когда все закончится.

– Все когда-нибудь закончится? – спросил Воронец.

Рада пожала плечами.

– Может быть. Но я почему-то уверена: никто не захочет смотреть на гибель большого чудовища. Кто знает, что слетится на его труп?

– Вы же не были близки с Кормильцем?

– Нет, – слишком быстро ответила Рада.

Она ответила так холодно, что Воронец почувствовал, как сильно вопрос оскорбил ее. Повисло молчание. Воронец решил переждать, чтобы не ляпнуть чего еще.

– Если за кого-то и волнуюсь, так за брата, Ярика. Ты знаешь его? – спросила Рада.

Воронец растерялся. Точно о камень ударили две волны. Одна была объята безумием северного сияния, вторая – дымным ароматом жженого сахара. Они ударили разом, расколов душу острыми краями внутрь. Маска разбилась. Она была оградой. Искаженное лицо Ярика стояло перед глазами. В жуткой предсмертной судороге точно выплеснулась вся жизнь, которую он не растратил, будучи управляющим Чертова Круга. Перекошенная рожа напоминала опустошенный загон, в который ворвалось бешенство. На колючей проволоке висели клочья шерсти, и так и не ясно – дикого зверя или домашнего скота. Ясно, что за следом тянутся и капли пены.

– Да, – тихо ответил Воронец. – Знал.

– Которого из двух? – Рада задала вопрос, которого Женя боялся больше всего.

Он закрыл лицо руками, мучительно вздохнул.

– Обоих, – выдавил из себя Воронец, сжимая в руках подушку.

Рада услышала достаточно сожаления, чтобы все понять.

– С ним что-то случилось? Не говори ничего. Я и так слышу.

Воронец крепче сжал подушку.

– Никого не щадит… – протянула Рада, выглядывая в окно. – Ярик ненавидел Чертов Круг больше моего, но не мог покинуть отца. Тем более когда мама умерла, рожая доченьку.

Яд заблестел на бледных губах, глаза увлажнились.

– Ну как можно на доченьку злиться? – прошипела Рада. – Он и не злился на чудо чудесное. Горевал, старый черт, но не злился ни на кого. Вот, чтобы утешить Кормильца, и появился Клоун. Тот еще сукин сын…

Рада тихо засмеялась, будто поперхнулась воздухом. Часто заморгала.

– И водить не умеет, а за руль всегда лезет… – тихо добавила Рада.

– Это он чтобы бибикнуть, – произнес Воронец, не в силах ничего поделать ни с глупой улыбкой, ни с памятью о времени в Чертовом Кругу.

Они рассмеялись горьким смехом, которым можно обработать раны, если слезы жгут еще слишком сильно.

– Я не прощу Кормильцу того, что сделал с нами, – после недолгого молчания произнесла Рада. – И все же, к чести черта… он любит меня. Как и я люблю Аню.

– Надеюсь, что нет, – нахмурился Воронец, привстав на локтях.

Рада вопросительно повела смоляной бровью.

– Вы готовы рисковать жизнью, лишь бы сбежать от Кормильца. Аня рискует так же, но ради вас.

Есть слова, к которым невозможно быть готовым. Сам того не зная, Воронец произнес именно их. Рада застыла.

– И это делает меня хорошей матерью? Жертва дочери? Это я ее должна кормить, а не…

Рада прикусила себе язык до крови. Черный сгусток показался на бледных губах. Она умолкла, сглотнула, перевела дух.

– …Аня сильная, – наконец произнесла Рада. – Она справится. Вопрос лишь времени, когда она найдет Чертов Круг.

* * *

Найти Чертов Круг было легко. Слишком уж сильно он пропах смехом и кровью, чтобы Аня ничего не почуяла. Ворота были открыты, шлагбаум поднят. Место навевало не то сны, не то воспоминания. Семь кирпичных ангаров досыпали последние часы перед рассветом. Лишь на одном не висело цепи и замка. Аня приняла приглашение и распахнула двери.

Куча столов с рваной выцветшей клеенкой, трехногие уродливые стулья, на которых невозможно сидеть, обступали полукругом возвышение. В углу стояло расстроенное черное пианино. По клавишам бегали разноцветные червячки – дети разрисовали. В самом центре стояло глубокое кресло, в котором утопал Кормилец. Льняная рубаха сливалась с нездоровой бледно-желтой кожей, черные волосы, усы и борода растрепались, расплылись от лихорадки. Все тело до сих пор дрожало. Он прижимал к груди руку без кисти и что-то бормотал под нос.

При таком-то незавидном ранении Кормилец все равно лез из кожи вон, чтобы накрыть на стол, но не успел. Заслышав не шаги, а запах, родную кровь, он медлил. Сердце содрогнулось, во все тело ударил холод. Ноги медленно и неохотно развернули все тельце.

– А где же Рада? – спросил карлик и тут же засмеялся, да так, что сполз бы наземь, но успел схватиться за стол. – Да черта с два она бы дала нам повидаться, внучка! Ненавидит, бедная моя девочка, моя славная, гадюка! И ведь я же вот этими руками рыл землю, рыл нам, нашей всей крови рыл путь из преисподней!

– Может, чертям и нечего бежать из ада? – бросила Аня с таким презрением, что слова проели бы металл.

– Из ада всегда надо бежать, любой ценой, даже если ты черт, особенно если ты черт! – ответил Кормилец.

– Вот я и пришла, чтобы сбежать из своего.

Выход из ангара направлен четко на восток. В воздухе летала неуловимая сладость, таяла на губах. Аня сглотнула, подставила лицо солнцу. Мягкое весеннее тепло гладило бледную кожу, касалось крови на лице, губах, волосах, руках. Кровь всегда въедается намного глубже, нежели видит человеческий глаз, а что уж говорить о глазах солнца. Аня широко улыбнулась. Солнце видело, как много крови пролилось, оно просто не было против.

* * *

На тело крупного зверя всегда сбегаются мелкие падальщики, а Кормилец, если опустить тупые шутки, был самым крупным зверем. Скоро в Чертов Круг сбегутся все, кто умеет бегать, повыползают из нор, щелей, углов, чердаков.

«Грядет резня…» – Прислушивался к топоту, клацанью, к голоду.

К неутомимому голоду. Он капает, как бешенство с пастей зверей, он проклинает и без того клейменую землю. Осатаневшая свора каннибалов загрызет друг друга, зальет ядом, и на земле если и взойдет, то лишь сухой колючий сорняк. Шипами он покрошит бетон, перетрет в труху. Не останется ни одного живого сердца, не останется ничего, ради чего ему бы стоило биться.

Никакого багрянца не хватит. Осталась лишь горстка. И Черный Пес знал, на кого его потратить. Знал, ждал, готовился, сидя на крыше напротив. Свежий воздух раздирал изнутри по-особому. Отсюда видно квартиру. В ней по-прежнему беспорядок. Две твари уже на месте. Осталось дождаться, чтобы дочь вернулась.

«Вот и всех разом, всю кровь…» – думал Пес, поглядывая в бинокль.

В руке сжимал самодельную гранату, набитую багрянцем.

– Неужто ничего и не понял? – раздался голос, на который боязно обернуться.

– Я все искуплю, – не оборачиваясь, сквозь зубы процедил Пес. – Я заслужу твою милость.

– Милость невозможно заслужить.

Рука дрожала. Граната чуть не выскользнула.

– Они недостойны ступать по твоей земле, – хрипло прошипел Пес.

– Достойны. И они, и ты. Не каждый человек тварь. Это каждая тварь когда-то была человеком.

– Как же стать обратно? – шептал Пес. – Мне страшно умирать тварью.

– Прости беззаконья наши, как и мы прощаем должникам нашим. Багрянца мало осталось. Сожжешь или себя согреешь?

Федор обернулся, но был один. Черт возьми, за всю, да за обе жизни – людскую и звериную – не чувствовал такого одиночества. Средь апреля завыл мороз январский в воздухе.

В руке теплилась последний багрянец, последняя надежда.

«Сожжешь себя или согреешь?» – раздалось в голове.

Смысл только-только доходил до разума, до сердца.

Рука разжалась сама собою. Из пальцев выскользнул, упал наземь, рассыпался багрянец углем пылающим. Вновь дыхнул мороз, точно чуя жар. Шевелит угли красные, те перемигиваются, мерцают, но и не думают гаснуть. Опустился Федор на колени в снег.

– Как намело… – дивился Басманов, трогая руками снег.

Воздух дрожал, расплылся. Будто бы нырнув в открывшуюся брешь, Федор почувствовал перемену кругом. Зачерпнул пригоршню, смял снежок. Перекинул с ладони на ладонь, и сам не верит. Холод жжет пальцы. Выронил снежок, подсел к углям. Те с мороза, будто бы раззадорились пуще прежнего, занялись. Поднялся огонь.

– Чую, ночка будет лютая, – шептал Басманов, потирая рука об руку.

Откинулся назад, прижался к боку Данки – храпит красавица, набегалась.

Глава 11

Соль и солнце

Кирпичная крошка точно брызги крови на снегу. Серп-коготь снова впился в стену, царапая, кроша. Скрежет доносился по всем руинам, которые когда-то были Чертовым Кругом. В подвалах, на крышах, под окнами засели твари. Жнец рыскал, жнец рыл промерзшую землю. Завыл ледяной буран. Разрушенная сцена походила на кратер от упавшего метеорита. Безмолвно взирала на тщетные отчаянные поиски. Подсказок не будет.

Отчаяние оказалось сильнее. Когда-то давным-давно было завещано бархатно-змеиным шепотом заклятье: «Никто и никогда тебя не выволочет, если ты сам не захочешь». Неужели пульс сердца настолько слаб и ничтожен, что в нем не может поселиться даже тень желания? Воля билась снова и снова, как птица о прутья. Бедный певчий журавлик! Уже никогда не споет с переломанной-то шеей. Когтистая рука разжалась. Жнец выронил серп, выкованный из света луны, сел, ожидая представления, которого не будет, ожидая свою Саломею.

* * *

Грустный жест снова и снова мелькал перед глазами. Сколько бы Воронец ни пытался, щелчка не получалось. Ни щелчка, ни хлопка, ни стука. Медленно приходило на ум самое страшное. Руками-то все получалось, да и звук есть. Просто Воронец снова ничего не слышит.

Аня не умела утешать словами. Даже если бы каким-то чудом правильные слова пришли на ум, какой в них толк? Она просто мягко взяла Женю за руку и покачала головой.

– Спасибо, – шепнула она, едва пошевелив губами, надеясь, что он поймет.

Воронец все понял. А если и не понял, все равно улыбнулся. Может, он просто был рад держать ее за руку. Аня открыла запястье. Старые укусы цвели с прошлого года, с позапрошлого. От них исходил тонкий губительный аромат чего-то едкого, дымного. Цвет манил, но Воронец отверг приглашение. По лицу пробежала потерянная тень, глаза непонимающе забегали. Он убрал руку ниже, но крепче сжал ее.

* * *

В «Волге» они ехали втроем: Аня, Рада и Воронец. Они взяли след и ехали на запах соли и жар солнца. Им не нужна была карта. Воронец освоил в полной мере, как ездил Матвей. Можно не переживать, что пропустили поворот. Скоро будет еще, а если и не будет, значит, тут всего одна дорога. Ни правильная, ни неправильная, просто одна-единственная. Тапок в пол и вперед. Вдоль шоссе, как шаткий забор, встречались автостопщики. Кто с чем, и все как один – твари, за версту пасет. С губ яд так и капает.

– Чуют, что Москва нынче ничейная, – замечала Аня, видя автостопщиков. – Дави, – приказывала Аня.

Воронец осуждающе поглядел и никого давить не стал.

– Они все еще чувствуют голод? – спросила Аня.

– Может, уже забыли, каково это – жить без жажды? И урчат животами так, по привычке.

– Значит, все зря? – мрачно вздохнула Аня.

– Нет, – твердо молвила Рада, положив руку на плечо дочери. – Не зря.

* * *

Машина остановилась у дома, но в калитку зашли лишь двое: Рада и Воронец. Аня вырвалась из машины, будто ее держали насильно, и побежала по пыльной дороге скорее к морю.

– Куда это она? – спросил Женя, глядя Ане вслед.

– Проверить подсолнухи на берегу. С детства в это играет, – ответила Рада.

– Почему вместе не могли доехать до берега? – недоумевал Воронец.

– Ане надо побыть одной. Не обижайся, ей никто не в силах помочь. На берегу останется в лучшем случае разбитая банка, ржавый бидон и шелуха. Сколько бы раз она ни приходила, никогда не находила оставленные живые цветы. Ты ей ничем не поможешь в таком состоянии.

– В каком?

– Пустом, – бесчеловечно сухо ответила Рада.

Воронец почувствовал, будто его толкнули в грудь и та вогнулась, как у куклы. Он в ужасе метнулся в сторону, прижался спиной к дому, медленно выправляясь. Увидев смятение и испуг, Рада смягчилась. Ее теплая рука скользнула по плечу, черные глаза наполнились тихой заботой.

– Ты обрел смысл в Чертовом Круге, – шептала она. – В плену этой шарманки сложно и помыслить, что вне его стен что-то есть.

Сбитое дыхание выравнивалось, как дикий зверь, принявший в укротителе нового хозяина.

– Я знаю, – горько улыбнулась Рада. – Мне тоже пришлось через это пройти. Ни ты, ни я не бежали из ада. Чертов Круг был нам домом, большим и счастливым. Там расправляются крылья, которых не существует ни у одной земной твари. Жизнь за пределами дома – бремя, внутри же Круга воздух смешан с медом грозовым криком. Чертов Круг был больше, чем время и место, больше, чем удовольствие или призвание. Больше, чем жизнь. Но мы оба знали: он не терпит чужаков. А мы отдали чужакам свое сердце. Пришло время выбирать, и выбор сделан. Что же теперь?

Вопрос выбил Воронца из полусна, транса, в который вогнал сумрачный голос.

– Возможно ли вновь обрести дом? Который будет больше, чем все до этого? – рассеянно спросил Женя.

Так много в голосе наивной надежды. Какой-то нелепой. Рада улыбнулась, пожала плечами.

– Я пыталась, – честно призналась она. – Не вышло.

– Ну, я тоже попытаюсь.

Рада вновь добродушно улыбнулась, со свистом выдохнула, прищурилась. Черные глаза утопали в глухом бархате.

– Удачи, Женя, – сказала Рада, сложив руки на груди.

* * *

Цветение в этом году доказало, что рай все-таки существует, и на землю упал отголосок великой царской щедрости. Аня подняла заплаканные глаза к небу. Сверху лилось беспредельно много света. Бывает хорошая погода, когда кажется, что впереди много времени. Бывает, когда кажется, что каждый миг чего-то стоит. А тогда над садом, над домом, над морем расстилалось небо, которое делало каждый миг бесценным сокровищем, каждый удар сердца, каждый горячий глоток пьянил. Сама жизнь дурманила, и они неуклюже танцевали на раскаленной дорожке. Воронец разбил орех старым молотком, и осколок отлетел Ане в глаз, оттого она и подняла голову наверх. Воронец осторожно оттянул веко, вытащил скорлупу. Он смотрел виновато, а затем тоже поднял голову к небу.

Это был особый летний день. Ветер нес с моря ценнейшие дары и щедро разбрасывал повсюду. Они проникали потоком под одежду, щекотали кожу, особенно влажные от пота и воды спину, затылок, виски, впадинки. Они горели на каждом камне, сочились в каждом кусочке медовой дыни, кислой смородины, малины с червячками. Ветер нес саму жизнь. И они ее пили сполна.

– Наша жажда теперь другая, – говорила Аня, сплевывая шелуху.

– А может, она всегда была именно такой. И все, что нам нужно, – это соль и солнце, – ответила Рада.

Воронец сидел молча, чистил семечки, но не ел. Спустя десять минут начистил четверть пакетика и протянул Ане. Та улыбнулась и съела все зараз. Рада осталась в тени виноградных лоз, отпустив дочь и Воронца на море. Не добежав до берега, Аня дала себе волю, подставила грубую щетинистую шерсть солнцу. Точно выбивая из ковра старую пыль, она терлась, бодалась о деревья. Зубы впивались в коренья, счищая многолетнюю гниль. Воронец стоял по колено в воде, брызгался, свистел резвой зверюге, не слыша собственного голоса. Долго звать не пришлось. Через несколько мгновений Воронца завалили на спину, придавили тяжеленными лапищами. Он лежал на глинистом дне, чувствуя будоражащую близость с чудовищем. Толчок в грудь, и Аня отступила. Когда Воронец вынырнул, отряхнул волосы, понял, насколько все-таки вода горячая. В ней толком не охладиться, несколько мгновений – и жара снова налегала. Они барахтались как дети, кидая друг в друга сухим и мокрым песком, сражались на палках (недолго, когда Аня начала проигрывать, она вырвала палку Воронца зубами и перегрызла в один миг).

– Мы счастливчики, – сказала Аня. – Нам есть куда вернуться.

Воронец подскочил как ошпаренный. Слишком много слов разом и кубарем хотели вырваться изо рта, но получилось просто ведро крабов, и в итоге раздалось восторженное мычание. Женя замахал руками и указал на каменный выступ.

– Что ты делаешь? – спросила Аня, не понимая, зачем они волокут корягу.

Воронец гаркнул что-то в ответ.

– Ладно! – посмеялась Аня.

Наступил час безумного ваятеля. Воронец нырял, зачерпывал глину, тащил к камням, к уродскому шалашу, который они возводили с Аней. К слову, она быстро втянулась и догадалась, в чем дело.

– Тогда наверх надо побольше сухой травы и коры, – сказала она, щурясь от палящего солнца.

Радости Воронца не было предела, он крепко ее обнял, приподняв над землей. Смех и крик схлестнулись с плеском моря. Они оба вынырнули, прихватив столько глины, сколько хватало рук. У них цвело одно безумие на двоих, и вот у утеса вырастало нечто, похожее на шалаш из палок.

– Как думаешь, далеко его видно? – спросила Аня.

Воронец пожал плечами, протянул руку. Они отплыли от берега и довольно скоро потеряли уродский маяк из виду.

– Это потому, что день, – говорила Аня, выжимая длинные смоляные волосы.

Женя лежал на песке раскинув руки. Глаза закрылись сами собой из-за солнца.

– Вот ночью, если будет видно огонь, тогда еще туда-сюда, – вынесла вердикт Аня.

Воронец бросился в нее песком. Она в ответ озверела и принялась гонять его по берегу.

– Стой! – не слыша собственного голоса, заорал Воронец.

Как Самсон, длинноволосый и смелый, Женя разнял пасть зверя, вытащил едва живую, перепуганную и перетрепанную чайку и отпустил несчастную птицу на волю.

Тогда Воронец сам стал добычей, да он и не был против. Аня ловила на суше и на море, на песчаном утесе, на той стороне, где берег становится каменным, где еще так легко напороться со всей дури на морского ежа. Так они загнали друг друга к закату. Грязные и соленые, они шли домой, чуть прихрамывая (никто из них не признался, что все-таки наступил на морского ежа, значит, причина в чем-то другом).

Калитка жалобно заскрипела, как больно душевная нянюшка, которая не спала даже в такой поздний час. Но час не был слишком поздним. Каждый миг этого лета был своевременен, велик, торжественен. Если днем лилось золотое торжество, громкое, со смехом, визгом, брызгами, расколом ореха, шипением масла, рыком от удовольствия, то с наступлением темноты наступало торжество серебра. Тихие разговоры с прикрытыми веками, ровный стрекот цикад, паутинка с капельками, пугливые мокрицы, сопящий ежик в саду, молчание о сокровенном, наслаждение бальзамом после зноя, прикосновения.

* * *

Насекомые еще до рассвета начали громко стрекотать. Воронец же проснулся не от писка, а от очередного досадного укуса. Полусонный, он поднялся на ноги, отряхнулся от земли, сорнячков-паучков, взял Аню на руки и занес в дом. Сетка на двери захлопывалась на магнитики. Они исправно щелкнули, возвещая, что все в порядке и комарья в доме не будет, но Воронец не слышал и этого.

Женя осторожно уложил Аню на диван, хотел укрыть, но даже уползающие за ночью сумерки не скрыли ничего. Воронец стоял, не в силах пошевелиться. Руки сжимали старое тонкое покрывало.

– Что-то не так? – раздался голос совсем рядом.

Воронец поднял голову, и внутри ожило что-то глупое и наивное. Мысли стали короче, проще. Он снова был мальчишкой. Он не помнил, чего именно испугался, но на всякий случай сжал руку матери крепче. Черный взор Рады зачаровал. У Воронца не осталось ни малейшего сомнения: перед ним его мать.

– Я что-то видел… – недоверчиво пробормотал он.

– Что именно? – Рада опустилась перед ним на корточки.

Бледная рука погладила по щеке, коснулась лба. Черные брови озабоченно дрогнули.

– Ты не заболел, сынок? – нежно забеспокоилась Рада.

Голова шла кругом, силы покидали Женю. Почему-то на сердце осело так много пустого ноябрьского холода. Непримиримый сучий мороз, когда уже зуб на зуб не попадает, а снега не видно и еще не зима, где-то даже есть листья. Вот смотришь на них, а у самого коленки трясутся от этого дубака. И одет-то тепло, но знобит, как в последний раз. В такие дни все примешь на веру, даже самое злое, самое страшное. Да разве мальчишку легко запугать? Нет, нелегко! Он мигом залезет на пыльный чердак, где видели скорпиона, на стройку, где бродят бешеная свора и злые бомжи. Нет, Женьку черта с два запугаешь. Оттого и не по себе: что-то страшное сказали, что-то про них с мамой. И хоть разум забыл, сердце продолжало трястись от жути, хотело разрыдаться, но глаза оставались сухими. Последнее дело – плакать на такой стуже. Мальчишка упал в объятья мамы, и та крепко-крепко обняла свое дитя в ответ.

Мама рядом, он никогда не отпустит. Живая и теплая. Кажется, Женя начал вспоминать забытый сон. В нем мама умерла? Или просто похолодела, ей просто нехорошо, все вернется, вот, вот, уже вернулась! Вот же она, Женя чувствовал ее объятья, способные растопить, развеять, укрыть, приласкать, защитить, смягчить, убаюкать. Она рядом, и он не отпустит, никогда и ни за что.

– Я так устал, – сонно забормотал Воронец.

– Конечно. Столько играть, конечно, устанешь! – ласково и тихо смеялась мама.

Теплый поцелуй растаял на виске. Клонило в сон слишком сильно. Мальчишка и пытался что-то пробормотать, но это был детский сомнамбулический лепет. Он сам не заметил, как в один миг одеяло и подушки прильнули к нему, как мягкие коты, замурлыкала колыбельная. Мать мягко гладила его ладони, и когда Женя уснул, поцеловала крохотные ручки.

– Ты смог расколдовать этот мир. Но я родом из другого, – прошептала мама, выключила свет, вышла и закрыла дверь.

* * *

От удара какой-то палкой в лицо Воронец подскочил в кровати, рухнул на пол, схватился за глаз. Не слыша, каким ором и матом покрывал все кругом, Воронец отполз в угол и, едва первый приступ паники отступил, огляделся уцелевшим глазом. Он чудом не поранился, оказавшись в куче битого стекла. Везде на полу скалились осколки. На кровати сидела взъерошенная чайка.

– Я тебя знаю! Это же ты? – неуверенно спросил Женя.

Птица кивнула. Да. Это была та самая чайка, которую Воронец вынул из пасти Ани.

– О нет, где она… – Воронец тут же поднялся на ноги, опираясь о стену и все еще переводя дух.

Чайка, видимо, ждала хоть какой-то благодарности. Она величаво промаршировала до окна с выбитым стеклом, вспрыгнула на подоконник, как-то слишком надменно для ободранной птицы посмотрела на Воронца.

– Спасибо, что разбудила, – положа руку на сердце, поблагодарил Женя.

Наверное, птица крякнула или что-то вроде того. Воронец видел лишь, как открылся клюв. Чайка улетела, Воронец поспешил на крыльцо. Как только выглянул, вся память больно и сразу вернулась. Ноябрьский озноб накатил с новой силой, ноги подкосились. Воронец оперся о перекладину, перевел дух и даже улыбнулся Ане и Раде, которые заходили через калитку.

«Не сейчас… пока она рядом, я ничего не смогу сделать…» – отчаянно пронеслось в голове Жени.

Кулак сжался от немой злости и невысказанной боли. Спереди шла Аня, за ней Рада. Чайка сидела на крыше. Кажется, снова крикнула. Откуда знать?

Воронец дождался, когда поравняется с Радой, и взял ее за руку. Рада остановилась, удостоверилась, что дочь прошла вперед, и лишь после этого посмотрела Воронцу в глаза. Женя не сводил взгляда испуганного потерянного мальчишки, который обознался.

– Я буду беречь ее, если будешь беречь меня, – произнес Воронец, сам не зная, орал ли на всю деревню или вовсе не издал ни звука.

Может, и то и то одновременно. Уже такое проворачивал в Чертовом Круге. Но теперь же они не на сцене, не на репетиции. И репетиций больше не будет, ведь не будет и представления. Стало быть, все это еще тупее, чем казалось на первый взгляд? Глупость, глупость, глупость! А Жене на большее и нечего было уповать. Он слишком привык полагаться на глупости. Пожалуй, больше ничего он и не умел. Если получится, Женя обещал, клялся научиться чему-то еще, обещал, что, если повезет, больше не будет надеяться на удачу. Глупое обещание, ведь именно когда проскочишь, веришь, да притом втройне! Женя боялся, что Рада отпустит руку.

– Помоги ей цвести для меня. И тогда дам все, что давал Чертов Круг, и даже больше, – прошипела гадюка.

* * *

– Мне кажется, он не только глухой, – сказала Аня.

Гамак снова скрипнул: Рада свесила ногу и качалась, едва касаясь кончиками пальцев каменной плитки. Аня сидела на крыльце, сильно сгорбившись. Голова опущена вперед, локти уперлись в колени. Она походила на черновой каркас здания, который уже пошел не по плану, если план вообще когда-то существовал.

– С ним что-то случилось, – добавила Аня.

– Нам всем нужно будет научиться жить без Чертова Круга. Без чертова гнета, без чертовых подарков. Ему хватило гордости сделать выбор, хватит ли сил жить теперь с последствиями?

Аня нахмурилась, приложила сложенные руки к подбородку.

– Что-то случилось, – повторила Аня, прикрыв веки.

Рада снова качнулась, убрала ногу в гамак.

– С нами со всеми, – ответила она и дала полуденному сну завладеть разумом.

* * *

Аня закрыла калитку, все еще маша маме вслед. Воронец выждал, когда «Волга» скроется, и не смел пошевелиться. Он не прислушивался. Не знал, как назвать это завороженное чувство, с которым улавливал дрожь, пыль, ветер, душный выхлоп уже за километр от дома. Прислушивался, но каким-то иным органом. Уродливая часть тела, криво пересаженная, которая не должна и не могла прижиться, но назло всем прижилась. Возможно, здесь замешана чертова сила. Теперь, когда круг разорван, чары начнут спадать. Ну и пусть. Главное, что Рада уехала.

Воронец очнулся. Аня ничего не заметила, выглядела слишком усталой и просто прошла мимо, залезла в гамак и свернулась в позе эмбриона. Воронец подбежал к ней, застыл в паре шагов. Слишком бледная и худая, в этом колорадско-рыжем купальном топе и черных джинсовых шортах. Тонкая кожа обнажала швы поперек всего тела. Раньше швы так не бросались в глаза. О причине догадывался, и от этого становилось страшнее.

Озноб вновь окатил с ног до головы прямо посреди знойного полудня. Женя сел на крыльцо, боясь попросту рухнуть на каменную плитку и разбиться в кровь. Лихорадка была на пороге. В голове раздался пронзительный крик чайки. Аня даже не открыла глаз, а Женя подскочил на ноги, борясь с судорогой в икре, пересилил себя, метнулся к погребу. Дверь вынес с ноги – чего там выносить-то? Замок скорее так, для виду.

Скатившись по лестнице, Женя огляделся в погребе. Тысячи уродцев, бликующих на стекле, дразнили, повторяли каждое движение. Одна из бутылок не успела покрыться пылью. Ее закрыли только вчера. Воронец откупорил, вдохнул аромат. По стенкам плескалось черное солнце, которое ждет не поклонов, но надрывного крика, который станет последним, который уничтожит все.

Аня все это время лежала в гамаке. Перед ней возникла фигура Воронца, бросила тень.

– Что ты хочешь? Я сплю, – еле слышно пробормотала Аня.

Воронец вновь настойчиво протянул бутылку. Аня свесила ноги, коснулась земли. Понюхала вино. Руки крепче сжали сосуд.

– А это еще как так? – спросила Аня.

Игривая улыбка обнажила кривые зубы до самых десен.

– Вот же на… – Она снова принюхалась.

Воронец стоял и беспомощно ждал, когда на Аню обрушится горькое осознание. Аня припала к бутылке. Несколько глотков, чтобы распробовать. Она все поняла, лучше, чем Воронец, что в том вине, что в каждой бутылке погреба. Память таяла с каждым горячим глотком. Реки выходят из берегов. Глаза заблестели, из них полились соленые слезы. Бутылка выпала из дрожащих рук. Аня содрогалась всем телом, покачиваясь в гамаке. Рыдания вперемешку со смехом душили, руки сковывали, опутывали.

– Дело было не в Кормильце. Не в Чертовом Круге. Она не прекратит пить твою кровь, – произнес Воронец тихо-тихо, едва ворочая языком.

И хоть полыхающие безумные рыдания разрывали дрожащий от жара воздух, Аня слышала все, каждое слово, и отдала бы что угодно ради того, чтобы оглохнуть.

– Я выгрызу у них свое «завтра»! Выгрызу у солнца еще раз и снова! Я разорву круг, я разорву их все! Я выгрызу у них все!

Слепая от боли и ярости, Аня соскользнула с гамака, упала на землю коленом. Ни один осколок не впился в плоть. Испуганно она взглянула вниз. Воронец успел обхватить ее коленку, и тыльная сторона ладони легла на разбитое стекло. Аня испуганно отползла прочь от осколков, забилась в угол, где стена из виноградной лозы примыкает к дому. Женя пошел за ней, сел рядом, ожидая, что она метнется прочь либо… Воронец от растерянности затаил дыхание. Аня метнулась к нему, уцепилась за рубашку.

Так они и просидели до того самого часа, как время начало меняться. Облачные медведи медленно плыли по малиновому небу. Клочки вечернего зарева доносились до Ани и Воронца сквозь бреши в лозе.

– Неужели это никогда не закончится? – бормотала Аня.

Воронец сглотнул, заламывая пальцы. У него ответа не нашлось. Да и не только у него. Он мог просто быть рядом. Аня подняла голову, как лунатик, почувствовавший холодное прикосновение лунного света. Медовый взгляд уставился вперед, на белую стену сарая. Воронец не сопротивлялся, когда Анина рука взяла его за запястье, подняла ко рту. Подбородок дрожал. Воронец отвернулся, чтобы не смотреть, не смущать.

«Если дело и было в Кормильце, в них течет его же черная кровь», – думал Воронец.

Память о черте пробудила ярость в душе. Аня рыкнула, набросилась, придавила лапами. Когти впивались, но не рвали плоть. Скорее, зверь навалился всем телом, перекрыл горло. Горячее дыхание доходило до лица Воронца. Долго сопротивляться не мог, и рассудок начал угасать. Последнее, что успел уловить засыпающий разум, – к калитке подъезжали колеса «Волги», и когти зверя застучали по каменной плитке.

* * *

Вздрогнув от резкого пробуждения, Женя сразу ощутил, как кто-то зажал ему рот. Первый приступ испуга утих, когда из мрака выплыло лицо матери. Лицо скрывали черные волосы.

– Тихо, тихо! Это я, – прошептала Рада, отнимая руку ото рта.

Мальчик сел в кровати, переводя дух.

– Я просто зашла попрощаться, – сказала Рада, садясь на край кровати.

– Ты куда? Не уходи! – Женя вцепился в юбку мамы, но она нежно и любовно отняла ее.

Рада тихо посмеялась в ответ. Мрачные глаза горели мягкой заботой.

– Куда ты уходишь? – беспокойно спрашивал Женя.

– Вы разорвали Чертов Круг. Мне теперь не выжить.

– Мама, мама! – Мальчик крепче сжал юбку.

Невыплаканная горькая боль, которая была старше его самого, закипела на сердце. Рада вновь отняла его руки.

– Ей не зацвести. Вокруг меня всегда тень. Пока я рядом, ей не дотянуться до солнца. Спасибо, что предал меня, а не ее.

– Я никого не предавал! – Воронец закрыл уши руками и горько заплакал.

На ладонях еще оставалось немного тепла, которое он так долго ждал от тех, ненастоящих пластиковых рук. Мама встала, ушла, оставляя черные слезы на досках. Видимо, наступила на разбитое стекло.

– Не уходи, не уходи! Нет, только не снова! – Женя побежал следом.

Теперь куда больнее терять. Он бежал со всех ног, маленький домик стал вязким, как карамель. Женя не дал этому сну утопить себя, насилу и через боль он вырвался.

Первый глубокий вздох пьяняще ударил жизнью в кровь, но вместе с тем под ребра точно наставили игл. Каждое новое шевеление грудной клетки причиняло немыслимую боль, от которой темнело в глазах. И даже сквозь это помутнение Воронец все видел. Он стоял на крыльце, всем телом навалившись на дверной косяк. В саду зверь слизывал с костей плоть. Земля впитывала кровь Рады Черных, дочери Кормильца.

* * *

Пальцы с обгрызенными заусенцами и сломанными ногтями вынули косточку из вишни. Мякоть упала под ноги, косточка отправилась в рот, заскрипела на зубах. И так с каждой подобранной с земли вишенкой.

Воронец отложил лопату, прислонил к стене сарая. Аня проглотила косточки, они больно проскользнули в горло, сбив дыхание. Она едва не поперхнулась. Пришлось ударить себя кулаком в грудь. На глазах выступили горячие соленые слезы.

Воронец отряхнулся от земли, прислонился к сараю рядом с лопатой. Он не мог перевести дыхания. Он глядел на чернозем. На каком-нибудь асфальте кровь была бы видна. На бетонном полу, на ламинате. А земля жадная, не оставит ничего, ни капли, даже просто на память. Женя хотел помнить Раду. Хотел помнить ее правдивую, живую ложь, ее родные прикосновения чужой знакомой руки. От Рады исходило черное пламя, об которое хотелось греться. В ней боролось слишком много жизни, чтобы умереть где-то на асфальте или ламинате. Правильнее отдать черной жадной земле.

– Уйди, – сказала Аня.

Воронец заметил краем глаза, что его о чем-то просят. Женя мотнул головой, боясь оставить в одиночестве не то Аню, не то себя.

– Дай мне с ней попрощаться, – уже требовала она.

Воронец боялся одиночества. Руки грязны от ненасытного чернозема, который однажды пожрет всех. Сад – единственное место, где мир существовал более-менее полно. Воронец оставил половину себя за Чертовым Кругом и не был уверен, что, если выйдет за калитку, от него самого что-то останется. Но Воронец видел пустое ревущее отчаяние в глазах Ани. В них уже ничего не осталось. Если Женя был в ужасе от предстоящей битвы с пустотой, то Аня уже вела эту битву, и если Воронец останется – она проиграет.

– Я буду рядом, – произнес Воронец и направился к калитке.

Аня неподвижно сидела под вишней, поджав под себя ноги.

«Проводишь меня?»

Аня держала веки полузакрытыми. Боялась спугнуть сон, ведь знала: он больше не повторится. Вот она и вела маму под руку. Тут идти совсем недалеко. Рада знала эту дорогу. У обеих на сердце оставалось много желчи, огня, любви и нежности друг к другу. Ни одна не скажет ни слова. Слишком короткая прогулка. Проще и не начинать. Они шли мимо поля. Аня хотела, чтобы это были подсолнухи – ее любимые цветы, но откуда им тут взяться? Тут и солнца нет, и цветы не будут знать, куда смотреть, за кем следовать. Вот и все. Пришли. Рада, точно чувствуя, что Ане не хватит духу отпустить, сама отняла руку.

– А кто проводит тебя назад? – спросила Рада.

* * *

Сперва Воронец боялся, что вернулся раньше, чем следовало, но уже у калитки с ужасом понял: он опоздал. Он пытался взять след, но тщетно. Земля отвечала как ленивый заспанный сторож: ничего не видела, ничего не знает. Воронец вбежал в дом, перерыл все вверх дном, срывал занавески, метался, рвал волосы. Он был готов разорвать себя изнутри, отыскать те органы, которые были, точно были при нем! Ну почему там, на сцене, мог видеть, слышать, мог вобрать в себя каждую вибрацию, каждый тонкий слой, играть с ними, складывать рюши, а теперь он слепой безумец, бьющийся о стены? Воронец обошел кругом весь участок, остановился у входа на виноградник. На гроздьях уже сморщился и потемнел изюм, хотя еще не время даже просто зрелости.

– Резкие морозы подсластили их, – раздался голос, резанувший слух как скрип.

Воронец обернулся. Сердце лихорадило от горя и отчаяния. Оно хотело поверить и в то, что это Матвей, и в то, что какой-то призрак принял его облик. Единственное, в чем Женя был уверен, – с этой нечистью нельзя проиграть. Впервые на кону стоит что-то настоящее.

Действующие лица:

Матвей (Пророк)

Воронец

Место действия:

Дача Черных. Сад.

Воронец. Что ты хочешь?

Матвей. Теперь ничего. Все на своем месте. Все беглецы вернулись восвояси. С одной стороны, жаль, что твоего места больше нет и негде выступать. С другой – давай не делать вид, что вы были под крылом Кормильца, а не на цепи? Впрочем, такие тонкости оставим. Они, как и многое, утратили смысл. Ты не будешь выступать – потому что негде. Ты все забудешь, будешь жить как и прежде. Забудешь о том, что когда-то слышал. Что ты так смотришь? Это как отнять у человека возможность летать. Он просто будет жить, уверенный, что крыльев-то никогда не было и не положено. Многие так и живут, представляешь?

Воронец. Верни ее. Верни Аню.

Матвей. А что ты дашь взамен?

Воронец (пауза, потерянно смотрит по сторонам, резко щелкает, указывает на Матвея, не поднимая взгляда): Она не беглец.

Матвей(на мгновение сквозь невозмутимо-надменное выражение лица проступает досада и раздражение, в следующий миг фасад вновь возвращается.)

Воронец. Она родилась в этом мире. Твой суд требует справедливости? Я свидетель, и я помню. Я не выберу забвения.

Матвей (перебивает на полуслове). Тогда обменяем. (Нарочито небрежным тоном.) Память о гадюке и суке, которые разрушили твой дом. Чертов Круг был создан, чтобы твари могли чувствовать себя живыми в полной мере. Больше этого места нет. Теперь ты будешь тварью средь людей, лишенный голода.

Воронец. Может, если я был наполнен, как ты, Кормилец, Клоун, как были наполнены гадюка и сука, я бы согласился.

Матвей. Ты маленький ребенок. Ты ушибся и продолжаешь дальше бегать. Но скоро болевой шок пройдет, и ты поймешь, что есть боль, несовместимая с жизнью.

Воронец. Оставь эти проблемы будущему мне.

Матвей. Ни у тебя, ни у тварей нет никакого будущего.

Воронец. Я оспариваю твой приговор.

Матвей. Я не могу ее вернуть. Но могу предложить тебе спуститься. И убедить вернуться. Если она того захочет.

Воронец. …То есть… либо я остаюсь здесь и теряю память… либо спускаюсь?

Матвей. И она решит вашу судьбу. Если у нее самой осталась воля к жизни, ты ничем не рискуешь.

Воронец. …Идет.

* * *

Лес хмурился суровее, мрак стелился гуще. В воздухе стояла сырость ведьминого склепа. Воронец искал там, меж деревьев, золотые глаза.

«А если они изменились?» – с ужасом подумал Воронец.

Под вишней в саду сидело существо, закутанное в кокон. То, что вылупилось, не дождавшись превращения. Женя раскрыл глаза в надежде примириться с тьмой ночного леса. Но все тревоги растаяли от жаркого выдоха в затылок. Он прикрыл глаза, подался назад.

– Ты здесь? – спросил Воронец.

Теплая морда легла на плечо, прижалась пугливо и крепко. Женя закрыл глаза, потрепал морду. Рука скользнула с шерстяной морды на голый открытый череп, сухой, как будто из полированного дерева. Шею вновь обдало горячим дыханием.

– Ты хочешь вернуться? – боязливо и тихо спросил Воронец.

Весь мрачный мир затих. Морда становилась все легче. Она уже не давила плечо, а медленно таяла в непроглядной черноте. И когда Женя с горечью и болью вздохнул, дав вольному призраку исчезнуть, к спине прильнула Аня, обняв охладевшими руками. Воронец обернулся и нашел те самые глаза, то проклятое золото, которое сыщешь раз в жизни – и все прочее богатство обратится в черепки.

– Мы выгрызем свое «завтра», – прошептал Женя, беря Аню за руку.

Они принялись брести по лесу. Крутой склон очень скоро гнусно зачавкал под ногами. Земля здесь мягкая, подлая.

– Что-то не так, – произнесла Аня, остановившись в первый раз.

Она начала выбиваться из сил.

– Все не так, – горько усмехнулся Воронец, надеясь разглядеть в вечной ночи любой проблеск.

Мрак продолжал налипать со всех сторон. Во рту появился солоноватый привкус. Аня пыталась сплюнуть, но плевок отозвался странным звуком. Воронец осторожно проверил почву впереди. Она не была влажной – начиналась настоящая топь.

Кончилась вера в завтра, в то, что они снова увидят, как солнце взойдет. И ни один из них не позволял себе быть слабым, сдаться вот так. Они оба знали, что это конец, что каждый шаг дается все сложнее, что им не выплыть. Но они оба вели себя так, будто гиблая топь, мрак, холод и забвение ничего не значили. «Выгрызать свое “завтра”», – бороться, зная, что не будет ни солнца, ни звука. Ничего. Бескрайней океан голодной черноты.

Ничего не осталось. Новый мир уравнял слепых и зрячих. Ни те ни другие не видели ничего.

* * *

Будто бы искра только и ждала этого полного, всецелого затишья. Далекий маяк из коряг, сухой соломы и глины. Наверху, в соломенном гнезде, раздалось тихое шипение. Искра вспыхнула сама собой ровно в свой час и сияла равно и для зрячих, и для слепых.

Конец

Примечания

1

Победа или смерть (лат).

Content

Джек Гельб
Сброд

Глава 1 Подсолнухи

Глава 2 Черный Пес

Глава 3 Частокол

Глава 4 Воронец

Глава 5 Куда пустят

Глава 6 По швам

Глава 7 Спасти себя

Глава 8 Настоящий зверь

Глава 9 Безмогильный черт

Глава 10 Чертов приговор

Глава 11 Соль и солнце

Примечания