Яна Миа

По ветру

Знак информационной продукции (Федеральный закон № 436-ФЗ от 29.12.2010 г.)

Литературный редактор: Анастасия Маркелова

Издатель: Лана Богомаз

Генеральный продюсер: Сатеник Анастасян

Главный редактор: Анастасия Дьяченко

Заместитель главного редактора: Анастасия Маркелова

Арт-директор: Дарья Щемелинина

Руководитель проекта: Анастасия Маркелова

Дизайн обложки и макета: Дарья Щемелинина

Верстка: Анна Тарасова

Корректоры: Наталия Шевченко, Мария Москвина

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

© Яна Миа, текст, 2024

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Альпина Паблишер», 2025

* * *

Посвящается всем, кто отыщет в этой истории себя.

Спасибо, что вы есть (:

пролог

Черный ящик, фикция и три палача

– Скажите, Элеонора, что вас вдохновило на эту книгу?

Эля слегка опускает голову и тянется левой рукой к правой стороне шеи. Она понятия не имеет, как такой жест растолковали бы специалисты по паралингвистике, да и знатоки из «Что? Где? Когда?» не смогли бы определить, что в черном ящике ее эмоций прямо сейчас. Говорят, что правду легче всего сказать в шутку, а ей кажется, проще о ней написать песню, короткий емкий твит или целую книгу – она порой использует все возможные опции – про то, что вслух не произнесешь, даже наедине с собой.

– Жизнь. – Эля пожимает плечами, прекрасно понимая, что так отвечает каждый первый. – Она подкидывает такие сюжеты, что любая фантазия уступает.

– Значит, книга основана на реальных событиях? – Модератор презентации на секунду запинается, словно решает в своей голове сложное уравнение совести, но сдается и продолжает: – Из вашей собственной жизни?

Эля усмехается, приоткрывает рот, чтобы ответить, но на выдохе снова получается только смешок – и никаких слов. Она чувствует, как все ждут ответ, как пристально смотрят из зала виновники торжества – ничья история ведь не идет в одиночку. Так и эта книга выросла из переплетений и перекрестков, из судеб людей, которых не хотелось бы обидеть вот такой нелицеприятной правдой, упакованной в твердый переплет с сентиментальным названием «По ветру».

– Вся жизнь, которая хоть как-то со мной соприкасается, – моя, так что ответ на ваш вопрос: да. – Зал то ли охает, то ли гудит в предвкушении. Есть особое наслаждение в том, чтобы украдкой заглянуть в чужую жизнь. И книги – идеальный инструмент, ведь автор вроде как сам разрешил. – Но это не мемуары и не автобиография, это – фикция.

Саркастичное хмыканье она даже не слышит – рисует в своей голове. Потому что знает, что там, в зале, кое-кто сейчас именно так и сделал. Другой человек сгорбился, прячась в воспоминаниях, как в броне. Третий – улыбнулся. Три ее личных зрителя и палача ждут, что она скажет дальше.

Весь остальной зал ожидает того, что она никогда не произнесет.

Модератор сверяется с планшетом и продолжает:

– История начинается в родительском доме Стрельцовых…

1

эля

Святое место, самодостаточный Хьюстон и клятая доставка

Родительский дом светился пылающими окнами, как новогодняя гирлянда – коих, кстати, было с лихвой навешано на голых ветках садовых деревьев. Смотрелось это угрюмо: тонкие, угловатые, темные палки в окружении мерцающих огоньков – странная попытка оживить то, что всю зиму должно быть мертвым.

Эля вжала ладонь в центр руля, морщась то ли от неприятного звука клаксона, то ли от того, что братец снова игнорировал ее попытки въехать во двор. Бросать машину у калитки не хотелось, а чипа от ворот у нее давно уже не было. Спустя еще минуту тяжелые металлические ставни все же отворились, разрешая Эле вкатиться внутрь, словно она прошла фейсконтроль и была допущена в это святое место. Так уж повелось, что язвить по поводу семьи, их общего некогда дома и всей этой родовой темы разрешалось по бо́льшей части только ей: все давно свыклись с ее «дурным» характером и манерой разговаривать, не упуская возможности вставить шпильку-другую.

Пока Эля выбиралась из машины – отстегнуть ремень, снять с держателя телефон, забрать сумку с пассажирского кресла, – ворота за ней закрылись, отрезая от довольно шумного минского пригорода. У нее всегда складывалось именно такое ощущение, с самого детства, словно за периметром их участка идет какая-то другая жизнь, а здесь, у них, и время течет по-другому, и все кажется каким-то отстраненным и не имеющим к миру никакого отношения.

– Привет, – послышался мягкий голос из-за плеча.

– Белка? – Эля уставилась на сестру, словно та как минимум восстала из мертвых, а не смотрела на нее из-под отросших завитков челки. – Тебя сюда каким ветром? Мишка оформил возврат?

– Ох, Элеонора Александровна, – сестра вздохнула, оставляя без ответа последний пассаж. – А сама как оказалась здесь?

– Была недалеко. – Машина отозвалась резким звуком сигнализации, и Эля спрятала ключи в карман. – Домой ехать долго… Уже поздно, а я еще и голодная, как стая гиен!

– Ты надеялась найти здесь еду? – Белка захихикала. – Эль, родители второй месяц как филиал компании открывают бог знает где, а Тёмыч, как ты помнишь, не так уж преуспевает в домашнем хозяйстве.

– Знаю я, в чем преуспевает Тёмыч. Пошли уже, мелочь!

Широкими шагами измеряя дорожку от гаража к крыльцу, Эля смотрела в спину младшей сестре и не понимала, как та оказалась здесь. Они, конечно, все могут приезжать в «родовое гнездо» и оставаться здесь сколько захотят, но у Белки был жених – Мишка, с которым они сто лет как жили вместе. Летом ожидалась красивая и мало кому нужная свадьба, все вроде хорошо… Эля оглянулась в поисках машины будущего того-кого-она-не-помнит-как-нужно-называть, но ни у гаража, ни дальше на участке ее не оказалось.

Тёмыч тоже в последнее время был нечастым гостем в этом доме. Он с его барышней – Эля морщилась от этого слова почти так же сильно, как от эпичного и отвратительного «кавалер», но по-другому называть ее не получалось – бо́льшую часть времени проводили вместе, периодически искали новое общее жилье – когда не находились в стадии «давай-расстанемся-купи-мне-сок». Видимо, сегодня – как раз один из таких периодов.

Эля представить себе не могла более непохожие друг на друга пары: Тёмыч с его Варей, с их бесконечными американскими горками и стопроцентными эмоциями в любую из сторон, и Белка с Мишкой (тут даже имена как перечень мягких игрушек в детском отделе – нарочно не придумаешь!), с их долгоиграющей историей, взаимопониманием, нежностью и спокойствием. Сама Эля возвышалась над всем любовным многообразием незыблемой глыбой цинизма и недоверия. У нее не было за спиной печальной истории, никаких разбитых сердец – разве что парочка надколотых. Не тянуло ее никогда ни в стабильные отношения, ни в драму – этого сполна раздали младшеньким. Первый блин ее родителей – Элеонора Александровна Стрельцова – вышел саркастичным и не больно нуждающимся в любви комом.

– Так что все-таки случилось? – бросила она в спину сестре, надеясь, что в ответ получит какую-нибудь не слишком печальную историю: беспокойство скреблось тонкой иголкой где-то в области груди – не зря же они все внезапно оказались в родовом гнезде. Обнадеживало только то, что Белка выглядела вполне спокойной – несчастные люди всегда либо отчаянно горюют, либо прикидываются нормальными. Как правило, последнее выходит у них из рук вон плохо, но все в ответ подыгрывают – так уж заведено.

– Да ничего не случилось, Эль, – вздохнула Белка. – У нас ремонт, пыль там, строители… А чтобы деньги не тратить еще и на временную квартиру, я переехала сюда, а Мишка – к брату. Родители все равно в этой своей длительной командировке, так что я спокойно обитаю тут. Давно уже, кстати, просто ты не сильно вникаешь в наши дела.

– Сделаете вид, что до свадьбы ни-ни? – Эля пропустила мимо ушей упрек: сегодня был тот самый день, когда любая мелочь могла ее добить либо же превратить в остервенелую фурию. И то и другое – так себе ощущения и для нее самой, и для окружающих.

– Даже если бы и хотели, твой длинный язык не позволил бы такой наглой лжи пробиться на свет. – Белка с возрастом училась жалить в ответ – тонко и очень легко, в рамках приличия образцовых дочерей и невест. – Просто немного поживем порознь – я хоть свадьбой займусь нормально, не прячась от Мишки по ночам на кухне.

– А этот? – Эля кивнула в сторону двери, которую Белка вот-вот должна была открыть. – Тоже решил пожить немного порознь со своей?

Белка резко остановила потянувшуюся к двери руку и обернулась к сестре. Ее узкое личико показалось в вороте пальто – обеспокоенное и серьезное.

– У них там все нехорошо… Знаю, ты терпеть не можешь Варю, но прошу: не стеби Тёмыча. И лучше не расспрашивай: сдержать свои комментарии ты все равно не сможешь, а он и так побитый весь какой-то.

– Вот поэтому я ее и не люблю, – Эля зашипела, то ли чтобы Тёмыч не расслышал их разговор, то ли от кипящей внутри злости, обжигающей язык. – Она с самого начала вела себя как…

– Эля, прошу, – Белка посмотрела на нее так, словно каждое следующее слово могло обидеть ее лично.

– Не лучшим образом. Но ладно, я попробую сдержаться – в дом-то пустишь? Или для меня нет места в этом приюте пылающих сердец?

– Ты иногда бываешь такой отвратительной, Эль.

– Иногда? Теряю хватку, мелочь, теряю хватку.

Белка легко впорхнула в дом, на ходу сбрасывая пальто. Тонкая, звонкая, милая, практически идеальная – Эля шутила, что младшая дочь стала для родителей компенсацией за все страдания. Хотя, конечно, Тёмыч тоже вполне правильный и даже менее проблемный, чем она сама. Или просто он лучше маскируется? В общем, в их семье старая присказка про трех братьев – от умного до дурака – сложилась с точностью до наоборот. Эля с какой-то извращенной радостью приняла на себя роль паршивой овцы и старательно поддерживала образ: в свои тридцать с хвостиком совершенно не походила на взрослую и спокойную леди, как мечталось маме, занималась рекламой и немного писательством, жила на полную катушку и обходила стороной все «надо» и «так принято». Быть неудобной оказалось очень удобно: когда от тебя ничего не ждут и не требуют, это крайне развязывает руки. В случае с Элей – руки, язык и многие другие части тела.

Приглушенный свет прихожей, полочка с домашними тапочками, кованая вешалка с широкой скамьей. Все менялось в этом доме, преобразовывалось, подгонялось под моду и стандарты нового десятилетия, а Эле казалось – ничего не меняется, все родное. Кроме запаха пиццы, который заполнял пространство вокруг, – видимо, мелкие решили не заморачиваться и заказали доставку. И, честно говоря, Эля радовалась такому повороту: еще немного – и она бы принялась сметать все съестное на своем пути.

– Малая, и ты приехала? – Тёмыч по-свойски сгреб ее в охапку. От него пахло сигаретами и морозом: он только что вернулся в дом со двора. Густая борода колола щеки Эли, но определенно придавала брату солидности и какой-то деловитости.

– Надеялась, тут никого не будет! Когда мы так последний раз сталкивались? На какой-нибудь праздник год назад?

– Вообще-то месяц назад, Эль, когда отмечали нашу помолвку.

«Нашу помолвку». Белка могла сказать «мою», но выбрала это обезличенное приторное «нашу». Словно она уже и не личность вовсе, а так – запчасть от махины имени Михаила Молотова. Эля не видела в этом ничего романтичного и милого, но делиться наблюдениями с сестрой не стала. Белка с Тёмычем были по другую сторону баррикад – вечно влюбленные, жаждущие состариться с кем-нибудь и всю жизнь использовать общие вещи, мечты и местоимения. Затевать новый спор не имело смысла: все трое выросли одинаково упрямыми и слишком хорошо знали позиции друг друга, чтобы уступать.

– Точно! Ладно, пошли есть, пожалуйста! А то больше все вместе мы точно никогда не соберемся – разве что через три дня на мои поминки.

– Эля! – почти одновременно воскликнули младшенькие, только если Белка вложила в ее имя гнев и усталость, то Тёмыч – снисхождение и немного веселья. Хотя брат мог просто не расслышать всей шутки: хорохорился он славно, но постоянно выпадал из реальности. Может, Белка и не замечала всего этого или просто не осознавала, но их брата словно выключили из розетки и существовал он на остатках заряда и плохоньком автопилоте. А значит, все было куда хуже, чем просто «нехорошо».

* * *

– Да положите вы уже свои телефоны, зомби жующие! – Эля недовольно ворчала, вытягивая из коробки очередной кусок гавайской пиццы. – Уткнулись, блин, и молчат.

– А ты прямо поговорить хочешь?

– Да, Тёмыч, хочу.

Нет, Эля не хотела. Она устала на работе, поцапалась с друзьями, послала всех к черту и приехала сюда, ожидая найти полную тишину и мамины припасы в кладовой. А нашла чуть ли не всю семью, да еще и со своими проблемами. Как раз из-за последнего она и пыталась расшевелить младшеньких, иначе внутренние монстры и непрошеные мысли сожрут их одного за другим. И начнут с Тёмыча – Эля помнила, как все может быть.

– Какие планы на выходные?

Тёмыч скептически покосился на нее, не веря во внезапно вспыхнувшие энтузиазм и интерес.

– На свадьбу мне завтра.

– К кому?

– К другу, Эль. С тобой все нормально:? Ты какая-то странная.

– Язвишь – не нравится, пытаешься быть нормальной – не нравится. Мать моя женщина, как же вы достали.

– Мать наша, общая, – поправил Тёмыч и ухмыльнулся. – Нормальность не для тебя, малая. Оставь это Белке.

– А что сразу Белка? Из ваших уст «нормальная» звучит как оскорбление. Я что, не могу быть спонтанной или интересной?

– Мелкая, ты – самая лучшая! – поспешил успокоить ее Тёмыч. – И нормальная – в лучшем значении слова.

– Перевожу: ты спокойная и адекватная, фортелей – как от нас – от тебя можно не ждать, – добавила Эля. – И слава богу.

– Ты не веришь в бога, Эль, – мрачно парировала Белка. – Вот вы вроде пытались меня подбодрить, а ощущение – словно в помоях изваляли. А еще семья.

– Идеальные семьи только в рекламах, мелочь. Это я тебе как рекламщик заявляю. А в жизни – настоящие. Сплошная головная боль, подколы и споры. На том и держимся.

Вечер стремительно исправлялся: они ступили на привычный лед своих странных семейных отношений, заняли давно прописанные роли. После обычно лился поток шуток, устраивались дурачества, сыпались дикие предложения, чем себя занять. Но сегодня все пошло наперекосяк: телефон Тёмыча коротко вздрогнул, по щелчку меняя атмосферу в доме. Брат напрягся, рывком схватил мобильник и уставился в экран, превратившись в сурового взрослого мужчину вместо молодого, вечно задорного парня. Его взгляд бегал по сообщению хаотично – словно он не понимал написанного, перечитывал и перечитывал, стараясь вникнуть и не желая верить. Спустя долгих полторы минуты он зажмурился, видимо, надеясь, что ему просто привиделась какая-то жесть на экране. Открыв глаза, Тёмыч со свистом втянул воздух – как бывает, когда собираешься кричать, – молча встал и, не глядя на сестер, вышел на заднее крыльцо. Эля уловила огонек сигареты через тонкую бежевую штору.

– Я когда-нибудь волосы ей повыдергиваю!

– Думаешь, это от Вари? – Белка отрывала маленькие кусочки от салфетки и выкладывала их узором на столе – она всегда так делала, когда переживала.

– Нет, конечно, это его по рабочим вопросам так размазало за минуту! Белка, ну блин! Эта девка доведет Тёмыча – будет как в прошлый раз!

– Эля, тише. – Сестра с опасением посматривала в окно: не слышал ли их разговора виновник торжества. Эля могла поклясться, что брат сейчас и появления инопланетян не заметил бы.

– Что тише? Ты его видела вообще? – Эля откинула голову на спинку стула и закрыла глаза. – Почему он не может хоть раз влюбиться в нормальную девушку?

– Нормальную – это какую? – перебила ее Белка внезапно холодным ровным голосом. – Тебе самой от своей надменности не тошно, Эль?

– От вас тошно, – парировала Эля, вглядываясь в сестру. Что-то случилось и с ней – за двадцать пять лет Белка впервые так себя вела. Собрались, блин, все вместе. – От таких вот страданий. Хорошо ему сейчас? Что там опять натворила эта дура?

– Это называется «отношения», – устало вздохнула Белка, собирая волосы в хвост. – Всякое случается. Ссоры, обиды – нельзя без них, понимаешь? Хотя тебе проще осуждать с высоты твоего одиночного полета.

– Да, Белочка, мне зашибись в моем одиночном полете с трезвой головой и без желания сдохнуть.

Про два последних пункта Эля нагло врала, но сестре об этом знать не обязательно. Тем более в пылу этой дурацкой ссоры.

Белка с жалостью посмотрела на сестру, потом на силуэт брата за окном и вышла из кухни. Возможно, звонить Мишке – чтобы почувствовать себя лучше. Нормальная защитная реакция – напомнить себе, что ты не одинок, когда плохо кому-то рядом. А может – писать Варе, ведь, в отличие от Эли, Белка общалась со всеми друзьями Тёмыча. Элиными, кстати, тоже. Один из пунктов обязательной программы хороших девочек.

Эля убрала коробки со стола, вымыла посуду, прогулялась по дому, но тревога, поселившаяся в душе в тот самый момент, когда Тёмыч взял в руки мобильный, никак не унималась. Эля вытащила из шкафа папину старую куртку и спустилась на улицу. Брат сидел на лавочке у дома, бессмысленно пялясь в одну точку. У его ног собралась кучка окурков, которые при ближайшем рассмотрении оказались распотрошенными сигаретами – даже неприкуренными. Дело было дрянь.

– Остались еще живые? – Эля рухнула на скамейку рядом с братом, вытягивая уставшие ноги.

– М? – Тёмыч встрепенулся, несколько секунд бегая взглядом то по сестре, то по припорошенному снегом двору, пока суть вопроса продиралась сквозь его невеселые мысли. – Закончились.

– Пали в неравном бою с твоей тревогой, я бы сказала. Подожди, свои принесу.

Эля поднялась, окинула брата взглядом и решила прихватить ему плед потеплее: он почти час просидел на улице, запросто мог свалиться завтра с простудой. И выпить. Чисто из профилактических целей: иногда алкоголь работает временной батарейкой, тем самым слабеньким китайским пауэрбэнком, позволяющим ненадолго встрепенуться и выговорить все, что накопилось.

Уже через пять минут они делили зажигалку и пили коньяк из толстых широких стаканов – рюмки к этой патовой ситуации не подходили ни по каким канонам.

– Залезла в отцовские запасы?

– Обижаешь, – хмыкнула Эля в ответ. – У меня тут свои запасы имеются. Даже не спрашивай где – на то они и спрятаны, чтобы доставаться по крайне нужным случаям.

– А что сегодня за повод? – поинтересовался Тёмыч, то ли настолько потерявшись, что даже не заметил, как дал отмашку на все расспросы, то ли действительно позволяя сестре всунуть свой нос в его дела.

– А это ты мне расскажи, что сегодня за повод.

– Да нормально все, – вяло отмахнулся брат, и Эля медленно повернула голову, давая ему возможность рассказать все самому. Шанс остался неиспользованным.

– Ты Белке эту дичь можешь рассказывать или Варе своей. Нормально сейчас может быть только в том случае, если это твой клон или проекция, и тогда да, нормально, неплохо сработано. На тебя настоящего вот эта кучка… невеселого вещества мало похожа. Так что, Тёмыч, давай, колись – видишь, сама судьба привела меня сегодня домой.

Брат немного помолчал, распотрошил брюхо недокуренной сигареты. Лучше Минздрава работает, ей-богу! Тишина стояла непривычная. Обычно то у соседей гремит музыка, то у них самих веселье на полную катушку, а тут все застыло, замерло так, что дышать стало боязно – не спугнуть этот сонный покой.

– Мы с Варькой разошлись.

– Да ладно?! – наигранно удивилась Эля. – Вот сюрприз-то! Тёмыч, это я поняла еще по первому взгляду на тебя. А с учетом того, что погода меняется реже, чем вы разбегаетесь, это вообще ни разу не сюрприз.

– Есть такое, – смиренно согласился Артемий, усмехаясь. Щеки – те островки, что не заросли густой, темной, с рыжеватыми вкраплениями бородой, – раскраснелись, оживляя общий вид брата. Эля чувствовала, что ее собственное лицо тоже наливается краснотой.

– Но ни одно ваше расставание так не выбивало из тебя дух.

– Она с другим… живет.

Нервный смешок вырвался из груди Элеоноры быстрее, чем она успела его остановить. Варя и без того не была у нее в почете, но с каждой минутой сегодняшнего вечера желание как следует навалять этой неадекватной барышне росло в геометрической прогрессии.

– Давно?

– Недели две.

– А разошлись вы?

– Примерно тогда же.

– Вот дрянь! Тём, прости, конечно, но в какой вселенной это – нормальное поведение? Это… даже у меня в голове не укладывается, вообще никак!

– У меня тоже.

Эля, конечно, всегда знала, что за своих – порвет. Но сейчас она отчетливо понимала, что это не просто слова: она хотела найти эту идиотку и разорвать на куски, чтобы только не слышать мрачную глухоту в голосе брата.

– Вы виделись?

– На днях. Тут, на районе. Они живут в паре остановок…

– И ты ее встретил случайно? Тёмыч, тебе нужно отпустить все и не видеться с этой…

Эля могла еще много чего сказать и посоветовать, но разве нужны были Тёмычу советы? Разве он сам не понимал, что история разваливается на глазах?

– Мы завтра договорились встретиться.

– Зачем? Ты совсем больной, Тём? Тебе на свадьбу завтра – вот и иди себе!

– Из-за свадьбы и встречаемся.

– Только не говори, что ты ее потащишь туда! Если тебе очень нужна пара, то я с удовольствием…

– Остынь, Эль. У Вари мой костюм – мне нужно забрать его.

– И только?

Они оба знали ответ. Костюм, зарядка для мобильника, любимая чашка, наушники – без разницы, какой будет повод для встречи. Ни один десяток сообщений, ни сотни звонков – ничего не стоит одного короткого момента, когда можно взять человека за руку, посмотреть в глаза, почувствовать, есть ли что спасать, есть ли ради чего хранить наушники, чтобы встречаться, и встречаться, и каждый раз забывать их отдать.

– Ничему тебя жизнь не учит, Тём, ничему. – Эля одним глотком прикончила коньяк в стакане и поднялась на ноги. – Пошли спать. Завтра свадьба, костюм, день новый придет.

– Я еще посижу, – не глядя на сестру, откликнулся Тёмыч. Он вообще весь разговор лишь на секунды выныривал из своих тяжелых дум, чтобы ответить на вопросы.

– Ага, точно! И найду я тебя тут утром – застывшего во всех смыслах слова. Пошли, Хьюстон самодостаточный.

– Почему Хьюстон?

– Потому что, Тём, ты – как и я – вечная проблема. Только если я – проблема родителей, друзей и порой заказчиков, то ты – сам себе. Поэтому – самодостаточный Хьюстон.

Эля впустила брата в дом, забрала у него куртку и стакан, отвела в комнату – как в детстве, когда они заигрывались до степени усталости «засыпаю-где-стою». Тогда их главной проблемой было, чтобы родители не заругали, теперь же – чтобы удавиться хотелось не настолько сильно, дабы воплотить желание в реальность. Вроде взрослая жизнь не такая уж и паршивая штука, но временами ответы растворяются в фонарном тусклом свете и остаются одни вопросы, бесконечные звенящие вопросы, которые сводят с ума и вытягивают из тебя жизнь с каждым твоим вдохом.

* * *

Утро обрушилось на Элю всей тяжестью бытия. Сон был прерывистым, кошмары смешались с переживаниями за брата – и, открыв глаза, Элеонора почувствовала себя еще более уставшей, чем накануне. Даже привычная обстановка комнаты не приносила теперь спокойствия и ощущения безопасности. Нужно было вставать, тем более снизу доносился голос Тёмыча – раздраженный и чуть более громкий, чем следовало.

Эля потянулась до хруста в позвоночнике и поплелась вниз. На стене вдоль лестницы висели их семейные снимки. Маленькая Белка – с бантом больше головы и без переднего зуба. Вокруг ушей и у лба вьются короткие мягкие локоны – она и сейчас такая же, разве что зубы все на месте да вместо бантов – повязки и очки. А вот этот невесомый пух так и обрамляет ее светлое, открытое лицо – детское, усыпанное веснушками вокруг острого маленького носика. Ей словно всегда семнадцать, даже если уже двадцать пять и три месяца сверху.

На другом фото они втроем – года три-четыре назад, на выпускном Белки из университета. В центре – виновница торжества в платье, которое сама и сшила, а по бокам – они с Тёмычем. На снимке заметно, как похожи сестры: у Эли тогда были волосы до лопаток, как у Белки, а не почти мальчишеская стрижка с игривым удлиненным верхом, чтобы укладывать его роковой волной или спускать на глаза растрепанной челкой. Она стоит чуть ссутулившись – рост по праву первенства достался именно ей. А еще вздернутый нос и слегка великоватые уши – с новой прической правда смотрятся хорошо, тут уж грех жаловаться. Эля вышла чуть смуглее сестры и немного женственнее: Белка своей воздушностью всегда напоминала о ранней юности, а вот она – худая, высокая и сероглазая – о молодости, граничащей со зрелой женской красотой. Тёмыч же пошел в отца: узкими глазами, коренастым сложением и привычкой поправлять очки указательным пальцем – по поводу и без, словно это базовая функция в их жестикуляции.

Эля засмотрелась на фото, прокручивая в голове все эти сравнения и описания – дурацкая писательская привычка даже внутренний монолог выстраивать так, словно сочиняешь очередную историю. Пытаясь взбодриться, она растрепала волосы, почесала нос тыльной стороной ладони и припустила вниз – Тёмыч все еще изливал свое недовольство по телефону.

Белка готовила завтрак – свежая, летающая по кухне, словно только приехавшая из недельного спа.

– Что там? – Вместо приветствия Эля кивнула в сторону гостиной, откуда доносился голос Темыча.

– Слышала что-то про доставку – видимо, с кем-то из своих подчиненных разговаривает. Ты же знаешь, Тёмыч все время что-то совершенствует и пробует.

Эля знала. Она как-то помогала с раскруткой Тёминых сервисов: брат имел удивительную способность превращать любую вспыхнувшую идею в реальный проект, будь то сервис печати, какое-нибудь заведение или служба доставки.

– Белка, кофе в этом доме есть? Умру же без него.

– Ты слишком часто собираешься умирать, Эля. А кофе уже сварен – хоть налить сама сможешь?

– Иногда я думаю, что старшая у нас – ты! – Элеонора чмокнула сестру в макушку, достала из шкафчика самую огромную чашку – это явно была супница, но когда ее заботили такие мелочи? – и двинулась к кофеварке.

Белка переворачивала на сковороде банановые панкейки, и Эля порадовалась, что сестра временно обитает здесь, иначе готовить пришлось бы ей. Не то чтобы она не умела или не любила это дело – по правде, ей просто было лень торчать у плиты. Иногда на Элю находило кулинарное вдохновение и она радовала себя каким-нибудь интересным блюдом, но сейчас она хотела доделать презентацию для ненавистного проекта, дописать главу своего рассказа, съездить в спортзал – в общем, что угодно, но только не готовить.

– Доброе утро, – прозвенел голос Белки за спиной, и Эля догадалась: Тёмыч показался на кухне. Вернее, его мрачная тень: брат выглядел еще хуже, чем вчера. Она бы даже сказала, что краше в гроб кладут, но тонкий голосок Белки в ее голове напомнил, что лимит шуток про смерть на ближайшие сутки исчерпан. Пришлось довольствоваться нелитературным «хреново». – Что там с доставкой? Курьеры тупят?

– Я туплю, – то ли огрызнулся, то ли снова пропустил входную реплику мимо ушей. – Варя отправила костюм курьером.

– Твоим? – зачем-то уточнила Эля, словно это важно.

– Моим, – мрачно подтвердил Тёмыч. – Стоило создавать эту проклятую доставку, чтобы заменять ею реальные встречи.

– Может, и к лучшему, – Эля попыталась его подбодрить. – Забей ты сегодня на это – тебе на свадьбу идти, включайся скорее. Зуб даю, что тебя позвали только потому, что тамада отказался, а веселить народ кому-то надо.

– Тогда это будет крайне печальная свадьба.

Тёмыч не подхватил шутку. Не съязвил в ответ. Не хохотнул, довольно протянув: «А то!» Дело было даже не дрянь – дело было совсем труба.

– А вот и костюм… – По дому разлетелась какая-то отвратительная мелодия – родители не так давно сменили звонок, и Эля впервые слышала эти трели. – Хорошо работают, черти, быстро.

Пока Тёмыч выходил к калитке навстречу курьеру, Белка с Элей успели обсудить ситуацию. Преимущественно – матом. Даже Белка. Они не знали, что делать, ведь нельзя помочь человеку насильно, открыть глаза, объяснить, показать, если он не хочет всего этого. А Тёмыч не хотел. Эля отхлебнула кофе и кожей почувствовала неладное. По внезапной тишине, по напряжению в воздухе, по судорожному вдоху Тёмыча, за которым почему-то не последовало выдоха. Она ринулась в прихожую, отмечая, что Белка рванула следом – тоже ведомая странным горьковатым предчувствием.

Тёмыч стоял посреди комнаты, у ног его текстильной лужицей распластался костюм, наполовину вылезший из кофра. Но смотрел брат не на часть своего гардероба, а на что-то маленькое, поместившееся между указательным и большим пальцами. Что-то блестящее и круглое, как…

– Кольцо? – Белка оказалась глазастей. – Оно откуда тут?

Эля расхохоталась – резко, беспричинно, отрывисто. Вот тут быстрее отреагировала она, сложила все части этого сдвинутого пазла: состояние Тёмыча, его полное онемение, кольцо в руках, которое появилось тогда же, когда и костюм от Вари.

– Только не говори, – хватая ртом воздух, произнесла она, – что ты сделал ей предложение?

Тёмыч не ответил. Он все так же пялился на это чертово кольцо, словно ждал, что оно заговорит, объяснит наконец, что за хрень происходит.

– Да ладно?! Вот же сука! – в сердцах почти прокричала Эля.

Варя отказала Темычу.

Она вернула кольцо.

Без объяснений, без предупреждений, без оправданий.

Она вернула кольцо курьером службы доставки, хозяином которой был сам Тёмыч.

И это самое отвратительное «нет», которое Эля только могла представить.

Медленно вниз, голос негромко,

Тающий пульс из-под обломков.

Знаешь, мечта рвется, где тонко…

Так всегда…

© J: МОРС – Не умирай

2

тёмыч

Дожать, верни рок и вселенский баг

Каждый отдельно взятый мир состоит из привычных вещей: чистить зубы нужно три минуты, любая самая нелепая идея может оказаться хорошим решением, полочка для обуви удобнее справа от двери. Ты всегда четко понимаешь, кто ты в мире в целом и в отражении по утрам точечно. Ладно, может, не так уж и четко, но ощущаешь себя довольно понятным существом – с потребностями, ролями, мнением и еще бог знает с чем.

Когда Тёмыч узнал, что Варя живет с другим, его мир перестал существовать как явление. Остался невнятный чертеж, на котором привычные вещи больше не просто не имели смысла, а вовсе не существовали. Огромный вселенский баг в одной отдельно взятой жизни. И Тёмыч пытался его пофиксить – по привычке или из упрямства, кто ж разберет. Была у Тёмыча такая черта характера – неоднозначная, но срабатывающая всегда: если ему что-то нужно, если он чего-то очень хочет, он обязательно «дожмет» человека, не отступит. Варю он тоже своего рода «дожал», потому что влюбился без памяти. Любовь не выбирают, не подстраивают расписание под нужную дату, и Тёмыч тогда – при первом знакомстве с Варей – не искал чувств и отношений. В его сердце еще были живы чувства к бывшей девушке – Кате.

Они с Катей встретились на квартире друга – что-то безудержно вместе праздновали. История на один вечер внезапно переросла в серьезный роман и не менее серьезные последствия. Катя – страстная, сильная, бесконечно женственная и нежная – ушла от Тёмыча так же внезапно, как появилась в его жизни. Он пытался все исправить: спонтанными сюрпризами, отчаянной заботой и разговорами. Исправить не удавалось, а вот погрязнуть в безответных чувствах – это с лихвой. Тёмычу все казалось, что не может быть другого исхода, кроме как их с Катей счастливое воссоединение, ведь он любил ее и в мире не существовало больше девушек, которые могли настолько запасть ему в душу. Тёмыч не просто песни и поступки посвящал Кате, он, казалось, посвятил ей все свое существование. Нет, не превратился в крипового преследователя или сумасшедшего бывшего. Но все друзья и близкие знали: где-то на фоне всегда есть чувства к Кате. Уже и забылось и стерлось из памяти, ан нет – вот всплывают в сети фотографии внезапных букетов и ростовых кукол, чтобы Катя улыбнулась. Так живут чувствами великие художники или музыканты, а Тёмыч… Он слыл человеком-оркестром, который и в музыке понимал, и словесно одарен оказался, и в бизнесе всегда умел разглядеть достойный стартап. Тёмыч – сказали бы про него друзья – человек широких взглядов, широкой души и не менее широкого эмоционального диапазона, в котором он бесконечно мотался из стороны в сторону.

Так вот, когда Тёмыч встретил Варю, Катя все еще была незримым спутником его будней. Всплывала в беседах с общими друзьями, случайно зазвучавшей песней в такси, бессердечными напоминаниями от соцсетей, мол, ровно три года назад в этот день… Ровно три года назад в этот день Тёмыч переживал огромное теплое счастье, строил планы и не подозревал, что им не суждено будет осуществиться. Через несколько месяцев Катя ушла от него, а все эти три года он тешил себя надеждой – призрачной, глупой, но такой привычной: он дожмет, вернет и будет снова счастлив.

Ничего из этого не случилось. Было много разного: новые интересы и планы, новые люди, стертые из жизни недели и вдрызг разбитое сердце, пронзительные тексты и музыкальные импровизации – жизнь-тусовка-без-остановки. Такая, на которую можно прийти абсолютно размазанным и потерявшим смысл, на которой обсуждаются важные дела и даже заключаются хорошие сделки. Так Тёмыч и жил после Кати, вернее, «с Катей на фоне». Кроме прочего, погрузился в музыку, продвигал фанк-группу друзей, писал свои тексты для фитов и внезапно решил учиться вокалу. Конечно, отсутствие музыкального образования никогда не мешало Тёмычу проникновенно петь у костра или влетать на сцену на концерте знакомых музыкантов, но как-то хотелось все красиво обрамить, развить и чувствовать себя максимально уверенно у микрофона.

Спроси сейчас, Тёмыч явно проклял бы то спонтанное желание учиться петь. Обратился бы за советом к друзьям, выбрал бы онлайн-занятия или вовсе репетитора на другом конце города. Но полтора года назад он вошел в стены студии «Джем» и запустил череду событий, что привела его в эту точку. В утро, когда в его руках оказалось кольцо и прежний мир перестал существовать.

«Джем» казался живым организмом – не привычным набором помещений, где занимаются вокалом, а именно атмосферным убежищем от реального мира. Туда приходили как домой: распеваться или подбирать аккорды, пить чай, обсуждать интересные вещи и делиться самым сокровенным – эмоциями. Тёмыч ощутил все это, едва переступил порог, придя на пробное бесплатное занятие. Такие места окутывают атмосферой, переключают тебя на нужную волну, настраивают мягкой улыбкой педагога по вокалу…

– Варя, – представилась улыбка, и Тёмыч оторопел.

– Артемий, – улыбаться в ответ выходило само собой, словно включился какой-то странный, давно забытый режим. – Но лучше Тёмыч.

– А я думала, сейчас прозвучит «АС». – Варя покачивалась на пятках, будто прямо среди осеннего Минска у нее был свой личный теплый прибой. Тёмыч слегка подвис, хотя, конечно, не первый раз его инициалы – Артемий Стрельцов – сокращали до звучного и хлесткого АС.

– Не на этой территории. Странно называться асом, когда пришел учеником к профессионалу. А Тёмыч – универсальное и мое.

– Ладно, Тёмыч, – Варя приняла правила игры, – начнем с опроса.

Разговоры были главным козырем Тёмыча. Он знал, что способен понравиться всем – от детишек до строгих бабулечек советской закалки, – но нужны время и тема для беседы. Его харизма раскрывалась через слова, интонации, емкие фразы и внезапные шутки. И процентах в девяноста пяти собеседник оказывался очарован и с нетерпением ждал следующей возможности поболтать. Пять процентов Тёмыч всегда закладывал на погрешность – ничего абсолютного не бывает.

– Может, выпьем кофе где-нибудь?

Если что-то пришло в голову – нужно делать. Чем дольше ты что-то обдумываешь, тем больше сомнений и меньше интереса получаешь в итоге, а значит, возможность осуществления задуманного стремится к нулю. И раз уж Варя так легко очаровала его, стоило продолжить знакомство. Внутри барахталось непонятное влечение – сродни наваждению, и Тёмыч не желал упускать эти яркие эмоции.

– Я не пью кофе с учениками, – Варя отказала легко, без секундного колебания, словно не первый раз отшивала влюбленных учеников. Хотя почему словно? Тёмыч готов был руку на отсечение дать, что у нее не было отбоя от приглашений на свидания и намеков на продолжение.

– Это твое правило?

– И исключений в нем нет. Я замужем, – тут же оборвала логическую цепочку Варя, не дав Тёмычу даже шанса на флирт. – До встречи в субботу.

Ему бы отступить, внять понятному и простому отказу, но Тёмыч, выходя из студии, думал только о том, что задачка будет сложной, а значит, интересной. Все именно так, как он и любит. Варя зажгла в нем первую лампочку во внутренней гирлянде счастья – и он не мог упустить возможность воскресить в себе весь этот теплый, мягкий свет. Это означало одно: он будет добиваться Варю любой ценой. Почти как у Маяковского: «Я все равно тебя когда-нибудь возьму – одну или вдвоем с Парижем». Варя не была в Париже, Варя была замужем – и это обстоятельство могло сыграть куда более злую шутку, чем границы и стоимость перелетов по Европе. Но как учили герои одного советского фильма: «Вижу цель – не вижу препятствий!» – Тёмыч тоже не видел ничего, кроме новой знакомой, потеснившей в его голове Катю.

* * *

Тёмыч поменял положение скорее рефлекторно – рука затекла и начинала внутренне гудеть, но его это мало волновало. Его в принципе мало что волновало теперь.

– Тёмыч, – в комнату заглянула Эля. – Тебе собираться пора.

Голос сестры звучал непривычно тихо и тактично. В другой ситуации его обязательно покоробила бы жалость, тем более от Эли, но сегодня Тёмычу было все равно.

– Хьюстон, тебе на свадьбу! – Кровать, на которой он лежал, прогнулась под весом Эли. – Не позволяй одному поступку этой… лишить тебя всего.

Тёмыч упрямо молчал. Чтобы ответить, нужно было думать, собирать слова в предложения, функционировать, в конце концов. А хотелось только исчезнуть. Эля, к сожалению, могла запросто потягаться с ним в упрямстве.

– Отложи свою скорбь. Представь, что этого еще не случилось – просто плохой сон, не знаю… Твои друзья позвали тебя, потому что ты им важен и нужен. Сделай это для них – они точно не заслужили внезапного молчаливого исчезновения. И себя заодно отпусти – это же свадьба! Пей, пой, танцуй с красивыми девушками – выпусти эмоции, пока они не сожрали тебя. И кого-нибудь в придачу.

Дру-зья. Дру-зья. Дру-зья.

Слово ворочалось в голове, отскакивало от черепушки с гулким эхом. Тёмыч всегда был «про дружбу». От детских клятв до взрослых спонтанных знакомств он честно следовал всем заветам дружбы: не предавать, не забывать, разделять печаль и радость… Вот с последним он сейчас и собирался прокатить хороших людей, которые, к слову, ни в чем не виноваты. Тёмыч не был уверен, что его потерянная рожа сможет украсить свадьбу, а не наоборот, но не пойти не мог.

– Ладно, – пробурчал он в нутро подушки, но Эля разобрала.

– Он еще и одолжение делает! – прошипела она недовольно. – Иди в душ, мы с Белкой костюм подготовили. И даже цветы заказали! С тебя – собрать себя в кучу и доехать.

Эля, уходя, не то чтобы хлопнула дверью, но закрыла ее с уверенным коротким стуком, словно поставила точку в дискуссии и запустила отсчет времени. Тёмычу ничего не оставалось, как грудой костей и кожи сползти с кровати и, выбирая зигзагообразную траекторию, направиться в ванную. Душ немного взбодрил тело, но туман в голове не рассеял. Тёмыч вернулся в комнату, беспомощно шаря взглядом в поиске моральной опоры, но сфокусироваться ни на чем не удавалось. Белый шум расползался от ушей, застилал глаза пеленой. Нужно было как-то вернуться в жизнь, хотя бы на день, хотя бы искусственно. Тёмыч оперся рукой о стол и под ладонью оказалось что-то мешающее. Мелочь, которая мгновенно ударила под дых одним своим существованием. Злосчастное золотое кольцо, которое словно назло попалось под руку – в прямом смысле.

– Поступим по методу Эли. – Голос звучал отвратно, но Тёмычу очень хотелось хоть как-то разрушить гнетущую атмосферу. Он взял кольцо двумя пальцами и открыл шкаф. Отвернулся, наугад нащупал карман, даже не разбираясь, чего именно, и разжал пальцы. Дальше дело оставалось за малым – закрыть двери, подавить желание все же найти тот самый карман и утихомирить колотящееся сердце.

Все. Не было никакого «нет», никакого кольца и уж тем более предложения. Они с Варей просто поссорились – обычная бытовуха, временные трудности и суета. Он отгуляет свадьбу и со всем разберется: дожмет, исправит, вернет. А пока следовало надеть костюм, взять в охапку букет, купленный сестрами, и вызвать такси до загородного клуба, где уже собирались гости.

Тёмыч где-то прочел, что на чужих свадьбах острее всего ощущаешь свое одиночество. Особенно на счастливых чужих свадьбах. Эта, бесспорно, была счастливой: всегда заметно, когда люди подходят друг другу. Они складываются вместе, как кусочки мозаики – разные, по-своему угловатые, даже цвета могут совпадать лишь сотой долей поверхности, но картинка все равно вырисовывается, а стыки получаются идеальными. Молодые были именно такой парой: без суперромантичной истории знакомства, без драматичного развития событий, но с огромным потенциалом на то самое «долго и счастливо». Такие свадьбы возвращают веру в любовь или прибивают к земле осознанием собственной потерянности на общем полотне мозаики. Тёмыч явственно ощущал второе. Ему хотелось держать ладонь Вари, пока молодые кружились в первом танце, усмехаться парным табличкам с именами на тарелках, участвовать в конкурсах и переглядываться друг с другом из разных команд… Но рядом с ним пристроили кого-то из подруг невесты – такую же одинокую и беспарную на этом празднике жизни.

Эля оказалась по-своему права: тамада, он же ведущий, он же «Вы за это еще и заплатили?!», развлекал гостей откровенно так себе. Что вдвойне обидно: почва-то отменная, народ с огоньком в глазах и детством в пятой точке. Тёмыч мысленно прозвал эту свадьбу встречей однокурсников – задорных, отвязных и внутренне молодых, даже если к тридцати было значительно ближе, чем к двадцати. Но опыта и креатива у ведущего не наблюдалось – были бы силы, Тёмыч давно бы вытолкал его и взял все веселье в свои руки.

– Жаль, конечно, что мелкий твой на эту дату занят был.

– И не говори.

Разведенки – они же бывшие Света и Дима Ломакины – сидели за одним столом с Тёмычем и явно разделяли его «немой восторг» от работы ведущего. Младший брат Светы и правда справился бы куда лучше – Тёмыч пару раз видел его выступления и работу на мероприятиях, но сейчас его зацепил не сам разговор, а то, как бывшие муж и жена существовали в одном пространстве. Столько уважения, тепла и понимания ощущалось между ними, сколько не всегда увидишь в отношениях, не то что после их окончания. Как им удалось все это сохранить? У Тёмыча так и зудело завалить их вопросами, но он точно был не первый и не последний, кто донимал Разведенок своим непониманием. Да и свадьба – так себе место, чтобы расспрашивать о жизни после развода.

– Артемий? – игривый полушепот заставил вздрогнуть.

– Валерия?

Он, видимо, так сильно ушел в своих размышлениях, что абсолютно выпал из происходящего и не заметил подсевшую к нему Леру. Тёмыч слегка сощурился: она действительно флиртовала с ним или количество выпитого добавляло желаемый флер к любой фразе? Разум балансировал на натянутом канате эмоций из последних сил: упасть в скорбь, вспомнить о поставленной на паузу боли или с разбегу рухнуть в другую плоскость – во вседозволенность бесконечной игры между мужчиной и женщиной.

– Ты опять в своих философских думах? – Лера заправила за ухо пушистую прядь волос. Она привлекала своей естественностью: никакого яркого макияжа, идеальной укладки или вычурного платья. Лера выглядела легко, ее внутренней уверенности хватало, чтобы излучать красоту без дополнительного слоя почти-идеальности, которым грешили многие на подобных мероприятиях. – Ты и в универе поражал умением зайти в такие дебри, что нам и не снились. Но это ведь свадьба – здесь можно не искать скрытых смыслов.

– Уверена? – Тёмыч подпер рукой подбородок, разворачиваясь к собеседнице. Они знали друг друга с универа, потерялись на какое-то время в перемещениях взрослой жизни, а теперь оказались за одним столом на свадьбе общего одногруппника – Тёмыч, утративший смысл всего, но храбрившийся из последних сил, и Лера, что пришла сегодня…

– Мой мужчина ушёл курить и, кажется, пропал. Надеюсь, в этом действительно нет двойного дна.

…С мужчиной. Она рассмеялась немного нервно и чуть пьяно, а Тёмычу хотелось завыть. Как они умудряются, эти незаметные мужчины, проскользнуть, зацепить, увести из-под носа лучших девушек? А разве он сам не такой? Да и когда наличие таких вот мужчин в жизни приглянувшихся особ его останавливало? С Варей не остановил даже штамп в паспорте, совместная жизнь и недевичья фамилия.

Варя, Варя, Варя…

Воздуха в зале оказалось слишком мало, чтобы вдохнуть. Тёмыч снял очки, устало потер переносицу и на секунду зажмурился до ярких вспышек под веками.

– Ты в порядке? – Лера наклонилась поближе, и его окутала волна сладковатого аромата парфюма и женского тела.

– Может, мы тоже выйдем покурить? Там разговоры точно поинтересней этого, – Тёмыч махнул в сторону ведущего и недовольно поджал губы.

– Возьмешь мне плед?

– А ты все так же легка на подъем!

Кажется, Леру и саму не шибко смущало наличие у нее мужчины. Или она просто была приветлива? Где грань между легким общением и флиртом? Для Тёмыча, который в дружбу между мужчиной и женщиной верил только в самых редких случаях, этой грани в целом не существовало. Если между людьми есть интерес, то страсть подтягивается сама собой.

Снег, подсвеченный огнями и лампочками гирлянд, сиял мягким кремовым теплом, отчего казался сказочным. Праздновать за городом вместо пафосного ресторана в центре или на окраине Минска виделось Тёмычу хорошей идеей. Сонный лес вокруг обступал волшебный замок, где принц и принцесса кружились в танце под восторженные взгляды гостей… По-детски глупо, конечно, все это звучало в голове, вот только все мальчишки когда-то мечтали спасти свою принцессу из замка, даже если в душе оказывались не рыцарями, а теми самыми драконами. Какая разница, если пылающее сердце готово на подвиги ради любви? Там уж кольчуга или природная чешуя, звонкий титул или легенды и мифы вместо родословной – все теряет значение и вес.

– Ты все-таки не здесь, – Лера высвободила ладошку из пледа и положила Тёмычу на колено.

– Да это не свадьба, а машина времени – столько всего в памяти всплывает! – Приятная полуправда. – Как часто мы вот такой компанией собираемся?

– Примерно… никогда? – поддержала Лера. Еще одна приятная черта, которую так ценил Тёмыч, – легкость. Не глупость, нет: с Лерой можно было обсудить такие темы, что не каждый человек со степенями потянет. Но она легко меняла направление, отступала, если ощущала дискомфорт собеседника, принимала правила игры, когда они были разумны и интересны.

– То-то же. А друзья были – и в огонь, и в запой, и в кругосветку!

– Свадьба в трех словах! – Ее смех тонул в отголосках шумного празднества.

– С запоем понятно, поджечь – это мы запросто, но вот с кругосветкой, думаю, туговато будет.

– Не тебе, Тём. Других собрать – это уже вопрос. Взрослая жизнь, – Лера улыбнулась, но в глазах плескалась грусть. – Отпуск оформи, кота пристрой, денег накопи… А если семья? О-о-о-о, там почти нереально сорваться в путешествие от сегодня до пока-не-надоест.

– Так никто и не обязан жить этой взрослой жизнью! – Тёмыч спрыгнул с перила беседки, на котором они сидели, и развернулся к Лере лицом. – Взрослым просто не нужно больше спрашивать разрешения. А все условности мы создаем сами, перенимаем по инерции у других. Зачем? Можно же быть проще!

– А ты не думал, что кому-то нравится вот так? Что не все хотят быть вечным ребенком и жить с оглядкой максимум на сегодняшний вечер?

– Валерия, вы меня пугаете. – Тёмыч подступил чуть ближе, сокращая дистанцию между ними.

– Я просто стала приземленнее.

– Зачем? – Еще на шаг ближе.

– А почему нет? Мне так комфортнее.

– Лер, верни рок!

– И панк! – в тон Тёмычу рассмеялась Лера.

Она чуть откинула голову назад, вытягивая худую шею, что призывно манила коснуться губами теплой кожи. Желание белесой вспышкой перекрыло реальность. Он хотел Леру? Или сделать больно Варе? Доказать себе, что он все может? Или дело в том, что Лера пришла не одна? Как там было: «та, у которой я украден, в отместку тоже станет красть»? Станет ли он красть в отместку? Лера ему нравилась – старая неутоленная симпатия имеет привычку вспыхивать снова и снова, едва объект чувств замаячит на горизонте. Вот только вихрь непонятных и тяжелых эмоций путал рассудок, и Тёмыч мало отдавал отчет и действиям своим, и желаниям. Он пытался двигаться по инерции, повторял давно заученные паттерны поведения, но смотрел на этот вечер со стороны, словно играл своим персонажем в игру.

– Мне тут спальни не досталось… – Снова полуправда. Молодые сняли весь комплекс, чтобы гостям не пришлось ехать в ночь обратно в город. Вот только его сосед по апартаментам удачно погулял на свадьбе и неприкрыто намекнул, что Тёмыча в комнате не шибко и ждут. – Но я знаю, что есть местечко на первом этаже…

Лера обернулась в сторону леса, вопросительно вглядываясь в темноту. Тёмыч мог палец на отсечение дать, что она высматривала своего мужчину – мол, давай же, у тебя последний шанс выйти из чащи и заявить свои права. Но лес по-зимнему оставался безмолвен.

– Я бы покурила – и можем идти, – сдалась Лера, делая выбор в пользу Тёмыча хотя бы на эту ночь.

– Черт! – Хаотичное ощупывание карманов в поисках пачки сигарет. – Закончились, прикинь! Я сейчас стрельну у пацанов, подождешь?

– Давай.

Гребаные сигареты, которые всегда, всегда заканчиваются не вовремя. Тёмыч припустился по деревянным доскам беседки, чуть не навернулся у входа в праздничный зал – парадные туфли не шибко подходили для бега по снегу – и поспешно влетел внутрь. Он спиной ощущал взгляд Леры – ожидающий и решительный, – и терять возможность из-за глупости не хотелось. Вот он: живет, флиртует и строит планы, и внутри ничего не болит – так Тёмыч себя подбадривал, даже немного уговаривал. Завтра будет завтра, и там он разберется с Варей, с чувствами, со всем на свете – сегодня была только эта ночь и только эта девушка, что ждала его в одинокой беседке.

– Дай сигарет! – без предисловий и расшаркиваний бросил он первому из друзей, кого приметил за столами.

– Ты где пропал? – Макса слегка повело, когда он развернулся к Тёмычу.

– Просто дай сигарет, – с нажимом повторил он, хмуря брови над стеклами очков.

– Там ведущий уехал, пойдем песни лучше орать!

– Макс, ты…

Тёмыч не договорил – схватил пачку со стола и бросился обратно к выходу. Некогда было объяснять нетрезвому Максу, как много сейчас зависело от сигарет и насколько ему не до песен вообще. Тёмыч выбежал на крыльцо, ища глазами силуэт Леры в беседке. Она все так же куталась в плед, но, едва Тёмыч сделал шаг навстречу, из чащи вышел ее мужчина. Где он пропадал все это время? Почему появился именно сейчас?

Лера распахнула плед, приглашая мужчину погреться в своих объятиях. Издалека детали незаметны, но Тёмычу почудилась извиняющаяся улыбка, адресованная ему из-за чужого плеча. Снова не он. Девушка, что готова была уйти с ним, уйдет с другим – спокойным и приземленным мужчиной, безвкусным, словно овсянка после хорошего пиршества.

Так и Варя ушла – снова в приземленность. Из его бесконечного аттракциона, яркой и спонтанной жизни. Девочка с пылким сердцем и моторчиком в одном месте в один момент стала чужой и холодной.

Тёмыч снял очки и сжал пальцами переносицу. В темноте сомкнутых век плясали отголоски праздничных огней. В темноте его души отблески безумной любви оставляли огромные дыры, жглись раздражающим огнем. Вот бы отмотать время назад, когда еще не случилось это, когда он не пытался забыться в случайно подвернувшейся Лере, когда голова не разрывалась между «все вернуть» и «все закончить».

* * *

– Мои друзья играют классный концерт в TNT! Идем?

– Это свидание? – Варя перебирала какие-то бумаги на своем столе. Они только закончили очередное занятие, и Тёмыч привычно ринулся в бой. Он уже пробовал поход в кино, совместный обед, прогулку, предложение выпить кофе, приглашение в гости, театр, но каждый раз получал безоговорочный отказ.

– Это концерт.

– Нет.

Как ей удавалось отрицать очевидное? Она ведь даже огонь в глазах не пыталась погасить, улыбку не прятала, а губы все повторяли и повторяли это короткое неласковое слово.

– Ты же педагог по вокалу, Варь! Как ты можешь отказываться от крутого живого концерта?!

– Я отказываюсь от твоей попытки позвать куда-нибудь на свидание глубоко замужнюю меня. – Мгновение строгости, и снова улыбка. – Во вторник жду с выученным текстом. Хочу, чтобы ты отпустил себя и не думал, что нужно успеть подсмотреть слова.

– Я тоже хочу, чтобы ты отпустила себя.

– До вторника!

Варя оставила его в кабинете одного. Пару минут назад она легко и тонко подпевала ему, а сейчас вышла даже не обернувшись. Ему бы отступить наконец, оставить Варю ее мужу и делать исключительно то, зачем он пришел в эти стены, – петь. Вот только выбора уже не существовало. С первой минуты, с первой улыбки, с поворота головы и волны чуть подернутых рыжиной каштановых волос – не существовало у Тёмыча иного пути, кроме как сделать эту девушку своей.

Во вторник он взял ее за руку и позвал на свидание – без увиливаний и альтернатив.

– Первый раз вижу человека, которому я семь раз отказала, а он все равно зовет меня в восьмой. – Варя не пыталась убрать руку и смело смотрела Тёмычу прямо в глаза. – Так и быть. Я согласна.

Сегодня согласна была другая невеста. А Варя вернула кольцо, что жгло сейчас карман тех самых брюк, доставленных курьером утром. Тёмыч уже перед выходом поднялся в комнату, беспорядочно обыскал все доступные карманы и таки нашел Варино кольцо. Сунул его в карман как якорь своей собственной неудачной жизни и поспешил в такси.

Кольцо казалось невесомым на замерзшей ладони. Тёмыч проводил взглядом удаляющихся Леру с ее мужчиной, пообещал Максу покурить с ним в беседке, но так и стоял, вглядываясь в темноту затихшего пригорода.

На чужих счастливых свадьбах отчетливо ощущается то, что жизнь твоя – бесполезный баг, который следует безжалостно удалить из кода истории

Если б прошла по касательной,

Не умирал бы из-за тебя,

Но такие, как ты, проходят навылет.

© PLC – Навылет

3

белка

Диалоги о енотах, подмененная при рождении и сердцу не прикажешь

Таксист проверил карту на своем навигаторе и мрачно вздохнул:

– Пробка. Минут десять придется стоять.

Белка, словив его взгляд в зеркале заднего вида, кивнула в ответ и немного сползла вниз на сиденье. Хотелось лечь, но позволить себе такую наглость она не могла. Или, скорее, не посмела бы: усталость и общая потерянность не оправдание для невежливости.

До Гаткиного ресторана оставалось всего ничего – весной или летом Белка бы выпорхнула из такси, оставив чуть больше нужной суммы, и прошлась бы пешком. Но мерзкие комья мокрого снега, залепляющие окна, вызывали желание не просто оставаться в машине до самого входа в «О май Гат!», а по возможности перезимовать в этом новеньком «рено» до апреля. Белка и ехать-то не сильно хотела, но эскизы не рисовались от слова совсем, а «Дедлайнушка уже разлила масло», как любил повторять Мишка. В родительском доме, где она надеялась счастливо жить и творить до самой свадьбы, тоску можно было резать ножом и подавать закуской к алкоголю – это единственное, что не переводилось у них последние дни. Тёмыч жил в каком-то своем – глухом и безразличном ко всему – мире, и винить его сложно. Даже Белка с ее миролюбием хотела придушить Варю, что уж говорить про брата. Или про Элю, которая стала наведываться в родительский дом не раз в год, а раз в два дня – удивительная частота при ее-то занятости и «любви к этому месту». В общем, дома можно было скорбеть, злиться, напиваться – что угодно, только не полноценно жить и рисовать, а тратить деньги на временное жилье, да еще приспосабливаться к новым комнатам и ящикам, магазинам у дома и тысяче дурацких маршрутов у Белки не было никакого желания. Невесты и без того крайне нестабильны – как любила поговаривать Гатка, взвалившая на себя огромную часть организационных вопросов.

В шоуруме про эскизы и говорить нечего было. Посетители, звонки, Лизка, которая от природы как маленький ураган – ни минуты покоя, ни секунды тишины. Для дела это крайне полезно: пробивная, задорная и энергичная Шацкая дополняла спокойную и тихую Белку, выполняла всю возможную административную работу и вообще отлично поддерживала жизнь их маленького бренда одежды. Иза Стрельцова – а именно под этим именем она была известна (Белка – это только для своих, самых близких) – воплощала творческую сторону проекта. Эскизы, придумки, выбор тканей, образов, фурнитуры – вот истинная страсть Белки, а не договоры, налоги и прочие убивающие вдохновение вещи. Поэтому без Лизки бренд «Иза» так и остался бы разовым пошивом эксклюзивов для друзей. Но вместе с огромной пользой подруга приносила с собой хаос, хохот и отсутствие хоть какой-то возможности творить. Поэтому приходилось менять локацию, едва шоурум открывал свои двери, – и тут на помощь пришла Гатка.

«О май Гат!» работал всего около года. Небольшой ресторан на цокольном этаже мини-отеля славился не только потрясающей кухней, доброжелательным персоналом и очаровательной хозяйкой, но и приватностью. В глубине ресторана находилось несколько вип-комнат, где можно было поужинать без посторонних глаз и отголосков чужих разговоров. Обычно услугами Гаткиных випок пользовались серьезные дядечки или случайные знаменитости местного разлива, но для Белки всегда находилась одна свободная комната. По дружбе, конечно. И в благодарность за «самую чумовую форму для персонала» – цитата самой Гатки, когда та увидела свой штат в одежде от Изы Стрельцовой.

Гатка горела идеей открыть свой ресторан еще со школы – это была не просто мечта, а явная и достижимая цель. Даже если пришлось влезть в кредиты, не спать ночами, отвоевывать право считаться хорошим заведением, а не капризом молодой девчонки. Гатка – она же Агата Миловская – ровесница Эли, они в школе вместе учились, но как-то причудливо сложилось, что подругой она стала именно младшей Стрельцовой. Для Эли Агата была слишком легкой и мечтательной: ну кто назовет свой ресторан шутливой фразой из их дружеского лексикона? А вот Белка оценила самоиронию и колорит, которые Гатка вложила в название своего бренда.

Машина дернулась и медленно поползла среди таких же участников черепашьего забега. Белка повела плечами, чтобы сбросить с себя легкую дремоту, в которую ее успешно вогнали размышления и тепло в салоне автомобиля. Последние несколько ночей она спала из рук вон плохо: вертелась в коконе из одеяла не в силах уснуть, видела во сне такие сюжеты, от которых по полдня потом не могла отойти, просыпалась в несусветную рань. Немудрено, что ее разморило в два счета. При мысли о ветре и сырости за окном стало зябко. Белка любила тихую зиму: когда сугробы возвышаются над землей маленькими крепостями, деревья стоят безмолвные, уснувшие, а люди неспешно прогуливаются в искристой красоте, похрустывая едва прихватившейся корочкой на тропинках. Она всегда романтизировала события, места, людей, а потом восторженно смотрела на редкие мгновения жизни, когда придуманная ею история совпадала с реальностью.

Высаживаясь у четырехэтажного здания оливкового цвета, Белка мельком глянула на телефон – не звонил ли Мишка. На экране вспыхнули оповещения из чата шоурума, несколько писем – рабочих и спама – да сообщение от Гатки, что випка для любимой подруги зарезервирована. Самой Агаты в ресторане сейчас нет, но администратор в курсе – все покажет, принесет и кофе за счет заведения обязательно напоит. С диетическим чизкейком – когда до свадьбы остается чуть меньше полугода, следует заботиться о том, что и в каких количествах ты ешь. Это не заморочки Белки, а слова Гатки, которая слишком серьезно восприняла новость о статусе главной подружки невесты.

В «О май Гат!» было людно: почти все столики оказались заняты. Белка ощутила на себе несколько любопытных взглядов – ничего не значащих, вызванных скукой. Но почему-то именно такое внимание очень раздражало. Что нужно от нее вон той женщине в розовом кардигане? Или тому юноше у самого окна? Зачем они вглядываются в ее усталое лицо, прилипшие ко лбу пряди, которых коснулся проклятый снег, абсолютно простое черное пальто? Белка и сама могла изучать кого-нибудь взглядом, но обычно это происходило в двух случаях: чисто профессиональный интерес к одежде или чуть менее профессиональный интерес к человеку, который мог бы стать их новой моделью. Может, поэтому она часто пряталась здесь, в Гаткиных випках, хотя рядом с домом и шоурумом тоже имелась парочка отличных кофеен и коворкингов. Но ни в одном из этих мест не было закрытых дверей и полного одиночества – в лучшем понимании этого слова.

– Привет, – Белка улыбнулась симпатичному администратору, который в ответ почему-то побледнел и лишь огромным усилием воли сохранил натянутую улыбку на лице.

– Здравствуйте, Иза. Вы так рано? – Взгляд бедного администратора метался по залу в поисках подмоги или хотя бы надежды на спасение. – Может, кофе хотите пока вот тут, у стойки?

– Я бы сразу в випку, – Белка решила облегчить жизнь бедолаге, даже не подозревая, что делает противоположное.

– Иза Александровна, – капитулировал парень, явно прощаясь не только с чаевыми, но и с работой, – мы не успели подготовить вип-комнату для вас. Столько людей…

– Она занята?

– Нет, свободна. Просто там ни меню, ни музыки… Даже подсветка не включена – тьма непроходимая. Подождете пару минут?

– Андрей, – сориентировалась Белка, мельком взглянув на бейдж администратора, – выдохните. Я знаю, где там включается свет и как запустить вентиляцию. Музыка мне не нужна. Все в порядке.

– Но Агата Витальевна…

– Агате Витальевне не обязательно это знать. – Белка обожала свою подругу, но предпочитала не влезать в ее методы работы. Гатка была требовательной и очень серьезной начальницей – по-другому просто не пробилась бы. Хотя все замечания всегда были по делу, да и пряник сотрудникам выдавался примерно равнозначный кнуту, но подчиненные предпочитали лишний раз не вызывать гнева начальницы. – Просто передайте на кухне, что нужен обед для Белки – как обычно. Примерно минут через сорок, можно через час.

– Конечно. – Улыбка администратора перестала напоминать паралич лицевых мышц, и Белка почувствовала тепло внутри. Возможность сделать что-то хорошее для других, даже такую мелочь, всегда немного окрыляет. И определенно вдохновляет.

Она улыбнулась Андрею в ответ, взяла из его протянутой руки (какие красивые кисти!) ключ и двинулась в сторону знаменитых випок.

Резкий щелчок в замочной скважине, и дверь поддалась. Белка шагнула внутрь и ощутила темноту вокруг. Изоляция и обещанная конфиденциальность как бы подразумевали возможность отрезать клиентов от внешнего мира – так что специальные шторы, словно в театральном школьном классе, стали обязательным атрибутом випок. Белка никогда не оказывалась здесь в полной темноте, но сейчас, после бесконечной зимы, трагедий вокруг и отсутствия родного плеча двадцать четыре на семь, это было именно то, что нужно. Заперев за собой дверь изнутри и сбросив с ног ботинки – тихий стук по ковровому покрытию, затем еще один, – Белка сделала пару неуверенных шагов вперед.

Опускаясь на пол, она слышала приглушенный гул главного зала: звон посуды, быстрые, но уверенные шаги, трели мобильных телефонов… Кто вообще не выключает их на обеде с друзьями? Зачем назначать встречи, идти в ресторан, обнимать кого-то и улыбаться, но при этом ежеминутно дергаться к телефону, отвечать на звонки, отгораживая от себя собеседника? Люди так отчаянно бегут от одиночества, но готовы отказаться от реального общения, как только заветный гаджет вспыхнет очередным сообщением.

Белка провела пальцами по покрытию – едва различимое шуршание – теплое, уютное, напоминающее о детстве, когда они с Элей и Тёмычем часами валялись на старом ковре в гостиной, тогда еще именуемой «залом». Сейчас комнаты так уже не называют – не модно, не по-европейски. Да и ковры давно вышли из обязательной программы любой уважающей себя семьи – теперь это небольшие островки у кроватей или просто декоративные озерца для общей гармонии интерьера. А в Гаткиных випках все еще можно услышать это родное шуршание, хотя, конечно, ее покрытия стоят в разы дороже знаменитых бабушкиных ковров.

В пальто становилось жарко: Белка спустила его с плеч, вытащила руки из рукавов и растянулась на ковре в полный рост, задев ножку стоящего недалеко стула – в темноте мебель растворялась, словно тревога в теплых объятиях. Тот шаркнул по ковру – будто зашипев на потревожившую его девушку, но устоял. Белка вглядывалась в темноту, не закрывая глаз – так она ощущала пространство вокруг, впитывала его. Слушала смех из зала: чей-то резкий, с визгливыми нотками – явно молодой девушки, которая не стесняется эмоций. Скорее всего, она сидит в компании друзей, потому что ее смеху вторят, перебивают быстрыми неразборчивыми фразами, а дальше общий хохот взрывается, ударяется в каждый бокал, в неоновые лампы на стенах, в стеклянные панели у випок и разлетается звонкими каплями по залу. Мимо ее випки кто-то проходит, и Белка подмечает не только тяжелые, уверенные шаги, но и шорох хлопковой брючной ткани. Она лично ее выбирала, когда создавалась форма официантов. Не только по цвету и фактуре, но и по тому, как хлопок касается кожи, как звучит. Ткани – они ведь не немые, просто слишком тихие, чтобы быть услышанными. Но это своеобразная музыка: как поскрипывает кожа, как с легким свистом скользит шелк, как шуршит платье своим длинным подолом… Это тоже – из детства. Белка полюбила эту звукопись еще крошкой: она узнавала отца по скрипу ботинок, по колким отзвукам складок на пиджаке. А вот шуршание платьев – это мама. Она всегда ходила нарядная, даже дома, и Белка вслушивалась не столько в голоса и разговоры, сколько в перекличку тканей. Видимо, так в ней и зародилась любовь к одежде – странная, но повлиявшая на всю последующую жизнь. Мама, правда, схватилась бы за голову, увидь она свою дочь без обуви, разлегшуюся на полу ресторана поверх дорогого пальто. Она вообще много от чего пришла бы в ужас, дай Белка себе свободу хоть раз в присутствии родителей. Это Эле все сходило с рук – вернее, укладывалось в ее неподобающий стиль жизни. А ей, Изабелле Стрельцовой, с самого рождения уготована судьбой роль послушной, идеальной дочери – эдакой принцессы из сказки. Белка терпеть не могла сказки и принцесс. Первые – за то, что в каждой «долго и счастливо», а на деле чаще всего «как выйдет – можно и потерпеть». А вторых – за то, что именно так ее называли в детстве все друзья и знакомые семьи, для которых нужно было петь, или рассказывать стихи, или еще что-то – главное, чтобы всем было весело. Всем, кроме самой Белки.

Из воспоминаний ее выдернул тоже звук – стук в дверь випки. Белка вздрогнула, мгновенно вскочила и, выставив руки вперед, медленно пробралась к двери. Яркий свет на мгновение ослепил, а удивленное лицо официантки даже позабавило.

– Эм, обед для Белки, – неуверенно произнесла она. – Я вам сейчас помогу со светом…

– Нет-нет, все хорошо, – Белка пошире распахнула дверь, впуская официантку. Хотелось сгореть со стыда: на полу безобразной кучей валялось пальто – рядом с ботинками. – Поставьте на стол, я сама тут… Мне даже нравится…

Глупые попытки оправдать свое странное поведение выглядели еще хуже, чем ситуация в целом. Белка отсчитывала бесконечные секунды, пока официантка сервировала стол, расставляла севиче с морепродуктами, огурцом и авокадо, грог и тот самый низкокалорийный чизкейк. Виновато улыбнувшись, она едва ли не вытолкала бедную девушку за дверь и только тогда выдохнула. Стыд и позор, мама бы отреклась от нее за такое поведение. Белка бы даже простила ей что-то вроде: «Ее при рождении подменили… Мы старались, как могли, но сами видите». Она развела руками, изображая маму, и захихикала, путаясь ногами в пальто. Когда Белка осознала, как непродуманно дурачится в темноте, было уже поздно – она летела на пол, даже не успев сгруппироваться. Грохот почти перекрыл ее ругательства, а недовольное лицо мамы так и всплыло на внутренней стороне век.

– У вас там все в порядке?

Белка не сразу поняла, что голос доносится из-за стены. Ее феноменальное падение было слышно даже в соседней випке. Мог ли этот день стать еще хуже?

– Вы слышите меня, подмененная при рождении?

Определенно мог. Белка подползла к стене – по полу было безопаснее передвигаться. Собеседник еще и усмехался – вот ведь урод, ну! Стоп, она это вслух говорила?

– Конечно вслух, – еще один смешок. – Вы хотя бы живы. Это уже хорошо… Белка.

– Вы все время меня подслушивали?

– Я музыку попросил убрать, а тут как раз вам обед принесли. Приятного аппетита.

– Спасибо.

В темноте казалось, что собеседник сидит рядом. Приятный мужской голос, хорошая дикция, полуулыбка – это слышалось в интонации. И притягивало – Белке крайне хотелось поболтать со случайным соседом.

– Вы, кстати, от кого тут прячетесь?

– Я? – тут же донеслось в ответ, словно человек за стеной только этого и ждал.

– Вы… Как мне называть вас?

– Пожалуй, Змей.

– Змей? – фыркнула Белка. – Вы похожи на змея?

– Не то чтобы… Похож я, наверное, на енота, но так привычнее. А вы?

– Белка, просто Белка.

– Какие-то диалоги о животных выходят… Да, своеобразное чувство юмора у ваших родителей, – пробормотал в ответ Змей. – Хотя, если вспомнить, что вы не родная…

– Теперь я понимаю про Змея!

Белка улыбнулась: разговор был нелепейший, но прекращать отчего-то совсем не хотелось. Змею, как оказалось, тоже.

– Так почему вы решили, что я прячусь? – поинтересовался он.

– Ну, чтобы перекусить, мест в городе предостаточно – на каждом углу. А вот чтобы посидеть в одиночестве за закрытой дверью…

– А почему вы решили, что я в одиночестве?

– Вы не болтали бы с какой-то там Белкой через стену, будь у вас компания.

– И то верно. Вы там тоже не просто так сидите, да?

– Определенно. Болтаю со всякими енотами…

– Я – Змей.

– Может, Енот – это ваша лучшая сторона? И вообще, так нечестно, я первая задала вопрос.

За стеной повисло молчание. Белка корила себя за каждое сказанное слово. Что за детский сад! И как ей хватило наглости на весь этот разговор – с незнакомым человеком, через стену в Гаткином ресторане!

– От себя я прячусь. А вы разве от кого-то другого, просто Белка?

Она пропустила мимо ушей последнее обращение. Действительно, от кого она скрывается? От любопытных взглядов женщины в розовом кардигане или от недопринцессы с пафосным именем Изабелла?

– То-то же, – Змей принял ее молчание за ответ. – Мне пора.

– Уже? – сказала она и прикусила язык. Ну кто так вообще себя ведет?

– Меня ждут.

– Тот, для кого вы Енот, а не Змей?

В ответ прозвучало что-то среднее между смешком и стоном.

– Надеюсь, он такой же милый.

– Как я?

– Как Енот – вы меня вообще слушаете?!

– Дался вам этот енот!

– Сердцу не прикажешь, – деланно вздохнула Белка. Приглушенный голос незнакомого Змея как-то слишком быстро стал ей приятен, а темнота добавила этому разговору немного реальности – ведь она могла представить кого угодно, забыв, что между ними простая и, как оказалось, очень тонкая стена.

– Удачи вам, Белка.

– И вам, товарищ Змей.

Белка подтянула колени к подбородку и уткнулась в них головой. Театр абсурда, а не обед. Видимо, подготовка к свадьбе, работа и домашние проблемы все же отразились на ее психике, раз она так вальяжно себя ведет и болтает с незнакомцами. Синдром попутчика – или как там его? Так проще, так спокойнее, так правильнее, что ли? Белка спохватилась и затараторила достаточно громко:

– Может, продолжим наши диалоги о животных через неделю? Тут же, в обед, а?

Тишина за стеной буквально кричала Белке о том, что она – дура. Так неловко, стыдно… Хотя он тоже хорош – Змей! И слышно же по голосу, что явно не ее ровесник.

Белка вздохнула, аккуратно поднялась на ноги и, перебирая руками по стене, дошла до выключателя. Свет рассеял воспоминания о недавнем происшествии. На столе остывал грог, на полу измятым пятном лежало пальто, а на экране телефона мигало сообщение от Мишки. От стыда захотелось плакать, но леди не плачут в общественных местах.

Белка натянула ботинки, повесила пальто и положила телефон на стол. Мимолетный взгляд на стену, возле которой она сидела и вела беседы, отозвался чем-то щекотным внутри. Белка зажмурилась от своего баловства, и на внутренней стороне век, где недавно красовалось недовольное лицо мамы, ей ярким всполохом подмигнул енот.

Если хочешь – завяжи

Со мной диалог.

Но читай меня между строк.

© Лера Яскевич – Добро пожаловать

4

эля

С такими друзьями, мотылек-одноночка и «голая королева»

Мы все-таки не приедем. Можете завалиться к нам)

Эля опустила телефон на стойку экраном вниз – чтобы не было соблазна написать все, что она думала о друзьях в этот момент. Они договорились встретиться здесь – в одном из многочисленных баров тусовочной Зыбицкой – и повеселиться за всю неделю. Тяжелую, напряженную февральскую неделю.

Но все как всегда пошло не по плану. Женатики Гришины в который раз не пожелали выбираться из берлоги, ведь «потом домой поздно возвращаться», словно с кольцом на пальце биологические часы внезапно стали работать по-другому. Девчонок на полпути переманили в другое заведение – так себе подруги, конечно. Ну а Слава просто не приехал. Он написал что-то про работу, но Эля могла в деталях описать эту самую работу: всегда кто-нибудь милый, соблазнительный и ничего не значащий. Ей по большому счету было все равно: они со Славкой дружили давно, спали вместе примерно столько же, но никаких романтических чувств друг к другу не испытывали. Да и обещаний верности не давали: это было удобно им обоим, а хороший секс, который всегда можно разбавить отборным сарказмом и отсутствием вины и стыда, просто так на дороге не валяется. Но Эля злилась. На подруг, которые заполнили этот вечер кем-то другим, на друзей, которые все больше отгораживались своей общей фамилией от некогда общей тусовки. Но больше всего – на Славу, потому что качественная разрядка Эле была необходима как никогда. Кроме бесконечной рабочей суеты – сразу в голове всплывал мем про горящий велосипед, едущий через горящее поле, – в жизни Эли внезапно нарисовались творческие перспективы. Добавить к этому Тёмыча с его трагедией – выходило комбо, которое сводило с ума. И единственный, кто мог ее отвлечь сегодня, не пришел. Стоило подумать над поиском нового любовника и сменой круга общения. С такими друзьями…

– Если ты нормально выглядишь и без пары – обязательно кто-то начнет знакомиться. А то и сразу вешаться на тебя.

Эля прислушалась к разговору слева от нее. Двое парней – примерно ее возраста, может, чуть моложе (кто ж их сейчас разберет, этих бородатых школьников и сорокалетних юношей?) – активно жестикулировали, с жаром обсуждая пока непонятную Эле тему.

– Не надо вообще стараться ничего изображать. Хочешь секс на одну ночь – просто приди в нормальный бар, и все. А девушка обязательно найдется, притом – сама.

Эля отбросила челку, чтобы получше рассмотреть говоривших. Тот, что сидел ближе к ней, постоянно постукивал пальцами по стойке, словно отсчитывал секунды, проведенные в баре. Темные волосы, зачесанные назад (явно стряхивал снег на входе пятерней), недельная щетина (или долго отращиваемая борода, нарочито небрежная, словно ее не касалась рука барбера), длинный прямой нос и ресницы чуть ли не до самых щек. Это вечная вселенская несправедливость – мужчины с красивыми ресницами, которые им на фиг не сдались.

– Так ведь мы в бар не за сексом ходим. Чаще всего не за ним, – ответил его друг.

Музыка в баре сменилась на ретро девяностых, приятной дрожью узнавания пробежала по коже. Эля чуть наклонила голову, рассматривая второго парня. Ничего примечательного, разве что линия челюсти так явно и остро вырисовывалась, что непреодолимо захотелось провести по ней пальцем.

– И я бы не прочь с кем-то познакомиться, но для отношений. А им секс только нужен, без продолжения.

– Боже мой, – фыркнула Эля, слишком явственно маскируя смех под кашель. Парни разом посмотрели в ее сторону, и она отметила, что дальний все же очень симпатичный. Взгляд из-под прямых густых бровей, чуть приоткрытые губы из-за оборванной на полувздохе реплики. – Бедные мужики! В мое время так девушки ныли, что их пытаются снять. Как поменялись полюса, однако.

Пренебрежительный тон и явная насмешка отыграны на ура. Эля кожей ощущала, как этим двоим хочется послать ее куда подальше, но симпатичный коротко хмыкнул в ответ и наклонился, чтобы Эля его расслышала.

– В твое время? Ты настолько стара, что оно прошло, или просто снимать перестали?

Хороший пас. Немного хамоватый, но хороший. Эля мысленно накинула пару баллов симпатичному – как быстро ярлычок прижился! А заодно и его другу – по застывшим пальцам читалось, как сложно ему было сдерживать свой праведный гнев.

– Я выгляжу старой?

Это был не вопрос – ловушка. Эля прекрасно знала, как она выглядит, и слова «старая» в перечне эпитетов точно не было. Ответить «да» – откровенно соврать и оскорбить красивую девушку. Ответить «нет» – признать, что ты пропал. Симпатичный все же окинул ее пристальным взглядом и с видом знатока озвучил вердикт:

– Нет.

– Вот именно. – Эля перевела взгляд на официанта, едва заметно указывая на терминал.

– Значит, не снимают? – самодовольно вклинился темноволосый, разрушая всю предыдущую игру. Если у девушек есть страшная подружка (хотя это мерзкий стереотип, не имеющий ничего общего с реальностью), то у парней должен быть друг-дебил, который портит все разговоры, но на его фоне ты всегда выглядишь умнее и привлекательнее.

– Значит, что теперь снимаю я, – решительно отчеканила Эля, протягивая официанту карточку, даже не глядя на счет. – Дамы выбирают утехи. Смирись, милый.

Симпатичный не по-дружески усмехнулся, отводя взгляд от Эли. Она встала из-за стойки, откинула челку и подошла к парням вплотную. Музыка начинала утомлять, а ноги ныть от высоты каблука ботильонов – каждый день в таких не походишь, но платье, которое специально для нее сшила Белка, требовало красивой и дорогой обуви.

– Никогда не пытайся унизить девушку, если хочешь уйти не один, – с наигранным сожалением проговорила она, глядя на темноволосого. А потом словно нехотя повернулась к симпатичному: – Поехали. Такси вызывай к себе.

И, не дожидаясь ответа, Эля уверенно прошествовала к охраннику, чтобы забрать свое пальто. Она была абсолютно уверена, что симпатичный идет следом, – и не прогадала. Он ловко выхватил пальто у охранника, помог Эле одеться и галантно открыл перед ней дверь. Ветер холодом лизнул кожу щек, забрался под пальто, подпоясанное наспех. Эля закатила глаза на показную галантность и на секунду задумалась. Может, стоило остановиться? Сняла, погладила свою самооценку – и хватит. Но смешок слева – ответ на ее реакцию – выбил все пробки и устроил замыкание. Кто еще кого снял, как говорится. К черту, ей нужен хороший секс, а этому парнише – история, которую он будет рассказывать друзьям, выставляя ее глупенькой шлюхой – вот прямо как десятью минутами раньше. Плевать.

– Зовут-то тебя как? – бросила Эля, придерживая воротник пальто.

– Кирилл.

Эля коротко кивнула – то ли приняла к сведению, то ли одобрила. Словно, не понравься сейчас имя, она бы развернулась и ушла без объяснений. Весомый повод, ничего не скажешь.

– А тебя мне как называть? – Кирилл наклонился чуть ближе, чтобы произнести это вкрадчиво на ухо, и Эля раздраженно дернула плечом. Шептать нужно в оголенную шею, чтобы смысл вопроса едва пробивался через толпы мурашек. А не присвистывать в ухо, вызывая дискомфорт и желание чем-нибудь ударить.

– Элеонора Александровна. И желательно на «вы».

– Как скажете, – Кирилл опустил голову в мини-поклоне.

– Такси где? – Эле не хотелось ждать. Каждая секунда ожидания после взбалмошного решения возвращает мозг в нормальное состояние, и волна авантюризма отступает. Если уж решаешь на эмоциях, то и выполнять надо сразу – под стук крови в ушах, чтобы не слышать голос здравого смысла.

– Вечер пятницы… – начал было Кирилл, но Эля не дала ему закончить:

– Поэтому все машины где-то в этом районе.

Она обогнула Кирилла и направилась к ближайшей остановке метрах в ста от бара. Самая оживленная тусовочная улица города – где еще быть всем таксистам в пятницу? Ждать бесконечную очередь Яндекса с заоблачными тарифами – глупо, когда можно махнуть рукой, заплатить примерно столько же и уже через минуту сидеть в теплом салоне машины, а не мерзнуть под окрики нетрезвых отдыхающих.

– Ты всегда такая нетерпеливая? – Кирилл быстро нагнал ее – полы его пальто развевал ветер, и парень нахохлился. – То есть вы.

– Ехала бы я к тебе в… куда кстати?

– В Малиновку.

– Вот, в глухой спальник, если бы действительно была нетерпеливой?

Кирилл схватил Элю за руку неожиданно – она запнулась, развернулась на носках ботильонов и оказалась в крепких и настойчивых объятиях. Правда, настойчивость эта была условная – Эля прекрасно понимала, что оттолкни она Кирилла, хоть немного намекни, что ей это не нравится – он бы тут же ее отпустил. Но ей нравилось. И целоваться с ним посреди улицы тоже нравилось. И его ладонь на ее шее – вот теперь все правильно, теперь мурашки и сладостное помутнение рассудка. Эля отпрянула, втягивая морозный воздух приоткрытым ртом – стоило остудить пыл.

– Такси найди уже, – усмехнулась она, вкладывая легкую повелительную нотку в голос.

Очень хотелось пить. Эля, не открывая глаз, почесала лоб, убирая с него челку. Правый бок мерз, в то время как левому было нестерпимо жарко. Эля нашарила рукой одеяло и попробовала потянуть его на себя, но оно, естественно, не поддалось. Все же жажда выходила на первый план в списке неудобств, поэтому пришлось открыть глаза и немного приподняться. Она обвела взглядом комнату, не фокусируясь ни на чем, – это место она не знала. Как и затылка, который обнаружился на соседней подушке. Значит, она не дома и не у Славы. Это главное – все остальное она вспомнит позже, когда выпьет воды. А еще лучше воды и кофе. Эля откинула одеяло и обнаружила себя абсолютно голой. Вполне ожидаемо. Она и дома-то спала нагишом, а у случайных мотыльков-одноночек никогда не просила футболку. Зачем? Вы только что оба были очень голыми очень близко, а теперь тебе вдруг нужно прикрыться? Поздно как бы, поезд скромности ушел, когда ты отточенным движением расстегнула молнию через всю спину, не скрутившись при этом в неаппетитный крендель. Только у Славы хранилась в шкафу специальная футболка для Эли… и шорты. На случай, когда она заваливалась к нему в красивом платье, а потом они ели пиццу, лежа на диване, и смотрели смешные ролики. Голой как-то холодновато, в платье – неудобно, а этот комплект Слава не дает ни одной своей бабочке-однодневке. И эта маленькая деталь отзывалась внутри приятной ноткой превосходства.

Темень за окном дезориентировала – Эля думала, что еще глубокая ночь, но часы показывали семь утра. Искать свое дорогое брендовое платье или белье в темноте – слишком утомительно и бесполезно, поэтому Эля вышла из комнаты так, как проснулась, – голой. Ориентироваться в чужой квартире в темноте – та еще сверхспособность, которой Элеонора не обладала. Перебирать руками по стенам, натыкаться на мебель и разбросанную обувь, наступить на кота (и такое было в Элиной практике, увы!), врезаться в дверь или косяк – вот это ее стиль. Пошарив ладонью по стене и не обнаружив выключателя, Эля медленно прошествовала по кухне к шкафчикам и раковине. Холод заставлял ежиться, покрывал кожу неприятными мурашками – хотелось скорее найти воду и опрометью броситься обратно в кровать. События вчерашнего вечера медленно подгружались, хотя пара битых пикселей оставалась всегда. Зато Эля могла точно сказать, что она в квартире парня из бара – Кирилла – и что сняла она его совсем не зря. Ох как не зря! От воспоминаний стало теплее – даже в таком вопросе, как обогрев собственного тела, хороший секс – и воспоминания о нем – работали на ура. Эля потянулась рукой к шкафчику над мойкой – по логике вещей там должны найтись стаканы или на крайний случай кружки, но внезапный голос за спиной заставил ее вздрогнуть и застыть с вытянутой вверх рукой.

– Водички?

«Ага, водички», – хотелось ответить, да только голос был женский. Даже не так – звонко-девичий. А это не сулило ничего хорошего стоящей посреди кухни в семь утра голой Элеоноре. И это она называла Тёмыча «самодостаточным Хьюстоном»? Сама-то чем лучше?

Продолжения не последовало. Эля осторожно выдохнула – оказалось, все это время, пока мысли в голове сбегались и разбегались, но только не думались, она не дышала. То ли за окном резко начало светать, то ли приток адреналина прояснил зрение, но кухня вокруг Эли начала принимать понятные очертания, наполняться оттенками. Ролл-штора на окне глубокого синего цвета (а казалась ведь черной), молочного оттенка ламинат под ногами, темная помада на губах девушки, растянутых в издевательской улыбке.

– Если ты девушка этого… козла, – хрипло произнесла Эля, едва развернувшись лицом к неожиданной собеседнице, – то знай: я понятия не имела о твоем существовании.

Девушка пустила по столу высокий икеевский стакан – у Эли дома такие же, только синие, ни с чем не спутаешь, – подтверждая свое предложение действием. Эля уверенным шагом подошла к столу – ей не в чем себя винить, и разыгрывать сожаление она не стала.

– Там ведь не яд?

– Проверь, – почти без эмоций ответила девушка. На вид – вдвое младше Эли, та самая «молодежь», такую в Элином возрасте уже принято ругать. Угораздило же связаться с этим Кириллом! Водит девушек в квартиру, от которой есть ключи у этой малышки!

Три больших глотка – и жить стало чуточку легче. Вода по утрам непривычно сладка и вкусна, получше любых коктейлей, которыми ее вчера удивляли бартендеры. Эля поставила стакан и оперлась на стол руками. Скорее бы уже все выяснить, оказаться «шлюхой и марамойкой» да одеться. Нет, наготы своей она не стеснялась, просто даже в хорошо отапливаемой кухне ощущался лютый февраль за окном. Не зря в белорусском он действительно «люты».

– Подождем двадцать минут? На случай, если там все-таки яд. Или ты можешь начать меня ненавидеть прямо сейчас, и мы сэкономим время.

– Вообще-то, ты мне даже нравишься! – Девушка откинулась на спинку стула, на котором сидела. Длинные рыжие волосы горели в утренней серости – тот самый натуральный оттенок, который никогда не удается воспроизвести краской. – Правда. Стоишь тут голая, шутки шутишь, брата моего козлом называешь…

– Так он твой брат!

– Это не значит, что у него нет девушки.

Эля переключила внимание на стакан с водой – он ее интересовал гораздо больше, чем статус Кирилла. Она сделала еще несколько глотков, вытерла губы тыльной стороной ладони и громко поставила стакан обратно.

– А это меня никак не касается. Тирады об изменах и морали можешь брату своему адресовать – я просто переспала с симпатичным парнем из бара, не более того.

– Так ты считаешь его симпатичным? – уточнила девушка с явным воодушевлением.

– Я считаю его козлом.

– Про девушку я пошутила, – спохватилась рыжая, пытаясь исправить образ брата в глазах Эли.

– Я свои слова обратно брать не буду, если ты позволишь.

– Мари, – кивнула девушка, ставя Элю в тупик. – Меня зовут Мари.

– Элеонора Александровна, – она пожала протянутую Мари руку. Все это утро медленно превращалось в какой-то фарс. Был у Эли один так называемый пунктик: она ненавидела людей по утрам. Не то чтобы в другое время суток что-то менялось, но по утрам Эля старалась не разговаривать и не сталкиваться ни с кем. А тут вся эта комедия положений из копилки голливудских штампов: случайный парень, голая Эля, младшая сестра и стакан, вода в котором, как назло, закончилась.

– Маруся, ты офигела?

Кирилл стоял в дверях кухни, одним заспанным глазом разглядывая происходящее. Хорошо хоть трусы надел – отметила Эля. Сама она уже порядком замерзла и мечтала оказаться под одеялом. Желательно – у себя дома, подальше от всего этого хаоса.

– Ты сам разрешил мне перекантоваться здесь на выходных. Уже суббота.

Эля отметила невозмутимость Мари: ситуация складывалась крайне неловкая, а она и бровью не повела. Отличный пример стрессоустойчивости, хоть в резюме вписывай.

– Так, вы свои семейные дела решайте сами, а мне пора.

– Может, завтрак, Элеонора Александровна? Я приготовлю. – Мари поднялась на ноги, попутно скручивая пучок на голове из своих непослушных волос. Резинка-спиралька в два оборота и длинная прядь у виска, которую Мари тут же убрала за ухо.

– Все ищешь возможность меня отравить?

– Хочу загладить вину за наше знакомство – мне кажется, я вас немного напугала.

Эля фыркнула, прервав попытку Кирилла вставить хоть слово в разговор.

– Меня не напугать внезапными девушками, малышка. Я просто не хотела выслушивать истерику, которую не заслужила. Девушки должны поддерживать друг друга и понимать, кто в такой ситуации виноват.

– О чем вы вообще?! – взмолился Кирилл, про которого все благополучно забыли.

Эля протянула руку, вытащила из-за уха Мари прядь волос, позволяя ей скользить по скуле, и шагнула в сторону двери.

– Твоя сестра предлагает мне кофе – черный без сахара, – Мари тут же кивнула, улавливая намек на лету, – а ты любезно уступаешь мне очередь в ванную.

Легкое похлопывание по груди – все, что досталось Кириллу. Эля проскользнула мимо него, нарочно задев бедром, и скрылась в ванной. Из зеркала глядела уставшая и слегка потрепанная тридцатилетняя женщина. Эля никогда не стеснялась своего возраста, да и выглядела, если уж быть честной, моложе своих лет, но то, что в двадцать дается легко и проходит бесследно, в тридцать, словно лакмусовая бумажка, проявляет и едва начавшийся четвертый десяток, и морщины от слишком живой мимики, и накопленную усталость. Душ положение, конечно, поправил, но Эле невыносимо хотелось оказаться дома и поспать. Вечером она обещала заглянуть к Тёмычу, а может, и остаться там до понедельника, а для этого понадобятся все запасы сил и терпения.

Эля обернула себя полотенцем – спектакль «Голая королева» прошел с оглушительным успехом, можно и спрятать костюм уже, – взъерошила волосы и вышла из своего укрытия. В воздухе угадывался запах кофе, и она двинулась в сторону кухни, словно мультяшный Рокфор на запах сыра. Мари что-то напевала, разливая кофе по кружкам. Ее худые руки с тонкими запястьями выглядели идеально – хоть бери да в рекламе снимай. Эля даже залюбовалась, чем смутила глянувшую на нее через плечо Мари.

– Самую большую. – Это не вопрос и даже не уточнение.

– Пойдет, – согласилась Эля, забирая кружку из рук Мари. – И часто ты готовишь кофе для девиц брата?

– Обычно завтраки, и только для него.

– Врешь.

– Так и вы не похожи на девиц брата, – передразнила Мари и почесала нос ладошкой, словно ей лет пять от роду. – Может, зайдете к нам на ужин? Киря очень вкусно готовит.

– А ты слишком прямолинейно его продаешь – это я тебе как рекламщица говорю. – Эля поставила кружку на стол. – Всего хорошего, Мари. Надеюсь, ты не станешь похожей…

– На брата?

– На меня.

Эля вышла из кухни, радуясь, что Кирилл в ванной. Одеться и вызвать такси до дома заняло всего пару минут, а сбежать хотелось как можно скорей. Знакомство с семьей не входило в ее планы, а Мари и вовсе включила в ней режим старшей сестры, будто Тёмыча с Белкой ей мало и нужно подбирать и воспитывать чужую малышню. Эля сняла с вешалки пальто, надела ботильоны и обернулась, чтобы встретиться взглядом с любопытными голубыми глазами. У рыжих обычно зеленые или карие, но Мари досталось сочетание, больше подходящее книжной героине. Словно проблеск синевы на ярко-оранжевом закатном небе. Эля одернула себя в очередной раз – когда она перестанет превращать каждого встречного в персонажа? – и вышла из квартиры, даже толком не попрощавшись. Внизу ее ждало такси, дома – кофемашина и большая кровать, а вечером – семейный групповой психоанализ по методу Стрельцовых. В народе его называют «напиться и забыться», но у них же все не как у людей. Начиная от имен и заканчивая умением вляпываться в глупые истории, одна из которых сейчас пила кофе на кухне, куда Эля никогда больше не вернется.

Не слышно крики всяких прочих, никто ничей.

Привет, мой город одиночек, город дверей.

© TRITIA – Город Одиночек

5

тёмыч

Мужская солидарность, Варёнка и летний дождь

где-то год назад

– Тебе совсем не жаль Вариного мужа? Ну, там, мужская солидарность и все такое?

Эля методично окунала кусочки теста с сыром в яркий желток и отправляла их в рот. Рабочий день еще не закончился, так что народу в «Хинкальне» набралось всего на три столика – и те в разных залах. В маленьком светлом помещении на втором этаже они были одни. У Тёмыча только-только закончилась встреча, а Эля полдня провела в переговорах с заказчиками и ворвалась в его поздний обед голодной мегерой.

– Нет. – Тёмыч сделал глоток домашнего красного вина – терпкого и невесомого. – Почему я должен его жалеть?

– Ты жену у него увел – так, если вдруг забыл.

– Я же не насильно это сделал. Они просто не подходили друг другу: ни по складу ума, ни по ритму жизни…

– Или ты просто приложил максимум усилий и вскружил бедной девушке голову, – Эля почти шипела, сверля его прямым тяжелым взглядом.

– С каких пор ты стала такой поборницей семейных ценностей?

Разговор оседал привкусом раздражения во рту – даже вино не в силах перекрыть, сменить оттенок на более приятный. Тёмыч только успел окунуться в шипящее, словно конфета на языке, счастье, как появилась Эля со своим холодным расчетом и аллергией на сладкое.

– Я поборница твоего ментального здоровья, братец. – Она расправилась с хачапури и отодвинула тяжелую, расписанную узорами тарелку. – Замужние девушки имеют свойство возвращаться к мужьям после внезапных отклонений от семейной жизни.

– Варя съехала на другую квартиру и собирается разводиться, так что она точно не вернется к мужу.

– Ее не остановил штамп в паспорте – думаешь, остановит его отсутствие?

Признавать, что Эля кругом права, не хотелось. Думал ли он, что Варя может так же внезапно закончить их отношения, как и начала? Боялся ли? Тёмыч упорно не подавал виду: он клевый, интересный, обаятельный и умный – как от такого уйти? Но Катя же ушла, а значит… Небольшой, но ощутимый комочек холодного страха, прилипший где-то в районе желудка, то и дело напоминал о себе. Эля словно прочла его мысли и припомнила прошлый опыт:

– Значит, с Катей все?

– Давно уже, Эль.

Официант подоспел вовремя – снова принес разноцветные листки меню, убрал пустующую посуду и перевел взгляды на себя, спасая Тёмыча от детектора Элиных глаз.

– У нее с тобой – да, – сестра вернулась в разговор, словно и паузы никакой не было. – А у тебя с ней…

– И я с ней. Все, закончилась история.

– Это Варя из тебя выбила или наконец ты отпустил несложившееся?

Эля умело играла словами и образами, вроде и говорила напрямую, но какими-то едкими, колкими формулировками. Ее мастерство оттачивалось годами: обидные высказывания, недовольно поджатые губы мамы, споры, в которых она почти никогда не проигрывала.

– Вообще, Варя, конечно…

– Выбиваешь одну девушку другой? Этот ряд падающих доминошек рано или поздно закончится, и ты застрянешь на ком-то, Тём! Пора учиться не использовать людей для…

– Кто бы говорил! – Насмешливый взгляд поверх очков ему всегда удавался особенно хорошо.

– Так и я в этих людей не падаю. Не обещаю ничего. Не привязываю к себе и себя к ним. – Эля не уступала. Левый уголок губ пополз вверх в улыбке превосходства. – И не подыхаю потом сбитой грузовиком дворняжкой.

Тёмыч дернул головой, пряча от сестры лицо. Люди, которые знают тебя достаточно хорошо, чаще всего болезненно откровенны и точны. И соврать им не получается.

– Не драматизируй.

– О, это твое поприще – я не претендую, – Эля усмехнулась, чем вызвала ответную улыбку у Тёмыча. Немного злую, но все же улыбку.

– В этот раз ты промахнулась, – теперь торжествовал он. – Варя тут замешана, но по касательной. Я по привычке, знаешь, заходил на страничку Кати. Все обновлял, рассматривал. Это стало настолько рефлекторным – как время посмотреть.

Эля показательно закатила глаза – всем своим видом демонстрируя, как же ей тошно от проявлений чувств нормальных людей.

– Подожди, влюбишься сама – поймешь.

– Фу, Тёмыч, я же ем! – Эля поморщилась и тут же схватила свой бокал с вином. – Кто за столом такое говорит?

– Переигрываешь, – шепнул в ответ Тёмыч. Эля, как борзый подросток, показала средний палец. – Короче, Варя однажды заметила этот мой рефлекс и спросила, что я хочу увидеть на этой страничке. И я задумался: и правда – что?

– И больше не заходил, – голосом рассказчика из фильмов о любви произнесла Эля.

– Заходил – раза два. Осознанно, чтобы увидеть, как у нее дела. А потом вообще забыл – пропал интерес, и привычка пропала.

– Теперь ты страницу Вари мониторишь?

– Зачем? С Варей я разговариваю… и не только!

– Вот эти свои «не только» оставь при себе – я все еще твоя сестра.

– Эль, почему ты такая злая? Чем тебе Варя не угодила-то?

Спросить напрямую казалось лучшим вариантом. У сестры, конечно, на все всегда есть аргументы и ответы, но Тёмычу так хотелось, чтобы его девушку приняли близкие ему люди.

– Я всегда буду настороженно относиться ко всем, кто близок вам с Белкой: они могут сделать больно. А еще мне не нравится, как это все у вас началось. Я хоть и считаю брак ненужным атавизмом, но выглядит не очень. Потому что и ей, и тебе серьезность отношений важна, а тут с места – сразу в измену и разрушенную семью.

– Осуждаешь?

– Переживаю, Тёмыч. На правах старшенькой. Если бы вы в меня пошли и просто наслаждались жизнью, я была бы спокойна и счастлива. А так приходится держать ухо востро.

– Слушай, ну Белка вон сразу попала в хорошие руки, глядишь, скоро замуж соберется – и все, выдыхай.

Если бы существовал чемпионат по закатыванию глаз, Эля была бы бессменным победителем на протяжении всей своей жизни. Тёмычу порой казалось, что глазные яблоки у сестры крепятся на специальные шарниры, иначе ни одни мышцы не выдержали бы такой нагрузки.

– Замуж – это просто слово, точка на прямой жизни. После него возможность боли и несчастья не исчезает, а, как показывает статистика, только возрастает. Так что мне всю жизнь в напряжении придется провести – из-за чувствительных вас.

Эля не обвиняла – она просто констатировала факт. Не признающая любовь, на самом деле она обожала и Тёмыча, и Белку, просто проявляла это в своей особенной саркастичной манере.

– Все будет хорошо. – Кому он обещал: сестре или себе? – Я давно не был так счастлив и увлечен. Жизнь кипит!

– Главное, смотри, чтобы не сбежала. Жизнь в смысле.

Эля коротко кивнула сначала Тёмычу, затем – официанту, который принес новый кувшин вина и дымящиеся хинкали.

– Что? – буркнула она на вопросительный взгляд брата. – Я ничего сегодня не ела и вряд ли потом поем. Так что это, считай, за весь день. Ты давай, присоединяйся, а то знаю я тебя – кофе и кофе вприкуску. Скоро одни очки останутся!

Эля, конечно, очень преувеличивала, но ее нарочитая забота умиляла. Тёмыч взял хинкали за хвостик, предвкушая, как рот заполнит горячий наваристый бульон. Жизнь и правда кипела, искрила прямо сейчас, и имя у этой искры было теплое и родное – Варя.

* * *

Ва-ря. Ва-ря. Ва-ря.

Сердце отстукивало ритмом имя, что вязло на губах, склеивая их сухой ломкой коркой. У Тёмыча который день – а который, кстати? – было всего два состояния: аморфного существования и тревожного действия. Он метался среди идей, как вернуть Варю, а потом падал в бессмысленное забытье. Глушил алкоголем и сигаретами чувства, которые все равно навязчивым поплавком всплывали на поверхность. У него в голове не укладывалось: как так могло произойти?!

Телефон завибрировал где-то в недрах постели. Тёмыч неохотно потянул за шнур – интересно, сколько уже дней заряжается несчастный гаджет? – и вытащил его наружу. Оповещения толпились на ярком экране блокировки, но венчала эту карусель то ли насмешка, то ли надежда.

Ва-ря

как ты?

Ва-ря. Как-ты. Ва-ря. Как…

Следующий удар не пришел – сердце замерло, притаилось, а затем, сбиваясь со всякого ритма, принялось громыхать сразу везде: в грудной клетке, в горле, в ушах, во внезапных судорогах затекших ног, в срывающемся пульсе на запястьях. Встать удалось не сразу: тело не слушалось – от долго лежания или алкоголь еще не отпустил, – падало обратно на кровать, словно комнату качало на волнах внутреннего шторма. Тёмыч гипнотизировал экран телефона, собирая по слову ответ.

а ты как думаешь?!

Нет, стереть, все стереть!

хреново

Опять не то.

зачем ты пишешь? издеваешься?

А если она хочет вернуться? Что написать? Что?!

Паника. Самое незнакомое и неприятное для Тёмыча чувство. Он всегда умел найти выход, трезво оценить ситуацию – даже будучи нетрезвым, – и паника никогда не успевала распустить свои скользкие щупальца. Сейчас же найти правильный ответ казалось жизненно необходимым – иначе все, баста, мир схлопнется! Тёмыч сглотнул комок – словно пропихнул колотящееся сердце обратно в грудину – и на вдохе нажал кнопку вызова.

– Алло, – в трубке коротко зазвенел ее голос. Тёмыч зажмурился, прикусывая изнутри щеку. Хотелось кричать, срываться с места и бежать к ней, но ничего из этого не стоило делать. – Тём, скажи что-нибудь.

– Так лучше?

Он, конечно, больше хрипел, чем говорил. Голос, который не произносил теперь глупого прозвища Варёнка – сладкого и сливочного, тающего на языке привкусом ностальгии, – прятался в глубине, еле цеплялся за охрипшие связки.

– Ты о чем? – Она знала, о чем он. Конечно знала: они же Варёнка и Тёмыч – лучшая команда! Но все равно задала бесцветный дежурный вопрос.

– Тебе с ним лучше? Чем было со мной?

– Не надо, Тём, прошу.

Тихие слова, едва различимые и умоляющие. Тёмыч мог явственно представить, как Варя опускается на пол, подтягивает колени к подбородку, сжимается в комок – чем меньше площадь соприкосновения с миром, тем меньше боли получаешь от удара. Даже словесного.

– Не надо? А может, не надо было изменять? Ты же от меня сразу к нему переехала! Сколько это длилось, а?

– Все не так было, Тём, хватит! – В голосе Вари плескались слезы, но Тёмыч старательно игнорировал их, чтобы это не помешало ему высказать накопившееся.

– А как? Ты меня за идиота держишь? Как ты вообще приходила домой, ложилась в постель ко мне, после того как трахалась с ним?!

– Я не… – Окончание фразы поглотил судорожный всхлип.

– Черт, Варя, я люблю тебя! А ты так спокойно предала меня, словно наши отношения ни хрена вообще не значили!

Тёмыч кричал. Он не останавливал себя, хотя боялся, что сделает хуже. Но в его картину мира не укладывалось, что можно просто сменить одного мужчину на другого и продолжать вести себя так, словно ничего не случилось. Умела ли Варя вообще любить или просто искала комфортный пункт остановки на какой-то промежуток жизни?

– Ты, как всегда, даже не пытаешься меня услышать… – Эта фраза звучала из Вариных уст не в первый раз, но сегодня – без сожаления и грусти. Просто факт. – Я надеюсь, ты сможешь…

– Да пошла ты! – Тёмыч закончил звонок и бросил телефон, даже не проследив его траекторию. Раздражение боролось с болью, желание никогда не знать Варю – с мечтой провести с ней всю жизнь. Они всегда ругались пылко и драматично, но не менее страстный секс спасал любую ситуацию. Сейчас все было иначе – Тёмыч дрейфовал в океане отчаяния один и не видел пути спасения.

– Раз ты встал, может, поешь?

В дверях мялась Белка – чуть сгорбленная, она заглядывала в комнату, не решаясь войти. Тёмыч надеялся лишь на то, что она осторожничает из деликатности, а не из страха нарваться на брата в пылу гнева.

– Не хочу, – буркнул он в ответ, разворачиваясь к Белке спиной.

– Тёмыч, нужно есть хотя бы раз в день, – просьба с толикой отчаяния. – Хочешь, я сюда принесу?

Он рванул к двери слишком резко – Белка отскочила в коридор и замерла. Неужели он настолько утратил человеческий образ за пару дней горевания? Или всегда был таким – неуемным и взрывным? Может, Варя поэтому и ушла?

Вопросы клубились в голове у Тёмыча – он отчаянно жестикулировал, пытаясь выбрать самый важный. Но рой невысказанных слов лишь больно жалил его изнутри. Тёмыч беспомощно опустил руки и согласно кивнул.

– Я сейчас все принесу – ты только поешь, ладно? Я и кофе сварила вкусный, и пирог испекла. Скоро Эля заедет – ты, если захочешь, спускайся к нам чай пить. Или не чай. – Белка произносила все на одной ноте, словно успокаивала маленького ребенка после истерики.

Она тепло улыбалась, гладила его по плечу и казалась взрослой и мудрой на фоне разбитого в щепки старшего – на минуточку! – брата. Жалеть себя не хотелось, но тон сестры пробивал на слезы – скупые, «неправильные» мужские слезы. Сестры отругали бы Тёмыча, услышь они это его внутреннее «неправильные». Но мужики берут и делают, а не размениваются на сантименты, даже если их распотрошило в труху чувствами.

Вкуса у еды не наблюдалось. Тёмыч видел, что в тарелке плавали кусочки картошки, морковки и даже курицы – все в прозрачном бульоне. Но каждая ложка супа во рту оказывалась просто горячей водой с чем-то, что нужно жевать. Его восприятие мира – некогда адекватное и насыщенное – сменилось безразличным монохромом и простыми, понятными категориями. Краски и вкусы, эмоции и тактильность в его жизнь привносила в основном Варя – в союзе с ней его передатчики всегда были выкручены на максимум. Сейчас на максимуме ощущалось только опустошение.

В комнату заходила Белка – сперва одна, а после усилилась Элей. Они что-то спрашивали, ругали вроде за то, что он курит прямо в комнате, просили меньше пить и больше походить на человека. Тёмыч изредка поднимал на них тяжелый взгляд – словно галочку ставил о том, что принял к сведению, – и тут же вновь проваливался в спасительное забытье. Воспоминания сменялись пустотой, пустота – картинками прошлого.

Все по кругу: Ва-ря. Ва-ря. Ва-рён-ка…

* * *

– Варёнка, тебе нужен нормальный чайник!

Тёмыч деловито нажал на кнопку включения еще раза три, чтобы уж наверняка убедиться, что чая не будет.

– Как ты меня назвал?

Варины острые плечики по-птичьи приподнялись, словно вот-вот – и она расправит вместо тонких длинных рук два огромных крыла. Она стояла к Тёмычу вполоборота и смотрела прищурившись – так забавно, словно ей от силы лет пять.

– Варёнка, – нелепый поцелуй в кончик носа. – Ну, как вареная сгущенка, только в сокращенном варианте. Мне кажется, тебе стопудово подходит!

– Я директор студии, Тём, какая Варёнка?

Она, конечно, больше кокетничала – блеск в глазах свидетельствовал о том, что прозвище пришлось ей по вкусу. Она поправила на носу несуществующие очки, немного подражая манере самого Тёмыча, и честно попыталась поджать губы. Но тут же засмеялась в ответ на не сходящую с лица Тёмыча улыбку.

– Я вот тоже директор, и это никак не мешает быть каким угодно.

– Какие-то мы детсадовские директора! – Варя хохотала, прикрывая ладошкой рот, и в Тёмыче страсть смешивалась с щемящей нежностью.

– Звучит неплохо! Как будто никаких рамок – только простор для маневров.

Тёмыч потянулся к Варе, скользнул рукой по ее шее, которую обвивало несколько тонких прядей, выбившихся из прически. Вдохи и выдохи стали чуть длиннее и глубже, кожа под пальцами пульсировала. Варя медленно облизала губы, не отрывая взгляда от Тёмыча, а затем потянулась к нему в ответ. Ловко стянув с него очки, она отложила их на пустой стул, почти коснулась его губ своими губами и резко вывернулась из рук Тёмыча. Игра – не важно какая: детские догонялки по квартире или почти издевательская прелюдия – вот что всегда незримо присутствовало между ними.

Тёмыч оказался проворнее: схватил Варю за руку и резко потянул на себя. Потеряв равновесие, она упала на его колени и лишь теперь позволила себя поцеловать. Рука запуталась в волосах, потянула назад, открывая ключицы для губ и языка. Лишняя одежда кляксами украсила пол. Секс на кухонном столе – внезапный, ритмичный, без нежности, чистая страсть – неплохое занятие для обеденного перерыва, когда работаешь из дома. Все их отношения – искры и спонтанность, то, чего так не хватало Варе в ее размеренной семейной жизни и что с излишком имелось в самом Тёмыче и его рок-н-ролльном бытии.

Спустя час они вновь делили этот кухонный стол, но теперь уже погруженные в свои рабочие проекты. Идеальная слаженность, правильный симбиоз магнетизма и мироощущений.

– Хочешь спеть со мной дуэтом на отчетнике? – Хитрый взгляд поверх ноутбука. Варя не сомневалась в ответе, но элегантно уступала решение ему.

– Что петь будем? – тут же включился Тёмыч.

– У меня есть пара вариантов на примете…

– Летний дождь. – Уверенно и напористо. – Это точно наша песня!

– Она же о расставании. Почему наша?

– Я про голоса говорю. Ты только вслушайся: «Летний дождь, летний дождь начался сегодня рано…»

– Летний дождь, летний дождь, – подхватила Варя, чуть прикрыв глаза…

Их голоса и правда звучали вместе хорошо и как-то правильно. И взгляды на сцене переплетались, глаза сияли, и руки легко касались друг друга. Тёмыч не видел глаз друзей в темном зале, но знал, что они наблюдают, что видят не просто артистов на сцене, а его новую жизнь. Он писал сообщения, звал в разговорах на отчетник студии и подчеркивал, что петь будет с ней. Так сложилось, что многие еще не знали Варю, и лучше момента, чтобы представить друзьям ту, что перевернула всю его жизнь, не существовало. Музыка, магия сцены и настоящих чувств скажет за них куда больше, чем простые «Привет, это Варя, а это – мои друзья». У микрофона она в своей стихии, сияет и вдохновляет – Тёмычу до одури хотелось, чтобы его близкие люди увидели ее впервые именно такой. И их вместе – именно такими, когда прожекторы подсвечивают не только влюбленные лица, но и те самые искры, что с первой встречи столпом взвивались в небо между ними.

Если б он только знал тогда, что и его глупая фраза о «нашей песне», и сама песня станут пророческими. Что бы он поменял? Репертуар? Свое поведение? Как удержать девушку, если она неудержимо летит на новый свет, едва он забрезжит вдалеке?

Давать ей больше детские прозвища не хотелось. Теперь Тёмыча интересовал другой вопрос: один ли корень у слов «Варя» и «тварь»? Тот самый, который хотелось живьем выдрать из себя, чтобы не болело, чтобы осталась рытвина – безобразная, прибитая дождем – летним непременно – и растрескавшаяся на солнце.

Тёмыч потянулся к бутылке, не глядя на этикетку. Вкус у алкоголя тоже пропал, хорошо хоть действие осталось неизменным. Главное – уйти от реальности, и неважно, какие методы использовать. Тёмыч предпочитал совмещать все доступные ему – чтобы уж наверняка. Варя была бы очень зла. Но ему плевать, ему абсолютно все равно, что ей там думается и чувствуется.

Спасительное забытье приходило постепенно. Чтобы стало никак, вначале должно стать еще хуже. Тёмыч рыскал дрожащими руками по полу, не разбирая ничего из-за слезящихся глаз. Наконец под радиатором отыскался телефон – как только не разбился, уму непостижимо. Тёмыч набрал последний номер в истории звонков. Гудки – сперва долгие, затем короткие. Нет, он так просто не сдастся. Снова набор, снова гудки, снова сброс. Тёмыч набирал и набирал номер, пока Варя не отключила телефон. Абонент ушел от вас к другому и больше не хочет знать ничего о вашей никчемной любви.

Дальше – темнота.

Что от любви любви не ищут,

Ты с годами поймешь.

Ну а сейчас ты не слышишь

И тебя не вернешь.

© Игорь Тальков – Летний дождь

6

белка

Идеальная ложь, этот мужчина и не так

– Мы словно на одном из первых свиданий. – Мишка притянул ее руку к себе и коснулся губами пальцев.

Белка улыбнулась, прикрывая лицо свободной рукой, и сережки с серебряными бусинами позвякивали при каждом ее движении. Встречаться за ужином не в общей квартире, а в ресторане оказалось волнующе и романтично. Они, конечно, частенько куда-то выбирались вместе, но, когда вы не видитесь несколько дней, приезжаете из разных мест, а потом сидите и болтаете о том, как у каждого прошла неделя, – кажется, что время отмотали назад и не было еще совместного быта, предложения и почти десятилетия отношений.

– Только на нем не должна была с минуты на минуту появиться Гатка, испортив всю романтику.

– Она, как всегда, опаздывает, – Мишка усмехнулся, качая головой. Свежая стрижка и новый пуловер глубоко-зеленого цвета делали из Белкиного жениха настоящего красавца, а ямочка на левой щеке – родная и милая – напоминала, что этот красавец – ее.

– Еще не передумал сбрить эти ужасные усы? – Гатка вихрем ворвалась в их тихий вечер, распространяя вокруг тяжелый зимний аромат парфюма. Она быстро чмокнула в щеку Белку, послала воздушный поцелуй недовольному ее репликой Мишке и уселась между ними, разрушая ауру спокойствия.

– Оставь его усы в покое – мне нравится, – поддержала жениха Белка.

– Твой хороший вкус закончился на одежде, – парировала Гатка, подзывая официанта. – Салат от шефа, только без орешков, вино как обычно и… хватит пока. Вам?

– Мы уже сделали заказ, Гат.

– А почему тогда еще ничего не принесли? – интонация с дружеской тут же сменилась на строгую, и официант моментально вытянулся и, кажется, перестал дышать.

– Гатка, уймись. Мы попросили подать горячее и напитки одновременно – поэтому ждем. У вас же не полуфабрикаты, готовка занимает время, – пришла на помощь Белка и по благодарному взгляду официанта поняла, что в следующий раз ей точно перепадет бесплатный десерт. За счет спасенной премии работников заведения.

– Даже не смей произносить слово «полуфабрикаты» у меня в ресторане! – Агата кивком отослала официанта, медленно возвращаясь к дружественному тону. – Вечно ты пытаешься всех выгородить, Стрельцова.

– Почти Молотова – привыкай, – поправил ее Мишка, и Гатка в ответ скорчила рожицу.

– Даже не думай. Она может сменить с десяток фамилий, но все равно останется Стрельцовой.

– Я не собираюсь менять с десяток фамилий, – Белка праведно возмутилась, протягивая руку, чтобы встретиться пальцами с Мишкиной рукой. – Я собираюсь один раз стать Молотовой и успокоиться. Мы как раз свадьбу встретились обсудить, не забыла?

– Да ладно, – Гатка всплеснула руками, наигранно удивляясь. – А я-то поесть пришла в собственный ресторан в среду вечером! Я, между прочим, над вашей свадьбой больше всех работаю. Даже когда здесь – спрячусь в випке и то меню разбираю, то флористам названиваю. Кстати, о випках…

Белка натянуто улыбалась и молилась только о том, чтобы официант, который принес их заказ, не уходил никогда. Мир вокруг замедлился, обесцветился, словно кто-то наложил сепию на пространство и время, – так фильм переходит в режим флешбэка. Белка пыталась придумать, как будет оправдываться. Скорее всего, Змей нажаловался или, чего хуже, пытался узнать, что за дура такая болтала с ним через стену. Надо же было так вляпаться! Белка практически выхватила у официанта наполненный вином бокал и сделала большой глоток.

– Ты в порядке? – Мишка приподнял брови, наблюдая за суетливостью ее движений. Морщинки у глаз расправились, и он стал похож на студента-первокурсника.

– Мг, – Белка закивала, ерзая на стуле и не выпуская бокал из рук.

– В пятницу тебе не ту випку дали, черти эти! Сорри, больше не повторится.

Белка проглотила наконец вино и всем корпусом развернулась к Гатке.

– В смысле?

– Ну у нас есть бракованная випка. – Гатка придирчиво ковыряла свой салат с лососем, явно проверяя, не просочился ли хоть один кедровый орешек в тарелку. – Обычно я использую ее для себя или ребята там отдыхают, а тут тебя отправили, олухи, – нельзя на день одних оставить!

– Бракованная? – поинтересовался Мишка.

– Ну випки же у нас максимально изолированы от постороннего вмешательства. А между двумя крайними что-то не так со стеной – слышимость такая, словно за одним столиком сидишь! Без понятия, что там пошло не так, но самую последнюю мы обычно не сдаем гостям. Тебе не помешали соседи?

– Да нет, – слишком быстро ответила Белка, пытаясь успокоить сердцебиение. – Не переживай. Знаешь, я думала попросить закрепить ее за мной.

– Что?

– Ну, дома у нас атмосфера та еще, в шоуруме не порисуешь… А так у меня всегда будет пристанище.

– Так бери любую випку – для тебя всегда найдется…

– Гат, твой ресторан пользуется успехом, а випки – особенно. Зачем тебе терять клиентов, когда я могу спокойно работать в бракованной? Мне, в отличие от твоих гостей, скрывать нечего.

Идеальная ложь. Белка мысленно отвесила себе подзатыльник – ей как раз эта самая випка помогала скрывать самую авантюрную историю в ее жизни. Мишка, сидящий напротив, смотрел на нее с такой теплотой, а Белка чувствовала себя грязной и уставшей. Но дороги назад не было.

– Если ты хочешь, – неуверенно протянула Агата.

– Хочу! Думаю, в пятницу с утра засяду там. Только правило о конфиденциальности пусть работает и на меня. – Белка заметила удивление на лицах подруги и жениха и тут же попыталась исправить ситуацию: – Клиенты. Я прячусь еще и от них. Есть тут одна заказчица… Знаете, из тех, кто просит исправить оттенок ткани, когда ты половину заказа уже отшил, потом пуговицы заменить, потом подкладку… Мозг бы себе заменила.

– Похоже, она сильно достала тебя, Бельчонок.

– Не то слово, Миш. Она режиссер крутой, ее фильм попал в программу какого-то фестиваля. И вот она хочет, чтобы весь каст был одет в мой бренд, но чего именно хочет – не знает. Никто из них не знает. Хорошо, что все переговоры ведет Лиза, а я только иногда на письма отвечаю да редкие встречи провожу, иначе я впервые в жизни послала бы клиента всеми словами и фразами, что слышала от Эли.

– Оу, это даже для меня слишком, – пробормотала Гатка, и все трое рассмеялись. – Заметано! Випка – твоя, делай там что хочешь.

Знала бы Гатка, насколько буквально Белка следовала ее совету, ни за что бы не поверила. И Мишка не поверил бы. Да и сама Белка – потому что обычно она, Изабелла Стрельцова, правильная до мозга костей. Осознав, что буря миновала, Белка расслабилась и до конца ужина болтала о свадьбе, подшучивая над Агатой и обмениваясь улыбками с Мишкой.

– К тебе или ко мне? – уточнил он, когда ужин подошел к концу.

– К твоему брату или к моим родителям, ты имеешь в виду?

– Мой где-то у девушки своей завис, так что квартира свободна. Черт, мы словно студенты со съемными квартирами, соседями и расписанием ночлега, – хохотнул Мишка, потирая рукой шею.

Белка привстала на носочки и поцеловала его в щеку:

– Так и быть, к тебе. Но ты должен знать, что вообще я не такая.

– Конечно, ты же не Эля.

Возразить Белке было нечего – она и правда не Эля. Та, по крайней мере, себе не врет и не играет в шпионские игры ради того, чтобы часок побыть собой. Но и заботливого жениха, который так страстно целовал бы ее, у Эли тоже нет, а вот Белка могла выключить наконец голову и насладиться этим вечером сполна.

* * *

Белка отложила планшет, проверила, что дверь випки закрыта изнутри и уселась на пол, опираясь спиной о стену. Она, конечно, сказала Гатке, что пришла порисовать эскизы, но за четыре часа, что она здесь провела, ничего толкового так и не нарисовалось. Потому что пришла сюда Белка совсем за другим – всю неделю она гадала, услышал ли ее предложение Змей, придет ли сегодня. Глупо, безрассудно и так… волнующе! Она подтянула колени к груди, закрыла глаза и прислушалась. Музыка за стеной звучала еле-еле, а до этого она сама сидела в наушниках. Чтобы не прислушиваться к каждому шороху, не сгорать от нетерпения.

– Вы есть?

Секунды растягивались, как желейные червячки в пальцах. Белка едва сдерживала слезы: такой дурой она давно себя не ощущала. Конечно, он не слышал, конечно, не пришел – разве станет нормальный взрослый человек тратить время на болтовню через стенку с какой-то двинутой девицей! Придумала себе что-то, заигралась. Захотелось ей новых ощущений!

– Вас нет, – выдохнула Белка, когда ждать ответа из-за стены больше не имело смысла.

– Вы мне? Или кого-то другого ждете?

– Вы все-таки слышали мою фразу о пятнице! – Белка и сама не заметила, как грусть и обида превратились в радость от голоса за стеной, а та, в свою очередь, в возмущение.

– Предположим, – легкая усмешка в голосе.

– Почему тогда сразу не ответили?

– Интрига пропала бы.

Интрига у него, видите ли! Самодовольный кретин!

– Не такой уж самодовольный, Белка, раз вы все-таки ждали меня.

– Прекратите комментировать мои мысли!

– Прекратите говорить все подряд вслух – и проблема решится.

Белка снова закрыла глаза, довольно улыбаясь. Змей пришел, а значит, она не одна, даже если все это самая глупая затея в мире. А еще это значит, что ему понравились разговоры через стену так же сильно, как и ей.

– Вы, наверное, очень неприятный тип.

Сказала и сама испугалась своих слов. В реальной жизни, в разговоре глаза в глаза она никогда бы так не поступила. Белка не любила лесть так же сильно, как и грубость, поэтому предпочитала промолчать, если ничего хорошего человеку сказать не выходило. Если кого-то Гаткины випки скрывали от реальности, то в Белке – вскрывали все новые и новые грани.

– Почему же? Женщины всегда…

– Ой, давайте только без этих подробностей. Я же не о внешности. И не о том, как вы умеете охмурять женщин.

– А я умею?

– Определенно.

– Вы так говорите, словно я вас охмурил.

– Меня мог бы охмурить енот, но к вам это не имеет никакого отношения. И почему вы меня все время перебиваете и путаете?

– Даже не собирался.

Белка вытянула ноги. Логичнее, конечно, было бы повернуться к стене лицом, но так можно представить, что опираешься спиной не о стену, а о его спину. А повернись – увидишь реальность, которая только разъединяет. О чем говорить со стеной? А вот со Змеем можно еще немного попрепираться.

– Сбили меня с мысли! Я говорила о том, что внутри.

– Простите, не имел счастья созерцать свои внутренности.

– Вот об этом я и говорю! – Белка едва не зашипела, словно плечом ударилась о дверной косяк.

– Вы обвиняете меня в том, что я не вскрыл себе живот и не поинтересовался, как выглядит моя печень при ближайшем рассмотрении?! Вы…

– Белка.

– И это я вас перебиваю?

– Скажите спасибо: я не дала вам нагрубить девушке.

Через стену послышалось тихое ворчание. Белка медленно выдохнула: кто бы знал, что дурацкие перепалки настолько энергозатратны.

– А вот вы, Белка, в жизни тихая и застенчивая.

– С чего вы взяли?

– Намного проще говорить что вздумается, когда глаз не видно. А судя по тому, что и сколько вы говорите, в вас это копилось годами.

Белка молчала. Что ему ответить? Не рассказывать же незнакомцу за стеной, как сложно быть надеждой семьи и образцово-показательной дочерью. Как приходилось компенсировать выходки Эли и Тёмыча своим безупречным поведением. Как хотелось быть похожей на маму настолько, что это желание начало вытеснять из Белки ее саму. То ли она в словах начала путаться, то ли в жизни – но об этом Змею тоже не следовало знать.

– Хотите, расскажу вам о вас? – продолжил Змей.

– Гадания без регистрации и СМС? Может, чашку кофейную с официантом передать?

– Вы несносны!

– А вы…

– Я?

Грубы? Нет, Белка и сама не эталон вежливости, только не в этой комнате. Самодовольны? Это они уже проходили. Интересны? А вот этого Белке точно не стоило произносить вслух.

– Змей, – со смешком вынесла она вердикт. – Давайте свои предсказания.

За стеной послышалось довольное: «Чертовка!» – и Белка расплылась в улыбке. Так дети улыбаются, когда долгой истерикой выманивают сладости у родителей. Она ничего не выманивала, но у этого разговора тот самый горьковато-сладкий привкус.

– У вас очень хорошие родители. Такие, которых любят и немного побаиваются. Вы из кожи вон лезли, чтобы им угодить. Были примерной дочкой, отличницей и хорошей девочкой. И замуж вышли с их благословения.

– Я не замужем.

– Значит, выйдете – тут и гадать нечего. И в вашей счастливой и светлой жизни есть одно темное пятно – этот ресторан и желание почувствовать себя живой, а не фотографией на странице модного журнала.

Белка не сразу заметила, что руки начали дрожать, а к горлу подступил ком. И пусть Змей все угадал, разложил по полочкам, но вот его тон… Издевка, насмешка, яд. Был бы он рядом, Белка с радостью отвесила этой самой дрожащей рукой ему звонкую пощечину.

– Вы сейчас обо мне или о себе?

– Я не был примерным мальчиком, – насмешка из голоса пропала, а вот ядом можно было отравить полресторана. Или отравиться самому – Белка все еще не понимала, о ком из них двоих говорил Змей.

– Зато обожали и боялись родителей, мечтали быть похожими на них? Удалось?

– Вряд ли мой отец сидел вот так в ресторане и болтал с незнакомой девицей через стену.

– Это я-то девица?

– Ну не я же назначаю встречи незнакомому мужчине и пытаюсь его соблазнить!

– Самовлюбленный хам! У вас, наверное, жена и дети есть, а вы таскаетесь по ресторанам и охмуряете юных девушек!

– Вы же говорили, что я вас не охмурил.

Белка даже не заметила, когда успела вскочить на ноги. Что этот Змей себе позволяет! Сейчас она ворвется в его випку – будет ему и енот, и девица, и соблазнение!

– Белка, сядьте. Устроить сцену из-за разговора с незнакомцем? Оно того не стоит. Вы как ребенок, ей-богу.

– Откуда вы…

– Знаю? Наверное, потому что сам вскочил как идиот.

– И это вы меня ребенком называете?

Отчего-то стало смешно и тепло. Белка улыбнулась, больше всего мечтая увидеть этого мужчину. Внезапное понимание больно отозвалось внутри, сковывая дыхание. Пока это был незнакомый человек – все казалось безобидной шалостью, но вот этот мужчина – совсем иное. Запретное, неправильное… Как и желание его увидеть, которое Белка никак не могла унять.

– Мне пора. – Она поспешно собрала вещи в сумку.

– У вас голос дрожит. Что-то не так? – голос Змея звучал обеспокоенно.

– Мы – не так.

Забрать пальто, вытереть внезапно набежавшие слезы. Белка тонула прямо здесь и сейчас. В своих эмоциях, чувствах, понимании того, каким правильным было все неправильное. Она кивнула администратору и уже у самой двери обернулась. Надеялась ли она увидеть Змея? Нет. Но радость смешалась с разочарованием. Чего она ждала? Зачем вообще пришла и устроила этот абсурдный разговор? У нее есть Мишка, любимая работа, грядущая свадьба…

– Что с тобой не так?! – сквозь зубы прошипела Белка, замечая в витрине детского магазина улыбающегося енота. И сердце в грудной клетке сделало кульбит, как и вся жизнь глупой маленькой Белочки.

Пускай останутся следы, и мы уже на «вы».

Пускай остынет тишина, теперь одна она знает, что…

Без тебя проникли в темноту чужие голоса.

© NaviBand – Прости

7

эля

Обманчивое солнце, утраченные иллюзии и один – один

Элеонора подставила лицо солнцу и прищурилась. После обеда в их офисе стало светло и ярко – и суровая февральская погода сменилась тем самым ощущением весны.

– Не двигайся, – прошептала Ксюша, наводя на нее телефон, словно прицел.

Понедельник никогда не был Элиным любимым днем, поэтому она была бы не против, если бы Ксюшка ее ненароком пристрелила. Но та только сделала красивый кадр, который гордо продемонстрировала Эле.

– Ты ж мой концептуальный фотограф, – подколола она коллегу. – Сбросишь?

– И похвалила, и унизила одновременно – как тебе только это удается?

– Годы практики и сучий характер. Сдерживаюсь с клиентами, отрываюсь на вас! – Эля подмигнула Ксюше, принимая отправленный снимок. На нем она забавно жмурилась, а лицо разделяла надвое полоса света, словно две сущности боролись за главенство над Элей. Ей и гадать не нужно было, чтобы точно сказать, какая победила: Элеонора никогда из себя ничего не строила.

Она подписала фото: «Обманчивое солнце» – и выложила его в сторис. Эля не вела соцсети постоянно, но порой хотелось что-то запостить, поделиться крутым фото или хорошей песней. Так, вместо фотоальбома, чтобы через года вспоминать минутные порывы и настроения. Ну и иногда посылать в этих фото и подписях тайные знаки, понятные только определенным людям, – кто так не делал, мог первым бросить в Элю камень.

Телефон дернулся, оповещая о сообщении. Эля разблокировала экран, чтобы увидеть реакцию от Кирилла. Он отправил ей «огонек». В надежде на что? Что она сама начнет разговор, ответив на этот огонек? Эля только собралась отложить телефон, как он снова завибрировал, оповещая о новой реакции.

Обманчивы только люди, а солнце – оно всегда просто светит.

– Семейка, – прокомментировала Эля, подавляя смешок. Мари справлялась лучше брата, но этот пафос, присущий только юным и не скатившимся в бытовуху, вызывал лишь надменный смех.

Но вы не обманчиво красивы, Элеонора Александровна.

– Пора прекращать представляться по имени-отчеству, – пробормотала Эля. – А то я прямо чувствую, как покрываюсь морщинами и желанием называть всех юных девушек проститутками.

– Что? – Ксюша оторвалась от своего компьютера, прищурилась, словно плохо видела Элю, хотя просто не могла расслышать ее бормотание.

– Да так. Расхлебываю последствия того, что вы кинули меня в прошлую пятницу.

– Это как? – Ксюша снова прищурилась, и Эле до скрежета зубов захотелось предложить ей очки, раз все мыслительные процессы у нее проходят через глаза. Нет, подруг своих она любила, но иногда случались дни вот такого настроения, когда до ужаса хотелось говорить неприятную правду и безжалостно колоть замечаниями даже самых близких.

– Да я уехала с парнем из бара – надо же было чем-то себя занять.

– Или кем-то, – усмехнулась Ксюша.

– Именно. А утром в квартире оказалась его младшая сестра, пришлось представляться и пить кофе. Ну а дальше они оба подписались на меня и теперь вот шлют сообщения.

Эля вспомнила, как на днях они почти одновременно начали ее фолловить. А Мари – даже писать сообщения. Оказалось, по имени-отчеству и профессии можно в два счета найти человека. Или просто мелкая развивала в себе навыки киберпреследования.

– О, семейный подряд? Извращенцы какие-нибудь?

– Единственная извращенка тут – ты! – закатила глаза Эля. – Сестра пытается всучить мне братца – старается от души. Вот снова что-то написала.

Элеонора Александровна, мне неловко просить, но… Я бы хотела у вас стажироваться. Возьмете? У меня и портфолио есть, и платить мне необязательно. А? Может, обсудим за кофе?

– Наглость – второе счастье, – прокомментировала Эля. – Или первое. Теперь просится к нам на стажировку. И попутно своего Кирилла продавать мне будет.

– Заблокируй ее – и все.

– Ну уж нет, – Эля довольно улыбнулась. Все-таки девчонка очень напоминала ей ее саму – в лучшей интерпретации. – Понаблюдаю, на что хватит ее фантазии. Может, она действительно хороший стажер.

– Или тебе этот парень понравился? – не удержалась Ксюша. Она хитро смотрела на Элю, и нетерпение так и струилось волнами вокруг нее.

Эля наклонилась поближе, словно собиралась поделиться важной тайной, – лучший способ подогреть интерес.

– Окстись, ты же знаешь меня: я такими обходными путями не пользуюсь. Если бы он мне действительно понравился, уже бы ждал меня в такси под офисом. А так меня ждет в кофейне его сестра. Делай выводы.

Насладившись разочарованным лицом подруги, Эля закрыла ноутбук и задумалась, стоит ли его забирать с собой. Сколько займет встреча, куда сегодня ехать – домой или к Славе, устроить отдых или добить креатив для заказчика? Мари со своим предложением выбила ее из спланированного понедельника, так что Эля решила отдаться на волю случая и не нагружать себя еще и техникой – если что, поработает с телефона.

Солнце за окном и правда оказалось обманчивым: через неделю календарная весна, а ветер обжигал кожу так, что Эля сразу же пожалела о решении идти пешком. Пользоваться транспортом в понедельник вечером – даже если это такси – так себе идея, но погода отметала возможность прогулки. Эля вбежала в переполненный трамвай и остановилась у двери – ехать всего четыре остановки, пешком она добралась бы минут за двадцать максимум. Люди – в основном недовольные и усталые – что-то рассматривали в телефонах, слушали музыку в наушниках, прикрыв глаза, переговаривались, сдерживая жестикуляцию. Понедельник – как показывала практика – был не только Элиным не самым любимым днем. Четыре остановки ощущались вечностью: дергающийся трамвай, локти и сумки, впивающиеся в спину, не слишком громкий, но монотонный гул – если бы не ветер, Эля выскочила бы на первой же остановке. Она обнаружила себя посреди людского моря – шумного и непрошеного, – привыкшая к спокойствию офиса, одиночеству в квартире и всегда оговоренным заранее встречам с друзьями. Каждая спонтанная вылазка в город пробуждала в Элеоноре мизантропию.

Покинув наконец брюхо трамвая, Эля поспешила через дорогу – ее всегда раздражало, что пассажиров высаживают посреди проезжей части. И вроде знаешь, что все правильно, но дурацкий детский страх, что дорогу переходишь не по зебре, заставляет бежать, едва ли не зажмурившись. Эля выдохнула, оказавшись на тротуаре, и подняла ворот пальто. Руки мерзли, но она по старой привычке не носила перчаток: раньше Эля все время теряла их, как и варежки. Забывала на стойках кофеен, на прилавках в магазинах и на сиденьях автобусов, они выпадали из карманов, пакетов и сумок. Так что уже лет пять как карманы, шарфы и салоны такси спасали ее руки от холода, а ее саму – от бесконечных потерь.

«Зерно» спряталось в торце дома за каким-то старым кинотеатром – Эля никак не могла запомнить его название. Что-то из вереницы советских звучных слов, которые не имели никакого отношения к кино. Она шагнула внутрь под звон колокольчика – кто-то еще вешает на входе музыку ветра или это какая-то новая система оповещения? – и сразу расслабилась от теплоты и аромата кофе. Кафе было совсем небольшим: с парой-тройкой деревянных столиков на четверых, одним длинным для парочек без стеснения и стойкой для одиночек с красивым видом на стену. Витрина и касса располагались в отдельной нише, куда выстроилась небольшая очередь. Эля быстро обшарила взглядом сидящих за столами в надежде увидеть Мари – все места были заняты, а вариант на вынос не рассматривался. Мари она, к счастью, нашла – по той самой копне рыжих волос, – но счастьем от нее даже не пахло. Поджатые припухшие губы, красные пятна на щеках, заплаканные глаза – тот еще вид для кандидата в стажеры. Эля пробралась к столику, села на свободный стул и без прелюдий поинтересовалась:

– Ты в порядке?

Идиотский, конечно, вопрос. Все в Мари кричало о том, что она совсем не в порядке, но Эля не была ей близким человеком, поэтому давала возможность ответить «да», обозначая тем самым границы дозволенного. Но Мари этой возможностью не воспользовалась: она отрицательно помотала головой и закрыла лицо рукавами толстовки. Эле оставалось только проклинать свою карму: ехала домой к парню – попала на семейный подряд, пришла на встречу – теперь успокаивай рыдающую девушку. Словно вселенная запускала весь ад только после того, как Эля появлялась на горизонте.

– Что произошло?

Мари всхлипнула, начала что-то объяснять, но сквозь рыдания и слои ткани Эля не смогла разобрать ни слова. Люди вокруг уже начинали коситься – только этого расстроенной Мари и не хватало. Эля достала телефон, чтобы в этот раз вызвать такси – к черту пешие прогулки и транспорт, у них ЧП.

– Давай я отвезу тебя домой.

– Нельзя домой, – заикаясь, возразила Мари. Волосы прилипли к мокрым щекам, и Эле хотелось убрать их, словно она ощущала, как пряди щекочут кожу. – Родители начнут расспрашивать, ругаться.

– Тебе надо успокоиться, а здесь не самое лучшее место.

– Давайте к Киру – у меня ключи есть.

– А мы там не застанем его в… пикантном положении?

– У него никого нет, – всхлипнула Мари.

Эля хотела ответить, что ее как бы тоже нет у Кирилла, но они все же встретились в пикантной обстановке, только момент был совсем не подходящий. Она протянула телефон, мол, вбивай адрес, а сама вспоминала, что клялась себе никогда больше не появляться в этой квартире. Никогда, как говорится, не озвучивай свои планы – какая-нибудь сволочь (это может быть даже вселенная) обязательно услышит и все испортит.

– Одевайся – нам придется во двор зайти, тут машине негде остановиться.

Мари послушно надела пуховик, натянула большую вязаную шапку розового цвета, обмоталась огромным шарфом, больше похожим на плед. В ее годы Эля не признавала шапки как вид, гоняла по гололеду на каблуках и шарфы выбирала исключительно по расцветке, а не способности согреть. Хотелось верить, что не только у Мари, но и у всего поколения двадцатилетних мозгов побольше.

Всю дорогу в такси они молчали. Мари всхлипывала и вытирала шарфом и без того красное лицо, а Эля боялась расспрашивать о произошедшем – только истерики в машине и не хватало. Поэтому она листала ленты соцсетей, не задумываясь, что вообще рассматривает, отвечала на рабочие сообщения в чате и позволяла Мари горевать в одиночку. Но едва они оказались в квартире Кирилла – которого, к счастью Эли, дома не было, – она снова спросила:

– Что произошло-то?

– Меня… Меня…

Мари прижала тыльную сторону ладони к губам и расплакалась. Вместо ответа она протянула свой телефон, открытый на переписке в телеграме. Эля пробежала глазами сообщения.

– Тебя бросил парень? В мессенджере? – Мари кивнула. – Вот урод. Никогда не понимала этой дебильной трусости. Ну найди ты полчаса времени, чтобы встретиться и лично сказать, что для тебя все закончилось. Ты поэтому так убиваешься?

Во взгляде Мари читалось такое разочарование, что Эле захотелось обнять эту худенькую плачущую девчонку и спрятать от всех несуразностей мира. Видимо, рефлексы старшей сестры срабатывают автоматически, даже если младшая – не твоя.

– Так, – Эля сняла пальто, прекрасно понимая, что не сможет оставить Мари одну. – Сейчас ты идешь умываешь лицо, а я пока сделаю чай. Дальше мы напишем этому остолопу, что ему пора бы повзрослеть и брать на себя ответственность, а потом заблокируем во всех соцсетях от греха подальше. И я побуду с тобой, пока твой братец не объявится. План понятен?

Мари медленно стягивала с себя верхнюю одежду, разглядывая узор на ламинате под ногами. Она промахнулась мимо вешалки, и Эле пришлось подбирать куртку с пола, ловить на лету шапку и шарф.

– Вы так четко все разложили… Вас тоже вот так бросали?

Судя по тону, Мари не пыталась найти поддержку и понимание человека, который прошел через нечто похожее. Нет, ее голос был наполнен сожалением, отчего она становилась в глазах Эли еще более трогательной и беззащитной.

– Меня? Ни разу. Но я и не вляпывалась в отношения.

– Вы никогда не любили? – теперь уже с недоверием и толикой ужаса.

– Не моя тема, – спокойно ответила Эля. Судя по всему, ей снова придется объяснять, как так сложилось в ее «несчастной» жизни. Но если это отвлечет Мари от переживаний, то она с удовольствием поделится каплей своей житейской мудрости. – Встретимся на кухне.

Эля чувствовала себя как бандит-неудачник, вернувшийся на место преступления. Бежать отсюда всего десять дней назад, а теперь по собственному желанию вернуться, готовить чай да еще и остаться просто так. Жизнь подбрасывала удивительные повороты, и Эле это не особо нравилось. Она всегда знала, чего хотела, и делала это. Не было в ее лексиконе вопроса «как правильно поступить?», потому что единственное «правильное» – это то, как хочется. Она не маскировала чужие желания и нормы поведения под свои, не сомневалась в себе, своих мыслях и поступках. Захотела – сделала, никаких сожалений и оправданий, чтобы выглядеть в глазах людей милой или хорошей. Главное ведь быть таковой в собственных глазах, не иметь причин оправдываться перед собой. Хотела ли Эля разгребать чужие проблемы? Не особо. Ругала бы она себя, если бы оставила Мари одну? Наверное. Она вроде как не успела еще приручить этого лисеныша, а ответственность почему-то ощущала. По большому счету важных дел сегодня у Эли не было, от нее не убудет поболтать с Мари, а той – возможно – станет легче. Ну или Элеонора ненароком обратит ее в «свою веру» – зачем нужны эти пустые страдания?

– Маруся, ты опять приехала? Позвонить не могла? – недовольный голос Кирилла вывел Элю из раздумий. Щелкнул чайник, пробуждая ее окончательно из мыслительной полудремы, и белесый пар быстро растворился в воздухе. Как и дружелюбный настрой Эли.

– Не могла, – холодным ровным голосом оповестила она хозяина квартиры о своем присутствии. То, как менялось выражение лица Кирилла – от раздражения к удивлению, от непонимания к интересу, – дорогого стоило. – Твоей сестре сердце разбили, – произнесла она чуть тише, чтобы Мари не расслышала ее за шумом воды. – Так что свое недовольство засунь куда подальше.

– Что? Я этому придурку…

– Рожу начистишь? И кому от этого легче станет?

– Ты не понимаешь! – тут же огрызнулся Кирилл. Он насупился, сгруппировался, готовый атаковать здесь и сейчас – несите «этого придурка».

– У меня двое мелких. И я постоянно мечтаю о физической расправе над людьми, которые их обижают. Так что – понимаю. Но вся правда в том, что нужнее я своим мелким в качестве того, кто послушает, покивает, обнимет и даст время прожить все это. Я, конечно, не образец терпимости – молчать меня не заставишь, – но я хотя бы пытаюсь быть рядом с братом и сестрой, а не доказывать, что порву за них любого. Порву без вопросов, но приоритеты другие.

Кирилл сверлил ее взглядом человека, которому не нужны нравоучения. Тем более от девушки. Он явно ждал восхищения, поцелуя перед боем и полного, безоговорочного согласия с его решением. Эля и сама была такой, поэтому прекрасно понимала его тихую ненависть. Но тут из ванной появилась Мари: красное лицо, опухшие глаза, мокрые пятна на толстовке и небрежно собранные волосы – просто чтобы не мешали, никакого лоска. И Кирилла словно подменили – то ли он услышал все доводы Эли, то ли действительно был хорошим братом, но его лицо мигом разгладилось, смягчилось. Он обнял сестру, поглаживая рукой по голове, не говоря ни слова. Ни обзывательств в адрес нерадивого бывшего, ни высмеиваний ее слез… Понятное дело, что между детьми Стрельцовых такое тоже не практиковалось, но не так часто Эля встречала адекватные отношения вне своей семьи.

– Я, пожалуй, пойду, – аккуратно проговорила она, стараясь не испортить момент. Теперь она могла с легкой душой уехать, оставив Мари на Кирилла. Но не тут-то было.

– Останьтесь, пожалуйста. Вы мне чай обещали.

Мари смотрела на Элю полными слез глазами – их цвет потускнел, огрубел и больше не напоминал сказочную синеву. Как же людей меняет страдание даже на физическом уровне!

– Только если ты перестанешь называть меня на «вы».

– Мне тоже можно? – вклинился Кирилл.

– Не заслужил еще, – бросила Эля, возвращаясь на кухню. – Но чай теперь с тебя. Не люблю хозяйничать в чужих домах.

«В малознакомых домах» – было бы правильнее, потому как в квартире Славы она чувствовала себя абсолютной хозяйкой, но это совсем другая история. Эля сбросила кардиган с плеч, оставаясь в футболке с ручной вышивкой на груди – тоже авторства Белки, но это коллекция чисто для своих, в массы Иза Стрельцова такое не выпускала. Вообще, крайне удобно иметь сестру-дизайнера, которая способна воплотить самую твою дурацкую фантазию с присущими ей вкусом и элегантностью.

Эля опустилась на стул у окна, чтобы в любой момент иметь возможность опереться на подоконник – ей быстро становилось некомфортно сидеть ровно. Мари села справа от нее, поставив одну ногу на стул и упершись в колено подбородком. Солнце – обманчивое и зимнее – уже успело раскрасить ее лицо, и первые веснушки проступили. Этакий человеческий вариант подснежников. Кирилл заваривал чай, и Эля позволила себе нагло его рассматривать, словно они только-только заговорили в баре о тяжелой мужской судьбе. У него оказалась очень красивая спина: мощные плечи, но не перекачанные, а по-хорошему широкие, не слишком узкие бедра, а то бывают карикатурные парни-треугольники, словно их Pixar рисовал. Генетика не наградила его тем же оттенком рыжего, что и сестру, но и блондином он не был – русый с огоньком, что ли. Все-таки не зря она дала ему прозвище «симпатичный»: при свете дня и будучи трезвой Эля все еще считала его привлекательным.

– Вы… ты совсем не веришь в любовь и отношения? – Мари разглядывала ее, как объект лабораторного исследования, и Эля мысленно поприветствовала эту семейку на своем TED Talk.

– Что? – Кирилл принес прозрачный заварник с каким-то безумно красивым чаем, поднос со сладостями, джемом и сыром, словно они сидели не на холостяцкой кухне. Отчего-то казалось, что продуманное наличие продуктов – дело рук не Мари, а самого Кира, и это прибавляло плюсов к образу «симпатичного». – С чего такие вопросы?

– Ты пропустил прелюдию, – двусмысленно отшутилась Эля. – Ну вот как-то так.

– Почему? Родители развелись? – Кирилл с ходу влетел в беседу, усаживаясь напротив Элеоноры.

– Окстись! Мои родители – прекрасный пример долгой и счастливой семейной жизни. Ну и мелкие-то мои верят в это все, так что родители здесь ни при чем.

– Тогда что? Ни травм детства, ни сложных отношений… Должна же быть причина такого… выбора. – Судя по тону, Мари не из праздного интереса спрашивала. К концу вечера она намеревалась либо переубедить Элю, либо последовать ее примеру.

– Песня, – усмехнулась та, наблюдая за реакцией на свой ответ. – Все дело в песне. Вы чай-то пейте – история долгая.

Полуулыбка на губах Эли теперь уже не пропадала. Правда порой бывает слишком похожа на ложь, чтобы произносить ее с серьезным выражением лица.

– Когда-то в школе мне нравился парень. Мне было… лет пятнадцать? Когда там любовь становится смыслом жизни и все такое? И вот он любил группу «Триада». Ну и я тоже полюбила эту группу, – Эля развела руками. – Нет, на самом деле спасибо ему огромное, группа-то хорошая. Но песня у них есть… «Утраченные иллюзии». Текст там… Слышали когда-нибудь?

Мари и Кирилл отрицательно замотали головами, и Эля зашарила руками по карманам в поисках телефона.

– Ох, сейчас по блютусу передам.

– В смысле по блютусу? – Кирилл сложил руки на груди.

Эля только собралась уколоть его, что он не так уж и молод, чтобы не понять шутку, как Кирилл ее удивил:

– Откуда на этом корыте блютус? По ИК-порту давай!

Они оба рассмеялись: приятно, когда твои шутки о возрасте подхватывают на лету, а не начинают бубнить, что «это только цифра в паспорте» и все такое.

– Что-то на пенсионерском, да? – уточнила Мари, чем вызвала новый приступ смеха.

Эля отметила, что эти двое не так уж и плохи, по крайней мере сейчас они на одной волне с ней.

– Так вот про песню. Сначала все красиво, любовь до конца жизни, метафоры и рифмы сложные. А потом начинается лютый треш – в рамках классических семейных ссор, где проходятся по всем грехам, подозрениям и родственникам, где желают смерти и чуть ли не дерутся. И вот он кричит: «Ненавижу», а потом: «И ты? Боже, дожили… Иди сюда, я люблю тебя». И вот я, пятнадцатилетняя, слушаю эту песню и понимаю, что так оно и бывает. Да, мои родители не такие, но мир вокруг-то – да. Фильмы, книжки… Я русскую литературу в школе проходила, а там же ну… – Эля втянула воздух сквозь зубы: так и рвалось наружу все нецензурное, что она знала, но русская литература и мат в одной фразе не должны встречаться. – Мрак один, в общем. И вот я все думала: такая она ваша любовь? Не хочу. Омерзение от человека этого – зачем?

– Но ты же сама говоришь, что родители твои не такие.

– Да, Мари, не такие. Раз уж мы вспомнили русскую литературу, то что-то там было про то, что «каждая семья несчастна по-своему».

Со стороны, наверное, Элина история выглядела глупо – и Мари, и Кирилл задумчиво молчали, позволяя чаю в чашках остывать. Но это была Элина правда: ей просто не хотелось грязи отношений, которая рано или поздно, но всегда появляется. Элеонора пододвинула к себе чашку, но передумала – давно она не говорила о своих взглядах и принципах, и теперь остановиться оказалось сложно.

– А еще же родственники эти все, друзья семьи, которые с детства твердят, что главное – выйти замуж. И всё, замуж сразу перестает хотеться. Зато хочется доказать, что нет, ребята, это не главное. А тебе снова: «У-у-у, ты не умеешь готовить! Кто тебя такую замуж возьмет?» А как же эта ваша любовь?

– Но ведь брак не всегда равно любовь, – отозвался Кирилл, и что-то в его голосе говорило, что знает он это не понаслышке.

– Так вот мне, той пятнадцатилетней идиотке, хотелось, чтобы только равно и никак иначе. А зачем тогда? И как готовка может помешать любви? И тогда я просто на все это забила. Любовь – страдания и хтонь, брак – бытовуха и выбор, ведь тебя должны взять замуж, словно ты товар на полке. Нафига оно мне надо?

– И сразу жить хорошо стало? – усмехнулся Кирилл.

– Тебе удалось по-настоящему забить? – Мари задавала более актуальные вопросы.

– Знаете этот феномен, когда ты говоришь «Я никогда не…» и вот это сразу же тебя настигает, из-за угла выруливает?

– Значит, и тебя настигло? – Кирилл приподнял подбородок, рефлекторно радуясь своей победе. Очень зря.

– Нет. То ли вселенная меня так любит, то ли ей абсолютно на меня плевать, но за все эти годы я ни разу так и не влюбилась.

– Вообще? – Эля не могла понять, чего больше было в вопросе Мари: удивления или страха.

– Ну… Были, конечно, всякие увлечения-развлечения, ничего серьезного. Но самое классное, что мне реально хорошо так. Не потому, что я хочу кому-то что-то доказать, не потому, что назло и поперек. Мне классно. Вскрыться не хочется, понимаешь?

Последнюю фразу Эля адресовала лично Мари. Та не отвела взгляд, только отблески лампочек задрожали в наполненных слезами глазах.

– Понимаю. Мне тоже не хочется. Это больно, конечно, но точно не стоит того.

Эля улыбнулась впервые за вечер без надменности или хитрости, а открыто и даже немного благодарно. Мари услышала ее и поняла, они с Киром не пытались ее переубедить или высмеять. Что ж, попытка подправить карму удалась на славу. Кстати, о Славе – давненько она не заезжала к нему по-дружески.

– А вот теперь я точно пойду. Ты, – она повернулась к Мари всем корпусом, и та села ровно, словно школьница перед учителем, – больше не плачь. Или поплачь, но не тони в этом долго. И заходи в офис в рабочее время – обсудим возможность стажировки.

– Правда? – Мари, словно светлячок в ночи, засияла сквозь сумрак своего разбитого сердца.

– Честное пионер… пенсионерское, – Эля вернула шутку. – А ты проводи меня до двери.

Снова никаких вопросов и ожиданий – Кирилл последовал за Элей в прихожую, словно был обязан исполнять любую ее прихоть до конца жизни.

– Не знаю, как вы вообще встретились, но спасибо, что не оставила ее.

Эля хотела съязвить, но в последний момент передумала: слишком уж спокойно-милым и располагающим к себе выглядел Кирилл.

– Ей повезло с тобой. Я знаю, что такое хороший брат. Не испорти все.

Эля подмигнула, завязала пальто, которое помог надеть Кирилл и собиралась выходить, когда он почти тем же движением, что и той ночью, остановил ее. Разочарование успело промелькнуть где-то в районе желудка: поцелуи сейчас явно были лишними.

– «Утраченные иллюзии» – это не «Триада», это вроде сольник Нигатива.

– Уел, – на улыбке. – Один – один.

В этот раз, спускаясь к такси, Эля решила не давать себе никаких обещаний. Не потому, что хотела вернуться в этот дом, а потому, что явно сглазила и вселенная наконец услышала ее, подбросив на пути именно то, от чего она открещивалась.

И чш-ш-ш… ни слова о любви!

© Нигатив – Утраченные иллюзии

8

тёмыч

На разрыв аорты, не прирастай ко мне и главный удар

– Тёмыч, тут пару ситуаций нужно разрулить…

Конечно, куда же без него. И дело не в том, что он – совладелец сервиса доставки. Вернее, не только в этом. Там, где другие уходили в ругань, Тёмыч умело выруливал в диалог, где другие терялись – отстаивал свои идеи и суждения. Ну и дожимал, если нужно, что в отношениях, что в работе – единый путь.

– Серый, давай как-то сам. Не маленький – разберешься. Я в отпуске.

– Надолго? – Голос друга сочился усталостью и разочарованием. У него своих задач, конечно, выше крыши, и внезапно взваливать на себя и функционал Тёмыча – та еще радость. Вот только сам Тёмыч сейчас вряд ли бы оказался полезен, скорее наоборот. Но вдаваться в подробности, убеждать Серого, что отпуск и правда нужен, – некогда и незачем. Так что Тёмыч лихо сбросил звонок, не обозначив никаких конкретных сроков. Он не знал, правда не знал, когда его жизнь вернется в приемлемые для работы берега.

Тёмыч в целом не намеревался выныривать из своего забытья, но мешали сразу два обстоятельства: родители собрались приехать на день рождения Белки и студия «Джем» готовилась к большому концерту учеников. Первое добавляло суеты и напряженности в родовом гнезде, где он осел, не имея никакого желания пока возвращаться в их с Варей квартиру. Второе же включало внутренний мотор: он давно уже подвизался в организаторы этого концерта, а студию подвести Тёмыч не мог. Там ведь Варя… Ее он уже подводил – святого из себя он никогда не строил. Они оба ошибались. Но в отношениях редко бывает все ровно, точно уж не у них. Нужно просто вернуть все на места: усилия – в творчество, команду – в общее дело, Варю – в свою жизнь. Тёмыч представить себе не мог, что это расставание – навсегда. Он злился, болел, ненавидел, но все оттого, что любил Варю до безумия. И она его любит – в этом он тоже не сомневался. Просто драма – их стиль жизни. На разрыв аорты и в лучших традициях шекспировских трагедий. Тёмычу просто нужно было сделать несколько звонков, принять душ и выбросить свое тело в пропитанный наступающей весной двор.

* * *

– Тёмыч, так мы едем? Там уже движ полным ходом, давай решай что-то! – Макс от нетерпения тараторил на том конце мнимого провода. На фоне кто-то издевался над электрогитарой, и Тёмыч недовольно поморщился.

– Давайте у Центрального через час. У меня есть офигенная идея для подарка!

– Круть, сейчас всем скину сообщение. Давай!

Варя по-кошачьи потянулась на кровати, едва он вернулся в комнату. Она лежала в сиреневой теплой пижаме с единорогами и при этом все равно умудрялась транслировать игривость взглядом, медленными движениями тела, призрачной полуулыбкой.

– Я думала, ты чай принесешь и мы уляжемся наконец фильм смотреть.

– Мне нужно отъехать.

Магия тут же рассеялась: Варя подобралась, оторвала голову от подушки и с вызовом посмотрела на Тёмыча:

– Куда? Мы же вместе хотели побыть.

– У одного товарища сегодня день рождения – нам с ребятами нужно подъехать поздравить его. Я стопудово уверен, что такой контакт нам очень пригодится!

Тёмыч уже вытаскивал из шкафа свитшот, прокручивая в голове весь план действий. В подземном торговом центре у него как раз был знакомый кент по редким пластинкам и книгам, а именинник – ценитель музыки и эксклюзивности. Цену можно сбить частичным бартером: Тёмыч – как золотая рыбка – всегда мог пригодиться.

– Ну раз это так важно, – Варя недовольно выделила последние два слова, – то поехали, ладно!

– Я сказал, что нам с ребятами нужно подъехать, а не с тобой. – Его голос звучал спокойно и уверенно. Тёмыч не понимал, чего это Варя подорвалась ехать, когда он ее не звал и даже не предлагал ей об этом подумать.

– Значит, я – лишняя?

– Варёнка, не начинай. Это мои дела, тебе там вообще делать нечего.

– То есть тусовка с кучей людей – это твои дела? А я не подхожу под дресс-код или что?

Сиреневая пижама выглядела чужеродно: на Тёмыча смотрела злая серьезная женщина, готовая то ли выцарапать ему кадык, то ли устроить апокалипсис в одной отдельно взятой квартире. Варя заправила за ухо мешающую прядь волос – скулы заострились, челюсти сжались в попытке не выпустить наружу все отвратительные фразы, за которые потом будет стыдно.

– Ревнуешь? – Тёмыч попытался перевести все в игривую шутку, но тотально промахнулся.

– Чувствую себя домашним питомцем, – выплюнула Варя. – Удобно порой побыть вместе, но вне дома ты свободен и крут, да?

Казалось, еще мгновение – и от эмоций начнет моргать электричество. Тёмыч вздохнул и приблизился к Варе. Если бы взглядом можно было ударить, он бы сейчас уехал на скорой с тяжкими телесными. Внутри зудело неприятное раздражение. В чем проблема просто принять его решение как данность?

– Мы едем в закрытый клуб – это точно не место для хороших девочек, Варь. Тебе там не понравится.

– Как благородно!

– Да прекрати ты! – Держаться не выходило, и в голосе Тёмыча проскальзывали истерические нотки. – Я еду, потому что нужно поздравить человека. Если бы я хотел гулять от тебя, то уж позаботился бы о конспирации.

– А, ну спасибо, что предупредил! Иди ты куда хочешь, только ночуй там со своими плохими девочками – такой же у тебя вечер планируется?

– Варя, чего ты от меня хочешь?! Займи себя чем-нибудь, друзей уже найди! Я не твоя собственность и не собираюсь отпрашиваться, если мне куда-то нужно!

– Пошел ты! Я тоже не собираюсь спрашивать, как и с кем проводить время! Мы ведь свободные люди!

Что-то в ее словах, в том, как она их слегка растягивала, наталкивало на отвратительные мысли. Тёмыч не уловил, как волна ярости хлестнула по лицу, выключила мозг, и в следующий момент дверь в комнату уже висела на одной петле, печально косясь в сторону.

– Придурок. – Варя жалась к стене то ли в ужасе, то ли в отвращении. Тёмыч предположил, что все и сразу. – Я тебя предупреждаю: выйдешь из квартиры – и можешь не возвращаться!

– Ну ты правда надеялась, что угрозами заставишь меня подчиниться? Я не твой тряпичный муж, Варя, чтобы держаться за юбку и махать хвостиком!

Куртку Тёмыч надевал уже в подъезде. Ни одна любовь – даже такая, как у него случилась к Варе, – не отнимет его свободу. У него дела, друзья, творчество и просто своя жизнь – отношения не должны этого менять, просто добавляется еще один человек и в графике появляются совместные планы. Но он – не придаток и не половинка, чтобы везде и всюду быть с Варей, заменяя в привычном расписании все «я» на «мы».

* * *

Тёмыч заехал за вещами в ту самую квартиру, где они жили с Варей. Пока не было матери с отцом, он вполне мог пососедствовать с Белкой в родовом гнезде, но с этим жильем тоже стоило как-то разобраться. Вернуться пока не тянуло: здесь каждый миллиметр покоился под ворохом воспоминаний – Тёмыч не настолько мазохист. Но и разорвать договор аренды он не мог – это означало признать, что Варя ушла насовсем. Так что Тёмыч сидел на маленькой кухоньке, рассматривая ту самую дверь – она висела ровно, словно ни скандала, ни его ярости не случилось. Но они были – как и новый виток раздражения и недомолвок.

* * *

Спать домой Тёмыч, конечно, не приехал. Сначала они тусили в клубе, потом поехали к имениннику в пригород продолжать веселье. Варя была непривычно молчалива: в хорошие дни она просто интересовалась тем, как там Тёмыч, и присылала пикантные фото, в плохие – разряжала батарею упреками и угрозами. Но в этот вечер она предпочла игнор, и спустя время Тёмыч, погрузившись в измененную реальность тусовки, забил на висящую над душой проблему.

Утром, которое у обычных людей именовалось обедом, Тёмыч остановился у двери, провел руками по разлохмаченным волосам и очень удивился, когда ключ вошел в замочную скважину без препятствий. Варя готовила грибной суп на кухне, что-то тихо мурлыкала под нос, и вчерашний вечер размывался клубами наваристого пара.

– Прости, телефон разрядился. – Тёмыч не нашел ничего лучше, чем сделать вид, что все в порядке.

– Бывает, – бросила Варя через плечо. – Суп скоро будет готов, можешь пока в душ сходить.

Никаких упреков, злости, даже раздражения она не излучала. Они, конечно, быстро мирились и отходили от вспышек гнева, но проблема была как раз в том, что акта примирения не случилось. Они словно отвлеклись на рекламную паузу в их отношениях, а затем вернулись в эфир, продолжив с самой удачной точки. Тёмыч стоял под душем, физически ощущая, как способность мыслить возвращается в его загулявшую голову. Что-то явно было не так, что-то он упускал из виду. Вряд ли Варя решила спустить на тормозах такую ссору. Если бы она поняла, что не права, она постаралась бы загладить вину, порадовать его, вскружить голову своей красотой и страстью. Злись она на Тёмыча до сих пор, он вернулся бы домой на пепелище. Но все было непривычно нормально: ее тон, домашний обед, порядок в доме…

– Дверь! – рявкнул Тёмыч, выключая воду. Ему хватило минуты, чтобы одеться и выбежать на кухню. За ним тянулась дорожка мокрых следов. – Кто починил дверь?

Варя медленно опустила ложку на стол, развернулась на носочках к Тёмычу. Она тянула время, наслаждаясь его злостью и смакуя вкус правильно приготовленной мести. Тёмыч слишком хорошо узнал Варю за это время – ее повадки и уловки, – чтобы не предугадать ответ.

– Витя заходил, – почти пропела она, складывая руки на груди.

– Ты позвала бывшего мужа починить дверь в нашей квартире?!

– Ну, ты бы подождал, пока она отвалится полностью, а потом подпер бы ею мусорку во дворе. А мой тряпичный – как ты выразился – муж очень рукастый.

Кулаки сжались сами собой – Тёмыч знал, что Варя нарочно выбирает такие формулировки, опускает слово «бывший», да и позвала она Витю не ради двери, а чтобы позлить, ударить побольнее. Мол, пока у тебя там своя жизнь, я проведу время с ручным псом, словно вернусь от тебя в привычные семейные будни.

– Не смей так больше делать. – Тихий голос, нажим и тяжелые, падающие булыжниками под ноги слова. Сократить дистанцию, крепко схватить тонкую шею сзади, чтобы смотрела прямо ему в глаза, доказать свои права ожесточенным поцелуем.

Их внезапная близость была громкой, жесткой, не имеющей и толики нежности. Словно необработанное дерево, она оставляла занозы в памяти, измеряя кругами похоти нерешенные вопросы. Суп вскипел и пролился белесой пеной на газовую конфорку, потушив огонь. Варя резко отпрянула – перекрыть газ – и тут же потухла животная страсть борьбы за первенство.

– Вытри пол. – Тихая просьба. Варя неторопливо поправляла домашнюю футболку, связывала волосы в крохотный хвост на затылке и рассеянно смотрела в кастрюлю с супом. – Не оставляй меня больше.

– Не прирастай ко мне, Варёнка.

* * *

Выходит, только Тёмыч и не исполнил тот уговор. Он еще не раз ее оставлял – одну, в слезах или истерике. Варя же не приросла. По крайней мере к нему. Дверь в комнату аккуратно висела на двух петлях: Тёмычу не дали возможности починить ни ее, ни отношения.

На лестничной клетке зашлась соседская собака, и туман мыслей тут же рассеялся. Когда-то они с Варей придумывали, о чем сегодня скулит бедный питомец. То корм невкусный, то хозяин дурацкий сериал смотрит, то трава на улице лапы колет… Сейчас пес явно выл о побитом жизнью Тёмыче, которому пора уже было выезжать на собрание по отчетному концерту. Самое сложное в этом деле – встать со стула и выйти в мир, где его ждала встреча с Варей. Первая осознанная встреча после расставания, и Тёмыч понятия не имел, чем она обернется.

Холод на улице отрезвлял. Сложно страдать, когда в лицо летит колючий ледяной снегодождь, под ногами смесь из грязи, соли и втоптанных сугробов, а ветер явно ищет в каждом прохожем потерянную некогда Мэри Поппинс. Вещи поехали домой с курьером, а сам Тёмыч двигался в сторону клуба. В голове, как на большом экране рабочего стола, блоками передвигались заметки с идеями: устроить рекламный коллаб с клубом, пригласить своих друзей-музыкантов, сделать крутое видеоприглашение и полностью отснять отчетник… Его мозг снова работал на привычных частотах, и Тёмыч едва не подпрыгивал от нетерпения, чтобы все претворить в жизнь В голове уже рисовались картины, как мандраж и нервотрепка утихнут, заиграет музыка, мягкий полумрак окутает и зрителей, и выступающих – все это вновь сблизит их с Варей и…

– Ты больной?! – Водитель притормозившей машины орал на Тёмыча, растерянно озиравшегося по сторонам. Прохожие неодобрительно качали головой и косились в его сторону, машины сигналили внезапной пробке.

– Простите, виноват! – Тёмыч, сдаваясь на милость водителю, приподнял руки. Можно было, конечно, поорать, что это пешеходный переход и водитель обязан был остановиться, но Тёмыч признавал свою вину. Он, не посмотрев по сторонам, выскочил на дорогу под колеса едущей машины. Здравый смысл напрочь смыло мечтами о будущем – так бывает, когда чего-то очень хочешь.

Водитель зло сплюнул, выругался и вернулся в машину. Тёмыч поднял ворот пальто – шерстяное, классическое, оно грело, но уступало непробиваемым пуховикам в такую непогоду. Вот только куртки не выглядели так презентабельно, а то, что встречают по одежке, Тёмыч выучил давно, даром что ли у него сестра знаменитый дизайнер. Нет, он никогда не был нарочито стильным и модным, но и забивать на внешний вид себе не позволял: чтобы покорить собеседников своей харизмой, нужен был подходящий ему образ.

Мысли медленно возвращались к отчетнику студии и встрече с Варей. Что говорить, как себя вести? Словно ничего не произошло? Вряд ли Варя ответит радостью на приветственный поцелуй. Игнорировать? Тогда все его существо будет занято анализом того, как этот игнор работает: злит Варю, заставляет действовать самой или, наоборот, увеличивает разлом между ними. Вокруг робко поднималась метель, и внутри Тёмыча все точно так же закручивалось в узел, сплетались эмоции и мысли, словно кто-то нажал кнопку и запустил программу отката к заводским настройкам.

– Ого, Тёмочка, не знала, что ты придешь! – Варина, наверное, единственная подруга и коллега по студии Алёна встретила его у входа слегка растерянными объятиями. Про их разрыв, видимо, знали уже все, и Тёмыч из части огромной джемовой семьи тут же превратился в того-самого-бывшего.

– Отчетник на носу, Алёнка, как я мог не прийти. Тем более ребята со мной общались по всем вопросам площадки.

– Там уже Варя перехватила… – Алёна осеклась и стала искать, за что же зацепиться взглядом, чтобы не смотреть на Тёмыча.

– Понятно.

– Но ты все равно проходи давай! – засуетилась Алёна, отчаянно пытаясь выдать желаемое «все как раньше» за действительное «тебя и здесь уже заменили». От движений многочисленные браслеты на Алёниных руках шумели, раздражая чуть больше, чем следовало. Она неловко мотнула головой, чтобы скрыть лицо за челкой и не вплетенными в длинную косу волосами.

– Хорошо, что не добавила «раз уж пришел»!

Тёмыч стянул колючий шарф – его, кстати, Варя ему подарила, мол, такая расцветка и к пальто подойдет, и строгости образу добавит. Тёмыч думал, что удавка к его образу теперь подошла бы больше. Снег на волосах медленно превращался в прозрачные капли воды – Тёмыч глянул на себя в зеркало и попытался поправить прическу пятерней. Хотя бы прическу, раз больше ничего не удавалось, но и с ней оставались вопросы.

– Здарова-а-а!

К ресепшену студии вылетел Макс – Тёмыч устроил его преподавателем по клавишам пару месяцев назад, и тот практически прописался в «Джеме».

– Здорово, что здесь еще остались те, кто рад меня видеть. – Ухмылка вышла немного злая.

– Поверь, многие мечтают хотя бы услышать тебя! – Толстый намек на то, как сильно Тёмыч выключился из реальности.

– Вызвать приступ сожаления или чувство вины не получится.

– Может, получится выпить пива после этого? – Макс коротко глянул в сторону репетиционного зала.

– Все может быть, – глубокомысленно изрек Тёмыч, собираясь с силами, чтобы отправиться на собрание. – Или не может. Без понятия пока.

– Понял, принял.

Шум в студии нарастал: мелодии и разговоры вырывались из классов в коридор, расцветали оттенками смеха и благодарностей. Первая половина дня, забитая занятиями, подходила к концу – впереди три часа перерыва, которые сегодня были выделены на обсуждения и мозговой штурм. Ученики, знавшие Тёмыча, радостно его приветствовали, обнимали, спрашивали что-то о музыке и проектах… Белый шум визуализировался. Тёмыч отвечал, не вдумываясь в вопросы, тут же забывал имена и лица, едва они отступали на шаг. Он выискивал в этой скромной толпе хитринку распахнутых глаз, знакомый замедленный поворот головы, мягкий, но уверенный голос. Варя же его не ждала вовсе. Она резко остановилась, едва услышала смех Тёмыча, замерла настолько, что впору было проверять, дышит ли.

– Жду всех в зале на обсуждение, – разнеслось по студии перезвоном тревожных колоколов, и Варя тут же скрылась из виду в многокомнатном нутре студии.

– Я встречу ребят из клуба. – Алёна неловко похлопала Тёмыча по плечу.

Его замутило от жалости, с которой и она, и другие посвященные в чужую личную жизнь смотрели на него. Хотелось помыться, наорать на Варю и поцеловать ее – такой вот несбалансированный ответ организма.

– Ну что, кто в этот раз забудет включить микрофон на сцене?

Говорят, все комики – глубоко раненные люди, а смех и шутки – защитная реакция. Тёмыч облачался в шутливый тон, словно в броню, сверкал веселым прищуром из-за стекол очков, но среди смеха нет-нет да и проскакивал момент растерянной тишины.

Включиться удалось не сразу: Тёмыч подвисал, выпадал из диалога, собирался ненадолго, чтобы вбросить идею-другую, и снова путался взглядом в ресницах Вари. Она нарочито смотрела в сторону, не улыбалась на его шутки и лишь изредка обращала на него внимание, словно постоянно забывала, что Тёмыч в этой комнате. Видя ее такую – с неестественно прямой спиной, без ямочки на подбородке от улыбки, отгораживающуюся формальным общением, Тёмыч терял весь свой запал, всю яркость мышления и образность идей. Он – старый мотор, который глох посреди важной поездки, ведь его зажигание больше не срабатывало. Спроси кто, к чему они пришли в обсуждениях, о чем договорились, Тёмыч лишь неопределенно мотнул бы головой да отмахнулся, что все четко.

– Я соберу все сегодняшние идеи, перечень документов, что нужно подготовить. – Варя устало ерзала по стулу, разминая затекшую спину. – Алён, с тебя – таблица подготовки со всеми ответственными и сроками. Хочется, чтобы в этот раз все прошло без косяков. Полчаса перерыва на кофе – и возвращаемся в классы.

Перехватить юркнувшую в дверной проем Варю не удалось. Тёмыч пожал руки арт-директору и звукачу клуба, в котором они будут выступать, и решительно направился к кабинету, где столько всего когда-то происходило, что вечера не хватит вспомнить. Дверь не поддалась, но Тёмыч не привык так быстро сдаваться.

– Варя, открой, пожалуйста.

Никакого ответа. Шорохи в кабинете стихли, эмоции – затаились.

– Варя, я знаю, что ты там. Давай поговорим… Варёнка.

Резкий всхлип – Тёмыч расслышал – и снова затишье. Что двигало им больше – боль или злость, – неизвестно, но следующий раз он грохнул по двери куда сильнее.

– Варя, открой!

– Э-э-э, братишка, давай выйдем покурить. – Макс нарисовался буквально из ниоткуда, пятерней размазал длинную челку по лбу, так и не убрав волос с лица.

– Я не уйду, пока она не откроет. – Это уже почти рык. – Варя!

– Тёмыч, остынь! – Макс попытался перехватить его руку, занесенную над несчастной дверью, но Тёмыч с силой его оттолкнул. К общему шуму прибавился глухой удар тощей спины об стену.

– Варя! Открой эту долбаную дверь! Ты должна со мной поговорить! Хватит вести себя как тварь!

– Брат, ты перегибаешь уже! – Макс с напрочь отбитым чувством самосохранения снова оказался за спиной Тёмыча. – Давай ты успокоишься, и тогда вы поговорите там. Ты, блин, пугаешь всех, и Варю в том числе, ну, подуспокойся чуток…

– Да как же вы все меня достали! – Тёмыч с размаху ударил обеими ладонями в дверь. – Все что-то знают, как лучше, как надо, ждут чего-то… А тут вот – красотка! – даже объясниться не хочет, поговорить со мной! Полтора года вообще ничего, что ли, не значат? Я не понимаю!

– Перестань орать.

Как снег в декабре для коммунальщиков, распахнувшаяся дверь стала неожиданностью, хотя вроде бы все именно этого и ожидали. Варя – пружина, а не человек, взгляд исподлобья, шипение вместо голоса – в упор смотрела на Тёмыча, тяжело дыша. Тот покачнулся от потери опоры, от холода, которым несло от Вари, но на ногах устоял.

– Ты нормальный вообще? Это студия, а не место для разборок. Всем нужно знать о нашей личной жизни?

– Как будто никто не знает! Варь, да все же тут в курсе, смотрят как на дворнягу сбитую на меня, – Тёмыч указал рукой куда-то вдаль коридора, где остались все остальные участники встречи. Макс едва успел уклониться, чтобы не получить случайную оплеуху от разъяренного друга.

– Я хотя бы не орала матом на всю студию!

– Конечно, ты провела собрание – сразу в постели, да? Ты же так решаешь проблемы и делаешь выбор, да?

Пощечина больно обожгла кожу, задела дужку очков – они эпично упали на пол. Тёмыч глядел на них, не поднимая глаз на Варю. Макс быстро присел, поднял очки и вложил в руку окаменевшего друга.

– Уйди, – бросил Тёмыч, и без того жалея, что Макс стал свидетелем этой безобразной сцены.

– Ребят, может, вам сейчас…

– Макс, уйди, – с нажимом повторил Тёмыч, готовый выместить досаду и боль на нем – просто потому, что под руку подвернулся.

– Ладно-ладно, чего вы взбесились. – Макс удалялся спиной вперед, не отрывая взгляд от стоящих в дверном проеме людей. То ли он боялся, что они друг друга поубивают, то ли – что бросят чем-то ему вдогонку, но так жертвы в фильмах ужасов тщетно пытаются сбежать от монстра. В отличие от них, Максу удалось уйти невредимым.

– Прости, я перегнул. Я не думаю, что…

– Ты вообще не думаешь, Тём! Ни обо мне, ни о студии, ни о чем вообще, кроме себя! – Варя кричала сквозь стиснутые зубы, чтобы голос звучал зло, но не разлетался по зданию оповестительным ором. – Я впущу тебя, но не смей больше орать и оскорблять меня…

– Прости, Варёнка, я просто не знаю, как вести себя, когда ты рядом…

Щелчок замка – и они наедине в маленьком директорском кабинете Вари и Алёны. Грамоты и сертификаты на стенах, папки с бумагами, ноты, смешные фотографии и мягкие игрушки – ничего не изменилось с тех пор, как Тёмыч зависал здесь последний раз. Кем он был тогда? Парнем Вари, вечным бесплатным помощником, кем-то важным или так – очередным в списке?

– Зачем ты вообще пришел? – Напряжение откатывало, и Варя пропускала в тон нотки усталости и грусти.

– В смысле? Сегодня собрание, скоро отчетник – работы по горло!

– Да, – согласилась Варя. – У нас с Алёнкой. Я не уверена, что тебе стоит приходить на собрания, концерты и в студию. Я не вынесу еще одного скандала, как вот сейчас.

– Если бы ты не избегала меня, скандала бы не вышло! – Тёмыч стоял посреди кабинета, не зная, куда пристроить дрожащее изнутри тело.

– Ты все время кричишь на меня, обвиняешь… Думаешь, я захочу с тобой говорить? Пожалей меня, Тём, не приходи сюда больше…

– Пожалеть? Как ты меня, когда трахалась с другим? Интересная у тебя жалость.

– Ты все время сводишь разговор к этому, я не могу так!

– А к чему мне сводить, Варь?! Ты изменила мне, ушла, вернула кольцо без каких-либо внятных объяснений! Ты говорила, что любишь, и тут же сбегала к придурку этому! У меня не укладывается в голове! Как так можно?!

– Хватит! Перестань! Мне тоже тяжело все это…

Варя отвернулась от Тёмыча, пряча рыдания в ладони. Выносить ее слезы – мука, почти что пытка, но внутри уже вовсю бушевал шторм ненависти и отчаяния.

– Тебе тяжело? Тебе? Ты, блин, издеваешься?! – Тёмыч сделал шаг, и Варя инстинктивно сжалась.

– Ты никогда меня не слышал. И сейчас ты не понять что-то хочешь, а чтобы я извинилась, чтобы признала вину… Да, я виновата, прости меня! – Варя наконец вышла из-за стола, за которым словно пряталась весь разговор. – Вот так сложилось, Тём. Я не могла больше мириться с тем, что ты принимаешь меня во внимание, только если это тебе самому нужно…

– Я люблю тебя, Варь. И всегда любил, ты же знаешь это!

– Не знаю. Ты любил какую-то придуманную меня, которую нарисовал в голове. Или состояние любви, но, кажется, не меня…

– Нет, я люблю те-бя! Реально люблю, а не все то, что ты тут говоришь.

Расстояние между ними уменьшалось с каждой секундой. Варя словно осмелела или просто не могла больше выносить тяжесть вины, а Тёмыч мечтал только о том, чтобы снова ее поцеловать. Тонкая шея под пальцами отзывалась ритмом нарастающего бега крови по венам, запах – знакомый, отпечатавшийся в памяти навсегда – ударил в нос ароматом желания и страсти. И вот Тёмыч уже пробирался руками под свитер, скользил по коже, прижимал Варю к стене, целуя неистово каждый сантиметр. Это их язык любви – страсть, обладание, желание. Значит, все как прежде, все можно вернуть, пока на пол падала одежда, пока отрывистые стоны вырывались из горла, пока они желали друг друга вне рамок и приличий. В этот момент Тёмычу хотелось поджечь весь мир вокруг – он ничего не значил, кроме Вари вообще ничего не имело значения…

– Стой! – Слово вырвалось у Вари с тяжелым громким хрипом. – Остановись!

Она оттолкнула Тёмыча и прикрыла рукой голую грудь. Опираясь на стол, Варя воровато озиралась на окно.

– Что… случилось?

– Мы не должны… – Варя подцепила рукой свитер и натянула его прямо на голое тело. – Мы не вместе больше, Тём. Это просто эмоции и все такое…

Снова быстрый взгляд в сторону окна. Тёмыч уловил вспышку фар в послеобеденном сумраке и наконец догадался.

– Твой приехал, – усмехнулся он, застегивая джинсы. – Ты изменила со мной тому, с кем изменяла мне?

– Я никому не изменяла. – Варя лихорадочно приводила себя в порядок. – Это ошибка, с тобой вот все это… У-у-уходи. И не надо, прошу, приходить в студию, на отчетник. Ничего не надо. Все. Забудь меня, пожалуйста.

– Вот так все грязно и просто?

– Ты очень мне дорог, Тём, но дружить у нас не получится…

– Да нафиг мне с тобой дружить?! Я жениться на тебе хотел, дура!

– Ну, может, тогда тебе повезло, что не случилось, – Варя срывалась то в слезы, то в истерические смешки. – Ничего не было и не будет больше. Уходи.

Не дав ему сказать в ответ ни слова, она судорожно открыла замок, едва не сломав его, и выбежала в коридор. Тёмыч вертел головой по сторонам, но не мог ни на чем сконцентрироваться. Он то ли искал ответ, как жить дальше, то ли пытался сохранить все мелочи в памяти… Эта встреча ничего не разъяснила, не сделала проще, не принесла надежду. Теперь он сомневался, любила ли Варя его вообще когда-нибудь? А что тогда случилось с ними вот в этом кабинете?

– Варя? – Новый парень любви всей жизни Тёмыча стоял на пороге. Обычный такой, непримечательный менеджер какой-то иностранной фирмы – ни огня в глазах, ни стремлений, ни-че-го, что было в нем самом. – О, здравствуй…

Он явно не ожидал увидеть Тёмыча здесь. Взъерошенного, раскрасневшегося Тёмыча. По виду которого легко прочесть, что у него был секс. Ну или почти был. Тёмыч растянул губы в язвительной улыбке.

– И тебе не хворать! – Он подошел вплотную к незваному гостю. – Ты в следующий раз так рано не приезжай – мне нужно больше времени, чтобы закончить. Просто уточни у Вари: она знает сколько.

Удар пришелся ровно в ту скулу, которую недавно задело пощечиной. Тёмыч ударил в ответ, затем еще раз. По коридору, где они оказались, колотящие друг друга, уже бежали Макс, Варя и еще пара ребят, чтобы разнять драку. Тёмыч не сопротивлялся – главный удар он нанес не кулаками. Ему необходимо было физически заглушить желание выть – поэтому он подставлялся под удары, пока Макс не оттащил его в сторону.

– Еще раз увижу тебя здесь, – Варя тыльной стороной ладони вытирала слезы, – вызову милицию. Не приходи больше никогда.

– Потому что в следующий раз ты сразу раздвинешь ноги, без прелюдий?

Пока все держали Вариного парня, Макс волок по коридору Тёмыча к выходу. Уже на улице, когда мороз пробрался под одежду и обжег рассеченную кожу, Тёмыч перестал ухмыляться. Он ненавидел себя за каждую сказанную фразу, за то, что не дожал, не вернул Варю, а лишь усугубил ситуацию. Упоение над уязвленным противником утихало – в итоге она сейчас там, с ним, стирает с его лица кровь и признается в любви. А Тёмыч стоит один на улице, разглядывая сбитые саднящие костяшки.

– Братишка, ты бываешь таким придурком! – Макс вынес пальто и шарф, протянул примятую пачку сигарет. – Езжай домой. Я на днях заскочу к тебе. И прекращай вести себя вот так, ладно?

Макс покрутил сигареты и, видимо, передумав курить с другом, скрылся в здании студии. Тёмыч надел пальто, потянулся за шарфом, но так и не забрал его с лавки. Ощущая внезапную брезгливость и обезоруживающую тоску, Тёмыч побрел по заснеженной дороге, оставив Варин подарок у входа в студию, которая когда-то свела их. И сломала к черту ему жизнь.

Ты так хотела, чтобы посвятил тебе свой рэп,

Надеюсь, тебе нравится!

И твоему новому парню (кстати, кто он там?)

© Anacondaz – Твоему новому парню

9

белка

Потерялась, быть Белкой и костью в горле

– Мелочь, ты там потерялась?

Эля, как всегда, подобрала самое верное определение, вот только никто, кроме Белки, даже не догадывался об этом. Она и правда потерялась и никак не могла найтись. Только не в кладовке, о которой говорила Эля, а в своей жизни. Всю неделю Белка дергалась от каждого звонка, от каждого входящего в шоурум – все казалось, что это Змей. И точно не за костюмом, а чтобы в глаза ей посмотреть. Не стыдно ли Белочке? А ей стыдно, ей очень стыдно. Белке казалось, что все вокруг знают, как она сидит на полу в ресторане и флиртует с незнакомым мужчиной напропалую, а у нее же – Мишка. Ничего криминального по большому счету, вот только эти разговоры оказались чем-то интимным. Это сродни тому, как ты позволяешь человеку вести тебя с закрытыми глазами – чужому не доверишься. Она – доверилась, а значит, Змей совсем уж не чужой. Пара бесед – такой вздор! Только этот вздор цеплялся маленькими крючками под кожу, въедался, поглощал. Белка не могла не думать о Змее, но сейчас, когда в доме собралась вся семья на ее день рождения, когда Мишка приехал с цветами – такой родной, хороший, свой, – она клялась себе не возвращаться к этому вздору больше никогда.

– Есть немного! – весело крикнула Белка из кладовой.

– Помощь нужна?

– Нет, Эль, через минуту буду.

Белка попыталась сконцентрироваться на бесконечных полках с мамиными припасами. За чем именно она сюда пришла? За огурцами для салата? За консервированным салатом? Или за столом ждали настойку? А может, Изабелла Стрельцова просто искала возможность побыть Белкой в этот праздничный вечер, потому как привычная хорошесть трещала по швам и расползалась уродливыми клочьями прямо на глазах?

– Ты тут торт праздничный в одно лицо хомячишь или что? – Эля все же присоединилась к сестре в кладовой.

– Да я зашла, а меня тут поздравлять начали…

– Банки? – Эля указала рукой на полки, даже нарочито поозиралась по сторонам, чтобы найти поздравителей. – Говорила я маме, что настойку она передержала: уносит только так.

– Да хватит тебе! Позвонила клиентка поздравить, вот я и задержалась. Ничего особенного. Что там мама просила принести – из головы вылетело совсем!

Элина рука медленно потянулась к маринованным патиссонам, хотя взгляд ни на секунду не отрывался от Белки.

– Точно! – Та ударила себя по лбу рукой и тут же поморщилась: забыла про кольцо. – День рождения – такой суетной праздник, честное слово. Спасибо, Эль, я что-то совсем замоталась.

– Ага.

Нервная улыбка в ответ и банка с патиссонами в руках – так Белка сбега́ла от сестры, которая вела себя странно. Ни подколки в ответ, ни язвительного напоминания, что ей всего двадцать пять – поэтому для нее это все еще праздник, в отличие от Эли. Что-то в этом дне шло наперекосяк, и Белка никак не могла удержать пошатнувшийся мир на своих хрупких плечах.

– Ну наконец-то! – Мама выхватила у нее банку. – Нельзя так надолго оставлять гостей, даже если это твоя семья. Артемий сегодня один, да и мы всего на пару дней вернулись, потому что у папы много работы. А ты где-то пропала, Изабелла, словно на другой конец города ездила.

– Прости, мам.

– Ее отвлекли звонком – поздравляли довольные клиенты! – Эля вовремя подоспела, чтобы поделиться ложью, которую ей скормила Белка.

– Ладно, чего это я! Ты сегодня именинница, дочка, так что я прощаю тебе нерасторопность.

Белка хотела было поблагодарить маму, но вовремя задумалась: а за что? За то, что ей прощают задержку в пару минут в честь дня рождения? Трещины в идеальности прощают? Праздничное платье тут же стало неуютным и колким, словно она расшила его изнутри дешевыми пайетками. Белка развернулась, чтобы уйти из кухни к гостям, но столкнулась с Элей.

– Ты телефон забыла, мелочь, – тихо проговорила она.

Белка судорожно пыталась вспомнить, в какой момент выпустила его из рук.

– Когда в кладовку уходила, оставила тут на столе – я перехватила, чтобы мама не заметила.

Конечно, сестра знала, что Белка соврала. Еще и прикрыла, и даже вид сделала, что поверила, освобождая ее от неловких объяснений и стыдливо залитых краснотой щек. Белка взглядом поблагодарила Элю и поспешила в гостиную, где Мишка развлекал отца и побитый при перевозке манекен, который раньше именовался ее братом Тёмычем.

– Куда вы все запропастились? – Отец уже немного выпил, подобрел и отошел от привычной роли главы семьи и важного по жизни человека. – Давайте уже нормально посидим. Тебе двадцать пять, должен быть шикарный вечер в ресторане с кучей друзей…

– Для этого у нас будет свадьба, пап! – Белка под столом сжала руку Мишки. – А тут вы приехали, так что я рада тихому семейному застолью.

– А где Варя, Артемий? – поинтересовался отец.

Мишка закашлялся, маскируя просьбу отпустить его пальцы – Белка не рассчитала силу на последнем вопросе отца. В комнату как раз вернулись мама и Эля – последняя тут же подлетела к брату, села рядом, чтобы и того спасать и прикрывать.

– Да, мне тоже интересно. Хорошая девочка такая, тихая, спокойная! Вы так вместе смотритесь красиво, Артемий!

– Ее не будет, мам, – выдавил из себя Тёмыч, глядя куда-то в пространство между людьми за столом.

– Она заболела, – ввернула Эля, пока брат не рассказал все как есть. Иначе юбилей Белки превратился бы в слезные причитания, порицания Вари и еще бог знает во что.

– Омикрон словила, бедняга, – подхватила Белка и получила сразу два взгляда: благодарный от Эли и тяжелый вопросительный от Тёмыча. – Видимо, где-то в студии подхватила. Артемий поэтому здесь со мной пока живет, чтобы не заразиться.

– Бедная девочка! Ты ей передавай наши пожелания скорее выздороветь. – Мама погладила Тёмыча по плечу, словно это он болел и нуждался в заботе. – Мы, видимо, с ней и не пересечемся: завтра утренним самолетом уже улетаем.

– Обязательно передам, – снова «воодушевленно» отозвался брат. – Не увидитесь точно в этот раз.

– Смотри не упусти такую невесту!

Тёмыч подорвался из-за стола. Родители в непонимании проводили его взглядом, а затем вопросительно уставились на них с Элей.

– Тёмыча, что ли, не знаете? – Эля даже не пыталась играть в родительскую игру с правильными формами имен и рамками приличия. – У него трагедия: девушка болеет, видеться не могут, помочь он тоже не в силах – все! Атас, караул, хавайся ў бульбу – накрывайся буракамi!

– Элеонора, – возвела мама взгляд к небу, – откуда у тебя вот это все лезет?

– Да что такого? – внезапно для самой себя вступилась Белка. – Смешная же фраза, бабушкина. Зато четко передает ситуацию, мам.

– Неприлично так прыгать с языка на язык, тем более вставлять разговорные деревенские обороты в речь за культурным столом.

– Верунь, оставь ты их сегодня. Михаил уже свой, чужих нет, пусть расслабятся разок! – Отец не меньше Белки удивлял своими высказываниями.

– А потом мы краснеть будем. Хватит того, что Элеонора ведет разгульную жизнь – я все жду, когда это ребячество закончится!

– Я пока подписку отменять не собиралась – не ждите! – Эля отсалютовала бокалом родителям, осушила его залпом и удалилась из гостиной. Белка полагала – курить на задний двор вслед за Тёмычем. Отвратительное дежавю накатило волной, сдержать которую не удалось.

– А нам обязательно каждый раз гнобить Элю? Она нормально живет, как и все мы. – Белка снова нащупала под столом руку Мишки, чтобы найти хоть какую-то опору в этом открытом океане непонимания. – Что за гонка у нас, мам? Все идеально, чинно, напоказ! Да мир сто раз поменялся уже, жизнь – другая, и мы тоже другие.

– Это все Элеонора вам голову задурила! – Мама бросила на стол салфетку и встала из-за стола. – Ты никогда не была такой, Изабелла. И Артемий довольно приличный молодой человек.

Белка могла много рассказать о приличности Тёмыча. Или о том, какой на самом деле она была. Вот только бессмысленность бунта на корабле усталостью окутывала всю комнату разом.

– Не расстраивайте маму, – подвел итог отец. – Михаил, как дела с ремонтом в квартире? Нормальные подрядчики, что я посоветовал?

В прежние времена Белка бросилась бы извиняться перед мамой, одергивать сестру и брата, но сегодня она просто положила себе еще порцию салата и отключилась от беседы Мишки с отцом. Хотелось, конечно, есть этот салат в випке Гаткиного ресторана, сидеть спиной к стене и задавать дурацкие вопросы Змею. Чтобы не штопать свою нормальность грубыми алыми нитками, видными за километр.

– Опять курили? – Мама недовольно смотрела на Элю и Тёмыча, вернувшихся с улицы.

– Это я, – глухо ответил брат. – Эля рядом стояла.

Папа захохотал, грозя Элеоноре пальцем, пока мама пыталась хоть чем-то накормить едва ожившего Тёмыча. Что они там делали на улице, о чем говорили – Белка понятия не имела, но брат хоть немного начал подавать признаки жизни. Или даже много: взял свой бокал, чинно встал и приготовился говорить тост:

– Белка! Ты скоро сменишь фамилию, статус, документы все поменяешь… Так вот я желаю тебе – не сменить в процессе себя. Оставайся Белкой, даже когда больше не будешь Стрельцовой! С днем рождения!

Он сам чокнулся о бокал Белки, выпил все одним махом и, не дожидаясь остальных, сел обратно за стол. Знал бы только Тёмыч, как точно он попал в корень сомнений последних дней, как больно отозвался его тост в бесконечных метаниях. Конечно, Белка понимала, что говорил он о себе, – по лицам Мишки и Эли читалось, что они тоже уловили настоящий смысл, – но так порой бывает, что сказанное о себе становится триггером для другого.

– Кстати, как подготовка к свадьбе? – Мама снова вернула внимание к тому, что ее волновало. Всего ничего они с отцом пробудут дома: нужно было проконтролировать все вопросы.

– Агата всем занимается – мы только направляем ее и выбираем из найденных ею вариантов. – Мишка принял огонь на себя. Белка была ему крайне благодарна: за эти пару часов она устала так сильно, что уже никакого праздничного настроения или желания говорить у себя не наблюдала.

– Может, стоило нанять профессионала?

– Мама, все в порядке. За помощь – спасибо, но со всеми нюансами мы разберемся сами. Это наш с Мишкой день, он в первую очередь должен понравиться нам. Гатка – отличный организатор, правда.

– Вам, конечно, все должно нравиться. Но нельзя забывать, что скажут люди: все должно выглядеть на уровне, торжественно и прилично.

– Бурлеск и стриптизеров отменяем, получается? – как ни в чем не бывало поинтересовалась Эля, чтобы позлить маму.

– Все, хватит о свадьбе! Мы и так живем в постоянной подготовке – можно я хотя бы на свой день рождения отдохну? Где торт вообще? Я желание хочу загадывать!

– Сейчас все будет! – Мишка поцеловал ее в щеку и жестами усадил маму обратно за стол. – Эля, на тебе съемка. Дайте мне две минуты.

В приглушенном свете гостиной все кричали: «С днем рождения!» – пока Белка задувала праздничные свечи на потрясающе красивом торте, который Мишка специально заказал. Он улыбался так счастливо и трогательно вытирал ей нос от крема. Родители выглядели довольными, даже Эля с Тёмычем как-то прониклись атмосферой праздника.

А внутри билось лишь одно желание: узнать, каково это – по-настоящему быть Белкой.

* * *

Все утро Белка занимала себя делами. Она уехала пораньше, чтобы не сталкиваться ни с родителями, ни с Элей и Тёмычем. Но в первую очередь она бежала от Мишки, который остался ночевать. Весь вчерашний вечер казался искусственным и нелепым. Но, главное, Белка мысленно все возвращалась и возвращалась в «О май Гат!», хотя и пообещала себе не встречаться больше со Змеем. С одной стороны, не было ничего криминального в этих разговорах, даже с учетом того, что случайный незнакомец стал в ее голове «этим мужчиной» и даже «ее Змеем». А с другой… Вчерашний праздник отлично показал, что ей никогда не стать Белкой из Гаткиной випки. Она всегда будет Изабеллой, которой настойчиво желали оставаться такой же замечательной дочкой и невестой. Разве что брат с сестрой начали наконец замечать в ней другого человека, но, видимо, поздно.

Промаявшись полдня, Белка вызвала такси, проклиная себя на чем свет стоит, и рванула в «О май Гат!». Почему Гатка так по-дурацки назвала этот чертов ресторан? Вот она приедет и спросит – отличный повод. Хотя, конечно, повод был совсем другой. Тот, у которого приятный голос взрослого мужчины, тот, что называл ее на «вы» и провоцировал на самые странные откровения. Тот, что звал себя Змеем, но Белка чувствовала, что именно с ней он – Енот.

Випка, конечно, ее ждала. А ждал ли Змей? В прошлый раз она сбежала даже не попрощавшись, не назначив встречу. С чего она взяла, что он придет? И что пятница теперь – их день? Среда – день блюд от шефа, четверг – рыбный, а пятница – диалогов о животных через стену! Белка достала из сумки планшет, села у стены и открыла программу для рисования. Это всегда успокаивало: линия за линией из пустоты появляется новый образ, в котором любую ошибку можно стереть. Ее саму, пришедшую сюда, стереть уже не удастся. Белка долго не могла решиться, но в конце концов все же произнесла знакомое:

– Вы есть?

И ничего. Дурацкие ожидания прозрачными каплями падали на планшет, и впервые Белке стало холодно в этой комнате.

– Вас все-таки нет.

– Вы мне или опять думаете вслух?

– Почему вы молчали? – Вопрос пришелся на всхлип, и Белка вытерла лицо рукавом.

– Вы запретили мне комментировать свои мысли – я боялся вас разозлить. – Пауза. – Вы там что, плачете?

Белка помотала головой, совсем забыв, что Змей ее не видит. Напряжение, усталость, страх и облегчение – все разом накрыло ее с головой и сдерживать себя – или хотя бы слезы – не получалось.

– Когда вы хамили, вы нравились мне больше, – голос Змея стал на полтона тише обычного, словно он не был уверен в том, что говорил. Или ему так же нелегко, как и Белке.

– Я вам не хамила, это вы вечно… Ой, я вам нравлюсь?

И почему услышать ответ на этот вопрос так важно? И страшно настолько, что Белка даже плакать перестала.

– Нет, вы меня жутко раздражаете.

– Это взаимно.

Конечно, Змей ответил именно так. А она сама смогла бы сказать правду? И какая она – ее правда? Жутко хотелось свернуться калачиком и как в тот роковой день улечься на пол. Но тогда Змея будет плохо слышно, а ведь именно за его голосом она и пришла.

– У вас друзей, наверное, нет, – беззлобно заметила она.

– Конечно, – он тут же включился. – Я старый, одинокий, больной эгоист, и меня никто не любит.

– Немудрено. Но ведь для кого-то же вы – Енот.

– Опять енот, – вздохнул Змей, явно жалея, что однажды упомянул бедного зверька.

– Без него никак. – Белка наконец смогла успокоиться. Она съехала вниз по стене, почти улеглась на пол, но так, чтобы лопатками упираться в стену и быть наравне со Змеем. – Вы опять сбили меня с мысли!

– Снова я виноват?

– Вы всегда виноваты – смиритесь. Так почему вы вот так с друзьями не разговариваете?

– Они бы… С чего вы взяли, что не разговариваю? – Змей так неловко спохватился, словно готов был выпустить поводья контроля из рук, но что-то его остановило.

– Если бы могли, мы бы не проводили третью пятницу вот так, товарищ Змей.

– По себе судите?

Конечно, по себе. Белка не сказала это вслух: им обоим все понятно друг о друге. Почти все.

– Вы счастливы? – Она и сама не могла понять, почему именно этот вопрос. Счастье – эфемерно, его сложно описать словами. Но ей так хотелось услышать отрицание и поверить, что она могла бы изменить его ответ одним своим присутствием.

– Да. – Просто и без промедлений. Змей не врал, но что он тогда забыл здесь? – А вы?

А Белка не собиралась отвечать. Потому что не знала ответа.

– Зачем вы приходите?

– А вы, Белка? Мы вроде как уже обсуждали этот вопрос.

– Я рисую. Здесь спокойно и ничего не отвлекает.

«Кроме вас. И мыслей о вас. И вашего голоса».

– Что вы рисуете? – Интерес в его голосе согревал, но Белка не стала увиливать. Она сама начала этот разговор, она хотела признаться, раскрыть все карты перед Змеем.

– Эскиз… свадебного платья.

– На заказ?

– Себе.

Ну вот и все. Белка ждала разочарования в голосе Змея, может, даже порицаний и оскорблений, но он ответил тем же ровным голосом:

– Поздравляю. Вы любите своего жениха?

– Да.

Ответ прозвучал так же быстро и правдиво, как и его ответ о счастье. Что тогда было с ними не так? Белка все ждала, когда же он спросит, зачем он ей. И тогда она бы спросила без обиняков: а зачем ему – она?

– А вы мне, – ну конечно, она опять размышляла вслух! – костью в горле.

Это напоминало сцену из какого-нибудь фильма. И сейчас они оба поднимутся на ноги, выйдут из своих випок, встретятся взглядами, поцелуются и проживут долгую счастливую жизнь. Как глупо и как неправдоподобно.

Тело затекло, но Белка боялась пошевелиться. Она снова включила лишь часть освещения, поэтому серый полумрак убаюкивал, добавлял защищенности, которой так не хватало. Белка словно голая сидела, выставляя напоказ свою хрупкость.

– Вам нравятся фильмы о любви?

– Нет.

– Зря. Встречаются прекрасные истории.

– Белка, прекрасные истории стоит проживать. Вы молоды, вы можете делать и пробовать что угодно!

– Что угодно? Я бы попробовала вас поцеловать – да не могу. А вот героиня в кино точно смогла бы.

– Вы хотите меня поцеловать?

Белка не могла разгадать, чего в его голосе больше – удивления или надежды. Или ей просто хотелось слышать последнее в вопросе Змея?

– Это я для примера сказала.

– Для примера вашей глупости?

– Для примера вашего хамства!

– Вы повторяетесь, Белка.

– А вы, товарищ Змей, злитесь, что я не хочу вас поцеловать.

– А вы не хотите?

– Я бы лучше поцеловала Енота.

Несколько минут они молчали.

– Эх, Белка…

Она услышала стук в дверь его випки. Слезы, которые удалось унять получасом ранее, снова подступили к уголкам глаз, и в носу зачесалось. Белка всхлипнула и зашептала, не надеясь, что ее услышат:

– Становитесь уже Енотом, товарищ Змей.

Голоса за стеной рассеяли атмосферу их разговора. Белка дотянулась до наушников, вставила их в уши и все-таки улеглась на пол. Она больше не придет сюда – в этот раз решение неоспоримое. Глупостей, что она натворила в стенах этой випки, хватит на всю жизнь. Ни Мишка, ни она сама, ни Змей не заслужили такого – неправильного, липкого, странного. Пора возвращаться к себе привычной.

Белка включила песню, что недавно услышала у Эли. Теперь можно было поплакать, не ожидая слов из-за стены. Ведь в ее голове звучал совсем другой, чужой голос, который пел о слишком знакомых вещах.

Случайная любовь – случайна навсегда.

© Свидание – Случайная любовь

10

эля

Мини-версия, рекламная акция и синдром тиндера

– А во сколько открывается кофейня возле дома?

– Ты уже пьешь кофе, Эль. Только не говори, что я настолько тебя вымотал ночью.

Элеонора медленно откинулась на спинку стула и запустила руку в волосы, освобождая шею от отросших щекочущих прядей.

– Славочка, свет души моей, тебе совсем не идет играть альфа-самца. Тем более мы друг друга слишком хорошо знаем, чтобы удивлять.

– Да уж, стоило догадаться, что ты обязательно опустишь меня с этой лукавой улыбочкой. Тоже, знаешь ли, ничего удивительного.

Славе оставалось по-детски надуть губы и сказать «Сама дура» для полноты образа. Ведь и правда знают друг друга чуть ли не наизусть: от любимых детских мультиков до предпочтений в постели, – а все равно Эле удается нет-нет да и уколоть хрупкое мужское самолюбие.

– Ты же знаешь, что я нарочно. Ну не могу я заткнуться вовремя, не вбросив немного язвительного хаоса.

– У тебя ежедневная норма по сбросу яда в атмосферу? – буднично поинтересовался Слава, словно спрашивал Элю о рабочих планах или предлагал подлить ей кофе.

– Именно. В противовес всей этой чухне про любовь, родственные души, милоту и прочее. Поддерживаю язвительный баланс в природе.

– А я чем провинился-то?

– Я тебя держу в тонусе, душа моя.

Последние слова Эля протянула, прикрыв глаза. Кривляния и разговоры ни о чем – одна из лучших частей завтраков у Славы. Вчера Эля приехала снять напряжение – в родовом гнезде атмосфера сгущалась с завидной периодичностью, а ей необходимо было расслабиться в надежных руках. И вот теперь они не спеша завтракали на кухне съемной квартиры Славы. Эля в шортах, которые всегда ждут только ее, и лифе откровенно наслаждалась комфортом и спокойствием.

– Так зачем тебе кофейня? Чем они тебе насолили?

– Ой, вот только не надо выставлять меня настолько плоской – я же не персонаж сериала с федерального канала все-таки!

Слава подавился, расплескивая кофе на стол и себе на колени. Эля расхохоталась в ответ – они оба подумали о знаменитом отрывке, ставшем мемом: «Да я люблю тебя!» Она замахала руками в воздухе, пародируя актрису.

– Это все – ты! – Слава указал на лужицы кофе, в которых отражалась кухня и они сами. А затем резко посерьезнел: брови свел домиком, губы поджал и добавил: – Да она не может любить меня!

На отсмеяться ушло пару минут. Эля никогда бы не призналась Славе, но она безумно дорожила им и той связью, которой они обросли за эти годы. С ним все было хорошо: целоваться, шутить, встречаться в компании друзей, заниматься сексом, смотреть фильмы, путешествовать, совершать глупости и принимать важные решения… И лучшее, что было в этих отношениях: фразу «Я люблю тебя» они произносили исключительно в дружеском контексте. Ну или вот в таком – дурашливом. Эля не ревновала Славу к другим девушкам, да и он знал о ее случайных любовниках. Но при этом близости такой у Эли никогда и ни с кем не было.

– В общем, кофейня как раз прекрасная. И там десерты – отвал всего! Хочу ребенку взять по дороге на работу.

– Ребенку? Ты кого-то усыновила? Или связалась со школьником?

– Окстись, я еще в своем уме. Стажерка у меня новая – ей двадцать, но такая малышка, конечно… Думаю порадовать и немного нервы ее успокоить атомной дозой сладкого.

– Вечная старшая сестра. – Слава легко и по-дружески пнул ее ногу под столом. – Откуда она вообще взялась? Вы же вроде не искали никого.

– О, а вот эта история тебе понравится. Я сняла ее брата, когда вы меня пару недель назад одну в баре бросили. А утром познакомилась вот с этим рыжим чудом.

– Брата так умасливаешь?

– Фу, как неприятно звучит. Он, – Эля вспомнила Кирилла с его красивой спиной и крепкими руками и плотоядно улыбнулась, – хорош, не буду врать. Но на один раз, Слав, не больше. А вот сестра у него очаровательная. Знаешь, такая робкая, но с огоньком. И с мозгами.

– Нашла себе мини-версию, чтобы ее воспитать?

– Доля правды в этом есть. Но если и воспитывать, то только для того, чтобы она не превратилась в меня со временем. Слишком сложный экземпляр для окружающих выходит, тебе ли не знать.

– Может, за это я тебя и люблю?

Эля встала, оперлась руками на столешницу и перегнулась через стол так, чтобы почти касаться со Славой носами.

– Только ты и любишь. И терпишь так долго. Не всем же таких хороших друзей жизнь подкидывает, Слав, не всем. А я делиться не намерена. – Эля оставила долгий поцелуй на губах Славы и, пританцовывая, отправилась одеваться, зная, что вслед ей глядят со смесью восторга и отчаяния.

* * *

Мари стянула с себя огромное худи – по виду, стащила у брата – и осталась в тонком черном боди, второй кожей облепляющем ее фигуру. Теперь, с огромным фотоаппаратом в руках, худых, тонких (как они только удерживают этот километровый объектив?), Мари казалась Эле еще более трогательной и юной. Сосредоточенный взгляд, и правая стопа отстукивает ритм, словно метроном, – вот стук замирает, Мари находит интересный сюжет и пускается в свой ритуальный танец: извернуться, наклониться, присесть, замереть… Эля наблюдала за Мари в работе: первым стажерским заданием стало отснять бэкстейдж подбора образов для будущего рекламного ролика. Стилисты, актеры, световики, ассистенты, операторы и фотографы – лучше даже не представлять этот нервозный и муторный муравейник. Эли обычно хватало на первые полчаса, а затем она пряталась в самом темном углу, чтобы делать презентации или писать тексты под текущие проекты, отзываясь на редкие и не очень просьбы высказать свое драгоценное мнение. Но сегодня все было по-другому. Мари нуждалась в пробном задании, а поставить ее сразу на проект – даже при неплохом портфолио – рискованно и безответственно. Вот Эля и придумала этот внезапный запрос на бэкстейдж – и девочку в работе увидит, и для имиджевых постов агентства фото получит. Но Мари завораживала за работой – отключалась от мира и смотрела в самую суть происходящего: она ловила такие кадры, что хотелось их пустить в работу, не дожидаясь официальной съемки. Живые эмоции, необычные ракурсы, странная фокусировка – у всего был свой смысл, задача, которая решалась одним нажатием кнопки. Эля глянула исходники на камере и мысленно похвалила себя за умение ухватить в людях симбиоз таланта и трудолюбия. Могла же просто заблокировать и Мари, и братца ее за милую душу, но ввязалась в странную игру – и выиграла.

– Можно я буду звать тебя Марусей? – Эля заливала воду в кофеварку на рабочей кухне. Чаще, правда, они называли это место баром – Эля уже и не вспомнит, кто первый предложил и что за история стояла за таким нетривиальным решением.

– Можно я не буду отзываться тогда?

– А могла бы уже и умаслить работодателя.

– А работодатель могла бы учитывать личные границы сотрудников, понимая, что комфортная среда положительно влияет на рабочий процесс и, следовательно, результат. А еще повышает уровень лояльности к работодателю, что в случае форс-мажоров вполне может сыграть на руку не только ему, но и всему агентству.

– Кажется, ты похожа на меня гораздо больше, чем мне хотелось бы, – озадаченно произнесла Эля, выбирая чашку. – Тебе сделать кофе? Повышаю уровень лояльности, как видишь.

– Я могу взять газировку? – Мари указала на ящик разноцветных жестянок, оставшихся с прошлого проекта.

– Конечно! Все, что не подписано стикерами, – для общего пользования. Бери газировку, фрукты, молочка в холодильнике есть. Мы сегодня еду заказывали – индийскую, на всех, – так что, если хочешь, ее привезут в течение пяти минут.

– На меня тоже рассчитывали?

– Не было времени индивидуально спрашивать, но да, ты же часть команды – а голодными сотрудников мы не оставляем.

– Спасибо, – Мари улыбнулась, как умеют дети – мгновенно переключившись из смущения в радость. – Лучше все-таки Мари.

– А почему такой вариант имени? По паспорту ты же Мари… – Эля зависла, припоминая сканы документов, что пришли ей на почту пару дней назад.

– Мария. Но все вечно путают с Мариной, зависают, думая, какое окончание у имени правильное, – вот как ты сейчас. Я просто облегчила всем жизнь – сократила до безопасного Мари. И люди не гадают, и я не раздражаюсь, объясняя разницу между Машей и Маришкой.

– Умно. А я-то уж думала, что это стремление к пафосу и загадочности. Мол, Маша слишком просто…

– Тогда уж просто Мария, – скаламбурила та в ответ, отсылая к названию старого сериала, который шел задолго до рождения самой Мари. Возможно, даже до рождения Эли. – Меня вообще Ульяной назвать хотели, но папа выбрал более тривиальный вариант. Не всем же быть Элеонорами – теперь приходится добавлять индивидуальности самой.

– Любое имя можно подсветить репутацией, – полушепотом заметила Эля.

Мари в ответ округлила глаза и опустила взгляд в стол, скорее всего припоминая, какую репутацию Эля приобрела у нее. Чтобы сгладить неловкость, Мари соскользнула с барного стула, на котором до этого весело болтала ногами, и открыла холодильник – Эля готова была руку на отсечение дать, что малышка искала там отнюдь не еду, а возможность не переходить на неловкие темы с новой начальницей. Молодец, Элеонора Александровна, напугала ребенка и скомпрометировала себя в первый же рабочий день.

– А у вас тут еще одна Мари есть?

– Не-а, французский вайб только у тебя. А что?

Мари невозмутимо вытащила из холодильника коробку с капкейками, на котором красовался оранжевый стикер с ее именем, выведенным размашистыми печатными буквами.

– А то, что, видимо, я перемещаюсь во времени и принесла себе заначку из будущего.

– Ты Мари, а не Марти, да и я на Дока не тяну – гениальности, конечно, не отнять, но седина меня пока не одолела. А значит, вкусняшки не из будущего, а из кофейни возле дома моего друга.

– Это ты купила для меня? – Мари переводила взгляд с Эли на коробку и обратно, соединяя все точки в одну историю. Она нервничала – бесконечно отдирала зубами кусочки кожи с губ, отчего те выглядели нарочито алыми и измученными.

– Считай, что это некое успокоительное для особо переживающих стажеров. На новом месте всегда сложно – все дергают, рассматривают, оценивают. Я подумала, что тебе не повредит лишний сахар и шоколадная начинка. И да, крем в «Красном бархате» – незаконное вкусовое удовольствие, я серьезно.

– Я на незаконное одна не хожу. – Мари поставила бирюзовую картонную коробку с окошком на стол, вопросительно глядя на Элю. – И не поверю в отговорки, что ты не ешь сладкое.

– Я сумасшедшая, но не настолько. Может, я и купила их с мыслью о том, что стажер все-таки попробует умаслить начальницу и поделится…

– Не буду я никого умасливать. Просто хочу есть капкейки с человеком, который мне очень нравится.

Обезоруживающая прямота и чисто ее – Мари – непосредственность. Эле даже подкалывать в ответ расхотелось – она достала из коробки тот самый «Красный бархат» и отсалютовала им. Мари последовала примеру, выбирая из россыпи капкейков шоколадный и повторяя мини-ритуал в воздухе.

– Почему ты решила пойти работать? Студенчество, лучшие годы, тусовки и учебные проекты размером с Евразию…

– Во-первых, это плюс к моей учебе. А во-вторых, ты же видела и резюме, и портфолио, так что знаешь, что я еще со школы работаю. – Мари чуть выпятила вперед подбородок, одним этим легким движением намекая, что она явно видит подвох в вопросе. – Ты же хотела спросить, почему я напросилась работать к тебе, да?

– Допустим. – Эля неосознанно повторила движение подбородком.

– Я нашла тебя в сети, а там – агентство. Мне понравилось, что вы делаете, да и ты как начальница или наставница мне приглянулась. У нас вроде как неплохие отношения сложились, и Киря…

– А я все гадала, когда же ты сорвешься и продолжишь любимую рекламную акцию: возьми стажера и получила ее брата в ухажеры совершенно бесплатно!

– Ненавижу слово «ухажер»: от него пахнет пылью, – Мари очень забавно нахмурилась.

– И уши болят – во всех смыслах, да, – продолжила Эля. – Я верю, что твой брат очень даже неплох, но мы же обсудили меня и отношения в прошлый раз. Не стоит повторять путь наивных девиц, которые «я обязательно его изменю»! Только ты не мужика менять собралась, а меня с помощью мужика. Не работает это, Мари, вообще никак.

– Значит, ты спокойно сможешь прийти к нам играть в настолки в субботу?

– Как ты вообще выстроила эту логическую цепочку?!

В этот момент на кухню влетела измученная Ксюша: реклама, для которой сегодня подбирали образы, была ее проектом, так что бедняге приходилось контролировать каждый шаг и каждый вдох на площадке.

– Еду привезли, – пробормотала она. – А хотелось бы ружье.

– Окстись, самый ад еще впереди – рановато ты стреляться решила. – Эля забрала из рук подруги чек, чтобы не забыть внести его в производственные расходы этого месяца.

Мари молча пододвинула коробку с капкейками в сторону Ксюши.

– О да, – закивала та головой, выуживая десерт наугад, – это то, что надо! И стреляться я не собиралась.

– Пугать неугодных и обнаглевших?

– Именно! Вы тут собирайтесь и давайте к нам, пока там не разобрали все самое вкусное.

– Сейчас я выясню принцип работы этой огненной головы, – Эля потрепала Мари по волосам, отмечая, как приятно пружинят кудряшки под пальцами, – и устроим набег на обед.

– Ты же не лоботомию имела в виду, правда? – Судя по ужасу в глазах Ксюши и приподнятым бровям, она не шутила, а действительно переживала за нового стажера и методы работы Эли.

– Смотря что она сейчас ответит, – без тени эмоций произнесла та, выпроваживая подругу. – Так как ты пришла к настолкам от моего нежелания вступать в отношения?

– Ну, раз ты не рассматриваешь Кирю в качестве потенциального парня, то и неловкости не будет. Но вы вроде симпатичны друг другу как люди, а я-то и подавно буду счастлива провести время с вами. Ну и там еще будут друзья Кири…

– И ты мной решила уравновесить свой статус вечно мелкой младшей сестры?

– Не без этого, – сквозь зубы процедила Мари и натянуто улыбнулась. – Пожалуйста. Будет весело, я тебе обещаю.

– Я и настолки, – куда-то в пространство вздохнула Эля, пытаясь осознать, как она во все это вляпалась. Но Мари смотрела на нее так умоляюще, что отказать просто не приходило в голову никаким из вариантов. – Ладно. Только с тебя все исходные: кто там будет, во что играют, что приносят с собой – я ненавижу с пустыми руками заявляться.

– Тебе полное досье составить с фотографиями и паспортными данными? – тут же оживилась Мари, и у Эли внутри что-то сладко отозвалось – эту девочку хотелось радовать и радоваться ее румянцу на щеках.

– А еще меню и ссылки на обзоры игр. Давай, продемонстрируй мне свой детальный и качественный подход к заданию. А теперь марш есть что-то кроме газировки и пирожных.

– Вот сейчас хочется вернуться к «вы» и Элеоноре Александровне, если честно. – Мари почесала кончик носа, убрав оттуда островок крема, и направилась к выходу под сосредоточенным взглядом Эли.

Что-то в этой истории с настолками явно было не так, но что именно – разгадать пока не выходило. Но Эля была уверена, что еще сто раз пожалеет об этой авантюре.

– Отличная фраза, надо записать, – уже вынимая телефон из заднего кармана джинсов, отметила Эля: писательские привычки никуда из себя не деть, как ни старайся. Неясная тревога зудела внутри, словно комар, которого не видишь, но писк не дает забыть о его присутствии в комнате. – Ничему тебя жизнь не учит, Элеонора Александровна, ни-че-му.

* * *

Мари подошла к заданию с завидной серьезностью, хотя Эле достаточно было бы имен и списка продуктов, которые стоило захватить с собой. Но на почте красовалась презентация «Все, что нужно знать о серии игр сезона весна 2021» на добрых четыре десятка слайдов. Так Эля узнала, что того самого друга-дебила, который был в баре вместе с Кириллом, зовут Ванюшей и он часто говорит быстрее, чем думает, хотя эту его особенность Эля уже успела увидеть воочию. У Ванюши была девушка Оля, которая приходила на игры через раз, предпочитая компанию старых подруг друзьям своего парня. Вот она априори нравилась Эле – печально выйдет, если эта суббота выпадет на очередной девичник. Был еще Роман – «Рома-Рома-Роман!» допелось в голове по привычке, – хохмач и добрая душа, женатый на подруге детства Кири. Вечная история, когда в тесных дружеских компаниях родственные связи буквально из воздуха материализуются, превращая набор разношерстных товарищей в семью.

Описания самих игр пришлось почитать внимательнее, некоторые даже по несколько раз – настолки никогда не были ее приоритетом на дружеских или случайных сборищах. А тут тебе и «Монополия», и «Элиас», и «Имаджинариум», и даже собрание всего и сразу под звучным названием «Экивоки». Не то чтобы Элю заботило, что о ней подумают случайные люди, но совсем уж дурой в этой компании заядлых игроков выглядеть не хотелось.

Вечером в субботу, вооружившись закусками и пивом, Эля в третий раз оказалась на пороге квартиры, в которую пообещала себе не возвращаться. Кирилл, улыбающийся чуть более самодовольно, чем стоило бы, забрал у нее из рук пакеты и передал рыжему урагану в лице Мари, а сам помог Эле с верхней одеждой и выдал забавные тапочки с собачьими ушами и черным пластиковым носиком.

– Здесь должна быть шутка, что не такая уж я и сука, – абсолютно серьезно произнесла Эля, победно наблюдая отблеск ужаса в глазах Кирилла. Но тот резво опомнился и полушепотом уточнил:

– А ты точно не?

– Ну вот и узнаешь. – В этот раз она все же улыбнулась. Ей нравилась эта семейка: что Мари, что Кирилл обезоруживали ее прямотой и умением подхватывать любые, даже самые неочевидные шутки. И пока Белка с Тёмычем жили в своих мирках, а Элины друзья собирались вместе все реже, Антиповы – теперь Эля и фамилию их знала – отвоевывали свое место в ее жизни. Глупо, конечно, искать своих среди людей на десять лет моложе, но раз жизнь подкидывала такие авантюры, грех в них не вписаться.

– Это Элеонора, ребят, наша сегодняшняя гостья.

Уже знакомая кухня была наполнена теми самыми лицами с презентации Мари. Они с любопытством всматривались в Элю – особенно позабавило лицо Ванюши, который явно ее узнал, – искали в ней ответы и опознавательные знаки. Так всегда бывает, когда в сложившуюся компанию приходит новичок: на него сразу нужно повесить бирку, найти то самое, что либо впишет его в свои ряды, либо тут же отринет с пометкой «негоден». Эля, конечно, держалась гордо и даже чуточку надменно, но рука Кирилла, еле касающаяся ее спины, успокаивала – почему-то жутко не хотелось подводить Антиповых на этом странном сборище.

– Добрый вечер, – она все же вложила в улыбку и голос немного теплоты, прекрасно зная, как может отталкивать даже хорошо знакомых людей. А тут сплошь незнакомцы: вот парочка женатиков на огромном кресле-мешке (Юля что-то шептала на ухо Роме), вот бородатый парень, забравшийся на подоконник (Эля не вспомнила его имя, но из презентации всплыло слово «архитектор»). Ванюша тем временем оставил свою девушку – Олю – раскладывать закуски и приблизился к Эле с Кириллом.

– Мы в прошлый раз не познакомились, – смесь неловкости и злорадства так и плескалась в его голосе. – Я – Ваня.

– Очень приятно, Ванюша. В этот раз, – Эля особенно выделила слово «этот», чтобы не повадно было ее подкалывать.

Первым хохотнул Кирилл, а за ним и все остальные. Ванюша оглядывался по сторонам, не понимая, откуда Эля узнала именно эту вариацию имени. Атмосфера мгновенно разрядилась, жизнь снова зашуршала пачками чипсов и зазвенела посудой, а Элеонора подмигнула хихикающей в стороне Мари.

– Прости, Ванюш, видимо, у тебя на лбу написано, что до Вани ты не дорос, – крикнул бородатый. – Я Паша, кстати.

Дальше все принялись знакомиться, шутить о том, что тут весело, но может и прилететь, хвалить Элину футболку с росписью, которую, конечно, тоже делала Белка. Кирилл передал Эле открытую бутылку пива и сел слева от нее, справа тут же нарисовалась Мари. «Как верные рыцари оберегают, – пронеслось в голове у Эли. – А я старая королева, что приехала новые владения осматривать».

– А как вы познакомились?

Кто задал этот вопрос, Эля даже не отследила, но снова все внимание было приковано к ней и Кириллу. Интересно, в их глазах она уже его девушка, которую он привел на одобрение друзьям?

– Элеонора – моя начальница, – вклинилась Мари, то ли спасая ситуацию, то ли понимая, что Эля запросто расскажет всю историю в мельчайших подробностях.

– В смысле – начальница? Сколько же тебе… – Ванюша снова продемонстрировал чудеса несдержанности, за что Оля ощутимо ткнула его кулачком в плечо.

– Лет? – усмехнулась Эля. – А для начальниц есть какой-то возрастной порог? Тогда мне семьдесят три, я начальствую уже не первый год.

– Прости нашего оболтуса за такой вопрос, – извинилась Оля.

– Окстись, обычный вопрос. Мне тридцать один.

– Уоу, – выдохнул Паша удивленно. – Ты совсем не выглядишь на свой возраст!

– Спасибо, с одной стороны, приятно. – Эля постаралась улыбнуться как можно вежливее. Она не первый раз вела такие диалоги, всегда носила с собой паспорт и даже немного любила этот эффект легкого шока, когда говорила, что уже открыла четвертый десяток. – Но, если честно, я не знаю, как это – «выглядеть на свой возраст». Вот этот ребенок, – она указала на недовольную Мари, – вполне мог оказаться лет на пять старше, чем есть. И младше тоже. Да и вы, хоть и выглядите все довольно молодо, на самом деле можете спокойно быть моими ровесниками.

– Или моими, – не удержалась Мари.

– Тоже да. Возраст так сильно размылся в каких-то внешних признаках, что без уточняющего вопроса никогда нельзя сказать наверняка. Знаете, я помню выпуск в школе года на три старше моего. Там на фотографии с последнего звонка стояли такие взрослые лбы, им всем без исключения легко можно было и двадцать пять навесить. А на моем выпускном фото – дети. Все дети, которые очень старались быть взрослыми. Но мы и ниже ростом, и комплекцией куда меньше были, да и лица какие-то… более светлые и наивные, что ли?

– И даже ты? – Кирилл улыбался, ожидая ответа, и Эля не смогла не рассмеяться в ответ:

– И даже я. Маскировалась отменно, как сейчас под ваш детский сад.

Ребята загудели, кто-то даже бросил в Элю подушкой, и странная неловкость, что возникла в кухне после новости о разнице в возрасте, к счастью, улетучилась. Эля никогда не стеснялась своего года рождения и себя в целом, но в этой компании пропасть почти в десять лет могла сыграть с ней злую шутку. А почему-то очень не хотелось.

– Давайте уже играть, а то устроили допрос с пристрастием! Тащите «Экивоки» и делитесь на команды – я побуду ведущим этот раунд.

Эля была благодарна Паше за резкую, но вполне уместную смену темы. Все разом засуетились, раскладывая карточки, фишки, игровое поле и даже песочные часы. Конечно, ее определили в команду Антиповых и дали в довесок молчуна Саню, который только и запомнился Эле тем, что тихонько попивал пиво в стороне и больше наблюдал за происходящим, чем угадывал. Но играл, надо признать, отменно – Эля старалась не называть его задротом даже в мыслях, правда, получалось плохо. Мари влетела в игру очень эмоционально: много жестикулировала, то распускала, то собирала волосы и покрывалась красными пятнами от злости, когда сокомандники не угадывали. А вот с Кириллом Эля сыгралась идеально: оказалось, он потрясающе объяснял все рисунками, а она – точечно и четко подбирала слова-ассоциации. Они вдвоем в итоге и принесли команде победные баллы.

– Ты точно раньше не играла? – с сомнением уточнил Ванюша, которому проигрыш явно пришелся не по вкусу.

– Ни разу. Но вся работа с командой – бесконечные экивоки разной степени сложности.

– Это называется опыт, дружище. Вырастешь – поймешь!

– Если вырастешь, – не удержалась от шпильки Эля и тут же получила средний палец в ответ. Не желая больше бодаться с Ванюшей, она развернулась к Кириллу: – Ты здорово рисуешь, не ожидала.

– Так он же у нас не простой айтишник, а дизайнер. – Оля даже сопроводила эту фразу непонятным жестом рукой, который явно должен был передать пафос сказанного.

– Вот оно как.

– Да, совмещаю творчество и рационализм в одной профессии. Так же, как и ты, разве нет?

– Он еще и в футбол гоняет на приличном уровне, скажу тебе, – заметил Рома, и в этот момент Эля наконец поняла весь хитрый план лисеныша, что светилась ярче лампочки в сотни вольт. Друзья Кирилла и правда приняли ее за его девушку и стали нахваливать друга, как лучшая группа поддержки в мире. Видимо, Мари решила, что раз ее Эля не слушала, то обязательно впечатлится этим нестройным восторженным хором. Умно, конечно, она и сама поступила бы так же. Кажется, фраза Славы о маленькой копии себя отнюдь не лишена смысла.

– И швец, и жнец, и в футбол игрец, получается. – Эля хитро взглянула на Мари и с привычной легкостью подлила масла в огонь: – Ну жених!

Кирилл не донес бутылку до рта, уставившись на Элю во все глаза. Зато Ванюша тут же подхватил:

– Ну смотри. Зарабатывает хорошо, выглядит на крепкую четверочку…

– Надеюсь, не по десятибалльной? А то так себе из тебя промоутер выходит! В свидетели его не бери, ладно? – невозмутимо адресовав последнюю фразу Кириллу, Эля вновь переключилась на Ванюшу.

– По трехбалльной, конечно, ты посмотри на него!

– Ну да, не бит, не крашен, пробег небольшой, – подхватил Паша, за что получил еще одно очко в личном рейтинге Эли.

– Вы что тут устроили вообще! – спохватился наконец Кирилл, которого такие разговоры почему-то вводили в смятение. Он терялся перед напором Эли и фонтаном комплиментов от друзей, но выглядел при этом только очаровательнее. – Вы еще фотки детские начните показывать!

– Кстати, о них, – спохватилась девушка Ванюши, чье имя Эля забыла в ходе разговора.

– Оля! – прорычал Кирилл. – Давайте второй круг, Марусь, побудь ведущим.

Игра снова увлекла всех без исключения. Они взрывались хохотом на особо тяжелых объяснениях, хитрили и подсказывали, делились историями из прошлого и просто отлично проводили время. Эля и не заметила, как втянулась по уши, расслабилась, привычно язвила, но чуть мягче, без нарочито холодного тона и снисходительности, которая нет-нет да и проскакивала в ее общении с малознакомыми людьми. Друзья Кирилла оказались милыми ребятами, такими, какой была ее собственная компания триста лет тому назад – так вроде пела Черепаха в сказке про Буратино.

Вечер плавно перетек в ленивую ночь, когда все либо начинают разъезжаться, либо растягиваются на любых поверхностях и болтают о жизни не спеша и немного пафосно. Мари устроилась на коленях у Эли, периодически впадая в дремоту, а Кирилл, отправив очередную порцию друзей в путешествие к такси, опустился на пол рядом, вслушиваясь в обрывок разговора.

– Ты еще скажи, что я маленькая! – Мари ерзала на коленях, хмуря рыжие брови.

– Ты действительно маленькая, но в этом же самая прелесть! У тебя столько всего впереди.

– А у тебя уже все позади, получается? – вклинился Кирилл, но Эля была не против такой компании.

– Окстись! Вы на мне крест-то не ставьте! У меня тоже – столько всего впереди. Только это другие «столько». Когда мне было двадцать, я была оголтелой, неслась куда-то, все мне надо было… Универ, работа, встречи, а потом какие-то квартиры, где ты знаешь от силы двух человек. И разговоры, разговоры, тусовки, смешные тесты, настолки – вот как сегодня вечером. А потом обязательно – покурить на балконе.

– Ты куришь? – В вопросе Кирилла не было ни тени оценки, он словно просто собирал пазл из знаний о ней, не пытаясь осуждать или одобрять. И это в нем безгранично подкупало.

– Изредка. Мне кажется, мы тогда все курили! Или делали вид, потому что те самые откровения и обсуждения всегда происходили на балконах. Холодно – жуть как! – а ты стоишь, ноги мерзнут, ты в чужом пуховике или потрепанной батиной кожанке, замотана в плед в каком-то продавленном кресле – откуда только взялось тут! И вот крутишь в руках сигарету – потому что ты поговорить вышла, а вообще не переносишь запаха табака – и вытягиваешь из знакомых и незнакомых все самое потаенное.

– Ну, балкон у меня есть…

– Я уже слишком люблю себя, чтобы морозиться ради разговоров. Мы и тут неплохо расположились. Так вот, разговоры на балконах эти вечные… А потом уходишь с тусовки с каким-нибудь парнем.

– О-о-о! – Кирилл качал головой, явно припоминая их с Элей знакомство.

– Фу! В двадцать я была не такая, как сейчас. Вы уходите с тусовки вместе, потому что не можете перестать болтать. Произошел коннект – и все! И ночи мало, дня мало, всего времени во вселенной мало, хочется говорить. И вы гуляете, гуляете, говорите…

– Это называется влюбленность, – сонно промямлила Мари, про которую все, казалось, забыли.

– Нет, милая, это совсем не та влюбленность, которую ты имеешь в виду. Вот когда вы говорите, а ты не слушаешь: смотришь, ловишь взгляд, движение губ, цепляешься за какие-то слова, чтобы ответить, потому что в голове мягкая счастливая кашица – вот влюбленность романтическая. Особенно если это та самая бесконечная ночь первой встречи. А здесь… Если это и влюбленность, то не в человека – в момент! В то, что вы сейчас обсуждаете. Ты можешь больше никогда не встретить этого парня или столкнуться с ним на следующей тусовке и просто поздороваться. И не будет никаких искр, романтических флюидов и прочего – потому что это совсем не про чувства. Это про влюбленность в момент: в воздух, в разговор, в настроение и кошку, что выскочила под ноги из темноты, в песню, что звучала на тусовке и застряла в голове, в нежелание ехать домой и спать – зачем вообще спать?!

– Но ты и сейчас можешь вот так уходить с кем-то… С Кирей же ушла.

– Я такими темпами пожалею, что сделала это, Мари! В тридцать – другая влюбленность в момент. Когда ты в кругу друзей и вдруг замираешь и чувствуешь, как внутри все клокочет от счастья. Просто оттого, что ты их видишь – все же взрослые, занятые… Кто уехал, кто ребенка спать укладывает, у кого с утра массаж, а потом работа до упора, а кто уже и забыл, каково это – выходить куда-то не по важным делам. А тут собрались – все! И ты так кайфуешь и дышать боишься, чтобы не спугнуть. – Эля заметила тихий восторг в глазах Кирилла и поспешила то ли оправдаться, то ли открыться чуть больше, чем планировала. – То, что я люблю сарказм и тренирую его на каждом встречном, не значит, что я ни к кому не привязана и никого не люблю.

Все трое ненадолго затихли, думая каждый о своем. Эля вспоминала лихие тусовки молодости. Она, конечно, и сейчас могла спокойно устроить нечто подобное, возраст ведь только броня и источник шуток. Но жизнь давно изменилась, как и интересы, возможности и желания. Это не плохо, просто по-другому – по-своему очаровательно и важно.

– Так что я даже немного вам завидую – столько у вас крутых моментов еще впереди. И не очень крутых – тоже. Кризис двадцати пяти, например. Мы же все себе напридумывали жизней, целей и планов, и двадцать пять – это такой пограничный возраст, когда ты вроде уже взрослый, универ позади, работа набирает оборот, но вроде как еще расцвет молодости и все такое. Ну и оборачиваешься назад, вспоминаешь, каким представлял себя в двадцать пять, и выть хочется. Иногда оттого, насколько ты далеко, иногда – насколько глупыми и чужими были эти надежды. Так что кризисы вас тоже ждут, но это просто часть жизни.

– И кризис одиночества? – Если в вопросе и был подвох, то Эля его не считала.

– Что? Да нет, Кирилл, никакого кризиса одиночества, который якобы с годами сжирает людей все сильнее и сильнее. Нет его. К тридцати ты начинаешь любить свое уединение, возможность побыть одному, в тишине и объятиях одеяла. Валяться, смотреть что вздумается, пойти одной в кино или в ресторан, купить себе цветы или приготовить что-то любимое – без оглядки на кого-то еще! Так что с возрастом ты лелеешь свое одиночество, чаще вырубаешь интернет и телефон, уходишь гулять или бегать сам с собой, не знаю… Это одиночество – оно прекрасно! Когда наедине с самим собой тебе не хочется выть – ты самый счастливый человек.

– Тебе не хочется, – Кирилл не спрашивал, он тихо и немного печально утверждал. Свет в кухне давно приглушили, и в полумраке Кирилл выглядел еще более привлекательным, но до жути уязвимым.

– Мне не хочется. Я сама с собой в гармонии – что нам, богиням, делить-то!

– Поэтому у тебя личная жизнь не клеится? Потому что тебе хорошо с собой?

– Потому что я ее не клею. Это же не поделка в детском саду, окстись! Мы уже выяснили, что любовь – не мое. Не случилось, так бывает. Значит, чтобы «склеить» отношения, нужно что-то другое: выгода, интерес, не знаю… Выгоды я тоже мало могу найти, а вот интерес… Интерес есть – моя самая большая проблема. Вся моя личная жизнь… Как бы тебе объяснить-то? О, назовем это «эффект тиндера»! Я бы даже сказала «синдром тиндера» – вряд ли в этом есть что-то здоровое.

– Синдром тиндера? А такой существует?

– Ты думаешь, я недостаточно хороша, чтобы его изобрести? Я в тиндере уже давно. Периодически забываю о его существовании, удаляю, возвращаю, обновлю какую-нибудь фотку, чтобы актуализировать данные… И ни разу не ходила на свидания! Потому что мне неинтересно. Меня увлекает сам процесс выбора. Вот ты смотришь – хм, красивый мужчина! – читаешь анкету. Он даже выглядит адекватным – без перечня чего должна и не должна женщина или тупого юмора, которому сам Петросян позавидовал бы!

– Тебе так не понравился «Дом, в котором…», – Мари вещала откуда-то из сна, чем смешила и умиляла одновременно.

– Ох уж эти дети! Петросян – это юморист такой есть, он был популярен… до твоего рождения, получается. Погугли, если интересно. – Эля погладила Мари по волосам и снова вернулась в русло разговора: – И ты свайпаешь его вправо – не для того, чтобы сходить с ним на свидание, а для того, чтобы увидеть мэтч. Чтобы доказать себе, что не только ты положила глаз на красивого мужчину, но и он на тебя. И вот он пишет «Привет!», а тебе уже не хочется, тебе не нужны никакие переписки, никакие свидания – ты все себе доказала. Так что, мне нравится чувствовать внимание, но у меня ничего не вспыхивает в ответ, а строить из себя месяц-другой влюбленную дуру – совсем не моя тема. Отношения ради отношений – самая отвратная вещь, которая только может случиться между людьми.

– Меня ты тоже свайпнула, чтобы проверить? Ну, просто вживую.

– Да, – Эля пожала плечами, не считая нужным врать. – И мы совпали. К счастью, ты оказался приятным человеком, а этот лисеныш раз за разом заманивает меня сюда.

– Если тебе неприятно… – начал было Кирилл, но как раз он и выглядел как человек, которому неприятно. Эля ему ничего не обещала и жалеть его не собиралась, но в то же время ей не хотелось терять внезапный коннект между ними. Сегодня она была влюблена в момент.

– Если бы мне было неприятно, я бы не пришла. Напомню, что я слишком люблю себя, чтобы терпеть некомфортные компании, скучных людей и рамки, в которые нас пытаются впихнуть с детства.

– Я спать. – Мари терла лицо руками, пытаясь сесть. Сонная и растрепанная, она выглядела еще младше – Эля с трудом подавила в себе сестринский инстинкт. – Спальню оставлю вам.

Они с Кириллом синхронно фыркнули на такое провокационное заявление, провожая Мари взглядом. Теперь на кухне остались лишь они вдвоем, а время клонилось к утру.

– У тебя большая квартира для одного. Тем более – для недавнего студента.

– Мы раньше ее с Пашей снимали, а потом он съехал. Я думал найти что-то поменьше, может, даже студию какую, но Маруся… Она пока не решается жить одна, а от родителей порой хочется где-то скрыться. Вот я и остался в двушке, чтобы она могла приезжать иногда.

– Повторюсь, ты очень хороший брат.

– Да так себе на самом деле, – отмахнулся Кирилл. Опуская руку, он словно не нарочно накрыл своими пальцами Элины.

– Так ты только при мне стараешься, да?

– Может быть. А теперь я постараюсь быть хорошим хозяином и все же предложу тебе место в спальне.

– А сам героически будешь спать на полу? Окстись, мы уже спали в одной постели, что может вообще смущать? А вот спина завтра точно не скажет спасибо твоему геройству.

– Ты замечала, как часто ты говоришь это странное слово «окстись»?

– Пойдем уже, умничать он мне тут начал.

Эля встала и потянула Кирилла за руку. Он послушно поддался, перенимая инициативу и ведя Элю за собой. Щелчок выключателя, и вот они в полной темноте, пробираются на ощупь, словно опасаясь быть застуканными – то ли Мари, то ли собственным стыдом.

Эля сменила футболку на ту, что предложил Кирилл, стащила с себя джинсы и забралась под одеяло. Спустя мгновение напротив уже лежал Кирилл. Глаза привыкли к темноте, а расстояние между их лицами было так мало, что Эля могла рассмотреть и длинные ресницы, и напряженный взгляд, и даже ямочку на подбородке. Но хотелось ей совсем другого. Не привыкшая отказывать своим желаниям, Эля потянулась и поцеловала Кирилла. Это не был страстный поцелуй, после которого мгновенно стаскивают одежду. Это был долгий нежный акт благодарности и доверия.

– Обнимашки? – спросил Кирилл в ответ, и Эля была готова снова его расцеловать за деликатность и понятливость.

– Мг. – Она тут же устроилась на его груди и закрыла глаза. Ей было хорошо. Словно в жизни появился второй Слава: надежный, привлекательный и не-любимый. Но сейчас думать об этом не хотелось – хотелось лишь запомнить момент влюбленности в этот вечер.

Я не играю сотни чужих ненужных пьес,

Я исчезаю, но по утру я снова здесь.

И я не знаю, на что меняю я свой покой,

Я не играю с тобой.

© Амели на мели – Я не играю

11

тёмыч

В чем смысл, белый шум и выпавшие из жизни недели

– В чем смысл?

Клубы дыма витиевато поднимались к потолку, путаясь в тусклом свете ночника. Тёмыч лежал на полу, подложив руки под голову. На его кровати лениво раскинулся Макс.

– Чего именно? – уточнил друг.

Тёмыч разглядывал побелку на потолке: неровности и шероховатости обретали объем и историю.

– Ну хоть чего-то.

Затяжка, долгая, глубокая, обжигающая слизистые: задержать дыхание – и бесконечный поток дыма на выдохе. Из колонок звучал какой-то фанк, но Тёмычу не хотелось прислушиваться, чтобы распознавать и соотносить с картотекой в своей голове.

– Критерии слишком расплывчаты.

– Ну смотри. – У Тёмыча затекла шея, но двигаться казалось худшей идеей. – Зачем мы живем?

– Мы все или мы с тобой? – Макс упорно пытался сузить рамки разговора.

– Да неважно. Зачем хоть кто-то живет?

– Чтобы жить.

– То есть свою миссию мы уже выполнили, правильно?

– Да вроде бы да… – Макс свесил руку с кровати в поисках стакана. Он зашел проведать Тёмыча: тот пропал из поля зрения и принципиально игнорировал средства связи. Поговорить о делах не получилось, вышло как обычно: Тёмыч дожал Макса остаться, напиться и порассуждать о вечном.

– Тогда смысла нет ни в чем. Никакого предназначения. Все, что мы делаем, стопудово забудется, даже самые близкие могут предать… Смысл жизни в том, что его нет, по сути, ни в чем.

– Это тост или вопрос?

– Это ответ.

Вся жизнь Тёмыча – бессмысленность.

Поэтому он ее больше не анализировал, не запоминал и не ощущал. Баг полностью стер из программы даты, числа, дни и ощущение реальности.

Белый шум и темнота забвения.

Где мои, где мои, где мои, где мои

Демоны, демоны, демоны? – Чхать!

Тьма, тьма, тьма, тьма…

© OQJAV – Кромешна

12

белка

Случайность к реальности, хватит морозиться и вы есть

Просыпаться не одной оказалось непривычно. И это удивляло: столько лет Белка делила постель с Мишкой, что начинать утро вдвоем давно переросло из романтического ритуала в обыденность. Но стоило пару месяцев пожить в доме родителей, и одиночество приросло к ней, словно влитое. Засыпать и просыпаться одной, выбирать самой, что посмотреть воскресным вечером, готовить только на себя – иногда, правда, еще и на Тёмыча, – и вот уже Белка воспринимала каждую встречу с Мишкой как свидание, а каждую совместную ночь – как нечто особенное и… чужеродное. Оказалось, она толком не жила одна. Эля и Тёмыч со временем съехали из родового гнезда (где-то явно икнула одна отдельно взятая Эля) в съемные квартиры, а Белка выпорхнула сразу в объятия Мишки и разделила дом и быт с ним. Если глянуть глубже, то свадьба – простая условность, потому как они давно уже стали глубоко женатой парой, у которой все общее.

И вот в последнее время Белка начала находить в этом мире что-то свое. Отдельное, одинокое и такое прекрасное. Вынужденная жизнь порознь оказалась не просто терпимой, как они думали сперва, а приятной и освобождающей. Стоило ввести такую практику на постоянной основе: разъезжаться на время, отдыхать друг от друга и узнавать себя. Но чудесный терапевтический эффект для Белки сменился толикой печали: она скучала по свободе, которой у нее никогда не было. Странное чувство для давно жены и почти невесты.

В итоге просыпаться в объятиях Мишки стало непривычно. Вчера, после встречи с бэндом, они приехали в родовое гнездо, где внезапно не оказалось Тёмыча, и остались вместе до утра. Немного нелепо, романтично и свежо. Белка, словно уставшая каракатица, странными телодвижениями извлекла себя из постели, чтобы не разбудить Мишку. Будильник зазвонит минут через двадцать, но Белке откровенно не спалось. Потому что сегодня – пятница. Она месяц не появлялась в «О май Гат!» по пятницам. Приходила в другие дни, занимала чужие випки или сидела в зале, но держала слово, данное себе четыре недели назад. А вот сейчас проснулась под боком у Мишки и нестерпимо захотела оказаться в той самой випке. Сидеть на полу, прислонившись спиной к стене, разговаривать со Змеем и быть другой версией себя.

Белка разглядывала себя в зеркале, пытаясь найти главный ответ: зачем ей все это? Почему ее тянет обратно? Почему спустя месяц она подорвалась ни свет ни заря с одной-единственной мыслью: она должна оказаться сегодня в Гаткином ресторане. Все эти вопросы в ее голове звучали голосом Мишки, отчего в них появлялись нотки укоризненной издевки. Давай же, Белочка, признай, что ты – не хорошая девочка, что темная сторона влечет тебя. Ведь флирт – ой, не надо отнекиваться! – тебя заводит и манит. И тонкая грань между разговорами и изменой – то, что тебе хочется чувствовать из раза в раз.

Белка плеснула себе в лицо холодной водой. Все это – неправда. Ее манил не флирт, а мнимая свобода. И совсем немного – человек за стеной. Стали бы они вот так общаться, если бы между ними не существовало стены? Если бы они просто встретились лицом к лицу? Скорее всего – нет. Белка и Змей не могут существовать в одной истории, даже на басню не тянут.

– Ты чего подорвалась? – голос Мишки ворвался в сознание Белки одновременно с его руками. От неожиданности она дернулась: плечо, которое хотел поцеловать Миша, резко поднялось, врезаясь в его челюсть.

– С-с-с-с, – Белка прикусила кончик языка, отскакивая в сторону. Бедро больно врезалось в край ванны. – Да что ж такое! Ты как?

Миша потирал челюсть – сон как рукой сняло. Точнее – плечом. Он внимательно вглядывался в Белку, отчего той хотелось стать маленькой и скрыться где-нибудь в швах между плиткой на полу. Конечно, Мишка не прочел ее мысли о випке и Змее, но не заметить излишнюю отстраненность не мог.

– С тобой все нормально?

– Не выспалась просто, – Белка отмахнулась, предварительно прикинув, не заденет ли она рукой Мишку, полку с косметикой и свое хрупкое внутреннее равновесие. – Свадьба, нервы – все такое.

– До свадьбы еще далеко, а ты уже пытаешься от меня избавиться.

– Проверяю тебя на прочность.

Утонуть в поцелуе не позволили нечищеные зубы – с годами романтика уступает место комфортной притертости. Хотя где-то в глубине души Белка радовалась такому раскладу: ей было неловко перед Мишкой. Словно само существование Змея делало ее злостной изменщицей и падшей женщиной. Хотя на самом деле это делало ее живой.

Соврав, что договорилась позавтракать с Шацкой, Белка сбежала из собственного дома, оставив Мишку разбираться с их семейным тостером, который выжигает на хлебе солнышки. Он и правда слишком долго задерживал на ней взгляд и вчера, и сегодня утром, старался прикоснуться к ней по поводу и без, успокоить, а все, о чем переживала Белка, придет ли Змей на встречу спустя месяц тишины. Шансов – случайность к реальности. То есть – никаких. Но только там, в этой полыхающей випке, Белка сможет наконец отпустить эту историю – когда за стеной точно никто не отзовется. Когда Змей так и не станет для нее Енотом – боже, как же она ненавидела енотов! И, как назло, они постоянно попадались на глаза: смешными видео в чате с друзьями, героями в мультфильмах, которые Белка по привычке включала по утрам в выходные, на обложках блокнотов и скетчбуков, которые она старательно возвращала на полки, выбирая минимализм, однотонность и притворство.

Наглухо закрыть дверь шоурума, отрезая себя от суеты работающего города. Одна из привилегий работы на себя – никаких перемещений в часы пик. Только в экстренных случаях и обязательно на такси. Белка предпочитала неторопливые прогулки пешком часов в десять утра или после восьми вечера – и людей меньше, по крайней мере спешащих и сонных, и шум не мешает слушать себя и наслаждаться городом. Она всегда любила Минск, как любят что-то безусловное и святое. Даже в самые тяжелые моменты, когда хотелось ненавидеть весь мир, не выходило остыть к этому городу. Белка сворачивала на незнакомые улочки, чтобы как в первый раз – до дрожи в пальцах – вглядываться в рамки окон, за которыми разворачивались самые важные картины в чьих-то судьбах. Она разглядывала людей – осторожно, но страстно, словно пьешь ледяную воду в жару и стараешься не застудить горло.

Но в сегодняшнем побеге – который, к слову, был далеко не первым, – в спешащем потоке людей и дел Белка окончательно потерялась и вместо прогулки с кофе просто забилась в шоурум. До открытия – часа полтора, до прихода Шацкой – чуть меньше. Возможность отдышаться и честно признаться себе: она запуталась. В формах имен, в собственных желаниях и чувствах. Кто она сейчас? Белка, Иза, Изабелла или просто набор характеристик, который ей – словно портфель в школу – собрали родители, друзья и… Мишка. Он, конечно, лучшее, что с ней случалось в жизни, правильное и подходящее. И именно он из раза в раз восхищался ее идеальностью, которая так и не приклеилась к Белке намертво. Словно в ответ на эти мысли, чат телеграма вспыхнул новым уведомлением:

Мишка:

Помни, что ты – лучше всех. И не переживай попусту.

Я тебя люблю

И вот что ему ответить? Что она не лучше никого вообще? Что переживает она о важном? Что тоже его любит? А это точно все еще правда?

Ответить Белке помешал стук в дверь. Кто мог ломиться в закрытый шоурум в такую рань? Как люди вообще умудряются игнорировать расписания, отказы прямым текстом и манеры в целом? Белка медленно закипала, вышагивая от стойки к двери в распахнутом, но так и не снятом пальто. Ответ на все ее вопросы оказался крайне предсказуемым: на пороге стояла дама, которая определенно войдет в историю как самая сложная клиентка. Потому что «сшейте стильно, красиво, на каждого разное, но единое, а теперь давайте поменяем всю концепцию, чтобы оттенки совпадали с постером к фильму».

– Здравствуйте, Ирина.

– Изочка! – Кто вообще придумал так коверкать и без того обделенное адекватностью имя? – Доброе утро.

– Мы еще закрыты – только в десять начинается рабочий день.

– Я знаю, знаю. Я просто ждала в кафе напротив, а потом увидела вас входящей внутрь и решила: чего уж откладывать, раз мы обе приехали пораньше.

– Я… – Белка судорожно пыталась придумать отговорку – ей не до работы сейчас, точно не до капризов Ирины Свирской, да и вообще не до чего, кроме собственного лабиринта эмоций. – Я не завтракала еще даже – забежала за забыт… ой зарядкой к телефону. И убегаю снова.

– Чудесно! – То ли Свирская жила в каком-то своем мире, где намеков не существует, то ли филигранно игнорировала все, что не укладывалось в нужный ей план, но она и бровью не повела – только шире разулыбалась. – Я тоже успела только кофе выпить. Так что с радостью позавтракаю с вами. Как насчет «Пены дней»?

«Как насчет отвалить?» – мысленно переспросила Белка, но вслух, конечно же, не произнесла. А вот Эля могла – ни один мускул на лице бы не дрогнул. И Тёмыч мог – более мягко и корректно, но тоже отвязался бы от назойливой клиентки. А она не могла – нужно ведь быть милой, поддерживать имидж бренда и вообще… И вообще у Белки просто не осталось сил сопротивляться, поэтому она коротко кивнула и вернулась в шоурум за сумкой и ключами.

– Тут близко – пройдемся?

Ирина не ждала ответа – хотя Белка даже не подумала бы возражать, – шагнула на тротуар. Она плыла по улице так, словно и эта дорога, и дома вокруг, и в целом весь мир принадлежал ей одной. Просто однажды упал к ее ногам и все – безоговорочно капитулировал, сдался, радостно улыбаясь новому божеству. Не было в Ирине Свирской гонора, излишней кокетливости, которые порой появляются с возрастом у красивых женщин. Она просто существовала в своем мире, вне всяких игр, масок и жеманности. И хоть Белку безумно раздражала ее назойливость и даже порой бестактность, стоило признать: Ирина Свирская была тем самым примером того, как Белка хотела жить и выглядеть с годами. В ней было столько свободы и любви, самодостаточности и непосредственности, что Белке оставалось завидовать и раздражаться еще и по этому поводу. Противный голос внутри нее повторял, что вот такой она бы точно понравилась Змею настолько, чтобы убрать чертову стену между ними. И сама она – вот такая – легко сделала бы первый шаг. И поняла, что – а главное кого! – хочет видеть в своей жизни.

– Вы выглядите усталой, Изочка! – Ирина чуть сбавила шаг, взволнованно глядя на Белку. – Надеюсь, это не мой заказ так вас утомил.

– Не ваш, – Белка попыталась улыбнуться. – И даже не заказ.

Последнюю фразу она по привычке проговорила вслух – едва разборчиво и обреченно. Ирина, конечно, услышала, но расспрашивать не стала – зря Белка вменяла ей бестактность. Но прерванный разговор даже расстраивал. Поговорить было не с кем, обсудить свои страхи и сомнения, выложить сокровенные преступления, чтобы уже хоть кто-то разочаровался в ней, отругал ее или хотя бы пожалел. Раньше она могла все рассказать Мишке – такие вот отношения сложились у них, что скрывать что-то в голову не приходило. Но сейчас – другое дело. Рассказать будущему мужу, как ходишь болтать с другим мужчиной через стенку, – так себе идея, даже звучит абсурдно и странно. Гатку в это втягивать тоже не стоило: ее випка стала местом не слишком безобидных рандеву, пока она сама готовила свадьбу Белки и Мишки. Отличная история, чтобы потерять подругу. Эля вряд ли увидит что-то плохое в ситуации и точно не поймет кипиша, Тёмыч – скорее всего – тоже. Про маму лучше вообще не вспоминать. Вот и оставалось Белке разбрасывать хлебные крошки случайных вздохов и признаний, надеясь, что кто-то подберет и расспросит.

– Свадебные дела, – мечтательно протянула Ирина. – Вы, наверное, ночами не спите, все в мелочах представляете, да?

Белка открыла рот, чтобы согласиться, но две буквы, один несчастный слог так и не коснулся апрельского воздуха. Она заправила прядь волос за ухо – неуверенно, словно извиняясь, – но этого Ирине хватило с лихвой, чтобы перехватить инициативу и использовать наконец сказочную тропинку, что ей осторожно подсунула Белка.

– Сейчас мы закажем себе вкуснейший завтрак, сядем с видом на эту проснувшуюся от зимы улицу и поговорим, о чем вы захотите, – к черту сегодня все заказы и договоры. Мне нужен счастливый и улыбающийся дизайнер: тогда и наряды выйдут что надо, и я буду спать спокойно, что не оставила вас вариться в котле непонятных эмоций. Заходите, Изочка! – Ирина открыла дверь ресторана «Пена дней», пропуская Белку вперед. – Хватит морозиться.

То, что фраза прозвучала двояко, Белка решила не уточнять. Когда все мысли об одном, отсылки, знаки и говорящие с тобой ситуации видятся везде.

– Так что вас гложет? – Ирина порой выбирала такие слова, которых в лексиконе Белки даже не существовало. Может, все режиссеры так общаются, а может, это личная фишка Свирской, но все эти «гложет», «невзначай» и «отнюдь» шли Ирине так же, как и дорогие изысканные украшения.

– Я… я сомневаюсь…

– В выборе жениха?

– Это так заметно? – Если видела Ирина, значит, и все вокруг знали. Белка едва не задохнулась от волны ужаса.

– Это так привычно, Изочка, для всех невест. Не знаю ни одной, кто бы не сомневался перед свадьбой. Мы же все надеемся, что замуж – раз и навсегда, а это слишком длинный срок, чтобы хоть в ком-то быть уверенной на сто процентов.

– И вы тоже сомневались? Мне казалось, у вас идеальный брак – по крайней мере, такое впечатление складывается из разных интервью и статей. – Белка почувствовала, как щеки заливаются краской. – Не поймите меня неправильно: я всегда собираю максимум информации о клиентах. Одежда – это ведь про характер, образ, позиционирование, а в вашем случае – особенно.

– Мне даже приятно, что вы тратили время на чтение глянца обо мне, – Ирина махнула рукой, но легкая улыбка подтверждала, что ей польстило такое внимание. – У меня и правда замечательный брак. И лучший для меня муж – мало кто бы вынес мой характер, творческие порывы и вечную суету. Но и я смотрела на Илью перед свадьбой и спрашивала себя, все ли я правильно делаю.

– И как вы решились? Как поверили, что этот выбор – правильный и навсегда?

– Ох, Изочка, никто не может обещать навсегда. Те, кто так говорят, обычно исчезают из поля зрения раньше, чем ты успеваешь уточнить временные рамки этого обещания. Навсегда с нами только мы сами – поэтому я поступила эгоистично. Подумала о том, как мне с ним. Кто я, когда он есть в моей жизни?

Белка нахмурилась, пытаясь понять смысл этих вопросов. Ее с детства учили, что в отношениях нужно все время думать о другом человеке и напрочь отключать эгоизм. А тут счастливая и успешная Свирская, которая о своем браке только что оды не слагала, рассказывает о таких вот эгоцентричных вопросах и порывах. Ирина, явно заметив замешательство на лице собеседницы, продолжила:

– Ну, Изочка, я думала не о том, как сильно его люблю, и даже не о том, сможет ли он меня содержать – времена такие были, да и мы молоденькие – какое содержать, прорвемся как-нибудь! Я думала: кем я себя ощущаю? Красивой девушкой – да, звездой – ой, тогда до этого было далеко! Счастливой невестой? Вполне, но это все не главное. Я ощущала себя собой. Не его придатком или половинкой – такая чушь это, Изочка, аж воротит, когда слышу эти бредни про неполноценность человека как единицы! Я не была с ним беспомощной девой в беде, не была той, кто без него не выживет. Я была собой. Илья ни разу в жизни не допустил того, чтобы я ощущала себя иначе. Так что я выиграла джек-пот, побыв на мгновение злостной эгоисткой. Но по-другому я бы не смогла. Раствориться в ком-то, потеряться, играть или жертвовать своими делами – зачем такое замужество? Любовь любовью, но идти нужно параллельно. Просто одной дорогой, Изочка. Так, чтобы каждый из вас свои шаги делал, а не болтался на шее безвольным праздничным бантом.

Так просто все звучало и в то же время сложно. Мишка ощущался джек-потом в жизни Белки: он умный, красивый, целеустремленный. Он бережет ее, любит, заботится. Они схожи во многих вещах, смотрят в одном направлении – как говорят. Но все это относится к Изабелле – хорошей дочери, образцовой невесте и талантливой тихой девушке. Вот только с каждым днем Белка все меньше ощущала себя таковой. Если главное – быть собой, то этот раунд она проиграла. А значит – продула и всю игру, спустила лучшие годы на подобие счастья. Вот со Змеем она оставалась Белкой: говорила что думала, не притворялась, не старалась изо всех сил. Сравнивать, конечно, грустно: с Мишей она вместе жила, а со Змеем даже именами не обменялась реальными. Но не мужчин сравнивала Белка, а себя с ними. Себя с самой собой.

– Вы так задумались, – вкрадчиво вклинилась Ирина в поток хаотичных мыслей, – что я начинаю беспокоиться, как бы не сказала лишнего.

– Нет-нет, вы сказали все очень правильно.

– Но не торопитесь с выводами. Дайте этим вопросам настояться, а ответам – созреть. Свадьба ведь не завтра, верно?

– Возможно, это решило бы все проблемы. – Белка сделала глоток кофе, который остывал слишком быстро для ее сегодняшнего замедленного состояния. – Очень сложно понять, чувствую ли я себя собой рядом с Мишей, когда я и без него не могу разобраться, где в этом ворохе привычек, ролей и эмоций я сама.

– Многие всю жизнь тратят на эти поиски. Но я уверена, что в вашей жизни есть моменты, когда вы действуете импульсивно и смеетесь по-настоящему. Вот это и есть вы. Когда не думаете – хоть и звучит это немного некрасиво.

– С Ильей вы не думаете?

– Я не думаю о том, как выгляжу. О том, что подумает обо мне он, его семья или друзья. Потому что он знает меня всю, даже самые странные и страшные грани – я же не скрывала их. Так что он всегда уверен, что я не совершу ничего непростительного или криминального, а я уверена в том, что он будет на моей стороне – гордо подняв голову, всем вокруг показывать, что это – его неповторимая супруга.

Белка готова была простить всю взбалмошность Ирине после этого разговора. Не сказав почти ни слова о своей ситуации, она получила все ответы и подсказки. Лишь в одном месте она была собой – в бракованной випке «О май Гат!». Может, она сама была бракованной, но Змей знал о ней все: ее страхи и мечты, маски и любовь к ромкомам, он знал, что впереди маячит свадьба и все так же ждал ее у стены. Ждал ли?

– Ирина, вы простите мой побег? Зайдите в шоурум – там Лиза все для вас подготовила, и, если нужно, я встречусь с вами в любой день. Но сегодня мне необходимо быть в другом месте.

– Если там вы будете улыбаться – только не вот этой искусственной улыбкой, которой вы меня встречали, ладно? – то я прощу вам что угодно, Изочка. Бегите. Я счет сама оплачу – пусть у вас сегодня будет удачный день во всем.

Одно случайное утро перевернуло все вверх дном: Ирина казалась самым ненавистным человеком (после самой Белки, конечно, – себя она за последние месяцы сожрала до костей), а сейчас была феей-крестной, не иначе. История со Змеем отдавала горечью разочарования и мигала закрывающими титрами, а теперь Белка мчалась в «О май Гат!», надеясь разве что на чудо. Целый месяц тишины с ее стороны стены. Приходит ли Змей теперь? Дождался ли ее? И вообще – настолько ли он нуждался в этом фарсе, как она?

Белка влетела в ресторан, словно всю дорогу бежала: щеки алели, волосы ветер небрежно зачесал назад, дыхание сбивалось, а глаза суетливо искали опоры. Но нашли очевидное нежданное – Агату.

– Белка, ты здесь как? Мы еще открыться толком не успели даже…

До обеда вечность – Белка поняла это, лишь заметив пустые столики и тишину в ресторане. Она не подумала о времени, ведь главное – действовать, как хочется, да? И вот теперь ей нужно было что-то сказать Агате, а еще – продержаться несколько часов.

– Сбежала от клиентки. – Она развела руками и, шагнув поближе, поцеловала Гатку в щеку. – Можно я сегодня поживу у вас в випке?

– Ой, да не вопрос! Можем даже обсудить свадебные дела – я как раз свободна и много чего приготовила.

В соревновании по иронии всегда есть фаворит – жизнь. Ни один человек не способен на такую тонкую, изощренную издевку над другими людьми, ситуациями, а главное – планами, которые мы так уверенно и решительно строим. Белка не смогла сдержать злобной усмешки в ответ на пощечину реальности: ты-то, конечно, к себе прислушивайся, но про свадьбу не забывай.

– Прости. – Белка обреченно опустила взгляд, а потом рассмеялась. – Это все нервы. Еще и Свирская эта с ее важными и внезапными появлениями с утра пораньше. Я устала, наверное…

Прикрывая глаза рукой, Белка уже не сдерживала истерический хохот. Когда слезы – накопленные, выжигающие дорожки отчаяния на коже – все же побежали по щекам, Гатка схватила ее в охапку и потащила к себе в кабинет.

– Та-а-ак, я к этому была готова, я – хорошая подружка невесты! – Она что-то на ходу пробормотала администратору, но у Белки не было никакого ресурса, чтобы прислушиваться и разбираться. С собой бы для начала это все провернуть.

Кабинет Гатки так и вопил о том, кто его хозяйка. Книжные стеллажи с аккуратными рядами книг и папок, фотографии в деревянных рамках и разномастные дипломы. Идеальный порядок в шкафу с одеждой, ухоженные цветы на подоконниках… И полный хаос на рабочем столе: какие-то бумаги, фотографии, визитки и цветопробы меню. На диване разобранная коробка с образцами тканей для свадебного декора вперемешку с исписанными стикерами и блистерами анальгетиков. В этом вся Гатка: строгость и хаос, эмоциональность и продуманность. Белка взглянула на подругу с толикой тепла: другого такого человека за всю жизнь не встретить, она – особенный экземпляр.

– Сейчас, подожди. – Агата молниеносно сгребла в охапку сумбур на диване, роняя половину на пол. – Снимай пальто и садись. Истерику на ногах переносить – то еще развлечение.

– Говоришь со знанием дела. – Тяжелая верхняя одежда с шорохом опустилась на спинку дивана.

– Я и живу со знанием дела – все как всегда! А теперь рассказывай, что стряслось. У этого должен быть катализатор.

– Зачем эта свадьба, Гат?

Вот так прямо. Задать этот вопрос оказалось легко – даже плакать перехотелось.

– Я, конечно, вложила в нее столько сил и времени… – Гатка сложила руки на груди, сведя темные брови к переносице, – но, если ты не хочешь торжества, к черту его! Поедем за город своей тусовкой после скромной росписи в ЗАГСе…

– Я не о торжестве. Зачем я замуж выхожу?

По традиции «О май Гат!» именно в этот момент открылась дверь и администратор внесла целый поднос еды и напитков: от алкоголя до горячего шоколада. Едва не запнувшись о напряжение в воздухе, она быстро поставила все на журнальный столик у дивана, кивнула Агате и ретировалась с глаз долой. Все-таки работников Гатка подбирать умела на славу: у них отлично получалось считывать настроение клиентов и понимать, что они не вовремя.

Агата мысленно решала важные вопросы: постукивала носком модных ботинок о пол, теребила красную нить на руке (Белке даже захотелось спросить, какое желание загадывала подруга, завязывая узелки) и хмурила лоб. Потом залпом опустошила один из бокалов с просекко и опустилась на диван рядом с Белкой.

– Если он тебя обидел – я убью его.

– А если его обидела я? Тогда ты убьешь меня? – Свой бокал Белка бессмысленно вертела в руках, даже не пригубив.

– Ты говоришь как Эля. – Досады в голосе было едва ли меньше, чем растерянности.

– Когда упоминание сестры стало осуждением? Почему, если я перестаю улыбаться и быть милой, то сразу становлюсь Элей, а не просто показываю себя, а, Гат?

– Потому что едкие фразы, ставящие в тупик, – ее компетенция. Как и бесить людей. А ты не такая, Белочка, ты – хороший человек.

– Одно другому не мешает. – Тяжелый вздох, после которого Белка все же сделала пару глотков. – Хороший человек – это иллюзия. Он плоский и односторонний, как бумажная кукла, на которую удобно надевать такие же бумажные платьица. Ненастоящие. А я – живая и разная. И могу язвить, могу делать больно людям, могу разочаровываться и разочаровывать.

– Ты разочаровалась в Мише? Вы же с ним такие… – Гатка явно хотела сказать что-то про идеальную пару, но вовремя просчитала возможные возражения. – Вы с ним выглядите спокойно и счастливо, когда вместе. Смотришь на вас и мечтаешь найти такую же любовь.

– Плохая это мечта, Гатка. Вы, вы, вы, – Белку лихорадило от скопившихся мыслей и сомнений, – а где там я? Словно с Мишкой я уже не отдельный человек.

– Ты кого-то встретила?

Милая Гатка, смотрящая через дорогие одежки прямо в суть. Что могла ей ответить Белка? Что встретила? Так нет, придумала – вот правильное слово. Что дело вообще не в ком-то третьем, а в ней самой? А так ли это на самом деле? Ведь пришла Белка отнюдь не к подруге, и даже не в обитель одиночества.

– Я себя не встретила. Звучит так пафосно, что аж тошно! – Белка допила просекко, отставила бокал и спрятала лицо в ладонях. – Я уже ничего не понимаю. Сама я выбрала Мишку или так сложилось, хочу я замуж или просто иду по среднестатистическому плану, навязанному семьей и обществом…

– Мне кажется, все невесты проходят этот этап.

– О-о-о, опять эта фраза! Я – не все! Вернее, что мне до всех, если я сейчас не уверена в таком важном вопросе. Я же могу и себе сломать жизнь, и Мише… А он ни в чем не виноват, он хороший…

– Бумажный, что ли?

Нервные смешки, которыми они обменялись с Гаткой, звучали почти одинаково, только та потерялась в хитросплетениях мыслей подруги, а сама Белка – в целой жизни.

– Знаешь что, подождут все дела. Оставайся здесь, пей, ешь, плачь, если хочешь! Выключи телефон и голову тоже выключи. Тебя так штормит от эмоций, что разобраться ни с чем не получится. Переждем шторм, а там решим, что тебе нужно и кто в итоге хороший.

– Спасибо. – Гатка была права: желание разговаривать улетучивалось с каждой минутой. – Я пойду в випку. Не хочу видеть людей. Порисую, может, музыку послушаю…

– Мы туда диван притащили – меняли в другой, а этот жалко выкинуть. Иногда и полежать нужно – я хоть и гат для своих сотрудников, – Гатка расправила плечи, ожидая похвалу за удачный каламбур, и, получив уважительный кивок от Белки, продолжила: – но берегу их на самом деле.

– Звучит отлично. Пусть меня не тревожат – я отправлю сообщением заказ, когда проголодаюсь… И вот это тоже заберу с собой.

Захватив поднос, Белка поцеловала подругу в щеку и побрела в випку. Пальто безжалостно тащилось рукавом по полу – мама бы… Нет, никаких больше мысленных оценок от мамы – ей давно пора избавиться от детской привычки пропускать все через призму маминого одобрения. И чьего бы то ни было вообще. Только она сама, огромный кожаный диван и тишина. Или нет, лучше – музыка!

Белка соорудила мини-стол из стула, на который поставила поднос, сбросила ботинки и растянулась на диване. Доверившись случайному выбору, она подключила наушники и закрыла глаза.

Устала голова – ей слишком много дней.

В ней спутаны слова…

Сон сморил ее внезапно: накрыл теплотой, укутал расслабленностью и поцеловал в лоб мгновением покоя. Во сне Белка обнимала Мишу: утыкалась лбом в его плечо, вдыхала знакомый аромат его шеи, ощущала прикосновение его рук к своей обнаженной спине. А потом пыталась заглянуть в лицо – а там ничего. Ни Мишки, ни кого-то другого, просто пустота, которая затягивает…

Белка подскочила, едва не уронив всю посуду на пол. Богиня грации во всей красе – так она шутила про свое умение задеть буквально все в радиусе метра. Не зря одним из любимых персонажей у нее была Нимфадора Тонкс – явно из-за схожести умений. И запретных чувств… Белка пошарила рукой по полу в поиске телефона – не дай бог она проспала обед! Хотя, может, это было бы знаком, что не стоит ей ломать все и возвращаться к разговорам со Змеем? Но экран показывал пять минут до часа дня – пять минут до привычного времени встречи.

Измерить шагами комнату вдоль и поперек, выключить свет и прижаться спиной к стене – Белка начинала этот ритуал раз десять, но все никак не могла успокоиться. Ей так хотелось услышать голос по ту сторону и в то же время никогда не слышать, чтобы решение принял Змей, а не она сама. Сжимая пальцы до боли, спустя несколько долгих минут ожидания она произнесла их негласный трепетный пароль:

– Вы есть?

Она так отчаянно вслушивалась в тишину, которая перекрикивала пульс, стучащий в ушах, что испуганно дернулась, услышав за стеной:

– Сегодня и вы есть – неслыханная удача.

Белка зажмурилась, улыбаясь и не веря, что Змей все же здесь.

– Вы приходили весь месяц или это случайность?

– А вам какой ответ больше по душе? – Голос Змея звучал мягко, едва заметно сбиваясь в окончаниях слов, словно он тоже внутренне ликовал от долгожданной встречи. Или просто Белке слишком хотелось в это верить.

– В целом – неважно. И тот и другой вариант меня вполне устраивает. Простите, что не приходила.

– Вы и не должны были: я услышал прощание в наш последний разговор.

– Но не смирились с ним, раз вы здесь?

– Как и вы, судя по всему.

Как ему удавалось вывернуть ее наизнанку парой фраз, даже не видя ее смятения, не прикасаясь к ней, не глядя в глаза?

– Мне очень хотелось снова поговорить с вами. Тогда я действительно прощалась, но за месяц многое изменилось.

– Разве? Держу пари, что вы все так же готовились к свадьбе, работали и приходили сюда вне пятниц.

– Откуда вы?..

– Нет-нет, не бойтесь – я не следил за вами и даже не пытался выяснить, кто скрывается за беличьим хвостом и разговорами вслух. Просто мне кажется, что я вас неплохо знаю.

– А вы приходили сюда только по пятницам, чтобы не возникало соблазна выискивать меня среди других посетителей в зале. И ждали, сидя у стены, моего голоса. Но ни разу не начали разговор сами, верно?

– Однажды даже пришлось выдумывать нелепую историю про боль в спине и пользе сидения на полу для заставшей меня официантки. – Змей тихо рассмеялся. – Я был уверен, что меня больше сюда не пустят.

– Возможно, официанты дали вам звучное прозвище типа Грыжа и перекидываются теперь сообщениями: «Грыжа в четвертой випке, кто пойдет сегодня ловить кринж?»

– Какая вы все-таки девчонка с этими уродливыми словечками!

– От старикана с больной спиной слышу! – беззлобно вернула подколку Белка. Так легко было смеяться со Змеем, и неважно, как она выглядела со стороны. – Я замуж не хочу выходить. И если вы сейчас начнете про всех невест…

– Это будет такой кринж, согласен!

– Попытка засчитана, товарищ Змей. Но нам не избежать этого разговора.

– Надеюсь, вы раздумали не из-за меня.

– Это было бы очень в духе моих любимых ромкомов, конечно, но сейчас в тренде фильмы о понимании себя.

– А вы не в тренде, да?

– Хоть из ваших уст это звучит немного странно, но вы правы. Помните, вы сказали, что только здесь я чувствую себя живой?

– Не стоит принимать всерьез слова первых встречных, Белка! – Змей весь подобрался, забеспокоился – это считывалось по интонациям и слишком быстрым ответам. Но это была не трусость перед эфемерной ответственностью за ее решения – Белка явно слышала заботу. Искреннюю заботу о незнакомой близкой ней.

– Я знала это и без ваших слов – вы просто озвучили то, в чем не хотелось признаваться. Считали меня, словно по шпаргалке на контрольной в школе. А он так не умеет. Я и сама так не умею, если честно.

– Других считывать проще. Как вы меня, например.

– Почему вы не перестали приходить? Я попрощалась, пропала, не оставив ни намека на надежду. Призрачная история длиной в несколько встреч без имен и лиц. Но вы все равно здесь, несмотря на то что в целом вы – счастливы. Я запомнила, да.

Поспешного ответа в этот раз не последовало, а воображение Белки все затягивало ее в черную пустоту, всплывавшую обрывками недавнего сна.

– Мне вас не хватало. Несмотря на то, что я счастлив.

– Неловко, правда? – Смешок снова сменился слезами. Эти слова стали таким облегчением и приговором одновременно.

– Так бывает. Иррациональное и живое. То, что получается из эмоций, Белка, не от здравого смысла или логики.

– Ой, хватит играть словами! Вам нет смысла меня охмурять, вы же помните?

– Снова ненавижу енотов.

– А почему Змей? Всегда хотела узнать. Только чур не спрашивать про Белку, там вообще нет никакой интересной истории!

– Это из детства, знаете, глупое прозвище, которое привязалось на всю жизнь. Я шепелявил сильно, свистел шипящими, как настоящая змея. Вот ребята во дворе и прозвали Змеем – скорее, чтобы поиздеваться. Речь я исправил, а прозвище приклеилось намертво – даром, что ли, у меня до сих пор есть друзья из того самого двора. Они и имя мое, мне кажется, периодически забывают – Змей и Змей.

– Чудесная же история! – Белка улыбалась, рисуя в голове шепелявого мальчишку, гоняющего мяч с друзьями на школьном стадионе у дома. – А Енот тогда откуда взялся?

– А это уже жена…

Змей осекся на полуслове. Вся магия момента осыпалась шелухой реальности.

– Я подозревала, что вы женаты. Не стоит так – я же говорю вам о своей свадьбе.

– Но она еще не свершилась, Белка. Это немного другое.

– А вам хотелось бы, чтобы она не свершилась?

– Я хотел бы, чтобы вы были счастливы, вне зависимости от семейного положения.

– Ускользаете от ответа с мастерством отменного Змея, конечно.

– Отрубаю себе голову откровенностью.

– На ее месте вырастут две?

– И будут смотреть в разные стороны.

– Можно одна из них – в мою?

– А по-другому и быть не могло, Белка. Иначе меня бы здесь не было. А я прихожу и прихожу, придумываю оправдания и не могу себя заставить не ждать пятниц.

– Потому что так вы можете быть собой?

– Потому что я знаю, что живой, пока вы повторяете это дурацкое «Вы есть?». Хоть где-то в мире я есть, я дышу, говорю и боюсь открывать глаза после каждого прощания. Это глупо, но мне кажется, что я исчезну, едва ваш голос перестанет раздражать меня каждой своей интонацией!

– Даже когда я молчу, товарищ Змей, вы все равно есть. В моей голове, в каждой мысли, в песнях и книгах, в дурацких енотах повсюду, в желании просыпаться по утрам и нежелании выходить замуж. В моем сердце вы…

– Не стоит. Пока вы этого не сказали – этого нет. Не цепляйтесь за нашу встречу, Белка. Цепляйтесь за себя.

– Думаете, это возможно?

– Я верю в вас. И, что бы вы не решили, одна змеиная голова будет смотреть в вашу сторону. Даже если издалека.

– Обещаете?

– Даю голову на отсечение.

– Если я никогда этого больше не повторю, помните: вы есть. И никакого вопроса.

Макияж плыл цветными реками уже по подбородку – прямо на ворот желтого свитера. Со стороны могло показаться, что все это – глупая пафосная игра словами, романтизированный бред, но не для них. Бывает так, что с человеком можно обсудить самые важные вещи, не говоря о них прямо, – а все равно поймешь, услышишь главный смысл. У них со Змеем так сложилось – канал какой-то свой или просто пресловутое родство душ, но за дурацкими разговорами они открывались друг другу больше, чем близким друзьям.

Белка не знала, что будет дальше. Кем она выйдет из этой випки сегодня и проснется завтра. Отменит ли свадьбу или скажет то самое «Согласна!», вернется ли в пятницу на диалоги о животных или никогда больше не спросит у человека за стеной, есть ли он на самом деле. Но, что бы она ни выбрала, она точно выберет себя – это единственное, что Белка понимала на данный момент.

А еще то, что, будь у нее всего одно желание, человек из сна получил бы наконец лицо. И голос. И ее сердце в придачу.

Голоса, имена и ты… Голоса, имена и ты…

© Сироткин – Голоса, имена и ты

13

эля

Афэлак[1], как-то никак и не влезай

– Твой ребенок пришел. – Ксюша вытягивала шею, чтобы рассмотреть Кирилла у входа в офис.

– Ты завидуешь, что ли?

– Я? – Ксюша опустилась за свой стол, хмуря от возмущения лоб. Рабочий день медленно перетекал в рабочий ночер – Эля очень любила это слово: оно прекрасно описывало момент, когда после восьми вечера резко наступала полночь, а они все никак не могли доделать презентацию для рекламного проекта одной крупной торговой марки. – Нет, ну, конечно, тебе все в мире завидуют, Эль, но не в этом случае.

– Чего ты пристала? – Элеонора откинулась на спинку стула, устало оглядывая офис. Большой поток заказов – это хорошо, это прибыль и репутация, но в то же время – упаханные сотрудники и бесконечно горящие дедлайны. – Может, он к сестре пришел, ты не думала об этом?

Эля и Ксюша синхронно посмотрели в сторону Мари: она лежала на диване, согнув ноги в коленях, и что-то редактировала в ноутбуке с максимально сосредоточенным лицом.

– Себя хоть не обманывай! Этот щеночек приходит исключительно к тебе. И пишет круглосуточно. И подарки отправляет. И к друзьям водит на смотрины… – Ксюша методично припоминала все, что слышала от самой Эли и порой от Мари. После настолок Кирилл действительно стал привычной частью жизни Элеоноры, словно всегда там и был. – Еще немного – и замуж позовет!

– Ксюш, окстись! Мы просто хорошо проводим время вместе.

– А он об этом знает? И вообще, ты выглядишь…

– Ну, какой? – Ксюше удалось трансформировать Элину усталость в злость. Зубы сами по себе сжались, черты лица заострились, а взгляд буравил лицо подруги. – Говори уже, раз начала раздавать советы и вешать ярлыки.

– Молодящейся, Эль. Ну переспали вы разок-другой, но тебе за тридцать, тебе нормальный мужчина нужен!

– А тебе как будто за пятьдесят, Ксюх, как мать моя говоришь. Что значит «нормальный мужчина»?

– Хотя бы тот, кто сможет тебя содержать, поддержать беседу не про игрушки и не будет выглядеть школьником на фоне тебя.

В офисе повисла тишина – а может, у Эли просто заложило уши от всплеска эмоций, – и мир звуков перестал существовать. Она демонстративно закрыла ноутбук, встала, чтобы получше рассмотреть Кирилла в окно, а затем наклонилась поближе к Ксюше, чтобы каждое слово было услышано и понято.

– Во-первых, даже если бы я хотела с ним отношений, это точно никого не касается. Во-вторых, я не моложусь, а общаюсь с интересными людьми – и, о боже, они бывают разного возраста. И, в-третьих, Ксения, тебе стоит пересмотреть понятие «нормальный мужчина» и выкинуть к черту из головы установки прошлого века. – Эля не дала и слова сказать в ответ. Она тут же развернулась к уставшим сотрудникам. – Чтобы через десять минут здесь не было ни одной живой души! Рабочий день окончен, идите спать, есть, жить жизнь. Бегом!

Все сотрудники знали, что спорить с Элеонорой Александровной – гиблое дело. Особенно, если она очень уверена в том, что говорит. И тем более если она зла. Офис зашуршал, ожил суетящимися людьми, прощальными звуками выключающейся техники и вопросами, кому и с кем удобнее ехать. Эля подхватила куртку и поспешила вниз, пока кто-нибудь не разозлил ее еще больше или, чего хуже, не увязался следом за компанию.

Кирилл ждал ее на скамейке у входа. В темноте его лицо, озаренное светом мобильного, выглядело еще более юным, и Эля остановилась на мгновение, не решаясь выйти из здания. Противный голосок повторял в голове фразы Ксюши о том, что она молодится и приручает ребенка. По-хорошему, стоило прогнать его и уехать домой или в бар, а лучше – к Славе, но закипающая внутри злость решила все по-своему.

– Ты здесь, надеюсь, не с утра сидишь?

Кирилл дернулся, едва не выронив телефон, и тут же вскочил на ноги. Элю всегда подкупало, как он искренне улыбался на ее колкости, вместо закатанных глаз или дурацких шуток в ответ – словно принимал ее колючесть без всяких исключений и бессмысленных надежд на изменения.

– Твои шпионы явно доложили, когда я пришел. – Он слегка пожал плечами и наклонился поцеловать Элю в щеку.

– Да, Ксюха отрапортовала, что мой ребенок прибыл. – Вот теперь глаза закатила сама Эля. – Ты же знаешь, что это не свидание?

По устоявшейся традиции, она не стала ждать ответа, просто пошла в сторону парковки, точно зная, что Кирилл идет следом. Май покусывал ночным холодом руки, напоминая, что весна все еще слишком номинальна в минских широтах.

– Ты так боишься за свою свободу? – Кирилл в два шага нагнал Элю, но хоть не пытался взять ее за руку или одернуть, чтобы продолжить разговор глаза в глаза.

– Я забочусь о чужих чувствах.

– Ты? – совсем не деликатно уточнил Кирилл и тут же запнулся о бордюр.

– Мгновенная карма! – Эля обернулась, чтобы удостовериться, не роет ли носом землю ее ребенок, и тут же отвернулась опять. – Я, представь себе. То, что я не люблю кого-то в романтическом плане, не значит, что я вообще никого не люблю. У меня есть друзья, семья, и за них я переживаю, о них я забочусь. Как и о чувствах не чужих мне людей.

– Как ты ловко меня обозначила.

– Ну, как есть. Просто я попадала в истории, когда двое хорошо проводят время, но один просто кайфует, а второй уже уверен, что в прочных и долгих отношениях. Такое себе.

– И ты, конечно, была первым в такой раскладке, – Кирилл снова не задавал вопросов – он очень тонко улавливал настроения Эли.

– Естественно! – Они поравнялись с машиной. Эля сняла сигнализацию, кивая Кириллу на пассажирское сиденье. – Запрыгивай.

– Я думал, сегодня я за рулем. Или ты знаешь, куда ехать?

– Только я и знаю, куда ехать.

Эля открыла водительскую дверь и забралась в машину, не оставляя выбора Кириллу. План на сегодняшний вечер родился в голове сам собой – потом она, возможно, пожалеет, но теперь отступать было поздно.

– Мы же к ребятам собирались в бар? – неуверенно уточнил Кирилл, вытягивая ремень безопасности.

– Я передумала.

– Мне казалось, тебе нравятся мои друзья…

Эля завела мотор, упрямо глядя вперед – растерянный взгляд Кирилла и его эта чертова ямочка на подбородке, по которой вечно тянуло провести пальцем до самых губ, последнее, что хотелось сейчас видеть.

– Я просто не хочу. В этом нет никаких подводных камней, не ищи лишнего, пожалуйста.

– Ладно.

Несколько минут они ехали в тишине. Пятничный Минск жил по законам ночной столицы: переливался огнями, заполнял дороги спешащими такси и зазывал отметить начало выходных. Раньше Эля поддалась бы на эти сигналы и отправилась веселиться, но не сегодня. Будь чуть теплее, она с радостью пошла бы бродить по улицам или сидеть у реки на Немиге, обсуждая всю катавасию прошедшей недели. Но холод пробирался под одежду, Элю трясло от дурацких эмоций и хотелось забраться в кокон.

– Так куда мы едем? – напомнил о себе Кирилл, разглядывая проплывающие за окном витрины на проспекте.

– В место, где очень редко бывают люди.

– Ты же не на кладбище меня везешь?

– О, поверь мне, на кладбище люди бывают гораздо чаще, чем в пункте нашего назначения.

Эля свернула с проспекта во двор в районе Ботанического сада, матеря как попало припаркованные машины. Здесь нормальных стоянок отродясь не было и приходилось искать место на ощупь каждый божий день. К счастью, соседи явно разъехались к выходным и припарковаться удалось едва ли не напротив нужного подъезда. Эля вынула ключ зажигания, отстегнула ремень и наконец развернулась к Кириллу.

– За беспорядок извиняться не буду, кокетничать, что мало бываю дома, – тоже. Пойдем!

– Ты привезла меня к себе? – Кирилл умудрился запутаться в ремне безопасности и буквально вывалился из машины к подъезду. Он несколько раз пытался подвезти Элю домой, как-то даже хотел напроситься в гости, но та очень тонко обходила тему гостей и своей квартиры.

– Сделай так, чтобы я не пожалела об этом.

Эля набрала код домофона, открыла странную деревянную дверь – с которой в целом домофон не резонировал – и шагнула в нутро подъезда. Кирилл поспешил следом, все еще пребывая в шоковом состоянии. Старая лестница ветхой на вид пятиэтажки была густо уставлена цветами, игрушками и всякими безделушками. В новых домах подобного не встретишь, максимум – пару недопальм, так как живет в современных хоромах в основном молодежь. А вот немного наивную обжитость поддерживают обычно там, где живут поколениями. Добравшись до пятого этажа, Эля нырнула в сумку в поисках ключей.

– Твоя же эта? – Кирилл указал на единственную железную дверь на лестничной площадке.

– Ну, знаешь ли, какая хозяйка! – Эля провернула огромный – словно из мультфильма – ключ и потянула ручку на себя.

В крохотной прихожей тут же зажегся свет, оголяя вешалку для пальто и вход в ванную. Кирилл ненадолго задержался на пороге, оставляя Эле пространство для маневров, а затем решительно ступил на чужую территорию, отгородив себя железной дверью от остального мира.

– Квартира с видом на проспект? За нее, наверное, ползарплаты надо отдавать!

– Ну твоей, может, и да. Но если жить не в родовом гнезде, то хотя бы в месте, где нравится. Я, когда пришла смотреть в первый раз, сразу поняла, что это моя квартира.

– Потому что она слишком маленькая для двоих? – Кирилл стоял в проходе, оглядывая студию.

Квартира и правда была небольшая: одна комната с нишей для кровати, а разделением зон служила барная стойка между кухней и подобием гостиной. Искусственный камин, большой телевизор, выдвижной стол, чтобы можно было писать, сидя на диване, кресла-мешки и парочка красивых плакатов вместо картин.

– Ты еще пару раз ткни меня в то, что я – одиночка, словно все вокруг этой темы вертится. Не надо клише, умоляю, ты же вполне себе умный парень.

– Я не хотел тебя задеть, в моей голове студия – всегда для одного. Никаких намеков, просто констатация фактов. Но здесь уютно.

– Потому что это – мой дом. А я люблю уют, комфорт и заботу о себе. А эту квартиру хозяйка делала для себя, а потом уехала в путешествие и осталась жить в тропическом раю. Так что это не безликое жилье с типовым ремонтом, а место, в котором очень хотели счастливо жить. Я лишь добавила акцентов и функционала под себя: стол, кресла, плотные шторы – солнце по утрам тут будь здоров!

– И шум, я думаю, тоже?

Эля подошла к окну, открыла одну из створок, и поток шуршания колес, людских голосов и какого-то неразборчивого гула хлынул в комнату.

– Поэтому здесь очень толстые стеклопакеты и кондиционер – даже ночью полной тишины не бывает. Но я люблю этот контраст: у меня тут камин горит, спокойно и тихо, а за окном все движется, светится, живет – поэтому я и выбирала из квартир на проспекте. Больше людей разве что на Немиге, но там я люблю гулять, а жить мне нравится здесь.

Эля закрыла окно и направилась в ванную. Кирилл все так и стоял в проходе – Эля нарочито медленно приближалась, не сводя с него сосредоточенного взгляда, а потом застыла, прижавшись к нему всем телом. Казалось, она вот-вот потянется за поцелуем, но в последний момент Эля ловко юркнула под рукой Кирилла.

– Помой руки на кухне, я пока переоденусь. У нас впереди важная миссия.

В ванной оказалось душно: утром Эля забыла открыть дверь и пол с полотенцесушителем нагрели воздух чуть сильнее, чем хотелось бы. Но внезапный румянец хотя бы можно было списать на температуру воздуха, а не на внутренние сомнения. Эля уже несколько раз пожалела, что позвала Кирилла к себе, что терзается из-за дурацких предрассудков, что вообще думает о чем-то, кроме своего удовольствия и комфорта. Она сняла с себя одежду, оставшись в одном белье, и покрутилась у зеркала. Эля здраво видела все неидеальности фигуры, но научилась их любить. Когда сама смотришь на себя с восхищением, другие подхватывают его, словно приемник – радиоволны. Даже не хотелось такую красоту прятать в одежду, но Кирилла ее наготой не удивишь, а отмываться после готовки потом придется долго. Так что Эля натянула широкие шорты и безразмерную футболку – мерч их агентства сколько-то-летней давности. Волосы тоже пришлось заколоть, чтобы челка не спадала на лицо.

– И чего ты вообще ждешь, Элеонора Александровна?

Отражение не ответило. Эля и не надеялась, конечно, на сказочный диалог, но понять тянущее беспокойство внутри все же хотелось. Покривлявшись немного в зеркало, она торжественно распахнула дверь и вышла из ванной.

– Итак, у нас грандиозный план на вечер!

– Я даже гадать не стану – выкладывай! – Кирилл сидел на барном стуле, жадно разглядывая каждую деталь в Элином доме, но, к его чести, ничего не трогал.

– Мы! Будем! Готовить! – На каждое слово приходился шаг и поднятые вверх руки, словно Эля исполняла номер из мюзикла. – Холодник!

– Чего? – Недоумение пятном растеклось по лицу Кирилла, словно на него перевели прожектор, отдавая ему главную партию.

– Ну, не говори мне, что ты не знаешь, что это за блюдо! Ну Кирилл, я не переживу, что впустила в дом такого афэлка!

– Ты невероятная, Эль! – Кирилл рассмеялся, опуская взгляд вниз, но от Элеоноры не укрылось, как он зацепился за ее ноги. – Во-первых, откуда ты откопала это ругательство?

– Из родного языка, между прочим. И немножко из бабушкиного лексикона. – Улыбаться в ответ выходило легко и очень по-доброму.

– Оно и видно, что из бабушкиного, – я даже не знаю, что оно значит. Но точно что-то плохое!

– Почему ты так решил?

– Ну не лапушкой же ты меня назвала, серьезно, Эль! Там только изощренные ругательства могут быть.

– Но я ласково, честное… пенсионерское! – Шутка одной из первых встреч теперь прочно вошла в обиход и стала тем самым внутряком. – А что во-вторых?

– Ты не похожа на девушку, которая стала бы готовить холодник. И да, конечно, я знаю, что это такое.

– Ты думаешь, я и готовить не умею?!

– Ты все умеешь – вот такое впечатление, если тебе интересно. Но такие, как ты, обычно готовят пасту, тосты, салаты и какие-нибудь блюда, названия которых я в жизни не запомню. А тут – холодник!

Эля прошла к холодильнику, уже понимая, что с Кириллом они точно сработаются сегодня на кулинарном поприще. На полках дожидались все ингредиенты – даже яйца сварены заранее, чтобы не обжигать пальцы о горячий желток.

– Я из тех девушек, кто умеет готовить то, что любит. Кто ж еще позаботится обо мне, если не я сама? А хороший холодник еще найти нужно – так что я просто отточила свои умения, готовя его с мая по сентябрь каждый год. Давай зубы мне не заговаривай, картошку кто чистить будет?

– Видимо, я. – Вздох Кирилла получился тяжелым – Эля почти поверила, что ему хочется сбежать. Но очень уж лихо он искал овощечистку, доставал картофель из-под мойки, спрашивал, где взять кастрюлю. Идеальный партнер – крутилось в голове у Эли, но раскладывать на значения было не с руки. – Интересное времяпровождение в пятницу ночью.

– Готовка – это всегда немного медитация, монотонные действия, где можно сильно не задумываться. После адской недели мне в радость нарезать этот огурец! – Эля повертела овощем перед лицом Кирилла. – Тут секрет еще в том, что у меня нет дедлайна, никто не висит над душой и нет этого противного «надо». Никому, кроме меня, этот холодник даром не нужен! Я хочу его приготовить – вот поэтому и получаю удовольствие.

– Какой-то старинный рецепт?

Эля попыталась вспомнить, когда кто-то из ее мужчин готовил на этой кухне, а особенно – вместе с ней. По всем сводкам выходило, что Кирилл – уникум, которому позволялось слишком много, как любимому ребенку. Последнее сравнение отдавало привкусом досады.

– Тоже бабушкин. Я взяла лучшее, что могла, от своей семьи. Мы, конечно, все безумно городские и столичные, но в детстве я проводила каникулы у маминых родителей в деревне. Вот оттуда все эти рецепты, ругательства и самые лучшие воспоминания. А, ну и парочка шрамов тоже из той поры.

– Ставлю на то, что ты дралась с пацанами, лазала по деревьям и…

– Выполняла «трюки», – Эля пальцами обозначила скобки в воздухе, – на велике. Никакого самосохранения – слабоумие и отвага!

– Ты не сильно изменилась! – Кириллу пришлось увернуться от удара пучком укропа, но Эля пошла дальше и пнула его в лодыжку. – Я ж говорю – опять с пацанами дерешься, а у меня нож в руках!

– Нож в руке у меня. – Эля, как в магазине на диване, продемонстрировала прибор. – А у тебя – овощечистка. Скрести меня будешь?

– Панцирь твой защитный строгать.

Вот в этой фразе Эля и услышала только долю шутки. Любой «идеальный партнер» рано или поздно оказывался живым человеком, который априори не умеет принимать другого со всеми его нюансами. Это нормально, по-другому и не бывает, но отчего-то Эля опустила плечи, прячась в тот самый панцирь.

– Нет его, Кир, я просто такая. Поп-культура навязала нам романтизацию плохих парней и холодных девушек, мол, у всех какие-то причины, травмы и все это можно обратить, изменить и вылечить. А что, если я не болею? Если нечего во мне менять, потому что я не страдаю? Не травмы меня сделали такой – я такой и была. Мне не больно, и я никого не обманываю.

– Здесь только я обманываю. Сам себя.

Кирилл повертел в руках картофелину, словно только что ее заметил и не понимал, откуда она вообще взялась, бросил ее в кастрюлю и встал. Он не смотрел на Элю, он вообще не фокусировал взгляд, и его дискомфорт ощущался Элей как свой собственный. Не говоря ни слова, Кирилл вышел из-за барной стойки, но, вопреки предположениям, направился не к выходу, а на балкон – старый, крохотный и открытый. Элю обдало волной прохлады и гула, а затем и они, и Кирилл исчезли за балконной дверью.

– Довольна, Элеонора Александровна? Ты же знала, что все рано или поздно пойдет к черту!

Ответа снова не было. Вся усталость прошедшей недели разом накатила на Элю, отчего руки, измазанные свеклой, казались нелепыми и комичными. Ну и зачем она все это затеяла? Готовку, приезд сюда, разговоры эти задушевные? Купила бы пиццу и спать бы легла пораньше. Эля от досады приложила руку ко лбу и лишь потом вспомнила, что так и не смыла с нее свекольный сок.

– Мать моя женщина!

– А она здесь причем? – Кирилл – холодный и ссутуленный – стоял за спиной Эли. Та отняла руку ото лба.

– Новая свекольная маска «Слишком устала, чтобы думать». Зато издалека видно таких тупиц, как я.

Внутри Кирилла происходила настоящая битва эмоций. Хмурый вид и взгляд побитой дворовой собаки постепенно сменялись трясущимися плечами и растянутыми в улыбке губами. Он сдерживался до конца, но все же расхохотался, чем возмутил Элю.

– Я его в дом впустила, а он!

Эля поджала губы и сделала два шага в сторону Кирилла. Тот за смехом не заметил такой рокировки, и тут же его лицо оказалось зажато между ладоней Эли.

– Какой хороший мальчик! – Она водила руками по щекам Кирилла, размазывая свекольный румянец все больше. – Как ты там говорил? Лапушка?

– Ты была права, – пробормотал он в ответ, смиряясь с поражением. – Я – афэлак.

Вдоволь отсмеявшись и измазав в свекле все, до чего смогла дотянуться Эля, они, притихшие и немного усталые, вернулись к готовке. Кирилл пытался добиться идеальности в чистке картошки, а Эля нарезала ингредиенты, выставляя их в мисках в ровный рядочек на барной стойке.

– Я не буду спрашивать, почему ты меня позвала, – Кирилл первым нарушил неуютное молчание. Голос его словно отдельно от самого обладателя постарел на десяток лет, потерял живость – Эля старалась не винить себя за такие изменения. – Но почему здесь вообще редко бывают гости?

– Я не люблю гостей. Суета, порядок наводить до и после, шум… Когда гости в твоем доме, очень сложно закончить вечеринку по твоему желанию. Меня радует возможность вернуться домой в тишину и покой в любой момент – поэтому я чаще наведываюсь в гости, чем зову кого-то к себе.

– Это тебе пару раз оставили развал в квартире, и ты разлюбила людей… в своем доме?

– Какая любопытная пауза! – Эля покачала головой, но улыбку не скрывала. – Нет, это как раз из детства.

– Ну вот, клише, – усмехнулся Кирилл и снова получил укропом по лицу, цвет которого напоминал о том, как сложно отмывается свекла.

– А я никогда и не рвалась в особенные – просто мой характер мало кто выносит. Так что всем проще считать меня «не такой, как все, стервой, что-то из себя строящей», хотя на самом деле я просто не слишком удобная для других, так как больше думаю о себе.

– Да все больше думают о себе.

– Вообще нет. Но я – эгоистка и не скрываю этого, не вуалирую и не чувствую себя виноватой.

– Собрала бинго какого-нибудь модного курса по принятию себя.

Эля скорчила отвратительную рожицу, всем своим видом показывая, как ей такое сравнение. Кирилл точно знал, что сказать, чтобы рассмешить ее и вывести на эмоции.

– О-о-окстись! Так вот о детстве… – Тарелка с нарезанной зеленью дополнила выставку ингредиентов для холодника. – Я ненавидела, когда к нам приходили гости. Я же старшая в семье, и нужно было вечно помогать, убирать, накрывать стол и все такое, пока мелкие играли. Меня просто на части разрывало от такой несправедливости!

– Странно, что ты не делегировала свои обязанности младшим.

– А я и делегировала. Просто мама не знала… пока Тёмыч не стал слишком болтливым мелким гаденышем. Ох и влетело мне тогда! – Эля оглядела кухню и нахмурилась. – Ставь картошку вариться! А то и тебе сейчас влетит. Мы когда есть будем, утром, что ли! Я лично откладывать это райское наслаждение ни на минуту не собираюсь.

– Никогда не слышал, чтобы ты хоть о ком-то так же эмоционально отзывалась, как о еде.

– Это не просто еда, это – ритуал. Вот сейчас – с первым холодником – тепло пришло. Дальше точно будет легче и лучше.

– Твоя личная примета?

– Мой девиз и настрой выбраться поскорее из этой стылой серости и остатков зимы. – Эля накрыла картошку крышкой и включила конфорку. – А теперь достань из того ящика самую большую кастрюлю.

Пятилитровый металлический монстр оказался на барной стойке, и Эля с улыбкой принялась за дело. Высыпав на дно укроп и зеленый лук, она щедро посолила зелень и принялась растирать ее ложкой в яркую кашицу.

– На чем я остановилась?

– На том, что твой брат – мелкий гаденыш.

– Уже не мелкий – целый самодостаточный Хьюстон. Но это – совсем другая история! – Эля и не надеялась, что Кирилл считает отсылку, но удержаться не смогла. – Я всегда была немного не к месту, когда в доме были гости. Сначала я должна была всех развлекать. Я уже тогда была дамочка с характером, поэтому выдавала фразы совсем не по возрасту. Гости смеялись, родители порой краснели, а я продолжала, так как хотела больше внимания. Потом стала злиться: я же серьезно говорю, чего они смеются? И оттого, что не могла понять, порой хамила несчастным людям. Родители, конечно, ругали меня за такое вместо того, чтобы нормально объяснить, и проблема только усугублялась.

Вспоминать все это оказалось не страшно и уж точно не больно – Эля словно сюжет фильма пересказывала, понимая, что не злится ни на кого. Ну было и было, но ей нравилась сегодняшняя Элеонора Александровна, так стоит ли кого-то в чем-то винить? Тем временем в кастрюлю отправились яйца и огурцы, а следом и свекла, задающая цвет внезапной домашней вечеринке.

– Мелкие подросли, я стала говорливым и непреклонным подростком – и оказалась совсем лишней на празднествах в нашем доме. Тёмыч умеет очаровать и найти общий язык буквально с каждым! Я поражаюсь его обаянию и выдержке – он с детства заводил дружбу за пять секунд даже с теми, кто в деды ему годится. А Белка – вечная отличница, умница-дочка и гордость семьи. Она и стихи читала, и фотографии показывала, и краснела, когда ее хвалили, так мило, что в доме становилось тошно от всеобщего умиления. Теперь – сметана! – Не меняя тон, Эля переключилась на рецепт и полезла в холодильник за полосатыми стаканчиками.

– Сметана? Мы всегда на кефире делаем.

– Уверена, что по Беларуси еще с десяток разновидностей можно найти. Но, если ты достанешь семейный рецепт на кефире, мы попробуем и его приготовить.

– Совместные планы, – засиял Кирилл.

– Любовь к холоднику, не надейся! – Эля вывалила всю сметану на ингредиенты, посолила и принялась размешивать густую основу холодника. – Так я стала неудобной и неуместной, а заодно и возненавидела гостей. Не выходило спрятаться – смех и музыка доносились даже через наушники, а разговоры после раздражали. Притом меня же все равно любили, просто относились слегка снисходительно, мол, ну это ж Эля!

Следом в кастрюлю добавилась остуженная кипяченая вода и лимонный сок. Эля все перемешивала, пробовала на вкус, то подсыпала соль, то доливала еще воды или добавляла лимонный сок. В конечном итоге она блаженно закрыла глаза и протянула ложку Кириллу.

– Попробуй!

Эле не важно было, понравится ли холодник Кириллу, – главное, что нравилось ей. Но хотелось разделить приятное с приятным человеком. Кажется, в ее жизни всегда действовало правило про кислородную маску: все сначала для себя и с заботой о себе, а уже потом – для других. Эля считала это разумным и правильным: зачем жертвовать собой ради кого-то, обделять себя, страдать? Никто же не будет счастлив в итоге. А вот будучи счастливой, делать приятное другим гораздо проще и полезнее.

– Это очень вкусно! – Кирилл зачерпывал ложку за ложкой, явно не собираясь останавливаться. Эля грозно и резко закрыла кастрюлю.

– Я тебе пробовать сказала, а не нырять в холодник с головой! – Кирилл предусмотрительно припрятал остатки укропа подальше от Элиных глаз. – Давай пока приберем все и накроем на стол – как раз картошка сварится. А у меня колбаса есть чудесная – специально купила под холодник. Боже, как же я люблю есть!

На подоконнике зажглась огромная гирлянда – Эля потушила верхний свет, оставляя теплый полумрак мелких лампочек. Она заботливо доставала посуду, расставляла ее на барной стойке, танцуя свой ритуальный танец. Эта ночь становилась тем самым моментом, в котором хочется сохраниться, прожить каждую его секунду и ощутить счастье. И даже разделить его с Кириллом.

– А твое детство каким было? – Эля, слегка наклонив голову, внимательно наблюдала, как Кир сливает воду с картошки и временами пропадает за клубами белесого пара.

– Было? – изумился он в ответ, припоминая, как его назвали ребенком.

– Ой, ну хватит тебе уже! Ешь и рассказывай давай.

Эля разлила холодник по мискам и села рядом с Кириллом вполоборота

– Ты почти как мама с ее «закрой рот и ешь».

– Нет, такие ролевые игры в этом доме не приветствуются. Хватит мне зубы заговаривать.

– Да обычное детство! – Кир пожал плечами, не отвлекаясь от поглощения горячей картошки. – Гоодсое!

– Оно и видно, что городское! Дыши, дыши, холодником запивай, пока кожа не слезла! Ну что ты за неголда!

Кирилл шумно втянул воздух – остудить обожженные язык и нёбо.

– Как ты это делаешь? Вся такая элегантная, стильная, а словечки какие-то вкидываешь, словно бабка на Комаровке за прилавком!

– Одно другому не мешает. Это, может быть, тоже элемент моего стиля – неожиданные вбросы бабушкиного лексикона. Но я так не разговариваю с кем-то незнакомым, все эти «словечки», как ты их назвал, только в близком кругу – репутация рабочая мне все же дорога. – Эля качала головой, наблюдая за попытками Кирилла остудить свой рот. – Что ты делал летом в городе?

– Да ничего особенного. Наши бабушки-дедушки просто в других районах Минска живут, хотя у них есть дачи – я туда мелкий ездил. Куча таких же городских подкидышей, которые днями напролет бегали к реке, купались, на великах гоняли, шалаши строили, в игры на планшетах рубились… А потом я ездил в спортивный лагерь, где тренируешься больше, чем отдыхаешь, а из наград – родительский день и дискотека раз в неделю.

– Неловкие танцы, шушуканье вокруг, попытки целоваться… Романтика!

– И кринж.

– Это что-то из условий хороших отношений: романтика и кринж, который веселит вас обоих.

– Ты слишком осведомлена для человека, не признающего отношения как явление.

После сытного ночного ужина клонило в сон, но Эля отчаянно цеплялась за разговор.

– Я отрицаю свои отношения, а не их существование в целом. У меня друзья женатые, родители вон, мелкая замуж собирается… Это как… костюмное кино, например. Я пыталась смотреть, но мне неинтересно, не цепляет вообще. При этом я признаю, что есть потрясающие фильмы в этом жанре, да и людям нравится. Просто – не мое.

– Может, ты просто еще свой фильм не нашла? – усмехнулся Кирилл, показывая, что не собирается продавливать эту тему дальше. Но Эля подмечала тот самый взгляд побитого пса, который никакой шуткой не замаскировать.

– Давай посуду мыть и спать. Я адски устала за эту неделю и за сегодня в частности.

– Мне даже можно остаться на ночь?

– Еще одно такое уточнение – и я передумаю. Хватит уже. Даже я иногда устаю язвить и колоться.

Кирилл притянул к себе вставшую со стула Элю. Она едва держалась на ногах, разморенная теплом и едой, поэтому с радостью упала в его крепкие объятия. Кир гладил ее по спине и целовал волосы, убаюкивая и снимая последние признаки тревоги. Все же позвать его к себе было хорошей идеей – решила для себя Эля, закрывая глаза, прямо в кольце рук Кирилла.

* * *

я приеду к тебе

?

Нетерпеливо стучащие по рулю пальцы отсчитывали секунды ожидания. Эля, конечно, могла и без предупреждения заявиться, но совсем уж наглеть даже ей не пристало. Погоду в этом мае лихорадило: то солнце заманивало обещаниями о тепле, то небо сбрасывало накопившиеся за зиму дожди неделями подряд, то ветер явно искал в минских краях кого бы унести, пытаясь попутно уволочь еще и пару деревьев в придачу. Вот Эля и пряталась в машине, чтобы не стыть на ветру, пока придет ответ.

ты кота покормить или просто?

Со стороны – беседа двух кошатников, если не знать предыстории. Пару лет назад Эля была на ничего не значащем свидании, в финале которого ее спутник пригласил ее к себе, так как нужно было покормить кота. Конечно, вся эта история закончилась одноразовым сексом и веселым рассказом Славе о чудесной и милой уловке с домашним любимцем. С тех пор «покормить кота» – это их любимый эвфемизм и кодовая фраза.

сегодня мне нужен друг

Прямолинейно и так нетипично для Эли по уровню уязвимости. Юлить и отшучиваться не хотелось, а Слава тем и был хорош, что моментально понимал все оттенки ее настроения и никогда не осуждал за самые дикие идеи и фантазии.

приезжай, я пока еду закажу. грузинская подойдет?

Живот заурчал, словно вопрос адресовался ему.

идеально. все идеально

Эля бросила телефон на пассажирское сиденье, и он тут же зажужжал входящим звонком.

– Да, Мари, я слушаю.

– Привет, Элеонора Александровна. Я закончила ретушь и сделала несколько дизайнов – так, баловство, но, может, тебе что-то понравится.

– На почту сбросила?

– Ага.

– Лисеныш, рабочий день давно закончен, ты чего вообще до сих пор не отдыхаешь?

– Ну я вошла во вкус и решила уже добить все разом.

– А звонишь зачем? Могла бы сообщение сбросить, а то целый телефонный разговор! Даже не кружочек в чате.

– Я просто… подумала… Мы, может, пообедаем вместе или кофе попьем? Ты к нам не приходишь в гости, а на работе мы только про работу и общаемся.

– Что логично, – подметила Эля. – Если ты не будешь рассказывать и расспрашивать о своем брате, то завтрашний обед – твой.

– Он обидел тебя?

– Милая, меня не обижают – обычно это делаю я.

– Я заметила, – бросила Мари невзначай и тут же замолчала.

– Все-таки о брате будем говорить, да?

– Я за него волнуюсь, Эль. И за тебя тоже, если честно.

– Так, марш сериалы смотреть или к лекциям готовиться – не знаю, что там у тебя в приоритетах. Завтра с пар едешь на «Октябрьскую» – я там где-нибудь столик забронирую, отпишусь, где именно. И хватит забивать голову другими людьми – думай о себе. Все, до завтра.

Эля сбросила вызов, не оставляя шанса Мари оправдываться или благодарить – с нее станется. Жизнь словно издевалась: сжималась до одной точки, единственной темы, которая лезла изо всех щелей. Она зудела, как укус комара: и не думать невозможно, но и чесать опасно. Вот Эля и сбега́ла туда, где ей могли надавать по рукам за любую попытку разодрать ненавистную болячку.

Она припарковалась через дорогу от Славиного дома, взяла сумку и вынырнула из теплой машины в сходящий с ума май. Плащ раздувал ветер, кроссовки скользили по свежей грязи, а Эля сжимала в руке ключи и злилась на саму себя. Все казалось надуманным и нелепым, никак не вписывающимся в ее жизнь и правила. Словно в наказание, она и не пыталась запахнуться или обойти лужи – хотелось измазаться, простыть и исчезнуть из поля зрения недели на две.

– Ты буквально разминулась с курьером – так что сразу можно ужинать. Если, конечно, нам не нужно сейчас ехать прятать труп.

– А ты бы поехал? – Эля оперлась на дверь, которую только закрыла, и бросила на комод свой комплект ключей.

– Конечно. Бубнил бы, но вряд ли был бы удивлен. А судя по твоему лицу, это один из возможных вариантов сегодняшнего вечера.

– Прятать сегодня нужно меня! – Эля протянула свой телефон Славе. В ответ на недоуменный взгляд она устало объяснила: – Выключи его к чертям собачьим. Нет меня ни для кого, кроме тебя и хинкали, чей божественный запах я чувствую прямо отсюда.

– Снимай пальто, мой руки и давай на кухню. В ванной твоя одежда уже дожидается.

Спустя пару минут они распаковывали контейнеры, выставляя их на обеденный стол. Эля в футболке и шортах Славы, а тот, в свою очередь, в глубоких раздумьях по поводу такого внезапного визита.

– Да спрашивай уже, – устало буркнула Эля. Тарелки опустились на стол чуть звонче, чем стоило. – У тебя же на лице все написано.

– А у тебя – нет, к сожалению. Кроме того, что ты зла и очень устала. Но мне нужны подробности, чтобы помочь тебе.

– Дай мне сначала поесть, ладно? Включи что-нибудь смешное на ютубе, налей вина и посмейся со мной эти полчаса-час. А потом я все расскажу – я же сама и приехала.

– Элька, – тихо позвал Слава, заставляя ее сфокусировать на нем свой взгляд. – Что бы там ни произошло, я тебя люблю.

– Поэтому я и здесь, Слав.

Хинкали обжигали язык горячим бульоном, и Эля старательно раскладывала их вкус на оттенки: пряности, кинза, пресное тесто. Затем с маниакальным удовольствием окунала кусочки хачапури в горячий сыр и желток. Смеялась вместе со Славой над четырьмя белорусскими комиками, которые придумывали добивки к рандомным обрывкам видео, и пыталась вспомнить, откуда их лица ей так знакомы. Каждое движение этого вечера отвлекало от того самого зудящего укуса комара. Но всем с детства известно, что выдохнуть можно, лишь проведя ногтями по ноющему бугорку: один раз, второй, а затем, уже не останавливаясь, чесать до огненной красноты кожи.

Эля нажала паузу, консервируя смешной момент на экране телевизора, словно обещая себе и Славе, что после разговора они снова вернутся в отвлекающий мир контента.

– Я не знаю, что делать с Кириллом, – выдохнула Эля, снимая с себя груз бесконечных переживаний.

– А с ним нужно что-то делать? Хотя я удивлен, что ты печешься о ком-то, кроме себя и своих близких.

Эля не стала отбивать колкость: Слава слишком хорошо ее знал и говорил правду. Это как раз и бесило: все мысли занял другой человек.

– Я просто не понимаю, что происходит, Слав. Мне комфортно с ним, приятно, но…

– Ты не влюблена.

– Вообще нет.

С одной стороны, конечно, это совсем не удивительно: она никогда и не была в кого-то влюблена, чтобы Слава предположил что-то другое. Но если она не может не думать о ситуации, то у всего этого должно быть пресловутое «с другой…».

– Значит, просто не твой человек, Эль. – Вердикт Славы прозвучал так просто и буднично, словно он тысячи раз произносил эту фразу как всем известную истину. Возможно, так и было, просто, конечно же, не с Элей.

– А он вообще есть – мой? – Казалось, этот вопрос ошарашил обоих. Два напряженных взгляда встретились, ища поддержки и простых ответов. – Если отвлечься от всего, то ты – идеальный кандидат, даже временем проверенный! Только все равно – не «мой», не в том самом смысле. И Кирилл… он, знаешь, почти как второй ты.

Слава подавил нервную усмешку, но Эля успела ее заметить. Он все-таки в глубине души надеялся на что-то или его уколола уверенность, с которой она отмела даже намек на их гипотетические отношения? Или дело в ужаленном эго – мало кому понравится делить свое место с кем-то другим?

– Все, ты нашла мне замену помоложе?

– Окстись, Слав, у тебя явное преимущество перед ним.

– Хм, да? Насколько явное? Прилично явное? – Слава засиял ярче новогоднего конуса на площади, что каждый год кощунственно называют праздничной елкой.

Эля устало закатила глаза и недовольно нахмурила лоб, словно услышала анекдот категории «Б» из девяностых:

– Боже, ты серьезно?! Тебе двенадцать что ли, Слав! Не поверишь, но я про нашу многолетнюю дружбу!

– Не по-ве-рю, – он произнес ответ по слогам, поддразнивая Элю.

– А зря. Хотя еще пару лет – и преимущество будет на его стороне… – Она тут же вступила в игру, увиливая от некомфортного разговора, несмотря на то что сама же его и начала. – Возраст, сам понимаешь.

– Ну это только в том случае, если он сможет, как и я, терпеть тебя столько времени. Что вряд ли.

– Что вряд ли, ты прав.

Тишина заняла все свободное пространство комнаты, неловко покалывая Элю и Славу, переставших шутить, но никак не находящих правильных ответов на озвученные вопросы.

– Почему тебя это так волнует? Не пойми меня неправильно, но за миллион лет, что я тебя знаю, это вообще первый раз, когда ты говоришь о любви не с перекошенным от отвращения лицом.

– Не знаю, – честно и поспешно ответила Эля. – Потому что мне его жалко? Или потому что он и правда юн и наивен, чтобы связываться со мной? Но знаешь, это ведь история не про него, а про меня. Я всегда думала: это я выбираю не ждать отношений, сторониться и легче ко всему относиться. Жить в кайф, как Корж завещал. Но сейчас я смотрю на всех, на ситуацию с Кириллом и думаю: а что не так? Почему я вообще не могу влюбиться? Может, я просто не умею? Сбой в программе, особенность мозга…

– Но раньше ты вроде не страдала от такого положения дел. – Слава интересовался осторожно, прощупывая границы и триггерные точки.

– Ну ты же знаешь, как я неистово дорожу свободой. И свободой выбора в том числе. А теперь мой выбор как будто забрали, а это другое.

– Но влюбляться – это не выбор.

– Не знаю, – немного истерично усмехнулась Эля. – Со мной этого никогда не случалось, а мне уже за тридцать. Можно не побывать в отношениях или там замужем, но чтобы вообще не сталкиваться с романтическими чувствами – это странно.

– Тебе хочется отношений с Кириллом?

– И этого я тоже не знаю. Я слишком самодостаточна, чтобы хотеть отношений ради отношений. Но он хороший, по отношению ко мне – хороший, прости за тавтологию. И сам по себе интересный, цельный. Мне он нравится – как человек, я поэтому все еще за него держусь, время с ним провожу. Наверное, если бы я влюбилась, можно было бы попробовать…

– Слушай, – Слава развернулся всем корпусом, – а вдруг все наоборот. Ну, раз ты не влюблялась, может, ты просто еще не осознаёшь, что у тебя есть чувства к Кириллу этому.

– Не смогла идентифицировать ввиду отсутствия прецедента?

– Вот теперь я скажу тебе: «Окстись!» Ты порой слишком циклишься на формулировках, – губы Славы поджались в недовольную ниточку. – Так как опыта не было, то ты еще не разобралась в своих ощущениях, зато становится понятно, откуда эта тревожность.

Эля хотела ответить сразу, но уткнулась головой в колени, погружаясь в раздумья. Возможно, самым большим противоречием в Славиной теории был как раз этот момент: любовь – она же про чувства, а Эля все перебирала мысли, примеряла распространенные истины на себя и сравнивала результаты с мировой статистикой влюбленностей.

– Я, может, и не искушена в плане этих ваших романтических порывов, но насмотренность и начитанность у меня ого-го! Нет у меня к Кириллу особенных эмоций, мне не хочется его целовать, планировать совместную жизнь и все такое. Он мне друг, которого я иногда хочу, а в остальное время – интересный и важный для меня человек.

– Я знаю этот статус, можешь не рассказывать.

– Слав, ты влюблен в меня? – Эля внезапной пощечиной задала вопрос, который то и дело всплывал в ее голове в ответ на все неоднозначные реакции теперь-уже-непонятно-друга-ли.

Слава смотрел на нее не отрывая взгляда – пристально и, как ей казалось, разочарованно. Стоило ли спрашивать? Старая трусливая истина о том, что чего-то нет, пока об этом не сказали вслух, сейчас могла сработать в обратную сторону и расколоть чуть ли не лучшие отношения в жизни Эли.

– Ты правда хочешь, чтобы я ответил? – Он, как всегда, давал ей шанс отступить, не раскачивать лодку и забыть эмоциональный порыв. Сама Эля, скорее всего, приняла бы вызов и колола каждым словом в ответ, но Слава был слишком добр к ней.

– Глупо было бы сейчас ответить «нет»: это сделает ситуацию только хуже.

– Наверное… – Слава встал из-за стола, забирая грязные тарелки, чтобы отнести их в мойку. – Я был в тебя влюблен, Элька. С первого взгляда, с первого слова, что ты мне сказала.

– Я и не знала…

– Так и задумывалось. У нас же сразу странные отношения сложились: мы сдружились нашей компанией, внутри которой чего только не было! Целовались на тусовках, пытались встречаться, дружили с привилегиями и без – так, наверное, во всех больших компаниях по молодости бывает. Но сложилось только у Гришиных, а у нас с тобой… Ты сразу всех ставила на место, даже задуматься о романе с тобой не позволяла. Не так чтобы прямо, скорее твой характер и поведение диктовали такое отношение к тебе. И я смирился, стал твоим другом, потом еще и любовником.

– Я думала, что мы сразу стали друзьями, а ты был в меня влюблен… – Эля проговаривала мысли вслух, не обращаясь к Славе и в то же время продолжая свой внезапный допрос.

В мойку отправились стаканы, чайник зашумел в унисон с накаляющейся атмосферой в квартире.

– Прости, – полуизвинение, полувопрос. – Я видел, что у меня не было ни единого шанса. Но ты почему-то дорожила мной, впускала в свою жизнь и откровенничала, особенно после выпивки. И я не хотел это терять.

– Это было больно?

– Что за садистские наклонности, Элька? – Слава выудил из шкафчика два пакетика с чаем, продолжая внезапный экскурс в прошлое.

– Значит, было.

– Это и сейчас не то чтобы приятно.

Щелчок чайника в образовавшейся тишине прозвучал почти выстрелом в упор: Эля нервно дернула плечом. Слава наконец развернулся к ней. Немного поколебавшись, он все же сел обратно за стол.

– Элька, я не мог не влюбиться в тебя. И да, это было больно: видеть тебя, обнимать, целовать, засыпать рядом с тобой и знать, что все это несерьезно.

– Я к тебе всегда относилась серьезно, Слав, окстись!

– Конечно. – Он взял ее ладонь в свои руки и принялся поглаживать большими пальцами костяшки. – Но как к другу. А я хотел серьезных отношений: встречаться с тобой, замуж позвать однажды. Но я точно знал, что ты меня не любишь. Я мог уйти, мог разорвать все связи с тобой, мог честно признаться – и ты сама бы умчалась в закат от меня подальше. Но я выбрал остаться – это только моя ответственность. Поэтому я никогда не говорил тебе о любви… Пока она не превратилась во что-то дружеское, когда фраза «Я люблю тебя» не признание, а часть жизни.

– И ты никогда не жалел, что остался со мной?

– Всякое бывало. На меня накатывали злость и отчаяние, когда ты уходила с очередным парнем: я напивался, дрался, пытался забыться в других. Ненавидел тебя порой – до одури, Элька, так сильно. – Слава рассмеялся, и Эля улыбнулась ему в ответ. – Но это давно было. И знаешь, это все того стоило: время и обстоятельства меняются, отношения перерастают всякую чепуху, а вот потерять в этом всем такого друга, как ты, я бы точно не хотел!

– А сейчас ты больше в меня не влюблен? – Эля сама не могла понять, почему этот вопрос прозвучал немного печально.

– Ты самолюбие свое потешить хочешь или что? И не надо на меня так смотреть, – Слава аккуратно повернул голову Эли вправо, освобождая себя от ее пристального взгляда.

– Я хочу хотя бы теперь быть в честных отношениях с тобой.

– Манипулируешь?

– Нет, Слав, пытаюсь понять вас.

– Кого? Мужиков?

– Людей, умеющих любить.

Слава аккуратно коснулся губами руки Эли: она всегда восхищалась тем, как он умел передать нежность и заботу совсем тривиальными действиями. Она запустила пальцы свободной руки в его волосы.

– Ты говорил, что я бы сбежала, скажи ты правду тогда… Ты прав.

– Да я видел, как ты смотрела на парней, что позволяли себе влюбляться в тебя открыто, – на серийных убийц с большей милостью смотрят! – Слава не разогнулся и смотрел на Элю снизу вверх, отчего выглядел совсем мальчишкой – она его таким и не знала даже.

– Ну ты тоже из меня монстра совсем делаешь, а еще – друг. Нет, Слав, я бы сбежала не из-за нелюбви к любви. – Они синхронно усмехнулись дурацкому каламбуру. – Я бы ушла из-за тебя – чтобы не делать больно. Мое «Я люблю тебя» всегда было однозначным, дружеским и честным.

– Элька, – Слава притянул ее к себе, накрывая своими руками, словно в кокон от внешнего мира, – ты хоть и стервозина, конечно, по жизни, но потрясающий человек. Поэтому мы все в тебя влюбляемся и остаемся – без тебя как-то никак. Я, кажется, чай забыл заварить…

Они еще какое-то время просидели обнявшись, и в этот раз тишина оказалась комфортной и умиротворяющей. Эля начала было себя корить за слепоту и наивность, но быстро одернула – это не ее ответственность. Она не должна была считывать людей, сомневаться в их намерениях и чувствах. Она никого не обманывала, а Славу – тем более. И Кириллу она не врет.

Слава будто почувствовал смену вектора мыслей – осторожно отодвинул от себя Элю, обеспокоенно вглядываясь в ее лицо.

– Между нами же все как раньше?

– Насколько раньше? – с издевкой уточнила Эля, давая понять, что все хорошо.

– Вот такую тебя я узнаю. – Слава потер шею и встал, направляясь к сиротливо ожидающим чайным пакетикам в чашках, в которые кипятка так никто и не налил. – А что касается твоего детеныша, то не решай за него. И не додумывай.

Эля лишь закатила глаза на «детеныша» и устало вздохнула – день казался бесконечным.

– А за себя я могу решать?

– Сбежишь?

– Попытаюсь влюбиться. Может, здесь, как в любом деле: вижу цель, не вижу препятствий, прикладываю усилия! Все, не хочу об этом больше. Давай уже чай пить.

Она порывисто схватила пульт и запустила шоу, над которым они хохотали до этого странного разговора. Эле хотелось отключить шум в голове, бесконечные мысли и вопросы, любовную чушь, которую она препарировала, чтобы хоть что-то отозвалось внутри. Слава поставил чашку перед Элей и сел рядом, обращая все свое внимание на экран. Через минуту они уже смеялись, словно не было этого лирического отступления с признаниями, вот только из памяти так просто стереть это не выйдет. Эля отложила внутреннюю истерику на другой день.

* * *

Весь мир словно поделился на привычные ситуации и на те, после которых спрашивают, почему она так странно себя ведет. Хотя, возможно, это было семейное весеннее обострение у Стрельцовых, потому как Белку и вовсе подменили – Эля хоть и наблюдала со стороны и отдаленно, но замечала все эти странности, – а про Тёмыча даже говорить не хотелось. Сама же она надела на себя привычный костюм язвительной женщины в самом расцвете сил, едва вышла из Славиного подъезда, и набрала проектов на год вперед – все, конечно же, с дедлайном «вчера». Но ничего не помогало: Эля ощущала себя некомфортно, постоянно утопала в отголосках мыслей и сомнений, припоминала свои эмоции вплоть до детского сада. В итоге – нервная и разбитая – она спешила на встречу с Мари, но до немного пафосного «Золотого гребешка» так и не дошла.

– Добрый день, Элеонора Александровна! – Мари солнечным лучом нарисовалась в ста метрах от офиса. Мельтешащим солнечным лучом, если быть точнее, – словно кто-то баловался с зеркалом в доме напротив.

– Когда-нибудь ты начнешь выполнять мои задания, но, видимо, не сегодня. – Эля перевела дыхание. – В офисе не вариант вести разговоры: там у каждого дополнительная пара ушей прорезается, едва дело доходит до личного.

– Я купила выпечки и вот, – Мари неловко дернула рукой, в которой была переноска с бамбл-кофе из кофейни April, что недавно открыла филиал как раз неподалеку.

– Я так растерялась, что слона-то и не заметила. В парк?

На самом деле это был сквер, но Мари довольно кивнула в ответ, не вникая в тонкости терминологии. Эля забрала один из стаканов, радостно отмечая, что Мари помнит о ее вкусах. Это мелочь, конечно, она спокойно выпила бы и капучино какой-нибудь, но с приходом весны сразу хотелось переключиться на холодный апельсиновый кофе – личный допинг Элеоноры Стрельцовой.

– Ты дизайны смотрела? А то я еще рабочие чаты и почту не проверяла.

– Да, неплохо вышло. Там Марк накидал комментариев: можешь вникнуть, доработать, и мы возьмем в оборот, а можешь послушать и оставить как есть – себе в портфолио. Все очень неплохо, Лисеныш.

– Класс, – довольно выдохнула Мари, выбрасывая в урну переноску для кофе. – После обеда посмотрю все в офисе, спасибо, что напрягаетесь ради меня.

– Ради хорошего стажера, которого немного обучаем, и общего дела. Ничего личного, сорри, просто хочу, чтобы ты не принимала рабочие моменты на свой счет. Это все поток и практика, нужные всем, – так что никто не напрягался ради тебя.

– Вроде и правильно все сказала, а осадочек все равно неприятный.

– Это жизнь: когда правильно – чаще всего неприятно.

– А у вас с Киром правильно? – Мари выпалила вопрос раньше, чем успела его обдумать: это читалось по закушенной губе и попытке спрятаться за завесой непослушных волос. – Ну, судя по тому, как вы оба реагируете на вопросы, вам явно не сильно приятно…

– Даже поесть не дала, – пробурчала Эля, выглядывая ближайшую скамейку. Тело хотело замедлиться, найти точку опоры, хотя обычно она не тормозила на виражах, всегда куда-то спешила и действовала.

– Прости. – Мари сгорбилась, кутаясь в вину, как в свой огромный шарф-плед. – Просто к слову пришлось. А то я бы еще месяц думала, стоит ли говорить.

– Давай хотя бы сядем.

По дороге к скамейке Эля внезапно ощутила себя старой – словно вся тяжесть мира свалилась на ее плечи. Пропасть между ней и Мари уже не казалась иллюзорной и шутливой, она разверзалась прямо здесь и сейчас.

– Хочешь круассан? – Из нутра рюкзака с лисичками – как неожиданно-то! – показался бумажный пакет. Запахло летом: есть что-то сидя на улице в минских широтах удавалось разве что июне – августе, а слоеная выпечка идеально подходила для любого вида пикников. Эля прикрыла глаза и позволила себе еще пару глубоких вдохов – надышаться мимолетными теплыми ассоциациями.

– Курасан, – дурашливо произнесла она. – Прямо как Курасы. Хотя не думаю, что это может быть как-то связано. Я жила когда-то в Курасах – тот еще райончик. А еще выйдешь из дома – МКАД и поле ржи.

– Столица, – усмехнулась в ответ Мари и протянула Эле круассан.

– Потрясающе разная столица. Я даже немного завидую тем, кто не родился в Минске, а переехал. Это ж с каждой новой квартирой узнавать заново город, открывать интересные места и маленькие парки для прогулок, уютные кофеенки и магазинчики…

– Ты же сама не в одной квартире пожила вроде как.

– Было дело. И есть подозрение, что моя теперешняя – не последняя. Но я и выбирала районы получше, что-то знакомое. Кроме Курасов, да, там подруга нашла нам классную квартиру, и я безропотно согласилась. Как сейчас помню соседний дом – «Грецию».

Мари уронила лицо в ладони. Ее острые плечики подпрыгивали от безмолвного смеха, и Эля внезапно остро ощутила, что будет скучать по этой милой девочке.

– Почему Греция? Я даже представить боюсь, что там за история!

– Ничего особенного на самом деле. Просто длинный такой дом, в котором первый этаж под всякие заведения отдан. И вот идешь вдоль, а там итальянская пиццерия, музыкальная школа, комиссионный магазин, местное управление какое-то… Но венцом этого сюра было мое любимое трио: алкогольный дискаунтер, психиатрия и клуб анонимных алкоголиков, которые размещались ровно друг за другом!

Мари расхохоталась в голос, едва не уронив свой стакан с кофе. Эля вторила ее смеху и мечтала вернуться в те сумасшедшие годы неопределенности, прогулок вдоль МКАДа и отсутствия лишних вопросов к себе.

– Надо будет как-нибудь съездить посмотреть своими глазами на это чудо. Ты мне адрес напишешь?

– А ты спросишь уже наконец то, что хотела? Я ведь вечно могу байки травить, Лисеныш, но ты не этого ждешь.

Летнее настроение испарилось. Эле не хотелось притворяться и сбегать – она всю жизнь поступала с точностью до наоборот. Кофе неприятно кислил, а взгляд Мари оставлял зудящие ожоги то ли на коже, то ли где-то глубже.

– Ты его совсем не любишь, да?

– Я хотела бы, – честно призналась Эля. Непонятно кому – Мари или себе, но это было не так важно, как сам факт осознания. – Но я не могу. Не умею, наверное. Я много думала, вспоминала, с другом обсуждала…

– Есть такое понятие, как аромантизм, – начала было Мари, но Эля ее остановила:

– Лисеныш, мне не нужны диагнозы. Не в плане того, что я не верю в них или как-то скептически отношусь к ментальным проблемам. Просто мне не нужно относить себя к какой-то группе. Не выходит и не выходит. Не умею я любить. Может, особенность мозга, может, я родилась такой. Ну ничего же не поменяется, если я впишу в свою медкарту какое-то обозначение. Вряд ли от этого есть лекарства или терапия…

– И все-таки сходить к психологу не помешает… Если ты захочешь, конечно, это должно быть твое решение.

– Окстись, Мари. Терапия – это хорошо, но у меня достаточно причин пойти к психологу и без всей этой истории. Может, когда-нибудь и я встречу кого-то, кого полюблю. Может быть – нет. Но я всегда жила именно так, это не было проблемой.

– Тогда почему это стало проблемой сейчас?

Где-то неподалеку сработала сигнализация у машины, наждачкой проехав по нервам Эли. Она устала думать, копаться в себе, отказывать себе в простых желаниях. Весь мир стал одним большим знаком вопроса. Если она столько лет не замечала влюбленности Славы, то что говорить об остальных? Элю мало волновали чувства других, но теперь она ощущала себя романтическим дальтоником. Когда все вокруг понимают чувства, а она – нет, не различает их оттенки! Ее броня, характер и неуязвимость вдруг перестали быть выбором и стилем жизни, а оказались – возможным отклонением, дефектом мировосприятия.

– Потому что я больше так не могу! – Отложенная до лучших времен истерика подкатила комом тошноты и рвалась наружу злыми словами. – Я даже не понимаю, чего твой брат от меня хочет!

– Он влюблен, – буднично, словно это была базовая настройка Кирилла, произнесла Мари.

– А я – нет! И не хотела, чтобы он влюблялся, Мари! Я ведь сразу сказала ему, что это на одну ночь. Я говорила тебе, рассказывала вам о том, что не ищу отношений и не хочу их. Я предупреждала вас обоих, что ничего из этого не выйдет.

– Но… – начала было Мари, но Эля одним взглядом остановила ее попытки оправдаться.

– Нет, не «но»! Ты подталкивала нас друг к другу как могла. Я каждый раз повторяла Киру, что это не свидания, что мы просто проводим время вместе, что я не влюбляюсь! На что вы рассчитывали? На чудо? А теперь ты смотришь на меня с обвинением, потому что твой брат страдает! И виновата в этом почему-то я! На мне, как на будке трансформаторной, надпись огромная «Не влезай!». Ты подначила брата, он влез, а теперь вы удивляетесь, что его жахнуло током!

– Я не виню тебя, – тихо-тихо проговорила Мари, глядя себе под ноги на ярко-зеленую молодую траву.

– Винишь. Не нарочно, конечно, но в тебе уже просыпается это липкое чувство ненависти ко мне как к источнику боли для близкого человека. Я знаю, Мари, у меня двое таких, за которых я ненавижу достаточно много людей.

– Я думала, ты всех ненавидишь.

Они засмеялись одновременно, но у каждой звенели слезы в этой спонтанной нотке радости.

– Я не хочу никого заставлять страдать. Ты очень нравишься мне, и Кирилл – тоже. Но я не дам вам того, чего вы хотите. Я уже прожила, как оказалось, целую вечность в дружбе с человеком, влюбленным в меня. И повторять не хочу. Ты будешь лишь больше злиться, а он – страдать. А я – и то и другое.

– Нельзя решать за других.

– Я слышала это… буквально вчера, – усмехнулась Эля. – Но я за себя решаю. Я этого не хочу. Вот и все.

Вчерашнее намерение попытаться влюбиться казалось глупым. Эля поняла это, едва проснулась у Славы. Нельзя заставить себя любить, особенно – если не умеешь.

– И что теперь? – Мари спрашивала осторожно, словно боялась, что Эля снова начнет кричать.

– Мы с тобой станем просто коллегами. Никаких разговоров о Кире, настольных игр и всего такого. А с ним… Мне нужно немного времени – понять, как лучше закончить наше общение.

– Он не захочет просто так…

– Мари, он взрослый человек, он должен понять.

– Он влюблен, Элеонора Александровна.

– Значит, я буду той самой стервой, что разбила ему сердце. Ну, знаешь, которых припоминают, когда нужно на кого-то позлиться или списать свои неудачи. Я это умею – быть постоянной тварью в чьих-то разговорах на кухне.

– Не в этот раз, – Мари остудила приросшую к Эле улыбку холодной и заносчивой стервы.

– Но я постараюсь, Лисеныш, я очень постараюсь оттолкнуть твоего брата подальше. У него, как ты помнишь, еще столько всего впереди, и нигде в этой летописи мое имя не значится. Спасибо за обед.

Эля встала, задерживая взгляд на расстроенной Мари. Она, как всегда, источала свет и искусство, ее бы рисовать или писать о ней стихи, а не заставлять рукавом слезы стирать со скул. В этой девочке Эля видела столько красоты и очарования жизни, что даже немного завидовала: ей такой уже не быть. Мари напоминала Белку – правда, не сегодняшнюю. А ту младшую сестренку, которой Белка была еще полгода назад, может, год. В них обеих таилось что-то прекрасное: не модные ныне просветленность и осознанность, а что-то нутряное и природное. Рядом с такими людьми всегда хотелось жить, быть лучше, много чувствовать и забывать о времени как таковом. Эля как-то нелепо потеряла связь с Белкой – не вынужденную, семейную, а скорее дружескую, построенную на желании проводить время вместе. И вот сейчас она теряла Мари. Нелепо и больно.

– Скажи в офисе, что я… взяла выходной. Не смогу я работать в таком настроении.

– Прости, – это больше походило на всхлип.

Эля сделала полшага к Мари, убрала с ее лица волосы и провела большим пальцем по влажной щеке.

– Ты не виновата, Лисеныш, что веришь в любовь. Не потеряй это, ладно?

Эля подмигнула Мари и развернулась слишком резко – ее повело в сторону. Май шумел вокруг сочными кронами деревьев, проснувшимися от спячки людьми и гулом спешащих машин. Он словно кричал: «Живи!», обещая приключения и эмоции всем жаждущим тепла и тех самых историй. Эля же мечтала вернуть себе себя. Без лишних вопросов и новых открытий. Сомнения – то, что никогда не отравляло ее жизнь, и то, что заполнило все мысли в последнее время. Сомнения и Кирилл. Он стал наваждением, тем самым триггером, который запустил всю неразбериху. А ведь должен был стать всего лишь разовой акцией.

Ноги брели сами собой. Вели по дорожкам парка Победы, петляли вокруг реки и детских воспоминаний. Эля остановилась на мостике через Свислочь, рассматривая многочисленные замки́ с инициалами. Каким уверенным в своих отношениях нужно быть, чтобы вот так «увековечивать» их? Или все-таки наивным? Сколько из этих замочных пар до сих пор вместе? И срезал ли кто в порыве ненависти свою дурацкую клятву с перил моста?

Эля коснулась нагретого солнцем металла, провела пальцами по синей надписи «К+И». Кем были эти люди? Что они чувствовали друг к другу? Ее поцелуи были наполнены страстью, желанием и похотью, а их? Нежностью? Заботой? Обладанием или капитуляцией? Смотрели ли они друг на друга с мыслью о том, что их счастье – в присутствии рядом другого человека? Ловили ли себя на мысли «Боже, как же я тебя люблю!»?

Пальцы рефлекторно сжались вокруг ни в чем не повинного замка. Эля закрыла глаза и прислушалась к себе. Хотелось бы, конечно, немного волшебства: героиня загадала любовь, символ ее услышал, засиял магическими переливами и раз – Эля научилась любить, почувствовала все эти полутона эмоций и краски романтики, рванула к Кириллу и впервые поцеловала его по-настоящему… Но все происходило в реальности, поэтому приходилось мириться с собой – такой, какой она была. Поверить снова, что нелюбовь – это ее выбор, а не исходная настройка. Она сама себя отгородила от тех самых «утраченных иллюзий». Сама обозначила рамки отношений и выбор партнеров. И ей хорошо – так было и так будет.

Эле захотелось домой. Не к себе и даже не к Славе, чтобы уткнуться ему в шею и позволить себя обнимать, а в то самое родовое гнездо. Впервые за последние месяцы Эля мечтала оказаться именно там – не потому, что можно было поболтать с Белкой, и не ради проверки состояния Тёмыча, а для себя самой. Укрыться от всего там, где пахло детством, а из окна виднелось счастливое будущее.

Дорога домой выдалась долгой. Машина осталась на парковке у офиса, и Эля не рискнула за ней возвращаться: мало ли кто из коллег встретится на пути. Выбирая пешие маршруты, Эля прошла почти до окраины, нарочно не заказывая такси. Почему-то хотелось себя загнать, дойти и упасть, едва переступив порог дома. Чтобы усталость заглушила мысли в голове, чтобы не сорваться в бар на случайную пьянку и никому не нужную охоту.

В такси, которое все же пришлось вызвать на окраине города, она старательно выбирала самые грустные песни о любви. Вот музыка пробирает, слова простые и красивые, но Эля не находила себя ни в одной истории. Все – не то пальто. Возможно, потому, что самый дорогой человек для нее – она сама?

Дом уютно молчал. Он приветливо ждал, пока кто-нибудь зажжет свет, включит чайник на кухне или выйдет на задний двор. Эля даже обрадовалась, что никого не было: сил у нее оставалось только на одну себя. Она сбросила кеды и в темноте поднялась на второй этаж. Эля могла пойти в любую комнату, но тянуло почему-то в родительскую спальню. Она никогда не была любимым ребенком, которого берут к себе в кровать, если за окном гроза, и позволяют поваляться, пока мама собирается на работу, но все равно ощущала особую защищенность именно здесь. Не раздеваясь – мама убила бы, но ее здесь нет, – Эля опустилась на покрывало и безразлично уставилась в потолок. Песня, звучащая на репите, въедалась в мозг – болезненная и отчаянная. К счастью, Эле не узнать этих мук расставания. Но и любви такой, чтобы хотелось быть с кем-то всегда, ей тоже, видимо, не ощутить. Просто потому, что так сложилось. Никто не виноват. Никто не выбирал для нее такой сценарий – ни она, ни родители, ни мир, скорее всего. И в этот момент Эле стало жаль себя. Впервые, наверное, за всю жизнь она ощутила себя обделенной, потерявшей что-то важное безвозвратно.

Ей не полюбить Кирилла.

Ей не полюбить вообще ни-ко-го.

Эля впервые плакала от нелюбви, пока голос в голове пел о самом дорогом человеке, которого она так никогда и не найдет.

Я не принимаю ничего

Из того, что чувствую сейчас…

© Нервы – Самый дорогой человек

14

тёмыч

Король жизни, безжалостная щедрость и алый берет

Времени в забытьи не существовало. Тёмыч делал что-то, разговаривал с кем-то, ел, спал, напивался, убегал от реальности – но ничего не отпечатывалось в сознании. Все – бесконечный сон, который ощущается невозможно реальным и в то же время ускользает, едва ты пытаешься его осмыслить. Оказалось, бессмысленная жизнь – тоже жизнь, просто ты существуешь в ней по инерции, и Тёмыча вполне устраивало такое положение вещей. Проблема крылась в том, что только его и устраивало – остальные пытались достучаться, разорвать кокон белого шума и вытащить Тёмыча в нормальную жизнь, полную встреч, разговоров, эмоций и событий.

Забавно, что не только люди вступали в борьбу с его бессмысленным существованием. В один из дней телефон вздрогнул отметкой на видео. Рука потянулась смахнуть оповещение, раздражающее отсылкой к жизни вне страданий, но любопытство слегка показало макушку: на чем его могли отметить? Тёмыч уже продолжительное время не выбирался куда-то, где снимают видео. Даже злосчастный отчетник студии пропустил – еще одну показательную драку или внезапный приступ страсти Варя бы ему точно не простила. Да и саму Варю видеть не хотелось, знать вообще не хотелось ее, но тут уж назад не отмотать.

Телефон, явно отвыкший от того, что им пользуются не для плейлиста и мониторинга страниц Вари в соцсетях, долго подгружал объемное видео. Мозг подгружался еще дольше: знакомые лица, яркая музыка, улыбки и смех не складывались в единую картину, не идентифицировались как что-то нормальное. Спустя просмотра три Тёмыч наконец смог опознать в этом суматошном мареве фрагменты большого концерта друзей-музыкантов, который совпал с его днем рождения. Это было так давно – в какой-то другой жизни, – что понадобилась еще пара просмотров, чтобы вспомнить этот день.

* * *

– Весь клуб сегодня наш! – Тёмыч поднял вверх стакан с коктейлем. Что было в составе – знал только хитрый бармен, но это волновало в последнюю очередь.

– Ты сегодня просто король жизни! – Белка поцеловала его в колючую щеку и снова прильнула к Мишке.

Сестренка как нельзя лучше уловила самую суть сегодняшнего мироощущения Тёмыча. Такое бывает раз в жизни, ну максимум – два. Когда сложилось вообще все: и релиз ЕР, и большой концерт, и день рождения, и площадка невероятная – все-таки легендарный Re: public! – и друзья собрались, начиная от школьных и заканчивая теми, кто пришел в его жизнь совсем недавно. Тёмыч упивался одним осознанием того, что этот момент существует, наблюдал, как зал потихоньку заполняется знакомыми и не очень лицами.

– Тё-ё-ё-ёмы-ы-ы-ыч! – орали однокурсники прямо от входа. Со сцены их довольные лица смотрелись особенно хорошо, как и смешные воздушные шары для детского праздника.

– Йоу, залетайте скорее! Ребята!

Тёмыч обнимал друзей, не разбирая, кого и в каком порядке. Все что-то ему желали, совали в руки коробки и пакеты с подарками, хохотали со смешных надписей на шарах…

– Тём, ты прям мужчина в самом расцвете сил!

– Дружище, чтобы все эти люди были с тобой не только в праздники.

– Вот это я понимаю – размах тусовки!

– Тёмыч, давай на брудершафт!

– Твое лучшее умение – людей вокруг себя собирать! Ты глянь только, сколько нас сегодня приперлось!

– Тёмыч – коннектинг пипл!

Музыка уже пульсировала внутри, хоть концерт еще не начался. Если бы заряд, который получал Тёмыч от каждого короткого разговора, поздравления и объятия, можно было измерить, сегодня точно установился бы мировой рекорд. Танцуя между разбившимися на кучки друзьями, Тёмыч откровенно кайфовал – расслабленные движения, скользящий по лицам взгляд, не ищущий опоры, собственный внутренний ритм. Он заслужил веселье, признание, каждое слово, что сегодня сказали в его адрес. Он – Артемий Стрельцов – классный парень, и в такой вечер ни тени намека на синдром самозванца. Кто-кто, а уж он достоин вот такой жизни: яркой, шумной, среди своих. Он собирал всех этих людей на своем пути как вкладыши из жвачки – с особым трепетом, усердием, оставлял только самые редкие экземпляры, безоговорочно родные. У Балабанова было то самое «найти своих и успокоиться». В случае Тёмыча – найти своих и превратить жизнь в самое крутое совместное приключение.

– А твоя девушка будет? Димка с ней уже знаком, даже видел, как вы вместе поете, а я постоянно пролетаю из-за своих рабочих созвонов в ненормальное время.

Ломакина – бывшая Ломакина, конечно (как запомнить-то наконец!), – то есть Света, откинула тяжелые волосы назад, смешно потратив на это четыре попытки, пока все непослушные пряди не перестали щекотать лицо и шею.

– Да, твой бывший муж преуспел чуть больше тебя! Но не переживай, Варя позже будет: у нее занятия.

– Ты на студенток перешел, Тёмыч? Тебе вон даже имя как будто запрещает флиртовать с молодыми…

– А замужем ты милее была, Свет. У Вари студия музыкальная, у Димки спроси своего или уже не совсем своего, короче…

– Короче, хамство прощаю только в честь дня рождения, Тёмыч! – Света допила свой джин-тоник, получила куском льда по носу и недовольно поджала губы. – Надеюсь, она нормальная. А то твои пассии порой удручают…

– Ломакина! – нахохлился Тёмыч, чуя опасность от прямолинейности Светы.

– Уже два года как нет – ты друзьям больше времени уделяй, может, запомнишь наконец! – Сказанное сквозь смех не воспринималось как упрек, но Тёмыч мысленно поставил галочку в графу «чаще бывать с друзьями».

– Честно говоря, там не только пассии, но и я хорош был!

– Одно из другого вытекает: нормальные не клюют на твои эмоциональные американские горки и бесконечный кутеж. Так что, я надеюсь, разума вот тут, – Света постучала пальцем по голове Тёмыча, – прибавилось, а не только циферки сменились в графе «возраст». Ну или меня ждет о-о-очень веселое знакомство!

– Не знал бы тебя – подумал бы, что ревнуешь.

Света протянула бармену пустой стакан, тут же схватила новый и повернулась к Тёмычу вполоборота. В мигающем разноцветном свете ее глаза казались налитыми грустью, словно тяжелыми слезами. В любой другой день Тёмыч докопался бы до сути, но сегодня был его праздник, и омрачать его проблемами – даже дружескими – не хотелось.

– А ты все не теряешь надежду со мной замутить? – усмехнулась Света. – Даже после стольких лет дружбы?

– Между парнем и девушкой… – начал было Тёмыч, но Света поморщилась и отмахнулась, как от назойливого комара в темноте:

– Не продолжай. Не хочу знать, что все мои друзья-парни втайне мечтают меня трахнуть. Отвратительно.

– Ну ты же всему потоку нравилась, Свет, тут уж извини…

– А потом замуж вышла! Я столько лет была замужней дамой, что со мной только дружить и получалось.

– Кого когда останавливал муж, я тебя умоляю! Варя тоже была замужем до меня.

– И когда ты говоришь «до», ты имеешь в виду и «во время», да? – Музыка на мгновение запнулась, переключаясь на разогревочный сет. Света качала головой, глядя на Тёмыча с такой откровенной жалостью, что он кожей ощущал мерзкие липкие щупальца этого чувства. – Не был бы ты моим другом…

– Мы бы замутили? – попытался перевести все в шутку Тёмыч, но взгляд Светы лишь потемнел.

– Да я же знаю все о твоих похождениях, отношениях, гадких подробностях… Никогда, Тёмыч, даже не мечтай. Тебе-другу я многое могу простить: дружба – она такая… лояльнее, что ли. Но встречаться с тобой, зная все то, что моя память хранит, – это совсем другое, тут бы я тебя близко к себе не подпустила.

– Отличное поздравление с днем рождения, Свет, спасибо! – Тёмыч чуть насупился, слегка переигрывая свое расстройство.

– Зато от души, – засмеялась Света. – Прости, но ты сам завел этот разговор. Я вижу, как ты выбираешь девушек, как ведешь себя в отношениях. Я на такие приключения уже не способна. Тем более после почти святого Димки.

– Так чего ты с ним развелась тогда?

– Потому что мы стали больше друзьями, чем мужем и женой. К сожалению. Не делай так. – Света резко чмокнула Тёмыча в щеку и шмыгнула в толпу.

Почему все его тусовки превращались в душевный эксгибиционизм то его самого, то гостей – понять невозможно, но Тёмыч старался задвинуть слова Светы в своей голове подальше. Они скребли сразу несколькими неприятными вопросами: насколько он плох как парень? А как друг? И в порядке ли Света, потому как глаза да интонации будто твердили об обратном?

– Хей-хей-хей, всем привет!

Зал огромным живым организмом переместился к сцене, отозвался разношерстным гулом на приветствие музыкантов. Вот так для Тёмыча выглядело счастье: друзья на сцене, друзья в зале, все довольны, втянуты в единую классную тусовку, а он – как главный организатор и катализатор происходящего – среди своих наблюдает с влажным блеском глаз за этим феерическим действом.

– Спасибо, что вы сегодня здесь! Но вы же не нас послушать пришли, не прикидывайтесь! – Макс что-то кричал уже не в микрофон друзьям, толпящимся у самой кромки сцены. – Сегодня день рождения нашего другана, вдохновителя и части команды! Вы же ждали его, правда? Тёмыч, давай к нам!

Макс махнул ему, призывая выйти на сцену, и Тёмыч поспешил занять свое законное место. Да, сегодня он по праву был готов смотреть на всех не из зала, орать песни наконец-то в микрофон и отреза́ть свой ломоть славы и признания. Лучше этот вечер могло сделать лишь счастливое лицо Вари. Румянец разливался по щекам, превращая ее в озорную девчонку. Ту самую, которая беззаботно играла с ним в догонялки по квартире, прятала милые подарки под подушку и в карманы курток и гнала на велосипеде с горы, хохоча оттого, как дух захватывает. Это была его – Тёмыча – Варя: смелая, взрывная маленькая девочка, которую хотелось любить, оберегать и бесконечно смешить.

Слэм начался еще на сцене: Тёмыч просто втянул в него музыкантов, потом рок-звездой сиганул в толпу – и понеслось. Кто-то пролил пиво ему на джинсы, отдавил ногу – Тёмыч даже получил разок локтем под ребра! – но в этом было столько честной, неподдельной радости, кристаллизованного счастья без примесей сторонней шелухи, что хотелось задержаться в моменте навсегда. Ну или хотя бы до закрытия клуба.

– С днем рождения, – промурлыкала Варя, когда смогла выловить Тёмыча в бурлящей толпе. Она поцеловала его – нежно и доверительно, скользнула холодными от льда в бокале пальчиками по шее. – Подарок ждет тебя дома.

– Ты – мой подарок! – Ответный поцелуй. – Там, кстати, мои друзья, с кем ты еще не пересекалась, очень хотят познакомиться!

Варя смутилась, обвила его руку, словно пытаясь врасти в Тёмыча. Они были вместе уже, казалось, тысячу лет, а она так и не привыкла к его друзьям, не влилась в тусовку, как это случилось с остальными парами в их компании.

– Ты боишься моих друзей?

– Мне кажется, я им не слишком нравлюсь…

Тёмыч не знал, что ответить. Сложно объяснить, что друзья – а подруги особенно – настороженно глядят на Варю не из-за нее самой, а из-за Тёмыча, его отчаянной любви и грязного – по мнению некоторых – начала их истории.

– Ты просто не раскрываешься им, Варёнка! Будь собой и общайся с ними – они не смогут тебя не полюбить, это стопудово! Вон, Света как раз смотрит на нас – она очень хотела с тобой поболтать. Давай!

Тёмыч подтолкнул Варю вперед, как маленького ребенка, стесняющегося ровесников на детской площадке. Его самого тут же снесло волной орущих друзей – вместе любая песня превращается в гимн, который петь нужно во всю глотку. А следом – на перекур, чтобы мерзнуть на улице, но поджигать и поджигать огонек любопытного разговора.

– Лучше дня рождения я и представить не могу! – Тёмыч прикрыл зажигалку от ветра, и Макс наклонился прикурить. – Ты же не собираешься свалить, надеюсь?

– Нет, братишка, сегодня я тут до упора. А до скольких, кстати, нам отдали клуб?

– До шести – так что гуляем вовсю! Если что, можно у нас потом продолжить или к тебе завалиться…

– Соседи меня убьют, но сегодня так и быть – можно и ко мне! Отгрохать такой вечер в Re: public – это ты сам себя переплюнул, Тёмыч! Кайф!

– Следующий раз так гуляем на твоей свадьбе? – Дашка – подруга друга, как пелось в песне, так прочно влетевшая в их компанию, что без нее уже как-то и не то, – хитро прищурилась, пряча руки в карманы явно чужой куртки.

– Э-э-э, ты так не гони! – Тёмыч обернулся в поисках Вари, но среди рассыпанных сверкающими бусинами по площадке перед клубом людей ее не наблюдалось. – Варю, кстати, кто-то видел? Я что-то ее потерял.

– Она была с подругой своей где-то на балконе, – отрапортовала все та же Дашка. – К нам, кстати, даже не подошла. Мы ей совсем не нравимся или она ревнует?

– Она стесняется просто. Это с виду Варя такая строгая и деловая, а сама… – Тёмыч махнул рукой. – Пойду к ней.

Варя и правда нашлась на балконе напротив сцены. Тёмыч очень надеялся, что она не сидела все это время одна и что батарея пустых бокалов – заслуга не только его девушки. Она что-то увлеченно рассматривала в телефоне, полулежа в кожаном кресле-мешке. Тёмыч рухнул рядом, задев ногой стол – стекло зазвенело на все лады.

– Одна здесь отдыхаешь? – зашел он с шутки, поглаживая Варин живот под тонкой майкой.

– Вот именно что одна, – со вздохом отозвалась она. – Поехали домой, а? Голова раскалывается от шума, да и мы вдвоем не были сегодня совсем.

– Какое домой, Варёнка? Сегодня здесь всё для нас – такое нельзя просто взять и свернуть в полночь! Погнали лучше танцевать и петь, выпьем еще…

– Я домой хочу. Я устала, и мне некомфортно здесь. Ребята отпели, ты со всеми поговорил – поехали, пожалуйста.

– Варь, это мой день рождения! Я хочу тусоваться до утра – на это и было рассчитано. Я не поеду домой: мы все дни с тобой вместе проводим. Но сегодня – моя тусовка до победного, и никак иначе!

Не переходить к повышенным тонам с каждой фразой становилось все сложнее. Тёмыч не мог осознать, как Варя не понимает важности момента и просит его отказаться от такой кайфовой ночи.

– Тогда я поеду одна! – Она демонстративно открыла приложение такси.

Напряжение нарастало в такт захватившей клуб музыке.

«Ты серь-ез-но?!» – стучало в голове у Тёмыча. Варя тем временем нажала «вызвать», ни секунды не раздумывая.

– Да как так-то, Варь?! Это мой день рождения – и ты уезжаешь?!

– Ты все еще можешь поехать со мной.

Она наконец развернулась к нему лицом. Глаза – огромные, доверчивые – смотрели с надеждой. Тёмыч мгновенно ощутил себя предателем, эгоистом, поставившим себя важнее любимой женщины.

– Давай еще немного побудем здесь, а потом поедем? Ребята обидятся: они же ради меня приехали все.

– Ну и оставайся с ребятами своими!

Мгновение – и взгляд резал злостью и обидой. Она не просила – ставила ультиматум, манипулировала, чтобы получить желаемое. А он так легко купился!

– Я тебя предупреждал: не заставляй меня выбирать, – холодно отчеканил Тёмыч, поднимаясь на ноги. – Хоть в мой день рождения могла бы не играть в свои бесконечные игры, а просто побыть со мной.

– Побыть с тобой?! Ты второй раз за вечер вспомнил обо мне – на пару минут! А я сижу в уголочке, жду звезду. Тебе плевать, тут ли я вообще и как я! Главное – ты, а я тебе как аксессуар нужна. Хотел бы побыть вдвоем – поехал бы домой! Но тебе же важны ребята, тусовки, бухло все это…

Резкого удара ногой маленький клубный столик не выдержал – покачнулся, медленно завалился набок и громыхнул битым стеклом на весь балкон. Тёмыч не сумел среагировать быстро – слишком внезапной оказалась акция протеста – и лишь надеялся, что никому внизу не прилетело куском стекла по голове.

– Истеричка долбаная! Не можешь не испортить все, да?

– Так же как ты не умеешь любить кого-то, кроме себя. – Варя выплюнула ему это в лицо и побежала по лестнице к выходу.

Только сейчас Тёмыч заметил растерянные взгляды друзей, местами даже жалостливые. Белка уже пробиралась к нему – сплошное беспокойство и недоумение.

– Тём, что случилось? Вы поссорились?

– Не знаю, что случилось, – он помотал головой, сбрасывая морок внезапной ругани. – Варя психанула, что я не хочу ехать домой.

– Это же твой день рождения, – растерянно протянула Белка. Она, как и Тёмыч, выискивала глазами куски битого стекла, упавшие с балкона. – Может, стоит ее догнать? Или хочешь – я позвоню ей, поговорю?

– Да на хрен она пошла, истеричка! Даже не думай из-за нее переживать. Ей бы только драму устроить! Дура.

Внутри, конечно, бушевала не только ярость – Тёмыч физически ощущал боль от произошедшего. Как вообще можно было испоганить этот вечер – он же стремился к идеальности по всем параметрам! Где-то под слоями злости и обиды тихонечко скреблась грусть – Тёмыч мечтал разделить это счастье с Варей, соединить все нити жизни в одну точку, свести всех важных людей наконец вместе. Вокруг было много друзей и близких, но его придавило огромным холодным одиночеством. Может, если везло с людьми по жизни, то взять джекпот еще и в любви ему просто не суждено? Но Тёмыч так сильно любил Варю даже со всеми этими заморочками и истериками, что не мог представить будущего без нее. Ну не могло все это закончиться как-то иначе, кроме как «долго и счастливо».

– Пойдем танцевать, мелкая, когда еще такая тусовка выдастся! – Тёмыч потянул за собой Белку, но та за пару шагов обогнала его и встала напротив.

– Ты точно в порядке?

– Читал где-то, что когда говорят «в порядке», то просто отгораживаются, чтобы не выдать правду. Я… по-разному, Белка, прямо сейчас – хрен пойми как. Но хочу веселиться!

– Значит, идем веселиться! Бокал имениннику! – Белка внезапно открыла в себе безумно громкий голос и невиданный ранее задор. Умела она включиться и за него, и за Элю, когда у них садилась батарейка или тумблер уходил в режим интровертности. Тёмыч хотел верить, что они отдают ей столько же внутренних сил, сколько получают от этой хрупкой и трогательной Белочки.

Понадобилось несколько шотов, два перекура и пара любимых треков, чтобы недавняя ссора заглушилась битами праздника. Тёмыч лавировал между друзей, принимал поздравления по сотому кругу, вспоминал со всеми забавные истории и кайфовал. Ровно до того момента, как потянулся по привычке к телефону. На экране уже ожидали сообщения от Вари.

тебе настолько на меня плевать, да?

а я ведь без тебя не могу совсем…

И фото блистеров с таблетками на кухонном столе. И нет – она не пыталась унять головную боль, на которую жаловалась перед отъездом. Она запугивала: в куче серебристых пластинок Тёмыч разглядел успокоительные и снотворные.

Варя, приди в себя! ничего такого не произошло

и хватит меня пугать

Сообщения остались непрочитанными. Полчаса, час – волнение заполняло Тёмыча постепенно, захватывая все новые и новые территории его сознания. Длинные гудки лишь подогревали тревожность: выключи она телефон, Тёмыч точно бы распознал манипуляцию. Но звонок проходил – один, другой, шестой подряд, – переходил на автоответчик после минуты ожидания, а Варя так и не брала трубку. Тусоваться бездумно уже не выходило – он то и дело возвращался мыслями к фото в мессенджере, проверял, не была ли Варя в сети, не прочла ли сообщения. Время шло – театральная нарочитая инсценировка все больше казалась Тёмычу реальной угрозой. Варя же такая резкая и взрывная – она, к сожалению, могла и довести дело до конца.

– Белка, набери Варю, – измучившись вконец, попросил Тёмыч. – Хотя нет, твой номер она знает – тоже не возьмет.

– А Мишкин не знает, – улыбнулась сестра. – Давай наберем, его телефон все равно у меня в сумке.

Три бессмысленных звонка и напряженные гудки в ответ. Если Варя и играла, то в этот раз продуманно и искусно.

– На тебе лица нет, Тём. Хочешь, я поеду к вам – проверю, что там и как.

– Да я сам уже, наверное.

– Во-первых, именинник не должен уходить раньше всех. А во-вторых, я боюсь, что ты ее убьешь там, если честно. Знаю я твои вспышки ярости, а ты еще и пьян.

Хотелось ответить резко и больно, поспорить и доказать, но Тёмыч вовремя себя осадил. Белка не виновата ни в его провальной любви, ни в этой дурацкой истории. Она ведь по всем фронтам права: он себя уже не контролировал, мог сорваться не на шутку, и тогда пострадала бы не только злосчастная дверь. Сестра готова была помочь, и ему стоило с благодарностью эту помощь принять – хотя бы в свой день рождения.

– Только не одна – пусть Мишка с тобой сгоняет. Вы вернетесь же?

– Не буду обещать, – выдохнула Белка, явно не ожидавшая такой быстрой и легкой капитуляции. – Но постараемся. Дай ключи только.

Хватило получаса, чтобы сестра сгребла в охапку своего жениха, сама нашла в куртке Тёмыча ключи и доехала до пункта назначения. Казалось, конечно, что прошло полвека: хотелось сорваться самому или, наоборот, забить на все и отрываться, но только не ждать.

– Тём, мы на месте. – В трубке послышался щелчок прокручиваемого ключа и скрип металлической двери. – Варя?

Шаги, один и тот же вопрос, какой-то бубнеж Мишки – Тёмыч от нетерпения мечтал телепортироваться через телефон и увидеть воочию, что там происходило.

– Белка, говори уже! Варя в порядке?

– Понятия не имею, – растерянно откликнулась сестра. – Ее здесь нет. На кухне куча каких-то таблеток лежит, но в целом все остальное выглядит нормально.

– Нормально – это как?

– Ну, знаешь, не похоже, чтобы кому-то было плохо или кто-то в суматохе собирался, – голос Белки звучал растерянно. – Не знаю, где Варя, но точно не дома. Думаю, она куда-то поехала, чтобы одной не быть. Хочешь, подруге ее позвоним или маме?

Тёмыч ответил не сразу. Стоит ли беспокоить маму Вари среди ночи? А если звонить нужно не подруге, а бывшему мужу? Или кому-то еще, чье присутствие рядом могло бы разозлить Тёмыча – раз уж Варя даже дома не осталась, то бить она решилась наверняка.

– Просто возвращайтесь. Прости, что сгонял вас.

– Да ладно, Тёмыч, тут совсем недалеко – проветрились с Мишкой, по городу покатались ночному! – Белка замолчала, а затем все же уточнила: – Ты уверен, что не хочешь дальше искать?

– Я уверен только в том, что хочу дальше веселиться. Перебесится – вернется.

* * *

Тёмыч вынырнул из воспоминаний, как из ледяной воды, в которой беспомощно тонул. Тогда он оказался прав: Варя вернулась и он тоже – правда, через сутки. Помятый и довольный, он успел забыть перепалку и последующий спектакль, а Варя поутихла и встретила его спокойной и кроткой. Они полдня делали вид, что все в порядке, но к вечеру раздражение подошло, как дрожжевое тесто в тепле, и выплеснулось в ссору с криками, бросанием вещей в стены, сборами чемоданов и предложениями расстаться. А через несколько часов они в обнимку прописывали план будущего переезда в другую страну – где потеплее и еще столько всего неизведанного. Самые нестабильные люди пытались играть в стабильность.

– Там твои коробки привезли. – Эля ввалилась в комнату без стука и хоть какого-то понимания личных границ. – Блин, Тём, ты хоть проветривай – родители нас в порошок сотрут за то, во что мы дом превратили. Твоими, кстати, стараниями больше всего.

– Какие коробки?

– Ну конечно, ты только это и услышал! – Яркий свет из окна неприятно ударил в лицо. Эля решила не церемониться и не ждать милости от жизни, а по привычке сделать все самой. – Я почем знаю? Но, судя по надписям, там вещи с квартиры. Ты когда их успел собрать?

– А я и не собирал…

– Черт! – прошипела Эля и села рядом с Тёмычем. – Получается, тебя съехали с квартиры?

– Меня отовсюду съехали, Эль. Стопудово я сплю и не могу выбраться из лютого кошмара, потому что по-другому я никак не могу это объяснить.

– Ты просто попал в плохие отношения…

– Но они не были плохими! Разными – да, но не плохими. Не может любовь быть плохой! – Тёмыч распалялся с каждым сказанным словом. Эля даже в счастье умела находить темные стороны. – Нам было здорово вместе! Я думал, что все – нашел свою женщину, которая насовсем!

– Вы постоянно ругались, расставались. Варя сторонилась всего твоего окружения, устраивала истерики, в конце концов, изменяла тебе! И вот это – твоя женщина навсегда?

– Она любила меня, заботилась, поддерживала… И я тоже! Так что да, вот такие мы хреновые оба, но вместе у нас выходило быть счастливыми! Не бывает все идеально, Эль…

Сестра взревела раненым зверем – долгий горловой то ли рык, то ли сдавленный крик неприятно резанул по ушам. Эля вскочила на ноги, раздираемая внутренней злостью.

– Так никто не просит идеально, Тём! Хотя бы нормально, чтобы у тебя мир не схлопывался, не хотелось выпилиться, едва что-то идет не так! А у вас все время что-то шло не так! Она сбежала от мужа к тебе, а потом от тебя – к другому! Она не твоя женщина и не была твоей, пойми ты! У вас изначально не было шансов на твое это «навсегда», потому что из таких отношений, как ваши, не идут в розовый хэппи-энд! Там либо тюрьма, либо психушка, либо петля!

– Что ты вообще знаешь об отношениях! – Тёмыч тоже встал с кровати, правда, не так бойко, как сестра. В голове неприятно зашумело, а ноги подрагивали, грозясь подкоситься в самый неподходящий момент. – Ты же не представляешь, что такое любить и как люди вообще существуют вместе! Ты сбегаешь до того, как кто-то хоть немного приблизится к тебе! Самой в петлю не охота, а, Эль?

– Только после тебя, – огрызнулась она в ответ. – Не обязательно иметь штамп в паспорте, чтобы увидеть, что вы калечите друг друга. И пока ты этого не признаешь, ты так и будешь умирать в каждых новых отношениях. И ранить людей вокруг! Очнись уже, Тём! Варя твоя – инфантильная дура, которая в бесконечном поиске лучшего варианта. А ты…

– Ну, давай, ставь мне диагноз!

– Ты давишь людей и ныряешь в любовь с головой – каждый раз навсегда и до дна. Это не жизнь, Тём, это романтизация широких жестов – когда ты девушкам мир бросаешь под ноги… А ты хоть раз спросил – нужен им твой мир? Или, может, они хотели другого?

– Все кругом плохие, потому что любить умеют, да?

– А ты правда умеешь? Уверен? – Эля смотрела на него холодным прямым взглядом. Она не пыталась поддеть или заронить сомнение, она спрашивала в лоб, выдавала свою версию правды без купюр.

– Уверен.

– Тогда почему у нас внизу стоят коробки, а ты уже несколько месяцев разрушаешь свою жизнь и все, что построил за эти годы? И почему сейчас с тобой говорю я, а не твоя замечательная Варя? Почему она с другим, Тём, и даже не пытается наладить ваше «навсегда»? Может, прежде чем дарить кольцо, стоило подарить ей уверенность и доверие?

Эля вышла из комнаты, оставив дверь приоткрытой – напоминая, что его вещи в прихожей. Ее слова словно скопились где-то в районе желудка, готовые вот-вот вырваться наружу потоками желчи. Эля, конечно, последний человек, кому стоило бы что-то говорить о чувствах и любви, но она так искусно апеллировала к фактам, что отмахнуться от разговора не получалось. Тёмыч услышал, как хлопнула входная дверь и медленно выполз из комнаты. В доме – никого. Белка где-то у Мишки, наверное, Эля вот выезжает со двора, оставляя его наедине с воспоминаниями и вещами из несложившейся жизни.

Коробки нелепыми башенками захламляли чуть ли не весь первый этаж. Откуда у него столько вещей набралось, Тёмыч даже представить себе не мог. Кто-то уложил его мечты и будни, его злость и любовь, планы и воспоминания и отправил сюда, закрыв насовсем дверь в надежду вернуться. Дежавю оскоминой свело челюсть: Тёмыч явственно услышал шуршание стекающего из рук на пол костюма и холод тонкого кольца между пальцами. Придумать классную доставку стоило, видимо, для того, чтобы курьеры с идеальной точностью привозили ему боль.

То, что надписи на коробках сделаны не Вариной рукой, он понял сразу. Ее округлые буквы, как у первоклашки-отличницы, никак не вязались с размашистыми и угловатыми «посуда», «обувь», «книги». Судя по количеству коробок и этим опорным словам, Варя забрала из их общего прошлого только личные вещи, а все остальное отдала ему. Безжалостная щедрость, граничащая с безразличием. Или даже с изощренным наказанием: мол, смотри, ничего напоминающего о тебе мне не нужно. Но «С глаз долой – из сердца вон» не работает – это Тёмыч на своей шкуре не один раз проверил.

Нож вспарывал стыки коробок, словно нутро выпускал наружу у зверька по имени «прошлое» – жестоко и невозвратно. Тёмыч непонимающе глядел на столовые приборы, что Варя сама и купила – ей нравилась эстетика: металл под золото и черные ручки. Рассеянно гладил плед, которым они укрывались на диване. С особой болью наткнулся на коробку, в которой они хранили милые записки друг другу и бессмысленные, но приятные подарки – детский браслет, мыльные пузыри, значок с гитарой и прочую памятную ерунду. Но окончательно подкосили фото: распечатанные, словно в нулевых, полароидные с вечеринок и длинные коллажи из фотобудок. Каждый кадр, каждое мгновение их любви – все приехало вместе с коробками. Тёмычу казалось, Варя вообще ничего не забрала себе, ни одного подарка или снимка на память. Может, он и правда все себе придумал? Как когда-то – целую кругосветку в пределах Минска.

* * *

– Ну что, поехать в отпуск пока не выходит: ни времени, ни денег. Мы таких с тобой планов в работе настроили, что еще и путешествие не потянем.

Варя, поджав под себя босые ноги, ютилась на компьютерном кресле у стола. Тонкая бретелька топа сползла с плеча и забирала все внимание Тёмыча на себя.

– А куда бы ты хотела? Лежать под солнцем стопудово!

– Хорошо, конечно, ну а гулять по новым городам, бродить, заходить в кафе и магазины? Наблюдать, короче.

– Мы обязательно выкроим время и поедем, обещаю тебе! – Тёмыч обвил руками хрупкую фигурку Вари и поцеловал ее в макушку. – Составляй список городов – нам нужна конкретная, видимая цель!

Он готов был работать больше, влезать в новые проекты, чтобы осчастливить Варю и отвезти ее в путешествие. Но до этого тогда было далеко, а видеть ее улыбку хотелось прямо сейчас. Надо отдать ей должное: она не устраивала истерик по этому поводу, не просила и не обвиняла его ни в чем. В плане работы и денег Варя – так как сама была и работником, и начальником – всегда вела себя адекватно и оставалась партнером. Отвезти ее бродить по улочкам Европы или куда-нибудь в необычные азиатские города прямо завтра было нереально, но Тёмыч уже рисовал в голове план маленького хулиганства, которое должно было скрасить ожидание.

– Давай-давай, нам во двор. – Он пропустил Варю вперед, сворачивая с шумного проспекта в районе перекрестка с улицей Козлова.

– Мы идем грабить редакцию «Вечернего Минска»? Что мы тут забыли?

Тёмыч уверенно шел вдоль подъездов и припаркованных машин до занятного входа в подземелье. Над лестницей вниз красовалась табличка «Чайная почта».

– Прошу, – он учтиво поклонился Варе, призывая спуститься.

– Опять ты что-то задумал! – Ее голос звенел теплым предвкушением, а глаза искрились. Варя еще не знала, что ее ждет, но доверяла ему, ощущая будущее приключение кожей. Она подхватила свое длинное желтое платье и аккуратно, ступенька за ступенькой, спускалась вниз.

Тёмыч все подготовил: забронировал время, договорился, чтобы им провели настоящую китайскую чайную церемонию. Поэтому они быстро миновали магазин, разулись и поспешили усесться на импровизированном втором этаже аутентичнейшего чайного пространства в столице.

– Считай, что это мини-путешествие. Начнем с Китая. – Тёмыч коснулся губами запястья Вари, пока она гладила его по щеке.

– Начнем? Ты еще что-то приготовил?

– Просто наслаждайся.

И она, как ребенок, впитывала каждое мгновение. Следила за руками чайного мастера, внимательно слушала все объяснения, пробовала разные сорта чая и смешно морщила нос, если ей что-то не нравилось. Ее огромные карие глаза, казалось, распахнулись еще больше, чтобы не упустить ни одной детали и мелочи. Тёмыч считал, что с возрастом люди утрачивают способность так полно и восторженно воспринимать мир, но Варя разбила все его представления в щепки. Ей всегда было пять, когда дело касалось ощущений и эмоций, радости и слез, фантазии и любого намека на волшебство. В сочетании с талантом и абсолютной взрослостью на работе, Варя казалась Тёмычу нереальной, удивительной и восхищающей – как в нее вообще возможно не влюбиться?

– Я как будто и правда побывала в Китае! – Варя рассмеялась и чмокнула его в нос. – Как тебе только в голову пришло?

– Ну, надо же попрактиковаться перед нашим путешествием.

– Тогда представим, что мы гуляем не по Минску, а по Европе! Словно никогда здесь раньше не были!

Она счастливо закружилась, раскинув руки. Тёмыч тихо смеялся, наполненный любовью и трепетом. Весь мир собрался в ее глазах, самая лучшая музыка – в звуке ее голоса. Это его Варя, его Варёнка – сокровище и порой проклятье. Но так даже интересней.

– О, смотри, здесь потрясающие паштели! – Она подпрыгивала у витрины пекарни. – Добро пожаловать в Португалию?

– Как скажешь!

Он соглашался на любую идею. Повесить замок на мосту, словно они во Флоренции, зайти в мексиканский бар на Комсомольской, чтобы выпить сангриты среди черепов животных за дверью с цветными стеклами и крестами. Заведение, кстати, в тот день затопила бабулечка этажом выше, у которой прорвало трубу, а дома ее не оказалось. Так они и сидели – среди капающей воды и емкостей по всему бару, в полутьме, единственными счастливыми посетителями, которых в итоге угощали разными напитками бесплатно. Они прошли самыми неизведанными дворами: обсуждали необычную архитектуру, придумывали истории увиденным прохожим, примеряя на них роли иностранцев. Каждый новый поворот, каждая улочка или кафе служили новым витком истории, новой точкой на воображаемой карте. В конце концов, уставшие, но безумно счастливые, по дороге к дому они купили Варе алый берет – привет далекой Франции! Банально, конечно, но как он подчеркивал цвет ее глаз, как шел к ее красиво уложенным кудрям длиной чуть ниже подбородка.

* * *

Берет, кстати, тоже нашелся в одной из коробок. Тёмыч несколько дней перебирал вещи, которые даже перетянул в сарай для инвентаря и прочих приблуд по хозяйству, вызволял из этой груды что-то нужное. Условно нужное, конечно, потому как нуждался он только в окончании этого бесконечного кошмара из боли, любви и бессмысленности. И тут глубоким вечером на исходе мая на дне коробки с диванными подушками и покрывалами несчастным комком нашелся тот самый берет. Если бы он оказался в коробке с верхней одеждой, Тёмыч мог бы еще предположить, что затесался он туда по ошибке, за компанию. Но здесь берет алел чужеродным пятном прощания. Тёмыч лелеял воспоминания о том дне как об одном из самых счастливых. А для Вари, выходило, ни этот день, ни Тёмыч ничего не значили. Словно они теперь друг для друга никто. И никогда не были кем-то.

Не выпуская берета из рук, Тёмыч сперва вышел во двор, постоял, беспомощно пялясь в ночное небо. Как так вышло-то?! Как вселенная или кто бы там ни был допустили всю эту историю?

Он брел к себе в комнату, сжимая берет в руках. Проходя мимо родительской спальни, заметил Элю. Она лежала на спине, словно упавшая от удара, а не по своей воле, прямо в одежде поверх покрывала. Тёмыч ощущал в воздухе то самое напряжение, которое бывает, когда человеку плохо. Он не стал зажигать свет, спрашивать о чем-то сестру. Поддавшись внезапному порыву, он пересек комнату и лег на кровать рядом с Элей, свернувшись в позу эмбриона вокруг берета. Боль в родительской спальне удвоилась, и Тёмыч устало закрыл глаза, мечтая больше их никогда не открыть.

И пропадает в миллионах навек

Когда-то самый дорогой человек.

© Нервы – Самый дорогой человек

15

белка

Песочный человек, злой рок и стерва-судьба

– Как пели великие Deep Purple: мы должны остаться незнакомцами друг другу.

Белка смахнула с экрана телефона очередное напоминание о встрече со Свирской и снова прикрыла глаза. Они болтали со Змеем, словно прошлой встречи не существовало: приняли признания друг друга новой реальностью, но в пятницу снова вернулись в ресторан к бесконечным диалогам о животных и обо всем на свете. Неделю назад Белка вышла из випки другим человеком, но, оказавшись вновь среди привычных людей и паттернов, струсила – решила ничего не решать. Отвратительная тавтология, за которой спрятались невозможность навсегда остаться Белкой рядом со Змеем и живучесть приросшего образа хорошей девочки Изабеллы.

– Прямо так и пели?

– Мне вам дословную цитату привести, Белка, или сами послушаете песню? Дурной тон – полагаться на корявые цитаты других.

– Дурной тон – вбрасывать что-то, а потом отсылать погуглить.

– Скажите спасибо, что не искать по знакомым запись с записи или на слух подобранный текст в тетради, замаскированной под конспекты.

– Все время забываю, что вы – Песочный человек! – Белка игриво хихикнула, подтягивая колени к подбородку.

– Тогда мне пора бросить вам песок в глаза, как заигравшемуся ребенку, и отправить спать.

– Я и во сне буду говорить с вами – мало что изменится.

– Я там тоже неумело шучу? – Змей деликатно проигнорировал прямую возможность снова заговорить о том, как много они стали занимать места в жизни друг друга. Белка прикусила костяшку указательного пальца – не сорваться снова в ненужную драму.

– Вы там так же умело меняете темы, товарищ Змей. И порой шипите.

Глухой смех за стеной отдавал горечью несбывшихся снов.

* * *

– Мелочь, а как ты поняла, что любишь Мишку?

Недели летели со скоростью делориана: моргнул – и будущее уже здесь. Белка металась между делами шоурума, заказом Свирской, подготовкой к свадьбе и бесконечными попытками понять себя. Про простить речи даже не шло. И все это марево обретало черты реальности странными диалогами, которые почему-то откладывались в голове кинематографичными сценами с неминуемым подтекстом.

– Во-первых, хватит называть меня мелочью. Во-вторых, с чего такие вопросы, Элеонора Александровна?

Эля и правда вела себя довольно странно – по-человечески. Меньше кололась, много молчала и все чаще говорила о чувствах. От нее веяло теплом и тревогой одновременно, а ни то ни другое раньше за сестрой не замечалось.

– Черствой старухе просто любопытно, как оно бывает. Считай, писательский опыт нарабатываю.

– Скорее, тыришь – не сама же влюбляешься, а у меня списать пытаешься.

– Белка, ты где вообще язвительности прихватила? Или это родовое гнездо так на тебя влияет? Побыстрее бы Мишка забрал тебя обратно, а то я даже не знаю, как с тобой такой общаться!

Эля вроде и пыталась привычно сыпать колкостями, но как-то вяло и без энтузиазма. Словно ей приходилось придумывать их, а не рефлекторно выдавать по одной в секунду, вместо выдохов и вдохов. В другой раз Белка обязательно попыталась бы разговорить сестру, но ресурса, как модно говорить, недоставало даже для себя, не то что для других, да и вопрос по закону подлости бил под дых своей актуальностью.

– Я не знаю. Сначала, конечно, у меня земля из-под ног уходила, едва он со мной заговаривал, я была такой приторно-счастливой…

– Ты говоришь, как я! – Эля нахмурилась, всем своим видом демонстрируя смесь недовольства с удивлением.

– Почему, едва я начинаю вести себя как нормальный человек, мне сразу говорят, что я похожа на тебя? Даже ты!

– Врут. – Эля сползла с подушки и растянулась на Белкиной кровати. Время давно перевалило за полночь, но старшая сестра, заехавшая обсудить свой костюм на свадьбу, не торопилась уходить к себе. Белка едва сдерживалась, чтобы не попросить Элю остаться и как в детстве болтать в кровати до утра, пока обеих не сморит сон. – Я и нормальный человек – несоотносимые понятия.

– Вот теперь я тебя узнаю. А если вернуться к вопросу… Когда Мишка впервые сказал, что любит меня – тогда, наверное, и я поняла, что тоже его люблю.

– Или просто сказала в ответ?

– Нет, я и до этого его любила, просто не задумывалась над такими громкими словами… А вот он сказал – и во мне будто что-то щелкнуло, на место встало: я тоже его люблю.

– А если бы он не сказал?

– Не знаю… Но это же просто слова, чувства-то и без них были, Эль. Я ведь всегда смотрела на него и понимала, что не хочу рядом видеть кого-то дру…

Белка осеклась, не заботясь о том, что подумает сестра. Она чуть не соврала сейчас, не выдала за правду то, что таковой больше не являлось. Сколько раз за последние месяцы Белка представляла себя рядом со Змеем? Получается, Мишку она больше не любила?

– И когда это случилось? – Эля всегда умела вычленять главное. Она не стала осуждать, расплескивать эмоции – даже не повернулась к Белке, а продолжала лежать на спине, разглядывая потолок. По нему ленивыми разводами проплывали отсветы фар мимо проезжающих машин, словно отсчитывали мгновения до нелегкого признания.

– Что именно?

– Когда ты влюбилась в другого? Или разлюбила Мишку?

– Я все еще люблю его, – тихо произнесла Белка.

– Ты уверена? Я не наезжаю, мелочь, не думай. Ты себе на этот вопрос ответь и честно прими свой ответ.

Они пролежали в тишине долгих минут десять. Белка мысленно вернулась к началу разговора. Когда она полюбила Мишку? На последнем звонке в одиннадцатом классе. Они на тот момент встречались уже год, но все чувства, как и полагается, были выкручены на максимум, так что Белка не торопилась с выводами. И хоть их с Мишкой отношения уже вышли за рамки поцелуев в гардеробе на переменах, называть это взрослой любовью казалось глупостью. И вот на последнем звонке, когда в актовый зал хлынули взволнованные первоклашки с огромными бантами на головах и самодельными прощальными открытками для них, выпускников, Белку накрыло эмоциями. Она стояла на сцене и рыдала, хотя должна была вместе с другими петь какую-то песню о школьном времени. Всхлипы едва позволяли дышать, но тут чья-то теплая ладонь нашла ее трясущуюся руку и крепко сжала тонкие холодные пальцы. Это был Мишка. Он не стал смеяться, не проигнорировал, а пробрался со своего последнего ряда поющих поближе к ней и свободной рукой протянул носовой платок. Сущая мелочь, но именно тогда Белка впервые ощутила ту самую любовь к человеку, который уважал ее и заботился о ней, который смотрел на нее самым теплым и влюбленным взглядом, несмотря на зареванное лицо и подтеки туши вокруг глаз. В любви он признался тем же вечером на праздновании последнего звонка, и Белка даже не соврала сестре, но почувствовала любовь она именно тогда – под переделанную песню об уходящем детстве.

– Эль, ты влюбилась?

Эта мысль пришла в голову Белки внезапно, как всплывает рекламный ролик посреди фильма. К удивлению, сестра не стала рычать и огрызаться, а весь этот диалог наконец обрел истинный смысл.

– Я не знаю, мелочь. Я ни-че-го не зна-ю.

Белка скользнула рукой по одеялу и сжала пальцы Эли, которые рвано отстукивали что-то на нервном. Болтать до утра уже не хотелось, а вот просто лежать рядом и молча переживать такие разные и, по сути, одинаковые проблемы казалось жизненно необходимым. Так они и уснули, видя в разводах света на потолке картины своего сложного настоящего.

* * *

– Вы сегодня опять рисуете? – Голос Змея, спокойный и мягкий, прервался реальным шипением.

– Вы там действительно в Змея превращаетесь?

– Пролил кофе на рубашку, – донеслось из-за стены.

– Кажется, я заразила вас своей неловкостью!

Белка вовремя прикрыла рот ладонью – хихикает как девочка, а вдруг там человек обжегся!

– Вы и есть девочка, Белка… – И вслух снова сама с собой разговаривает! – И нет, я не обжегся – просто неприятно. И рубашку жаль.

– Дорогая?

– Да не в этом дело, мне еще на встречу ехать после нашего…

– Свидания? Рандеву? Адюльтера?

– Обеда, – глухо закончил цепочку не самых приятных предположений Змей. – Наш традиционный пятничный обед.

– Тогда нам стоит поесть, вам не кажется? Закажем один десерт на двоих?

– Белка…

– Простите, товарищ Змей. Иногда меня заносит куда больше, чем мы с вами можем выдержать.

Белка дотянулась до планшета, лежащего на стуле, и действительно открыла программу для эскизов. Рисование не только увлекало, но и приводило мысли в порядок, отсеивало всю мишуру вокруг, оставляя линии, цвета и кристальную ясность.

– У меня огромный заказ есть, я, наверное, рассказывала вам про свою очень активную клиентку, не помню уже. Так вот он почти закончен, даже отшит. Я подбираю аксессуары для полноты образов – рисую их, а потом моя помощница ищет что-то похожее.

– Не проще сразу выбирать из ассортимента?

– Ну это как с мужчинами: сначала ты придумываешь образ в голове, а потом примеряешь его на весь ассортимент.

– И как, удачно?

– Вы про украшения или про мужчин?

– Кажется, с положением дел во втором случае я немного знаком.

– Не обольщайтесь – опять я от вас словечек понабралась! – вы не подходите ни под один эскиз мужчин, которых я рисовала в своем воображении.

– Вы удивитесь, но меня это радует.

– Что я вас не ждала?

– Что у вас хороший вкус. И злой рок, раз уж я вам все же встретился.

Белка прекрасно отдавала себе отчет – они ходили по кругу, повторяли одни и те же горестные и глупые разговоры, мечтали о другой жизни, болтали ни о чем… И ни у кого не хватало смелости этот круг разорвать. Потому что исковеркать свою жизнь ради голоса за стеной – скорее слабоумие, чем отвага. Но и отказаться от «традиционных пятничных обедов» не было сил, ведь без них все вокруг теряло яркость и даже смысл.

– Так что, сильно злая заказчица попалась?

Белка вынырнула из своих размышлений, замечая, что нарисовала к одному из костюмов ожерелье в виде змеи. Или, скорее, Змея. И ум, и сердце, и даже руки предают ее смиренный покой.

– Да нет, это я ворчу от непонимания и зависти.

– Вы все еще меня удивляете, Белка! – За стеной послышалось шуршание, будто Змей устраивался поудобнее, чтобы слушать ее рассказ. – Объясните отнюдь не творческому закостенелому товарищу?

– Заказчица… Она просто не подстраивается, а получает то, что хочет. Даже самой себе не уступает: вот пришла ей новая идея – и все, она тут же отметает старую, не боится менять концепцию на корню и казаться взбалмошной.

– И чему вы завидуете?

– Я сначала злилась, мол, лишняя работа, капризы… Но знаете, товарищ Змей, итог получился шикарный! Мне очень нравится то, что мы пошили. Оно стоило того. И вот сейчас я понимаю, что это не капризы вовсе, а неуемность, живой ум и нежелание довольствоваться хорошим, когда точно можешь получить лучшее. А еще она очень красивая и мудрая. И вот такая, какая есть, и плевать, что дурехи вроде меня принимают ее за чокнутую с первого взгляда. Ведь со второго они все хотят стать ею… когда вырастут, как в интернет-шутке.

– Белка, вы так трогательны в своем смятении. Я не знаю вас за порогом этого ресторана, но вот такая, какая вы в разговорах со мной…

– Подмененная при рождении? Хамка? Кость в горле? – Белка припоминала все прозвища без толики обиды – она просто боялась услышать окончание фразы. Когда мужчина, занимающий все мысли и сны, вот-вот скажет самое важное, очень сложно оставаться молчаливой.

– Такая смелая, открытая и очаровательная, непосредственная и нежная, немного резкая и мечтательная… Белочка, вам не нужен ни пример, ни кумир. Вам нужны вы сами, ваше отражение в зеркале, чтобы стремиться только к нему…

– Такая я в отражении ваших глаз, товарищ Змей.

– Значит, представляйте, что я всегда на вас смотрю. И вижу самую прекрасную девушку, непохожую ни на кого в мире.

– Хотя вы ни разу меня не видели на самом деле.

– Я видел гораздо больше, чем мог бы себе позволить, встреть вас лицом к лицу, Белка. Гораздо больше и гораздо честнее.

* * *

– Ты чего так на меня смотришь, Бельчонок? Тренируешься мужа взглядом прожигать?

Мишка нагнулся поближе, так, что они почти соприкоснулись носами, и подхватил игру в гляделки. Белка, правда, ни во что не играла. Бесконечные самокопания и спонтанные диалоги крутились в ее голове, пока взгляд наконец не сфокусировался на Мишке. Они валялись на кровати в ее комнате, по-субботнему залипая в сериал. Белка уже несколько лет следила за перипетиями семьи Пирсон и рыдала едва ли не каждый эпизод, а вот почему Мишка был ее вечным компаньоном в просмотре обычной (но практически лучшей в своем жанре) семейной драмы «Это мы», понять не могла. На экране герои сомневались, стоит ли им заводить семью и хотят ли они этого на самом деле, – почти феномен Баадера – Майнхоф. Стоило Белке открыть новые для себя мысли и желания, как тут же знаки и намеки появлялись на каждом шагу. Простое смещение к частности и совсем не простая частная история их двоих. Размышляя над этим и сюжетом нового эпизода шоу, Белка остановила взгляд на Мишке и поняла, что слишком буквально восприняла совет Свирской побыть эгоисткой. Все это время она думала о себе, Змее, о ролях и масках, чувствах и страхах, но Мишку воспринимала лишь через призму себя. А он сам как человек, чью жизнь Белка тоже сейчас решала в перемалывании картин будущего, выпал из ее оптики.

– Тебе совсем не страшно?

– Бельчонок, мы смотрим сериал, а не тру-крайм с расчлененкой.

– Я про свадьбу. Тебе не страшно выбирать сейчас?

– Я выбрал тебя и нашу жизнь очень давно. Это просто свадьба, чтобы штамп, гости и детям спокойно давать мою фамилию, – разве что-то вообще изменится? – Мишка поцеловал Белку в кончик носа и слегка отодвинулся, чтобы лучше видеть невесту. – Но я совру, если скажу, что никогда не сомневался.

– Серьезно?

– Пойми меня правильно, Бельчонок. Мы в школе начали встречаться, столько лет уже вместе, и свадьба кажется очень логичным этапом. И я в здравом уме и от всего сердца делал тебе предложение, ну правда. Но в жизни после принятия решения не выскакивает правильный ответ, как в тесте. Ты просто живешь дальше с последствиями – а это на много лет, если не на всю жизнь. Вот в процессе и начинаешь думать, а все ли правильно решил.

– И к чему пришел? – Белка спрашивала без вызова или упрека: ей было интересно, что на душе у человека, которыйделит с ней жизнь уже лет семь.

– Не знаю. Раз мне захотелось жениться на тебе – значит, правильно. Ну правда, я не хочу искать сложные смыслы. Я люблю тебя, мы жили вместе и будем жить дальше. Я счастлив, значит, все так, как должно быть.

– И тебе не хочется узнать, каково это – быть с кем-то другим? Любить другую девушку? Быть любимым другим человеком?

– А зачем? – искренне удивился Мишка. – Мне же вот так счастливо, зачем искать кого-то еще?

– У невест перед свадьбой от волнения и не такие вопросы в голове роятся, – торопливо оправдалась Белка, пока Мишка не вернул ей ее же вопрос. Врать не хотелось, а честности в том, что ей не нужен никто другой, не найдется даже под микроскопом. – Я уже всех достала вопросами.

– И что все? Тоже сомневаются?

– Вообще, да. И это успокаивает – значит, не мы одни такие.

– Ну нет, такие, – Мишка выделил это слово, притягивая Белку к себе и оканчивая фразу почти целуя ее, – только мы. Идеально подходящие друг другу.

Пока тело привычно отзывалось на поцелуи, мозг отчаянно блокировал желание рассказать, насколько она на самом деле неидеальна. Мишка не виноват в ее бедах с головой, как сказала бы Эля, но решения Белки проедутся катком именно по нему. И неважно, признается ли она в измене или добавит к помолвочному кольцу обручальное в пару, Мишка все равно окажется обманут и растерзан ее чувствами.

– Ты пойдешь со мной на премьеру? Свирская очень просила, чтобы я привела своего прелестного плюс один!

Мишка, тяжело дыша, навис над Белкой – такой красивый и домашний, невероятно свой, совсем не заслуженный ею.

– Ты же цитируешь?

– Сама я тебя прелестным не назвала бы, уж извини.

– И слава богу! А там будет пафосное большое мероприятие?

– Милый, – Белка игриво провела языком по губам Мишки для убедительности аргументов, – это Свирская, поэтому конечно пафосное. Но показ закрытый, для своих, так что можно просто посмотреть кино, сфотографироваться со мной возле пресс-волла и, улыбаясь, пить бесплатные напитки. А потом мы сбежим при первой же возможности.

– Чувствую себя как альфонс при рок-звезде, ну правда. Но ради тебя пойду куда угодно.

– Даже спрашивать не хочу, откуда ты знаешь, как быть альфонсом при рок-звезде. Мне так мало известно о твоей работе…

Мишка оставил дорожку поцелуев на шее, точно зная, что Белка не сможет больше болтать ерунду с такими ласками. И правда, ее взгляд тут же изменился, движения замедлились, чтобы было больше прикосновений и тока между телами. Меньше одежды, к черту сериал – Белка льнула к Мишке, жадно собирала его поцелуи, рьяно отвечала на каждый импульс и его, и своего тела. Ей хотелось стереть ласками чужой голос, родными пальцами на коже – чужие фантомные касания, перекрыть страстью душевную близость со Змеем.

И только позже, смыв с себя и этот день, разговоры и следы недавнего занятия любовью, Белка резким движением стерла с зеркала капельки воды и увидела в отражении кого-то нового. Не Изабеллу, не Белку и даже не Изу Стрельцову. На нее смотрела тварь, предавшая и Мишку, и Змея, и саму себя. И вот она и будет жить в этой истории дальше, раз ни у одной из версий Изабеллы Стрельцовой не хватило духу взять верх.

* * *

– Дурацкое селфи в лифте? – Белка высунула язык и сфотографировала их с Мишкой.

Это их давняя традиция – делать смешные фото в любых ситуациях, даже когда вы в костюме и коктейльном платье поднимаетесь с парковки на закрытое мероприятие. Белка успела завить легкие кудри и нанести макияж, который приближал ее к реальному возрасту. Черный шифон и кружево – ловкий обман зрения: подкладка кажется незаметной, а платье сдержанно-прозрачным. Белке очень нравилось, как строго и раскованно она выглядела в этом наряде, – не зря потрудилась еще и над эскизами для себя. Мишка в костюме – немного рельефа в ткани и никакого галстука для свободы – выглядел изумительно. Белка то и дело ловила себя на мысли, что ее будущий муж невероятно красив и вместе они, без ложной скромности, действительно идеальная пара. Хотя бы визуально.

– Добрый вечер! – На входе в зону кинотеатра их встретили две девушки со списками гостей. Команда Свирской арендовала самый пафосный кинотеатр в городе и ресторан в этом же торговом центре, чтобы после просмотра прямиком оказаться в царстве закусок, алкоголя и хвалебных речей. – Как ваше имя?

– Иза Стрельцова… и ее жених.

Белка чуть не ляпнула дурацкое «плюс один», но вовремя спохватилась: обижать Мишку таким обезличиванием не хотелось. Она и без того выматывала его своими перепадами настроения, резкими порывами любви, сменяющимися холодом и отстраненностью. Хотя бы этот вечер они должны провести как настоящие жених и невеста.

– Рады, что вы пришли! Проходите к кинозалу – там вас встретят.

Вышколенные промоутеры, которые улыбаются на уровне рефлексов, а по венам у них течет вежливость и очарование, – Белка и сама не раз работала с такими вот девочками для мероприятий. Она вряд ли бы так смогла, хотя очень старалась на презентациях и показах. Но там она – хозяйка и главная звезда, которая может где-то пошутить, где-то обменяться парой фраз и в целом больше принимает внимание, чем одаривает им. А тут стой, улыбайся каждому и внушай, что они и есть самые долгожданные гости.

– Напитки? – А вот и мальчик-бармен, который так же старательно вежлив и участлив.

– Мне воду, а девушке… шампанское, Бельчонок?

– Обязательно. Я не готова увидеть всю коллекцию сразу без допинга – они же ни разу не собирались для общей примерки.

– Все будет безупречно, – прошептал Мишка, вручая ей бокал с шампанским. – Это же твои модели, они не могут быть плохи, ну правда.

Белка только поднесла бокал к губам, как на горизонте нарисовалась Ирина Свирская. Черное платье в пол со вставкой из ткани, переливающейся радужным перламутром, – все как на постере к фильму. Подойдя поближе, Ирина покружилась немного, показывая себя во всей красе.

– Изочка, вы сотворили чудо! Я так хорошо уже лет двадцать не выглядела!

– Вы мне льстите, Ирина, вы всегда выглядите потрясающе.

– Но в вашем платье – особенно. Не удивлюсь, если мой муж сегодня снова позовет меня замуж! – Свирская кокетливо улыбнулась и перевела взгляд на Мишку. – А это, я так полагаю, тот, кто поведет под венец вас, Изочка?

– Михаил Молотов, очень приятно. – Миша едва коснулся губами руки Ирины.

– Мне тоже. Изочка не говорила, что вы такой красавец.

– Берегу от чужих глаз. – Белка хотела поскорее закончить все это и опуститься в огромное мягкое кресло в кинозале, сжимая теплую руку Мишки. Но у Ирины были другие планы. – Илья, я хочу познакомить тебя с Изочкой и ее женихом!

Илья Свирский оказался гораздо симпатичнее в жизни, чем на фото в сети. Дорогой костюм, слегка вьющиеся волосы, подернутые сединой, как и легкая щетина на щеках и чуть скошенном влево подбородке. Илья выглядел как один из тех мужчин, кому деньги и возраст идут на пользу, – даром что не снимается в фильмах жены или рекламе дорогого парфюма.

– Илья, это – Иза Стельцова, она сотворила мое божественное платье и наряды для всей команды фильма. И Михаил, ее жених.

– Очень рад наконец с вами познакомиться. – Белка протянула руку, еще не понимая, почему мир вокруг превратился в белый шум. – Ира столько о вас рассказывала, так хвалила, и я понимаю почему. Ваша работа – произведение искусства, и для промоушена фильма работа с вами – неслыханная удача.

– С-спасибо, – как можно более неразборчиво пробормотала Белка. Она вскользь посмотрела на Илью, заметив серо-голубые, даже серо-синие глаза, очень прямой и сосредоточенный взгляд, широкий нос и две вертикальные морщины между бровей. А еще перстень на левой руке – массивный, серебряный с гравировкой змеи… или Змея.

Конечно, она узнала его голос с первого слова: столько месяцев изучать каждую интонацию, все оттенки и настроения собеседника за стеной – тут уж не спутаешь. Но Белка до последнего надеялась, что ей показалось. Ее товарищ Змей оказался Ильей Свирским – идеальным мужем той, на кого она так хотела быть похожей. Как они вообще встретились, как переплелись судьбами настолько… Боже, он же вдвое ее старше! И у него жена – она знала, все знала, но теперь это не какая-то абстрактная женщина, которой можно было придумать склочный характер или неприятную внешность. Это была чудесная женщина, ее клиентка, ее советчица и даже в чем-то эталон…

По пищеводу вверх поднимался ком разочарования и страха. Нет, Белка не хотела все портить, она мечтала только об одном: чтобы Змей ее не узнал, не понял, что перед ним его тайна и проблема размером с непрошеную влюбленность. Нужно было срочно сбежать в уборную, спастись самой и спасти этот вечер.

– Мне… – Белка хаотично махала рукой перед лицом, от ужаса и нелепости не составляя даже простые предложения, – мне нужно… отойти.

Развернувшись, она сделала пару спасительных шагов по холлу, когда Мишка, сам того не зная, поставил под удар не только сегодняшний вечер, но и жизнь двух семей.

– Белка, все в порядке? Бельчонок?

Она обернулась, чтобы кивнуть, – не хватало еще, чтобы Мишка пошел следом, но увидела лишь осознание в серо-синих глазах. Вот теперь человек из снов обрел лицо – растерянное, озадаченное и еле заметно улыбающееся. Белка опрометью рванула в туалет, закрывая рот тыльной стороной запястья. Ее мутило от всего сразу – ненависти к себе, ужаса от происходящего, желания обнять Змея по-настоящему… Эта история не должна была стать реальной! Или должна была?

Прополоскав рот, Белка оперлась руками о края раковины и посмотрела на себя в зеркало. Взгляд затравленный, помада размазана, красивая легенда – разрушена. Из особенной персоны этого вечера она превратилась в грязную предательницу всего за одно знакомство. И самое ужасное, что ей все еще хотелось вернуться, обнять Змея, поговорить с ним, глядя в глаза, поцеловать… На виду у его жены и своего жениха? Браво, Белочка, ты та еще тварь! Она со всей силы ударила по бокалу, что стоял рядом, – он разлетелся по полу безобразными осколками. Как и весь мир Белки сегодняшним вечером. Ей нужно было собраться с силами и вернуться на показ – чем меньше о ней будут думать, тем проще окажется скрыть катастрофу. Продержаться пару часов, а затем – сбежать. И хорошо бы еще прекратить что-либо чувствовать, пока сердце не стало размером с воздушный шар и не вырвалось наружу сквозь клокочущую грудную клетку.

– Черт! – Белка металась по туалетной комнате, то закрывала лицо руками, то сжимала ткань платья, словно желая сорвать его с себя вместе с кожей. Так долго и отчаянно мечтать о реальной встрече со Змеем, чтобы она случилась вот так. Отвратительно и обреченно. – Какая же это все гребаная катастрофа!

Ничего другого не оставалось, как поправить волосы и макияж, выйти обратно к людям и держать лицо. К огромному облегчению Белки, гости уже проходили в кинозал, а Мишка ждал ее, одиноко переминаясь с ноги на ногу.

– Бельчонок, ты как?

– Наверное, волнение, давление подскочило… – Заметив, как Мишка весь подался вперед, чтобы позаботиться о ней, Белка добавила в список ненависти к себе еще одну причину. – Не волнуйся, все уже в порядке.

– Ладно, – по голосу явственно читалось, что он ей не поверил. – Воды тебе взять?

– Лучше шампанского. И побольше.

– Ты уверена?

– Это поможет мне расслабиться, а значит, и чувствовать себя лучше. Глупая тревога о новой коллекции, еще и в таком окружении. Мне просто нужно выдохнуть и немно-о-ожко выпить.

– Или множко, – закончил за нее Мишка.

Белка не славилась любовью к алкоголю – это старшеньким насыпало судьбой, – но сегодня хотелось напиться вдрызг. Иронично, но выходило, что топила свое отчаяние Белка сегодняшним вечером как раз за счет Змея. И сердце разбил, и за вино заплатил, и… и ни в чем он не виноват. Вернее, они были виноваты оба, и знали это, и жили так, но момент открытия масок оказался слишком болезненным и саркастичным даже для стервы-судьбы.

Белка нашла его взглядом сразу, несмотря на приглушенный свет. Змей сидел рядом с Ириной, улыбаясь ее эмоциональным речам. Они выглядели… счастливыми, влюбленными друг в друга людьми, которые пронесли свои чувства через годы брака. Как в этой истории появилась она? Змей с ходу словил ее взгляд, явно ощутив его через ряды мягких алых кресел. Все это напоминало сцену какой-нибудь мелодрамы об изменах, а не спокойную жизнь обычного минского дизайнера.

Белка рассеянно улыбнулась взявшему ее за руку Мишке и с леденящим ужасом осознала главную непоправимую вещь сегодняшнего вечера: как теперь жить дальше? Все прошлые вопросы и сомнения стали неважны, а новые – неразрешимы.

Фильм Ирины оказался новым триггером – даже странно, что задуман и снят задолго до появления в жизни Белки бракованной випки в «О май Гат!». Главный герой метался между бывшей женой, молодой невестой, дочерьми и матерью – всех любил, все чего-то от него хотели, а он никак не мог понять, чего хочет он сам и с кем ему остаться. Даже здесь – насмешка и укор, словно весь мир ополчился против незадачливой Белки. В этот момент она точно знала, чего хотела – сбежать и уехать домой. Без Мишки, без мыслей о Змее, без тягучего чувства вины.

Она не запомнила финал фильма – не хотела спойлерить себе будущее, что-то вроде того. Улыбалась актерам, которые благодарили ее за наряды, раздавала контакты новым знакомым, восторгалась Ириной и постоянно замечала в поле зрения Змея. То ли шампанское подействовало, то ли мозг над ней сжалился, но лица смазывались, движения замедлялись, а фразы не оседали в памяти надолго. Едва выдержав прямой взгляд Змея, Белка скомканно попрощалась с Ириной и, сославшись на головную боль, потащила Мишку к лифту.

– Вечеринка не удалась? – Белка не сочла нужным отвечать. – Сейчас приедем домой и…

– Я поеду одна, на такси, а ты езжай к себе, – голос казался неродным и далеким – Белка саму себя пугала.

– Да все нормально, останусь у тебя сегодня.

– Нет, не надо.

– Почему? – Мишка честно ждал ответа, но Белка снова его проигнорировала. – Тогда отвезу тебя хотя бы…

– Ты можешь просто уехать домой? Если так волнуешься, посади меня в такси и езжай! Я хочу одна, понимаешь, пожалуйста!

Двери лифта распахнулись в тот момент, когда Белка уже готова была разрыдаться, театрально осев на пол. Она понимала, что Мишка не заслужил этой дрянной сцены, но ничего не могла поделать. Лишь бы спрятаться в железном нутре лифта, выйти из здания и уехать подальше, сбежать хотя бы на сегодня. Ирина не заслужила тайных выяснений отношений на вечере своего триумфа. А если Белка и захочет что-то обсудить со Змеем после сегодняшней встречи, то знает, где и когда его искать.

– Я не понимаю, что с тобой происходит, – тихо начал Мишка, когда лифт поплыл вниз, отсчитывая спасительные этажи, – но я переживаю. Такси сейчас приедет – я сделаю так, как ты просишь. Но надеюсь, что, когда тебе станет лучше, мы поговорим.

– Обещаю, – прошептала Белка, вжимаясь в зеркало за спиной. Каким бы ни стал этот разговор, она должна его Мишке – а там будь что будет.

Ночь оказалась прохладной, но Белка отказалась от предложенного Мишкой пиджака – нервно дернула плечом, едва его пальцы коснулись ее кожи. Вести себя как раньше ощущалось неправильным. Белка чувствовала себя грязной и виноватой, злилась на Мишку за то, что он слеп и глух, буквально ненавидела Змея и жалела ни о чем не подозревающую Ирину… Гадкие неправильные чувства, неверные, как и решения, что она принимала все эти месяцы. Или годы?

Нырнув в такси, даже толком не попрощавшись с Мишкой, Белка сползла по сиденью вниз и безжалостно размазала макияж по щекам. Все, маску можно было снять, грим идеальности стереть. Думать физически больно, не вспоминать его лицо – невозможно. И этот тягучий взгляд сине-серых глаз, о котором так долго мечталось…

…мир был явно против, но

ты уже влюбилась.

Знаки. Белка вслушивалась в песню, играющую по радио, и тщетно сдерживала нервный хохот. Вот уж где точно – знаки, вселенная подсказывает, что не стоит влюбляться, с помощью попсовой песенки Mary Gu. Почему все такие песни – простые и отчаянные – больно бьют под дых, когда дело доходит до реальных страданий? Не какие-то красивые баллады вдвое старше самой Белки, не классическая музыка и даже не любимый исполнитель. В минуты отчаянной боли твоими друзьями становятся эти песни, вырванные из души честно и без купюр. Вот и Белка подумала, что на всю жизнь запомнит это «не люби, пожалуйста».

Дом поглотила темнота. Белка ступала по дорожке медленно, раскачиваясь то ли от выпитого алкоголя, то ли от того, с какой скоростью земля уходила из-под ног. Очень хотелось плакать – этого жаждал измученный мозг. Но слез не было. Белка вообще не могла осознать, что происходило и как на это реагировать. Словно она в центре комедии абсурда, но все настолько возведено в абсолют, что даже не смешно.

Сбросив туфли в прихожей, Белка поспешила подняться наверх, чтобы не рассматривать себя в зеркале. И там, на приеме, и в зеркале заднего вида такси, и сейчас на нее из отражения смотрел кто-то другой, а сил сражаться с ним не было. Даже оправдываться. Просто упасть на кровать и, желательно, завтра не проснуться. Больше никогда не просыпаться – единственное решение этой чертовой ситуации.

Белка уже минула родительскую спальню, когда резко затормозила и вернулась обратно. Через приоткрытую дверь она заметила Элю, лежащую посреди кровати прямо в толстовке и джинсах. Белка шагнула в комнату и заметила, что сестра не спит – пялится в потолок немигающим взглядом. За Элей отчетливо выделялся еще один силуэт, лежащий спиной к двери. Пришлось сделать еще пару шагов, чтобы опознать в темном пятне Тёмыча. Он даже лежа выглядел сгорбленным, сжатым в комок от переживаний. Белка внезапно ощутила такое единение с братом и сестрой, что не раздумывая заняла свободный край кровати. Она свернулась в комок спиной к Эле, ощущая себя маленькой и усталой. Как и все в этой комнате.

Белка так и лежала, потихоньку осознавая, что она натворила. И что в этом личном аду больше всего на свете ей хочется сейчас смотреть в сине-серые глаза человека, чье лицо наконец обрело такие запретные, но очень желанные черты. Слезы переполнили Белку настолько, что покатились по лицу на жесткое покрывало, оставляя на нем безобразную, как эта история, кляксу.

Правда – слишком глубокая рана,

Забывать друг друга пора нам.

© Нервы – Самый дорогой человек

16

эля

День защиты детей, уязвимость и пылающий мост

– По-моему, нам всем пора поговорить.

Голос скрипел – и это была отнюдь не метафора. Эля проснулась в той же позе: лежа на спине, в толстовке и джинсах. Веки едва разлеплялись от слез и засохшей туши, а шея и вовсе просилась в отставку. Мелкие за ночь никуда не делись – лежали по обе стороны от нее на родительской кровати.

– Эль… – начал было Тёмыч своим не менее скрипучим голосом и закашлялся.

– Сегодня – День защиты детей. Так что я должна знать, как мы все оказались вот здесь и от чего мне вас защищать. Даже если это вы сами. Через двадцать минут на кухне – и не пытайтесь сбежать. Хватит уже – всем нам хватит.

Белка сползла с кровати первой – Эля видела лишь спину сестры, сгорбленную и такую хрупкую. Вечернее платье измялось, добавляя этому утру драматичности и узнаваемости: если ты уснула в красивом платье и не смыв макияж, то, скорее всего, счастливый вечер оказался трагедией, где тебе приходилось улыбаться, пряча желание сдохнуть здесь и сейчас. На языке вертелось слово «уязвимость» – и не только в отношении Белки. Они втроем воплощали собой эту уязвимость, обнажали ее друг перед другом и перед миром. Хотя до того не только Эля казалась непоколебимой: к Белке просто было не подобраться, за что в ее идеальности цепляться? А Тёмыч оставался на людях непробиваемым и порой слишком великодушным. Так что теперь их ранимость подсветилась совместной ночевкой в родительской спальне.

Эля оставила Тёмыча, зная, что он обязательно спустится: уходить в себя больше не было сил ни у кого. Она зашла в свою комнату, вытащила из шкафа пижаму и поплелась в ванную на первом этаже – ближайшую, судя по шуму воды, заняла Белка. Видок, конечно, был так себе, но это последнее, что интересовало Элю. Хотелось просто умыться, укутаться в мягенький хлопок и рассказать наконец мелким, как сильно она ошибалась всю жизнь. А еще узнать, что творится в головах ее любимых людей, – и если с Тёмычем хотя бы приблизительно было понятно, то вот Белка удивляла и беспокоила Элю уже давно. Только поговорить нормально не выходило. Может, стоило выстроить сестринское доверие заново?

Белка, конечно же, суетилась с завтраком. Включала кофемашину, выкладывала на стол хлеб, сыр, масло и всякие вкусности. Словно все в порядке, словно руки у нее не дрожали, просыпая зерна. Эля не стала дожидаться звона битой посуды и взяла на себя эту часть подготовки. Тёмыч просто выволок себя на кухню. Оглядевшись, он вышел на задний двор и вернулся с пепельницей.

– Родителям ни слова, – мрачно произнес он. Курить в доме не позволялось даже отцу, но на дне запреты уже ничего не значили.

Усевшись за стол, они молча таращились в чашки с кофе. Эля хотела первой сделать шаг, но Белка ее опередила:

– Я влюбилась.

– Я не могу влюбиться.

– Я просто больше не могу.

Подряд эти признания звучали так нелепо, что сдержать нервные смешки не удалось никому. Но смех Белки перерос во всхлипы.

– Рассказывай. – Тёмыч достал сигарету и передал пачку Эле.

– На голодный желудок, – скривилась та, но все же последовала примеру брата.

– В Гаткином ресторане есть бракованная випка: там слишком хорошая слышимость между ней и соседней. И из этой соседней со мной как-то заговорил мужчина. Мы просто болтали, шутили… – Белка всхлипнула снова, и у Эли самой едва слезы не навернулись.

– Давно?

– Еще зимой…

– И ты все это время?..

– Нет, черт! – Белка по-детски ладошкой размазывала слезы. – Сначала это все было просто нелепой случайностью, но мне понравилось так болтать. Шалость, дурость – как хотите называйте. И я предложила встретиться так же через неделю. И он пришел. И потом опять. Мы проводили вот так через стену пятничные обеды, и я никогда и ни с кем так не разговаривала. Я не знала, кто он, а он – кто я. А потом я поняла, что это становится серьезным и перестала приходить. Месяц меня там не было, но выкинуть его из головы не получилось. И я стала думать: а правда ли я хочу замуж за Мишку, живу ли я вообще свою жизнь?

– Какие интересные вопросы… – Эля сделала последнюю затяжку и потушила сигарету. Кофе горчил, но по-другому в это утро и быть не могло.

– Ты ответы нашла? – поинтересовался Тёмыч.

– Тогда – нет. И поэтому снова вернулась в «О май Гат!». А он ждал. Приходил каждую пятницу, пока я снова не заговорила с ним через стену. Все понеслось по новой, и я влюбилась.

– В голос за стеной?

– В себя, когда я с ним разговариваю. И в голос за стеной тоже немного.

– Так, может, стоит уже встретиться в одной випке и поговорить лицом к лицу?

– Мы и встретились… только не в випке. А вчера на показе моей клиентки. Он оказался ее мужем.

– Ты уверена? – Тёмыч крутил в пальцах новую сигарету, но закуривать не спешил.

– Я узнала его голос. И он меня тоже узнал – Мишка назвал меня Белкой, а я именно так ему и представлялась. Боже, Мишка!

Белка уронила голову в ладони. Эля заметила, что сестру трясет, поднялась найти ей плед. В голове не укладывалось – какой-то глупый сериал происходил с ними здесь и сейчас. Укутывая Белку, Эля обняла ее, целуя в макушку.

– Что ты собираешься делать?

– Я не знаю. Пока – скажу всем, что заболела. У меня нет сил разбираться, разговаривать с Мишкой – я ничего не хочу. Вот такой я хороший человек!

– Конечно хороший. Чувства не делают тебя плохой.

– А измена – да! Это же хуже, чем переспать с кем-то, – влюбиться в другого, не закончив отношения. Отвратительно…

Белка устало закрыла глаза, пока Эля наблюдала, как Тёмыч буквально темнеет на глазах. Так тучи на небе собираются, поглощая свет, вот и он словно яркость где-то внутри себя убавлял. Тёмыч глубоко вдохнул и – пока не передумал – заговорил:

– Я запутался. Я очень люблю Варю, хочу ее вернуть, но не понимаю как. И как пережить все это – я тоже не знаю.

– Тёмочка, миленький, – заговорила Белка, все еще глотая слезы, – а ты уверен, что хочешь ее вернуть?

– Конечно! Я так ее люблю, вы не представляете себе!

– И сможешь простить? – Эля перевела разговор совсем в иную плоскость. – Только честно, Тём. Не нам ответь, себе самому. Можешь даже не сейчас.

Тёмыч опустил голову, капитулируя. Эля понимала, что его история и Белкина резонируют между собой, поэтому эту часть разговора взяла на себя.

– Слушай, я тебе уже наговорила много всего. Не то чтобы я жалею, ты меня знаешь! – Брат поднял голову и слабо улыбнулся. – Но я правда думаю, что вы калечили друг друга. А еще – что тебе пора снова жить. Собой жить, Тёмыч, возможно какое-то время без любви извне. Обычно такое девушкам говорят, но мне кажется, у этого совета нет гендера. Полюби сначала себя. Не себя в том, как ты любишь других, как вкладываешься в них, как помогаешь и создаешь что-то. А просто себя. Как человека, а не как друга или парня. Есть у меня подозрение…

– Боюсь даже думать, что ты там подозреваешь, – откликнулся Тёмыч, а Белка с интересом подперла голову рукой, ожидая продолжения.

– Окстись, у меня нет сил на большие расследования. Но мне кажется, ты себя воспринимаешь через все то, что ты делаешь для других. Для друзей, для девушек, в которых влюбляешься. Тебе важно быть нужным и приносить людям счастье, пользу, не знаю…

– Есть такое – я подтверждаю!

– И ты туда же!

– Видишь, даже мелочь заметила, хотя сама таким же порой страдает, – заявила Эля. Белка с оскорбленным видом сложила руки на груди. – Ой, да все мы тут такие, даже я. А пора бы уже о себе подумать, себя заметить в этом мареве чужих лиц и жизней.

– Я пока не готов ни на что ответить, – честно признал Тёмыч. – Но хотя бы вопросы себе начать задавать – уже прогресс. Спасибо вам.

Сестры почти синхронно протянули руки, чтобы сжать ладони Тёмыча – поддержать и показать, что никто здесь не станет давить, заставлять или торопить. И осуждать сегодня точно не будет.

– Моя очередь? – устало уточнила Эля. Ей уже не сильно и хотелось рассказывать – нужно было что-то предпринять, как-то оживить мелких, помочь им, но это было нечестно. Ни по отношению к ним, ни по отношению к себе самой. – Я не умею влюбляться.

– Ну, это не новость, – заметил Тёмыч, явно не понимая, к чему ведет сестра.

– Не новость – это то, что я никогда не хотела влюбляться. А вот то, что я не умею этого делать, – как раз-таки новая информация.

– И как ты это поняла?

– Тём, ты серьезно? Наверное, так, что никогда не влюблялась.

– Вообще? – Непонятно, чего было больше в голосе Белки: недоверия или ужаса.

– Вообще.

– Но у тебя же были всякие там… – Тёмыч так и не подобрал правильного слова, поэтому просто помахал рукой в воздухе.

– Всякие, ага. И никогда не было чувств. Вот вы рассказываете, а я не понимаю, как это все работает. Мне нравится внимание мужчин, но это ведь не про романтику или любовь, это про самооценку скорее. И никаких там бабочек, влюбленности…

Белка и Тёмыч молчали. Эля понимала, что ошарашила мелких таким признанием. Она же всегда была той самой старшей сестрой, которая точно знала, чего хочет, которая все может и умеет. Они столько раз шутили про ее «независимость», отмахивались от нее – «Тебе не понять», – не зная, что ей действительно не понять.

– Ты пыталась разобраться почему?

– Да я только осознала, что это в целом происходит.

– Захотела отношений? – осторожно уточнила Белка. Эля с благодарностью взяла сестру за руку: даже в своем собственном аду Белка старалась быть милой и бережной с другими.

– После ваших рассказов – уже и не знаю! – Эля по привычке попыталась спрятаться за сарказм. Но взгляды Белки и Тёмыча тут же вернули ее в реальность. – Есть парень, который в меня влюблен.

– Ты прозрела насчет Славы? – Тёмыч, казалось, едва сдержался, чтобы не добавить: «Наконец-то!»

– То есть всем всегда это было понятно?

– Эль, он годами за тобой ходил, выполнял все твои прихоти, был самым верным другом и даже согласился на секс без обязательств… Большего амбассадора френдзоны и представить сложно.

Эля терла руками лицо, то ли смеясь, то ли готовясь закричать. При всей своей продуманности и зрелости она оказалась дурой.

– Сказал бы хоть кто…

– Да казалось, что ты сама все знаешь и осознанно так поступаешь. Если вас двоих все устраивает, то чего мы лезть будем.

– Ну да, поверить в то, что я сука, куда проще, чем в то, что я дура. Даже не знаю, комплимент это или стоит обидеться.

– Так тебе наконец-то понравился Слава? – Белка, кажется, уловила неосознанные попытки Эли свести все к шуткам и корректировала траекторию разговора.

– Нет, но мы с ним все обсудили хотя бы.

– Это тот школьник, с которым я тебя видел? – Узреть наконец хитрый прищур и усмешку на лице Тёмыча было приятно: Эля скучала по такому брату. А вот формулировки неприятно кололи.

– Он не школьник, просто чуть младше…

– Меня? – уточнил Тёмыч.

– Белки, – Эля растянула губы в подобие нервной улыбки. Не разговор, а сплошные триггеры.

– Ого! – выдохнула Белка. – Это, конечно, немного странно: ты же обычно даже на ровесников свысока смотришь, но не то чтобы катастрофа.

– Спасибо, что так аккуратно выразилась.

– Но проблема же не в возрасте, правильно?

– Да там, Тём, проблема во всем. Я лет на восемь его старше, не приспособлена к отношениям от слова совсем, так еще и не умею любить. А он влюблен и… Он хороший. Со мной – хороший, даже при условии моих заскоков.

– Так ну и встречайся с ним, в чем проблема?

– Возвращаемся к началу истории: я не умею любить. Мне все равно как будто. Да, с ним приятно проводить время, он интересный человек и мне нравится внимание и забота, но никакой романтики и чувств. А он хочет, чтобы я его любила. Не говорит, конечно, но точно хочет, я знаю. И тут уже вопрос не только в нем, а во мне тоже. Вдруг я никогда так и не влюблюсь – буду старой шикарной женщиной, которая снимает малолеток в барах, а живет в безэмоциональном одиночестве.

– Ну ты как будто уже… – хохотнул Тёмыч, и сестры поддержали его улыбками.

Белка покачала головой и принялась мастерить бутерброды. И Эля, и Тёмыч следили за монотонными движениями ее рук с неким облегчением. На этой кухне впервые, наверное, никого не осудили, приняли все неровности и ошибки, согрели в теплом коконе любви. Они есть друг у друга. И всегда, конечно, были, но осознали и почувствовали это сейчас. И, даже если придется разбираться со своей жизнью один на один – кто ж еще разрулит твои проблемы, если не ты сам, – они всегда могут прийти сюда за поддержкой, за молчаливыми объятиями друг друга.

– Тебе нужно поговорить с этим твоим…

– Кириллом.

– Кириллом. – Тёмыч не стал называть его школьником: он теперь часть истории Эли, и это нужно уважать. – Скажи ему все как есть. Не просто, что он тебе не нравится, а то, что у тебя не получается влюбляться.

– И сходи к врачу, – внезапно твердо вступила Белка. – Я не говорю, что ты больна или что-то еще, но, возможно, у этой ситуации есть какая-то причина…

– Из детства, – снова хохотнул Тёмыч.

– Скорее всего, – ошарашила их Белка, которая до этого всегда с любовью и уважением говорила о родителях, игнорируя неидеальности, которые есть в любой семье. – Или нет. Неважно на самом деле. Просто поговори с тем, кто сможет тебе действительно помочь. История с Кириллом может быть на года, а может закончиться завтра, но тебе с собой жить всю жизнь. И если что-то тебе непонятно и некомфортно – с этим нужно работать. Ради себя, Эль. Быть уязвимой…

– Нормально. И это пора понять нам всем – я вот только утром об этом думала. Тём, тебе пора жить. Не имитировать жизнь, – Эля на корню пресекла попытки брата оправдаться. – Возьмись за себя, пожалуйста. Вряд ли ты прямо сейчас понесешься все менять и радоваться миру, но подумай хотя бы о том, чтобы снова стать собой. Ты полноценен один и прекрасен такой, какой есть, – тебе не нужны доказательства в виде чужой любви. А еще просто иногда случается, что человек – не твой. Мимо проходящий. Выпивший с тобой кофе в самый чудесный рассвет, но не захотевший растянуть это на всю жизнь. Так бывает. Потому что впереди – другие рассветы, может, их и проводить нужно по-разному? С другими людьми, с самим собой, с кем-то, кто решит остаться.

– Давай уже книгу пиши! – отмахнулся Тёмыч, но Эля точно знала, что он ее услышал.

– Я… придумала о чем, если честно. – Она не стала уточнять, что придумала прямо в этот момент. Пока мысль должна зазвенеть в голове, отозваться в каждой клеточке тела, а потом уже стать хотя бы осмысленной идеей. Но почему-то Эле казалось, что в этот раз все случится и книге – болезненной и откровенной – непременно быть. – А тебе, Белка, стоит отгоревать. По неидеальной – читай: нормальной – себе, по свадьбе, по новой запретной любви. Дай себе возможность быть разбитой – проживи все это. И прими – ты живая, ты меняешься и познаешь новое. Себя в том числе. И вот оттуда уже что-то решай. Нет никаких правильных решений, есть те, что лучше для тебя. Потому что дальше – только тебе и жить с их последствиями.

– И поговори потом с Мишей и с голосом за стеной. С каждым из них. Неважно, что ты решишь, Белка. – Тёмыч будто доставал слова из собственного опыта, точно зная, как ощущается каждое из них. – Не оставляй нигде недосказанности. Всем будет легче. Поверь, сжечь пути возвращения в то, что отжило, – это подарок самой себе.

– Но сначала – слезы, обнимашки в кровати, еда какая-нибудь. Не ругай себя, а обними и дай себе встать на ноги. Мы прикроем легенду о болезни, не переживай.

– А почему мы раньше не вели себя как семья? – уточнила Белка, раскладывая бутерброды на тарелки. Голос слегка дрожал от слез, но сейчас как раз наступало время шуток для заземления.

– Потому что кого-то из нас подбросили! – Эля легко вступила в игру, благодаря весь мир, что мелкие сейчас рядом, а родители здесь почти не живут. Это лучший их подарок за все годы: они, сами того не зная, сплотили своих детей и дали им возможность помочь друг другу.

– Отличная тема для Дня защиты детей. – Тёмыч отсалютовал чашкой с кофе. – Предлагаю пойти на задний двор, пока тут мебель не пропахла табаком. Да и лето началось.

– Ура, каникулы! – Эля застучала пальцами по столу. – Я беру покрывала и пледы, вы собираете еду. Даже плакать лучше на свежем воздухе.

Сегодня они побудут детьми – как в воспоминаниях, которые со временем всегда становятся немного ненастоящими и кинематографичными. Даже если к ночи их всех откатит в боль и слезы, даже если завтра придется брать себя в руки и разгребать все то, что навалилось, сейчас они заслужили этот момент. Первый летний день, когда их личная уязвимость стала самой крепкой связью, помимо семейной любви. Может, ради осознания того, что в мире есть как минимум два человека, которые всегда на твоей стороне, и стоило им всем оказаться на дне?

Эля смотрела на мелких, сидящих рядом с ней, и хотела, как всегда, защитить их от всего мира. Но она не могла защитить их от них самих. Да и кислородную маску, как и следует, всегда – сперва на себя. А пока они выпьют кофе перед самой сложной жизненной турбулентностью.

* * *

Эмоциональные качели – зло. Это Эля осознала уже на второй день дома. Ее мотало из стороны в сторону. С каждым новым разговором на этой неделе, с каждой прочитанной статьей об отсутствии у людей любви, с каждым тревожным коротким сном и внезапным сообщением в мессенджере она меняла свои решения. Попытаться влюбиться, разорвать отношения, объяснить все как есть, соврать, что она встретила другого, – все новые и новые идеи приходили в голову, вгоняя Элю в апатию и злость. Она только подумала о любви, а уже столько проблем. Никогда в жизни решения не принимались так сложно, как сейчас. Не понимая, как и о чем говорить с Кириллом, Эля подумала, что сперва нужно поговорить с собой. И нашла для этого посредника – психотерапевта. Она давно подумывала пойти в терапию, но все было не до этого. Отговорки, конечно, но она же занятая дама с агентством и кучей проектов. Где там найти время на себя?

Броня в виде брючного костюма – оверсайзного, похожего на мужской – успокаивала. Эля всегда чуть лучше себя чувствовала, когда выглядела хорошо. Обычно чем хуже мысли вертелись в ее голове, тем более нарядной она выходила из дома. А поход на терапию – первый, зыбкий и вопрошающий – точно не ощущался чем-то комфортным.

В небольшом кабинете – заводское здание со шлагбаумом за «Октябрем» и корпусами БНТУ – все было, как ей и представлялось. Пара кресел, диван, комод какой-то с книгами, стол… Мягкие цвета, уютные подушки, много растений живых – можно подумать, к подружке забежала на кофе. Но девушка напротив предложила чай, да и подруг у Эли – раз-два и обчелся.

– В какой момент вы решили, что не хотите ощущать любовь?

Они уже обсудили проблему, поговорили о существовании аромантиков, но терапевт искала и другие варианты происходящего. Эля повторила историю про мальчика из школы, песню и извечное давление со стороны окружающих.

– А тот мальчик, он вам нравился? Вы были в него влюблены?

– Когда я рассказываю эту историю всем, кто жаждет поговорить со мной о любви, я говорю, что да: он мне нравился. Но я думала об этом в последние дни и поняла, что он просто был популярным. Его обожала половина класса и пара параллелей помладше. Ну и я за компанию. Мне очень хотелось, чтобы он обратил на меня внимание, – вот я и тусовалась на стадионе и в спортзале, слушала ту же музыку, что и он, да помогала ему с домашками. Не успела я влюбиться до того, как осознала всю необратимую печаль отношений.

– А ваши родители? Какие отношения у них?

– Идеальные, – усмехнулась Эля, отвечая без малейшей запинки. – Такие семьи в рекламах показывают, уж я-то знаю! Образцово-показательные родители у меня. Мама очень женственная и хозяйственная: она по дому в платьях ходила и накрывала такие столы, что рестораны и рядом не стояли. Вечно собранный, чем-то занятый отец, глава семьи и все такое. Я никогда не слышала, чтобы они ругались – по крайней мере всерьез, про развод даже речи не заходило. Они любят друг друга – до сих пор, как мне кажется.

– А вас? Вам хватало их любви в детстве?

– Меня они тоже любят – но по-своему. Как любят непутевое дитя. С детства было понятно, что из меня, как в шутке, «толк выйдет, а бестолочь останется». – Эля сделала глоток чая, чтобы перевести дух. Она говорила немного с вызовом, мол, она все всегда знала, понимала, принимала свою семью такой, какой она была. Но почему-то в контексте разговора с психотерапевтом все это больше не казалось нормальным.

– Вас ругали?

– Конечно, я же проверяла на прочность нервную систему родителей буквально каждый день.

– А брата и сестру?

– И их, бывало, но поменьше. Но они и косячили не так часто, надо признать. Я перетянула одеяло неугодного ребенка на себя.

– Элеонора, скажите, вы уже во взрослом возрасте поняли, что родители вас любят, несмотря на их отношение к вам? Или в детстве тоже ощущали эту любовь?

Солнце за окном никак не располагало к таким разговорам. Хотелось гулять или сидеть на террасе какого-нибудь небольшого кафе, есть вафли из шпината или пить эспрессо-тоник. А все эти воспоминания, неудобные вопросы и давно забытые обиды как-то не подходили к образу первых летних дней.

– Конечно, я обижалась на них, злилась. Разве не все подростки проходят период «Меня никто не любит, не понимает, я ненавижу весь мир»?

– Не все, – улыбнулась психотерапевт. – По вашим рассказам, это не было периодом. Для ваших родителей – вы вечный такой вот подросток.

– Я… – Эля заерзала в кресле, словно все мышцы заболели разом. – Я пришла поговорить об отношениях, о романтике. Почему мы обсуждаем родителей и мое детство? Тем более как пример любви и романтики друг к другу они справились на ура.

– Но как результат их отношений появились вы. А для вас любовь была не безусловна, а снисходительна. Это тоже могло повлиять на ваше представление об отношениях. Если исход – неугодный ребенок, зачем начинать?

Эля испуганно молчала. Все ее убеждения рушились на глазах. Отсутствие любви – это не выбор, а недостаток или травма, а то, что семья не повлияла на ее мироощущение, – ложь. Как удобно было жить в мирке, где все иллюзорно подчинялось твоим желаниям и порывам. Оказалось, она никогда не была неуязвима – наоборот, ей сделали больно настолько, что она до сих пор расхлебывала последствия.

– Элеонора, послушайте. Если вы действительно запретили себе любить и это сработало – вашему умению управлять чувствами можно позавидовать. Сказать точно, это аромантизм или травма, вот так за один сеанс сложно. Но дело даже не в этом. – Психотерапевт отложила блокнот, в котором что-то помечала, и чуть наклонилась вперед. – Дело в том, как комфортно вам. Если отсутствие романтических чувств вам мешает, вы можете попробовать с этим разобраться – это займет время, конечно, как любая терапия. Подумайте, есть ли у вас этот запрос. И мотивация – потому что понадобится много сил.

– Звучит вдохновляюще. – Нервный смешок.

– Хотелось бы решать все проблемы за час и счастливо выходить в мир, проработав свои травмы. Но мы с ними жили годами, подпитывали, взращивали – так просто не получится. Вам не обязательно принимать решение прямо сейчас, Элеонора. На решения тоже порой нужно время.

– А если это… ну, «не лечится», – она сделала пальцами воздушные кавычки, не понимая, какое слово подобрать. – Если я просто не умею влюбляться, что тогда?

– Тогда учиться принимать все свои особенности. Снова решать, нужны ли вам отношения, как их можно построить и о чем стоит договориться с партнером. Это как лабиринт: в зависимости от конечной цели и исходных данных нужно выстроить путь туда, где комфортная для вас среда.

– И не менее комфортный четверг, – вырвалось быстрее, чем Эля успела подумать. – Извините.

– Ничего страшного, это нормальная реакция, – психотерапевт улыбнулась.

До конца сеанса Эля задавала вопросы и старалась не сбежать, слушая ответы. Терапия – это правильно и здорово, когда у тебя есть какие-то конфликты с собой или с миром, но даже это понимание не делало ее легкой. Вскрывать в себе неприятную правду – то еще удовольствие. Но Эля всегда любила себя и хотела бы и дальше так жить, а значит, стоило узнать своих демонов в лицо. Всех демонов, а не только тех, кого она взрастила сама. Разглядеть все трещинки и сломы и попробовать себя отреставрировать – не всё же быть эмоционально покалеченным экземпляром. Она ведь сама говорила Мари, что причин пойти в терапию много, вот только кто же знал, что триггером станет любовь. Извращенный вариант типичного любовного романа.

– Клише ты ходячее, Элеонора Александровна! – Из зеркала на нее смотрела женщина за тридцать, которой больше не хотелось убегать. А она бежала, все время бежала от того, что не нравилось, что причиняло боль. Надо сказать, делала это искусно: ни окружающие, ни она сама и не догадывались, что уверенность и свобода – побег, а внутренняя вседозволенность – ответная реакция на родительскую любовь с условиями.

Эля отвернулась от зеркала заднего вида, не зная, как поступить дальше. Из лабиринта всегда есть выход, вот только она стояла у самого входа, у огромной развилки «если», где большая часть возможных вариантов не зависела от ее выбора. Чертов Кирилл, который зацепил ее внимание в тот вечер в баре! Вернуться бы назад да уехать к себе домой – в любимое одиночество, в знакомое состояние любви к жизни такой, какая она есть. А сейчас вопросы, метания и стылое одиночество квартиры, которая – как правильно заметил Кирилл – слишком мала для двоих. Противнее всего то, что, даже понимая ситуацию, Эля не чувствовала ничего особенного по отношению к парню, из-за которого жизнь перевернулась на сто восемьдесят градусов. Хотя нет, в ее случае – на все триста шестьдесят. Мир покачнулся, сделал резкое сальто, но пока Эля снова была в той же точке, откуда и начала, просто с новым ворохом проблем – как раз к лету. Чтобы не так уныло их решать.

До дома ехать – минут десять, не больше. Но Эля проверила пробки на выезде и выехала в сторону родового гнезда. После утра откровений с Тёмычем и Белкой туда хотелось возвращаться – что тоже ощущалось слишком новой историей. Они почти не говорили друг с другом, не лезли с расспросами об успехах, но, просто находясь в одном доме, поддерживали друг друга. Заказывали еды на всех, варили кофе с запасом, пересекались на кухне или на заднем дворе, чтобы кивнуть или обнять, если очень хочется. Они действительно никогда не были настолько семьей, как сейчас, и это печалило и радовало одновременно.

– А есть хоть что-то однотонное и понятное?! – в сердцах выкрикнула Эля, продолжая свои размышления уже вслух. – Почему у всего теперь есть двойное дно или какая-то там сторона медали! Куда ты едешь, придурок!

Она резко затормозила, едва не влетев в подрезавшую ее «тойоту». Сердце ухало в ушах, зубы были стиснуты настолько, что это грозило походом к стоматологу. Эля окончательно остановилась на светофоре и – не выдержав – заорала в полный голос. Хорошо бы сделать это где-нибудь в поле, но даже тут выбирать не приходилось. Эля выдохнула, наигранно улыбнулась мужчине в соседней машине, который смотрел на ее внезапный светофорный кризис, и двинулась в сторону дома – на сегодня с нее хватит всего.

* * *

То, что в эти выходные день рождения Ванюши, у Эли напрочь вылетело из головы. По правде говоря, этого вообще в ее голове быть не должно, но Кирилл рассказывал о подготовке, Мари что-то упоминала, а ее саму за компанию записали в общую тусовку и на праздник заодно. Подарки ребята покупали оптом: что-то нужное, что-то смешное, что-то внутряковое – поэтому Эля просто сбросила нужную сумму и отписалась в чате, что́ ест и пьет.

И вот теперь, едва она вернулась от психотерапевта, телефон безудержно напоминал всплывающими сообщениями о завтрашней тусовке. Ехать куда-то хотелось меньше всего, особенно с учетом, что там будет Кирилл. Но прятаться не осталось сил. Если уж и потрошить свое нутро в поисках выхода, то хотя бы взглянуть в глаза главному триггеру и решить, стоит ли оно того. Эля открыла мессенджер. Несколько непрочитанных от Кирилла, рабочие сообщения, какое-то голосовое от Мари и чат, в котором оповещения не останавливались. Быстро просмотрев все, она сослалась на работу, чтобы не участвовать в диалоге, но пообещала прийти завтра на вокзал вовремя. На машине Эля ехать отказалась: лишить себя возможности выпить, если станет совсем невмоготу, она не рискнула. Отправив в микроволновку готовое овощное рагу, Эля включила голосовое от Мари.

– Слушай, я не хотела бы влезать, но… Может, тебе не стоит ехать на день рождения Ванюши? Я не злюсь на тебя, правда, просто немного волнуюсь за Кирю. И за тебя тоже, Элеонора Александровна. Надеюсь, ты работаешь из дома не из-за меня. Если что, я могу не приходить в офис… Или уволиться – я же просто стажер. Короче, я не знаю, как правильно, просто переживаю. Если ты поедешь, я буду рада тебя видеть, действительно рада. Короче, забудь про это сообщение, я наговорила ерунды. Ты сама знаешь, как лучше.

– Если бы я знала, Лисеныш, если бы я знала. Но уже поздно, я обещала ребятам приехать. Постараюсь не накосячить. И выбрось из головы мысли про увольнение: отношения – отношениями, а хорошего фотографа я терять не собираюсь.

Эля отправила голосовое и, шикая, вытянула тарелку – пальцы, естественно, обожгло. Нужно было поесть, принять душ и лечь спать – завтрашний день не сулил ничего легкого как минимум и хорошего – по закону подлости. Хотелось верить в лучшее, но лучшее, кажется, больше не верило в Элю – а значит, стоило быть готовой к любому повороту событий. Например, к тому, что вопреки всем мемам на горячей тарелке из микроволновки оказалось не менее горячее рагу. Предчувстая, как слезет обожженная кожа с неба и языка, Эля отодвинула от себя ужин и двинулась на задний двор. И ей, и рагу нужен был перекур, а потом они снова встретятся уже более готовыми друг к другу – так просто Эля не отступала.

На вокзале в субботу – даже в начале июня – бесконечный хаос. Перроны и электрички полнились студентами, хотя сессия уже должна была быть в разгаре, снижая концентрацию помятой учебой молодежи, что едет на выходные домой – отъесться и отоспаться. Эля сидела у окна, слегка прижатая к стене Кириллом, и наблюдала за проносящимися за окном пейзажами. Можно было, конечно, поворчать, сдвинуть и Кира, и сидящую рядом с ним Мари, но ноги в коротких джинсовых шортах беспощадно прилипли к сидушке из кожзама, и отлепить их, казалось, получится только вместе с кожей. Оставляя это «наслаждение» на момент выхода, Эля смиренно варилась в спертом воздухе электрички, откровенно не понимая всей этой выездной романтики. Зеленое, куда они катились всей гурьбой, не так уж далеко от Минска, чтобы не взять, к примеру, каршеринг или такси – если уж трезвых водителей не предвиделось. Но для друзей Кирилла это было старым добрым ритуалом, совместным приключением и привычным ходом вещей. Эля ощущала себя чужой и старой. Она, конечно, не боялась поехать куда-то на электричке или ночным автобусом, пойти купаться на дикий пляж или сорваться в странное путешествие без забронированных отелей и четкого плана. Просто не видела в этом постоянной надобности. Да, можно иногда полихачить, но приятнее ехать в комфорт – к многочисленным друзьям, на удобном транспорте, с запасом денег, по продуманному маршруту. Так, наверное, и ощущается возраст, когда приключений все еще хочется, но удобных и приятных во всех аспектах.

– Наша остановка! Поднимайтесь, поднимайтесь, давайте! – Ванюша на правах именинника командовал настолько лихо, что Эля не удивилась бы, выйди в Зеленом сразу весь вагон, а не только их компания.

– Сейчас же еще идти надо будет с километр, да?

– Элеонора Александровна, хотите, мы вас понесем? – отозвался Ванюша, и треснуть его именинным запасом алкоголя прямо по голове захотелось с неимоверной силой.

– У тебя это чисто номинальный праздник. – Эля потрепала его по голове. – Ни ума, ни инстинкта самосохранения не прибавляется, Ванюш.

– Я ему то же самое говорю, – подхватила Оля, ведя за собой их нестройную толпу.

– Эй, ты на моей стороне должна быть! – Ванюша, замыкая собой процессию, искренне негодовал от такой подставы собственной девушки.

– Наивные мужики, – прошептала Эля на ухо Оле, и та рассмеялась. Наверное, из всей компании Кириных друзей она нравилась Элеоноре больше всех. Разве что в голове никак не складывался пазл их с Ванюшей отношений. Как они сошлись, почему до сих пор вместе и что красивую, уверенную Олю держит рядом с глуповатым, хоть и обаятельным Ванюшей.

– Сплетничаете? – Кирилл нарисовался за спиной с грацией истинного ниндзя – бесшумно и внезапно.

– Что за стереотипное мышление: раз две девушки говорят, то сразу сплетничают?

– Вот, кстати, да, от тебя, Киря, я не ожидала такого вообще: столько лет дружим, а ты вон как обо мне думаешь, получается! – Оля мгновенно втянулась в Элину игру, еще и тараторила так, что Кириллу и слово вставить некуда было.

– Знал бы, не знакомил бы вас, – в сердцах отмахнулся он и сбавил темп, чтобы поравняться с парнями, идущими чуть поодаль.

Через пару сотен метров лесных тропинок, каких-то зарослей и «вот здесь надо свернуть, я точно знаю, а нет, пардон, возвращаемся назад» показалась старая ржавая арка. Вернее, то, что от нее осталось. Эля даже пометку мысленную сделала погуглить, что за детский лагерь или что-то подобное было здесь раньше. Сейчас же в лесных зарослях лишь дырявые крыши старых зданий виднелись от входа.

– Надо было коттедж снимать, – вздохнул кто-то из ребят.

Эля злорадно усмехнулась, мол, не одна она тут такая, без лютого восторга от происходящего.

– Андрюх, не начинай! Сейчас поиграем, стол накроем, костер разведем – классно будет! Это вообще – мой день рождения, можете с большим энтузиазмом провести один денек так, как нравится мне, а?

Ванюша шагнул под арку, прокладывая путь остальным. Эле стало немного совестно: ее насильно никто не тянул, а раз уж согласилась ехать, то и правда стоило быть помилее с именинником. Человек знал, как хотел отпраздновать этот день, позвал с собой друзей, организовал все – не очень вежливо ныть о том, что это немного не твой способ развлекаться. Эля выхватила взгляд того самого Андрюхи – мощного, высокого парня, которого определенно будет видно за любым укрытием во время игры. Он не выглядел пристыженным, но и недовольство сползло с лица, уступая место спокойной расслабленности.

– Кто это? – уточнила она у Оли.

– Андрюха, коллега Ванюши. Он как-то пришел на нашу субботу настолок и остался. Он нормальный, только порой включает сноба. Ну, кто как рисуется, сама понимаешь, – хихикнула Оля.

Странно, что она не добавила: «Ты вот про возраст свой все время упоминаешь». Но, правда, Эля не рисовалась, а играла на опережение: всегда успеть пошутить про себя быстрее, чем другие. Это и безопасно, и весело, и такую самоиронию тренирует, что со временем все меньше цепляешься к себе и все больше превращаешь комплексы и проблемы в панчлайны.

Никакого сооружения для переодевания, отдыха или хотя бы хранения вещей не наблюдалось. Свалив пакеты под дерево, они выстроили рюкзаки на деревянной скамейке у длинного стола. Коренастый мужчина около сорока выдал им стопку камуфляжа на всех и выжидающе уставился вдаль, словно обозначая, что времени на расшаркивания и шуточки нет.

Эля натянула штаны поверх шорт и застегнула что-то наподобие куртки, которая была ей прилично велика. Волосы она спрятала под капюшон, чтобы не лезли в глаза и не цеплялись за ветки, – грустно было бы в разгар сражения повиснуть на ели, зацепившись челкой. Хорошо еще, что костюмы эти были достаточно легкими: июнь не мучил адским пеклом, но легонько напоминал, что он, между прочим, лето. Люди вокруг шуршали камуфляжем, смеялись и толкались, словно им по двенадцать, и вся эта суета внезапно успокаивала. Ну где еще она сможет побегать по лесу, матеря всех вокруг? А тут – даже из контекста не выпадет.

– Сейчас вы разделитесь на две команды, – начал мужчина, когда они гурьбой столпились вокруг него. – На голову надеваете вот эти повязки – они будут мигать и издавать звуки, если в вас попадут. Попали раз – ранены, два – выбываете из игры. Мы сыграем несколько разных сценариев.

Он еще что-то рассказывал про технику безопасности, но бегать по развалинам и зарослям в целом – небезопасно, так что Эля отключилась от происходящего, пытаясь прислушаться к себе. Кирилл стоял неподалеку – она видела его боковым зрением. Он подловил ее взгляд и подмигнул в ответ, отчего Эля раздраженно цокнула.

– Да уж, инструктаж явно затянулся.

Незнакомый голос – мягкий, спокойный, уверенный – с приставкой «само». Такими интонациями не разбрасываются просто так – Эля знала предостаточно о соблазнении, чтобы понять: Андрюха – а это был именно он – решил подкатить к новой для него девушке в компании. Его, видимо, не осведомили, что она «с Кирей». Элю раздражало такое положение дел: они с Кириллом не встречались, но его друзья продолжали упорно считать их парой. Ненавязчиво, полушутя, оправдываясь тем, что якобы Кирилл привел ее в компанию, поэтому она «Кирина»… То, что пригласила ее Мари, конечно же, испарилось из памяти каждого, а спорить не было сил и смысла.

– Я бы на его месте еще и тест провела.

– И ты сама его бы и не сдала, – легкий смешок. То ли надменность, то ли намек на то, что она с ним болтает, пока ругает других.

– А я по правилам и не играю! – Эля нарочно подначивала Андрюху книжными пафосными фразами. Слишком уж самонадеянно он вторгся в ее пространство, а Эля уже привыкла чувствовать себя спокойно и расслабленно в этой тусовке. Беседу прервал Ванюша, вышедший вперед как один из капитанов.

– Так, Киря, ты будешь вторым. Но сначала я выбираю, кто в моей команде. Андрюха, давай сюда!

Главный триггер и нерадивый пикапер одновременно двинулись из толпы в сторону Ванюши. Эля наблюдала за происходящим с долей обреченности: чуйка подсказывала, что не все пройдет гладко. Стоило, наверное, послушать Мари и не приезжать, но привычка лезть на рожон и неумение отсиживаться в стороне должны были рано или поздно сыграть с Элей злую шутку. Вышло, что сегодня.

– Элеонора Александровна, – Мари дергала ее за рукав, кивая в сторону Кирилла. Видимо, в своих размышлениях Эля ушла так далеко, что не заметила, как ее позвали в команду.

– Не пожалеешь? – спросила она, подходя к Кириллу. Чертова ситуация продолжала раздваивать любую фразу, каждый взгляд и касание. Эле хотелось знать: а с его стороны все так же? Он ищет второе дно у ее слов, ловит себя на двузначности и прокручивает в голове все по сто раз? Или только она погрязла в размышлениях настолько, что, казалось, перестала жить.

– Ни разу, – в тон ее мыслям ответил Киря.

Сбежать хотелось до одури – как из кабинета психотерапевта, когда разговор зашел про родителей, – но Эля знала, что бесконечно убегать нельзя.

Если не выходит жить нормально, можно хотя бы играть от души – решила Эля и с головой окунулась в процесс. Бегала она не слишком быстро и незаметно, поэтому больше пряталась и выбивала противников из-за укрытий и кустов. Под ногами хрустело битое стекло и ветки, лицо щекотала еще не уставшая от солнца зелень, а азарт кипел внутри так, словно от этой игры зависело что-то значимое. Эля увлеклась, выслеживая Андрюху, игравшего за другую команду, и не заметила ямку под левой ногой: тело неуклюже повело, и она упала в разрушенный лазарет. Она выставила правую руку и спрятала голову за левое плечо – удар вышел не сильный, но ощутимый. Ладошку противно защипало, а плечо пульсировало в такт боли. Эля взглянула на окровавленную правую кисть и тихо выругалась – вот только саднящей раны ей и не хватало. Вопреки всем тезисам, что боль физическая сглаживает интенсивность боли душевной, у нее все сработало с точностью до наоборот.

– Я же говорил, что ты первая тест и завалишь.

Эля дернулась, инстинктивно сжимая игрушечный автомат, – повязка Андрюхи полыхнула желтым, издавая противный сигнал «ранен».

– Я не буду стрелять – ты лежишь. Дам тебе фору.

Андрюха развернулся спиной, собираясь уходить. Он не помог ей встать, как бы не выходя за рамки игры, и в то же время не ранил – мол, смотри, какой я джентльмен. Позволить ему уйти просто так – принять его снисходительность, вписаться в привычные ему рамки: он слегка галантен, непонятен и настойчив – девушки в восторге. Видимо, Эля не девушка. Она резко поднялась на ноги и снова нажала на курок. Повязка замигала красным, выводя Андрюху из игры. Он недовольно развернулся лицом к довольной Эле.

– Во-первых, я уже на ногах, так что мы на равных. А во-вторых, про свои правила я не шутила. То, что рост позволяет тебе смотреть свысока, не значит, что люди тоже позволят.

Эля резко пригнулась и поспешила за следующее укрытие – не хватало только попасться прямо на глазах Андрюхи. Это противостояние ее… увлекало! Игривая перепалка, флирт, постель – все шло по накатанному сценарию, и, будь это какая-то другая компания, эту ночь Эля точно провела бы объятиях Андрюхи. Но если она уедет с ним, друзья Кирилла ее осудят. Не говоря уже о самом Кирилле и Мари. Почему она вообще должна думать о чьих-то чувствах, учитывать обстановку и атмосферу?! Как ее угораздило вляпаться во все это?!

Вопрос, заданный внутри себя в миллионный раз, остался без ответа – Элина повязка вспыхнула красным. Ее выбили, пока она думала о других. Всё как в жизни: пока ты переживаешь, чтобы другим было комфортно, тебя нагло выпихивают на обочину возможностей. Эля выпрямилась, даже не пытаясь отыскать взглядом того, кто ее выбил, и пошла на базу. Ноги приятно пружинили, ушибленное плечо побаливало.

– Эля, что случилось? – Кирилл, которого, видимо, убрали еще раньше нее самой, осторожно развернул ее руку ладонью вверх. Он всматривался, не лез в рану пальцами и явно вспоминал, взяли ли они аптечку.

– Не учла все обстоятельства, – туманно ответила она, не выдергивая руку. – У Оли в рюкзаке.

– Что?

– Аптечка – у Оли в рюкзаке. Нужно промыть и замотать бинтом. Одной рукой не справлюсь, так что поухаживай за раненой из собственной команды. Кстати, – Эля прищурилась, – почему ты тут? Неужели бравого командира выбили первым?

– Не первым, – буркнул Кирилл, распахивая тканевое брюхо Олиного рюкзака.

– Но и не последним, – ехидно констатировала Эля, снова понимая, что этот диалог идеально ложится не только на ситуацию с лазертагом.

– Зато есть кому раны залатать, – беззлобная капитуляция.

Эле нестерпимо захотелось выпить. И не видеть, какими глазами смотрела на Кирилла еще одна новенькая в их компании. Она вилась вокруг него – аккуратно, но заметно: смеялась над его шутками, подбирала слова, чтобы они не звучали слишком «палевно». Ее тоже не посвятили в то, что Кирилл – по мнению друзей – несвободен, но Элю она сразу восприняла как противницу: пыталась незаметно разглядывать, не упускала из виду и даже села с другой стороны от Кири за стол, чтобы уравновесить шансы с Элей. Та отодвинулась, пропуская Мари ближе к брату, и протянула свой стаканчик, требуя алкоголь.

В какой-то момент этого странного праздника Эля расслабилась, начала сыпать подколами, даже хотела сыграть в волейбол, да перевязанная рука остановила алыми прожилками на уже не совсем белом бинте. Впервые, наверное, за всю эту историю она ощущала себя своей среди своих, не случайно забредшей пассией нерадивого друга, а полноправной частью тусовки. И хоть все эти дураки были порядком младше, это были ее дураки – любимые и родные. Даже Кирилл, танцующий со своей новой фанаткой, стал частью ее жизни – непонятной, болезненной, но своей.

– Не танцуешь или не приглашают?

Андрюха не унимался: раззадоренный алкоголем, он снова подсел к Эле в поисках взаимного влечения. И, сам того не подозревая, сделал отсылку к ночи знакомства Эли и Кири – безобразную и наглую отсылку. И этот подкат снова сработал. Элеонора наклонила голову так, чтобы видеть лицо собеседника, но смотреть прицельно снизу. Ничего особенного, но она и не гналась за эксклюзивностью в вопросе выбора партнеров. Правда, что-то в том, как он смотрел на нее, как открыто демонстрировал интерес, привлекало и затягивало.

Эля его хотела. Просто хотела и ничего больше. Так что могло оказаться, что верность – это не про нее. Или моногамность – не про нее. И отношения в целом. Она все еще могла оказаться аромантиком. Или с глубокой травмой из детства, которую нужно прорабатывать – кто знает, как долго и конечен ли этот процесс вообще. В поле зрения попал Кирилл. Молодой, глупый, хохочущий с этой милой, куда более подходящей ему девушкой. Такой живой. Глянувший на нее – Элю – так, словно они в целом мире одни. Так прекрасно и неправильно одновременно.

Это все – не ее история. Очень хотелось бы наоборот: чтобы через год снова приехать на этот гребаный лазертаг, уже ставший традицией, поздравлять Ванюшу, сидеть у костра в объятиях Кирилла да в окружении этих классных людей. Но они возненавидят ее, потому что она причинит очень много боли их другу. И он однажды ее возненавидит – сам того не осознавая. Очень сложно бесконечно любить кого-то, кто просто хорошо к тебе относится, но не любит в ответ. Романтизация безответных чувств – плод поп-культуры, так сильно въевшийся в сознание людей, что многие готовы бросить на амбразуру свою любовь и ждать, как человеческий Хатико. Кирилл – как раз из таких. Эля… Эля из тех, кто умеет брать ответственность за свои чувства и за их отсутствие тоже. Она будет скучать по этой компашке, будет скучать по Кириллу, но тянуть его за собой туда, где пока непонятное болото, не обещая при этом даже надежды на спасение, – для нее слишком тяжелая ноша. Ей не унести.

А вот Андрюха решил, что она – как раз ему по плечу. Не спрашивая, он подхватил ее на руки, кружа в такт музыки. Эля успела заметить Мари: та в ужасе наблюдала за происходящим, точно зная, что произойдет дальше. Эля одними губами прошептала «Так надо», а потом со всей присущей ей страстью поцеловала Андрюху. Он тут же отозвался, прижал ее к себе сильнее, впиваясь в податливые губы, а Эля – оторвавшись на мгновение – приказала уносить ее с места преступления куда-нибудь в заросли, чтобы не смотреть в глаза остальным. Чтобы не видеть Кирилла. Она хоть и была бесчувственной стервой, но делать больно во благо оказалось больно и с другой стороны этого пылающего моста.

Ты для меня не ветер,

И не гоняешь волны,

Я за тебя в ответе,

В общем, все те же дети.

© Республика Полина – Не мы

17

тёмыч

Семейный подряд, отрезвление и человек-замыкание

– Тебе надо чем-то себя занять, – подвела итог многочасовой болтовне Эля. – Переключить мозг.

Они втроем лежали на покрывале во дворе. На нескольких подносах громоздились напитки, остатки еды, смятая сигаретная пачка, которая обещала скорый инфаркт… Что ж, даже Минздрав не выполнял обещаний, чего уж ждать от людей. Тёмыч приподнялся на локтях, чтобы лучше видеть сестер.

– Включить, я бы сказала, – поправила Белка и, довольная своей дерзостью, улыбнулась.

– Видишь, устами младенца, как говорится. Что там у тебя с проектами?

Тёмыч почесал отросшую бороду, собирая разбегающиеся в разные стороны мысли. Он слишком давно не был в реальности, чтобы ответить на этот вопрос.

– Доставку я откровенно забросил – там, наверное, столько нужно разгрести…

– Эх, Тёмыч. – Белка подсела ближе, погладила его по плечу. – Всегда удивлялась, как легко ты находишь зерно в любой идее и как порой умеешь все испоганить…

– В нашей семье, конечно, поддержки не занимать. Спасибо, прямо духом воспрял!

– Окстись, мы все так потрепаны, что сил юлить нет ни у кого – тупо констатация фактов. – Эля развела руками, мол, вот только на это сейчас мы и горазды. – Много работы в доставке – отлично.

– Это, конечно, да, но мне нужно чем-то загореться – рутина только хуже сделает. Я буду копаться попеременно в своих мыслях и в том, что наворотил в проекте. Серый там стопудово проклял меня тысячу раз!

– Ну ты еще пару месяцев позабивай – и твоя доставка вспыхнет синим пламенем, – усмехнулась Белка, забирая у Эли звание самой саркастичной сестры.

– Да я же про другое совсем! – Тёмыч даже сел от возмущения – в спине от резкости что-то неприятно хрустнуло. – Чтобы сработало, мне нужно хотеть что-то делать, до судорог прям хотеть!

– Тёмочка, не злись – мы понимаем, о чем ты. Просто настроение какое-то язвительное.

– Что в твоем случае, Белка, особенно странно.

– Вы просто плохо меня знаете. Ну или я фантастически хорошо притворяюсь! И хватит обо мне, сейчас мы тебя препарируем. Доктор Элеонора, что предлагаете?

Белка развернулась к сестре, изображая воодушевленного интерна перед мировым светилом в медицине. Эля даже язык ей показала, но призадумалась.

– Ну хочешь, я тебя в агентство наше сосватаю…

– Ты же знаешь, что на тебя я работать не хочу: неправильно так бизнес вести, – тут же открестился Тёмыч. – Даже с друзьями сложно дела общие иметь – очень хрупкими становятся отношения. А уж работать на родственников чревато не самыми веселыми последствиями.

– Знаю, конечно, поэтому и не зову никогда… Но! – Эля даже плечи расправила от вдохновившей ее идеи. – Но поработать с тобой я была бы не прочь. Придумаешь крутую идею – а это ты мастер, – и я впишусь как отдельный креативный персонаж. Вон, Белку тоже приспособим.

– Без меня меня… – Окончание «женили» так и не прозвучало. Белка грустно усмехнулась и отвела взгляд, явно стараясь совладать со слезами. – Хотя ладно, мне тоже не помешает сменить вектор. Не знаю, правда, чем я могу быть полезной, но я в деле.

– Ну вот, семейный подряд Стрельцовых почти готов, – Эля даже в ладоши хлопнула, довольная мозговым штурмом. – За тобой – загореться, Тём, и не угаснуть.

– Легко сказать…

– Ну никто не обещал, что будет все как по маслу.

– Да я знаю. И обязательно что-нибудь придумаю. Ваша идея семейного подряда уже меня зацепила – когда мы вместе…

– Никто не круче! – выкрикнула Белка, как осмелевшая отличница за первой партой.

Стрельцовы допели куплет и припев в унисон и откинулись на покрывала. Тёмыч рассматривал плывущие по небу облака, гадая, сколько людей в мире видят одинаковые образы в этих белоснежных формах. И есть ли связь между ним, которому подмигивает огромная собака, и каким-нибудь далеким человеком, который тоже разглядел в облаке пса. А если это главный критерий тех самых родственных душ – видеть одинаковое в абстрактном? Как тогда найти своих в этом огромном мире? Эх, тут бы с близкими разобраться, с собой – для начала.

– Надо мне кое с кем поговорить, – задумчиво протянул Тёмыч, продолжая изучать вселенную облачных существ.

– О, уже что-то придумал? – с надеждой уточнила Белка.

– Ее имя стоит уточнять? – менее воодушевленная Эля даже поворачиваться в сторону брата не стала. – Или сразу пополнять запас алкоголя? Тём, мы же только договорились…

– С чего ты вообще взяла, что это девушка?

Эля потрепала сестру по макушке, словно им всем лет на двадцать меньше, и наконец посмотрела на Тёмыча тяжелым пристальным взглядом.

– Считай, что это – чуйка. Или опыт. Или привилегия старшей сестры – слишком хорошо вас, мелочь пузатую, знать. Так что, это имя в нашем доме можно вслух произносить?

– Не стоит! Но, – Тёмыч хитро прищурился, – это не та, о ком вы думаете, совсем…

– …другая история? – перехватила Эля с усмешкой.

– Отсылка – хорошая, история – м-м-м-м… – Тёмыч крутил руками в воздухе, пытаясь одновременно показать, что вроде бы и другая, а вроде и все связано, и вообще, непонятно: может, его жизнь – это просто одна очень долгая и запутанная история.

– Если после этой твоей «м-м-м-м» нам опять придется тебя доставать со дна, я клянусь, я тебя собственноручно на этом дне и прикопаю. Вместе с очередной ляснутой!

– Маму бы удар хватил, услышь она, как ты все эти словечки вплетаешь в речь, – она же все время тебя пыталась отучить! – Белка так расхохоталась, представив маму в гневе, что даже закашлялась.

– Она всегда говорила, – Эля с долей наслаждения приложилась ладонью по спине сестры, – что я переняла от бабки все самое плохое. Соответствую.

– Не надоело соответствовать?

– Знаешь, Тём, если очень долго что-то отыгрывать, ты либо возненавидишь это, либо окончательно присвоишь себе. Это больше не попытка что-то доказать, а часть меня. Ну что еще передаст степень моей любви к человеку, как не это нежное слово – «афэлак»?

– Ты сына только так не назови! – Тёмыч тоже смеялся над Элиными искусными отговорками и рассуждениями. Она так ловко жонглировала словами и смыслами, что порой приходилось упорно искать зрительного контакта, чтобы считать ее настоящие чувства и эмоции. Она никогда ничего сильно не скрывала, но тасовала то, что внутри, выкладывая нужную комбинацию. Почти всегда – победную.

– Афэлак Стрельцов – звучит же! Даже инициалы как у тебя, Тём, получаются: АС.

– Возможно, мое полное имя и не Артемий – Афэлак мне порой подходит больше.

а эта встреча… что-то значит?

Тёмыч взглянул на экран и немного потух. Неприятно, когда ищут подвох и двойное дно, вот только не своими ли руками он создал себе такую репутацию?

просто разговор. больше ничего – обещаю

На этот раз ответ пришел почти мгновенно.

ладно) встреть меня завтра у работы в шесть

– Я, кстати, оцифровал все семейные видео: детские, школьные, праздники всякие. Пока еще можно где-то найти аппаратуру для подобных раритетов – стопудово же захочется однажды пересмотреть.

– И первое место по умению сменить тему отдается Артемию Стрельцову! – Эля вяло поаплодировала брату. – Но ты молодец. Я бы сейчас взглянула на Белку без передних зубов и с бантом больше головы!

– Как будто тебя мелкой на этих записях нет! Ты уже там водочки просила.

– Окстись и не путай мне тут! Я отказывалась от водочки и просила компот. И что значит «уже там»?

– Может, посмотрим видеодоказательства? – вбросил как бы между прочим Тёмыч, словно не сам завел эту тему. Он ощущал такую внутреннюю благодарность к сестрам, которые откровенно подыгрывали ему и удалялись от наболевших тем, подхватив дурацкую идею с детскими видео.

– Погнали в зал! Перетащим туда еду, разложим диван и будем хохотать. Тематическая вечеринка получится.

– Эля, это детская вечеринка, если что, – передразнила сестру Белка.

– Тогда нам нужно детское шампанское и конфеты такие длинные, которые выглядели как сигареты!

– Кто вообще придумал детский алкоголь и детские сигареты! Вы только вдумайтесь в этот ужас и абсурд! И детям же это покупали, словно вообще ничего такого, а потом вопросики, почему в пятнадцать курить начинали!

– Белка, мы чего-то о тебе не знаем? – За ней Тёмыч не замечал пагубных пристрастий, в отличие от себя и Эли.

– Да уже вроде все знаете, – пробормотала сестра в ответ и поднялась на ноги. – Пойдемте и правда смотреть видео, а то любая фраза напоминает, почему мы втроем лежим тут грустными тушами.

– Ты кого тушей назвала? – Эля моментально вскочила и побежала вслед за Белкой. – Ты себя там как хочешь величай, а со мной – окстись, я красивая женщина!

– Давайте сойдемся, что туша здесь только я. Туше! – сам себя поддержал Тёмыч, сгребая в охапку покрывала. – Забирайте еду. Я покурю и приду к вам.

– Тебе компанию составить? – деликатно поинтересовалась Эля.

– Я сам, – отмахнулся он и благодарно кивнул понимающей все сестре. – Обещаю – недолго.

Тёмыч вытащил из пачки очередную сигарету, завис, разглядывая ее. Варя не любила запах табака. Как и все предыдущие его девушки. Странно, что подруги спокойно курили с ним на балконах и во дворах, а потом резко начинали осуждать эту привычку, переходя в ранг «девушки». Вроде бы и он тот же самый, и сигареты – те же, разве что иногда рандомные – уж какие оказались у друзей, да и они – девушки – просто меняли свой статус в системе его координат… То ли на него-друга всем настолько плевать, то ли на него-парня распространяются уже другие законы вселенной – поди пойми все это!

Тёмыч так и не закурил – спрятал сигарету обратно в пачку, проверил, не передумала ли его завтрашняя встреча сорваться, и побрел в зал, где сестры уже вовсю выбирали, над кем первым будут хохотать. И их смех внезапно отозвался чем-то теплым и родным – Тёмыч даже за пеленой переживаний заметил, как сжалось все внутри, когда Эля и Белка делились своими проблемами. И хоть решений найдено пока не было, то, что они могли хохотать и дурачиться, пусть даже на короткое время счастливого забытья, и ему самому придавало сил. И успокаивало. Все же были в его жизни несколько главных женщин, которые должны были оставаться счастливы всегда, – те, что прямо сейчас умилялись улыбчивому первокласснику на видео, которого еще никто не звал Тёмычем, но к которому уже все безоговорочно тянулись.

* * *

– Цветы?

– Даже без приветствия? – Тёмыч развел руки в стороны – в правой он действительно держал букет. – Это дружеские цветы. Не хотел с пустыми руками приходить к красивой девушке.

– Артемий Стрельцов, ты как всегда…

– Серьезно, просто цветы. И просто разговор.

Долгий взгляд – изучающий, прощупывающий невидимой рукой каждую его морщинку от улыбки: настоящая ли, можно ли довериться, ничего ли не кроется за всем этим?

– Мои любимые. – Наконец-то улыбка и расслабленные плечи. – Пионы уже не в ходу – где ты их взял?

– Ну ты же знаешь, что я всегда найду способ порадовать.

– О да-а-а!

– Эй, откуда столько сарказма в голосе, Кать?

Она засмеялась куда-то в букет, к которому прильнула, прикрыв глаза. Они с Тёмычем не виделись достаточно давно: жизнь случайностей не подбрасывала, а с появлением Вари он даже на концерты перестал звать Катю. Бывшую и нынешнюю не сводят в одном помещении – это первый закон самосохранения.

– Из опыта, Тёма. Рада тебя видеть. Выглядишь, правда…

– Да говори как есть: хреново. – Катя кивнула, всем своим видом демонстрируя сожаление. – Да я иллюзий и не питаю.

– И не питаешься, видимо, тоже. Стоит спрашивать, что случилось?

Рядом прогрохотал трамвай – Тёмычу показалось, что прямо по нему и проехался. Июньская улица полнилась людьми, по-летнему яркими и живыми, отчего он все больше ощущал себя чужеродным и лишним – чернильным пятном на цветастом платье Кати. Она слегка покачивалась взад-вперед, ожидая ответа, развития событий и привычной для Тёмыча решительности.

– Посидим где-нибудь?

– Давай погуляем – я только с работы вышла. Погода такая чудесная – можем пойти бродить дворами разными, чтобы не слишком шумно.

Катя улыбалась – открыто и тепло. Она читала его как любимую книжку в мягкой потертой обложке: вот здесь уголок на двориках потише загнут, вот закладка с напоминанием не акцентировать внимание на резкой смене темы, а вот карандашом подчеркнуто игривое подмигивание, которым Катя позвала его за собой. Тёмыч послушно последовал по бурливым минским улицам послерабочей среды, даже спустя столько лет удивляясь, как Кате удается буквально перетекать с места на место. Она плыла по воздуху, излучая свет и сексуальность, – как только мужики вокруг штабелями не укладывались, Тёмыч искренне не понимал.

Они миновали перекресток с улицей Машерова и побрели по Красной вдоль высокого бетонного забора, за которым то ли стройка какая-то вечная, то ли объект под охраной располагался – Тёмыч раньше и не задумывался. Солнце в очередной раз за день спряталось за безобидными тучами, и первое летнее тепло тут же рассеялось. Катя едва заметно повела плечами.

– Замерзла? – спохватился Тёмыч.

– Нет, даже хорошо, что еще жара не наступила. Так зачем ты меня позвал?

Тёмыч сник под легким давлением – он не любил, когда его пытались дожать, несмотря на то что сам постоянно этим пользовался в жизни.

– Ты торопишься?

– Не тороплюсь. Но не люблю нависшее напряжение. Мы же оба знаем, что у тебя есть какое-то дело ко мне. Так что давай. – Катя даже остановилась посреди тротуара. – Поболтать мы можем и после – хоть не будет этой нелепой натянутости.

– А ты все так же решительна и прямолинейна.

– Не всегда. – Катя пожала плечами, улыбнулась и медленно двинулась вдоль забора. – Тебе ли не знать, что кокетничать я люблю и умею. А вот неизвестность не люблю.

– Ладно, ты права. – Проиграть этот диалог в голове оказалось куда проще, чем воплотить в жизнь. – Что у нас было не так?

– Тёма, ты же обещал…

– Не-е-е, я не пытаюсь что-то исправить или вернуть тебя. Я хочу понять, где я не прав, – на будущее.

– Что, с новой девушкой тоже ничего не сложилось?

Катя спрашивала спокойно, даже с толикой сожаления. Тёмыч, которого ее замечание больно кольнуло, все же выдохнул, не услышав надменности или злорадства. Возможно, он не настолько сильно накосячил в своих попытках построить отношения.

– Не сложилось, совсем не сложилось.

– А ей ты этот вопрос задавал?

Звук, которым ответил Тёмыч, можно было принять и за смешок, и за кашель, и за последний стон утопающего в собственном самоедстве. Катя скептически поджала губы, задумчиво покачала головой, а потом так тяжело вздохнула, что Тёмыч успел пожалеть, что затеял этот разговор.

– Тёма-Тёма, ты поэтому такой потрепанный? Убегаешь от горя и строишь планы по возвращению девушки, да? А с ней поговорить так и не удосужился. Знакомая история.

И хоть Катя через слово усмехалась, ее речь дышала тоской и разочарованием. Она не смотрела на Тёмыча – больше по сторонам, под ноги, на лепестки нежных розоватых пионов, но не в глаза некогда любимому человеку. Тёмыч физически ощущал ее дискомфорт и тревогу, не понимая, как все исправить. Но Катя в этот раз оказалась проворнее.

– Давай дойдем до парка, а там скамейку какую-нибудь найдем. Для этого разговора точно не помешает где-нибудь сесть, но не в заведении.

– Чтобы в любой момент можно было сбежать?

– Так я уже сбежала – пару лет назад. Теперь бежать только если тебе, мой друг. Но, надеюсь, у тебя хватит выдержки на все, что я скажу.

– Звучит хуже, чем я ожидал, – пробормотал Тёмыч, послушно следуя за Катей в сторону парка. Сбежать, может, и хотелось, но он сам начал этот разговор – нужно пройти миссию до конца.

– Потому что ты всегда видишь лишь свою сторону, – как давно известную истину выдала Катя. Ее движения стали немного дергаными и рваными, что выдавало напряжение и зарождающуюся злость. – И не пытаешься посмотреть на происходящее глазами другого человека. Сам же помнишь, что, если видишь на земле шестерку, человек напротив видит девятку. И кто не прав?

– Никто.

– Или все – потому что не стоят по одну сторону? – Катя развела руками, а затем крутанулась на месте, показывая, как ловко обвела его вокруг пальца. – Еще скажи, что я не права.

– Смотря с какой стороны посмотреть, – вернул ей Тёмыч ее же игру.

– А ты ловишь все на лету, Тёмочка!

– Да я всегда так делаю: запоминаю, что человек говорит, а потом стараюсь порадовать его, используя эту информацию. И даже не думай спорить – ты стопудово знаешь, что это правда.

В ответ Катя промолчала, но Тёмыч мог голову дать на отсечение, что ей было что сказать.

– Вон там есть лавочка – подальше от набережной. Пойдем, пока никто не занял! – Она побежала – легкими шагами, словно юная девчонка, не обремененная обязательствами и жизненными тяготами. Ее длинные волосы и подол платья колыхались в такт движениям – Тёмыч завороженно наблюдал, не поспевший за импульсом Кати. – Догоняй!

Он опустился на скамейку вслед за Катей – разделительной чертой между ними лег букет. Она снова прощупывала его взглядом – так, как не делала, когда они были парой. Тогда Катя смотрела страстно, порой зло, порой – с восхищением, но вот этих экзаменационных изучений не случалось. Любопытно, это само появилось или пришло с опытом, которым теперь именовался сам Тёмыч.

– Так что там со знакомой историей? – его голос звучал с вызовом, за которым плохо пряталась тревожность.

– Ты спрашивал, что у нас было не так? Иногда мне кажется…

– Если ты сейчас скажешь «все», – поспешно перебил ее Тёмыч, – то я развернусь и уйду.

– Ты даже сейчас меня не дослушал, а я на важный – заметь – для тебя вопрос отвечаю. Что говорить, когда тебя не сильно интересует мнение или желание другого?

– Хочешь сказать, я был невнимательным?

– Очень внимательным, Тём, но избирательно. Тут слышу, тут не слышу. Вот тут запомню и возведу в абсолют, а тут – даже слушать не стану.

– Но я ведь делал все и для тебя, и потом для Вари! Я всегда старался дать вам все!

– Отношения – это всегда компромисс, а не мир у ног, Тём. Да, ты умеешь удивлять, восхищать, решать проблемы и делать широкие жесты. Но в твоей жизни с приходом отношений ничего не меняется, просто добавляется. Ты продолжаешь жить исключительно так, как тебе хочется.

– А должен подстроить свою жизнь под другого, получается?

Разговор медленно переходил на повышенные тона. Это была не ссора, скорее оживленная дискуссия, но Тёмычу с каждым словом становилось все неуютнее. Он считал себя хорошим партнером, а тут Катя ставила под вопрос его убеждения и нормы жизни.

– У тебя как всегда крайности. – Снова тяжелый вздох и грустное покачивание головой. Катя делала паузы между фразами, словно перебирала в голове воспоминания и подыскивала нужную иллюстрацию к сказанному. – Ты любишь себя в любви, к сожалению. Так доказываешь, что ты хороший, так стараешься обрадовать, словно пытаешься заслужить любовь.

– Разве это плохо? Вас, женщин, не понять! Не уделяешь внимание – плохо, уделяешь – тоже плохо!

– Не то внимание, Тём. Я же говорю, что ты не слушаешь. Мне не всегда нужны были широкие жесты, порой – просто провести время вместе. Без друзей твоих – хотя я их очень люблю, правда! Ты в отношениях… как родитель, который знает лучше, что нужно ребенку.

– Ну и кто здесь папочка?

– Не смешно. Если тебе на самом деле не нужен разговор…

– Зачем я тогда тебя позвал? – Тёмыч ерзал по скамейке: его словно колол сам воздух.

– Хороший вопрос. Чтобы себя похвалить: мол, я сделал все, что мог. Снова – широкий жест. Но слушать меня ты опять не пытаешься.

Катя откинула волосы с лица – ветер то и дело закрывал ее от взгляда Тёмыча длинными пушистыми прядями. Ее профиль все больше наполнялся грустью – то ли по несостоявшемуся счастью, то ли по изменениям, которые она надеялась найти в своем собеседнике. А может, Тёмычу просто привиделась эта грусть – оттого, что разговор не складывался.

– Скажи, неужели тебе были неприятны все те сюрпризы и знаки внимания после того, как мы разошлись? Я старался тебя порадовать, но смысла в этом как будто и не было.

– Если честно… да, немного. Мы расстались не от полной же гармонии, а ты все продолжал возвращаться и напоминать о себе. Эти сюрпризы были классными, но я их не хотела. Они приятны, когда… когда у вас взаимные чувства. И даже когда чувств нет – просто знак внимания от человека, которому ты понравилась, ладно… Но от тебя мне больше не хотелось всего этого. У нас есть прошлое – тогда еще оно было болезненное и живое, а ты упрямо доказывал, что помнишь все мелочи, стараешься заботиться обо мне…

– Я был не готов отпустить тебя. Я надеялся, что так смогу заслужить твое прощение, твою любовь.

– Вот: заслужить, задарить, не отпускать… Но любовь не надо заслуживать – банальщина махровая, конечно, зато правда. Ты лишний раз напоминал, почему я ушла. Возможно, позови ты меня на такой разговор тогда, вместо всех этих цветов, аниматоров, посвященных мне песен, – вышло бы по-другому. Но уже как есть.

Мимо по дорожке проехала девочка на трехколесном велосипеде – маленькая, в облачке мягких детских кудрей. С громким заливистым смехом она удирала от мамы, которая устало пыталась ее догнать. Тёмыч перевел взгляд на Катю и вспомнил, как они мечтали о детях, лежа обнаженными под пледом, в шутку обсуждая будущее и подбирая удачные имена под сложное отчество. Все это было не всерьез, но так ярко и тепло, что казалось идеальным планом на жизнь, который непременно должен сбыться.

– Я любил тебя, по-настоящему, – тихо произнес Тёмыч. – А не себя в любви, как ты сказала.

– Одно другому не мешает. Сначала ты влюбился в меня, а потом принялся дарить мир – смотри, какой я есть. Ты пропадал, бесконечно тусил, легко подрывался к каким-то друзьям, оставляя меня за бортом. Не то чтобы мне нечем было без тебя заняться, но я не ощущала, что мы вместе. Мне казалось, я – комфортное дополнение. Любимое, может быть. Но нужное, когда тебе самому это удобно, а не все время. Это были самые яркие качели в моей жизни. Сегодня ты пьян, весел и тебе плевать на мои просьбы и желания, а завтра ты приносишь в подарок редкую книгу, которую я мельком упоминала полгода назад. Знал бы ты, как это выматывало…

Тёмычу казалось, что он даже слышит скрип этих качелей: туда-сюда, туда-сюда.

– Блин, я все еще не понимаю. Мы проводили время вместе, проводили по отдельности. Планы строили, любили друг друга. Это же нормально: иметь свое пространство и время, отдыхать друг от друга, жить жизнь, в конце концов.

– Действительно не понимаешь, – усмехнулась Катя как-то совсем обреченно. – Твоя жизнь, которую ты живешь сам по себе, очень… нестабильная, что ли. Здорово, что ты такой многогранный, общительный и заведенный, но как на тебя положиться? У тебя же тусовки, репетиции, встречи, люди, люди, люди… Там ты выпил, там еще что-нибудь…

– Ну ты это, алкоголика из меня не делай.

– Ты не алкоголик, но в трезвом уме как будто бываешь редко. Как тебе верить, как доверять – это вообще ты или алкоголь придумал очередной подарок? С тобой очень круто проводить время: у тебя полно идей и ум такой свободный. Но это здорово, когда тебе двадцать и любовь шальная – все равно, хоть автостопом по миру, хоть ночевать вдесятером в чужой однушке! Или раз в месяц – если вы дружите – собираться на посиделки. А взрослым девочкам хочется спокойствия.

– И скуки?

– Почему бы и нет? Спокойствие – это про надежность. Про то, что можно погнать и автостопом, но ты точно уверена, что с тобой все будет хорошо. Что, если ты попросишь унылый, но полезный подарок, ты получишь его – а не суперидею с глубоким смыслом. Даже от хорошего можно устать: от романтики, от эмоций через край, от веселья… И уж тем более от неопределенности.

– Выходит, я идиот какой-то.

– Да нет, Тём… Мне кажется, ты просто не всегда знаешь, когда стоит остановиться.

Катин взгляд был красноречивее всех сказанных слов. Вот сейчас они сидели, болтали, как близкие люди, понимающие друг друга и принимающие. А могли стать такими гораздо раньше. Даже несмотря на то, что расстались: внутри отболело бы и со временем они пришли бы вот к такой постотношенческой жизни. Но Тёмыч упорно пытался вернуть прошлое, делал больно и, как всегда, думал, что сможет дожать. Он и правда не остановился вовремя и потерял кусок жизни с близким человеком.

– Никогда не думал, что все выглядит так. Я, конечно, понимал, что не идеальный, но уж точно не считал себя эгоистом.

– Ты словно «эгоист поневоле». Ты причиняешь добро, чтобы чувствовать себя хорошим человеком. Быть достойным любви. И при этом живешь в какой-то своей философии, словно герой фильма.

– Хреновый у меня сценарист, выходит. – Тёмыч закашлялся от внезапно поднявшегося изнутри смешка.

– Так берись сам за сценарий. Только за других героев не пиши, пожалуйста.

Катя порывисто встала, сгребая в охапку букет. Тёмыч, конечно, хотел поговорить еще, но сказанное и услышанное стоило переварить.

– Давай я тебя провожу хоть до метро?

– Нет, я… хочу прогуляться в одиночестве, если честно. Этот разговор, – снова вздох и грустная улыбка, – он что-то и во мне всколыхнул. Ты знай только, что мы расстались не из-за тебя, а из-за нас. Я тоже тогда была… взбалмошной, что ли? Не совсем понимала, чего хочу от отношений, от мужчины своего…

– Но точно не меня, – Тёмыч не спрашивал, он утверждал.

Катя не ответила. Она легко коснулась губами его щеки и уже было собралась уходить, но остановилась.

– Спроси у нее, что было не так.

– Не могу, – честно признался Тёмыч. – Не готов я видеться с ней, говорить. Она… не просто ушла.

– О-о! – Катя уловила все по его интонации, по упрямому взгляду в потрескавшийся асфальт, по напряженным плечам и скулам. – Все равно спроси – даже если лет через пять, когда сможешь просто говорить. А сейчас – отпусти. Мой тебе совет, если он, конечно, нужен. Пока!

Катя уплыла, унося с собой аромат пионов и трепетное тепло. Тёмыч пытался разложить на оттенки чувства, которые его переполняли. Радость от встречи и от того, что они могут вот так спокойно и открыто говорить. Сожаление, что встретил Катю не в то время – возможно, сейчас у них был бы шанс на «долго и счастливо». Злость на Варю и на себя – как он не замечал, что порой оказывался отвратителен в своих лучших порывах? Хотя даже сейчас мозг упорно отвергал Катины слова: он же всегда от души, с любовью, как лучше, он не идиот… Признаться себе и принять себя немного уродцем – это ли не самое важное, что можно сделать сейчас?

Телефон в кармане зажужжал так неожиданно, что Тёмыч едва не подпрыгнул на скамейке. Вспомнился момент из «О чем еще говорят мужчины», когда Саша рассуждал об ожидании СМС: кладешь телефон вниз экраном, чтобы не проверять каждое мгновение, а потом взять в руки – и раз. И там, конечно, не она, а спам. Тёмыч медлил – то ли ждал сообщения от Вари, то ли чего-то недосказанного от Кати, то ли надеялся, что это просто дурацкое напоминание пополнить баланс – чтобы больше никаких потрясений и крутых виражей. Спустя пару минут он смотрел на пачку уведомлений с рабочей почты: рассылка, рассылка, обратная связь с сайта доставки, письмо от какой-то Эрики – достали сгенерированные ботом отправители – и отчет от Серого. Стало как-то отрезвляюще грустно: концентрируйся ты, Тёмыч, на работе и жизни своей наконец-то. Он смахнул уведомления, встал и на нетвердых от долгого сидения ногах побрел к набережной. Весь этот вечер имел горьковатый привкус отрезвления – впервые за долгое время.

Утром завтрашнего дня Тёмыч наконец добрался до рабочей почты. Он почти отправил письмо от неизвестной Эрики в корзину, но зацепился взглядом за тему «это я».

– Кажется, это совсем не бот, – задумчиво пробормотал он себе под нос. Сердце мгновенно подскочило к горлу, уперлось дрожащим боком, перекрыв приток воздуха. Тёмыч воровато оглянулся по сторонам, как будто кто-то мог заметить и осудить его за этот прыжок в ледяную воду прошлого. Он попытался продышаться, прошелся по комнате и снова опустился на стул перед ноутбуком. Письмо открылось не сразу – палец соскользнул с кнопки – и тут же расплылось. Тёмыч успел увидеть: «Привет. Это Варя – прости, что такой дурацкой шифровкой письмо отправляю…» А дальше все смешалось, слова потеряли какой-либо смысл, превращаясь в буквенную переваренную кашу. Он закрыл глаза и отвернулся от экрана, чтобы немного прийти в себя. Тёмыч потерял счет времени – то ли вечность прошла, то ли вся жизнь, пока он снова вернулся к письму.

«Я не знаю, зачем пишу, но как будто не могу не писать…»

Тёмыч же не мог дышать – его трясло так сильно, словно где-то провод оголенный отлетел и впился в спину электрическими щупальцами. С каждой строчкой становилось все хуже – это не письмо, это поцелуй дементора, который жизнь из Тёмыча высасывал. Напряжение внутри росло с такой силой, что в один момент во всем доме пропало электричество – ноутбук, работающий только от сети, погас безжалостным черным экраном, унося с собой Варино послание. Можно, конечно, было посмотреть на телефоне, врубить выбитые пробки и снова зарыться с головой в буквы, но эта мистическая случайность словно отрезала обратный путь.

– Теперь я супергерой, – нервно усмехнулся Тёмыч, спускаясь по лестнице. – Человек-замыкание.

Только в этот раз его отомкнуло. Хорошо бы насовсем.

Говорю, что люблю,

Но опять непокорна моя голова…

© Руслан Курик – Лучше так

18

белка

Двадцать шестое лето, чертов праведник и костью в горле

«Милая Изочка!

Вы так поспешно ушли с премьеры – надеюсь, вы чувствуете себя нормально. Не знаю, что вас расстроило, хоть бы не мой фильм! А то будет неловко знать, что лучший в этой стране дизайнер огорчен картиной, касту которого сшил такие потрясающие наряды. Когда я увидела всю коллекцию целиком на актерах, у меня дух перехватило – до чего элегантно, тонко и чуточку экстравагантно все получилось. И главное, вы словно вынули идею из моей головы и облекли ее в самую лучшую форму, добавив своего неповторимого шарма.

Изочка, я так вам благодарна! Вы – мое новое вдохновение.

А еще у вас прелестный жених. Возможно, это совсем не мое дело, но вы избавились от своих сомнений? Я очень переживаю по этому поводу. Или вчерашний побег был как раз от Михаила?

В любом случае я верю, что вы найдете правильное решение и верные слова. В первую очередь – для себя самой.

С нетерпением жду наш финальный обед! Хотя я уже придумала несколько образов для себя, которые хотела бы заказать у вас, если вы не устали работать с такой непостоянной натурой, как я.

С благодарностью,

Ирина Свирская».

Белка в миллионный, наверное, раз перечитала письмо, которое было приложено к букету. Очень хотелось ответить – правдиво и открыто, мол, я влюбилась в вашего идеального мужа, хотя и не знала, что это он. Интересно, она все еще хотела бы, чтобы Белка шила ей наряды? И оказался бы один из них – для заседания по поводу развода?

– Да что ты несешь?! – Белка выругалась вслух, не в силах больше терпеть свои мысли. Она второй день лежала в кровати, игнорируя мир вокруг. Мишке, да и всем знакомым, Белка отчаянно наврала, что заболела, – отсюда и поведение странное, и нежелание с кем-то общаться. Хотя в чем-то ее состояние вполне можно было назвать болезнью – в здравом уме такого не вытворяют.

Змей молчал. Конечно, они и до этого вне Гаткиного ресторана не общались, но теперь-то он запросто мог найти ее контакты, позвонить, написать или даже приехать. Но он молчал, как и сама Белка. Она бесконечно дорисовывала его образ в своей голове: вот морщины между бровей проявляются чуть ярче, когда он произносит: «Вы невыносимы, Белка!» Или левая бровь выгибается дугой, когда он уточняет, с ним ли она говорит или так – вслух размышляет. На набросок словно краски плеснули – и он ожил, проступил во всех подробностях, делая все эти диалоги о животных бездарным адюльтером.

Тёмыч показался в комнате без стука и хотя бы малейшего предупреждения. После ее признания стало легче находиться дома – вот, смотрите, я неидеальная младшая сестра. Такое себе очеловечивание в глазах родных, но ни упреков, ни разочарованных взглядов не последовало. Белка не понимала: дело в том, что Эля и Тёмыч давно знали, что она куда больше похожа на них, чем кажется, или просто сил реагировать на ее драму ни у кого не осталось?

– Там твое двадцать шестое лето проходит мимо. – Тёмыч огляделся по сторонам, а потом опустился на пол у дальней стены, чтобы смотреть прямо на Белку.

– Если бы только лето.

– Белка, ты о чем сейчас погибаешь? – Обезоруживающая прямота, которую Тёмыч умел обернуть красивыми и правильными словами.

– О том, что люблю сразу двоих. А так не бывает…

– Бывает, Белка, еще как бывает. А вот быть влюбленной в двоих одновременно – это уже из разряда фантастики. Ты в кого из них влюблена?

– Неважно. – Белка натянула одеяло повыше. – Я не могу быть с тем, в кого влюблена. У него жена, если ты не помнишь.

Сказала и тут же пожалела. Интересно, видел ли Тёмыч в ней отражение Вари? И могла ли Белка примерить их историю на себя?

– Ну, некоторых брак не останавливает, – Тёмыч собственноручно бросил камень в свой огород – игра на опережение, чтобы сделать больно до того, как ударят другие.

– Но не его. Он не уйдет от жены, Тём. А я…

– Не уйдешь от Мишки?

– Не знаю. Это нечестно…

– Что именно?

– Все. С какой стороны ни посмотри – все нечестно по отношению к нему.

Тёмыч молчал, вторя тихим размышлениям Белки. Она винила Варю за измены, а теперь сама поступила так же. А Тёмыч видит эту печальную параллель? Белка отчаянно надеялась, что одно ее существование не причиняло брату боль.

– Мы с тобой, сестренка, совершаем одни и те же ошибки. Эля, возможно, тоже, хоть и не признается.

– Влюбляемся не в тех?

– Это да, – угрюмо согласился Тёмыч. Он медленно почесывал бороду, словно так ему было легче думать, слова собирать в правильном порядке. – Но за это мы не отвечаем, так что ошибкой такое назвать сложно. Не то чтобы мы не в тот номер в каталоге ткнули – и вот, получите, распишитесь, ваша ошибка подъехала, любите какая есть.

– А можно весь каталог посмотреть?

– Поздно, – Тёмыч развел руками. – Но ошибаемся мы не в людях, Белка. А в том, что любовь ставим во главу всего.

– А разве бывает иначе?

– Вспомни, не знаю, хотя бы колесо баланса жизненного или как оно называется? Там восемь секторов, и любовь – лишь один из них. А у нас же и здоровье, и работа, и друзья – все на свете идет под откос из-за любви!

По детской привычке хотелось пободаться с братом, но слова Тёмыча звучали слишком убедительно: он знал, о чем говорил. Ей физически было плохо, работать не хотелось, видеться с кем-то – тоже. Вроде качался лишь один столп ее жизни, а рушилась она вся.

– И что ты предлагаешь? Выбирать между ними не по любви?

– Не выбирать между ними. Вообще.

– Ты сам не веришь в то, что говоришь. Потому что вот так бросить любовь невозможно.

Тёмыч закрыл глаза, откинул голову назад, с глухим стуком ударяясь затылком о стену. Он выглядел так, словно через мясорубку пропустили и слепили заново – как попало. Наверное, сейчас они были похоже больше, чем на всех семейных фотографиях вместе взятых.

– Я говорю тебе выбирать не человека, а себя. Успокойся, работай, гуляй с друзьями, запишись на танцы или езжай на острова рисовать свои наряды. Белка, не выбирай человека из состояния кризиса, выбирай чувства, когда они перестанут тебя ломать.

– Звучит скорее поэтично, чем реально.

– Кому ты рассказываешь, – усмехнулся Тёмыч. – Ты словно между долгом и предательством выбираешь, как в старинном романе. А тебе не нужны все эти драмы, не превращайся в меня.

Тёмыч поднялся слишком поспешно, будто и для себя нашел ответы. В другой раз Белка попыталась бы разобраться, что там накрутил в голове брат, но сейчас самое время подумать о себе. Между кем она выбирала: между Змеем и Мишкой или между Белкой и Изабеллой? Да и выбор был неравен: Змей не предлагал ей ничего, кроме безликих разговоров, а Мишка не знал ее настоящую, но готов был прожить вместе всю жизнь. А Белке хотелось всю жизнь и со Змеем. Хотелось ли?

Белка с тяжелым вздохом вылезла из-под одеяла. Блэкаут-шторы почти не пропускали свет, поэтому, выйдя в коридор, она сощурилась. Нужно было на воздух – мысли душили ее, пугали и запутывали. Подхватив длинный мамин кардиган, который она набрасывала прохладными вечерами, Белка выскользнула на задний двор. На улице оказалось слишком ярко – и для вымученной Белки, и для ситуации в целом. Не может мир так праздновать жизнь, когда лично она жаждала исчезнуть. Но миру, как и всегда, слишком плевать на отдельных людей. Он продолжает просыпаться по утрам, распускаться прекрасными цветами, смывать прошлое дождевой водой и не останавливается ни на минуту. Даже если сама Белка поставила свой мир на паузу.

Она опустилась прямо на крыльцо, вытягивая бледные ноги под солнце. К свадьбе у нее был запланирован курс загара в солярии, но планы сейчас казались непозволительной роскошью. Белка задавалась все новыми вопросами: они все так же интересны друг другу со Змеем теперь, когда маски сорваны? А эта ее влюбленность прошла бы проверку бытом, обычными свиданиями и реальностью? Или вся магия заключалась как раз в сидении спина к спине на полу и разговорах без зрительного контакта?

Больше всего Белке хотелось перестать думать. Просто смириться с тем, что Изабелла любит Мишку, а Белка – влюблена в Змея, который на самом деле муж Ирины Свирской. И быть первой больше невозможно, а дать разгуляться второй… Кому она нужна-то? Белка за себя не могла поручиться, не то что за кого-то еще.

Одно Белка понимала точно: ей нужно поговорить со Змеем – Ильей язык не поворачивался называть. А значит, пятничный обед на этой неделе снова в силе. Растягиваясь на крыльце под июньским солнцем, Белка надеялась лишь на одно – что Змей не струсит теперь, когда ее голос и для него оброс плотью.

* * *

– Вас проводить? – Администратор учтиво сделал шаг в сторону випок, но Белка тут же его остановила.

– Не стоит, Андрей. Если что-то понадобится, я, как всегда, отправлю сообщение. Я хочу побыть в тишине и покое.

Она доверительно подмигнула администратору и поспешила вглубь зала. Столько дней скрываться ото всех, чтобы первым же делом прийти в «О май Гат!». Казалось правильным сперва решить все со Змеем, а уж потом каяться и рушить жизнь. Странно, но любой исход событий воспринимался Белкой как «рушить жизнь» и никак иначе. Неотвратимое липкое чувство, что как раньше уже не будет, заполняло собой все пространство, пробиралось под кожу и жглось мелкой стеклянной крошкой. Тут даже Герда не смогла бы вынуть осколок – Белка вся была осколком себя былой. И, едва она закрывала глаза, сине-серое море захлестывало ее и она тонула…

– Входите, Изабелла, не стойте. Это же ваша любимая випка.

Белка вздрогнула, понимая, что повернула дверную ручку, но так и не сделала шаг внутрь. А там ее уже ждали. Зажмурившись, она вошла в випку, которая в этот раз ощущалась чужой, будто не в этом месте Белка часами просиживала босая на полу, рисовала платья и падала в новые чувства.

Открыть глаза – сложно, не смотреть на него, когда наконец это официально позволено, если можно так выразиться, – кощунство. Змей стоял у стены, ровно там, где Белкина спина соприкасалась с тонкой перегородкой между мирами. Его пиджак покоился на спинке стула, а рукава белой рубашки были закатаны до локтей. Змей изучал ее неторопливым взглядом, отчего становилось колко и неуютно.

– Так, значит, Белка? – с легкой насмешкой наконец произнес он.

– Изабелла Стрельцова. Иза – для клиентов и Белка – для близких. Будем знакомы… – Лучшая защита – это нападение, ведь так. Только если оно не превращается в бесконечное падение. – Товарищ Змей?

Его глаза темные, пальцы рук слегка узловатые, но красивые – Белка всегда обращала внимание на кисти, больно уж любила их рисовать.

– Илья Свирский. – И голос вроде знакомый, а вроде – совсем чужой. – А Змеем меня в детстве называли, вы знаете.

– Видимо, с тех пор ничего не изменилось.

Белка обожглась о собственную дерзость. Он не скрывал, что женат, не обманывал и ничего не обещал. Как и она. Но отчего-то горькой микстурой внутри плескалась детская обида. Белка медленно пересекла комнату и встала у противоположной стены – разговаривать со Змеем проще и привычнее, когда есть знакомая опора.

– Вы не ответили мне…

– О чем?

– О том… любите ли вы меня?

Змей медлил всего секунду, но нервное подергивание щеки его выдавало: Белка застала его врасплох, напала первой, пока еще могла говорить, выныривая из соленой воды его глаз.

– Не помню, чтобы Изабелла меня об этом спрашивала.

Он прав. Белка никогда напрямую не спрашивала, да и ей признаться он не дал. Но сейчас – то самое время, ведь другого может никогда не наступить.

– Она – нет, а Белка спрашивает, любите ли вы ее. Любит ли ее товарищ Змей.

Спросила – и обратилась в камень, который ни дышать нормально не может, ни плакать, ни говорить. Только ждать.

– А это что-то меняет? – устало уточнил Змей, как обычно ускользая от прямого ответа. То ли трус, то ли чертов праведник – Белка никак не могла для себя решить.

– Это все меняет! Я везде вас вижу, слышу… Я даже думать о свадьбе с Мишкой не могу, ведь вы…

– Я? – Змей снова оборвал ее на подлете, отказав в просьбе приземлиться наконец и почувствовать твердую почву под ногами. Он расстегнул пуговицу на воротнике, затем еще одну, словно сдерживая ярость из последних сил. – Вы меня спутали с кем-то, Изабелла. Я глава семьи, муж вашей заказчицы, кстати…

Белка сорвалась с места, не в силах слушать этот благочестивый бред – ну вот, даже в мыслях его словами говорит! Она остановилась в паре сантиметров от Змея, глядя снизу вверх прямо ему в глаза. Впервые – так близко и так откровенно. Она заметила, как он осекся на полуслове, как расширились его зрачки, в которых отразилась она сама, и как беспомощно дернулись его руки в попытке обнять, но не обняли.

«Что будет дальше, я знать не желаю» – мелькнула в голове строчка из песни, что играла в Белкиных наушниках, пока она ехала сюда. От волнения она почти не слышала музыки, только отдельные слова и фразы, что пробивались через толщу поглотившей ее печали. Но сейчас она и правда не хотела знать, что дальше, только то, что сейчас.

Губы Змея оказались теплыми и мягкими – лучше, чем Белка себе представляла. Она уже и забыла, как от поцелуя может кружиться голова, как мир вокруг меркнет и становится неважным и простым. Как руки на спине могут обжигать даже через ткань одежды, а ноги – сами собой подниматься на цыпочки, чтобы лучше дотянуться, слиться воедино, пусть на пару мгновений такого желанного и прекрасного поцелуя. Даже если Белка отчетливо понимала, что так нельзя. Но возвращаться из мира, где она целует Змея, в тот, где Белке с ее нутром нет никакого места, до одури не хотелось.

А дальше все происходило не с ней – она так, зритель в зале кинотеатра. Только вместо любимых ромкомов – драма с глупой Белочкой в главной роли. Змей развернул ее к стене и слегка надавил на плечи, чтобы она опустилась на пол, а сам сел рядом. Привычная поза, только стеной можно больше не отгораживаться.

– Белка, вы сами не знаете, что творите…

– Знаю. – Она, как обычно, спорила, хотя ни в ответе, ни в голосе уверенности не наблюдалось. – Или не знаю. Но вот, я сделала выбор…

– Выбор вы сделали, когда ответили «да» на предложение.

– С тех пор многое изменилось.

– Может быть. Но измениться должно там, за стенами наших убежищ.

– Но это все – настоящее, разве не так? – Белка развернулась к Змею, не сдерживая слез. Он стер их, едва касаясь пальцами кожи. Действительно – кино, не иначе.

– Это мечта. Наше настоящее – с нашими семьями, родными. И мы не имеем права его рушить.

– Оно ненастоящее, вы же знаете!

– Считайте, у нас два настоящих. В то – за стенами – верят слишком много хороших людей, которых мы любим. Не стоит все это ломать: не вытянем.

– Вы не пробовали – не можете знать…

– Знаю. Я свой выбор сделал слишком давно.

– А зачем вам я? – Этот вопрос снова сорвался с губ быстрее, чем Белка подумала.

– А вы мне – костью в горле. Самой счастливой костью, Белка.

В ромкоме Змей украл бы ее со свадьбы, сбежал бы с ней на край света и картинку перекрыла бы кричащая надпись «Конец». Но они были не в ромкоме и, кажется, не в драме. На что она, глупая Белочка, надеялась? Да в целом ни на что. Просто увидела его сегодня и пропала снова. Поэтому отважно цеплялась, пыталась урвать кусочек счастья, попробовать все варианты. Ведь если не попробуешь, потом точно будешь об этом жалеть. Белка и так жалела о слишком большом количестве вещей, чтобы добавлять в этот список хотя бы крошечный несделанный шажок.

Змей нашел ее руку, безвольно лежащую на полу, и поднес к своим губам. Так ее пальцы не целовал никто, не выражал в этом старомодном и очень интимном жесте привязанность и заботу. Этот момент хотелось сохранить едва ли не больше, чем поцелуй. Белка подтянула к себе колени, уложила на них голову, чтобы смотреть на Змея не переставая. Хотя бы сейчас. Хотя бы на прощание.

– Это все было правдой?

– Конечно, Белка. Но у всего есть свой срок. Кажется, наш – истек.

– А вы бы влюбились в меня, встреться мы просто так, не в этих дурацких випках?

– А я бы вас охмурил вне этого ресторана? – шутливо ответил Змей, поглаживая ее пальцы своими. Его лицо чуть расслабилось, глаза посветлели, и взгляд оторвать от этой линии подбородка и россыпи родинок на шее сил не оставалось никаких.

– Меня охмурил Енот, – так же шутливо вернула Белка.

– Можно как-то очистить честное имя енотов, ей-богу?! – Легкий смех, глухо отзывающийся щекочущим воздухом на коже. – Думаю, Белка, в этом наша тайна и состоит.

– В том, что мы стали возможны только здесь? Без имен, лиц и наносного?

– Верно.

– Но… зачем?

– Чтобы вы разгадали себя – вы же сами говорили, что вытащили наружу то, что прятали в обычной жизни.

– Да, наверное. А вам зачем?

– Чтобы я вспомнил, что живой? Эмоции стал проявлять, ценить все то, что имею. И что не могу иметь, но чем очень дорожу.

Белка всхлипнула, срываясь на смешок. Они встретились не для того, чтобы остаться вместе, а чтобы вместе стать собой. И разойтись разбираться с этим по одиночке. Потому что продолжать эти встречи теперь – изменять и врать, изнывать от боли и травить себя каждую ни в чем не повинную пятницу.

– Что ж, выходит, как в классике: «Это история про парня и девушку. Но предупреждаю заранее: это история не о любви».

– Я так предполагаю, что это классика ромкомов?

– Да, но вам понравится. Посмотрите обязательно, это…

– Не называйте, Белка. Я найду его по цитате.

– Снова игры? Ладно, расскажете потом, как…

Свободной рукой удалось спрятать лицо – слезы душили от осознания того, что «потом» никогда не случится.

– Никогда – слишком долгий отрезок времени, никто не может обещать нам это самое «никогда».

Она, конечно, снова думала вслух. Белка ощущала кожей, как секунды ускользают и отмеренная им встреча подходит к концу.

– И что мне теперь делать?

– Платье подвенечное шить…

– Я не… – Белка замотала головой, не в силах озвучить, что не уверена в своей скорой свадьбе.

Змей снова поцеловал ее дрожащие пальцы и улыбнулся, демонстрируя морщинки вокруг рта. Прекрасные и необратимые следы времени, которое он прожил – и еще проживет – без нее.

– Тогда просто жить. Решать со свадьбой. Но не для меня, не для жениха вашего или семьи. Решайте для себя, Белка, иначе все это окажется зря. А мне не хочется думать, что мы с вами были зря.

– Не зря. Точно не зря.

Белка позволила себе еще один поцелуй – прощальный. Его вкус – горько-соленый, как слезы в глазах Змея. Он, помогая Белке встать с пола, в последний раз коснулся губами ее пальцев и задержал их в своей ладони чуть дольше положенного. Белка огляделась в поисках сумки – та нашлась на столе, брошенная в порыве то ли злости, то ли страсти. Выудив оттуда большой конверт, она протянула его Змею. Там был его портрет – нарисованный по памяти после роковой встречи. Карандашный монохром, и только глаза плескаются цветом – Белка знала, что будет помнить их, рисовать и видеть во сне еще долго, слишком долго. А по бокам над плечами, как ангел и бес, на портрете вырисовывались силуэты енота и змея.

Змей улыбался, разглядывая рисунок, но вслух прочитал лишь робкую подпись в углу листка:

– Вы есть.

– Помните это, – Белка мягко улыбнулась. – А мне пора. Меня ждут.

– Уже? – встрепенулся Змей, но тут же взял себя в руки. – Надеюсь, он такой же милый.

– Как вы? – не сразу сообразила Белка.

– Как енот, – Змей дразнился самой первой их беседой, словно замыкая круг повествования. Эля бы оценила закольцованность.

– Мы же хотели очистить его светлое имя! Дался вам этот енот, товарищ Змей!

– Сердцу не прикажешь.

Белка зажмурилась, потому что слезы не заканчивались. А когда открыла глаза, увидела такой же влажный блеск во взгляде напротив. Вот и все. Сейчас они разойдутся, и надпись «Конец» все же появится над этой главой их жизней. Даром, что в русском кино «счастливый» не приписывают – тут всегда сплошные драмы и никаких ромкомов.

Белка улыбнулась – не хотела прощаться слезами. Получив ответную теплую улыбку, она поспешно вышла из випки. Чтобы не оставалось возможности вернуться, чтобы не делать себе еще больнее, чтобы дать себе утонуть – а там и оттолкнуться ото дна. Илья Свирский смотрел ей вслед сине-серыми глазами Змея.

Наушники Белка вставляла в уши для камуфляжа – чтобы люди не подходили и не говорили с ней. Но слишком чувствительный сенсор включил песню, что играла последней. Ту самую, что строчкой вспыхнула перед поцелуем. В то мгновение Белка поклялась себе сменить плейлист, ведь он добивал ее из раза в раз все эти месяцы. И сейчас финальный аккорд растекся едким лимонным соком по свежей ране, выжигая Змея как явление из ее сердца.

Ответь: за причиненное счастье нужно прощать или нет?

Прощай.

Я тебя прощаю.

© TERNOVOY – Не о любви

19

эля

Почему бы и да, месть пушистых и три вещи

Избежать драки удалось с трудом. Эле казалось, она все продумала, просчитала в своей голове от и до. Отпустит себя, показательно пойдет во все тяжкие с этим Андрюхой, отвернет от себя Кирилла, а с ним – Мари и всю компанию. И уедет из Зеленого под неодобрительные взгляды, закрывая дверь в эту часть истории. Некрасиво, больно, зато очень действенно. Коллективно вычеркивать кого-то из жизни всегда проще – и Эле нужна была эта поддержка для Кирилла, чтобы у него и в мыслях не было даже смотреть в ее сторону. Но оказалось, что, если в твоих планах фигурирует хотя бы еще один человек – не то что целая орава, – все может пойти наперекосяк. Хотя нет, не может – все точно пойдет наперекосяк…

– Эля, ты в порядке? У тебя созвон через пять минут – помнишь?

Ксюша спрашивала почти шепотом, явно опасаясь, что Эля может и голову откусить. Как она выглядела со стороны? Хмурая и собранная? Злая и потерянная? Все сразу?

– Пойду в переговорку. – Эля подхватила ноутбук, в другой руке сжала телефон и, едва не опрокинув стул, поспешила скрыться от любопытных взглядов коллег.

Мари, сославшись на сессию, в офисе не появлялась. Она отправила Эле сообщение, но тут же удалила: получилось заметить только «Эх, Элеонора Александровна» в оповещении. Эта фраза вполне себе описывала и всеобщее настроение, и самоощущение Эли. Сконцентрироваться не удавалось, откинуть мысли и эмоции в сторону – тоже.

– Добрый день, Элеонора!

С экрана ноутбука ей улыбалась креативная команда будущего веб-сериала. Тендер на реализацию они не получили, но ее выбрали сценаристом – Эля решила рискнуть и попробовать себя в такой роли отдельно от агентства.

– Добрый. – Натренированная годами общения с клиентами улыбка спасала сегодня как никогда. – Что у нас по статусу?

– Все замечательно! Сценарий всем очень понравился, правок мало, и те несущественные. Так что сейчас мы пройдемся по тексту и обсудим, как это будем реализовывать.

Хоть и косвенное, но признание ее мастерства приятно щекотало где-то внутри. Эля очень любила свое агентство, проекты, которыми занималась, но порой ощущала себя выгоревшей и зашедшей в тупик. В новое бросаться страшно, но когда оно само идет тебе в руки, то почему бы и да.

Созвон прошел максимально продуктивно. К идеям Эли прислушивались, а режиссер, казалось, и вовсе был с ней на одной волне. Да и вся команда шутила, набрасывала нереальные, но смешные креативы, чтобы немного разгрузить мозг, и к концу разговора пришла к к финальной концепции проекта. Уже прощаясь, продюсер попросила минутку разговора тет-а-тет.

– Я была впечатлена твоим сценарием, – с улыбкой произнесла она. – Как и заказчики. Впервые, наверное, в моей практике так легко проходили переговоры.

– Я рада, что смогла влиться в этот проект.

– Ты не думала немного сменить вектор и наработать сценарное портфолио? Нельзя разбрасываться таким талантом.

– Думала, – честно призналась Эля. – Но не слишком серьезно. Так, в качестве сумасшедшей идеи или запасного варианта.

Продюсер понимающе кивнула, а затем ошарашила Элю неожиданным предложением:

– Переезжай в Москву. Мы возьмем тебя к себе, подкинем еще клиентов вне продакшена, чтобы ты расписалась. Сможешь связей нужных наработать, портфолио собрать и продвинуть свое детище в том числе.

Эля подвисла, осмысливая услышанное. Последнее, чего она ожидала от нового сотрудничества, – это возможность круто изменить свою жизнь.

– Мне нужно немного времени: такие решения на эмоциях не принимаются.

– Конечно, я вообще тебя не тороплю. Скорее закидываю удочку на подумать и смиренно жду у берега, клюнет наша золотая рыбка или нет.

– Три желания не обещаю, но вернуться с ответом – обязательно.

– Это все, что я хотела загадать, – улыбнулась креативный продюсер и завершила встречу в зуме.

Эля осталась сидеть в пустой переговорке, невидяще уставившись в экран ноутбука. Было ли более неподходящее время, чтобы принимать такие решения? А более подходящее? Вопросов к себе значительно прибавилось, отчего Эле до одури захотелось сбежать куда-нибудь, где никого нет. К себе домой.

* * *

Работа из дома возможна только в том случае, когда твоя голова действительно занята работой. А если сомнения и тревоги заменяют плед и укрывают с головой, то получается лишь маяться и имитировать бурную деятельность. Слова никак не хотели складываться в предложения, все беспощадно бесили, поэтому Эля выставила статус «Не беспокоить» везде, где только смогла придумать, и отложила ноутбук подальше. Тёмыч и Белка писали ей, ждали в родовом гнезде, но рассказывать мелким о недавних событиях Эля не горела желанием. Тем более в телеграме висели непрочитанные сообщения от Кириных друзей – даже Андрюха у кого-то выведал ее номер и что-то там писал. Эля игнорировала всех – смахивала уведомления и ждала, пока чаты опустятся вниз и скроются из поля зрения под давлением многочисленных рабочих переписок и вороха интересных и не очень каналов. Как говорится: с глаз долой – а на подкорке все равно зудеть будет.

Поцелуй с Андрюхой не входил в изначальный план. Эля поддалась желаниям и поняла, что Кирилл должен увидеть ее вот такую – обычную. Как она ведет себя, как живет вне его фантазий и надежд. Если уж он влюблен, то пусть точно знает – в кого. Принимает ее целиком и полностью, ведь меняться она не намерена – по крайней мере ради него. И вот тогда только в голове сложился план – двух зайцев разом. И время хорошо провести, и Кириллу глаза открыть. Но зайцы разбежались, переполошили пол-леса и устроили месть пушистых, не иначе.

Когда вся честная компания заметила их с Андрюхой страстно целующимися на краю полянки-для-танцев, хмельная суета мгновенно стихла. Эля ощутила землю под ногами, но разворачиваться не спешила – замерев спиной ко всем, она не отстранилась от Андрюхи. Секунды стучали в затылок битами песни «Зверей», пока Ванюша, сам того не зная, дал отмашку своим протяжным:

– Что за хрень?..

Андрюха резко оттолкнул ее в сторону – Эля на ногах не удержалась, рухнула на колени прямо в песок. К ней тут же метнулась Оля, подлетела Мари, а вместе с ней даже та девочка, что положила глаз на Кирилла. Пока ее подняли, пока Эля выпуталась из паутины рук, парни уже вовсю гомонили: слышался мат и треск ткани, попытки разнять и глупые подначивания.

– Успокойтесь! – крикнула Эля громко и устало. Никакого трепета, что из-за нее дрались, ни капли страха за этих петухов, только огромная тяжелая, как и ее характер, усталость. – Да прекратите уже!

Странно, что это сработало. Эля смотрела на разгоряченного и скулящего где-то внутри себя Кирилла, на хорохорящегося Андрюху, на всех остальных, во взглядах которых читались удивление, отвращение и жалость. Ей хотелось провалиться сквозь землю. Нет, не от стыда – она никому клятв верности не давала, так что стыдиться ей точно нечего, – но от усталости. Она здесь лишняя. Поиграла в «нормальную» – и хватит. Теперь Эля могла спокойно их оставить – пусть перемывают ейкости – и вернуться в свою одинокую и свободную жизнь. Привычную и любимую. В другой ситуации она уехала бы не одна. Но Андрюха развеял все очарование нелепыми попытками ввязаться в драку за Элю, словно она была его собственностью.

– Я вызову себе такси, – так же спокойно произнесла она, глядя прямо на Кирилла. Ее хладнокровие явно подливало масла в огонь нарастающей ненависти у окружающих, но так и было задумано. А еще Эля не привыкла виновато опускать голову – пусть хорошие девочки пытаются всем нравиться, она в их число не входит.

– Вот как? – поинтересовался Андрюха, казалось, сразу за всех.

– А вы хотите групповой сеанс психотерапии у костра и слезные объяснения? – Эля направилась к скамейкам с вещами, чтобы забрать свой рюкзак. Взгляды присутствующих сопровождали каждый ее шаг. – Увы. Не люблю цирк.

Последняя фраза ощущалась лишней, но Эля уже не могла остановиться. Помимо желания все закончить, в ней бушевала злость. Почему ответственность повесили на нее? Почему злость в глазах – ей, а мужикам, которые кулаками решили поделить и присвоить человека, – сожаление? Почему виновата она, немного – Андрюха, хотя никто не объявлял себя парой и не давал повода считать все это изменой? Почему о чувствах влюбленного человека всегда так пекутся, а о тех, кто не влюблен, не думают вообще, словно они априори виноваты в своей невзаимности? Она не хотела никого обижать, она просто была собой. Значит, такая, как есть, она не нужна. Интересно, скажи она, что это аромантизм или травма, они бы стали лояльнее к ней? А раз это просто выбор или банальное «не сложилось», то можно вот так кривить лица в ответ на ее обычное поведение. Они сами вписали ее в компанию, сами придумали какую-то историю между ней и Кириллом, а теперь вешают всех собак на нее. Самостоятельность высшего уровня, ничего не скажешь.

Эля откопала в вещах свой рюкзак и развернулась, чтобы попрощаться. Мари грустно рассматривала землю – скорее всего, винила себя в том, что не отговорила Элю приезжать. К Кириллу очень удачно жалась та самая девочка: утешение – отличный повод стать ближе. Ванюша разглядывал Элю почти с отвращением, как и многие друзья Кири, стоящие рядом. Даже Андрюха – виновник сего торжества в меньшей степени – глядел на нее с долей неприязни. И лишь Оля – оплот адекватности в этой тусовке – грустно улыбалась Эле, пытаясь хоть так поддержать.

– С днем рождения, – обратилась Эля к Ванюше, чуть смягчив тон. – Я не хотела испортить праздник. Сделайте вид, что меня здесь не было, и веселитесь. Оно того не стоит.

Не дожидаясь реакции, Эля решительным шагом направилась к дороге, попутно извлекая из кармана телефон. Стоило всего раз нарушить правило мотыльков-одноночников, и вот уже вся жизнь катилась по неведомым ухабам людских представлений о том, как должно быть, без поправок на реальность.

Приложение показывало пятнадцать минут ожидания. Эля готова была начать молиться: лишь бы никто не решил пойти за ней вслед или так же поспешно покинуть тусовку. Разговаривать и даже видеть никого не хотелось. Вообще ничего не хотелось, если уж быть честной. Все это – дурная история. Она, конечно, могла стать чемпионом по умению вляпываться в такие вот истории, но обычно было весело – по крайней мере для нее. Сейчас было как-то никак. Эля успела прикипеть к новой компании, проникнуться и даже немного вписаться. Она привыкла к Кириллу в своем инфополе: дурацкие мемы в личке, голосовые сообщения, внезапные встречи и разные по содержанию ночевки вместе… Он стал ей если не близким, то немного своим. Жаль, что для них это слово имело совсем разное значение. А еще была Мари – милый Лисеныш, который приручился сам собой, а теперь тоже будет сторониться ее и охладеет. Так что Эля ощущала сожаление – правильное, глухое сожаление, которое жглось внутри свежей царапиной, но не рвалось желанием откатить все назад. Да и злость, что даже такие приятные люди живут по закостенелым правилам и нормам, заглушала любой позыв «а может». Не может. Ничего не может быть иначе, как бы она ни старалась. Эля так и будет наглой, заносчивой стервой, развязной шлюхой, потому что она – женщина, которая вопреки всем патриархальным нормам ведет себя так, как считается приемлемо для мужчин. Она – всегда виновата просто потому, что родилась женщиной. Потому, что не была тихой и послушной, потому, что не стыдилась себя, своей сексуальности и свободы. Потому, что не стремилась замуж, не искала отношений, не была такой, как ждут окружающие…

Ее травма для всех звучит просто – шалава. Не умеющая держать себя в руках, распутная и что только придет в голову из бесконечного списка синонимов. Стоит ли ее лечить? Стоит ли копаться в себе, тратить силы и деньги, чинить себя, чтобы стать удобнее? Если она не нужна другим людям такая, почему ей должны быть нужны они?

Эля села в такси – на заднее, чтобы устроиться поудобнее, – выключила телефон и покатилась в свое обратно, не сожалея ни о чем.

* * *

Главное правило пряток от всего мира – смотреть в глазок. Даже если ты ждешь курьера с едой. Особенно если ты ждешь курьера с едой. Потому что, открывая дверь, ты можешь получить не пасту и сырный суп, а человека, чьи сообщения и звонки старательно игнорировала все эти дни.

– Нормальные люди предупреждают о визитах. – Эля исподлобья изучала стоявшего на пороге Кирилла. Слегка помятого, нервного и измученного. Если он выбрал страдать – это не ее вина.

– Нормальные люди берут трубки, чтобы их могли предупредить о визите, – вернул ей Киря, продолжая сверлить взглядом.

– Ну, если тебя игнорируют, скорее всего, с тобой не хотят разговаривать. И видеть тоже.

– Хватит, Эль, – настойчиво и устало оборвал ее Кирилл. – Пойдем.

– Куда?

– Просто пойдем.

– Никуда я не пойду, ты с ума сошел?

– Не заставляй меня применять силу – я очень этого не хочу.

– То есть тебя заставлять не надо, а на мои желания тебе плевать?

– Эль, по-жа-луй-ста.

Каждый слог ударялся в Элину броню и с грохотом падал куда-то в глубину их общей усталости. Ей нужно пойти, поговорить с ним – бегать вечно не получится. Да и смысла в этом нет. Этот разговор был нужен не только похожему на побитую собаку Кириллу, он нужен был самой Эле.

– Ладно, только ключи возьму.

Она и правда взяла с собой только ключи. По-дурацки оставила телефон, на который безуспешно пытался дозвониться курьер, не взяла куртку, выйдя из дома в шортах и футболке – как была. Всунула ноги в кеды, закрыла дверь и молча пошла следом за Кириллом. Во дворе, бессовестно загораживая проезд, ожидала машина каршеринга.

– Ты решил выбесить не только меня, но и весь дом?

Кирилл проигнорировал выпад, открыл пассажирскую дверь, приглашая Элю сесть. Летние сумерки медленно сползали на город, словно помехи на старом экране телевизора: еще немного – и воздух вокруг зашипит, отключая день от вещания. В салоне машины пахло чистящим средством, ароматизатором и чуть-чуть Кириллом. Сколько он сидел в ней, прежде чем подняться? Эля не стала ничего спрашивать – они молча выехали со двора, свернули с проспекта на Волгоградскую буквально через квартал и поехали вниз по улице. Этой дорогой Эля часто ездила в родовое гнездо, но вряд ли Кирилл внезапно решил отвезти ее домой – разве что просить руки у ее родителей. Эля надеялась, что у него достаточно мозгов и инстинкта самосохранения, чтобы не вытворить такой фигни.

– Ты ведь это специально?

Вопрос прозвучал так внезапно, что Эля сперва подумала: показалось. Кирилл даже не глянул на нее – все так же упрямо смотрел на дорогу, напряженно сжимая и разжимая пальцы на руле.

– Что именно? – Уточнить было не лишним.

– То, что ты устроила в Зеленом.

Значит, не показалось.

– Я ничего не устраивала. Хватит навешивать на меня свои разочарования от неоправданных ожиданий.

– Скажи, что ты это специально, – не унимался Кирилл.

– Нет.

– Эля!

– Возможно! – рявкнула она, дергаясь от резкого торможения. Тот же самый светофор, где не так давно ее подрезали, – проклятое место, что ли.

Кирилл рванул, едва загорелся зеленый. Они миновали съезд в сторону ее дома и мчались мимо пригородных поселков в сторону трассы.

– Сбавь скорость.

Никакой реакции.

– Сбавь гребаную скорость, Кирилл!

Снова тишина. Жутко хотелось дать ему затрещину, но бить человека за рулем – плохая идея. Как и гонять в таком состоянии. Эля зажмурилась, уменьшилась в размерах, сжавшись в комок, и прокричала:

– Останови машину, афэлак!

На этот раз подействовало – Кирилл съехал на обочину и остановился. Он все так же смотрел вперед, в сгущающуюся тьму этой дурацкой ситуации.

– Ты решил угробить нас обоих, потому что тебе сердечко разбили? Или ужасом заставить меня сказать то, что ты хочешь услышать? Мать моя, угораздило связаться с неуравновешенным подростком!

Эля выскочила из машины, нарочито громко хлопнув дверью. Вокруг – поля и островки одиноких деревьев, вся цивилизация осталась за спиной. Он до Витебска по трассе собирался гнать или просто вывез ее подальше, чтобы придушить в приступе ревности?! Элю колотило – зубы стучали, тело содрогалось в мелких рваных судорогах. Злость, страх, беспомощное отчаяние – все смешалось в идиотский коктейль, от которого прямо сейчас не было спасения.

– Это я неуравновешенный? – Кирилл вылез из машины следом за ней, не менее громко расправляясь с дверцей машины. У Эли даже в голове промелькнул дурацкий вопрос: есть ли какой-то штраф у каршеринга за такую наглость? – Ты испортила день рождения, устроила черт знает что, а потом пропала, игнорируя и меня, и всех моих друзей!

– Я ничего не устраивала! И я не твоя собственность, чтобы бить морду любому, с кем я провожу время! Я! Не! Твоя!

Они кричали друг другу, стоя по разные стороны машины, раскрашенной в цвета сервиса, которые, по правде говоря, не сочетались между собой. Эля цеплялась за случайные моменты вокруг: она вообще не понимала, почему должна объяснять элементарные вещи, и мозг старательно искал якоря.

– Ты сама сказала, что поцеловала Андрея специально! Чтобы что? Вызвать ревность? Оттолкнуть? – Кирилл оказался рядом внезапно, ворвался в спасательный кокон оглушающего мира вокруг.

– Ты не учитываешь главного. – Эля подняла голову, чтобы смотреть Кириллу прямо в глаза. – Это было не «надо оттолкнуть его, поэтому я поцелую другого», это было «я хочу поцеловать этого парня, кстати, это может быть еще и полезно». Понимаешь разницу? Я просто воспользовалась ситуацией, но я хотела этого Андрея, вот и все!

Эля могла бы докторскую защитить на тему «Как сделать больно словами». Кирилл чуть пошатнулся, словно последняя реплика ударила его наотмашь.

– Зачем ты так?

Горечи в голосе Кирилла было куда больше, чем злости или обиды. Эля протянула руку – аккуратно коснуться щеки, провести большим пальцем по скуле.

– Потому что это я – по-другому не умею.

Кирилл прижал рукой ладонь Эли к своей щеке и на мгновение закрыл глаза. Этот жест выглядел таким настоящим и неосознанным, что Эле впервые захотелось заплакать не от злости или непонимания – внутри прохладным вязким комком расползалось сожаление.

– Я люблю тебя. – Слова, сказанные на выдохе и распахнутые серо-зеленые глаза – темнота заползла и в них, превращая милого мальчика в человека, чьи чувства не будут приняты.

– А я… – Эля запнулась, улыбаясь той самой улыбкой, которой прощаются с надеждой. – Я не умею любить. Не знаю, особенность это или детская травма – я даже к психологу пошла разбираться, но факт остается фактом.

– Я готов… – начал было Кирилл, но Эля резко развернулась, выдергивая свою руку. Она прошла пару шагов в сторону и обняла себя за плечи – то ли от вечерней зябкости, то ли в попытке поддержать себя саму.

– Не стоит. Ты сейчас наобещаешь то, что не выполнишь. Не потому, что ты какой-то плохой, а потому, что никто не смог бы. Разумно было бы напомнить, что я не давала надежд, но я понимаю тебя. Всем, наверное, хочется быть особенными – пусть для кого-то одного. Отсюда все эти дурацкие клише про «я изменю человека», «вот до меня он гулял, а тут обязательно влюбится и будет только со мной». Ты, наверное, тоже думал, что я влюблюсь и вся моя одинокая история закончится на тебе. Знаешь, я была бы не против, стань ты тем самым особенным – даже если это глупое желание. Но ничего не вышло. И не выйдет. Мне интересно с тобой, комфортно, я обожаю твоих друзей… Боже, я реально их обожаю! Вы вместе – проводите время, отмечаете праздники, всегда на связи, общие планы все эти… У меня есть друзья, но мы уже стали аватарками в чатах с редкими встречами, когда графики удается совместить. С вами я словно снова стала двадцатилетней…

Эля с удивлением обнаружила, что плачет. Кирилл больше не пытался спорить и вообще что-то сказать – он с пониманием давал ей возможность выговориться, а себе – понять Элю, узнать ее вот такой – живой и уязвимой.

– Но моя полночь наступила – я больше не Золушка. Я не могу остаться во дворце, ведь я не полюбила принца. Моя жизнь – другая, я – другая. Я не чувствую трепета, не привязываюсь к тем, с кем сплю, мой максимум в отношениях – дружба, а ты не дружить хочешь. Но нет у меня желания провести с тобой всю жизнь, завести детей, да даже просто хоть какие-то планы строить вместе! Вот такая я, и ты не заслуживаешь быть в режиме ожидания. Ты заслуживаешь кого-то, кто сможет оценить и принять твои чувства, кто сможет любить тебя в ответ. Но это не я, Кирилл. Как бы отвратительно это ни звучало, но дело правда не в тебе, а во мне. Тебе просто не повезло оказаться в ту ночь в баре.

– Мне крупно повезло оказаться в ту ночь рядом с тобой. Я… никогда так еще не влюблялся. – Кирилл улыбнулся, как улыбаются, припомнив что-то светлое и теплое – то, что Эля никак не могла соотнести с собой.

– Я же предупреждала…

– Ты предупреждала, – передразнил он. – Но это так не работает, Эль.

– Ну, мы узнали опытным путем – я вообще не знаю, как это работает. Хотя не уверена, что хоть кто-нибудь знает. Все просто дрейфуют и надеются прибиться к своему маяку.

– Обожаю твою привычку простые вещи говорить странными красивыми фразами. – Кирилл медленно приблизился к Эле и обнял ее.

– Пафос – мое второе имя и нерастраченный потенциал писателя в придачу, вот и строю метафоричные фразы и непонятно что из себя.

Смешок потонул в ткани футболки, как сама Эля – в чужих объятиях. Странно быть почти на десять лет старше, но ощущать себя – маленькой и защищенной. Кирилл отчаянно не оправдывал ее претензии по поводу «неуравновешенного подростка» – принимал ее, слушал и, кажется, даже слышал. Отсюда и ощущение покоя: Эля знала, что ее не ждут мольбы или угрозы, обвинения и несбыточные обещания. Этот симпатичный мальчик, которого она подцепила в баре для забавы, не только стал триггером ее перемен, но и показал Эле, что быть уязвимой – не страшно, если рядом твой человек. И пусть они не сошлись в желаниях друг к другу, вот такие моменты принятия и уважения – лучшее, что люди могут пережить.

– Тебя, конечно, сложно понимать, но невозможно не любить.

– Я не настолько пафосна, чтобы переходить на статусы вконтакте из нулевых!

Мягкий смех Кирилла запутался в волосах Эли – они так и стояли обнявшись в стылой темноте начала лета, когда воздух ночью еще не наполнен дневным теплом и по телу медленно ползет зябкая дрожь. Мимо проносились машины, врезаясь во внезапное уединение вспышками фар, но весь мир оставался где-то вне этого откровенного разговора. Обыденного в целом, ведь сколько людей ежедневно ведут беседы о себе и своих взаимоотношениях. Но такого невероятного и важного, если рассматривать в частности. Кирилл прижался губами к макушке Эли, чуть крепче сжимая объятия. Комок сожаления внутри разлился горячим потоком принятия невозможного.

– И что теперь, Элеонора Александровна?

Обращение по имени-отчеству обычно добавляет дистанции, но у Эли все было не как у людей.

– Я уеду, а ты меня забудешь.

– Зачем тебе уезжать? Думаешь, я начну преследовать тебя?

Эля с трудом оторвалась от Кирилла, чтобы с усмешкой взлохматить его волосы и перевести разговор в другую плоскость.

– Мой отъезд никак не связан с тобой. Совпало, не более того. Мне предложили классную работу в Москве, и я морально готова к ней, к переезду и новым обстоятельствам. Получи я это предложение полгода назад, я бы точно так же согласилась. Не ищи лишних смыслов там, где их нет.

– Если бы я не знал, что ты всегда говоришь именно то, что думаешь, вряд ли бы поверил…

– Но я действительно не вру. Может, жизнь просто решила за нас?

– Прощальную вечеринку не предлагать? – Кирилл хохмил, вернувшись к привычной манере общения. Но Эля улавливала и дрожь в голосе, и неуверенные интонации, и грусть, которую никакая ночь скрыть не в силах.

– Думаю, можем засчитать Зеленое. Попрощалась так попрощалась! Твои друзья теперь даже имя мое произносить не будут. Стану легендарной отвратительной бывшей.

– Вообще-то, если бы ты читала сообщения, то узнала бы, что им тоже неловко и они тебя любят.

– Какие вы… проработанные и осознанные! – съязвила Эля, чтобы не подать виду, как тронута. Мир, конечно, все еще бывает очень отвратительным местом, но люди, которые умеют думать и признавать, что есть не только черное и белое, вселяют огромную надежду.

– Никто сильно не вникал, что там у нас, поэтому и вспылили сразу.

– Да я их понимаю – за своих друзей я бы тоже глотку перегрызла.

– В твоем случае – в прямом смысле!

– Афэлак!

Эля сопроводила ругательство ощутимым щипком за бок и тут же припустила с места. Слезы еще не высохли на щеках, а она уже хохотала, убегая по прохладной траве, что щекотала ее голени. Эмоции сменяли одна другую, мысли путались, но этот вечер ощущался бесконечно правильным. По-взрослому правильным, даже если они как малые дети носились по полю в пригороде Минска.

– Поставь меня на зе-е-емлю! – Эля брыкалась в кольце рук Кирилла, догнавшего ее за пару шагов. Он подхватил ее и кружил, смеясь в унисон.

– Слишком приторно для тебя?

– Банальный поворот из ромкома. – Ворчание вышло почти натуральным, но смех не желал исчезать в одночасье. – У меня Белка их обожает, я с ней за компанию миллион их посмотрела. И почти все – стандартная калька.

– Ты же еще и комментировала все по ходу, портя сестре просмотр?

– А ты хорошо меня изучил. – Ноги коснулись земли, и Эля уперлась руками в колени, чтобы отдышаться.

– Я так же делал с Марусей, – нехотя признался Кирилл, и его румянец в этой темноте вполне мог сойти за сигнал бедствия.

– Мы – отвратительные старшие брат и сестра! – вынесла вердикт Эля.

– Говори за себя, я – просто подарок! – Кирилл попытался вернуть Эле щипок, но та ловко увернулась и побежала к машине. Только сейчас она осознала, что забыла телефон, поесть и зачем вообще приехала. Закончить все на хорошей ноте – да, но казалось, что они немного увлеклись.

– Давай вернем нас и эту тарантайку в город, пока тебя не начали разыскивать за кражу каршеринга.

– Сбегаешь почти так же, как в первое утро. – Кирилл не выглядел удивленным – скорее погрустневшим.

– Тогда я действительно сбегала, надеясь больше никогда с вами не пересечься.

– Мы с Марусей не дотягивали до твоей высоты? – Фраза, конечно, прозвучала со смешком, но, как и полагается, в ней была лишь доля шутки.

– Скорее я – до вас. Вы были слишком хороши для меня. К таким, как вы, обычно привязываются и берегут, а я не люблю первое и так себе во втором.

Эля открыла дверцу машины и забралась на пассажирское сиденье. Она не кокетничала и не набивала себе цену, а в самом деле ощущала себя именно так. Словно с самого начала знала, что даже без всякой любви им всем в конечном итоге будет больно. Стоило лучше слушать интуицию и опыт, но ошибки для того и нужны, чтобы узнавать себя и мир вокруг. Эля тут же мысленно одернула себя: это не было ошибкой. Возможно, это самая живая и настоящая история за всю ее жизнь. Знаковая уж точно.

– Ты правда уезжаешь?

В город Кирилл возвращался уже спокойнее. Может, просто тянул время, но Эля была не против еще немного продлить эту ночь. В самом непривычном для нее ключе.

– Да. Ты, кстати, первый, кто узнал об этом – я даже письмо с согласием на оффер еще не отправила.

– Так, может, и не стоит, раз сомневаешься?

– Я не сомневаюсь. Просто ждала, пока мысли в голове встанут на место: не люблю решения на эмоциях. По крайней мере не такие.

– Я буду по тебе скучать.

– Я знаю, что будешь, – улыбнулась Эля. – Странно, но я тоже. Ты оказался не только симпатичным, каким я назвала тебя при первой встрече. Хороший ты человек, Кирилл Антипов. Не растеряй это с возрастом, не знаю… с опытом всяким неприятным, – Эля красноречиво указала на себя на последней фразе.

– Будешь гордо носить звание главной бывшей.

– Я не была твоей девушкой, чтобы становиться бывшей, окстись!

– Не была, – тихо повторил Кирилл, и в этих трех слогах Эля услышала столько грусти, что непрошеная жалость гадко защекотала в носу.

До дома Эли они доехали молча. Ночной Минск выглядел сонным, несмотря на огни и гуляющих людей. Парк Челюскинцев всегда казался Эле островом умиротворения, словно возле него даже машины по проспекту ехали тише. А с двух сторон его окружала бурная жизнь столицы: слева сияла библиотека рекламами и разноцветными узорами, справа – неугомонный центр расплескивал движение на километры вокруг себя. Дом, где Эля снимала квартиру, стоял на стыке покоя и хаоса, словно отражал две крайности ее характера.

Кирилл заглушил двигатель, снова перегородив и без того забитый машинами маленький дворик. Финальная точка повисла между ними обоюдным нежеланием начинать прощальный разговор. Он всегда выходит нелегким и неуклюжим, поэтому обычно Эля сторонилась таких ситуаций, в прямом смысле уходя по-английски.

– Пообещай мне три вещи, – она вступила первой, не давая себе шанса испортить хороший финал.

– Не пить, не курить и не пробовать наркотики?

– И не спать с кем попало до свадьбы! – Эля недовольно поджала губы, чем насмешила Кирилла. – Окстись, я тебе не мама и не праведница. Но кое-что пообещать придется.

– Валяй. – Кирилл развернулся к ней, насколько позволял салон машины. В свете уличных фонарей, что выхватывали пространство лишь пятнами, он казался еще моложе и уязвимее, хотя хорохорился знатно.

– Никаких глупостей, – Эля сопровождала перечисление счетом на пальцах, – никакого сослагательного наклонения и никаких неоправданных надежд.

В Кирилле она нисколько не сомневалась, но чувства управляли людьми, как самый искусный и сумасшедший кукловод, – Эля видела такое не раз. И ей жутко не хотелось драматичных поступков, выискивания знаков в ее постах и бесконечных размышлений «Вот если бы. После разбитого сердца нужно жить.

– Ладно, – кивнул Кирилл, и его волосы на мгновение окрасились теплой рыжиной.

– Ладно?

– Ладно. Но ты тоже должна мне обещание взамен.

Идеальная уловка. Сейчас Кирилл мог попросить что угодно, и Эле либо придется соглашаться, либо позорно превращать прощание в скандал.

– Не ограничивай себя. – Он не пытался ее подловить или задеть – его слова звучали как самая трепетная и заботливая просьба. – И не оглядывайся на то, как надо. Пробуй новое, даже если это кажется страшным.

Догадаться, что Кирилл говорил об отношениях и любви, оказалось несложно, но его слова отдавали теплом. Эля засмеялась, и в то же время по щекам потекли слезы.

– Ладно, – повторила она его ответ.

– Ладно? Например, попробуй холодник на кефире приготовить – это просто пушка, я отвечаю!

Смеяться становилось все легче, но и слезы не отступали. Эля совсем не грациозно вытерла щеки ладонями и повернулась к Кириллу.

– Спасибо тебе.

– За что? – искренне изумился тот.

– Реши сам. – Эля задорно подмигнула и выскользнула из машины, не оставляя пространства для маневров Кириллу. Никаких последних поцелуев, слов прощаний и лишних признаний. Она быстро дошла до подъезда, ни разу не обернувшись, – ей тоже не стоило делать глупостей и давать неоправданные надежды. Все так, как должно было случиться, и им с Кирей удалось закончить все ярко и красиво.

Поднимаясь на свой пятый этаж, Эля дала себе обещание – найти постоянного психотерапевта. Вспороть каждый кособокий шов, отыскать каждый запрет, долюбить самой ту маленькую девочку, того взбалмошного подростка, ту юную женщину, которую не вышло любить безусловно у других. Эля больше не хотела обманывать себя. Даже если она решит никогда не влюбляться, не строить отношений и жить так же, как жила до Кирилла, пусть это будет ее решением или особенностью – смотря что они откроют в процессе терапии. Зато честно. Не усыпанная глиттером уверенности и свободы травма, а настоящая Эля. Она больше не будет отталкивать чувства. Она встретит их, гордо вздернув подбородок, абсолютно нагая и честная – как когда-то встретила Мари на Кириной кухне. Только вместо рыжей девчушки напротив сядет она сама. Для себя самой.

Разомкни свои объятья,

Прикури мне сигарету,

Ждут машины у подъезда…

Ай, карету мне, карету!

© Несчастный случай – Объятья

20

тёмыч

Полный дурак, язык мой и судьбоносная асфальтовая зебра

Самое сложное, когда возвращаешься в привычную колею, то, что она больше не привычная на самом деле. И ты изменился за время своего добровольного катания по дну, и колея уже совсем другая.

Доставка, в которой Тёмыч числился одним из учредителей, упорно справлялась без него. Насколько хорошо – вопрос, конечно, ведь разделение труда не просто так придумали, – но она все еще была на плаву, в отличие от нерадивого учредителя. Серый с ловкостью артиста на арене цирка умудрялся контролировать все, до чего мог дотянуться. Так что, когда Тёмыч приехал к нему с разговором, они выглядели примерно одинаково: потрепанно, грустно и в целом – обнять и плакать, как любила повторять Эля.

– Приперся, гляди-ты! – Серый нехотя пожал руку и пропустил Тёмыча в квартиру. – Я уж думал в «Ищу Минск» писать, да фотки твоей нормальной не нашлось.

– Серый…

– Да че Серый?! Ты, блин, в отпуск ушел, в нирвану свою какую-то страдальческую и забил к черту на работу, на друзей – на все, блин! Я не вытягиваю один и, блин, не должен вытягивать!

– Масленица была давно, Серый, не разбрасывайся блинами.

– Да пошел ты!

Серый ссутулился и зашагал обратно к компьютеру. Приземистый и широкоплечий, он нелепо горбился, словно роста в нем было два с хвостиком, а крупный на фоне короткой стрижки нос походил на клюв. Сейчас – по всем законам мифологии – он нерадивому Тёмычу печень должен был выклевать: праведный гнев так и разливался по комнате, прибывал с каждой секундой, как вода в трюме тонущего корабля.

– Я виноват, Серый. Давай поговорим.

В ответ – молчание и напряженный стук по клавиатуре – даже он казался Тёмычу осуждающим. Ты-про-пал, ты-под-вел, ты-ду-рак! И не поспоришь с этими бездушными клавишами: он и правда кругом виноват.

– Мне хреново было.

– Настолько, чтобы на полгода забросить работу?

– Настолько, чтобы пустить под откос все не задумываясь. Я в том состоянии разве что угробить мог – быстро и очень болезненно.

– Блин, Тёмыч, я понимаю. Но так не поступают взрослые люди! – Серый развернулся к нему лицом, потом резко поднялся на ноги и отошел к окну. – Это не универский проект, на который пофиг в целом. Мы столько вложили, столько старались, от нас люди зависят, договоренности всякие висят – а ты, блин, в отпуске! Бессрочном и беспредельном!

– Ты бы хотел, чтобы я просрал все под настроение?

– Я бы хотел, блин, чтобы твое настроение не влияло на работу! Это не только твоя доставка, ни один проект не твой целиком – так хоть немного уважай людей, с которыми работаешь, блин!

– Прости.

Что он мог еще сказать? Что не помнит несколько месяцев своей жизни? Что убиться хотелось не метафорично – он даже изучал способы, внутренне готовился, благо так и не решился? Что жизнь, как и работа, казались бессмысленными, да и сейчас не шибко обросли важностью?

– Как твой друг, – Серый снова развернулся к Тёмычу, хмуря светлые лохматые брови, – я хочу тебя поддержать и помочь. Как партнер – голову, блин, оторвать хочу и больше дел с тобой не иметь. Забавно, что я не могу сделать ни того ни другого. Ты не даешь себе помочь! Сам гниешь и других заставляешь смотреть!

– Так не смотрите! – огрызнулся Тёмыч. Даже осознавая, что заслужил и злость, и порицания, слушать все это с понуро опущенной головой не выходило. – Оставили бы просто в покое – делов-то!

– Вот ты же, блин, умный человек, а ведешь себя как полный дурак!

– А может, я полный дурак, просто прикидываюсь умным человеком?

– Тогда прикидывайся получше – я скоро сдохну от количества работы! – Серый указал руками на включенный компьютер. Шутки смогли немного смягчить вымотанного друга, но вину Тёмычу все равно стоило загладить.

– Давай ты мне пару недель, может, месяц времени дашь – втянуться, разобрать дела, войти в колею. А там я перехвачу все на себя и отпущу тебя в нормальный отпуск. Только ты правда полети куда-нибудь, а то просидишь в этой квартире целое лето – как последний оболтус!

– Тебе ли не знать, да? Сам-то не хочешь куда-нибудь рвануть?

– Хочу. На Луну, например, – Тёмыч махнул рукой и глянул в сторону кухни. Серый тут же считал намек и согласно кивнул. – Я уже рванул так рванул.

– Спрашивать, как ты, не стоит?

Серый поставил чайник – Тёмыч хотел бы так же по щелчку включаться в работу и жизнь, да не от чего запитаться. Из недр типовых кухонных шкафчиков появились кофе, сахар, печенье даже какое-то – Серый при всей своей занятости и внешней суровости всегда был домовитым и хозяйственным, а еще – понимающим и не умеющим долго злиться.

– Как-то, Серый, как-то. Ничего более определенного не скажу. Разве что – устал существовать, надо попробовать снова жить.

– А Варя… Вы совсем всё?

– Она со мной – да. А я вот… лег в направлении этого «совсем все».

– Ладно! Прорвемся, блин. Ты только вот так больше не пропадай – возвращаться придется все равно, как видишь.

Тёмыч не ответил. Серый приготовил кофе – просто в чашках, без возни с туркой, – сел напротив и начал рассказывать. Про доставку, про новых курьеров, которых ему пришлось обучать в отсутствие компаньона, про тусовки, что Тёмыч пропустил… Серый торопился, перескакивал с одной новости, на другую, вытаскивал из памяти все, что мог, мысленно прокручивая месяцы, когда друг был вне зоны доступа. Кроме прочего – новостей и рабочих вопросов – Тёмыч явственно считывал то, как Серый по нему скучал. Его речь ускорялась, пестрила междометиями, плечи потихоньку расправлялись, а глаза – загорались привычным озорством.

– Я скучал по тебе, дружище, – вставил в какой-то момент Тёмыч – абсолютно искренне признавая это чувство. Забытье сожрало главную привилегию счастливого человека – ощущать себя нужным, неодиноким, окруженным своими.

– Этого не хватит, чтобы загладить прошедшие полгода, – с улыбкой ответил Серый. – Но, блин, я тоже скучал!

* * *

Волна скучаний накрыла быстро и с головой – стоило увидеть одного друга, как жизненно необходимо оказалось встретиться и с остальными. Желательно – сразу со всеми, чтобы почти свихнуться от общения после месяцев затворничества. Но слухи расползаются быстро – особенно в огромных дружных компаниях: только на одном конце Минска кто-то сказал, что видел Тёмыча, как на другом уже собралась тусовка в честь такого события.

– У нас групповая галлюцинация или это действительно ты?

– Ой, да хватит вам драматизировать! – Тёмыч пожимал руки, обнимал друзей и выбирал не самые удачные формулировки.

– Это ты про драматизацию говорить будешь? Братишка, тут ты нам всем фору дашь!

Макс похлопал его по плечу и снова рухнул в гамак. Лето – время поездок, шашлыков на природе и выходных в родовом гнезде Стрельцовых. Обычно родители уезжали проведать бабушку, а Тёмыч – или Эля (Белка редко пользовалась привилегией, не успевая за старшенькими) – собирали друзей в комфортной атмосфере практически вседозволенности. Сейчас в доме были только Тёмыч да Белка, так что устроить вечеринку ничего не мешало. Все-таки знакомое, родное пространство придавало уверенности и немного спокойствия.

– Блин, так здорово, что вы приехали!

В моменте хотелось сохраниться. Пока никто не начал расспрашивать, пока никто не уехал по делам, пока все улыбались и были здесь и сейчас. Тёмыч ощутил забытое на время чувство благодарного счастья.

– Мы и до этого приезжали. – Разведенки как обычно делили одно кресло-мешок, вытянутое из дома на задний двор. – Совсем не помнишь?

– Честно признаться, не особо.

– Ребята вещи разгружали, когда их с той квартиры привезли, – продолжила Света. – Мы с Лис еду привозили пару раз. Понятно, что ты тут не один живешь, но Белке с Элей тоже помочь хотелось.

– Ничего себе! – Тёмыч снял очки – так расплывающуюся картинку можно было объяснить. – Я помню, что говорил с вами – когда с кем, – но все казалось сном или бредом.

– Да по тебе все видно было, – подал голос Тимур. – Я пытался по возможности подхватить вашу доставку – то, что по части функционирования сайта.

Стыд жегся растертой по ране солью: за эти полгода Тёмыч никого из ребят толком и не вспоминал, многих видел последний раз на свадьбе в феврале. Он – главный амбассадор дружбы и общих взаимодействий – отвернулся от друзей и пытался отвернуть их от себя. К счастью, тщетно.

– Я даже не знаю, как вас благодарить, ребя-а-ата!

– Да перестань ты! Все свои.

– Только не пропадай больше так – мы тебя со свадьбы нашей не видели! – взмолилась Алина полгода-уже-как-не-Мельник. – Кстати, мы тут видео смотрели – какой же кошмар был вместо развлечений!

– О да! – в унисон отозвались Разведенки.

– А этот ужас с колготками – на мальчика и на девочку! Стыдоба…

– И не очень удобно, – вспомнил свои ощущения Тёмыч. – Я что-то совсем не подумал снять наличку – ну, не до этого было. И все – я вне игры со своими картами! Двадцать первый век, ну стопудово же у большинства деньги – цифровые.

– Ты вообще этого ведущего помнишь? Там от двадцать первого века только имя дебильное – Богдан!

– Это отличительная черта ведущих, – засмеялась Света. – Брат мой тому подтверждение!

Все загомонили, обсуждая имена, вспоминая свадьбу и другие приключения. Никто не заводил неудобный разговор о Варе, не упрекал Тёмыча, не смотрел с жалостью. Лучшие друзья всегда сделают вид, что ты не вел себя от боли как последняя сволочь, и продолжат историю через запятую.

– Свет! – Спустя пару часов веселья Тёмыч смог застать старую подругу одну. – Можно вопрос?

– Я не буду с тобой мутить, – на автомате оттарабанила Света. – Не этот? Хм, интересно, задавай.

– Скажи, я реально так плох как парень?

Света глотнула пива, стыдливо пряча взгляд.

– Ты до сих пор помнишь, чего я там на твоем дне рождения наговорила?

– Да не только. – Неуверенное почесывание бороды. – Я тут с Катей поговорил…

– О, узнал, что ты не святой? Поздравляю с открытием, Тёмыч! – Света, видимо, знала о его проколах гораздо больше, чем Тёмычу хотелось бы. Хуже всего, если Катя ей ничего не рассказывала, – значит, все его косяки были заметны и так – невооруженным глазом.

– То, что я не святой, я прекрасно знал и сам. Но вот то, что дурак…

Света засмеялась, отбрасывая волосы назад. Как она вообще выживала в жару с такой длиной – вопрос, интересовавший даже парней, – но как же ей шла такая прическа! Был бы Тёмыч меньшим дураком, еще в универе попытался бы завоевать Свету. Хотя она уже тогда была чужой невестой, а уводить кого-то из отношений – плохая идея. Он теперь знал, каково это.

– Да все мы дураки! Посмотри на нас, – она развела руками, указывая на веселящуюся компанию. – Главное, наверное, вовремя это заметить. Умный человек знает, что он – дурак.

– Я теперь умный, получается?

– И опытный, к сожалению. – Света сжала плечо Тёмыча, морща нос, демонстрируя, что даже со стороны его ситуация – неприятна. – Я тоже много думала о том, что наговорила тебе тогда. Кто ж знал, что сбудется! Язык мой…

– Свет, давай ты мне сейчас что-то хорошее уже нагадаешь своим языком!

– Как отвратительно звучит! – Она чуть развернулась, обхватила лицо Тёмыча руками и посмотрела ему прямо в глаза. – Теперь все будет по-другому. По-настоящему хорошо, поверь мне!

Тёмычу очень хотелось верить. Возможно, впервые с того злополучного утра, когда в его руке заблестело отвергнутое кольцо, ему хотелось еще и жить.

* * *

Вечеринка гудела до глубокой ночи. Соседи, наверное, меньше всех радовались, что Тёмыч начал оживать, но оно того стоило. Из дома вытащили гитару – и страдающую Белку, с которой желали поболтать, пообниматься и потанцевать практически все, – пели песни у мангала, который сегодня выполнял роль еще и костра. Тёмыч успел поговорить с каждым – узнать, как жизнь, спросить, чем может помочь, подкинуть какую-нибудь лихую идейку. Это у него мир остановился, а у ребят происходили важные перемены, неважные смешные истории и просто разные моменты, рассказы о которых Тёмыч коллекционировал этим вечером как нечто особенное и дорогое.

– Мы тебя пригласить хотим… – Женатые года два как Рубцовы обступили его с двух сторон. – У нас гендер-пати скоро, хотели, чтобы ты тоже пришел.

– С колготками, как у этих на свадьбе? – хохотнул Тёмыч. – Конечно, я буду!

Проводив последних гостей, Тёмыч отправил спать Белку, а сам никак не мог улечься. И дело было не только в бурлящей и шипящей у самой макушки радости, и даже не в адской усталости после такого количества общения, что разом придавила его к кровати. Внутри зудело давно забытое, но знакомое чувство – вот-вот, еще немного и мозг заполнит новая идея. Никак не связанная с Варей, с убивающим желанием ее вернуть, с нетвердым пока решением больше никогда к ней не возвращаться… Нет, это было то самое вдохновение, когда подсознание Тёмыча уже запустило воронку безумных идей. Оставалось зацепиться, найти крючок, за который – как в сказке – и вытянется идея на свет. О чем они говорили? Что обсуждали? Где был пробел, который Тёмыч мог улучшить?

Осознание отозвалось приятным покалыванием в пальцах и напряжением в горле – не заорать бы от радости, пока в соседней комнате спала сестра. Внутри копилась энергия – возможно, она аккумулировалась все эти полгода, спала в анабиозе, ждала, когда это тело перестанет быть пристанищем горя. Тёмыч, конечно, горевать не переставал, просто потихоньку вкраплял в свое существование жизнь: встречами, разговорами, идеями – как та, что прямо сейчас выливалась из него в огромное сообщение Серому. В такие путешествия в одиночку не отправляются, а у Тёмыча маячил где-то за спиной еще и обещанный семейный подряд.

* * *

– Ну что, презентуй нам, чем ты там загорелся!

В холодном кофе медленно таял лед. Тёмыч посмотрел на сестер, замерших в ожидании, кивнул Серому, сидящему рядом с ним, и начал свой рассказ.

– Это идея приложения…

– Для расставаний? – мгновенно подхватила Эля.

– Это тоже хорошо бы, но не сейчас. Я думал уже, но такое приложение требует огромной проработки… – Тёмыч постучал ложечкой о блюдце – он, в отличие от сестер, холодный кофе никогда не жаловал и предпочитал старую добрую классику. – Я думал над геймификацией и основательной проработкой взаимодействия с другими сервисами. Долго, дорого, но возможно – в перспективе.

– Нам надо гореть сейчас, правильно?

– Правильно, Белка. Поэтому сперва возьмемся за более простой и радостный сервис, завязанный на детях. Будущих детях, если быть точнее.

– Тёмыч, во что ты еще вляпался? Откуда дети?

Даже Серый на волне Элиного всплеска эмоций уставился на Тёмыча. Тот захохотал, а затем накрыл своей рукой стучащие в нервном танце пальцы сестры.

– Просто дети – не мои. Стопудово не мои. Мы тут вспоминали с ребятами свадьбу и эти позорные колготки на девочку и на мальчика… – Белка слегка уменьшалась в размерах с каждым новым словом Тёмыча. – Прости. Хочешь, мы тебя не будем втягивать и обсудим потом втроем?

– Мелочь, ты в норме? Или сильно триггерит?

– Да меня, кажется, все на свете триггерит. – Она виновато закрыла лицо руками. – Простите! Давайте дальше, я справлюсь.

– Уверена?

– Да, Эль, я хочу в этом участвовать. Семейный подряд, эгей!

Энтузиазма в ее голосе ощущалось немного, но обстановку вовремя разрядил ничего не понимающий Серый:

– А у вас вся семья сейчас в кризисе, блин? Че происходит?

– Не сегодня, – отмахнулась Белка. – Что там с приложением?

– Ладно… – Тёмыч потянулся, разминая мышцы: глядя на Белку, и ему самому хотелось сжаться и исчезнуть. – Потом Рубцовы заговорили о гендер-пати и все сошлось. Я хочу создать приложение, где можно сделать ставку на пол ребенка: для любого из торжеств, где это нужно.

– То, что в Беларуси работают казино, не значит, что нужно ставить на детей! Это что за беби-рулетка?!

– Ты обещала поддержку, – хмуро отозвался Тёмыч, что-то быстро листая в телефоне. – Давай поэтапно разберем. Пара заводит аккаунт, скажем…

– Конверт.

– Почему конверт, Белка?

– Деньги часто дарят в конвертах – ну, вы знаете. И детей из роддома тоже забирают в конвертах.

– Даже представлять не хочу, – пробормотал Серый.

Мимо летней веранды ресторана «Имена», где проходил их мозговой штурм, промчалась очередная машина с орущей из всех щелей музыкой. Эля продемонстрировала свой коронный номер с закатыванием глаз:

– А вот приложение твое не может отсеивать таких идиотов на старте, чтобы они не размножались?

– Во-первых, приложение наше. – Тёмыч каждого сидящего за столом одарил долгим взглядом. – Во-вторых, пусть будет конверт – хорошая ассоциация, Белка. Так вот, конверт заводят, когда уже кто-то беременный или собирается – всё добровольно, никого не удаляем. Родители могут составить список подарков – чтобы точно получить к рождению что-то нужное и полезное.

– Или просто деньги?

– Именно, Эль. Для тех, кому лень выбирать и присматриваться. Но и деньги, и подарки бронировать нужно в пользу девочки или мальчика. Так добавляется некий азарт.

– Тогда нужна функция загрузки результатов УЗИ врачом – чтобы будущие родители тоже не знали. Это сохранит интригу гендер-пати.

– А для свадеб, – Белка сглотнула, но продолжила: – можно делать QR-код, чтобы не наличку собирать, а транслировать в онлайн-режиме подарки и деньги на определенный пол.

– Мы тут посчитали, сколько времени нужно будет для разработки. И сколько денег.

– Как обычно – спрашиваем по знакомым и ищем спонсоров.

Эля рассмеялась – внезапно и нервно. Она разблокировала телефон, и через пару мгновений Тёмычу пришло два уведомления.

– Это контакты Мари и Кирилла. Она – отличный фотограф и начинающий дизайнер, а он – веб-дизайнер, неплохой, как я поняла. Только сам с ними общайся: я уже точки расставила.

– Я же говорил – у вас семейный кризис, блин! – воскликнул Серый. – И семейный подряд. Стрельцовы, вы, может, в сторону чего-то хорошего рванете, а?

– А мы что делаем? Вот тебе: проект, дети, счастье, – развел руками Тёмыч.

– Ты это еще более загробным голосом скажи, мы джингл сделаем для приложения, – захихикала Эля, теперь уже без тени иронии. – Я помогу с текстами для презентации спонсорам и для внутрянки.

– А мне начать шить одежду для детей? Или сразу конверты на выписку? – Белка пыталась нащупать, за что бы ей зацепиться в этой затее. Тёмычу нестерпимо хотелось ее утешить – хотя бы внезапным заданием.

– Порисуешь для нас мокапы? Понимаю, что ты не такой дизайнер…

– Конечно! – сестра тут же заулыбалась. – Они же в целом схематичные, можно и пару конструкторов подтянуть…

– Тогда я правильно понимаю, что все готовы стартовать?

– Тём, мы были готовы еще на этапе подхода к этому ресторану.

– Поддерживаю! – Серый протянул руку – дать пять Эле, но та привычно это проигнорировала.

– Чтобы ты ни придумал, мы готовы были вписаться, – пожала плечами Белка.

– Тогда давайте накидаем последовательность переходов, чтобы сразу отдать разрабам. – Тёмыч раскрыл блокнот, пододвинул его на центр стола, чтобы каждому было видно и удобно вносить правки – по старинке, от руки.

– Делать, пока искрит?

– А как по-другому, Эль?

Они просидели несколько часов, споря и смеясь. Серый пару раз получил ручкой по лбу от Эли, Белка в итоге приобрела статус стенографистки с ее аккуратным разборчивым почерком, а Тёмыч… жил. Каждую минуту этого делового – если можно так его назвать – обеда он ощущал себя живым, настоящим, почти что прежним. И хоть пока эти чувства были хлипки и непостоянны, он радовался, что в целом мог снова просто быть собой.

Распрощавшись со всеми – вечером создать чат, перекинуть туда всю инфу, и спасибо, что ввязались, – Тёмыч замер на светофоре, крутя в голове варианты названий для приложения. Желтое пятно через дорогу мазнуло чем-то знакомым – запахом ветивера, шуршанием подола платья, мягкостью ткани под ладонями. Пришлось сфокусировать зрение: на том берегу автомобильной реки стояла Варя. Она жадно всматривалась в его лицо, нетерпеливо переминалась с ноги на ногу – словно спешила именно к Тёмычу. Откуда?.. Ну конечно, Белка выложила фото, как они тут беседы важные ведут – Варя, скорее всего, все еще подписана на младшенькую Стрельцову. Светофор замигал – и так же в голове Тёмыча замигали картинки из прошлого: улыбки и истерики, слезы и объятия, клятвы и кольцо, которое он собирался сдать в ломбард.

Зеленый свет сорвал Варю с места: она торопливо зашагала по пешеходному переходу. Тёмыч сделал два глубоких вдоха и тоже ступил на эту судьбоносную асфальтовую зебру. Варя застыла почти посередине – как в дурацких притчах из интернета, где каждый должен сделать свои пять шагов из десяти. Тёмыч почти поравнялся с ней, когда парень, спешащий через дорогу, едва не налетел на Варю:

– Девушка, не загораживайте мне путь!

Если у вселенной есть голос, в тот момент он звучал словами случайного прохожего. Тёмыч на секунду задержал взгляд на Варе – запомнить только огромные распахнутые глаза – и, не оборачиваясь, побрел домой. Чего ему это стоило? Это уже другая история, которая только начинала свой разбег в теплом июне – месяце тяжелых решений.

А мне бы хотеть бы жить,

Вставать по утрам с постели мятой.

Я разрешу застрелить себя, если захочу обратно.

© Rita Dakota – Застрелить

21

белка

Замечательный человек, синдром хорошей девочки и важное лето

Говорят, что, когда ты подкидываешь монетку, чтобы определиться с выбором, ответ ты уже знаешь, вне зависимости от того, что увидишь в итоге. Белка разбросала по комнате около тридцати трех рублей сорока двух копеек, но правильное решение так и не оформилось в ее голове. До встречи со Змеем она даже не думала, что свадьба с Мишкой может оказаться чем-то неправильным. А если такие мысли появились, если в поле ее чувств вообще оказался другой мужчина, то не лучше ли разойтись и не совершать огромную ошибку размером со штамп в паспорте и новую фамилию?

Белка была бы рада хорошему совету, вот только поговорить оказалось не с кем. Тёмыч едва собрал себя, да и все важное, что мог, он уже сказал. Эля сбега́ла в новую жизнь, и вообще любовные вопросы – не ее конек. В прошлый раз Белке очень помогли советы Свирской, но в запутанном многоугольнике их личной жизни вновь пересекаться не хотелось. И совестно, и горестно, и сдержаться было бы очень трудно. Мама, которая всегда была самым ярым советчиком в жизни Белки, тоже теперь не подходила на эту роль. Она не поймет, отчитает Белочку и встанет на сторону Мишки – он же идеальный зять в ее глазах. Насколько идеальная невеста ее дочь – вопрос другого порядка. Маме знать о Змее не стоит примерно никогда, а без этого нюанса все терзания сводятся к банальному волнению перед свадьбой.

Белка подбросила два рубля – золотой ободок напоминал обручальное кольцо – и накрыла его ладонью, едва монета коснулась руки. Советы, приметы, гадания… Ей со всем этим жить, ей и решать. Вот только как не учитывать желания? Ведь жениться они решали вместе, а сомневаться она начала в одиночку. Что же ей теперь решать за двоих и ставить Мишку перед фактом?

Она лениво выползла из дома на задний двор. Эля паковала вещи в своей квартире, Тёмыч уехал на встречу по поводу приложения, а она все еще ссылалась на болезнь, чтобы не появляться в шоуруме и не видеться с Мишкой. Времени до свадьбы оставалось катастрофически мало, поэтому решение стоило принять как можно скорее. Например, сегодня.

Встретимся вечером в нашей квартире?

Белка отправила сообщение и в нетерпении принялась расхаживать по двору. У нее не было готового ответа, вопреки всем умным фразам из интернета. Но внутри бушевало желание прекратить бесконечные колебания – нервная система Белочки не выдерживал таких перепадов.

туда еще мебель не завезли. тебе уже лучше, бельчонок?

Мебель не завезли, а вот немного безумия она сегодня доставит точно.

хочу посмотреть, как там все сейчас. я в порядке

Такая отъявленная ложь, такая непробиваемая стена. Змею она бы никогда так не соврала – мелочно и банально, а Мишке – получите, распишитесь. Белке стало неуютно в собственной коже: хотелось снять ее, почистить, найти новую, в конце концов, чтобы подошла к бесконечному хаосу внутри.

тогда я после работы туда. возьми такси только, не надо тебе по городу болтаться в таком состоянии, еще откинет

Мишка прислал ответ молниеносно. И сердечко следом.

А Белкино сердечко следом сделало кульбит. Стоило собраться, пройтись немного пешком и решать уже на месте – увидит Мишку, прислушается к себе и – последнее, во что осталось верить Белке, – все поймет.

Летом все беды кажутся чуточку проще, словно смотришь на них через фильтр пленочного фотоаппарата. Разве может рушиться мир, когда все вокруг живет лучшую пору в году? Опыт беспощадно подсказывал, что может. Притом совершенно неважно, это твой личный, отдельно взятый мир или весь как он есть. Это в искусстве погода – способ передать настроение, а жизнь обожает играть на контрастах. Бывает, что счастливые дни выпадают на промозглый бесснежный декабрь, а земля уходит из-под ног в яркий летний день.

Белка брела от станции метро «Малиновка» пешком. Дорога неблизкая, но она отодвигала момент встречи как могла. Проблемы в любви выключили Белку из всего – Тёмыч был прав. Не хотелось думать о работе, она даже с Гаткой не общалась все эти дни, да и выглядела, мягко говоря, так себе. Мысли и метания заменяли ей и приемы пищи, и привычные бьюти-процедуры, и свежий воздух. Белка, конечно, нарисовала румянец на щеках и выбрала красивый летний сарафан, что сшила сама пару месяцев назад, да и старшенькие следили, чтобы она хотя бы раз в день питалась нормально, но до привычного распорядка было далеко. Она зациклилась, ездила по кругу, как собачка на велосипеде по арене цирка. Белка очень любила собак и не любила цирк, но фантазия устойчиво рисовала именно эту параллель, усугубляя ее состояние.

Малиновка походила на маленький муравейник. Почему-то принято думать, что самый оживленный всегда центр города, где-нибудь в районе «Октябрьской» – той, что еще и «Кастрычнiцкая», не путать с улицей, что мелькает в «Стилягах». Но спальные районы с сотами жилых многоэтажек куда больше наполнены людьми и настоящей жизнью – особенно по вечерам. Забрать детей, зайти в магазин, забежать за посылками или на маникюр, встретиться с друзьями или просто пройти пару остановок пешком, чтобы не толпиться в душном автобусе и заодно насладиться сладким вечерним воздухом июня… Вся эта мiтусня (почему-то аналог белорусского слова не находился, и Белка тепло улыбнулась своим мыслям «на мове») вокруг, движение и шум успокаивали. Их квартира была на Юго-Западе, не в самой Малиновке, но туда метро не ходит, так что Белка знала с десяток маршрутов для долгих прогулок пешком по близлежащим районам.

Их квартира. Такая привычная и родная – они в ней всю совместную жизнь провели. По документам, конечно, это была Мишкина жилплощадь – ему родители купили на совершеннолетие милую однушку. Белка жизненно нуждалась в расширении пространства, поэтому они копили на квартиру побольше – но перед свадьбой решили немного освежить эту. Тем более с покупки они почти ничего там не меняли. В статусе семьи хотелось наконец ступать по ламинату и видеть вокруг однотонные стены, а не магнетические узоры на бумажных обоях. Белка не была прописана в этой квартире – менять одну регистрацию на другую не было смысла, да и претендовать на чужое ей не хотелось. Мишка в своей настоятельной манере все повторял, что это и ее жилье тоже, но у нее была комната в родовом гнезде и штамп именно с этим адресом, а подминать под себя подаренное другому – даже будущему мужу – совсем не входило в ее планы. Белка хоть и стала уже давно частью Мишкиной семьи, готовилась взять его фамилию и любила обобщающее «мы», но неосознанно оставляла себе островок независимости.

Заблудиться в бесконечности дворов их района было проще простого! Похожие дома, детские площадки с идентичным набором турников и горок, обязательные детский сад и школа… Свой двор Белка училась узнавать по арке у перекрестка, а чуть позже – по большому магазину через дорогу. Со временем ноги приводили сами, автопилот в любую погоду с любой стороны доставлял ее к подъезду с правого края дома. Не так давно у двери кто-то алой краской нарисовал снежинку – так ее соседка по тамбуру обозвала. На самом деле это был орнамент, обозначавший огонь, – по Минску даже билборды с ним висели. Белка, правда, половину символов помнила наизусть после коллаборации с белорусскоязычным проектом. Коллекция разошлась очень быстро, они несколько раз дошивали еще, и Белка мечтала вновь поработать с таким аутентичным заказом.

Солнце как раз переместилось на запад, и квартира парила в свете, казалась огромной без мебели и лишнего декора. Белка прошла вдоль стен, кончиками пальцев касаясь рельефного узора на обоях, которые сама выбирала. Она обожала пастельные тона и свет, поэтому заказала ламинат под выбеленное дерево, обои – местами белые, местами с едва заметным мятным оттенком, плинтуса и двери – тоже посветлее. Хотелось расширить пространство небольшой однушки, раздвинуть стены… внезапной клетки. Нет, ее никто насильно не держал. Единственным антагонистом в истории Белки была она сама.

Ручка входной металлической двери – единственного темного пятна в квартире на данный момент – повернулась, и Мишка вошел внутрь. Первым порывом было подбежать к нему и обнять – Белка безумно соскучилась. Мир держится на привычных вещах – когда лодку твоей жизни качает, очень хочется заземлиться, ухватиться за что-то знакомое и уткнуться носом в родную шею. Но Белка ощущала, что не имеет больше права жить как раньше. Неважно, что думают другие, для нее история со Змеем – злейшая из возможных измен. А она не та, кто сможет лгать и делать вид, что ничего не произошло.

– Бельчонок! Ты выглядишь… – Мишка замялся, разглядывая свою невесту.

– Плохо?

– Нет, просто уставшей. Болезнь, нервы там. Может, нам устроить медовый месяц до свадьбы? – Мишка преодолел расстояние между ними и поцеловал Белку. – Гатка твоя все и так устроит, а ты отдохнешь и расслабишься.

– Ничего ты не понимаешь в невестах, Молотов, – усмехнулась Белка, отчетливо слыша в своих интонациях Элю. И отголоски проницательности Змея тоже. – Вдали от свадьбы я изведусь куда больше. Хочешь лимонад?

– «Снежок»? – с изумлением уточнил Мишка, глядя на бутылку на подоконнике. – Где ты его откопала?

– В магазине у остановки с другой стороны дома. Сама ужасно удивилась: я давно не замечала его на прилавках. Мы в детстве постоянно покупали почему-то именно «Снежок» – вот я ностальгии и поддалась. Даже бокалы одноразовые нам взяла!

– Столько лет, а ты не перестаешь меня удивлять, ну правда. Давай открою!

Мишка легко отвинтил белую пластиковую крышку и разлил лимонад по бокалам. Напиток тихо шипел, поднимая пузырьки к поверхности, действительно напоминая о детстве.

– За прекрасный ремонт! – Белка легонько коснулась своим бокалом Мишкиного. – Я уже все обошла и посмотрела – вышло прямо так, как я и хотела.

– Это действительно повод выпить!

Белка забралась на широкий подоконник, который должен был стать продолжением рабочего стола, и оперлась спиной о стену. Мишка аккуратно присел на другой край.

– Помнишь, как мы съехались с тобой? У тебя тут вечно друзья тусовались, студенческая веселая жизнь. А потом раз – и мы старые женатики, что гостей приглашают по поводам и чаще на чай.

– А ты хотела в приставку рубиться с пацанами?

– Я просто подумала, не слишком ли рано я стала хозяйкой дома и той, кто забирает твое веселье…

– Бельчонок. – Мишка нащупал свободной рукой ладонь Белки, но та юрко убрала ее. – Я же сам этого хотел.

– Ты уверен? Мне казалось, что на нас просто родители давили – что твои, что мои. Мол, хватит уже провожать друг друга и стоять часами у подъездов.

– Ну мама у меня такая, ты знаешь: раз спите вместе, то и жить нужно в одной квартире. Но я никогда не был маменькиным сынком.

– А мои меня замуж чуть ли не после школы хотели выдать. – Белка отставила бокал и прижала руки к груди, пародируя маму: – Мишенька – отличный парень! Изабелла, вы просто обязаны пожениться! Такой перспективный, галантный, из хорошей семьи!

– Так тебя мама заставила со мной быть?

– Ну вот теперь ты знаешь правду… – Белка театрально опустила голову, доигрывая шутку до конца.

– Хорошо, что из всех детей именно тебя твоя мама решила отдать за такого перспективного жениха, как я! А то мог бы сейчас планировать свадьбу с Элей…

– Или с Тёмычем, – расхохоталась Белка. – Да уж, тебе крупно повезло, Молотов!

– Ты нарочно меня по имени не зовешь? Это прерогатива всех жен – звать своих мужей исключительно по фамилии?

– Ты мне не муж, – пробормотала Белка.

– У меня складывается ощущение, что ты вообще не хочешь, чтобы я им стал, ну правда.

У рта Мишки тут же очертились печальные складки, обозначая, что шутки закончились. Видимо, не одну ее терзали странные раздумья. Немудрено, что Мишка о чем-то догадался: ее внезапные срывы, пропадания и неоднозначные фразы не могли пройти бесследно.

– Миш…

– О, вот и имя мое вспомнила! – Смешок вышел слишком напряженным. – Бельчонок, давай ты уже объяснишь, что происходит. Про невест и нервы я наслушался, спасибо! Но это не похоже на «просто волнение».

– Ты прав.

Ее голос звучал спокойно. Больше нечего было бояться, не о чем думать. Все свершалось здесь и сейчас, и только ее желания имели вес. Иначе рано или поздно она начнет винить и себя, и Мишку за то, что поставила кого-то выше своей жизни.

– Ты передумала устраивать свадьбу? Давай распишемся втихаря, уедем отдыхать вдвоем – к черту все и всех! – Мишка снова попытался приблизиться к Белке, но она соскочила с подоконника и отошла вглубь комнаты.

Вот теперь как раз мебели жутко не хватало – найти опору вовне, зацепиться за что-нибудь взглядом. С другой стороны – так нечего было ломать и крушить, а исход сегодняшнего разговора не мог предсказать никто.

– А что, если… дело не в свадьбе? Может, нам вообще не нужно жениться?

– Ты хочешь как раньше? Просто жить вместе? Давай так, ладно…

– Я не уверена, что хочу быть с тобой, Миш. В любом из вариантов.

Несколько рваных коротких смешков вырвалось из груди Мишки – он прикрыл рот рукой и внимательно осматривал пол, словно искал какой-то маленький винтик: вот найдет его, вкрутит в сломанную Белочку, и все снова пойдет по привычным рельсам. Только у этой музыкальной шкатулки полностью сменился репертуар – Белка больше не вертится вокруг себя со счастливым видом.

– Я… – голос сорвался. Мишка, не оглядываясь, на ощупь нашел бокал с лимонадом и залпом осушил его. – Я не понимаю.

– Миш, мне кажется, нам надо расстаться. Совсем расстаться.

– Бельчонок, ты чего? Мы же… мы же любим друг друга, мы столько лет вместе и… все же хорошо было! Ты просто запуталась, устала…

– Я влюбилась в другого.

Эхо пустой квартиры множило брошенную наотмашь фразу, увеличивая Белкину вину. Миша вновь уставился в пол, только теперь будто окаменел – Белка боролась с желанием одернуть его, проверить, бьется ли на шее пульс. Чтобы как-то разрушить сдавливающую тишину, оправдаться самой и оправдать Мишу в его собственных глазах – Белка очень не хотела, чтобы он думал, что что-то недодал ей, – она заговорила, сопровождая свою исповедь нервными шагами по комнате:

– Я не искала ничего на стороне, ты не подумай. Я все еще люблю тебя, я готовилась к свадьбе и думала, что живу идеальную жизнь… а потом это случилось само собой…

– Это случилось? Ты спала с ним? – Мишка выдавливал из себя слова через силу, отчего они ощущались тяжелыми и обвиняющими. – И как давно у тебя любовник, а, невеста?

– Я не спала ни с кем, кроме тебя. Вообще в своей жизни. – Глаза щипало от крошек туши – Белка терла лицо без разбора, забыв про макияж и невозможность содрать с себя эту кожу. – Он мне не любовник вовсе.

– Тогда я ничего не понимаю!

– Мы с ним просто разговаривали… и я влюбилась. Однажды мы поцеловались – на этом все.

Вспоминать Змея было и приятно, и болезненно одновременно. Когда облачаешь целую историю в пару предложений из фактов и событий, она кажется незначительной и безликой. Но для Белки это – целая жизнь, яркая, важная, прекрасная. Вот только сейчас точно был неподходящий момент, чтобы делиться.

Мишка сжимал руками подоконник, нарочно не глядя в сторону Белки. Она могла лишь догадываться, какие мысли занимали его голову, какая внутренняя борьба сейчас шла внутри ее уже-почти-бывшего-жениха. Складки у рта очертились сильнее, плечи ссутулились, а грудная клетка едва заметно поднималась от вдохов и выдохов. Белка знала, что каждый мускул его тела сейчас напряжен настолько, что дотронься – Мишка зазвенел бы как хрусталь.

– Кто он? – Короткий вопрос покатился по полу прямо к ногам Белки.

– Неважно.

– Кто! Он!

– Зачем?

– Я хочу знать, к кому ты уходишь от меня.

– Ни к кому. – Белка безбожно комкала подол сарафана. – Я не ухожу ни в какие новые отношения. Не начинаю новый роман. Я просто хочу закончить нашу с тобой историю.

– Ты думаешь, я во все это поверю? Ты просто решила остаться одна, порвав все отношения сразу?! Звучит глупо.

Взгляд Мишки – иной, непохожий на ласковые, нежные, страстные взгляды их общей жизни – наконец сфокусировался на Белке. Она не ждала понимания, но скандала не хотела. А он назревал – это читалось по дрожащему подбородку Мишки, по его резким вопросам и переходящему на крик голосу.

– Миш, я правда ни к кому не ухожу. И, наверное, я могла бы промолчать и жить как раньше, но я не могу. Вся эта свадьба кажется неправильной, ошибкой для нас двоих.

– Ты уже и за меня решила! – Вот теперь он кричал. Подскочил на ноги, но пока не сделал и шага в сторону Белки. – Для меня наша свадьба не ошибка! Я люблю тебя, я хотел семью с тобой! А ты все вот так взяла и решила за двоих! Может, я не хочу расставаться и смогу простить тебя…

– Но я хочу, Миш. Теперь ты решаешь за двоих. Что сможешь простить, что мы дальше будем вместе. Но я не хочу снисхождения. Раз в моей жизни появилась другая любовь, возможно, из наших отношений я просто выросла…

– А, так я недостаточно хорош для тебя, выходит?! Не дотягиваю до твоих высот? Ты изменяла мне, а не дорос до тебя в итоге я? Прекрасно!

Белка устало прикрыла глаза. Хотелось, конечно, простого разговора по душам, без криков и обвинений. Вспомнить хорошее, обняться, пожелать друг другу счастья и поблагодарить, что такой огромный отрезок жизненного пути они прошли держась за руки. Но так бывает разве что в фильмах да в отношениях, которые либо еще не затянули с головой, либо изжили себя со всех сторон. Разрывать по живому – это всегда некрасиво и больно, теперь Белка и этот опыт запишет себе в жизненное резюме.

– Я не это сказала, – она старалась проговаривать каждое слово спокойно и четко, словно через болото по редким кочкам пробиралась к финалу. – Никогда не ранжировала людей и не собираюсь. Просто мы вместе с тех пор, как отношения были походами на дискотеку и поцелуями за углом школы. Мы изменились, оба, и, возможно, по-разному изменились. Мы можем все так же любить друг друга, но уже не совпадать так хорошо, как было в школе. Это нормально.

– Да что нормально, Белка, ЧТО?!

Мишка оказался рядом в два больших шага. Схватил ее за плечи, встряхнул хрупкое тело, а потом отчаянно прижался губами к ее губам. Белка не знала, как унять его истерику. И это, возможно, тоже был маленький звоночек – они потеряли друг друга из вида, привыкли, как к приятной фоновой музыке, забывая отмечать удачные музыкальные ходы и реальные новые грани друг в друге.

– Мне больно, – тихо проговорила Белка, едва Мишка оборвал поцелуй. Он растерянно посмотрел на свои руки, словно только сейчас заметил, как сжимает ее тонкие предплечья своими пальцами. Он медленно отпустил Белку и отступил на полшага. Солнце цеплялось за волосы Мишки, и он весь светился мягким теплом. Если застыть в мгновении, отбросить шум и тревожность, можно было заметить, как тонет в закатном свете квартира, как уютно и немного сказочно она выглядит. Мир вокруг был непоколебимо красив – и диссонировал с тем, что происходило в этой почти пустой комнате.

– Я не хочу тебя терять, Бельчонок. – Слова Мишки звучали обезоруживающе честно, отчего хотелось его обнять и откатить весь этот разговор назад. – И я не знаю, как реагировать на твои чувства к другому… Чем он лучше?

– Мишка, ты снова об этом… Не бывает лучше или хуже, я не сравниваю вас, выбирая более подходящий экземпляр! Я же не на рынке! Просто для меня эта влюбленность – самая ужасная измена, которую я могла совершить. Мне стыдно, мне больно, и я не хотела вот так… Но раз это случилось, значит, наши отношения уже не так крепки. Я смогла врать, смогла думать о другом мужчине, смогла сомневаться в наших чувствах – а это конец! У меня не получится жить словно ничего не было! Даже если ты меня простишь, я буду помнить – я, понимаешь? И тянуть тебя в семью, где изначально есть сомнения, я не хочу.

– Мы можем начать сначала…

– Боюсь, мы слишком далеко зашли, чтобы начинать сначала, Миш. Но лучше так, сейчас, чем лет через десять с детьми наперевес разбегаться с криками, измученным друг другом и неудавшейся семейной жизнью. Так просто бывает – не сложилось.

– У тебя не сложилось. У меня все складывалось до сегодняшнего дня.

Мишка растерянно стоял посреди комнаты. Белка знала: его пытливый ум пытается найти лазейки, остановить их медленное погружение на дно, вернуть все в привычное русло. Она же болела – вроде как душой, но ощущала боль в теле. Мышцы сводило, тело ломило, как при гадкой небольшой температуре, которую и сбивать еще рано, и терпеть уже невмоготу.

– Ты бы хотел, чтобы я не рассказывала тебе ничего?

– Да! – Ответ Мишки прозвучал необдуманно быстро.

– Чтобы я говорила, что люблю тебя, а сама вспоминала другого человека? Чтобы надевала на палец кольцо, размышляя, а что, если бы это был он? Чтобы ждала, что он появится на нашей свадьбе и уведет меня с собой…

– Хватит! – Мишка закрыл руками уши, не желая больше слушать. Белка и сама была рада прекратить, но по-другому донести катастрофичность их ситуации не выходило. – У тебя еще хватает совести…

– Миш, я перечисляю то, что ты хочешь вернуть. А потом ты начнешь подозревать меня: не появился ли снова кто-то? А может, я тайно встречаюсь с тем самым? А я буду думать, что раз я смогла влюбиться в другого, когда так свято верила в нашу любовь, то и ты можешь однажды встретить новую девушку. – Белка медленно приближалась к Мишке, аккуратно скользя по полу. – Мы будем ревновать, не доверять, злиться и отдаляться… Мы не сможем забыть этот разговор, Миш. Давай не будем превращать нашу жизнь в отвратительное подобие семьи. Мы оба заслуживаем лучшего.

Белка заметила, как дернулись губы Мишки – он явно едва удержал колкие слова о том, чего она на самом деле теперь заслуживала. Но нарисованные ею картины возымели действие: Мишка закрыл глаза, чуть ссутулился, опустил плечи и наконец позволил Белке себя обнять.

– Прости меня, Миш. Я не нарочно, я не хотела. Ты один из самых дорогих людей для меня – поэтому я и не могу тебе врать. Прости меня, прости, прости…

Белка плакала, уткнувшись в тонкий серый свитшот, на котором из треугольников складывались медведи. Она знала, что запомнит это расставание именно такими мелочами: рисунком, вкусом «Снежка», кинематографическим светом заката в волосах Мишки, вышитыми цветами на подоле сарафана и тянущим где-то в животе ощущением неумолимо приближающегося финал.

– Я бы столько отдал, чтобы ничего этого не было. – Мишка привычно поцеловал ее в макушку, и Белке захотелось разреветься с новой силой.

Уйти казалось правильным решением, но уходила она от человека, с которым разделила так много чувств, событий и планов, без которого не представляла свою жизнь. Он давно стал частью ее самой, а теперь впереди маячили лишь фантомные любовь и близость. Белка теряла не только любовь всей своей сознательной жизни. Она теряла хорошего друга, вторую семью и понятные планы на будущее.

– Я тоже – даже если ты мне сейчас не поверишь. Я бы очень хотела, чтобы ты так и оставался единственным мужчиной всей моей жизни. Прости…

Белка срывалась на рыдания еще несколько раз. Они допили лимонад, сидя прямо на полу, обсудили примерно, как и когда скажут родителям – решили не затягивать. Белка обещала попросить Гатку заняться отменой всех свадебных приготовлений, а с вещами из квартиры они договорились разобраться позже. Никто из них пока не представлял холостую жизнь, что ждала за дверью теперь-уже-не-общей-квартиры, но зато память услужливо подбрасывала теплые, смешные и милые моменты из прошлого.

– Помнишь, как ты притащил мне огромные алые розы, которые, казалось, были больше, чем я?

– Так я узнал, что ты не любишь такие цветы. Дороговатый опыт: и для кошелька бывшего школьника, и для менталки – стараниями Эли.

– Но зато запомнил на всю жизнь. – Белка чуть сползла по стене, опираясь на нее лопатками. Мишка сидел вполоборота, прислонившись плечом к панели, скрывавшей радиатор. – Так же, как и я – что у тебя аллергия на фруктовые ароматы духов.

– Ой как ты их любила тогда!

Они вспоминали то время, когда им было по семнадцать. Когда невозможно было оторвать взгляд друг от друга, даже если они сидели в противоположных концах буфета в разных школьных компаниях, которые пересекались разве что невзаимными влюбленностями. Это было забавно – бегать на свидания тайком, а в школе делать вид, что просто знакомы. Белка смущалась первых робких отношений, да еще и с парнем из параллели – это же все вокруг будут подкалывать, насмехаться, а кто-то – завидовать, Мишка ведь был ой как популярен в школе. Но долго, конечно, скрывать не вышло. Их поставили в пару танцевать прощальный вальс – весь одиннадцатый класс пришлось ходить на репетиции в перерывах между подготовкой к ЦТ и бесконечными художественными курсами. Это особая магия – касаться друг друга, смотреть в глаза, кружиться по сцене актового зала, словно в целом мире – не то что в школе – нет никого. Белка только позже осознала, что не выдать себя невозможно – между ними разве что искры не летали, настолько трепетал воздух. Ну а целоваться за кулисами и вовсе опрометчиво – кто-то да заметит. В случае Белки с Мишкой – заметили все. А дальше уже и за руку ходить на переменках можно было, и чмокать друг друга в щеку на бегу между классами, и танцевать все медляки на новогодней дискотеке в полутьме зала.

Отчаянно хотелось вернуться в то время. Стать рисковее и смелее, не отыгрывать роли и… Белка не знала, были бы они тогда вместе? А может, все сложилось бы иначе: ни сомнений, ни внезапных влюбленностей. Оказалось, построить счастье вместе не выходит, если сам по себе ты несчастлив.

– А ты так стойко терпел: глаза красные, нос то и дело чешешь, но меня от себя не отпускаешь! – Тихий смех Белки отражался от стен. – А ведь мог сразу сказать – по-честному.

– Видимо, из нас двоих за честность отвечаешь ты.

Очарование ностальгии тут же сменилось тяжестью момента – словно в плейлисте переключили композицию. Белка бездумно вертела на пальце кольцо, пока не осознала: его нужно отдать. Она больше не невеста, значит, и прав на этот символ больше никаких не имела.

– Не думала, что когда-то скажу это, но… возвращаю.

Белка потянула кольцо, но оно зацепилось за костяшку, отказываясь сниматься.

– Пальцы отекли, сейчас. – Суетливые движения и нервный смешок.

– Может, это знак, что оно должно остаться у тебя? – Мишка весь состоял из надежды. Так дети вымаливают лишний час без сна или желанный подарок под елку.

– Миш… – Кольцо наконец поддалось, и Белка протянула его бывшему жениху. Теперь уже точно бывшему. – Знаешь, Тёмыч мне недавно сказал, что лучший подарок, который ты можешь сделать себе при расставании, – сжечь все пути назад.

– Опыта у него явно побольше, чем у нас с тобой.

– Вместе взятых! – Шутки выходили колкими, но они были в разы лучше, чем ругань и слезы. – Ты бы с ним поговорил, кстати: думаю, он будет не против поделиться опытом.

Мишка скептически посмотрел на Белку, отодвигая момент, когда кольцо вновь окажется у него.

– Я имела в виду, что он напьется вместе с тобой и наговорит кучу философских речей – классический метод имени Тёмыча при расставаниях. И не будет задавать вопросов, мотивировать бороться и все такое – потому что он мой брат.

– Ты отправляешь меня к Тёмычу, потому что боишься, что мой брат будет гнать на тебя? Он тебя любит, ну правда.

– И я его люблю – он дурак немного, но это потому, что молодой совсем! – Белка уже свыклась с тем, что у нее сестра и два брата – семья давно стала одной и общей, – а теперь нужно заново делить на «своих» и «чужих». – Я думаю, нам обоим придется несладко. И возможность отгоревать без подробностей и объяснений – считай, клад.

– Тёмыч все знает? – догадался Мишка. Была ли горечь в его тоне, Белка не разобрала, поэтому просто молча закивала. – И Эля, я так понимаю, тоже.

– Мне нужно было кому-то рассказать… – Улыбки снова сменились слезами. Белке казалось, это прощание длится вечность, так много раз эмоции захватывали ее целиком. – Я до последнего не знала, как скажу тебе и что решу. Но тут поняла, что разойтись – лучшее решение.

Мишка коснулся ее раскрытой ладони и забрал кольцо. Дежавю окатило Белку ледяной волной вины: вот так полгода назад стоял Тёмыч, а внутри нее самой тогда закипала ненависть к той, что так некрасиво разбила сердце ее брату.

– Ты ненавидишь меня? – спросила и замерла. Белка могла сколько угодно корить себя, уверять, что так лучше, и снова ударяться в вину, но услышать «да» на этот вопрос не было никаких сил. От любви до ненависти не один шаг – там целая дорога выборов, и Мишка, возможно, прошел ее всю.

– Хотел бы, – честно ответил он, отрывая взгляд от серебряного кругляшка в руке. – Но пока не получается. Злюсь? Да. На тебя злюсь, на себя…

– Ты не виноват!

– Бельчонок, это двусторонняя история. Тут виноваты все и не виноват никто. Но пока я, если честно, не осознал это, – он неуклюже, словно мышцы окаменели, показал на квартиру, Белку и завершил своеобразный круг отчаяния собой. – Вот вроде мы обсудили вопросы, составили план действий, свадьбу отменили – хотя бы между собой… А я словно кино какое-то смотрю: сейчас оно закончится, я наберу тебя, и мы будем обсуждать списки гостей и мебель сюда.

– Я понимаю. Сама никак не могу принять и поверить в происходящее.

За окном неумолимо темнело. В комнату едва пробирались отблески уличных фонарей, а Белка с Мишкой так и сидели на полу напротив друг друга. Сил, чтобы встать и выйти из общей квартиры-читай-жизни, не находилось ни у одного из них. Возможно, расставаться с ненавистью в глазах и отвращением за пазухой куда проще, но оставлять после себя честность и теплоту – куда важнее. Белка разглядела в небе тонкий растущий месяц – лунный цикл заходил на новый круг. Как и они. Только финал у месяца всегда определен, а у них впереди – открытый космос неизвестного будущего.

– Я вызову тебе такси, – Мишка первым подал голос. Он дотянулся до телефона, оставленного на подоконнике, и сморщился, едва экран вспыхнул ярким светом прощания. – И, видимо, напишу твоему брату.

– Ключи от квартиры…

– Разберемся с ними потом, ладно? Мне бы кольцо унести, ну правда.

– Миш, ты… – Белка подбирала правильную формулировку, но словаря для таких ситуаций пока никто не написал. – Ты имеешь полное право рассказать своим, что произошло. Не нужно жалеть меня и говорить, что это наше решение.

– Позволь мне немного побыть эгоистом и не углубляться в подробности. Одно дело – разойтись, потому что все закончилось, Бельчонок, и совсем другое, когда твоя невеста перед свадьбой полюбила кого-то еще. Пусть это останется между нами… ну и твоими. Кстати, Гатка знает?

– Я еще ничего ей не говорила.

– Тут решай сама – не думаю, что она или Тёмыч с Элей станут кому-то рассказывать нюансы. Раз ты не уходишь к нему, то пусть остальные думают, что мы проснулись однажды и поняли, что лучше нам по отдельности. Боже, даже не верится, что я это говорю!

Секундный порыв – и Белка уже стояла на коленях, обнимая Мишку за плечи. Она редко видела его слезы, так что впервые почувствовала отрезвляющую боль. Пусть они и смогли достойно разойтись, но раны залечивать каждому придется еще долго.

– Наверное, я буду трусом, если скрою правду…

– Ты имеешь право рассказывать то, что считаешь нужным. Я поставила тебя перед фактом и сделала очень больно. – Белка гладила Мишку по голове и тихо всхлипывала. – Ты совсем не трус, Миш. Ты замечательный человек.

Телефон вздрогнул оповещением о приехавшем такси. От неожиданности они отпрянули друг от друга. Белка сжала ледяные пальцы Мишки, прошептала последнее «прости» и поспешно поднялась на ноги.

Уходить из места, что стало тебе домом, страшно. Воздух казался вязким – он словно пытался остановить ее, задержать на лишние пару мгновений, мол, опомнись, останься, но Белка упрямо вырывалась из плена привычного самообмана.

Слишком много сложных решений. Слишком много расставаний за одно едва начавшееся лето. Слишком все это было отвратительно, как самая страшная турбулентность. Оставалось верить, что она выправит курс, долетит до точки покоя и приземлится там, где все ее роли, имена и жизни сойдутся в единую цельную точку – настоящей и счастливой Белки.

* * *

Количество выплаканных слез превысило все допустимые нормы – Белке казалось, что у нее тотальное обезвоживание от рыданий. Договориться о том, как они с Мишкой будут действовать дальше, оказалось гораздо легче, чем воплотить это в жизнь. Белка отправила Гатке сообщение, чтобы та прекратила подготовку к свадьбе, но в подробности не вдавалась. Разговор с подругой значился последним в списке срочных дел – во главе стояли родители. И если ее мама и папа уже полгода как были в командировке с редкими вкраплениями приездов домой, то вот с Мишкиной семьей следовало встретиться лицом к лицу.

Молотовы относились к ней как к своей чуть ли не с первого дня. Что бабушка, что мама Мишки так и норовили ее накормить, покупали подарки и вставали на ее сторону, когда случались ссоры и недопонимания. Так вышло и сейчас.

– Что этот паразит натворил? – Бабушка у Мишки была бойкая и немного суетливая для своих лет. – Мишуня, я тебя…

– Он не виноват, бабушка, честное слово! Это скорее…

– Поспешили мы, ба, ну правда. Так случается иногда.

Белка, оборванная на полуфразе, покосилась на Мишку. Он так и не дал ей признаться, оставил ее в глазах своей семьи чистой и любимой. Наверное, честнее было бы рассказать все как есть, но она обещала Мишке этот выбор, раз уж по жизни выбора не оставила.

– А может, еще передумаете? – Темные глаза мамы Иры заполнялись слезами – они копились в уголках, а затем сбегали по мягким щекам и тонули в складках у губ. Белка запоздало отметила, что рядом с ее мужчинами всегда есть какая-то потрясающая Ирина. Вот только ни Мишка, ни Змей не принадлежали ей на самом деле.

– А надо, мам? Ну поженимся, поживем пару лет и собачиться начнем – раз уж поняли, что не выйдет ничего.

Мишка держался спокойно и немного смиренно. Брал на себя весь огонь возмущений и просьб, выгораживал Белку. Она, наверное, не заслужила после истории со Змеем такой поддержки, но, видимо, один поворот не туда не перекрывал восьми лет прекрасных отношений в глазах Мишки.

– Не могу я на тебя злиться, Бельчонок. Очень хочу. И кричать хочу, и обвинять хочу, и уговорить тебя выйти за меня тоже хочу, ну правда. А потом смотрю и вижу девочку из параллельного класса, в которую я влюбился до цветных кругов перед глазами. – Они заваривали успокаивающий чай на кухне, пока младший брат Мишки потрошил аптечку в поисках валидола обеим женщинам семьи Молотова. – Я… не могу понять, как ты так легко влюбилась в кого-то другого… Блин, ревную и даже не знаю к кому! Но ты опять все как-то так правильно сделала, расставила, честно выложила передо мной… Как тебе всегда это удавалось, Бельчонок?

– Синдром хорошей девочки, которая из кожи вон вылезет, но сделает все правильно, чтобы любили, хвалили и гордились.

Чай кружился в заварнике, прямо как они с Мишкой на последнем звонке в том самом судьбоносном вальсе. Белке впервые в жизни было неуютно на кухне Молотовых. Даже когда мама Ира рассказывала о том, как умер папа Мишки (тромб – и в одно мгновение они остались без опоры и главного мужчины в семье), когда бабушка вспоминала тяжелые времена, когда Тоха попал в аварию на первой своей машине-развалюхе, даже тогда дыхание не сбивалось так хаотично, а руки не просыпали сахар в нервной тряске. Сейчас же Белочка была самозванкой, ненастоящей частью семьи, хотя и прожила с Молотовыми восемь лет.

– Да уж… Я никогда не хотел, чтобы ты из кожи вон лезла. – Мишка весь вечер смотрел мимо – поверх ее головы, чуть в сторону от плеча, на свои руки, но только не в лицо.

– Я знаю. Но так уж сложилось исторически, а мы с тобой в истории не сильны – вписались и привыкли. Тут нет твоей вины, Миш, да и я была юной и глупой. А еще нерушимый авторитет мамы и пример моих родителей перед глазами. Так и жили – хорошо жили, ты не думай. Я была очень счастлива с тобой. Просто больше этой девочкой не могу быть – вот тут уже бесконечное чувство своей недостаточности, – Белка приставила руку к горлу.

– Ого тебя прорвало! – Мишка впервые сфокусировал взгляд на бывшей невесте. – Так дело не только в…

– Не только, – Белка не стала дожидаться, пока Мишка подберет приемлемое слово, – но оно все связано и выходит одно из другого. У меня такая каша в голове, ты бы знал! Я поняла, как больше не могу, призналась во всех грехах, отрезала прошлое – даже хорошее, – а как дальше со всем этим жить, не придумала.

– Так, может, каша доварится и мы вместе ее съедим?

– А если она доварится и я снова пойму, что хочу есть ее одна? Только черт его знает, сколько она будет вариться… И насколько там сложный рецепт – тоже непонятно.

– Не иметь возможности вернуться, да? – Мишка обреченно припомнил их разговор в пустой квартире.

– Мишка, не надо, ладно?

– Прости. – Он по привычке притянул Белку к себе и поцеловал в макушку. – Просто как-то невыносимо и видеть тебя, и быть без тебя тоже.

Они пили чай и отвечали на вопросы весь вечер. А как отменят это, а что дальше, а что же сказать родственникам, а может, все-таки просто перенести… Белка и Мишка привычной командой уверенно гнули свою линию и выстраивали план дальнейших действий с родственниками и друзьями Молотовых. Тоха, промолчавший большую часть времени, в конце концов выдал свой внезапный братский вердикт:

– Круто, что вы не женитесь!

Тишина, наполненная недоумением, на мгновение охватила всю комнату и дрогнула лишь от внезапного подзатыльника от бабушки.

– Ба, ну больно же!

– А ты языком меньше мели! – Бабушка тут же улыбнулась Белке, мол, не слушай этого дурака.

– Да я сразу говорил Михе, что рано еще жениться! Лет пять спокойно можно еще в холостяках походить, а то началось бы – дети, кредиты и все такое! – Тоху аж передернуло от красочных фантазий в голове. – Белыч, ничего личного, ты – кайф! Но я просто по-братски за Миху переживаю.

– Без проблем.

Белку всегда поражала разница между братьями. Спокойный, собранный, галантный Мишка и… Тоха. Тут по варианту имени понятно, что его обладатель – отвязный и четкий, со своими представлениями о мире.

– Вот бестолочь-то, – вздохнула мама Ира. – Тебе просто такой девушки, как Белочка, в жизни не видать.

– Ну, Михе теперь тоже. – Тоха прикрыл рот рукой, словно пытался засунуть обратно фразу, что выскользнула из него быстрее, чем он подумал.

Первой засмеялась Белка. За ней цепной реакцией посыпались остальные, хотя бабушка то и дело норовила отвесить нерадивому внуку еще парочку подзатыльников. Накопленное напряжение выливалось нервным смехом – тем самым, который до слез. Правда, слезы все же были горючими – каждый в этом доме горевал о своем несбывшемся счастье. Кроме Тохи, разве что. Он, как заметила Белка, смеялся как раз счастливо.

– Ты нас не оставляй только, внученька. Вы там можете собачиться и даже в одном поле не сядете…

– Мама!

– Я женщина старая – говорю как знаю. Ты к нам приходи все равно, внученька. Ты – наша, даже если не Мишунина.

Бабушка целовала сухими губами мокрые Белкины щеки, мама Ира обнимала так, что хотелось утонуть в теплоте и остаться среди этих людей насовсем. Даже Тоха – и тот потрепал Белку по волосам, словно это она – младшая, но все равно – родная. Вернется ли она в этот дом? Хватит ли ей смелости, или совесть сожрет ее на подступах к подъезду? Белка не знала ответов, но явственно ощущала, как теряет часть своей семьи – радушную и принимающую. Особенно на фоне собственных родителей.

К звонку Стрельцовым-старшим они с Мишкой готовились основательно. Советовались с Элей и Тёмычем, составляли план ответов на вопросы – максимально детальных и аргументированных. Белка боялась – возможно, даже больше, чем перед разговором с Мишкой. Мама умела затянуть петлю на шее одним взглядом, выпотрошить все секреты не доверием, но хитростью и авторитетом. Идеальная с виду, она своим примером прививала Белке комплекс недостаточности: недостаточно женственная, недостаточно покладистая, недостаточно успешная, недостаточно сильная… Напрямую ей ничего такого не говорили – Эля забрала все упреки и открытые конфликты себе. Но через придирки к сестре и мама, и отец словно показывали Белке: вот такой тебе быть нельзя! Никакой, кстати, тоже нельзя. В семье Стрельцовых словно существовал условный кодекс, по которому оценивали детей, и Белка, видя косяки старших и отношение к ним родителей, бесконечно старалась соответствовать всем пунктам, хотя даже не знала их содержания.

Звонили, конечно, по видео. Такие вещи лучше говорить лично, но родители, к счастью, все еще не вернулись в Минск. Мишка даже рубашку надел, чем немного повеселил Белку. Раньше ей казалось, что он больше похож на ее родителей, чем на своих. Но когда она сама перестала воспринимать все через призму навешанных ролей, мир – и в том числе Мишка – оказались немного другими. Разговор вышел недолгим: отец ответил, что они вернутся к этой теме по приезде, а мама заключила, что они поспешили с решением, и потребовала ничего не отменять до их возвращения.

– Мы уже запустили процесс, – ровным голосом произнесла Белка, до боли сжимая пальцы под столом.

– Вы, молодые, слишком быстро меняете решения. Сейчас мы тут закончим дела, вернемся и… – Мама даже не пыталась сделать вид, что она слушает и понимает их.

– Это наша свадьба и наше решение расстаться. Ни ты, ни папа не вправе вмешиваться в наши отношения.

Мама резко поджала губы и даже сквозь экран ноутбука едва не испепелила Белку взглядом.

– Мне жаль, Михаил. До встречи.

Мама завершила звонок, и никто не успел больше ничего сказать.

– Ну что, вышло проще, чем мы ожидали, – выдохнул Мишка, но Белка отрицательно замотала головой. Она молча подняла кулак и стала отсчитывать секунды до неизбежного. На пятом пальце зазвонил телефон.

– Да, мам, – на выдохе произнесла Белка – кажется, она все это время не дышала вовсе, – и грустно улыбнулась Мишке. Тот понимающе сжал ее руку и вышел в другую комнату.

– Изабелла, что произошло?

Голос мамы звенел от беспокойства. Но это было не беспокойство за дочь. Нет, скорее раздражение от рухнувшей идеальной картинки, что давно была выстроена в голове у мамы.

– Ничего. Мы поняли, что давно уже переросли наши отношения, а друг за друга держались по привычке. Свадьба стала бы огромной ошибкой.

– Огромная ошибка – упустить такого парня, как Михаил. За таких зубами держатся, как ты не понимаешь?

– Я, пожалуй, не хочу ни за кого держаться зубами. – На столе уже собиралась горка мелких кусочков салфетки. – Предпочитаю быть счастливой.

– Ваше поколение хочет всего и сразу, да еще чтобы легко и радостно! Думаешь, у нас с папой не было ссор?

– Мам, мы не ссорились, мы сделали так, как нам будет лучше. Вместе мы точно стали бы несчастны, а так найдем кого-то…

– Михаил – точно найдет! И очень быстро, дорогая, очень быстро! Он перспективный, надежный – с таким и достаток будет, и дети получат хорошую генетику.

– Ты как будто машину выбираешь, а не о человеке говоришь, мам!

– Потому что к выбору мужа нужно подходить с умом и практично, а не только в облаках летать! Михаила с руками оторвут, а ты вот, если так продолжишь, закончишь как сестра.

Последнее слово мама выплюнула, словно слишком кислую виноградину – аж челюсть свело от ее тона. Интересно, она уже знала о том, что Эля уезжает в Москву? А о том, что она пошла к психологу? Мама, конечно, достаточно умная и прогрессивная женщина, но обсуждение домашних проблем с чужим человеком для нее сродни предательству. Она как раз из тех, кто скорее обвинит психолога в том, что он настраивает ее дочь против семьи, чем признает, что, как и все родители, была не идеальна.

– А разве Эля как-то закончила? У нее же все хорошо.

– Вы просто не понимаете: еще год-два – и она никому не будет нужна. Хотя с ее характером уже можно забыть о замужестве.

Мамин вздох в трубке остановил Белку от опрометчивого замечания, что ее же характер папа терпит и ничего. Это могло оказаться той самой искрой на бензоколонке их разговора.

– Изабелла, послушай. Михаил – отличный вариант, с ним ты будешь в порядке. Не бывает идеальных отношений – мы не в фильме! Включи уже голову и не ищи сказку – молодость очень быстро пройдет, а ты останешься ни с чем. Для девушки важно выйти замуж, завести семью, детей родить. Подумай о будущем хоть немного.

– Я и думаю, мам.

– Не думаешь! Кому нужна будет сбежавшая невеста – это ж какой позор, клеймо! Свадьбу просто так не отменяют накануне – такие слухи поползут, что ты не отмоешься никогда! Как и вся наша семья.

– Мам, ты о репутации думаешь или обо мне? Для тебя самое страшное – слухи, а не то, что твоя дочь окажется в несчастливом браке.

– С Михаилом этот брак будет крепким и достойным. Мелочи можно и потерпеть – все терпят, Изабелла. А ты сейчас теряешь главную возможность своей жизни.

– Не знала, что выгодный в твоих глазах брак – это моя главная возможность. Не карьера, которую я сделала, не счастье, не человек, с которым мы будем любить друг друга, а циничный расчет и хорошая генетика.

Салфетница оказалась безжалостно распотрошенной – мелкие клочки мягкой бумаги липли к влажным пальцам. Белка зажмурилась и запрокинула голову назад – не хотелось плакать, пока мама могла услышать ее слезы.

– Не удивлюсь, если это Элеонора напела тебе про счастье свободной жизни. Свою пустила под откос, теперь еще и тебя за собой тянет. Одумайся, извинись перед Михаилом и угомони свой детский максимализм.

– Да при чем тут Эля, мам?! Я не хочу замуж, я! – Голос все-таки дрогнул, предательски вскрывая Белкину слабость. Словно ей снова семь и она принесла домой недостаточно солнышек за домашнее задание. – Все, это не обсуждается. Вопрос решенный – свадьбы не будет. Мы расстались окончательно и бесповоротно.

– Скажи честно: это Михаил передумал?

Она не стала договаривать, но Белка явно слышала невысказанный упрек. Она снова оказалась недостаточной – теперь для Мишки, по мнению собственной мамы.

– Я влюбилась в другого. В женатого, мам. И отменила собственную свадьбу. Достаточно честно?

Правда хлынула из Белки отрезвляющей волной – она не собиралась выдавать свою тайну, не хотела разочаровывать маму еще больше, но молчать оказалось невыносимо. Не потому, что стыдно, а потому, что идти нужно до конца. И если уж снимать маску удобной хорошей девочки, то в первую очередь перед той, кто год за годом помогал эту маску пришивать к коже.

– Изабелла…

Одно слово. Ее собственное имя, которое звучало из уст мамы тысячи раз: нежно и строго, ласково и обвиняюще, вопросительно и со смехом. Но никогда до этого – так печально и растерянно.

– Пора признать, что я не идеальна. И то, что мне двадцать пять. И я сама принимаю решения и живу эту жизнь. Я еще не раз обращусь к тебе за советом – уверена в этом, мам, но сейчас тебе придется просто смириться с реальностью. Я не буду оправдываться. Извини, что все вот так. Спасибо за вашу помощь – мы все вернем с Мишкой, благо бо́льшую часть мы оплачивали сами. Пока, мам. Передай папе, чтобы не переживал – все в порядке, на самом деле.

Она положила трубку первой. Маме стоило переварить услышанное, а Белке – наконец разрыдаться. Она ощущала себя пустой: разговоры, признания, решения выматывали и душу вынимали живьем. И худшим соусом к блюду «Белочка рушит свою жизнь» шла неподъемная вина.

– Я тебе бумажные полотенца привезла: Мишка сказал, что ты все салфетки в радиусе километра истребишь. Прав оказался, чертяка!

– Гатка! – всхлипнула Белка, глядя на подругу, непонятно откуда взявшуюся посреди кухни родового гнезда. – Ты? Ту-тут? Как?

– Молотов твой позвонил. То есть уже не твой, сорри. Короче, сказал, что я тебе сейчас нужнее, впустил меня и уехал. У него там какие-то дела с твоим братом. Брат-то хоть твой еще, я ничего больше не пропустила?

Смех, пытающийся прорваться сквозь рыдания, превратился в икоту, отчего смеяться хотелось только больше. Гатка оставила на столе рулон бумажных полотенец, села рядом с Белкой и крепко ее обняла.

– Ты не волнуйся вообще ни о чем. Я с делами сама разберусь – вам потом отчет и деньги передам. Так себе мероприятие – свадьбу отменять, хватит с вас. А сейчас мы будем делать, что хочешь! Хочешь – поедем куда, хочешь тут останемся, киношку посмотрим! – зачастила Гатка, гладя Белку по спине. – Или на машине покатаемся, хочешь? А давай на Цнянку махнем, а? Хотя нет, ты, не дай бог, еще топиться полезешь, а я плавать не умею, не-не-не, нам такого не надо.

– Ты невыносима, – промычала Белка и услышала не свой голос, а почему-то – Змея. Это он называл ее невыносимой, это он смог вынести ее из пепелища несбывшихся надежд.

– Зато деятельна! Помнишь, мы гадали, кто замуж первой выйдет? Я должна первой, а кольца на моем пальце все еще нет. – Гатка покрутила сразу обеими руками перед лицом, явно чтобы не вспоминать, на какой именно это кольцо должно в итоге оказаться. – Нечего было лезть без очереди!

– Конечно, дело именно в этом! – Белка оторвала бумажное полотенце и приложила к глазам. – Может, к Эле поедем? Вещи поможем собрать?

– Только потому, что ты ревешь, Стрельцова, я на это соглашусь! А Эля-то сама не будет против? Мы с ней, как ты помнишь, те еще подруги.

– Потерпите ради меня вечерочек, ладно? – Гатка обреченно кивнула. – Я сейчас ей наберу и спрошу.

Эля внезапно согласилась. Только попросила привезти вина – а вот это уже в ее стиле. То ли вещей было слишком много, то ли упоминание разговора с мамой добавило баллов в шкалу жалости, но уже через час они сидели втроем среди груды коробок, разбросанных везде вещей и придумывали едкие, высвобождающие боль шутки.

Июнь расцветал неожиданными новыми оттенками и обещал непростое, но важное лето впереди.

И бояться посторонним

Казаться хуже, чем мы есть.

И, конечно, планы строить,

Но не сейчас и не здесь.

© Nizkiz – Спойлер

22

эля

Правильные выборы, хэппи-нью-бегиннинг и по ветру

Гирлянда, которой по контуру была опутана вся кухня, снова переключила режим. Эля откинулась немного назад и потянулась до сладкого хруста позвонков.

– Ох, Элеонора Александровна! – с улыбкой протянула Белка, слегка дурачась. – По тонкому льду ходишь.

– Это ее вечное кредо, мелочь, чего ты удивляешься!

– Хотели книгу – получите!

Они пили вино на кухне ее московской съемной квартиры и болтали обо всем. С отъезда Эли прошло полгода, за которые они с Тёмычем и Белкой не виделись. Год назад они так же сидели втроем, вот только в тот раз все было совсем по-другому. Тогда, в родовом гнезде, они все были слегка потерянны, Тёмыч так и вовсе мало походил на человека. Сейчас же Эля даже не пыталась сдержать улыбку, что сама собой расползалась по лицу от одного только присутствия младшеньких в ее квартире. И жизни.

– Мы еще и виноваты, Тёмыч, поглядите на нее!

– Подожди, сейчас все прочтут и Эля огребет по полной. – Брат хитро прищурился.

– Думаешь, прототипы по судам затаскают?

Эля не впервые задавалась этим вопросом. Когда переносишь в книгу жизнь, стоит быть готовой к тому, что прилетит. А если это не только твоя жизнь? Если ты тянешь на страницы своей истории других людей, их взгляды и ошибки, их желания и откровенные разговоры? Какова вероятность, что в итоге ты будешь праздновать выход книги в гордом одиночестве?

– Не затаскают – ты же все переписала! – По тону Тёмыча оставалось непонятно, сожалеет ли он о таком положении дел или все же радуется ему.

– Кстати, да. – Белка замялась, подбирая подходящие слова. Вот она – истинная атмосфера семейных посиделок Стрельцовых: подколки, лавирование и теплота, несмотря ни на что. – Спасибо тебе за это.

Белка как раз и стала главной причиной того, сколько вымышленного оказалось в книге. Все же ее история со Змеем – тайна випки в Гаткином ресторане. Там она и должна была остаться. Не хватало только книгой разрушить семью и повесить на Белку отвратительный ярлык разлучницы. Это еще Эля слова в своей голове подбирала – люди точно не стали бы заморачиваться в выражениях.

– Не то чтобы я сильно пеклась о других, но без спросу переносить всю подноготную на страницы – так себе идея. Да и грязного белья у нас – целая корзина. Не стоит давать повод кому не попадя в нем копаться.

– Пиши ты правду, мы бы стали в книге антагонистами.

– Не так сильно мы и косячили, Тёмыч, не надо. По крайней мере я!

Принцип «Ни о чем не жалеть» из жизни Эли никуда не делся. Многое могло меняться, но только не уверенность, что любой сделанный ею выбор был верным в моменте, даже если последствия оставляли желать лучшего.

– Но тебя не за это будут линчевать, а за открытый финал. Люди любят хэппи-энды.

– А я люблю умных людей, Тёмыч, которые понимают, что хэппи-энд – это не только «и жили они долго и счастливо». У всех историй разные исходные данные, так как же они могут сводиться к одинаковому финалу? То, что в одной истории – хэппи-энд, в другой – тяжелое начало. И наоборот!

– Эль, не заводись. – Белка подняла свой бокал, чтобы переключить внимание всех на то, что это – маленький импровизированный праздник. – Хотя, если бы ты написала правду, хэппи-энда там тоже не наблюдалось бы.

– Эй, малышня, я тут с кем беседы веду? Вы меня вообще слушаете? – Эля села ровно, словно собиралась читать лекцию. Волосы выбились из хвоста на макушке, вторя ее настроению. – Посмотрите, где мы в итоге оказались. Если брать вот этот вечер финалом истории, то он, может, и открытый, но точно счастливый для каждого из нас!

– Сообразили на троих на кухне съемной квартиры, – хохотнул Тёмыч. Свежая стрижка и аккуратная борода добавляли лоска в образ рубахи-парня, а игривый взгляд согревал чем-то знакомым и забытым за темный период жизни. – Ничего не имею против, но…

– Вечно эти «но»!

– Сейчас товарищ писатель и по совместительству старшая мудрая сестра разложит нам все по полочкам, Тём, погоди.

– Ну хоть понятно, что ты не приемная, – по-доброму подколола Эля. – Язвишь не хуже меня. Гены!

– Крокодилы? – уточнила Белка.

– А может, я все-таки поспешила с выводами…

Все трое рассмеялись, вернувшись к привычной манере общения. Пережитое сплотило их куда сильнее тех самых пресловутых генов – Эля никогда еще не ощущала такого единения, как в последний год. И не скучала она по младшим раньше с такой силой, как в этот отъезд. Слов, чтобы передать размах теплоты и счастья, что они привезли с собой из Минска, даже ее писательскому мозгу не хватало.

– Возвращаясь к теме разговора: мы в плюс вышли из собственных мясорубок – разве это не счастье? Белка, – сестра тут же выпрямила спину, как перед строгим учителем на экзамене, – замуж не вышла.

– Достижение, ничего не скажешь.

– Мелкая, Эля права. Твоя свобода – точно плюс. – Тёмыч накрыл ладонью тоненькую руку Белки.

– Я знаю, – выдохнула та и прикрыла глаза. Говорить о том, что произошло, а уж тем более о том, чего не случилось, пока было непросто.

– Ты чуть не совершила чудовищную ошибку, но не сделала ее. Порой победа – это вовремя отступить, Белочка, и не сломать себе жизнь.

– И не себе тоже, – со знанием дела добавил Тёмыч.

– Вы кругом правы. Я и сама собиралась утонуть в ненужном браке, и Мишку за собой тащила. Он хороший – мне, наверное, такой и не встретится больше…

– Может, такой и не нужен, а? – Эля придвинулась поближе к сестре.

– Не знаю пока. Я вообще могла столько всего наворотить! И замуж выйти, и Мишку к себе привязать, и семью… чужую разрушить.

Белка зажмурилась. Мысли о Змее нет-нет да и отзывались тянущим чувством внутри живота. Другим, конечно, стыдно, но себе она признавалась, что скучает. Таких нелепых и увлекательных диалогов больше ни с кем не случалось, да и трогательных чувств пока не встретилось.

– Его жена так ничего и не знает?

– Надеюсь, нет. По крайней мере она все еще тепло отзывается обо мне и моих работах, заказывает периодически что-то, но я максимально перевожу ее на Шацкую. Стыдно в глаза смотреть, если честно.

– Ты же не знала, да и не нарочно все это…

– Думаешь, Тёмыч, я сама себя так не оправдывала? Бывает, что заносит, я же человек…

– Сейчас ты очень мудрый человек, мелочь. И это тоже в плюс.

– Главное, что я вовремя соскочила с этого «заносит». Я ведь со Змеем так увлеклась, потому что только с ним ощущала себя Белкой. Не Изабеллой, которая боготворит маму и боится быть неидеальной в глазах вообще всех, не Изой, что шьет наряды и пробивает головой путь… А Белкой. Похожей на вас чем-то, порой инфантильной, порой умной – разной и живой.

– Ты и есть – самая настоящая Белка! Хвост вон сзади колышется! – Тёмыч легонько ударил пальцем по носу сестре, а Эля закивала в знак согласия с вышесказанным.

– Орешки есть? А если найду? – подыграла Белка, а затем резко стала серьезной. – Сложно все это. И одной внезапно остаться, и от запрещенной влюбленности отделаться, и себя слушать тоже сложно. Я пока стараюсь, но бывают вечера…

– Когда очень хочется отмотать назад и вернуться к Мише?

– Именно, Тёмыч. Или бросить все и оказаться в пятничный обед в випке. – Белка промокнула глаза салфеткой и смешно сморщила нос. – А говорить «нет» я так и не научилась на постоянке.

– Это долгий процесс, уж мне-то поверь!

– Тоже хочу в терапию пойти – коплю в себе это желание, чтобы решиться без всяких соскоков.

– Что бы ни говорили о правильности терапии, о том, что это модно сейчас и нормально, вскрывать себя консервным ножом на глазах другого человека все еще так себе по ощущениям. И стыдновато, что уж там греха таить.

– Эль, тебе – и стыдно? Ты точно к психотерапевту ходишь? – удивился Тёмыч.

– Тебе тоже не мешало бы. – Брат недовольно поджал губы в ответ на эту реплику. – А ты, Белка, умница. Все ты правильно сделала, если сама так чувствуешь. А придет время – и в терапию пойдешь, и отношения построишь. Себя только не переставай слушать. – Эля стерла большими пальцами слезы с лица сестры и улыбнулась. Много лет назад она утешала маленькую Белку, когда ту ругали, когда та падала с велосипеда, когда мальчик, что ей нравился, в ответ обзывался. Проблемы, конечно, изменились, но только не щемящая нежность и счастье, что вот такая чувствительная, любящая и восхитительная Белочка досталась ей в сестры. – Чем не хэппи-энд? Вполне себе. Я бы даже сказала хэппи-нью-бегиннинг!

– Ладно уж, – отмахнулась Белка. – А у вас что тогда?

– Ну, у Тёмыча…

– Тут кое-что произошло.

Вязкое дежавю замигало вспышками раздражающего режима гирлянды. Эля, не отводя взгляда от брата, дотянулась до блока питания и переключила, пока кто-нибудь, например она сама, не сорвался в истерику.

– Только не говори… – начала Белка.

– Что эта девица снова появилась в твоей жизни, – процедила Эля, подхватив витающую в воздухе риторику. После всего, что было с Тёмычем, не хотелось даже слышать о Варе. А руки так и чесались придушить брата: он ведь мог все отмотать назад, вернуться в то болото и радостно тонуть в трясине токсичных взаимоотношений.

– Вообще, да. – Тёмыч мгновенно поднял руки, объявляя полную капитуляцию, и хитро улыбнулся. – Но все не так, как вы успели себе представить.

– Все хуже, да?

– Нет, Эль. Все… как надо, наверное. Хороший такой финальный аккорд.

– Фух! – Элеонора залпом допила вино и протянула бокал Тёмычу, чтобы тот налил еще. – Не могу не отметить, как радует слово «финальный» в этой истории.

– Соглашусь, – аккуратно добавила Белка и тоже подставила свой опустевший бокал. – Ты же сам знаешь, что ничего хорошего у вас не вышло бы. Пора отпустить ее.

– Ну вот это я и сделал.

Тёмыч отставил вино, несколько раз машинально проверил экран телефона – не пришло ли чего, чтобы отвлечься, не рассказывать сестрам внезапный плот-твист его неудачной истории любви, но сам случай отступил в сторону, приглашая к разговору.

– Хотелось бы сказать, что я все пережил, но врать не хочется. Вам – уж тем более.

– Интересно, а мы вообще хоть что-то отпускаем окончательно?

– Поживем еще немного, Белочка, может, и узнаем. Но братец наш очень не любит отпускать – верно, Тёмыч?

Артемий Стрельцов – он же тот самый братец Тёмыч – славился разными вещами. Бесстрашием и неиссякаемым энтузиазмом, острым умом и отменным чувством юмора, нежеланием взрослеть и вписываться в рамки… А еще – неумением вовремя отступать. И если друзья не всегда это замечали или вовсе считали плюсом, то сестры знали изнанку такого упорства. Эля помнила, как в детстве Тёмыч отжимал у нее игрушки не силой, а именно упрямством и напористостью, как самые веселые и яркие ребята шли за ним, словно он на сказочной дудочке играл, как понравившаяся девочка обязательно соглашалась танцевать с Тёмычем медляки на школьной дискотеке. А сейчас чужая жена уходила из семьи в его постель – взрослые игры меняют слегка место действия. Вот только когда уходили от самого Тёмыча, он не умел отпускать – ни в детстве, ни сейчас.

– Я просто знаю, чего хочу, и упорно к этому иду. И пока вы не стали спорить: да, я не всегда учитываю, чего хотят другие. Спасибо, это я уже осознал.

Только для осознания понадобилось несколько разрушительных отношений и погружение на самое дно. Эля не стала говорить – все уже давно про себя всё знали, да и друг про друга тоже. Очередным едким комментарием не сделаешь лучше никому.

– Так что произошло-то? – Белка наконец отложила салфетки, перестав потрошить ни в чем не повинную бумагу.

– Мы с вами отличное приложение запустили, помните?

– Ты давай тему не меняй, – Эля пнула брата ногой под столом.

– Ау, ты чего дерешься? Это имеет прямое отношение к моей истории, между прочим, но если ты продолжишь меня лупить, то я ничего рассказывать не буду!

– Да угомонитесь вы! – Белка по привычке вступила в роль самой ответственной и адекватной в их семействе. – Я сейчас с ума сойду от любопытства. Приложение, Варя, ты… Как это вообще связано?

– Да ла-а-адно?! – ахнула Эля. Она сложила в голове все озвученные сестрой исходные и получила какую-никакую картину реальности Тёмыча.

– Вот так, – закивал он, подтверждая невысказанную теорию сестры. – Мне пришло уведомление, что один из моих контактов завел конверт. Оказалось, это Варя. У нее будет ребенок.

– От того? – Эля неуклюже указала пальцем куда-то в сторону, обозначая мужчину, к которому Варя ушла от Тёмыча.

– Угу. Снова моя идея приносит не самые приятные вести. Я несколько дней маялся, хотел написать ей.

– Точно же не поздравить.

– Да разные варианты были. – Тёмыч приподнял брови, но дальше историю не развивал, давая сестрам возможность самим додумать те самые варианты. – А потом отпустило. У нас были так себе отношения, а тут она вроде счастлива. Ребенка ждет. Чего я буду лезть, а главное – зачем?

– И правильно. У нее на горизонте совсем иная любовь, ей ни к чему драмы. И тебе тоже.

– Да знаю, Белка, только не все так просто. Хотелось бы щелкнуть пальцами…

– И стереть половину человечества?

– Эля! – одернула сестру Белка.

– Эля, – усмехнулся Тёмыч. – Пусть живут. И люди в целом, и Варя в частности. В общем, я выдохнул и задонатил круглую сумму на девочку: она всегда хотела дочку.

– И ничего не написал? – Сканирующий взгляд Эли и робкая надежда в глазах Белки.

Тёмыч выдержал паузу и с улыбкой ответил:

– Написал.

– Так и знала! – Эля отсалютовала ему бокалом.

– Другой девушке, Эль. Позвал на кофе.

– Выбиваешь одну девушку из своей головы другой? – Белка голосом его личной совести звучала в этой кухне.

– Пока просто пробую почву – могу ли я снова чувствовать что-то хорошее. Катя, затем Варя – меня словно через мясорубку пропустили. А я хочу и дальше влюбляться в прекрасных девушек.

– Давай ты уже нормальную себе найдешь, влюбишься в нее и не будешь пытаться снова прожить трагедию в стиле Шекспира.

– Нормальную – это какую? – Вызов в голосе Тёмыча был не слишком явственный, но ощутимый, чтобы Эля смогла его уловить.

– Такую, с которой выйдет построить отношения. Не увести ее, не отбить у кого-то, не дожать. А полюбить, слышать и слушать. И получать взамен то же самое.

Белка ответила за сестру – неожиданно жестко и прямолинейно. Уж ей-то Тёмыч не сможет возразить, что она ничего не знает про отношения – она всем на этой кухне нос утереть может. И опытом, и ошибками, и вообще.

– Да правы вы, правы… – Тёмыч снова сдавался на милость сестер. – Но давайте все постепенно. Вернусь в Минск, схожу на свидание, а там посмотрим. Хороший вечер в компании красивой девушки сам по себе прекрасен, даже без продолжения в виде следующей встречи.

– Ну вот – а вы мне про отсутствие хэппи-энда что-то говорите! У всех лучше, чем было в начале истории.

– У всех? – уточнил Тёмыч. Его пальцы то и дело отстукивали рваный мотив по столешнице. – И у тебя? Ты пришла в лучшую точку?

– У самурая нет цели, только путь, – Эля процитировала одну из любимейших фраз брата. – Это долгоиграющая история, и я в самом ее начале. Жила ли я счастливее до всего этого балагана? Определенно, да. Рада ли я, что решила копаться в себе и разбирать на винтики загоны и установки? Наверное, тоже да. Просто пока это больше сложно и муторно, чем хорошо. Но надеюсь, что хорошо тоже наступит.

Эля тараторила, прерываясь лишь на очередной глоток вина. Переезд сам по себе – тот еще аттракцион, который бьет по психике, даже если ты перемещаешься в комфортные условия. Мозг – уже не такой шустрый, как лет десять назад, по ощущениям Эли, – дольше выстраивал новые нейронные связи на всех уровнях: начиная от дороги домой и заканчивая отсутствием друзей и семьи рядом. А параллельно каждую неделю они на пару с психотерапевтом откапывали застарелые истории из детства, подвиги Эли в недавнем прошлом и натягивали нити причинно-следственных связей на воображаемой карте лечения. Мужик из мема про Пепе Сильвию нервно курит не только на картинке, гуляющей по интернету, но и в сторонке рядом с бесконечными раскладываниями по полочкам всей нерадивой жизни Эли.

– А школьник твой? – Тёмыч снова получил удар по ноге под столом. – Вы с ним общаетесь?

– Сам ты – школьник!

– Детсадовец, – поправила Белка и указала сразу и на Тёмыча, и на Элю. – Вы оба! Почему в этой семье я младшая только номинально?

– Потому что, – многозначительно произнес Тёмыч, поднимая вверх указательный палец, словно только что изрек вековую мудрость. – Так что там у тебя?

– Ничего. С Кириллом я не общалась с тех пор, как уехала. Зачем? Я же не изверг. Он влюблен в меня – был влюблен, сейчас, надеюсь, нет. Продолжать маячить в его переписках – жестоко даже для меня.

– Слышал бы это Слава.

– Белочка, про чувства Славы я слыхом не слыхивала – он мне, в отличие от Кирилла, ничего не говорил. А сама я не эксперт в догадках на такие темы. Так что я отпустила Кирилла, отошла на почтительное расстояние и надеюсь, что у него все хорошо. С Мари иногда болтаю – это да. Но мы так осторожно и нарочито обходим любые упоминания ее брата, что даже немного смешно.

– О, мы недавно работали с Мари! – Белка перехватила инициативу, увидев возможность перевести диалог в нейтральные воды.

– Она фотографировала твои новые модели?

– Она сама была моделью! – Белка радовалась, что смогла удивить сестру. Эля и правда выглядела пораженной.

– Ничего себе! Я давно говорила, что ей нужно оказаться по другую сторону объектива, но то, что тебе удалось уговорить ее… Мое почтение, Белка!

– Она пришла снимать бэки на самом деле. А потом как-то завертелось, фотограф увидел ее и тут же отправил к стилистам… Там фотки – нереальные! Мари очень красивая.

– Да уж, – тепло улыбнулась Эля. – Она чудесная, и я рада, что вы общаетесь. Между нами есть эта неловкость и осадочек – что, наверное, самое грустное в моей истории.

– А школьник?

– Кирилл, – с нажимом поправила Эля, глядя Тёмычу в глаза, – тоже отличный парень. Просто ему не повезло влюбиться в меня.

– А тебе самой повезло?

– Наверное. Возможно, это огромное счастье, когда тебя любят, просто я не всегда могу его правильно оценить, не знаю. Но с Кириллом нам было точно не по пути.

– А с кем по пути?

Белка хитро глядела на Элю в ожидании ответа. Ей и самой хотелось бы знать ответ на этот вопрос. Терапия, конечно, очень расширяла взгляд на мир и на саму Элю, но пока не давала таких четких и конкретных ответов с датами и именами на конверте.

– Ну, я кое-кого пригласила на завтрашнюю презентацию.

– О, это свидание? – удивился Тёмыч, бросая многозначительный взгляд на балконную дверь.

– Курить лучше выходить на общий – подожди пару минут и сходим вместе. – Все-таки понимать друг друга без слов пусть и в каких-то незначительных моментах – потрясающее чувство. – И нет, это презентация, а не свидание. Атмосфера неподходящая что ли, не знаю… Но позволить кому-то прийти поддержать меня не по-дружески – это уже новый шаг в моей жизни.

– А он знает… ну… – Белка замялась. Она и сама до сих пор не разобралась в определениях Элиной личной жизни.

– Что у меня проблемы с распознаванием любви, принятием ее и в целом с отношениями? Да, честность никто не отменял. Вы же знаете, я терпеть не могу увиливания и размытые формулировки. Неопределенность – самая отвратительная вещь в мире.

– Звучит так, словно и у тебя – как ты там сказала – хэппи-бегиннинг?

– Наверное, Тём. Поживем – увидим. Сейчас для меня главное событие – книга.

– Кстати, а почему она зовется «По ветру»?

– Я вот тоже не нашел никаких отсылок в рукописи.

Эля загадочно улыбнулась, растягивая приятный момент предвкушения. Лучшее, что могло с ней случиться сегодня, – этот теплый вечер с братом и сестрой. Разговоры, шутки, откровения и споры – ей не хватало живого общения, ощущения родного плеча, поддержки, которую они втроем выстрадали за последний год. А сейчас повод наконец был хороший, улыбки – настоящими, а надежда отпечаталась во взгляде каждого из детей Стрельцовых.

– Помните мою школьную историю про песню? Я вам рассказывала как-то – мол, с нее и началось мое отторжение любви.

– «Утраченные иллюзии», да?

– Да, Тёмыч, она. Так вот, я решила, что раз уж я допускаю, что любовь может быть адекватной, то стоит и песню новую подобрать. Такую, чтобы была совсем «моей», не связанной с кем-то, а только с представлением о чувствах в моем разрезе мира.

– «По ветру» – это название песни? – догадалась Белка.

– Да, у «БезБилета» нашлась, старенькая такая. Но мне близка вот такая история любви, как они поют. – Эля отставила бокал и чуть прикрыла веки, прислушиваясь ко внутреннему мотиву. – «Давай еще исполним одну мечту, мы правда можем делать, что захотим…»

– «И если тебе нужно на высоту», – подхватил Тёмыч, и они запели уже в два голоса: – «Возьмемся за руки – и полетим».

– Надо будет послушать, – пообещала Белка после коротких аплодисментов.

– Да ты у нас романтик, как я посмотрю!

– Тёмыч, ты это, ну, не выдумывай! – отмахнулась Эля. – Я просто перестала быть агностиком любви, но романтик – это уже перебор!

– Давайте выпьем за вот эту точку, – внезапно предложила Белка. – Где мы хохочем и песни поем у Эли на кухне, а завтра будем брать автографы у нее на презентации.

– Тогда уж и за «По ветру»! – Тёмыч поднял свой бокал.

– И за нас!

Тонкий перезвон стекла утонул в очередной шутке, которой Стрельцовы тут же попытались снизить градус торжественности момента. Того самого, в котором все прошлые выборы наконец казались правильными.

Развеемся по ветру…

© БезБилета – По ветру

эпилог

Магия искусства, тонкая закольцованность и мы есть

– Может, еще есть вопросы из зала?

Модератор вглядывается в лица сидящих, ищет смелых и активных. Эля ответила уже десятка на два вопросов, рассказала о смысле и замысле. Хочется выйти из книжного, вдохнуть стылый воздух и позволить телу потрястись вдоволь. Пока нельзя – Эля держит спину ровно, смотрит вперед, чуть приподняв подбородок и улыбается самой своей загадочной улыбкой. Но внутри – боится и паникует. В зале ее коллеги по рекламе и съемкам, новые друзья и старые близкие – все те, кто видит больше, чем просто презентацию книги.

– Да, молодой человек, возьмите микрофон!

Эля щурится – ищет того, кто сейчас будет ее линчевать. Каждый вопрос – кочка в болоте, на которой нужно устоять.

– Элеонора, – красивый мужской голос и знакомая улыбка, – сейчас, когда вы столько всего рассказали, самое время вернуться к началу. Насколько эта книга – о вас?

Эля смеется, прикрыв глаза, думает, как там в зале Тёмыч и Белка. Закидывает ногу на ногу, чуть поворачиваясь в сторону модератора – словно та задала вопрос.

– Благодарю за такую тонкую закольцованность – люблю этот прием. Все истории, рассказанные через творчество, неприлично автобиографичны и в то же время – до безобразия придуманы. В этом и кроется, на мой взгляд, магия искусства. Ну… или я просто филигранно умею жонглировать пафосными фразами.

Зрители смеются и аплодируют. Финальная точка презентации поставлена, «По ветру» лежит на коленях, смотрит на Элю обложками со стендов вокруг. Сердце заходится в такт хлопкам – а впереди еще автографы, фото и объятия, случайные разговоры и поздравления. Стоит ли эта книга того, чтобы прожить такую историю? За всех Эля точно ответить не может, но одно понимает ясно: их история точно стоит того, чтобы стать книгой.

– Кому подписывать?

Люди толпятся у стола, Эля размашистым почерком желает всем оставаться собой и любить. Самое странное комбо для Элеоноры Стрельцовой – и самое правильное.

* * *

– Эля! Вот это ты звезда теперь!

Белка и Тёмыч мнут ее в своих объятиях, целуют в щеки и наперебой рассказывают, как гордятся сестрой. Она позволяет счастью и волнению затопить ее всю: трясется, хохочет, кружится прямо посреди московской улицы, не запахнув пальто.

– Ты простудишься же, Элька.

Они трое замирают синхронно: глядят на парня с букетом в руках. Мелкие кустовые розы, едва подернутые темным розовым цветом – такие, как любит Эля.

– Значит, не показалось, – выдыхает Белка, пряча улыбку.

– Ну здарова! – тянет ему руку Тёмыч, хитро глядя на нового собеседника.

– Цветы, надеюсь, мне? Или за них тоже придется ответить на каверзный вопрос?

– По-моему, я дал тебе возможность эффектно закончить презентацию.

Слава протягивает букет Эле, а затем прячет ее в своих объятиях.

– Так это ты – тот самый счастливчик, кому Эля позволила за собой ухаживать? А я думал…

Тёмыч не договаривает, но Слава все понимает и так.

– Шутка про френдзону? Я не обижусь, валяй!

– И кто тут еще счастливчик! – Эля выскальзывает из кольца рук. – Вы же меня знаете – ему бы оберег какой, новую нервную систему…

– И вы что теперь – пара? – Белка с надеждой смотрит на сестру и ее давнего друга. Наверное, Слава – с его верностью, принятием и чувствами к Эле, несмотря ни на что, – лучший из возможных мужчин ее сестры.

– Мы… есть. Я бы пока это назвала так.

– Какой прогресс! Это ты перед мелкими своими рисуешься? Поверьте, она так не говорила еще сегодня утром! – Слава хохочет, подставляет локоть Эле, чтобы она удобнее могла ухватиться.

– Оберег бы точно не помешал…

Они вчетвером идут по вечерней Москве, сохранив свою историю в памяти и на бумаге.

Это и есть самое филигранное жонглирование вымыслом и жизнью в нем.

КОНЕЦ

Сноски

1

Придурок (белорус.).

Content

Яна Миа
По ветру

пролог  Черный ящик, фикция и три палача

1  эля Святое место, самодостаточный Хьюстон и клятая доставка

2  тёмыч Дожать, верни рок и вселенский баг

3  белка Диалоги о енотах, подмененная при рождении и сердцу не прикажешь

4  эля С такими друзьями, мотылек-одноночка и «голая королева»

5  тёмыч Мужская солидарность, Варёнка и летний дождь

6  белка Идеальная ложь, этот мужчина и не так

7  эля Обманчивое солнце, утраченные иллюзии и один – один

8  тёмыч На разрыв аорты, не прирастай ко мне и главный удар

9  белка Потерялась, быть Белкой и костью в горле

10  эля Мини-версия, рекламная акция и синдром тиндера

11  тёмыч В чем смысл, белый шум и выпавшие из жизни недели

12  белка Случайность к реальности, хватит морозиться и вы есть

13  эля Афэлак, как-то никак и не влезай

14  тёмыч Король жизни, безжалостная щедрость и алый берет

15  белка Песочный человек, злой рок и стерва-судьба

16  эля День защиты детей, уязвимость и пылающий мост

17  тёмыч Семейный подряд, отрезвление и человек-замыкание

18  белка Двадцать шестое лето, чертов праведник и костью в горле

19  эля Почему бы и да, месть пушистых и три вещи

20  тёмыч Полный дурак, язык мой и судьбоносная асфальтовая зебра

21  белка Замечательный человек, синдром хорошей девочки и важное лето

22  эля Правильные выборы, хэппи-нью-бегиннинг и по ветру

эпилог  Магия искусства, тонкая закольцованность и мы есть

Сноски