Алтынай Султан

Отслойка

Книга создана при содействии агента Уны Харт и бюро «Литагенты существуют»

Редактор: Татьяна Соловьёва

Издатель: Павел Подкосов

Главный редактор: Татьяна Соловьёва

Руководитель проекта: Ирина Серёгина

Арт-директор: Юрий Буга

Корректоры: Лариса Татнинова, Наталья Федоровская

Верстка: Андрей Фоминов

Дизайн обложки: Андрей Бондаренко

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

© А. Султан, 2024

© Художественное оформление, макет. ООО «Альпина нон-фикшн», 2024

* * *

Моему папе. Спасибо, что верил

Глава 1

Суббота

Спать хотелось невыносимо, но игнорировать разрывающийся мочевой пузырь я больше не могла. Вздохнув, с трудом, не открывая глаз, села. Только коснулась пола, как между ног заструилось тепло. Неужели все-таки описалась? Или воды отошли?

За окном было темно, город, укутанный смогом и холодом, спал. Наверное, еще и пяти утра нет… Я добрела до туалета. Сидушка унитаза ледяная. Выдавила из себя последние капли, бросила взгляд на кусочек туалетной бумаги и увидела темное пятно. В сером свете я не смогла понять, что это, подошла к зеркалу и щелкнула выключателем. Вернулась к унитазу и увидела целое созвездие капель на молочном ворсистом ковре. Я отрывисто задышала и вдруг поняла, что кровь льется по внутренней стороне бедер. Стянув промокшие насквозь трусы, кинула их на пол у ящика с грязным бельем и взяла чистые с сушилки, трясущимися пальцами прикрепила ночную прокладку. Страх липким, холодным потом покрыл спину, пальцы, шею.

Нельзя плакать. Я вошла в спальню, сжала челюсти, выдохнула, плач надулся плотным комком в горле. Будто я не беременная с кровью в промежности, а жаба, готовящаяся выбросить язык за мухой пожирнее. Позвала мужа:

– Рус, у меня кровь.

Он резко сел и посмотрел на меня.

– Что случилось?! Что делать?!

– Я позвоню врачам и, наверное, вызову скорую? Позвони маме, скажи, чтобы приехала.

Рус поднялся и взял телефон. Я зашла в гардероб, чтобы собрать вещи в роддом. Положив телефон на полку с кофтами, включила громкую связь. Несмотря на ранний час, Сауле Жанатовна ответила сразу, видимо была на дежурстве.

– Алло, извините, что так рано, у меня кровь идет, красная, много. Мне к вам ехать?

– Красная жидкая? Не коричневыми сгустками? – Врач будто ждала моего звонка.

– Красная, жидкая.

– Где-то болит? Тянет поясницу? Неделя какая?

– Не болит. Начало тридцать четвертой.

– Ребенка чувствуешь?

Я закрыла глаза, положила ладонь на живот и прислушалась.

– Не чувствую, – я зажмурилась, будто, закрыв глаза, смогу услышать дочку, – но ничего не услышала. Я мысленно позвала ее и стала слегка нажимать в разных местах, но ответа не было. Я выдохнула и попробовала вдохнуть – не получается. Резко затошнило. – Я ее совсем не чувствую, живот какой-то твердый.

– Вызывай скорую, езжай ко мне на Басенова, я тебя приму, – ее фразы были короткими, голос четкий, без эмоций, но какой-то теплый.

– Хорошо.

Я подняла глаза и в зеркале встретила выжидающий взгляд Руса. На себя я не смотрела.

– Что сказали?

– Вызывай скорую, я соберу вещи.

Я наскоро выхватила сумку и стала закидывать все, что мне казалось нужным: носки, трусы, пижаму, халат, компрессионные чулки, пачку подгузников для новорожденных. Затем зашла в ванную и засунула в косметичку зубную щетку, пасту и увлажняющий крем. Между ног стало совсем мокро, и я спустила трусы: прокладка полная, хоть выжимай. Странно, я ведь каждый месяц вижу кровь и совсем ее не боюсь, так почему сейчас меня всю трясет… почему я плачу?

Сменив прокладку, краем глаза приметила капли на полу. Сегодня суббота, а Маша придет убираться только в понедельник… Наклонившись, стала оттирать кровь салфеткой. А то стыдно как-то, я-то уеду, а Рус останется, и что ему – оттирать это? Или брезгливо перешагивать? Я сразу представила длинного Руса, который, как кузнечик, прыгает через кровавые пятна.

– Ты что делаешь? Совсем, что ли!

– Нужно оттереть кровь.

– Собирайся! – Рус уничтожающе посмотрел на меня. – Скорая уже едет.

Я поднялась, вернулась в гардероб и, стянув пижаму, наконец решилась взглянуть на себя в зеркало. Мой огромный, как барабан, живот скукожился, опустился и стал твердым. Я тронула его кончиками пальцев – точно камень.

Умоляю, малышка, держись. Ну же, пошевелись хоть немножко, ты же так любишь пинать мой мочевой пузырь, я не буду злиться, только пошевелись. Но замерший живот, казалось, опустел.

Стараясь двигаться как можно аккуратнее, я спустилась на первый этаж и обернулась – моя старшая дочь Беатрис, ничего не подозревая, спит в своей комнате. А вдруг я не вернусь? Я даже не понюхала ее на прощание. С нижней ступеньки, лениво растянувшись, упала бордовая капля. Уже и вторая прокладка протекла.

– Скорая уже здесь, – голос Руса показался мне очень далеким.

Я нацепила пуховик, шапку и сунула ноги в заношенные кроссовки. Если мы выживем, точно куплю себе новые.

Спустившись на первый этаж, я вдруг замерла. Никогда не замечала эту огромную люстру в форме шара, давно она тут висит? В центре холла уже и елку нарядили, а я все думала, какой костюм купить Беатрис. Она хотела быть божьей коровкой, но пока я нашла только пчелу и муравья… а вдруг я уже ее не увижу? Мотнула головой, отгоняя назойливую мысль.

– Что у вас случилось? – Фельдшер, совсем молодой парень с чемоданчиком в руке, посмотрел на меня сонными глазами.

– У меня кровь, ее очень много, скорее всего отслойка плаценты.

– Отслойка, дейді…[1] – хмыкнул он. – Срок какой?

– Тридцать четыре недели.

– Обменканы беріңіз[2].

– Обменка у врача на Басенова, она меня ждет, сказала ехать к ней.

– Вас как зовут?

– Саида.

– Саида, это скорая, а не такси, повезем куда полагается, садитесь.

Он помог мне подняться в скорую и сел рядом с водителем. Минут десять куда-то звонил, три раза переспросил мой ИИН и наконец сказал:

– В первый роддом поедем.

– А они смогут принять роды? Это ведь экстренное кесарево, и ребенок недоношенный, смогут его выходить? Может, все-таки на Басенова?

Фельдшер не ответил. Окна скорой были заклеены бумагой, я повертела головой и сквозь небольшую щель, где отклеился уголок, увидела проносящиеся мимо уличные фонари. Точно лягушонка в коробчонке. Где этот первый роддом? Я знала адреса всех частных роддомов Алматы, знала имена сильнейших врачей, но никогда еще не бывала в загадочной «женской консультации». Да что там, я даже в поликлинику не обращалась ни разу. В моей голове возник образ облезлых стен, злых теток в очереди, ледяных крючковатых пальцев, лезущих в промежность, будто сующих чеснок в брюшко бройлерного цыпленка. Я достала телефон и хотела было снять кадр для инстаграма[3], но подумав, что он может быть последним и слишком драматичным, позвонила Сауле Жанатовне.

– Меня везут в первый роддом. Так решил фельдшер, говорит, не положено на Басенова.

– В первый роддом? – Она помолчала. – Ладно, сейчас что-нибудь придумаем. – Она выдохнула, вдохнула, я уже подумала, что она забыла нажать отбой, как вдруг она тихо, наверное одними губами, прошептала: – Удачи.

– Спасибо.

Я убрала телефон в карман пуховика. Несколько странно, что она пожелала мне удачи. Врачи полагаются на нее?

Машина круто повернула и остановилась.

Фельдшер выпустил меня и завел в неприметную дверь под навесом. Я осталась сидеть в темном коридоре. Как-то слишком быстро мы приехали, хоть гляну на карте, где я нахожусь. Сейфуллина – Кирова… так это в двух шагах от нашего дома. Я столько раз проходила мимо и не знала, что тут находится главный городской роддом Алматы?

– Не болды?[4] – послышался сонный голос.

– Ложные схватки, – ответил фельдшер.

– Зачем привезли тогда? – В коридор вышла медсестра в униформе, поверх голубой рубахи она накинула толстую вязаную кофту.

Я поднялась и, нахмурив брови, подошла к ней.

– У меня не схватки, а кровь льется как из крана! Скорее всего, отслойка плаценты!

Медсестра вскинула бровь и, скривив рот, вздохнула.

– Обменную давайте.

– Она у врача на Басенова. Муж ее скоро привезет.

– Срок?

– Тридцать четвертая неделя, вторые роды, первые было ЭКС.

– Кровь какая? Мажет коричневым?

– Да нет же! Говорю, льется красная кровь!

– Ну и сколько «вылилось»? – передразнила медсестра.

Я проглотила вагон мата и проклятий и ответила:

– Я думаю, стакана полтора.

– Стаканы… – ухмыльнулась она, – одна прокладка? Ежедневка?

– Две ночные, – я переступила с ноги на ногу.

– Пройдите в приемный покой.

В углу комнаты стояли три медсестры, молча наблюдая за нами. В скудно освещенном помещении было холодно, вдоль стен сгрудились столы с выключенными компьютерами, стулья хаотично натыканы во все свободные места – настоящий склад, а не приемный покой. У окна прижались друг к другу кушетка и гинекологическое кресло. По потолку расползлись желто-бурые пятна, в нескольких местах вздулась известка.

Именно поэтому я и не хожу в государственные женскую консультацию и поликлинику. Не из-за пожелтевшего потолка, бог с ним. Каждое слово, которое произнесла медсестра, почему-то больно кололо. Ну пусть не больно, но неприятно. То самое «неприятно», которое испытываешь, когда берут кровь из пальца, когда делают татуировку, когда тебе наступили на ногу в баре. Но этого самого «неприятно» до сих пор я могла избежать за разумную сумму денег. И сейчас была уверена в том, что ни в чем не виновата перед медсестрой. И в то же время понимала, что сейчас никакие деньги или имя не помогут мне. Помогут ли удача или Бог, тоже не знала.

– Ладно, идите на кресло, проведем осмотр.

– На кресло?! Вы меня слышите? У меня кровь идет!

– Ну осмотреть-то все равно надо, – пожала плечами медсестра.

Я скинула пуховик на пол и стянула джинсы до щиколоток, между ног холодела кровь. В горле встал комок. Я потеряю своего ребенка из-за этих идиоток, которые не хотят меня слышать… Я проглотила крик, медсестрички просто следуют протоколу, конечно, они должны меня осмотреть, а еще убедиться, что я не ВИЧ-инфицированная, что у меня нет других опасных болячек, но что, если за это время мой ребенок умрет? Я попыталась сесть в кресло, но медсестра на меня заорала:

– Куда садишься?! Я же салфетку не постелила!

Я спустилась на пол, утерла выступившие слезы. В голове крутилась история Дины. Она родила сына три года назад, но в первом триместре у нее началось кровотечение. Потом она рассказывала:

«У меня началось кровотечение примерно на десятой неделе. Поехала в женскую консультацию на скорой. Там в очереди сидели круглые беременные, а я вся в крови, даже на стул в очереди не села – стыдно пачкать. Хотя мы же вроде "среди своих", но среди акушерок женщина никогда не своя. Меня принял мужчина, залез рукой мне во влагалище, как в пакет, в котором на дне среди продуктов искал зажигалку. Вытащил красный шмоток, ткнул мне в лицо, плюхнул в миску и сказал:

– Любуйтесь, мамаша, вот он, ребенок ваш. Вылез!

Я заплакала. На меня накричали, сказали собираться и не задерживать очередь. Я натянула холодные мокрые трусы и прошла в соседнюю комнату, чтобы узнать дату чистки.

Врач вскинулась:

– Куда прешь?! Сначала УЗИ!

Мне дали квиток и послали в другой кабинет. Рукава у куртки намокли – вытирала то сопли, то слезы, салфетки с собой не взяла, а там никто, конечно, не давал.

На УЗИ женщина долго водила по моему животу, потом во влагалище, а я молчала и плакала.

– Чё ревешь?! Вот он, ребенок твой, жив-здоров! Сердце бьется.

Комнату заполнили звуки с подводной лодки, а потом тук-тук-тук-тук, очень частое тук-тук.

– Хорошее сердце, четкое, вы зачем пришли? Вот салфетка, вытирайтесь и идите!

Я вытерла живот салфеткой, а сопли собрала ладонью.

– Как – жив?

– Ну да, а ты что, не рада?! Аборт, небось, хотела? Через две недели приходи на скрининг и на учет вставай.

Я вышла и посмотрела на мужа. Он одернул мою рубашку, подтянул трусы и штаны. Обнял.

Когда мы дошли до машины, я наконец смогла разлепить губы и сказала:

– Он жив.

– Что? – спросил он, а я села на сиденье – его мне не было стыдно пачкать.

– Наш ребенок жив, – я смотрела на знак пешеходного перехода в пяти метрах от нашей машины. Простой и понятный. Я протянула мужу выписку с УЗИ.

Он несколько раз ее перечитал.

– Хочешь хинкали? Переоденешься? У меня в сумке есть спортивные штаны.

Я не хотела хинкали. Я хотела выносить и родить здорового ребенка, а потом прийти к этому мужику, который вытащил из меня тот шматок, сунуть ему своего живого ребенка в рожу и заставить смотреть».

Я поняла, что если сейчас из меня вытащат мертвое тело, то вряд ли будут тыкать им в лицо, его, скорее всего, завернут и уберут подальше.

– Что тут такое? – прозвучал уверенный голос.

– Ложные схватки, мазня.

– Да нет у меня схваток, тут кровь льется, – обессиленно вздохнула я.

Передо мной возник великан. Мужчина метра под два ростом с бритой головой в черной куртке.

– Сколько крови?

– Наверное, два полных стакана.

– Красная, да? Как тебя зовут, солнышко?

– Саида.

– Так, Саида, у тебя отслойка плаценты, сейчас мы будем делать экстренное кесарево сечение, – он тронул меня за плечо, и исполинская длань легла на меня, как покрывало. – Срок?

– Тридцать четыре недели. – Всем телом хотелось податься вперед, навстречу этой руке, она была теплой, уверенной.

– Угу… – он поджал губы и нахмурился. – ОАК, ОАМ, катетер мочевой, готовим операционную, – все это он выкрикнул сплошной автоматной очередью.

Медсестры захлопали глазами.

– Вы что, блядь, встали?! Быстро, я сказал! – Врач похлопал в ладоши-лопаты. – Почему на вас, куриц, все время нужно орать?!

– Обменкасы жоқ[5], – виновато возразила медсестра.

– Ебтвоюмать, блядь… – Врач медленно провел по лысине. – Мы и плод потеряем, и ее не спасем! – Он махнул на меня. – Я что потом в отчете напишу?! Обменки не было?! Кто из вас, дур, вообще ее принял?! Недоношенный плод! Сильнейшая кровопотеря, почему она не на Басенова?! Какой дятел ее привез?! Когда мы их потеряем, я каждую из вас в отчет внесу! Фамилию фельдшера мне на стол потом!

«Если, а не когда», – подумала я, держась за поручень гинекологического кресла. Одна из медсестер подлетела ко мне и уложила на кушетку-каталку.

– Раздевайтесь! Чулки компрессионные у вас есть?

– Да, в сумке, она осталась в коридоре, – сев на кушетке, я сняла майку, лифчик и трусы.

Подумала, может, нужно было оставить трусы и лифчик? Сжалась на кушетке в ожидании шутки об излишнем раздевании, но шутки не последовало.

Медсестра вернулась тут же и, натянув на меня тугие белые чулки, встряхнула застиранную сорочку, надела и завязала на спине. Сильная рука схватила мое предплечье и вывернула.

– Туф! Вены плохие.

– Вот тут есть одна хорошая, – я указала другой рукой на сгиб, где на светлой коже темнело пятно.

Ноги мне резко раздвинули.

– Расслабьтесь, я сейчас поставлю катетер.

– Ой, а можно я сама пописаю, я умею ОАМ сдавать… – Я резко свела ноги, слегка прищемив руки медсестры. – А катетер поставим, когда анестезия подействует, пожалуйста!

– Жоқ, катетер для операции, тезірек болшы![6]

Спустя два года после первых родов катетер оставался самым кошмарным воспоминанием, три дня после него кровью писала.

Медсестра снова раздвинула мои ноги. Боль была такой, что по щекам потекли слезы, не успела я вздохнуть, как в руку вошла игла. В вену попали только с четвертой попытки, предварительно хорошенько поковырявшись. Я откинулась назад. Голову подхватила сильная рука медбрата, до самой носоглотки мне сунули палочку для ПЦР-теста.

Я прикрыла глаза и тихо вздохнула. Держись, малышка, сейчас мы тебя вытащим… Даже если мне больно, с тобой все будет в порядке, обещаю. А боль – это всего лишь боль. Я выдержу в сто раз больше, только чтобы ты была жива и здорова. Не бывает ведь безболезненных родов.

В промежность будто одновременно лили спирт и тыкали иголками.

– Меня зовут Роман Петрович. Саида, рыбка моя, сейчас послушай, – великан положил мягкую ладонь на каменный живот. – Не думай о плоде, нам бы сейчас тебя спасти, и то хорошо будет, – сказал он и скрылся в коридоре.

Я проглотила крик и кивнула. Глаза опять наполнились слезами. Не думать о плоде… Это малышка, а не «плод». Хоть имя мы так и не придумали. Рус предлагал назвать ее Урсулой, а я хотела Фрейей. В честь скандинавской богини красоты, любви, плодородия и всего самого лучшего в мире. Но на самом деле я знаю, конечно, что никакая она не Фрейя, а Урсула – медведица. Мой медвежонок.

Готовая к следующим всполохам боли, я сжала челюсть, но каталку под гул удаляющихся голосов вытолкнули в темный коридор. С грохотом разъехались двери лифта. Когда мы наполовину заехали в него, ко мне подскочила еще одна медсестра и напоследок ткнула бабочкой в вену, чтобы добрать крови на очередной анализ.

– Проверьте биохимию! Пожалуйста! У меня плохие показатели АЛТ и АСТ! – крикнула я ей вслед.

Она не обернулась, двери лифта сомкнулись. Мы поднялись выше и заехали в родильное отделение. Из ближней двери раздался сдавленный стон. Где-то далеко закричал новорожденный.

Я сжалась и даже разрешила себе тихо порадоваться, что мне не больно, не так, как им.

Медбрат нахмурил брови.

– Әй, шеш андағыны![7]

Я приподнялась и посмотрела на него. Что еще снимать, и так же в чем мать родила.

– Носки!

Я стянула носки, надетые на компрессионные чулки, и передала ему теплый влажный комок. Мне было стыдно, что мои ноги вспотели и он держит сейчас в руках эти потные носки. «Они чистые, я их только надела», – хотела было сказать я. Это похоже на то чувство стыда, которое вспыхивает, когда официант забирает со стола влажную салфетку, в которую ты высморкался. Поэтому я стараюсь прятать её в сумку или сую в карман.

– Телефон отдай.

Написав Русу: «Меня везут на операцию», – отдала и телефон.

Нужно было написать, что я его люблю и что он точно справится с Беатрис и Урсулой. Даже если и без меня. Но вместо этого я просто оставила его с ужасным концом дешевого детективного сериала с Первого канала, где в конце серии убийца замахивается ножом, мы слышим крик и не знаем, убил он кого-то или нет. Я закрыла глаза, разочарованная в себе как в жене. Как мать я уже и так налажала хуже не придумаешь.

Было около семи утра.

В просторной операционной горел яркий свет. Кафель на полу и стенах одинаковый – белый и хлорированный. У окна стояла акушерка и разговаривала с щуплым мужчиной в очках и смешной шапочке.

– Саида, меня зовут Ляззат, я буду помогать Роману Петровичу, – представилась медсестра. – Что у нас произошло?

– Отслойка, тридцать четвертая неделя, роды вторые, беременность вторая, в первый раз было ЭКС.

– На каком сроке ЭКС? И почему ЭКС? Раздевайся, пожалуйста, – она подошла ко мне и забрала сорочку.

– Сказали, что узкий таз. На сорок второй неделе. Родовой деятельности не было, пила мизопростол, начались схватки; полное раскрытие, после двух часов потуг врач сделала… ну…

– Вагинальный осмотр?

– Да, и сказала, что плод неправильно вошел в родовые пути. Меня прооперировали и достали дочку.

– Ну так это не узкий таз, – пробасил Роман Петрович, войдя в операционную, и протянул руки медсестре, на которые она натянула перчатки.

– Какая анестезия была? – спросила Смешная шапочка, не оборачиваясь.

– Эпидуралка, спина до сих пор болит.

– Меня зовут Наиль Ришатович. Я анестезиолог. Сейчас мы тебе поставим спинальную анестезию. Она немного отличается от эпидуральной. Пересаживайся на операционный стол. Ох-хо! – вдруг воскликнул он.

Я обернулась и встретилась с глазами цвета весенней травы.

– Вот это у нас хохлома… Это ж надо было так себя расписать!

Я улыбнулась – о своих татуировках всегда приятно слушать.

Моя мама ненавидит татуировки, по ее мнению, их делают только проститутки и зэки. Но я всегда смеюсь в ответ: зато, если я умру и мне почему-то оторвет голову, мое тело всегда можно будет опознать по черепу с цветами на спине, по розе на правой ноге, по сове, летящей над открытой книгой у меня на груди. Так что, можно сказать, я им одолжение делаю.

– Ты, выходит, боли не боишься? Может, мне в коридоре подождать? – усмехнулся анестезиолог. – Так, сейчас я поставлю обезболивающее, потом скажу «замри». В этот момент через катетер, – он показал мне ужасающе длинную толстую иглу, – я начну вводить анестетик. Когда я буду вводить иглу – не чихай, не пукай, не шевелись. Дернешься, и обезболим тебе ногу, а живот нет. Но операцию все равно сделаем. Поняла меня?

Я кивнула. Хотя мне совсем не понравилось его «все равно сделаем». Я знаю не понаслышке, что роды – это больно. Но резать меня наживую… самое ужасное, они ведь точно так и сделают. В первых родах анестезиолог сделал неправильные расчеты и я чувствовала и первый надрез, и второй. Пока я не закричала, что мне невыносимо больно, он и не думал что-то менять.

– Хорошо, наклоняйся вперед, чем глубже, тем лучше.

Я вздохнула и, раздвинув ноги, наклонилась так низко, как позволил живот. Спины коснулся холодок – ватка со спиртом. Потом короткий, совсем не ощутимый укол.

– Хорошо, замерли.

Я задержала дыхание, сконцентрировавшись на двух струйках крови, бегущих по внутренней стороне бедра. Мысленно я болела за правую, но узнать, кто победит в этом бесславном забеге, не смогла, меня попросили выпрямиться и лечь. Ноги отнялись сразу, и уложить их на кушетку самостоятельно я не смогла. Ляззат подвинула их, раскинула мои руки в стороны, затянула ремни и поставила капельницу. В голову пришла мысль об Иисусе, страдающем за наши грехи. А я в тот момент себя чувствовала Девой Марией, несущей грех всех женщин. Хотя у Марии роды, по всей видимости, прошли легко, во всяком случае, никто не упоминал об обратном. Бог наказал женщинам рожать в мучениях, но как сильно мучилась Мария? У нее ведь даже секса не было. Легко ли головка ребенка порвала ей девственную плеву? Сколько часов длились схватки? Родился ли Иисус ножками вперед, разорвав ей влагалище внутри и снаружи, или Бог был милостив и все прошло как по маслу?

С тех пор как Беатрис подросла, мы часто принимаем душ вместе. У меня стоит ее шампунь, иногда я мою им голову, и он совсем не щиплет глаза, мой же – с коллагеном, якобы придающий объем, – сжигает их как кислота. Зачем делать шампунь, который щиплет, если можно обойтись и без этого? Разве Бог не мог позволить женщинам рожать без боли?

Роман Петрович подошел ко мне.

– Ну, понеслась. – Он протянул руку за скальпелем и, взяв его, замер. – Какой красивый шовчик у нас. Кто делал? – Он сделал надрез.

– Лаура Саркеновна.

В лампе надо мной расплывалось нечеткое отражение – голое, распятое тело. Надреза я не почувствовала, но увидела, как лобок залило бордовым. Вторая медсестра тут же промокнула тампоном.

– А, ну она-то лучшая. Завкафедрой была, пока учился, с ней и первые операции делал. Она сейчас в «Армане» принимает?

– Нет, в «Мерее».

– Странно, я думал, ты с Олесей Романовной рожала.

– Мы начали с ней, а потом подъехала Лаура Саркеновна на кесарево.

– Не понял, с кем рожала? – спросил анестезиолог.

– С Ивановой Олесей Романовной. Помнишь, была такая? Краса-а-авица… – хирург ухмыльнулся.

– Да что ты, Олеся?! Вы же учились вместе, Роман Петрович?

– Было дело, – кивнул хирург.

Анестезиолог нахмурился.

– Да это ж та! Ты за ней три курса увивался! – рассмеялся анестезиолог.

Я ухмыльнулась и взглянула на хирурга, он нахмурился.

– Ну, не увивался… так, пару раз в кино звал.

– Все-все, вспомнил: темные кудри, головка аккуратная и руки, как металл.

Хирург не ответил.

– Да там же история была! Мне Серега Пак, с третьего перинатального, рассказывал. На анатомке. Пришли они, значит, на первое вскрытие, и Рома такой весь из себя смелый – хочет Олеську впечатлить – вызвался первым. Скальпель взял и ка-а-ак рухнул на пол, – анестезиолог засмеялся и смахнул слезу.

– А она что? – спросила Ляззат, поджав губы, чтобы скрыть улыбку.

– Ничего, перешагнула через него и сама вскрытие сделала, да еще какое! Молодец она была, а Роман Петрович…

– Наиль Ришатович, у нас операция, – прервал его хирург.

В моей памяти возникла брюнетка с мелодичным голосом. Олесе Романовне, по моим прикидкам, было под пятьдесят. Осанистая, решительная и с тонким чувством юмора, она и сейчас привлекала внимание. Неудивительно, что Роман Петрович ей увлекся.

Какое-то время тишину нарушал лишь звук кровоотсоса. Я ждала, когда почувствую сильное натяжение и они достанут малышку. Несмотря на заявление врача, я знала: моя дочь жива. Я пять месяцев промучилась с жесточайшим токсикозом, заболела и вылечилась от редчайшей в мире болезни и теперь не услышу и не увижу комок, из-за которого столько кутерьмы? Я отказывалась верить в это. И тут же представила, как сажусь в скрипучий кожаный салон машины и мы с Русом молча едем домой. Я бы даже заплакать не смогла. А если… если она все-таки не выживет?

– Мда, принесла тебя нелегкая, я только домой собрался, а тут ты. Так еще и с отслойкой. Твои врачи что церберы на меня накинулись.

– Вам кто-то позвонил?

– Олеся Романовна и Сауле Жанатовна. Как давай трезвонить, я только куртку надел, уже автозавод подрубил, машину решил прогреть. Ну, словом, пришлось нам всем остаться из-за тебя, а могли бы сейчас в душ и на боковую. Суббота все-таки, бессовестная ты, – хирург поморщился. – Вот тут, видишь? – Он показал что-то медсестре. – Спайки.

– Это плохо, да? – спросила я.

– Нехорошо.

– Кстати, ну, вернее, не совсем кстати, – оживился анестезиолог. – Вы сходили в то кафе?

– Еще не успел, – ответил хирург. – Кровь уберите, ничего же не видно!

– Сходите, говорю, плова вкусней во всем Казахстане не делают.

– А вы про какое место говорите?

– По Ленина вверх.

– А, там еще ресторан этот… как его. Большой такой, тойский[8].

– Да-да, вот скажи, вкусно?

– Очень, – я улыбнулась.

– Ну вот, Роман Петрович, видишь? Сходи.

Хирург не ответил и нахмурился.

– Мда… Спайка на спайке.

– Извините, я не знала. Я сразу после операции встала и ходила, как сказали, честно.

– Спайки не от этого появляются, рыбка моя. В этом ничьей вины нет…

– А долго там еще? – операция, казалось, длится вечность. Ног я не чувствовала, и поэтому так хотелось сжать ступни, согнуть коленки, к тому же ужасно зачесался кончик носа.

– Не скоро. Ну и кровищи у нас тут. Отсос! Матку не вижу – все в крови. Салфетку! Еще салфетку… рассекаю спайки, осторожно, порвешь спайку – тут еще больше крови будет. – Хирург прикусил губу. – Ну ты что?! Ну куда режешь-то?! – воскликнул хирург.

Он отошел на шаг и переступил с ноги на ногу. Послышался чавкающий звук.

– Ну вот, тапки мне новые кровью залила… Форму-то ладно, постираю, а вот тапки жаль.

Я поежилась и всеми силами пыталась не слушать громкое чавканье обуви хирурга. На секунду в отражении в лампе мелькнула я, а вокруг багровое пятно. Я резко отвернулась.

Хирург тяжело вздохнул и вдруг улыбнулся.

– Хорошо, что сразу приехала, а не стала ждать.

– Повезло, что вы остались, – я улыбнулась. – Вот в прошлый раз, когда ЭКС было, так все неожиданно случилось. – Я поежилась…

В первые роды я переживала схватки при свечах в теплом джакузи под тягучий голос доулы, она пела мне старую казахскую колыбельную. Тогда мы «ныряли» в схватку и «благодарили боль».

Акушерка не оставляла меня ни на секунду, мне делали массаж, развлекали историями и все время хвалили. Хотя за что, я так и не поняла.

Роды вызывали «коктейлем» с мизопростолом. На раскрытии в пять сантиметров прокололи пузырь. Вылились теплые, прозрачные воды. Через каких-то двадцать минут меня жгло огнем, словно рукой рвали матку и ломали кости одновременно. Схватки приходили волнами, время между ними сокращалось. Мне казалось, что я в бушующем море, в том самом месте у берега, где волна скручивается, – там она самая сильная. Она поглощает вас, швыряет о дно, закручивает и повторяет это снова и снова. Я вырывалась из нее на поверхность, тянула воздух, но не успевала сделать нормальный вдох, меня тут же топила вторая, а потом третья, четвертая, пятая, легкие горели, голова кружилась. Я протяжно мычала и выгибалась. Поставили эпидуралку. Боль отступила, я смогла улыбаться, шутить и просто лежать. Полное раскрытие, меня начало тужить. Я перешла в родовую палату, опять стало больно. Я тужилась лежа, сидя, стоя. Рус был со мной каждую минуту, и если вначале я стеснялась и держала его рядом с головой, то в какой-то момент умоляла его посмотреть, не видно ли там в промежности чьей-нибудь головы. Но головы не было. Олеся Романовна засунула в меня руку по локоть, нашла потерянную голову и поджала губы.

– Придется делать кесарево, она не вошла в родовые пути, а если попытаюсь ее туда направить, могу свернуть ей шею.

Рус подписал какие-то бумаги, я тоже что-то подписала. Через пятнадцать минут меня уложили на операционный стол, разрезали и достали Чичу. Когда я ее увидела, то почувствовала, что повторила бы все это еще сорок раз.

– Так, сейчас все молчим, – хирург стал серьезен и сосредоточен.

– Ляззат, извините, но чешется, не могу терпеть, – шепнула я. Она аккуратно почесала мне нос. – Да, вот тут, спасибо.

Наконец я увидела, как в отражении сверкнул крупный инструмент. Внешне он напоминал большую лопатку, которую кондитеры используют для обмазывания больших тортов.

– Вот здесь, тяни сильнее, не вижу ничего… бассейн у нас тут. Кровь уберите. Еще тяни, не вижу. Вот так, хорошо.

Я сжала веки, но распятая внутренность моего тела все еще стояла перед глазами. Чертово отражение в лампе.

В животе дыра, в ней матка. Край оттянут той самой кондитерской лопаткой… что-то неважный из меня торт получается.

– Вскрыл матку, во́ды у нас с кровью. А вот и головешка – волосатая, хоть гребнем чеши. Оттяни еще, давим.

Если будет так давить, задохнусь. Ребра мне определенно сломали все. Нельзя так давить на живого человека. Я в панике задышала по-собачьи, рванула голову влево, вправо. Хватит! Сейчас умру… Хотелось кричать во все горло, до хрипа, но я знала, так нельзя. Не нужно кричать, мне легче не станет, а им это помешает. Или все же нужно было кричать?

Мне показалось, что хирург оторвал меня от кушетки. Я не почувствовала боли, но сразу поняла, когда огромная рука вошла в разрез и обхватила дочку. Я прикрыла глаза и сжала губы, в ушах звенела тишина. Умоляю, закричи! Прошу тебя, не молчи!

Оглушительно чавкала обувь хирурга. Металлически зазвенел откинутый в лоток инструмент. В дальнем конце коридора истошно вопила роженица.

Наконец спустя еще одно мгновение раздался крик. Хотя больше он был похож на рев маленького медвежонка. Она жива… моя Урсула жива.

– Ребенка матери покажите.

– Неонатологи ждут…

– Покажите матери, я сказал!

Перед глазами мелькнуло фиолетовое сморщенное личико – господи, какая же она маленькая… и страшненькая.

– В реанимацию ее сейчас же!

– Зашиваем, – хирург отошел и посмотрел на меня, – молодец!

Я не смотрела на хирурга, все пыталась углядеть, что делают с дочкой. Ей приложили маску, наскоро завернули в пеленки, и неонатолог умчалась с ней на руках из операционной.

– Небось еще одну татуху наколешь, – хмыкнул анестезиолог.

– А то, – я улыбнулась, и вдруг комната поплыла.

– Матка не сокращается. Кровотечение! Быстро отсасывай вот здесь. Зажимаем сосуды, не вижу ничего… Салфетки! Отсасывай, я сказал! – прорычал хирург. – Переливание готовьте! Уже литр крови точно потеряла.

Сквозь мутную пелену, окутавшую комнату, я тихо возразила:

– Не надо переливание, – не хватало еще гепатит какой подцепить… Какой противный голос, это мой?

Именно так случилось с моей свекровью. Когда она родила младшего сына, в роддоме ее заразили гепатитом. Неясно, произошло ли это от препарата или от инструментов, но два месяца после родов она валилась с ног. Постоянная слабость, усталость. Каждое кормление буквально высасывало из нее все силы. После обращения в больницу у нее и младшего сына выявили гепатит, им заразился и ее муж. Это произошло на юге – в Шымкенте.

Несколько лет спустя в этом же роддоме врачи заразят ВИЧ сто пятьдесят младенцев, восемь из них скончаются еще до начала судебного разбирательства.

Заразиться чем-то неизлечимым в казахстанском роддоме не моя выдумка, не миф. И я боялась этого до ужаса.

– Надо-надо. Группа крови?

– Четвертая положительная, – язык, казалось, опух и заполнил весь рот целиком.

Хирург замолчал.

– Это точно?

Медсестра кивнула, сжав мою руку.

– Саида-а-а, оставайся со мной, – позвала Ляззат.

– Я тут, я в порядке, не нужно переливания, – я широко открыла глаза и улыбнулась. – Сигаретку бы… а если с кофе, то вообще буду как огурец. Говорю вам, не надо переливания. Я очень сильная.

– Это я вижу… – хирург закусил губу. – Вот оно, нашел.

Я ждала, хирург едва слышно комментировал свои действия, меняя инструменты. Наконец последние стежки были наложены, и меня переложили на каталку.

– Сейчас я ее заправлю, будет как новенькая, электролиты подготовьте. Нет, то, что я откладывал, да, то самое, спасибо, – тихо сказал анестезиолог.

Медсестра кивнула и вышла из операционной.

– А как там моя малышка?

– Отдыхай, – он тронул меня за плечо и грустно хмыкнул: – Четвертая положительная…

На каталке меня отвезли в реанимацию и переложили на кушетку. В комнате, залитой серым светом, я была одна. Стены были выкрашены в неприятный цвет, про себя я звала его советский голубой.

Меня положили у окна.

На стене висели часы. Половина девятого: солнце только встало, а я уже выдала на свет нового человека. И даже не померла.

Ко мне подошла медсестра и лучезарно улыбнулась.

– Я Акнур, как дела, Саида? – Она ласково погладила мою щеку. – Все прошло хорошо, сейчас поставим тебе капельницу и нужно будет отдохнуть, – она крепко сжала мои ладони в своих.

– Спасибо, Акнур. Как там моя дочка? Где она?

– Я спрошу у детской медсестры. Тебе нужно попить воды, чтобы помочиться, – она кивнула на полный стакан на прикроватной тумбе и помогла надеть сорочку. – Подгузник у тебя есть?

– Нет, я же экстренно приехала, взяла только для дочки, но в моей сумке были трусы и прокладки.

– Не пойдет, ладно, я найду. А пока давай руку.

Акнур ловко поставила мне капельницу с внушительным сосудом и отрегулировала ее так, что жидкость быстро потекла по прозрачной трубке.

– Это что?

– Чтобы матка быстрее восстановилась, – ответила она и вышла из палаты.

Я поджала губы. Отчего-то моя матка решила не сокращаться, но после такой бочки окситоцина даже есть шансы выписаться с плоским животом.

Прикрыв глаза, я мысленно поблагодарила анестезиолога – отличный он мне замешал коктейль. На боль даже и намека нет.

Рядом со стаканом на тумбе лежал мой телефон. Я потянулась к нему и охнула. На глаза навернулись слезы. Судя по всему, анестетик отходит быстрее: шов запульсировал, и каждый удар эхом разносился по всему телу. Я вздохнула и потихоньку дотянулась до телефона. В палату вернулась Акнур, она несла огромный сложенный подгузник.

– Саида, лежи, не вставай пока. Воды попила?

– Еще нет. Как там дочка?

– Пока ничего не сказали. Попей воды. И надо уже вытащить катетер. Сейчас надену тебе подгузник.

Я съежилась и стала ждать. В прошлый раз катетер мне вытащили так, что оцарапали всю слизистую. А если прибавить к этому вылезший на потугах геморрой – от одних воспоминаний о тех днях я вжалась в койку. Через секунду Акнур смотала шнур катетера и, прихватив полный контейнер мутной жидкости, выкинула всё в ведро с пометкой.

– Уже все? – Я удивленно вскинула брови.

– Да, поспи немного.

Я выдохнула, прикрыла глаза и сразу же уснула.

Мне показалось, что прошла всего минута до тех пор, когда раздался голос:

– Сколько после операции?

– Два часа.

– Саида?

Я открыла глаза, передо мной стоял молодой медбрат, халат на нем сидел как чапан.

– Как себя чувствуете?

– Хорошо, пока ничего не беспокоит.

– Сейчас я проведу пальпацию матки, посмотрим, как сокращается. – Он убрал одеяло и задрал сорочку, затем стянул подгузник и осмотрел шов. Я хотела подсмотреть, но живот, надутый как мяч, все загородил.

Медбрат нахмурился и со всей силы надавил на живот. Мой истошный вопль огласил все отделение. Тело покрылось испариной. Я всхлипнула и вытерла слезы.

– Матка сокращается медленно, поставьте еще окситоцин, – сказал медбрат и вышел.

Акнур убрала разметавшиеся волосы с моего лица и улыбнулась.

– Ничего, сейчас пройдет, давай я поставлю укольчик.

– Какой? – Я обиженно поправила одеяло.

– Обезболивающее.

Я кивнула. Акнур подошла к металлическому шкафчику у стола, достала бутылек с прозрачной жидкостью и набрала шприц. Затем помогла мне повернуться на бок и поставила укол. Пустой сосуд с окситоцином она заменила на новый и вышла. Через четверть часа я опять заснула.

Меня разбудили стоны. В палату привезли женщину и переложили на кушетку в другом конце. Тут же прикатили новорожденного в пластиковой люльке на скрипучих колесах. Женщина тяжело дышала и морщилась от боли.

– Отдохните, сейчас подготовим палату, – сказала ей незнакомая медсестра и, поставив капельницу, ушла.

– У вас тоже было кесарево? – вдруг спросила женщина.

– Да, у меня была отслойка, и вот лежу теперь.

– А у меня были зеленые воды. Экстренно прооперировали, говорят, какая-то экламсия…

– Да… не повезло. – Преэклампсия, – поправила я ее про себя.

– А ребенок ваш где? – сказала женщина, оглядев мой угол.

– В реанимации, она недоношенная.

– Какой срок?

– Тридцать четыре недели.

– А у меня тридцать девять, такая беременность тяжелая, ужас настоящий.

– Первая? – спросила я и тут же пожалела. Лицо женщины перекосило. – Меня зовут Саида, а вас?

– Аня. Да, первые роды, вот так думаешь, все успеешь, а потом рожаешь своего первого мальчика в сорок.

– Вы молодец, это же замечательно, мне кажется, осознанная беременность – это намного лучше, чем когда дети рожают детей.

Аня поежилась и, поправив одеяло, ответила:

– Ох, не знаю, я тут уже столько наслушалась в свой адрес. Все зовут меня старородящей, и, кажется, только санитарка пока не спросила, о чем я раньше думала.

Я поджала губы и попила: оказывается, все это время меня мучила жажда. Долгий вздох, еще глоток воды. Нужно попытаться встать. Аккуратно, крепко держась за край кушетки, я поднялась. Шов запульсировал. Я сделала пару шагов, голова закружилась. Главное, не рухнуть на пол, иначе так и проторчу в реанимации.

В палату вошла Акнур.

– Саида, жаным![9] Cтой! Ты что?! – Она подлетела ко мне и помогла сесть.

– Да вроде бы все нормально, – я улыбнулась. – Про дочку что-то сказали?

– Пока нет. Давай я тебе косу заплету?

Я удивленно посмотрела на нее и кивнула. Она достала из стола видавшую виды расческу и аккуратно распутала мои волосы, затем заплела их в тугую косу.

– Давай, если можешь, ақрындап[10] ходи. Нужно тебя помыть, видишь ту дверь? – Она указала на белую дверь в трех койках от меня. – Там туалет, нужно уже помочиться и подмыться.

– Хорошо.

Держась за ее руку, я поднялась и прошла до туалета. Голова кружилась, ноги как вата, но боли я почти не чувствовала. В кафельном туалете пахло хлоркой и спиртом. Она усадила меня на унитаз без ободка и подала лейку. Из правой руки все еще торчал катетер капельницы, а левой я держалась за стену, чтобы не потерять равновесие.

– Давай лейку, я тебя помою.

– Нет-нет, сейчас приду в себя и справлюсь.

– Қойш, қазір-қазір[11].

Она ловко смыла присохшую кровь, затем подвела меня к раковине и умыла лицо, заставила высморкаться и протянула еще один подгузник. Я с трудом натянула его и вернулась на свою койку.

– Спасибо вам, Акнур, я бы и сама могла, – я покраснела. Я была рада, что не чувствовала ничего ниже пояса, мне хватало знания, что чья-то рука отмыла мою промежность от крови.

– Жаным, не переживай, ты ж не первая у меня. Когда у тебя была изначальная ПДР[12]?

– В середине января.

Она молча погладила меня по голове.

– Ну вот, зато родила до Нового года. Домой вместе вернетесь, отмечать будете.

– А я и не думала про Новый год. С малышкой будет сложно – и оливье нарезать, и мясо засолить на беш[13].

– А мои дети мандарины просят, так любят, а цены на них в этом году… может, только на Новый год и куплю килограмм, и то с премии.

Я сглотнула упругий комок слюней. У нас дома они лежали в большом ящике, на балконе все ими пропахло, я даже ругалась с Чичей: «Обожрешься и опухнешь!»

Она продолжала гладить меня по голове.

Я сжала губы и посмотрела на стакан воды.

– Акнур, а можно ваш телефон? На всякий случай, вдруг мне станет плохо.

Она замерла, но потом подала мне мой телефон и продиктовала номер.

– Походи немного тут, а я тебе палату пойду подготовлю, там на тумбочке вода, пей побольше.

Акнур скрылась в коридоре, а я стала ходить по палате. Чем быстрее я смогу ходить, тем быстрее узнаю о дочке. Почему никто не говорит, что с ней?

Я взяла в руки телефон. Где моя дочь и как она, я не знала, и мне не хотелось передавать пустую тревогу мужу. Но я все равно позвонила. Он ответил сразу же.

– Привет, я родила.

– Все хорошо? – его голос был лучшим, что сейчас могло со мной произойти. Хорошо, что я не написала ему те дурацкие сообщения о том, что люблю его и готова помереть.

– Не назвала бы это «хорошо». Но мне почти не больно, – не хотелось его пугать. – В палату меня пока не переводят. Они ничего не говорят про… – почему-то я споткнулась об это слово, осознание приходило медленно, постепенно, как изображение на старых фотографиях, которые проявляются в темной комнате. В той комнате темно и горит красный свет. А вода, в которой они проявляются, – специальный раствор, а в моем случае – кровь. Потому что я только что родила, а роды – это кровавое предприятие. – Они ничего не говорят про ребенка.

– А где она?

– В реанимации. Мне ее показали, страшненькая.

– Ну, может, поменяется еще.

Я слышала его улыбку и сама улыбнулась в ответ.

– Ладно, я буду отдыхать, как что-то узнаю, позвоню. Не говори пока моим родителям, ладно?

– Хорошо. Когда я привез твою обменку, они сказали, что еще тебе будет нужно, мама собрала, я оставил в окне для передачек.

– О, спасибо большое. Пока.

Я убрала телефон и продолжила хождения по палате, хотя пресловутое «по мукам» подходило куда больше. Каждый шаг отдавался в шве острой болью. Вдруг я почувствовала, как зачесалось в носу, судорожно зажала его рукой, но поздно – я коротко вдохнула и чихнула. В последний момент я успела прижать ладонью шов. Вдруг он лопнет как воздушный шар и из него вылетит кровь и мало ли что еще. Я согнулась пополам, все еще придерживая его ладонями: казалось, отпущу – и на пол вывалятся дымящаяся матка с двумя швами и кишки в придачу. Больно.

Я слегка раздвинула ноги, из-за чиха в промежность как из пушки выстрелило кровавое ядро. Тяжелый, вязкий комок. Все, что осталось от прежней жизни. Теперь матка сорок дней будет исторгать остатки истории, продлившейся восемь месяцев. Моя подруга Катенька, она гинеколог, говорила, что выходит та кровь, которая образуется на месте ранки в матке, откуда открепляется плацента. На моей матке уже два шва, потому что по одному и тому же месту резать нельзя, и сейчас там свежая кровоточащая рана. Я слегка надавила на низ живота, хотелось раздвинуть края шва. Нитки бы лопнули и медленно разошлись, как на карманах нового дорогого пальто, когда ты в первый раз хочешь сунуть в них пачку сигарет. Я бы посмотрела на свою матку, израненную, я бы зализала новую ранку, как львица, собака или антилопа. Я бы сказала спасибо. Спасибо, матка, ты справилась, а я чудом спасла тебя.

Голова кружилась, мое тело стояло посреди реанимации и кровоточило. А я уговаривала себя вернуться в него. Почему мне вдруг захотелось больше не быть в нем, не быть им?

Придерживая низ живота, с трудом доковыляла до койки и села.

– Очень больно? – спросила Аня.

– Что именно?

– Чихать.

– Невыносимо. Поверьте на слово, – я выдохнула, сложив губы трубочкой.

Аня прикусила нижнюю губу.

– Сколько ты ей заплатила?

– Кому?

– Ну медсестре, она так с тобой носится.

Я вскинула бровь – Акнур носилась со мной и до того, как я самовольно закинула ей на мандарины. Вернее, я ей поэтому и закинула, чтобы хоть как-то ее отблагодарить. Никогда еще чужой человек не подмывал меня, тем более после родов. Я представила присохшую к ягодицам и половым губам жижу с кровавыми ошметками. Как же стыдно. Роддом – территория абсолютной натуралистичности, всего самого естественного, женского и, следовательно, постыдного.

– Нет, я же экстренно поступила, никому ничего не платила пока что… – мне опять стало стыдно, что я закинула Акнур деньги. Из-за таких случаев процветает коррупция? Может, это было неправильно, но как еще я могла отблагодарить ее? Вспомнилось пресловутое «спасибо в карман не положишь».

– А что она такая вся ласковая?

– Не знаю даже, но она такая одна, остальные как отмороженные. А если придет медбрат в огромном халате, не верь его улыбке, он изверг. Чуть не убил меня, когда надавил на матку.

Аня прикусила губу и натянула одеяло повыше.

В палату вернулась Акнур с креслом-каталкой и знакомой мне сумкой.

– Саида, пойдем в палату. Твой муж передал вещи. Молодец такой. Ты зачем мне деньги отправила?

– На мандарины, купите детям целый ящик.

Она зацокала и быстро смахнула слезу.

Я встала и, обхватив штатив от капельницы, зашаркала вперед. Акнур положила вещи на каталку и подала мне руку.

– А я думала, это для меня.

– Жоқ, жаным[14], тебе ходить надо. Кресло я для вещей взяла, идти далеко, а нести тяжело.

Я открыла было рот, но, не найдясь с ответом, пошла за ней. Боль усиливалась с каждым шагом. А я все меньше понимала, как можно было решить везти на каталке вещи? А я при этом должна идти? Не люблю себя жалеть. Я всегда говорю, что я сильная, наверное, я и на самом деле такая. Но меньше трех часов назад мне сделали полостную операцию, я потеряла больше литра крови. Какого черта я должна идти пешком?

Мы прошли длинный коридор родильного отделения, затем через матовые двери вошли в другой.

Вдоль стен стояли пухлые кресла с позолотой, наверху криво висела хрустальная люстра с крупными каплями. Поверх обоев в огурцах – пошлые пейзажи степи с юртами и белыми барашками.

– Платное отделение, – ответила Акнур на мой вопросительный взгляд.

– А…

– Не знаю зачем, у нас везде врачи одни и те же, все хорошие. Не могут, что ли, пару дней потерпеть, условия у всех отличные, – пожала плечами Акнур.

Миновав кусочек казахского Версаля, прошли через узкую дверь и оказались в темном коридоре. Я бы предпочла остаться в псевдо-Версале, потому что сейчас мы словно телепортировались в Советский Союз. Голубые стены, пол, напоминающий разрез жирной, залежавшейся колбасы. С потолка свисали голые лампочки, из четырех горела только одна. За столом посередине коридора сидели дежурные медсестры. Акнур подошла к ним.

– Қайда жатқызасыз?[15]

– Оның баласы қайда?[16]

– Мертворожденный-ма? – спросила высокая худая медсестра.

– Құдай сақтасын![17] В реанимации, – ответила Акнур, нахмурившись.

– А, Саида Мухтарова, что ли? – спросила другая медсестра. – Первая палата.

Акнур открыла передо мной скрипучую дверь. В палате было три койки. На одной из них с новорожденным спала совсем юная мама. Две другие пустовали. Акнур положила мои вещи на ту, что была у окна, и, обняв напоследок, вышла. Скрипучая дверь закрылась, я осмотрелась. Через минуту вошла огромная женщина.

– Мухтарова тут?

– Да.

– Вот кровать, стели, – она кинула одеяло, простынь и подушку на черный, обтянутый кожзамом матрас. – Вот твоя тумба, кровать с утра заправляй, вещи не разбрасывай, в палате нельзя кушать. Трусы на батарее не суши, поняла?

Я кивнула.

Осмотрев меня с ног до головы, она нахмурилась.

– Балаң қайда?[18] Отказник, что ли?

– Нет! – выкрикнула я. – Дочка в реанимации.

– А…

Наверное, это была санитарка. Я вздохнула и заглянула в сумку, внутри оказались тапочки, шампунь, мочалка и целый пакет нижнего белья. Я улыбнулась, это точно передала мама Марина. Господи, спасибо за такую свекровь.

Еще раз оглядев палату, я решила, что нужно выбираться отсюда. Я вышла в коридор и позвонила Русу.

– Привет, слушай, меня почему-то положили в бесплатное отделение, и тут… ну, не очень. Можно меня как-то перевести в платное? Там вроде получше.

– Хорошо, сейчас попробую.

– Ага, а я здесь спрошу.

Я подошла к посту.

– Здравствуйте, я хотела узнать, можно ли перевестись в платное отделение?

Медсестра посмотрела на меня как на попрошайку на базаре.

– Нет, вы поступили экстренно, теперь уже нельзя. Такой порядок.

– Но ведь у вас есть касса? Я заплачу. Или если есть другие варианты, то их тоже можно обсудить, – я посмотрела ей в глаза. Поняла ли она, что я предлагала взятку?

– Говорю вам, нельзя. Протоколы для кого пишут?

– Но ведь это не относится к протоколам, врачи у вас везде одни и те же, какая разница, где я буду лежать, в бесплатной палате или в платной? – настаивала я.

– Не положено. Если хотели в платное, почему не договорились заранее? Контракт надо было заключить, – рявкнула она.

– Но его ведь только с тридцать седьмой недели можно заключить, а я родила на тридцать четвертой. Не понимаю, почему… – я заговорила тихо, набирая в грудь больше воздуха. Почему-то стало так обидно. В горле поднялся плач. Соберись, тряпка!

– Потому! Идите в палату, работать мешаете, – проорала она.

Я вздохнула и отошла. По щекам текли слезы. Я никогда не была способна на конфликты. На сессиях терапии врач говорила мне, что проживать все эмоции нормально, нельзя просто взять и вычеркнуть злость или гнев.

Гнева у меня не было, только вонючая, липкая жалость к себе самой. Какая-то медсестра наорала на меня, а я… дура я.

Ну подожди у меня, сейчас доберусь до главврача, ты еще как миленькая сумку мою отвезешь в платное отделение – на спине словно выросли иголки и встали дыбом. Это гнев?

– Рус? Они не хотят меня переводить. Ты что-то узнал?

– Говорят, уже нельзя, можно попробовать дать на лапу.

– А сколько они хотят?

– Двести тысяч.

– Ну это можно, – я облегченно вздохнула, не так уж и много. – У меня на карте есть, могу прямо сейчас перевести… Только номер скажи.

– Сейчас узнаю.

Я встала у окна и приложила лоб к ледяному стеклу. Переведусь в платную палату, попрошу Руса полежать с нами хотя бы пару дней, когда малышку переведут из реанимации.

В первые мои роды он был со мной с самого начала и до конца. Ему первому на грудь положили Беатрис. Помню, как он держал ее на руках уже в палате и спал сидя. Какое у него было уставшее лицо. В тот момент я любила его больше всего, больше, чем когда он дарил мне цветы, делал предложение или целовал в шею во время оргазма. Тогда я поняла, что он тот самый, мой человек.

Телефон завибрировал.

– Ну что там?

– Никак.

– Почему?! – Я вскрикнула, внутри надулся холодный шар и уперся в стенки живота. – Совсем?! А с кем ты говорил? – Шар медленно сдулся и мои плечи, словно поддерживаемые им, поникли.

– С главврачом. – Он вздохнул: – Там совсем плохо?

– Ну, терпимо, конечно. Ну нет так нет. Я же сильная, переживу, – я улыбаюсь, по щеке катится противная слеза, смахиваю ее и убираю телефон.

Отчего-то злюсь на Руса, на себя и на главврача.

Я обернулась и поймала взгляд «миленькой медсестры». Она упивается победой, понимает, что столь желанный мной перевод не случится, она никуда не понесет мою сумку. Один ноль в пользу системы. Я вернулась в палату.

С трудом, сжимая челюсти и прикусывая губы, застелила кровать. Взмыленная как лошадь я наконец легла и, поджав ноги, вдохнула пыльный запах свалявшейся подушки. Хруст перьев напомнил детство, ажека[19] еще была жива, и мы с ней спали в ее комнате на огромной тахте. С тех пор прошло много лет, и вместе с перьевыми подушками из моей жизни ушли и ее узловатые пальцы. Помню, как внимательно смотрела на них, пока она неуклюже чистила дольки желтых яблок. Аже, у меня родилась вторая дочь, она ведь не там… не с тобой? Ты-то уж подала бы мне знак?

Ажека была мамой папы, моей единственной бабушкой, оба моих аташки[20] умерли задолго до моего рождения. А мамина мама умерла, когда я была совсем маленькой. Ажека была оплотом тепла, мягкости и любви. Я знала ее морщинистой старухой с выцветшими, подернутыми мутной голубизной глазами. Она любила меня, а я ее. Каждый день мы проводили вместе, с утра до вечера. Я редко ее обнимала, но часто сидела рядом с ней так, чтобы бочком, ногой или плечом задевать ее. Она каждый день водила меня гулять. Пока она сидела на скамейке с другими ажеками, я играла в песочнице, ловила кузнечиков, срывала зеленые яблоки с деревьев у подъезда. В воспоминаниях о себе самой того времени я маленькая, шустрая и очень счастливая. В этих воспоминаниях всегда светит солнце, там тепло, пахнет пылью и морсом из смородинового варенья. Она делала его каждый день, а мы с братом пили. Он тоже очень ее любил, хоть и звал «старая». Но ведь она и правда была старой. А еще мудрой, доброй и смелой.

Ажека родилась на Севере в богатой семье, у нее была сестра-близняшка. Потом их раскулачили, они бежали в Оренбург, ее близняшка не выдержала дороги и скончалась. У нас есть семейная легенда о том, что где-то на Севере, прежде чем бежать в Россию, они зарыли фамильное серебро.

Ажека получила среднее медицинское образование и работала акушеркой, принимала роды. А когда началась война, ее перевели в госпиталь, куда привозили раненых солдат. Она тогда была молодой матерью с младенцем, и ей приходилось оставлять моего дядю свекрови. Прабабушка, по словам тети, была властной, гордой женщиной, говорившей: «Я не смотрела даже за своими детьми! Не кормила, ни разу никому задницу не мыла, а теперь вот с твоим ношусь!» А что было делать, власть Советов была вездесущей и всеподавляющей.

Скольких младенцев приняла ажека? Сколько раз ее руки помогали вытужить, перевернуть, выдавить новую жизнь? Сколько литров крови можно было выжать из ее белых фартуков?

Невыносимо хотелось снова стать маленькой, почувствовать ее теплый запах, поиграть с платками, которыми она повязывала седую голову.

Разбудили меня скрип двери и тяжелые вздохи. В палату вошла роженица. Двигалась она так тяжело, что казалось, бедняжку подняли прямо с операционного стола. Одутловатое лицо под красным платком было бледным и блестело от пота. Санитарка вошла тут же и кинула ее постель поверх сумки, а затем закатила пластиковую люльку с орущим младенцем.

– Ребенка покорми, орет, – сказала санитарка и вышла.

– Ой бай… ой бай… ой… – девушка, не переставая, вздыхала.

Она медленно опустилась на край кровати и с трудом вытащила орущего младенца. Распахнув халат, достала грудь и попыталась его покормить. Лицо ее побледнело, она съежилась. Ребенок, захлебываясь криком, никак не хотел брать огромный, как черешня, сосок.

– Болшы[21], а… – взмолилась она.

Проснулся второй ребенок и запищал. Девушка, лежавшая с ним, сквозь сон зашикала и, оттянув край сорочки, дала ему грудь. Послышалось жадное чмоканье. Малыш и мама снова уснули.

– Ну ешь, а? – устало сказала девушка.

Малыш уже посинел от крика.

Мне до ужаса хотелось сказать, что нужно, во-первых, раскутать его. А ей сесть поудобнее или лечь. Но я прикусила язык и поднялась. Лучше схожу в туалет.

В ванной на потолке висела голая лампочка. Раковина была крошечной, желтоватый кафель положили настолько криво, что перфекциониста хватил бы удар. На полу лежал протертый до дыр линолеум. Из стены рядом с унитазом торчала обрубленная труба. Я вздохнула и, зажмурившись, опустилась на унитаз. Боль накатывала волнами. От анестетика я не почувствовала, как помочилась, затем обернулась и шумно вздохнула. Туалетной бумаги нет. Ну да, ее надо было взять с собой… Я вспомнила, как при заселении в отель первым делом шла в санузел и смотрела, какой он. Большой, светлый, со стопками пухлых белых полотенец на полках. Я по очереди открывала бутылечки с шампунем и кремом, вдыхала их аромат.

Между ног у меня была каша из кровавых сгустков и тягучей слизи. Я посидела еще какое-то время, давая этим соплям самим упасть под собственной тяжестью. Лезть туда рукой, даже с бумагой, было противно. Стянула подгузник и использовала его чистый край. Затем медленно встала, вымыла руки и вернулась в палату. Достала трусы и прокладки. Возвращаться в ванную сил не осталось, я отвернулась к окну и, развязав халат, оделась. Кровь успела запачкать ляжки, я стерла ее салфеткой.

Младенец плакал чуть тише, но скорее оттого, что устал, чем оттого, что наелся.

Женщина в отчаянии качала его с такой силой, что казалось, крохотная голова вот-вот оторвется.

– Грудь не взял? – спросила я.

– Не взял, менде сүт жоқ…[22] Ой… как же больно. Сіздің балаңыз қайда?[23]

– В реанимации, недоношенная родилась, – прошептала я. На самом деле я не знаю, где она, что с ней… – У вас кесарево было?

– Да, вообще ужасные роды… я так настроилась, а тут меня все стали ругать, зачем беременела, кесерева недавно была… А я же не специально! Ол Алланың берген сыйы ғой![24] Странные тоже…

– А сколько старшему малышу?

– Это третье кесерево, старшему сыну три года, среднему год и три, и вот родился еще один… а говорили – девочка. – Она недовольно покосилась на люльку. – Я сама рожать хотела, я читала, так можно, даже после кесерева рожают сами женщины, – она грустно вздохнула. – Чё я могу делать? Мы и так предохранялись.

– А как?

– Ну я же кормила грудью! Пока кормишь, не забеременеешь, ну и… пэпэа[25], – нахмурив брови, заключила она.

Я поджала губы. Неужели в наше время женщины все еще верят в сказки о прерванном половом акте и противозачаточном действии грудного вскармливания? Вдобавок родить самой после двух кесаревых сечений нереально, ни один врач на свете не пойдет на такой риск. Да и ей это зачем? Чтобы не слышать пресловутое «не сама родила»?

– А сколько вам? Меня, кстати, Саида зовут.

– Перде, двадцать три.

Я округлила глаза. Мне казалось, что девушка примерно моя ровесница и ей точно около тридцати.

Перде уложила малыша в бокс и попыталась застелить кровать, но, судя по ее тяжелому дыханию и стонам, боль была невыносимой. На глаза у нее выступили слезы, она села на пол и уронила голову на кровать.

– Давай помогу.

– Қой[26], у тебя же тоже кесерева была.

– Мне вроде не так плохо, да и ребенка сейчас пока нет, потом отдохну.

Я убрала ее тяжелую сумку на пол и застелила кровать. Затем еще раз взглянула на ребенка, малыш был в розовом одеяле с нашитыми бантиками. Даже на вид было понятно – чистая синтетика, бедный, в палате и так пе́кло.

– Ой, рақмет көп-көп…[27] – Перде медленно заползла на кровать, прихватив малыша с собой и, похлопывая его по животику, отвернулась.

Больно уколола тихая радость от того, что мой ребенок не кричит рядом. Мне представилось укутанное в казенные пеленки тельце. Перепугалась, наверное, маленькая. Нужно ее найти. Но вместо того, чтобы выйти в коридор, я села на койку и долго смотрела в стену. Если я пойду искать Урсулу, то найду и точно узнаю, где она, что с ней. А вдруг она не в реанимации. Вдруг…

Я легла на подушку, укрылась одеялом и заснула.

* * *

Разбудил меня низкий прокуренный голос:

– Просыпайтесь! Обед уже привезли, быстро идите кушать!

Я зажмурилась, скинула одеяло с лица. Обе мои соседки с детьми спали. Есть действительно хотелось. Сложив губы трубочкой, я выдохнула, отпуская боль, и стала медленно подниматься. На то, чтобы сесть, у меня ушло минуты три. Наконец я опустила ноги на протертый линолеум и тихо вышла из палаты.

По коридору брели несколько рожениц. Они катили спящих малышей в люльках перед собой. Видно было, кто родил сегодня, вчера или еще раньше. Последние шли бодро, волосы их были собраны в тугие дульки, выбившиеся пряди лоснились от жира.

Одна моя знакомая рассказывала, как пять дней умоляла медсестер и санитарок открыть душ и разрешить ей помыться. Но санитаркам не хотелось мыть лишние комнаты, а медсестры опасались, что роженица потеряет равновесие и упадет.

В промежности было мокро, вязко и тепло. Только тут я поняла, что здесь нет биде или хотя бы гигиенического душа.

Вспомнила, что в США был скандал из-за того, что женщин не пускали на службу на подводные лодки – для них не могли организовать унитаз, так как места не было. И дело не в том, на кой черт женщинам в подводную лодку, дело в том, что там все построено для мужчин, это место, в котором женщин быть не должно. Но мы-то сейчас в роддоме. Почему тут нет ничего для женщин? Это ведь вроде бы наша территория. После родов ты потная, по-настоящему грязная, выпачканная в кале, водах и крови, а подмыться тебе негде. Почему?

Я прошла мимо стола с дежурными медсестрами к открытой двери в середине коридора.

В вытянутой комнате без окон расположилось несколько столов, окруженных стульями. Из одной стены торчали три раковины, в дальнем углу ютились два холодильничка. Посередине стоял старый деревянный сервант с оторванными ручками. Со своим витиеватым, затертым орнаментом здесь он выглядел чужеродным. В большом углублении на средней полке стояло металлическое ведро, накрытое крышкой. Красные потекшие буквы гласили: «2 отд., стол.». Роженицы подходили к нему со своими чашками и, открыв крышку, наливали алюминиевой поварешкой рыжее варево. Рядом с ведром лежал полиэтиленовый мешочек с подсохшим хлебом. У раковины стояло несколько мисок. Взяв одну, я выдавила туда разведенное моющее средство и помыла завонялой тряпкой.

В первые мои роды в «Мерее» еду, конечно, приносили в палату, у меня даже спрашивали, предпочитаю ли я омлет или глазунью на завтрак.

Приоткрыв крышку ведра, я заглянула внутрь. На первый взгляд это был сильно разведенный борщ без свеклы, но, зачерпнув поварешкой поглубже, я обнаружила белый кусочек рыбы.

– Уха, с капустой. Вчера была запеченная рыба под тертой морковью, – ответила на мой нахмуренный взгляд подошедшая девушка.

– Спасибо. – Я плеснула себе полповарешки с ошметками рыбы и отошла.

За одним из столов было два свободных места, и, оглядев рожениц, я спросила:

– Можно?

– Ау? – На меня взглянула молоденькая мама с белым платком на голове.

– Болады-болады, отыра бер[28], – ответила ее соседка – полная женщина с паутиной полопавшихся на гигантском носу сосудов.

Вкуса у супа не было совсем. Ни соли, ни перца, а разваренная капуста показалась мне луком. Я поморщилась и с усилием проглотила.

– Нанмен же, әйтпесе тоймайсың[29], – посоветовал Гигантский нос.

– Я хлеб не ем, – виновато ответила я.

– Зря! Совсем же худая, как кормить будешь? Сорпа керек саған, нан же![30] Күйеуің қайда? Айт оған, ет, сорпа, нан әкелсін![31] – Она посмотрела на меня, хмуро собрав брови-полоски на середину лба.

– Иә, рақмет сізге, мен оған айтамын[32]. – У меня сложилось странное чувство: вроде бы мне дают совет, чтобы помочь, но у меня почему-то горят щеки и макушка, будто мне надавали пощечин и в конце залепили подзатыльник.

– Сен не? Тек орысша сөйлейсің бе?[33] – Она громко чмокнула бесцветными губами и закинула руку на стол.

– Жоқ, қазақша да сөйлеймін[34]. – А вот это больное место. Я не гордилась тем, что не говорю по-казахски. Но истинно родным я этот язык не считала.

Судьба казахского сложилась незавидно. В советское время, если ты хотел кем-то стать и кем-то быть, говорить нужно было по-русски, чисто и без акцента. Образование, радио, телевидение были на русском. Мои родители говорили по-русски, хотя папа так же хорошо владел и казахским. Но литературный казахский был вытравлен, раскулачен, расстрелян и выдворен по лагерям. Крох бывшей образованной элиты было слишком мало для сохранения литературного наследия. Приезжие говорили на другом казахском: простом, бытовом, да и тот травили как тараканов, как чуму. А потом, когда СССР не стало, оказалось, что мы нация, лишенная своего языка. А вернуть язык – сложнее, чем поднимать целину. Это вопрос менталитета, культуры и не одного поколения. Язык – это не набор слов и значений. Это живой организм, со своей волей, душой и характером. Это я поняла, когда училась на филолога в Сорбонне. Меня вырастили на русском, я училась и читала по-русски. Казахский был для меня чередой мучительных пересказов, тоннами сложных грамматических правил, заучиванием падежей и стихов, смысла которых я не понимала.

Одно время я пробовала говорить на казахском, но столько выслушала насмешек о своем акценте, от которого «уши режет». Странно, когда я учила французский, немецкий или английский и тоже делала ошибки, надо мной никто не смеялся, окружающие поддерживали, хвалили, ласково исправляли какие-то фразы и объясняли, почему сказать нужно было так, а не иначе.

– Ой-бууй… акцентің өте қатты! Орысша сөйле[35], – мне показалось, она вот-вот плюнет на пол.

Я поджала губы, чтобы скрыть улыбку. Отчего-то мне стало до ужаса смешно. Но резкий прострел в шве сбил мою спесь. Думаю, именно такой меня видела эта женщина: спесивой молокосоской, которую, будь я ее келін[36], она бы в бараний рог свернула. Я пожелала им приятного аппетита и вышла в коридор.

Я радовалась тому, что никогда не буду невесткой в такой семье. Скорее всего, эта женщина и сама прожила под гнетом своей енеконды. Так мы с подругами назвали свекровок-монстров. От казахского «ене» – свекровь – и анаконды. А теперь ее очередь мучить молодую кровь, ее очередь ломать хребты и отрывать крылья. Потому что жестокость порождает жестокость. В моей голове это совершенно не укладывалось. Если бы меня всю жизнь унижали и били, стала бы я так же вести себя со своими детьми или с невесткой? Точно нет… и тут же мелькнула мысль: не зарекайся. Наверное, это от лукавого.

В пластиковых люльках орали несколько младенцев. Я глянула на них – совсем не симпатичные. Хотя, глядя на их матерей, было бы наивно ожидать розовощеких голубоглазых блондинов с рекламы детских смесей и подгузников.

Я подошла к дежурной медсестре и спросила:

– Добрый день, не подскажете, где детская реанимация?

– На этаж ниже, вас туда вызывали?

– Нет, но моя дочка там…

– Если не вызывали, нельзя.

– Но я даже не видела ее. Мне не говорят, где она и что с ней.

Медсестра раздраженно вздохнула и подняла кружку с разбросанных по столу папок.

– Фамилия?

– Мухтарова.

Она перебрала папки.

– Здесь ничего нет.

– Давайте я схожу и узнаю, – не унималась я.

– Реанимация – это вам не проходной двор, думаете, туда каждого встречного-поперечного пускают? Не положено.

– Но я могу узнать, что с моим ребенком? – я ненамеренно повысила голос и тут же поджала нижнюю губу.

– Что вы тут мне допрос устроили?! Я откуда знаю, что с вашим ребенком? Өзі баласының қайда екенін де білмейді![37]

– Можно им позвонить? – Я покосилась на старый телефон на углу стола.

Усталые глаза под комковатой тушью на коротких ресницах смотрели безразлично. Она медленно потянулась к телефону и нажала одну кнопку. Я услышала длинные гудки.

– Не берут.

– Позвоните еще раз, – я решила не уходить, пока не добьюсь ответа, и отчего-то уперла руку в бок. Мне казалось, что так я выгляжу убедительнее.

– Мынау қоймады ғой…[38] – Она набрала еще раз. Опять гудки. – Возвращайтесь в палату.

Я развернулась, но, поддавшись неведомому порыву отчаяния, нырнула в приоткрытую дверь – там была видна лестница.

Гладкие ступени уходили вниз. Я сделала несколько решительных шагов, но тут же остановилась. Шов невыносимо запульсировал. Навстречу мне вышла взрослая медсестра в халате.

– Вы что здесь делаете?

– Иду в детскую реанимацию, там моя дочь.

– Вас вызывали?

– Нет, но…

– Тогда поднимайтесь в палату, туда нельзя.

– Но я даже не знаю, что с ней! – крикнула так, что голос эхом ударился о каменные стены.

– Вы что кричите? Как вас зовут? Когда родили?

– Саида Мухтарова, родила сегодня утром, девочку, недоношенную.

Медсестра хмурится.

– Сегодня недоношенные не поступали.

– Как это не поступали? А где же она тогда? – Холодный шар снова надувается.

– Мы недоношенных не принимаем, у нас же нет аппаратуры, чтобы их выхаживать. Тридцать четвертая неделя? Легкие еще не раскрылись, скорее всего, аппарат ИВЛ у нас только один, и он занят.

– Может, это моя дочь? – Шар такой холодный, что горло немеет.

– Нет, там лежит мальчик, уже неделю.

– Вы из детской реанимации?

– Нет, я акушерка, – она складывает руки на груди замком.

– Тогда откуда вы знаете, что в реанимации нет моей дочери? – Шар перестал расти.

– Я спрошу, а вы идите в палату, нечего тут шататься.

Я вернулась в коридор и встала у поста.

Медсестра покосилась на меня и, фыркнув как еж, охраняющий свое жилище, уткнулась в телефон.

Коридор был не длинный, метров сто. Я стала прогуливаться по нему, вспоминая тренировки по плаванию. Сейчас на спине оттолкнусь от бортика и обратно брассом. После шестого «бассейна» я остановилась у двери на лестницу. Никто меня не звал. Шов болел так, что я вспотела.

Цепляясь за перила так, что белели костяшки пальцев, и шумно выдыхая, я спустилась на второй этаж. Золотистая надпись над дверью справа гласила: «Родильное отделение». Напротив таким же курсивом было выведено: «Отделение новорожденных».

Я вошла в левую дверь и огляделась: никого не было. Свет в коридоре не горел, пост пустовал. Я прошла вперед и увидела длинное, почти на весь коридор, стекло, за ним и располагалась реанимация новорожденных. Я понаблюдала за медсестрами, как за рыбками в аквариуме, – они ходили между тройкой пластиковых кувезов с новорожденными. Тут никто не плакал. Дошла до двери, постучала, но ответа не последовало. Вошла в темную комнату и очутилась в небольшом предбаннике. Я позвала:

– Здравствуйте, извините…

– Ты что делаешь?! Кто такая? – ко мне вылетела взрослая медсестра с короткой стрижкой. Синяки под глазами были такими темными, что мне стало ее жаль. Сон ей наверняка только снится.

– Меня зовут Саида Мухтарова, родила сегодня с утра, отслойка. Не могу найти дочку.

– У меня тут один в очень тяжелом состоянии уже неделю лежит, а с утра поступила недоношенная, но вроде отказница. Твоя, что ли?

К горлу подкатил комок, я рванулась вперед, но медсестра схватила меня за руку.

– Руки вымой по локти, раковина там, и халат накинь, вон чистые висят, – она указала на стену с раковинами, рядом, на прибитых к деревяшке гвоздиках, висели халаты.

Я тщательно вымыла руки с хозяйственным мылом и надела халат. Затем прошла через пластиковую дверь с окном в небольшое помещение. В ряд стояли четыре реанимационных стола. На первом лежал ребенок, рядом вертелась медсестра.

Я подошла ближе и, резко схватившись за край стола, осела на колени. Слезы покатились по щекам. В горле вздыбился ком, перекрыв дыхание. Я с силой прижала руки ко рту, чтобы заглушить вопль. Шрам нещадно запульсировал, все тело затряслось. Медсестра резко дернула меня за руку, подняв на ноги.

– Ты что?! Если будешь тут сопли на кулак мотать – уходи отсюда! Твоя дочь борется за жизнь, за каждый вздох, а ты тут будешь рыдать?! Ну-ка иди к себе в отделение!

Я резко выдохнула и утерла слезы ладонью. Прикрыв глаза, сжала челюсти до скрипа и повернулась к малышке.

Голое тельце под яркой синей лампой. От носа, похожий на пластиковый намордник, тянулся толстый шланг. Изо рта торчал пищевой зонд, а в ножке размером с кошачью лапку был пластырем закреплен внутривенный катетер для капельницы. Грудка неровно вздымалась. Впалый животик с прищепкой на пупке порывисто вздрагивал. Ребра – тонкие полоски рыбьих косточек – будто отсвечивали сквозь синеватую кожу.

Я выдохнула.

– Как она?

– Тяжелая, но стабильная. Девочки сильные, все будет хорошо. Ты не плачь, нельзя, ей нужна сильная мать, а ты что мне тут устроила? Нормальная вообще? Молока принесла?

Я помотала головой.

– Надо. Чем ее кормить? И пеленок нет, пока эти взяли, но нужны пеленки и памперсы. Она уже обкакалась два раза, чем ее мыть? Салфеток-то нет. Неси молоко, сколько сцедишь, обязательно неси.

– А одежда ей нужна? – Я посмотрела на застиранную шапочку с ярким рисунком.

Для младшей дочки я почти ничего не покупала. Осталась одежда от старшей. Помню, как мы с мамой бродили среди крошечных бодиков на вешалках, мне казалось, никто не может влезть в одежду такого размера… наш лысый кот и тот был крупнее. Я купила старшей дочери три набора шапочек в дорогом детском магазине в Париже. Принтов на них почти не было, только пара надписей серебристой нитью: «мамин медвежонок», «теплое облачко», – эти три набора обошлись мне в девяносто евро. Позже поняла, что все они неудобные. Так как на них нет завязочек, а ребенок вечно крутится, шапочка сползает на глаза, и это его бесит, он орет, пока шапка не отстанет. В Алматы я купила несколько шапок по тысяче тенге в магазине «Белорусский трикотаж». Забавно, что именно белорусы поняли, какой должна быть идеальная шапочка для новорожденного. Только вот принты с миленькими котятами, щенками и машинками цвета вырвиглаз невыносимо раздражали. В тех шапочках – закрывающих уши, с завязками на пухлой шее, – Беатрис была похожа на крохотного танкиста, я так и звала ее в то время. Мой маленький танкист. Но оказалось, что настоящим бойцом, воином суждено было родиться моей второй дочке – Урсуле.

Я бы очень хотела повязать на нее шапочку старшей дочки.

– Жоқ, керек емес[39]. Завтра в три часа приходи, если будет дышать сама, то к груди приложим.

Я кивнула. Тяжелая, но стабильная… радоваться мне или нет?

Вдруг вошла женщина, по ее взгляду и походке я поняла – это заведующая отделением.

– Саида?

– Да, здравствуйте.

– Пошли в коридоре поговорим, – не дожидаясь ответа, она вышла.

В коридоре включили свет, передо мной стояла крупная женщина лет пятидесяти. У нее были крашенные в пепельный цвет волосы, строгое лицо, аккуратный макияж и очень красивые полные губы.

– Меня зовут Рашида Халифовна, я заведующая неонатологии. Тебе повезло, что я забыла документы и заехала. Не думаю, что дежурный врач справился бы. Хотя врачи у нас вообще-то все хорошие, но у тебя тяжелый случай. Она хилая, дышит слабо и веса совсем нет. Вот если бы ты дексу проставила… легкие бы раскрылись.

– Я ставила. Пять уколов.

Вспомнилось, как сидела в своем кабинете на красном кожаном диване. Уколы я всегда ставлю себе сама и домашних могу уколоть. Но то ли из-за беременности, то ли из-за того, что дексаметазон очень болючий препарат, на каждый укол я настраивалась как на прыжок с парашютом. Долго ходила, шлепала себя по ляжке, щипала. Протирала спиртом место укола, снова шлепала, вздыхала… и наконец ставила укол. Мне их назначили пять, по одному в день. Первый дался легко, но от боли потом отнялась нога. Зная, что меня ждет, каждый последующий давался все труднее.

– Ставила пять уколов? Почему?

– У меня была острая жировая болезнь печени беременных, диагноз поставил Шумков. Говорил, что роды, скорее всего, будут ранние, он настаивал на ЭКС еще с тридцатой недели, но мое состояние улучшилось, и он разрешил доходить, на всякий случай назначив дексу.

– Шумков? – Она поджала губы. Юрий Петрович был лучшим гепатологом страны, в его диагнозах никто не сомневался. – Значит, она совсем слабенькая.

Я не нашлась с ответом и почувствовала колкий, липкий, душный стыд. Я впилась ногтями в ладони. Увидев свою дочь, первое, что я мысленно сделала, это молила ее простить меня. Мне казалось, в том, что произошло, виновата я одна. И сейчас, стоя перед Рашидой Халифовной, такой высокой и строгой, мне хотелось скукожиться до размера пылинки и исчезнуть с лица земли.

– Если бы меня здесь не оказалось, ее бы спасли, но она легла бы под ИВЛ и не знаю, что бы потом было. ДЦП точно, а то и хуже. Но сейчас она с СИПАПом, – врач ухмыльнулась.

Я открыла рот, но вместо внятного ответа смогла только промычать «угу».

– Девочка моя, радуйся! СИПАП – это цветочки, дня два подышит, и нормально все будет, ты не переживай. Вам главное кушать, задышите, вес наберете, и все будет хорошо. Молоко сцеживай постоянно, приноси, мы ее тут выкормим, – она нахмурила брови. – Все поняла?

– Да, спасибо вам большое.

– Не за что. Иди отдыхай и молоко сцеживай. Приходи каждый день в три часа, будем пробовать к груди прикладывать, если зонд уберем.

Я слабо улыбнулась и пошла наверх. Подъем по двум пролетам занял у меня четверть часа.

Когда я почти добрела до своего этажа, по видеосвязи позвонила лучшая подруга. Я ответила.

– Ну как ты там? Ты что, родила?! – Анара вздернула идеально уложенные брови.

– Угу, – я кивнула, мне было стыдно.

– Ты как? Как дочка?

– Все хорошо, – нижняя губа задрожала.

Я села на ступеньку и какое-то время рыдала. Вытерев тыльной стороной ладони сопли и слезы, посмотрела в камеру.

В глазах Анары была любовь. Мы с ней, как в «Бригаде», с первого класса вместе. И из нас двоих плаксой всегда была она, я была огонь-баба, быка на плечах из горящей избы могла вынести. Но за последние пару лет жизнь так круто нас потрепала, что я поняла – сильная на самом деле у нас она. Пусть ей и непривычно видеть меня зареванной и растерянной.

– Мне так страшно, она вроде в порядке, но врачи ничего толком не говорят. А я такая дура. Это, наверное, все просекко, ну или еще какое-то говно.

Анара подождала, когда я закончу причитать, и решительно посмотрела в камеру.

– Заткнись, ладно? Ты родила, ты жива, твой ребенок жив. Все хорошо. Перестань страдать. Ты звонила главврачу? Тебе что-то нужно?

Я помотала головой.

– Кушать нужно? Я могу приехать…

– Нет, спасибо. – Ее слова и до жути серьезный взгляд вернули меня в реальность. Я действительно жива, и моя дочь тоже. – Спасибо… ты только никому ничего не говори, ладно?

Она смачно затянулась, выдохнула дым в камеру и кивнула.

– Спасибо, давай, я пойду.

– Пока.

Я поднялась и пошла дальше по ступеням. Вся вспотела, шов разболелся так, что пришлось в слезах просить у дежурной медсестры обезболивающий укол.

Я никогда не была потливой. Даже на тренировках пот не катился с меня градом, даже в сорокаградусную жару, а еще я знала, что не пахну. К этому заключению я пришла, нюхая свою одежду, чтобы понять: нужно ее стирать или можно еще пару раз надеть.

Но сейчас – из-за гормонов, из-за духоты – я вся была липкая, соленая, грязная. Господи, как же хочется в душ. Почему в такой простой потребности нам отказывают? Я не прошу душ с эффектом летнего ливня, с термостатом, как у себя дома. Просто корыто, чтобы слегка смочить тело, смыть пот, кровь и гранатовую жижу с внутренней стороны бедер.

В палате я зашла в туалет, прихватив пачку салфеток, обтерла подмышки, шею, складку под грудью, живот, аккуратно обходя лобок со швом. Я замерла, слегка подмяв раздувшийся живот, наклонилась вперед и посмотрела на шов. Все в зеленке, и тонкая черная полоса с торчащими по краям нитками. Не так уж и плохо.

Первый шов не хотелось видеть недели две. Тогда я просто отводила глаза и смотрела на лицо. Единственное, что, не считая синяков и припухлости, не изменилось после родов.

Живот был похож на мешок с желе, ягодицы и ноги покрыли целлюлитные бугры, грудь раздулась до шестого размера, из нее все время капало молоко, липкое и белесое. Огромные, черные соски. Волосы какие-то бледные, сухие.

Почему никто об этом не говорит? Рассказывают о проблемах с ЖКТ, о слабости и головных болях, о бессонных ночах, но о том, что твое тело вдруг кто-то за пару дней подменяет, не говорят. Я всегда была нормальной – не толстой и не худой, с упругими ягодицами, мягким животом и круглой грудью. Через год после свадьбы я решилась на увеличение груди. Оно не было очень нужно, у меня и так был третий размер, но мне хотелось, чтобы она была круглее. Моя грудь была моей гордостью – мягкая, пышная, – я ненавидела лифчики, и часто сквозь майку торчали маленькие бугорки сосков.

После рождения Беатрис я очень полюбила свое тело, даже таким, какое оно было, я поняла, что мой организм может выносить и родить, хоть и с посторонней помощью, здорового ребенка. У некоторых не получается зачать, выносить, родить. А я смогла, и часто благодарила свое тело за это. А пара лишних кило – это ведь мелочь.

Я выкинула влажные салфетки в урну и вернулась в палату. Легла в койку и посмотрела на часы: четыре тридцать. Нужно написать Русу.

Я отправила ему длинное сообщение, в котором рассказала о дочери и попросила привезти мне питьевой воды, кружку, посуду, приборы, пакетированный чай, туалетную бумагу, детские пеленки, смесь для недоношенных детей и что угодно поесть – голодно до тошноты.

Санитарка говорила, что прием передач у них до шести вечера, он успеет.

Отложив телефон, я мгновенно провалилась в сон и даже не проснулась, когда санитарка занесла пакет.

Глава 2

Воскресенье

Дверь с грохотом распахнулась, включился свет, и звонкий голос крякнул:

– Мухтарова, Сагитова, анализ крови и мочи! Просыпаемся, быстро на флюорографию!

В то же мгновение синхронно закричали дети соседок по палате. Я с трудом открыла глаза. Тело покрыл пот, и вместе с влажной, прилипшей к телу сорочкой я отлепила от себя душный, как тяжелое одеяло, сон.

Из коридора доносились какофония орущих детей и гулкие шаги.

Я поискала телефон в кровати, наконец, пальцы нащупали гладкий, прохладный экран: без четверти четыре утра. Ругая про себя ранний подъем, медсестру и анализы, я поджала ноги и села. Шов тут же заболел, соседкам никак не удавалось успокоить детей. Я оглядела палату, на крайней тумбе стояло несколько пластиковых стаканов для анализа мочи.

Займусь им, пока соседки заняты. Свет в туалете помигал и зажегся, лампочка жужжала, как назойливая муха. Пропустив первую мочу, я аккуратно, стараясь не задеть грязные ляжки, сунула стакан между ног и помочилась. Интересно, кровь не влияет на результат анализа? Закрутив крышку, вспомнила о туалетной бумаге. Пришлось оторвать кусочек от одного из рулонов соседок. Я вымыла руки и вернулась в палату.

Тут же на меня налетела тощая медсестра и окатила зловонным утренним дыханием:

– Что так долго?! Где анализы?!

– Может, потому что еще и четырех утра нет? – пробурчала я.

– Что сказала?! Анализ крови сдавала?

– Еще нет.

– В процедурную быстро! Давай-давай!

Я обернулась на соседок, все еще пытающихся утихомирить детей, и вышла в коридор.

Каждая желтая лампа горела тусклым желтым светом. Вид затертого пола и крашеных стен отчего-то показался мне отрешенно печальным. Перед процедурной образовалась небольшая очередь из рожениц. Я встала за последней и положила руку на шов.

– Следующая! Что встали! – выкрикнул голос из-за открытой двери.

Через две женщины я вошла и задрала рукав халата.

– Ужасные вены! Как тут анализ брать?!

Я глянула на руку и прикусила губу. После операции вены вздулись, кожа на сгибе стала цвета переспелой сливы. Медсестра схватила вторую руку, картина была такой же. Шумно вздохнув, она достала десятимиллилитровый шприц и поднесла к руке. Мое сердце бешено забилось. Я знала, что вены у меня не очень заметные и даже в идеальных условиях, без синяков, для забора крови часто приходилось использовать бабочку. Глядя на шприц-бревно, я сильно закусила губу.

– Поработай кулаком, – сказала она, перетянув руку выше локтя. – Так…

Игла больно вошла в кожу. Не попала. Спустя три укола она, наконец, наковыряла вену и набрала густой гранатовой крови. Почему после полостной операции мне так больно от какого-то укольчика? Может, это эффект перегретых нервных окончаний? Так я называла состояние в конце сеанса у тату-мастера.

Мне совсем не больно делать татуировки. В самом начале немного жжет, а в середине я могу спать, болтать, есть и курить без остановки. Но в самом конце, на седьмой час работы, все тело так окостеневает и немеет, что больно становится даже сидеть и лежать. Кожу саднит, а если за все это время я не поем, то еще начинает тошнить и кружится голова. От жужжания машинки в ушах стоит звон, даже когда она не работает. Вот тогда и случается это перегорание. Мастер проходится белым по тем местам, где уже был другой пигмент, там свежие раны, кожа ноет. От этого кажется, что белый пигмент – это самый болезненный из всех.

Но теперь мне кажется, что на сеансах я не чувствую боли, потому что, во-первых, сама этого хочу, а во-вторых, потому что в конце сеанса вижу физический результат наших совместных с мастером трудов.

Здесь все по-другому. Я даже не знаю, что за анализы у меня берут, и мне, скорее всего, не скажут о результатах. Мне просто делают больно без объяснений.

И это скорее даже не физическая боль, а обида. Детская такая обида, как если ты случайно наступил в лужу, а мама отругала.

Я отвернулась и оглядела процедурную – узкую комнатку делила пополам пластиковая дверь с окном. В моей части была кушетка – на ней сгрудились заполненные кровавой мочой стаканчики; у стены несколько пустых железных шкафов со стеклянными дверцами. Во второй половине разместилось гинекологическое кресло.

– Ужасная кровь, вообще не идет! Даже шприцем!

– На флюру все собрались? Идемте! – послышалось из коридора.

– Ладно, потом еще возьму, – она так сильно прижала руку ваткой со спиртом, что я дернулась. – Чего? Скажи еще, что тебе больно.

Я не сказала, но было больно и обидно.

Я качнулась и, держась за стол, проглотила кислый комок рвоты. Достала свой стаканчик из кармана и, прибавив к остальным, вышла.

Роженицы, придерживая низ живота, мыча и вздыхая, шли за медсестрой. Ноги шаркали медленно.

Если бы не пульсирующий шов, я бы от души посмеялась над этим зрелищем. За окном темно, а по тусклому коридору под аккомпанемент орущих младенцев бредет армия зомби со вздутыми животами в цветастых халатах. Сюрреализм – Даррен Аронофски такого кина еще не снимал. Ухмыльнувшись, я пошла за роженицами.

Дойдя до конца коридора, мы прошли через матовую дверь в платное отделение. Затем еще через одну дверь уперлись в лестницу. Мне вспомнился момент из мультфильма «Кунг-фу Панда». В третьей части главный герой – толстый панда По – сталкивается с бесконечно долгим подъемом на башню и, взглянув на ступени, воинственно объявляет: «Мой главный враг – лестницы!» Все мы в этот момент были По. Спуск занял у нас добрую четверть часа. Сопровождалось это такими стонами и охами, будто мы находились не в роддоме, а в военном госпитале в километре от линии фронта и были калеченными героями проигранной войны.

В больнице был лифт, но роженицам, то есть ходячим, пользоваться им было нельзя, он предназначался исключительно для каталок и медперсонала.

Наконец спустившись в подвал, мы пошли по темному холодному коридору. Впереди, в тупике, уже стояла стайка рожениц. Сопровождающая их медсестра крикнула:

– Первое отделение, все снялись? Идем обратно!

Первое подразделение зомби прошло мимо нас, замелькали отекшие, бледные лица.

Я встала за крупной женщиной в пестром халате с принтом Гуччи.

– В очередь встаньте! Заходите, быстрей-быстрей!

Протискиваясь в крошечную холодную комнату, я все думала, к чему такая спешка. Куда можно опаздывать в четыре утра? Может, рентген-лаборант – вампир и ей необходимо вернуться в свое логово до рассвета?

– Удостоверение! – рявкнула она на меня.

Я оглядела полную женщину с отросшей сединой и непонимающе заморгала.

– Удостоверение, женщина!

– У меня его нет, в палате осталось.

– Ну и как теперь быть?! Мне нужен ИИН.

– Я его помню.

– Наизусть?!

Я кивнула.

Она затарабанила по клавишам. В этот момент наша дюжина набилась в крохотной комнатушке с компьютером. В одной из стен было окно – за ним просторная комната с рентген-аппаратом.

Лаборант записала ИИН каждой из нас и крикнула:

– Заходите и сразу раздевайтесь! Кого называю – идет сниматься!

Последнее, что хотелось сделать в этом подземном холодильнике, – снять одежду. Однако выбора не было: быстрее начнем – быстрее вернемся в теплые постели. Мы разделись по пояс. Повезло тем, кто был в раздельных пижамах, мне же, как и многим, пришлось снять все до трусов.

Встали у стены в ряд. Зомби-калеки были еще не такой потехой – теперь мы стали очередью ежившихся от холода женщин с раздутыми животами, поверх которых свисали налившиеся груди с огромными черными сосками. Я почти рассмеялась над нелепостью происходящего. Пока город мирно спит, просыпается самое экзотичное стриптиз-шоу.

В последнюю мою фотосессию во время беременности мы час делали укладку и макияж. Я сидела обнаженная перед черным фотофоном, холеная, любовно обнимая огромную сферу моего живота. Алуа, фотограф, улыбаясь, подбадривала меня и подсказывала, куда лучше убрать руки и как держать голову. «Супер! Какая же ты красивая! Не устала? Хочешь, сделаем паузу?» И вот опять «фотосессия». Подавив смешок, я громко зевнула. На меня устремились и задержались несколько удивленных взглядов – увидели татуировки.

Со временем я поняла, что татуировки не отличительный знак выпендрежников, буйных подростков или маргиналов. Про себя я делила татуированных на несколько групп. Первые – те, кто делает львов, короны, знаки бесконечности и прочую пошлую мелочь. Часто это детское желание совершить маленькую шалость. Ощутить контроль над своим телом, но в то же время это показатель заурядности, малодушия – сделал, чтобы другие посмотрели и оценили, но на что-то интересное мозгов не хватило. Это те люди, что покупают айфоны в рассрочку на пару лет пользования, но татуировки, которые останутся на всю жизнь, ищут подешевле, по акции, и, показывая мастерам работы других, говорят: «Вот такое хочу». Вторые – те, кто делает более крупные тату со смыслом. Портреты, странные цитаты, имеющие судьбоносное значение только для них. И третьи, я отношу себя к ним. Татуировок у нас много: больших и маленьких. Они тоже несут смыслы, не роковые, но важные умозаключения, это внешнее напоминание, потому что в голове эти мысли ютятся где-то на полке между покупкой картошки, записью к гинекологу и пересматриванием старого сериала.

Меня всегда смешат комментарии в стиле «потом пожалеешь», «а в семьдесят лет что с этим делать будешь?». Для себя я поняла: с годами тебя бесит не бабочка на запястье или надпись на латыни. В тот период себя бесишь ты сам. Тебя бесят твои решения, мысли и стремления, не говоря уже о татуировках, посвященных парням, мужьям и прочим. Я любила себя: юную и наивную, делающую свою первую татуировку: "Haec via ad astra"[40] – на ступне. Тогда мне море было по колено, я думала, что буду рисовать мультики и стану как Джон Лассетер. Подарю этому миру нефизическое наследие, на моих историях вырастут дети и, став взрослыми, с тоской будут обнимать игрушки любимых персонажей, как когда-то я обнимала маленького Симбу и Розовую Пантеру. Мультипликатором я не стала, но я любила себя ту. Поэтому десять лет спустя я все еще люблю эту татуировку.

Лаборант по очереди выкрикивала фамилии.

– Мухтарова!

Я подошла к аппарату и приложилась к экрану. Он был теплым – приятно и противно, как сесть на теплый унитаз.

Выходя в коридор, я почувствовала жар – молоко начало прибывать. Хоть одна хорошая новость.

Когда мы наконец вернулись в палату, шов болел так, что я, смахивая слезы, легла на койку и громко застонала. Мой голос утонул в крике голодных младенцев. Орали почти все. Их оставили в палатах и в коридоре. Не знаю, как дети чувствовали, что матерей рядом нет, но стоило их оставить, заливались криками.

Шум и боль никак не давали забыться. Я поднялась и, запахнув халат, пошла к посту.

Медсестра разбирала бумаги.

– Доброе утро, можно мне обезболивающее?

– Когда родила? – спросила она, не отрываясь от дела.

– Вчера.

– Когда ставили последний?

– Вчера днем.

– Қазір қояды, қай палата?[41]

– Первая.

Я вернулась в палату, тихая соседка с малышом опять крепко спали. А вот Перде никак не могла угомонить сына.

– Не хочет есть?

– Сүтім жоқ…[42] что мне теперь делать? Он так и будет плакать, голодный.

Я помяла грудь и почувствовала липкое, теплое молоко, намочившее сорочку. Вспомнились слова неонатолога, и тут же в глаза бросился мой шоппер, лежащий в углу палаты. Я купила его в прошлую поездку на Мальдивы. Помню, как вытряхивала из него белоснежный песок, у ног шуршала теплая вода, а старшая дочь кричала: «Мама-мама! Смотли, клаб!»

Ухватив шоппер за край, я притянула его к себе и раскрыла. Внутри были по пакетам разложены вещи – детские отдельно, мои отдельно. В самом низу были банка с золотистым прозрачным бульоном, два контейнера с едой, чай и посуда. Даже термос положили. В пакете рядом с шоппером стояла пятилитровая бутылка воды.

Я понесла съестное на кухню. Над холодильниками была корзинка с ручкой и нарезанными бумажками. Открыв дверь, я увидела, что пакеты с едой подписанные. Взяв листок, написала: «Мухтарова, 1 палата».

– Дату напиши, больше двух дней ничего хранить нельзя, выкину, – сказала возникшая ниоткуда санитарка.

Я дописала дату «13.12.2021» и уложила свои пакеты. Затем, постояв немного, достала их снова.

Открутив металлическую крышку с банки, я сунула бульон в микроволновку. Остальные контейнеры разложила на столе и провела инспекцию. В первом были домашние пирожки, в крошечной соуснице – сметана. Во втором контейнере – куриная грудка с тушеной капустой и картошкой. В банке от варенья – несколько порций винегрета и завернутый в салфетку творожник.

Живот громко заурчал, рот наполнился слюной. Я глянула на таймер – успею сбегать за посудой, бульону греться еще сорок секунд.

Когда я вернулась, в кухне крутились еще три роженицы. Я достала бульон и взяла следующий контейнер с курицей. Положив в него два пирожка, поставила греться.

Бульон был говяжий, такой вкусный, что я почти весь выпила разом. Откусив пирожок, часто задышала – он был перегретый. Я быстро макнула палец в холодную жирную сметану и облизала. Другие роженицы с завистью смотрели, как я, причмокивая, обсасываю пальцы. Курица с капустой показались мне достойными как минимум двух звезд Мишлен.

– Вам мама готовила? – спросила одна из рожениц в халате кислотно-зеленого цвета.

– Нет, свекровь, – ответила я, заглатывая полную ложку капусты с картошкой, вдогонку я откусила пирожок по самую попку, и, макнув ее в сметану, тоже съела.

– Свекровь, ол ене ма?[43] – спросила вторая роженица в ночнушке в алых розах.

– Ага, – я прожевала пирожки и теперь неспешно доедала курицу, попивая бульон.

– Повезло тебе, менің енем маған тек ұрсады[44]. Ты что, здорового мальчика-батыра[45] ей родила? – усмехнулась третья.

– Девочку, недоношенную, – ответила я и, закинув в кружку пакетик чая, подошла к огромному, как бочка, термосу.

Налив кипяток, я раскрыла творожник и стала ждать, пока заварится и остынет чай.

– Ты что, старшая келін[46]? Она это все сама готовила?

– Да, она очень вкусно готовит, ей это нравится, – ответила я.

– Наверное, ка-а-аждое утро осылай сәлем беретін боларсың?[47] – усмехнулись Алые розы, демонстрируя поклон: она сделала торжественно печальное лицо, приложила руку к сердцу, затем, опуская ладонь к полу, медленно согнулась пополам.

– Не, она русская, я ей просто говорю «здравствуйте» или «доброе утро».

Я вспомнила об этой, на мой взгляд, дикой традиции, западные и южане просто чокнутые на этих поклонах. Как можно каждое утро кланяться своим свекрам? Бред же. И в честь чего, собственно, кланяться? Даже перед королевой Англии люди слегка наклоняют голову, а она ведь настоящая королева. Наверное, людям, лишенным чувства собственного достоинства, важно, чтобы им кланялись. Когда нечем оправдать бездарность, пустоту и никчемность, люди хотят, чтобы им кланялись. Какая уважающая себя женщина, успешная, здоровая, мать, жена, бабушка захочет, чтобы ей кланялись? В моей голове это граничило с театром абсурда или легкой формой шизофрении.

– А-а-а… орыс па? Сонда ясно[48], – ответила Кислотный халатик.

Я нахмурилась.

– Что ясно?

– Орыс ене[49] это ж очень хорошо, олар[50] не ругаются, вот готовит тебе как родной дочери. А ты еще и дочку родила.

Я улыбнулась.

– Ну, у нас с ней хорошие отношения, она мне на самом деле вторая мама, я ее так и зову: мама Марина.

У всех троих глаза на лоб полезли. Они молча подогрели еду и сели за мой стол. Содержимое их контейнеров не сильно отличалось от того, что вчера было в ведре. Я откусила от творожника, он был легкий и сладкий. Сделав большой глоток чая, блаженно откинулась на спинку стула и тут же съежилась от боли.

– Бұл[51] сладкий пирог, что ли?

– Творожник.

– Болмайды такой! Балаңда аллергия болады![52]

– Молоко не зависит от того, что ест мама.

Троица рассмеялась.

– Ертең[53] вся-я-я будет красная, аллергия везде! – Было слышно, как они желают мне этого от чистого сердца.

– Да я со старшей съела полторта, когда ей было три недели, и ничего не высыпало, говорю вам, нет связи между едой и молоком. Ну, может, минимальная, но это не так работает.

Они поджали губы, переглянулись и уткнулись в свою еду.

Я допила чай и, убрав за собой, вышла из кухни.

Перде стояла с сыном в коридоре, малыш все еще плакал.

– Саида? Подержи его, пожалуйста, я быстро в туалет схожу, – не дожидаясь ответа, она сунула ребенка мне и скрылась за дверью.

Я взяла ребенка, он оказался очень тяжелый. Шов тут же запротестовал, и я вспомнила, что так и не получила свой укол. Вернувшись к посту, я спросила об обезболивающем, медсестра ответила, что сейчас подойдет.

Тем временем Перде вышла из палаты и забрала сына.

– У тебя есть бутылочка? Мой муж привез мне смесь, давай покормим его.

– Нельзя смесь, он потом грудь не возьмет.

– Возьмет, конечно, но сейчас ему нужно поесть. У тебя даже молозива еще нет?

– Жоқ, ештеңе жоқ[54], – круглые, широкие плечи поникли.

– Ну тогда пошли дадим ему смесь.

Я вошла в палату, солнце все еще не встало, соседка с ребенком спали. Включив фонарик на телефоне, я поискала в шоппере мешок с детскими вещами. Металлическая банка с белым медвежонком блеснула в холодном свете. Я достала ее вместе с молокоотсосом и двумя крохотными бутылочками на девяносто миллилитров.

Перде удивленно посмотрела на все это и втянула голову в плечи.

– Ты хочешь, чтобы он поел? Или так и будешь ждать молока? А если оно только завтра или послезавтра придет?

– Можно твоим грудососом молока откачать? – Она показала на аппарат у меня в руке.

Молокоотсос от «Меделы» я купила, когда родила первую дочь. С ней молока у меня было столько, что можно было кормить тройню. Однако ничего хорошего в гиперлактации, как оказалось, нет. Груди отекали, болели, твердели. За каких-то три-четыре часа температура поднималась под сорок – бесконечный лактостаз. Поэтому я купила самый мощный, электрический. Про себя я шутила, что среди молокоотсосов это «Бентли». Во всяком случае, цена у него была драконья. Но Перде я отказала не поэтому. Для меня это было все равно что дать свою зубную щетку.

Ее круглые плечи еще больше поникли. Ребенок все это время не переставая кричал.

– Смесь ты не хочешь, да?

– Жоқ[55].

– Хорошо, давай я сцежу для дочки и, если останется, тебе тоже дам свое молоко?

– Рас па?[56] – Она подалась вперед.

– Да, я бы грудью покормила, но шов болит до ужаса, – я пожала плечами.

Она улыбнулась и села на свою койку.

Я села к себе, распаковала «Меделу» и, воткнув ее в розетку, приложила раструб к правой груди. Аппаратик мерно зашумел. Звук напоминал храпящего шмеля. Я подсветила телефоном бутылочку и с облегчением увидела белые капли, собиравшиеся на дне.

Десять минут спустя грудь полегчала, а в бутылочке собралось пятьдесят миллилитров молока. Я улыбнулась и отставила ее. Потом повторила операцию с левой грудью. С нее собралось почти тридцать миллилитров.

Прикрутив соску к первой, я протянула ее Перде.

Телефон провибрировал – сообщение от Руса: «Как ты?»

Я наговорила аудиосообщение, рассказав о божественной еде его мамы и новостях о дочке.

В палату вошла медсестра и включила свет. Я зажмурилась.

– Мухтарова кто? Укол поставлю.

Я с готовностью прилегла на бок и стянула трусы. Мне всегда нравилось ощущение холодной спиртовой ватки после укола. Особенно когда место укола хорошенько придавливали и массировали. Но в этот раз медсестра вяло приложила ватку и сказала придержать.

Малыш Перде жадно причмокивал.

– Рақмет саған! Өте құнарлы сүтің![57] Жирный, – Перде улыбнулась, глядя на желтое молоко в бутылочке.

– Да не за что. Нам же всем от этого легче, – я встала и выключила свет.

Палата погрузилась в темноту. Кривыми квадратами на стену легли желтые отсветы уличных фонарей. Я закрыла глаза и прислушалась. Изредка доносился звук проезжающих по Сейфуллина машин.

Школу я оканчивала во Франции. École de grâce – школа-интернат – находилась в забытой богом глуши. Рядом только деревушка с двумя тысячами старикашек.

Ухоженная территория кампуса в шестьдесят гектаров вмещала три футбольных поля, соответствующий олимпийским стандартам открытый бассейн, десяток теннисных кортов, конюшню, манеж, трассу для гоночных машин и даже взлетно-посадочную полосу для тех учеников, которые решились пройти курсы пилотирования самолетов. На отшибе кампуса в белом амбаре стоял маленький кукурузник.

Мое общежитие примыкало к трассе, пролегающей через всю страну. По ночам мимо проносились огромные фуры – недалеко был завод, производящий детали для самолетов.

Когда я засыпала, глядя в потолок с лепниной, мне казалось, что шум проносящихся машин напоминает волнующееся море.

Сейчас в полудреме в темной палате я с тоской подумала о хвойном воздухе кампуса, бесцельных прогулках по платановой роще и о самом чистом в моей жизни небе. Звезды там были такими яркими, что в ясные ночи тайные курильщики не решались сбегать из общаги покурить в соседний бор.

Вдруг живот скрутило так, что я резко открыла глаза и выпрямилась. Кончики пальцев покалывало, в рот набежало слюны. Дико, почти до боли захотелось курить. Я резко отвернулась к стенке, сбрасывая наваждение, но мысль засела в мозгу как заноза.

– Это твой первый ребенок? – спросила Перде.

– Нет, вторая дочь, – я ответила на автомате, не до конца вернувшись в реальность из воспоминаний и отгоняя мысль о сигаретах.

– У меня третий, – она положила малыша к стенке. – Мой муж работает фельдшером на скорой. Недавно ему повысили зарплату, теперь он получает сто сорок тысяч! – Перде сделала паузу, мне показалось, что она смотрит прямо на меня, и я медленно кивнула.

– Тяжелая работа. Ночами ездит?

– Ночами тоже, да и днем, знаешь, как трудно бывает. Приезжаешь на вызов, а там на тебя кричат: «Что так долго?! Почему молодой такой?! Другого врача зовите!» – а он хороший врач.

– А ты кем работаешь?

– Я медсестра.

– Да ладно? – Я вскинула брови.

– Да, работаю в поликлинике, где барахолка, знаешь?

– Нет, не бывала там.

– У нас хорошая поликлиника, врачи хорошие. Тоже работают постоянно без выходных. А ведь плотят по сто тысяч, я вообще восемьдесят получаю.

Я округлила глаза и уставилась на нее.

– А как вы живете? У вас же теперь трое детей, сейчас на все такие цены… – Я прикусила губу – счет за наши последние посиделки с подругами вышел на сто тысяч.

– Родители помогают. Қайын ата[58] скотом занимается, нам мясо присылает, картоп присылает.

– Кто занимается?

– Ене бар ғой, соның күйеуі – қайын ата[59].

– А, свекр? Молодец, что помогает вам! Мясо сейчас таких денег стоит, что, кажется, скоро все вегетарианцами станем, – я улыбнулась, но Перде не поняла моей шутки.

– А мои родители помогали нам квартиру покупать.

– Здорово.

– Да, мы с мужем живем в общежитии, где барахолка. Раньше совсем плохое было, грязное. А потом как забеременела, переехали. У нас даже горячая вода есть! – Она помолчала, давая понять, насколько это важно. – И комната хорошая, сухая главное, а то раньше везде мох был. Көршілер[60] тоже хорошие, молодые семьи с детьми.

– Ну да, если есть дети, горячая вода очень нужна, – медленно ответила я. Мне не верилось, что мы говорим о том городе, где я живу всю жизнь.

– И ванных там две на этаж. А у вас дома есть горячая вода?

– Да, есть, – мне очень хотелось прибавить «во всех пяти санузлах», но я улыбнулась и спросила: – А ты из Алматы?

– Жоқ, я с аула рядом с Шымкентом, Актас, слышала о таком?

– Нет, я на юге ни разу не была.

– У нас очень хорошо! Келіндер қандай[61], да и еда вкусней. В Алматы все дорого! Я училась в Шымкенте, там с мужем познакомилась. Он в Алмату решил ехать. Мои родители платили, чтобы меня взяли в поликлинику, сначала в области, потом в городе.

– За что платили? – Хотя я и расслышала ее слова, но мне хотелось, чтобы она повторила сказанное.

– Қалай айтсам екен… пара бар ғой[62]. Чтобы взяли в хорошую поликлинику, нужно платить взятку.

– Чего?! – У меня отвисла челюсть. – Платить взятку, чтобы устроиться в поликлинику? Ты шутишь.

– Нет! Не шучу, правда так надо.

– Но у нас же не сто миллионов врачей и медсестер, наоборот, их не хватает, чушь какая-то.

Перде насупилась, мой комментарий, видимо, обидел ее.

– Нет, я просто не понимаю, какого черта?! Это немыслимо, – я поправила халат и волосы. Мое негодование распространилось и на тумбочку – я выбросила присохший чайный пакетик, достала влажную салфетку и принялась оттирать пятна. – А дальше что?

– Мы снимали комнату в общежитии, а потом родители сказали: раз у вас дети, надо квартиру. Сложились мои и его и заплатили взнос – половину. Квартира двухкомнатная! Там сорок квадратов! – Она подалась вперед и тут же съежилась от боли.

– Здорово! А как теперь будете? Где квартира? – Про себя я старалась срочно переосмыслить сказанное… наша с мужем спальня, ванная и гардероб составляли около сорока семи квадратов.

– Там же, где барахолка, чуть дальше. Двор очень хороший, и горки есть, и качеля. Буду там с детьми гулять, – Перде улыбнулась.

Комнату наполнил сизый свет. Небо посерело, а фонари погасли. Светало.

– А ты где живешь?

– Да тут недалеко, на Калинина.

– Не знаю такую улицу, а муж где работает? Вы сами живете или с его родителями? – Перде задавала эти вопросы без умысла, в ее взгляде было то же любопытство, с которым ребенок рассматривает жирафа в зоопарке.

– Муж занимается топливом для посевных работ. Дизель продает. Мы живем сами. Нам тоже родители с квартирой помогали, – я улыбнулась.

– Наверное, у вас и машина есть, раз он дизель продает, – она усмехнулась, и я поняла, что это была шутка. – А ты с Алматы? Кем работаешь?

– Да, с Алматы, – я замешкалась, обычно, когда я говорю людям, что я писатель, они смотрят так, будто я сказала «патологоанатом». А еще мне было немножко стыдно: разве это профессия? Я не зарабатываю, не пишу «великих» книг, в основном я борюсь с депрессией, мучаюсь от бессонницы, пью вино литрами; читаю никому не известные и не интересные книги, которые не с кем обсудить. Люди думают, и отчасти справедливо, что писатель – это блажь, от лукавого. Быть писателем мне почему-то было стыдно, но быть кем-то другим я не хотела и не умела. – Я писатель.

– Писатель? Ты что, книги пишешь?

Я рассмеялась.

– И это тоже бывает.

– А что пишешь? – Она прилегла на бок, подставив ладонь под голову.

– Детские сказки.

Вдруг дверь распахнулась, санитарка из коридора крикнула:

– Все на выход! Кварцевание.

– Чего? – спросила я.

– Кварцевать палаты будут, пошли.

Перде закряхтела, приговаривая «ой, Алла-Алла», взяла ребенка и вышла в коридор.

Я вышла за ней. Родившие зомби с орущими в пластиковых люльках младенцами потихоньку вытекали в коридор. На часах было без пятнадцати шесть. Интересно, чем объясняется такой график? Почему кварцевать нужно в шесть утра, ведь все в это время спят… Чтобы застать всех врасплох? Типа «Ха! Вы не ждали, а мы пришли!»? Но мы ведь весь день в отделении, почему нельзя, например, кварцевать во время завтрака? Или вечером? Может, у микробов особый режим и самый активный их час – это шесть утра? Не думаю, что в США или Европе есть такая процедура, как кварцевание, однако их показатели смертности рожениц и новорожденных в разы меньше. Хотя даже если я спрошу, зачем кварцевать в шесть утра, мне, скорее всего, ответят: «Так надо». Кому надо?

– А где ты училась? – Перде подошла ко мне.

– Я училась во Франции. Закончила там школу, потом университет.

– На кого училась?

– На филолога, – после этого всегда нужно объяснять людям, что философия и филология не одно и то же. – Учителя литературы.

– Бәсе…[63] английский знаешь?

– Да, но хуже, чем французский. Моя специальность – современная французская литература. Я училась в Париже, в Сорбонне, – имя моего университета всегда производило впечатление, как если бы ты только познакомилась с человеком, а потом узнала, что он ездит на «Феррари». Люди смотрят по-новому, с уважением. Им кажется, что мой диплом почему-то делает меня лучше, чем я есть на самом деле.

Мой факультет действительно самый сильный в Сорбонне. Это ведь с него Сорбонна и началась. Правда, в тринадцатом веке, при основании Сорбоннского колледжа, там изучали только латынь, древнегреческий и слово Божье. Спустя семьсот лет латынь и древнегреческий все еще оставались обязательной частью программы. Библию мы читали галопом между Одиссеей, Илиадой, речами Цицерона и фолиантами по фундаментальной лингвистике. Я обожала в своем университете все: огромные амфитеатры, лепнину на потолках, темные коридорчики и тайные лестницы основного здания в сердце Латинского квартала. Трехчасовые лекции по семиотике и этимологии, где мы рассуждали, почему слово «стул» – это стул, а не, скажем, коза или ковер.

– А қазақша сөйлемейсің бе?[64] – Перде насупилась.

– В детстве я говорила только по-казахски, а потом пошла в русскую школу и все забылось. Но папа со мной до сих пор говорит по-казахски. Я как Муму – все понимаю, только не говорю, – я улыбнулась.

Перде склонила голову набок. Интересно, она не знает, кто такая Муму, или же, как и прочие, осуждает, что, будучи казашкой, я не говорю на своем родном языке?

– А муж по-казахски говорит?

– Нет, он русский.

– Бәсе…[65] а детей казахскому учить будешь?

– Если останемся в Казахстане, да, а если нет, то не буду.

– Опять во Францию поедешь?

– Скорее всего. Конечно, там не все сказочно. Они расисты жуткие, но там хорошее образование, медицина, общество в целом.

Всего этого я хотела для своих детей. Может, если бы у меня были мальчики, я бы не так переживала, но у меня две дочери. Мы поэтому детей назвали так, чтобы им там легче жилось.

Когда на перекличке в университете преподаватель доходил до моего имени, он долго молчал, вертел головой, хмурился. Я поднимала руку и выкрикивала: «Я тут».

– А как назвали?

– Старшую – Беатрис, а младшую решили назвать Урсулой.

– Ты придумывала? Свекровка что сказала?

– Придумывал муж. Ему нравятся такие имена, я бы назвала Настей или Викой, мне нравятся имена попроще, – я зевнула, в коридоре светлело.

Кварцевание закончилось, и нас пустили в палаты. Пока нас не было, тут проветрили. У санитарки в руках была ручка от окна. Интересно, почему они не оставляют нам ручку, чтобы мы могли сами открывать окна? Боятся, что мы простудимся или выпрыгнем?

Вдруг позади послышался тихий хрип, а потом заплакал ребенок третьей соседки. Она аккуратно прижала его к себе. Я обернулась и наконец увидела ее лицо. Даже заспанная и недавно родившая, она выглядела как актриса, проснувшаяся в фильме: светлые волосы лишь слегка растрепаны, алые губы приоткрыты. Она похлопала пушистыми ресницами и посмотрела на нас.

– Доброе утро, – тихий голос с хрипотцой.

– Доброе, поздравляю, – я кивнула на ребенка.

Она улыбнулась, залившись румянцем.

– Спасибо, и вас, – она оглядела палату, – а где ваш ребенок? – Она села на койку.

– В реанимации.

– Мне жаль, с ним все хорошо? – Халат слегка сполз, оголив подростковое плечико с россыпью веснушек.

– Да, слава Богу, мы боремся.

Она взяла малыша и приложила к круглой груди. Сосок был такой же алый, как и губы. В этот момент косой луч солнца лег на густую шевелюру, придав ей оттенок спелой пшеницы. Я улыбнулась, ни дать ни взять Скарлетт Йоханссон в роли девушки с жемчужной сережкой.

Перде пошла в туалет.

– Первый ребенок?

– Второй, наш сыночек. После дочки муж так хотел сына, – она смотрела на ребенка с нежностью. – Алан, дома тебя ждет старшая сестра… м-м-м! Жаным![66]

– Мой тоже хотел сына, но родилась еще одна дочка, – я усмехнулась.

– Значит, третий точно будет сын!

– Я бы еще пару дочерей родила, и счастью не было бы предела. Мне почему-то девочки больше нравятся.

– Дочки нежные, но они все папины малышки, а сынуля будет мой сладкий пирожочек… Правда? – Она уткнулась носом в крохотное лицо, – правда?

– Меня Саида зовут, а вас?

– Айгерим.

Ребенок наелся и теперь смотрел на нее синеватыми глазами.

Она прикрылась, взяла малыша и плотно прижала его голову к предплечью. Затем встала и походила по палате. Ребенок срыгнул воздух и расплылся в улыбке. Я состроила ему гримасу и прилегла.

– Вы вчера родили? – спросила Айгерим, усаживаясь с малышом на койку.

– Ага.

– А кто это каки сделал? Кто молодец? Жаным мой, – она приоткрыла подгузник, малыш тут же задрыгал ножками и из-за резкой смены температуры написал прямо на нее.

Она залилась смехом, затем встала и взяла с батареи пачку влажных салфеток. Я ухмыльнулась – точно опытная мама.

Для новорожденных контраст между теплым и прохладным – как лед и кипяток. А в роддоме ребенка толком не подмоешь – разве что протереть салфетками. И если они холодные – он точно расплачется. Она вытащила сразу дюжину салфеток и стала аккуратно собирать липкий черный меконий с пухлых ягодичек.

Помню, как делала то же с Беатрис. Я понятия не имела о том, что такое первый детский кал. Меконий оказался черной массой, напоминающей смолу, – такой же липкий и не оттирающийся. Про то, что салфетки надо греть, я тоже не знала, и малышка разоралась, когда я стала ее протирать. Она задрыгала ножками и через минуту вся вымазалась. Я так и продолжала смотреть на нее, пока не подлетела детская медсестра и, охая, не отнесла ее на пеленальный столик. Она обтерла ее, переодела и вернула мне.

Айгерим переодела малыша и взяла телефон. Затем разослала несколько длинных аудиосообщений.

Перде вернулась в палату. Она шла тяжело, пыхтя при каждом шаге. Я покосилась на нее и спросила:

– Сильно болит? Может, тоже укол попросишь?

– Уже не положено мне.

– Это еще почему?

– Его только два дня после родов ставят, а потом по протоколу не положено, говорят.

Я прикусила губу. Надеюсь, что мой шов перестанет сегодня болеть…

Но на всякий случай взяла телефон и написала Русу: «Сегодня с едой привези мне внутримышечное обезболивающее, шприцы 0,5 мл, спирт и что-нибудь от вздутия после операции».

Он ответил: «Ок».

Я убрала телефон и снова привалилась к стене.

В комнату вошла врач.

– Проснулись? Осмотр, раздеваемся.

Айгерим была ближе к двери и первая развязала халат. Она легла на спину и стянула трусы ниже лобка.

Врач надела перчатки, затем сверилась с записями в карте и подошла к ее койке. Она прощупала матку и кивнула. Затем посмотрела на ее малыша и тоже кивнула.

В палату вошла вторая медсестра с ручкой в руках и несколько раз щелкнула ею.

– Акешева на выписку, жаз[67], – кинула через плечо врач. – Грудью кормите? Все хорошо?

– Да.

– У вас разрывов не было?

– Нет.

– Сегодня выписываем вас, позвоните, чтобы к двенадцати за вами приехали. После завтрака подойдите на регистрацию с удостоверением.

– Хорошо, спасибо вам, – ответила Айгерим, запахивая халат и кутая малыша в одеялко.

Мальчуган во время осмотра даже не пискнул, хотя врач неласково повертела его в руках.

Перде встала с койки и задрала ночнушку. От увиденного у меня перехватило дыхание. Через внушительных размеров живот тянулся уродливый шов. Стежки были точь-в-точь как у Франкенштейна. Судя по тому, что я смогла разглядеть, врачи хотели сделать обычное кесарево с поперечным швом в нижней части живота, но что-то пошло не так и пришлось сделать еще один, продольный. Выглядело это как работа мясника…

Шов был бордовый, весь живот в зеленке. От его вида у меня все запульсировало. Я выдохнула и отвернулась.

– Сагитова? Плохо заживает, вы что, не обрабатываете?

– Обрабатываю. Вчера заходила медсестра.

– А живот почему такой большой? Ложитесь, пощупаем.

Я видела, как от этих слов глаза у Перде наполнились ужасом. В этот момент проснулся ее сын и заревел.

Перде с трудом подвинула малыша и, охая, легла на спину. Врач пощупала матку, Перде часто задышала, из ее глаз потекли крупные слезы.

– Сокращается тоже плохо. Опорожнялись?

– Что?

– Какали после операции?

– Еще нет, больно ведь очень…

– Надо покакать, иначе клизму поставим сегодня вечером. Я еще зайду. Давайте ребенка.

Перде утерла слезы и подвинула малыша.

– Раздевайте, мама, долго нам тут еще возиться? Вы вообще должны были все к обходу подготовить! Памперс тоже снимайте!

Ребенок вопил во все горло.

Дверь в палату распахнулась, и вошел мой хирург.

В тесной палате Роман Петрович казался великаном в кукольном домике.

– Здрасьте, я к Мухтаровой, – прокричал он на вопросительный взгляд врача и протиснулся ко мне.

– Здравствуйте, как ваши дела? – робко спросила я.

– У меня-то все отлично. Ну, рассказывай.

– Да все хорошо, шов болит, конечно, но под обезболами сносно, – я задрала ночнушку и встала рядом с койкой.

Он приблизился и посмотрел на шов, кивнул и сказал ложиться.

Я приготовилась к взрыву боли, но теплая ладонь легко коснулась живота, он немного пощупал его, затем, нахмурившись, кинул взгляд на ребенка Перде и, перекрикивая ор, сказал:

– Ну неплохо, но ты, кажется, еще в туалет не ходила, да?

Я с ужасом подумала о клизме и выпалила:

– Ходила, сегодня рано утром, после флюры.

– Брешешь, мать… ой, брешешь. Мне виднее будет. Если сегодня не сходишь…

– Схожу, только клизму не ставьте! – Я покраснела.

– Завтра поставим, если не сходишь. Как там кнопка твоя?

– Борется, она молодец!

– Ну еще б не боролась, мы-то уже всё, что смогли, сделали. Повезло тебе, что Рашида Халифовна тут была.

Я кивнула.

– Ну я отчалил, помни, надо сходить в туалет, – он подмигнул и вышел из палаты.

Я, лежа, повернула голову к врачу.

– Мухтарова? Роды с осложнениями? Почему хирург приходил? – Она впилась в меня темными глазами.

– Отслойка была.

– Шов показывайте, – она достала из кармана баночку со спиртом и присела на койку.

Несколько пшиков, холодок. Ребенок все еще кричал, Перде опять принялась качать его изо всех сил.

– Шов хороший, обрабатывайте, матку пропальпировали?

– Да! – Я быстро накрылась.

– Хорошо, ребенок у вас в ПИТе?

– В реанимации…

– Ну в ПИТе, хорошо.

Врач и медсестра ушли. Айгерим поднялась и, взяв малыша, вышла в коридор.

– Ту-уф… Ну что орешь?! Кушай давай! – Перде то пыталась приложить ребенка к груди, то снова качала.

Ни то ни другое не помогало, ребенок посинел и никак не хотел успокаиваться.

Я хотела было посоветовать проверить его подгузник, но в палату вошла санитарка и позвала на завтрак. Не совсем, конечно, позвала: плюнула в нас известием, что еда уже стынет, а мы тут расселись.

– Пойду поем. – Я прихватила термос, прикрыла за собой дверь и вышла в коридор.

Сонные роженицы брели в сторону кухни. Из второй палаты слышался детский плач, на посту никого не было.

Я разогрела остатки вчерашнего банкета и устроилась за столом в углу. В ведра с кашей смотреть не хотелось, хватило того, что я увидела в чашках других рожениц. Дрожащая бурда сероватого цвета не пахла ничем: ни молоком, ни овсянкой. Я доела пирожок с бульоном, собрала посуду и, наполнив термос кипятком, ретировалась.

В палате Перде с малышом уснули. Я заварила себе чай и вышла с кружкой в коридор. Мое внимание привлекла молоденькая мама в коротких шортах и футболке с ярким рисунком, судя по нему, она была фанатом «Нирваны», а может, ей просто понравился большой желтый смайлик. На ней, как на всех кесаренных, были белые тугие чулки. Хирург сказал не снимать их десять дней после операции, я свои носила, но каждый день мечтала о моменте, когда наконец стяну их и швырну в угол ванной – в них было жарко и все чесалось.

– Нет, ничего не говорят… я спрашивала. Да, я сказала уже. Нет, не ответили, – девушка говорила по телефону.

Черные прямые волосы стянуты в хвост на затылке. Выглядела она совсем как подросток. Короткие шортики на упругих ягодицах и высокие чулки придавали ей вид сексапильной школьницы, еще и хвост этот… Я прошла мимо нее и встала у окна.

Внизу был неухоженный, заваленный подтаявшим снегом дворик. Напротив – другое отделение роддома. В окнах виднелись кабинеты врачей, штативы с капельницами, родильные палаты. Справа по Сейфуллина катили машины, на остановку подъехал автобус, из него высыпали люди, другие поднялись и уехали в свои заботы и жизни.

Интересно, кто из них бывал в роддоме? Внешний мир стал для меня абстрактным пространством, где я когда-то была, но куда уже почему-то не вернусь. Как сон, не совсем реальный, но и не выдуманный.

Я вздохнула, и тут из боковой двери рядом со мной вышла дежурный врач. Она была одета в операционную форму, на голове – шапочка ярко-желтого цвета. Она скользнула по мне быстрым взглядом и подошла к девушке в шортах.

– Айша? Вы почему так делаете? Зачем звоните? Кому? Мы делаем все возможное!

– Что вы делаете?! Я даже не знаю, что с сыном! Вы ничего не говорите мне! Буду звонить всем подряд!

– Не кричите, пожалуйста, – врач сказала это спокойно, и я только сейчас заметила глубокие синяки под глазами, сальные волосы, торчащие из-под шапочки. Интересно, сколько она уже на смене?

– Айша, для вас и вашего сына мы делаем все возможное, сегодня будет консилиум.

– Почему заведующей неонатологии даже здесь нет? Кто сейчас в ПИТе смотрит за сыном? Меня вы не пускаете, а вдруг он хочет кушать? Или обкакался?! Да мало ли что может произойти!

Врач вздохнула, разминая шею.

– Айша, с ним всегда дежурная медсестра и врач. Они следят за ним, его кормят и меняют памперсы, никто его там не бросил. В последний раз вы там такой концерт устроили, что пока вам лучше не ходить к нему. Ребенок борется каждый день, вы должны верить в него, в нас и быть сильной.

Айша отступила на шаг, по лицу пошли красные пятна, из глаз потекли слезы.

– Я борюсь с вами! Я даже не знаю, какой у него диагноз! Какое лечение, может, нужно что-то изменить, может, что-то не так идет!

– Фарида Халифовна подобрала лечение, и нужно время, чтобы понять, подходит ли оно. Еще раз повторяю, мы делаем все возможное. У меня внизу женщина рожает, а вы не устраивайте скандалов, это не поможет вашему сыну и ничего не решит.

Врач развернулась и ушла. Айша села на корточки и расплакалась, к ней подошла девушка в халате с розами и попыталась ее успокоить.

– Даже диагноз не знают! Они там непонятно чем занимаются! Он был здоров! На всех УЗИ, на КТГ все было хо-ро-шо! – выкрикнула она, сбрасывая руку с плеча. – Это они все виноваты, что-то не так сделали, вот и не хотят говорить правду! Но я-то их выведу на чистую воду! Всех засужу, все у меня сядут! – говорила она, захлебываясь слезами.

Я посмотрела на нее и пошла в палату. Затем взяла с тумбы бутылочку с молоком, достала из шоппера вещи для малышки и пошла в ПИТ.

После «прогулки» по ступеням шов опять разболелся. Я вошла в палату к дочке, вымыла руки и надела халат.

Урсула спала, грудка все так же неровно вздымалась.

Достав из пакета пеленки, подгузники и одежку, я аккуратно сложила их на полку под кувезом и приблизилась к стеклу. Она постоянно подергивалась, вскидывая то ручки, то ножки. Эти движения тут же отозвались внутри живота: вот как это выглядит со стороны, все эти слабые и сильные толчки и пиночки.

Я положила руку на стекло и улыбнулась. Медсестра все это время была в другой комнате и пока не заметила моего присутствия. Нужно было сказать ей, что я принесла молока, но так не хотелось отходить от дочки.

– Здравствуйте, – позади меня открылась дверь, все-таки засекли.

– Здравствуйте, я принесла подгузники, пеленки, смесь и еще молока вот сцедила.

Она взяла бутылочку и посмотрела против света.

– Хорошо, покормлю ее чуть позже, сейчас она спит.

– Как она?

– Стабильно, грудью пока кормить нельзя, подождем до завтра.

Я кивнула, ужасно хотелось остаться еще.

– Мне уйти?

– Оставайтесь, – она пожала плечами, – если что, я в соседней палате.

Я поймала себя на странной мысли: я думала об Урсуле, только когда была рядом. Стоит мне выйти – и я опять забуду о ней. И сейчас я радовалась, что нас разделяет закрытый пластиковый бокс. Мне было страшно брать ее на руки. Ведь я сделала что-то не так. Это я виновата во всем случившемся.

Возможно, не стоило тогда пить бокал вина или пытаться покурить на двадцатой неделе. Вина я сделала всего глоток и отодвинула бокал, а айкос только включила и тут же убрала в сторону. Но я могла лучше питаться, больше двигаться, не ругаться с Русом по мелочам, не нервничать. Я могла все сделать по-другому, и у меня бы родилась здоровая дочь. Но я не сделала, а теперь принимаю последствия. Я всю жизнь шла к этому моменту. Это и есть мой путь к звездам.

Не знаю, сколько я так простояла, медсестра вернулась и сказала, что дочку нужно разбудить и покормить, а мне лучше вернуться в палату. Я вышла и пошла по слабо освещенному коридору к лестнице, через стекло увидела, что во второй палате, где все это время сидела медсестра, в кувезе лежал ребенок. Я сразу вспомнила Айшу: может, это ее сын?

Я вошла в палату, Айгерим уже выписалась. Ее кровать собрали, мы с Перде остались вдвоем.

Я легла на койку и открыла инстаграм[68]. Друзья гуляли в горах, сидели в кафе и ходили по магазинам. Все ругали резкое потепление, из-за которого выпавший в четверг снег растаял. Дороги и тротуары были грязные. Я вспомнила, как планировала в следующую среду пойти с подругами в грузинский ресторан и наесться хинкали до отвала, обожаю их.

От приятных мыслей меня отвлекла санитарка – она принесла еще один шоппер и огромный букет роз спрей. Я улыбнулась, взяла шоппер и сказала:

– Вы, наверное, цветы у себя в комнате поставьте, мне тут все равно негде… – сказала я, вспоминая каморку, в которой санитарки с медсестрами пили чай.

Хмурое лицо сразу озарила улыбка.

– Жоқ, ол саған ғой…[69]

– Ну давайте я понюхаю и сфотографирую, а вы все равно себе забирайте.

Я принюхалась – свежая трава и едва уловимый сладковатый аромат роз: казалось, упругие бутоны совсем недавно срезали. Весеннее чудо в холодную зиму. Я сделала несколько фото на телефон и посмотрела на санитарку.

Она кивнула и вышла в коридор.

– Муж подарил? – спросила Перде.

– Ага, он все время дарит цветы, помню, после рождения старшей месяц жили будто в цветочном магазине… Говорил, что больше хотел сына, а сам радовался так, что аж расплакался в родильном зале.

– Ты что, с ним рожала?!

– Да, с мамой я рожать не хотела, она паникерша, свекровь была в отъезде, сестер у меня нет. Муж, конечно, желанием не горел, но я объяснила, как мне страшно идти одной, и, слава богу, он согласился, не знаю даже, как бы без него справилась. Первые роды у меня тоже были тяжелые. – Я уселась на койку. – Я перехаживала, и признаков никаких: ни схваток, ни вод, даже пробка не отошла. В итоге я сдалась в роддом, начала пить мизопростол с девяти утра, а в шесть уже были сильные схватки, потом прокололи пузырь, раскрытие было быстрое и полное. Но малышка никак не хотела выходить, и после двух адских часов потуг решили делать кесарево. А я все на курсы ходила, дышать училась… наивная. Но в итоге все закончилось хорошо. Врачи всё правильно решили.

– А у меня все три кесарево, сама я не рожала, – грустно сказала Перде.

– Это еще почему? Кесарево дяде Ване, что ли, сделали, – я усмехнулась.

– Ой, ене[70] будет ругать меня… – она вздохнула. – Там еще завтрак остался? Пойду поем.

– Я с тобой, нужно еду в холодильник сложить, – сказала я, доставая контейнеры из шоппера.

– Муж передал?

– Да, свекровь мне готовит, а муж привозит, надо будет завтра вернуть часть посуды.

Мы пошли в кухню, каша в ведре уже остыла и совсем слиплась.

В этот раз мама Марина передала мне банку борща, свекольный салат, самсу с сыром, котлетки с рисом и красной подливой, а еще пачку печенья.

Я глянула на грустный завтрак Перде и предложила ей самсу с чаем и печеньем. Она долго отпиралась, но все же съела самсу, а от печенья отказалась напрочь – сына обсыпет. Я не стала ее насиловать, и сама съела три штуки, а в чай кинула полную ложку сахара. Обычно я не пью сладкий чай, но мне почему-то думалось, что он поднимет железо. Слабость после родов почти не отпускала.

Когда мы сытые и довольные вернулись в палату, там была санитарка, она привела новую роженицу.

На вид девушке было лет восемнадцать. Ее ребенок тихонько посапывал в люльке.

– О, соседки твои, – сказала санитарка и улыбнулась мне.

Я протиснулась мимо них к койке и вдруг поняла, что шов все это время больно пульсирует.

– Я схожу к медсестре за уколом.

– Не поставят, не положено, – ответила Перде.

Я ничего не ответила и вышла в коридор.

На посту сидела заспанная медсестра и что-то заполняла в карте очередной пациентки.

– Извините, шов болит, можно обезболивающее?

– Фамилия?

– Мухтарова, родила в субботу.

– Уже не положено, – сказала она, глянув в мою карту.

– Но болит сильно, пожалуйста, можно последний укольчик?

– Нет, – она снова уткнулась в карту и продолжила писать.

У поста я наткнулась на скорчившуюся пополам женщину, она тихо стонала.

– Вам помочь? – спросила я.

– Нет, я просто… родила вот пару часов назад, так больно, – говорила она снизу, сквозь сжатые до скрипа зубы.

– Естественные роды или кесарево?

– Естественные, родила такого кроху, всего-то три килограмма, а порвалась вся, от уха до уха.

В интересном месте у тебя уши.

– Так еще и геморрой ведь вылез. Ни встать, ни сесть теперь не могу, больно, аж искры из глаз.

– Да, у меня в первый раз тоже геморрой вылез, и в итоге еще и экстренное кесарево было. Так что, может, вам еще повезло.

Я легонько тронула ее по спине, пожелала скорейшего восстановления и вернулась в палату.

Когда младенец разрывает вагину – это больно. Когда из ануса вырывается розочка геморроя, женщина не может сидеть, лежать и вообще шевелиться, потому что боль усугубляется стыдом. Порванная промежность, в которую лазают руки врача и медсестры. Врачи обрабатывают ранки, а потом все щиплет, и дуть туда никто не будет.

С геморроем все еще хуже: вылезшая наружу кишка причиняет пекущую, режущую боль, не стихая ни на секунду. Но в роддоме никто ее «вправлять» не будет. Потому что они занимаются вагинами, а анусами занимаются другие врачи. Вроде рядом, но совсем не одно и то же.

Малыш Перде опять разорался, в этот раз она сняла его подгузник, но мекония там не было.

– Еще после рождения не какал? – спросила я.

– Жоқ, содан жылайды…[71] – она принялась легонько массировать его животик.

Я подтянула к себе шоппер и поискала лекарства. Наконец нашла пакет со шприцами и несколько стеклянных пузырьков. Облегченно вздохнув, я откинулась на стену.

Новенькая сидела посреди незастеленной койки и что-то строчила в телефоне.

– Поздравляю вас, первый ребенок?

Она растерянно подняла глаза и медленно кивнула.

– Мальчик или девочка?

– Мальчик…

– Меня Саида зовут, а вас?

– Карина.

Сидела она полубоком, прижав ноги к ягодицам. Грустная, будто кто-то умер.

– Тяжелые роды?

– Да нет… приехала уже почти с полным раскрытием, за пару часов родила. Врачи, правда, кричали на меня очень, говорят, сильно порвалась. Болит жутко. Даже сидеть не могу.

– А у нас обеих кесарево было.

– По-моему, лучше кесарево, чем самой, я думала, умру… – она покосилась на ребенка.

– Зато муж довольный, мальчик ведь, – сказала Перде.

– Мужа нет, я сама, – тихо ответила Карина и отвернулась.

– Главное, что малыш здоровый, а муж пусть и объелся груш, у вас теперь уже семья, – я попыталась отвлечь ее.

– Ходили, вроде все нормально было… Я не хотела ребенка, он тем более, мы только на первый курс оба поступили… Как так, он ведь ни разу в меня…

– Вы не предохранялись? – спросила я.

– Он говорил, что в резинке ничего не чувствует.

О себе думать надо было, а не о его ощущениях. К горлу подкатил гневный монолог о том, что ребенок – это всегда забота девушки, но я проглотила невысказанные слова и открыла игру на телефоне. Я ненавидела себя за то, что так подумала, но как еще я могла подумать? Я выросла в обществе, где изнасилованную девушку обвиняют во лжи и говорят, что «вообще нехер шляться!». В Казахстане женщина виновата всегда – если ее бьют, если ей изменяют, если она несчастна. Почему у нас такая страна? Почему женщины, и я в том числе, так думают и так чувствуют?

Спустя четверть часа грудь словно загорелась. Я достала молокоотсос и, откинувшись на стенку, сцедила полбутылочки молока.

– Перде, тебе молока отлить? Моей этого много.

– Давай, спасибо тебе… тебя точно Аллах послал, – она улыбнулась.

Я хмыкнула и отлила половину в ее бутылочку.

Шов болел все сильнее, в животе словно резали ножом… газы после внутриполостных операций – просто песня. Я громко задышала, подолгу выдыхая, но боль никак не отступала.

– Попробую сходить в туалет, не хочу клизму, – сказала я и ушла в туалет.

– Удачи, у меня все еще не получилось, – грустно ответила Перде.

Безуспешный поход в туалет только еще сильнее раздразнил шов. Я легла на койку и накрылась одеялом с головой. Боль была похожа на рой жужжащих мух. Голова стала тяжелой, и я наконец провалилась в поверхностный сон.

Мне снился кошмар. Я была на рынке, и мясник, взяв нож, спрашивал, сколько ему срезать с моего живота, я все пыталась защититься, но руки безвольно повисли вдоль тела, а ноги словно приросли к земле.

Проснулась я вся потная, с температурой и невыносимой головной болью. Нужно срочно поставить уколы.

Мне было невыносимо стыдно пукать в палате. Но сейчас я была готова на все, только бы режущая боль от газов прошла. Я зажмурила глаза так сильно, что поплыли белесые круги. Нужно срочно что-то придумать. Залезла в шоппер и нашла пакет с лекарствами для ребенка. Газоотводные трубки на случай колик, хотя они и начинаются после первого месяца, но я все равно попросила Руса привезти их.

Я пошла в туалет и, раздвинув ноги, попыталась воткнуть трубочку, было больно, она никак не хотела входить. Я выкинула ее, достала новую и обслюнявила кончик, затем медленно ввела. Ничего не произошло, я посидела так еще какое-то время. Слегка потужилась, ничего не вышло, а боль резко выступила холодным потом по всему телу.

Хочу в душ, хочу пропукаться, хочу, чтобы перестало болеть. Я сидела на унитазе и плакала. Взрослая тридцатилетняя женщина не может сходить в туалет. Интересно, колики похожи на это? Если да, то на месте младенцев я бы орала без устали во всю глоточку.

Я вытерла кровь, натянула трусы с полной прокладкой и вернулась на койку.

Трясущимися руками набрала шприц, стянула трусы. Вывернуться назад, чтобы поставить себе укол, оказалось той еще задачей. Шов болел так, что даже кончики пальцев на ногах онемели.

– Перде, ты же медсестра, укол не поставишь? Я бы сама, но в ляжку не могу – чулок, если сниму, потом не натяну, а до попы не дотягиваюсь…

– Жоқ, иди лучше медсестру попроси, я уколы ставить боюсь.

– Боишься ставить уколы?! Ты ж медсестра, ты чем там в поликлинике занимаешься? – Я взбесилась и чуть не ляпнула: – Зря взятку давала.

– Терапевту на приемах помогаю…

Уши заложило, голова закружилась, я взяла шприцы и пошла к посту.

– Пожалуйста, поставьте мне уколы.

– Я вам уже сказала – не положено.

– У меня свои лекарства, вам только уколоть, – я, скрючившись, схватилась за край стола.

– Свои привезли? Тогда идемте в кабинет, – она отложила ручку и пошла вперед.

После уколов я легла на койку и поджала ноги.

Как и большинство женщин, меня воспитала женщина. И в детстве мне как будущей женщине говорили: девочки не пукают, девочки не матерятся, не пьют, не курят, не скандалят. Девочки умные, аккуратные, красивые. «А что они делают? Девочки?» – «Ты что, не понимаешь, они красивые». Активнее всего этот посыл в мою жизнь нес папа. Ему было страшно представить, что я буду работать на обычной работе, жить от зарплаты до зарплаты, таскать тяжелые пакеты с базара. Хотя мама их таскала, мама работала, и мама курила. Папа все время говорил, что я особенная, он называл меня «адемуша» – «красавица». От него мне достались вспыльчивость и упругие круглые ягодицы – папа был профессиональным греко-римским борцом, чемпионом Союза.

Скоро я поняла, что, видимо, не такая уж я и адемуша. Это случилось во втором классе: моим одноклассницам на День святого Валентина пришло по пятнадцать-двадцать бумажных сердечек, а мне всего три, и те от подруг. Я долгое время страдала оттого, что некрасивая. Моих подруг-красавиц раздевали глазами, у них были ухажеры и свидания. А я занималась балетом, дралась и учила французский. Тогда я поняла, что дело не в красоте. Мужчины меня боялись. Потому что я все могла сама и всегда знала, чего хочу. У меня были убеждения, мораль и личный кодекс. Я почти всегда была верна себе. Кроме первого поцелуя: я думала, у нас любовь, а оказалось, мы просто тренировались, чтобы он потом предложил встречаться моей подруге. После этого я долгие годы влюблялась совсем как в английских романчиках. Вздыхала, писала стихи, следила за их пальцами, шевелюрами, взглядами, краснела. Мне было семнадцать, я любила страдать, я была дурочкой.

С мужем все было иначе. Я почему-то сразу поняла, что он другой, что он мой. Я вцепилась в него и не отпустила бы ни за что. Ему я отдалась, он был первый, единственный, и я надеюсь, что так оно и останется. Неизменным осталось одно: даже рядом с ним я себя ненавижу. Дело никогда не было в красоте или морали – в пекло эту чушь. Дело было в лютой, бесконтрольной, шайтанской[72] ненависти к себе. К телу, лицу, волосам, смеху, настроениям, мыслям.

К моменту рождения Урсулы у меня за плечами была одна реальная неудачная попытка суицида и миллиарды удачных в моей голове. Я смаковала свою смерть, потому что после мне было бы наплевать на страхи, ненависть, любовь и прочее. Я бы, наверное, наконец выспалась. Как же сильно я хотела спать. Как же сильно резали газы в животе, тошнило, раскалывалась голова, пекло приходившее волнами молоко.

Как давно у меня началась бессонница? Не помню, у моей мамы она тоже была, а еще у папы и брата. Такой вот мне достался ген, наверное. Интересно, у красивых девочек бывает бессонница? Или это случается только с некрасивыми?

Глава 3

Понедельник

– Я сейчас в Минздрав позвоню! Дедушка моего друга – генерал! Вы у меня все забегаете!

– Успокойтесь, не нужно никому звонить. Таков протокол, это не против вас лично.

– Я вам сказала! – Голос сорвался на крик, захлебнувшийся в рыданиях.

Отовсюду слышался детский плач.

Я открыла глаза и взяла телефон.

Четыре утра. Я вспомнила, как после уколов проспала до самого вечера, потом отнесла бутылочку с молоком в ПИТ и вернулась в палату. К дочке не пустили. На детском этаже была какая-то суматоха, и меня быстро выпроводили, ничего не объяснив. Расстроенная, я опять уснула, и вот кто-то закатил скандал в коридоре. Соседки не спали, пытаясь успокоить плачущих детей.

– Что там такое? – пробормотала я.

– Обезболивающее ставить не хотят, а ей плохо, вот и скандалит…

– Зачем так орать?! Идиотка, весь коридор на уши подняла! – выругалась Карина, укачивая ребенка.

Я перевернулась на другой бок и попыталась вернуть ускользнувший сон. Бесполезно.

Шов почти не болел, а вот грудь набухла и стала горячей. Я приподнялась и помассировала – внутри все в твердых комках.

Включив фонарик на телефоне, нашла молокоотсос и стала сцеживать. Ничего не шло. Я размяла грудь еще чуть-чуть, попыталась сцедить руками, тоже ничего…

– Карина, у тебя молоко уже пришло?

– Нет, вообще ничего нет! Он орет. Наверное, кушать хочет…

– Хочешь, покормлю его? Он не сильно тяжелый?

– Три двести сорок, а что, так можно? А твой ребенок где? – Она включила фонарик на телефоне и посветила мне в лицо.

Я зажмурилась и отвернулась.

– Ой, прости, – она опустила телефон.

– Ничего. Кажется, лактостаз начинается… молокоотсос мне уже не поможет, а вот ребенок легко разобьет комки. Так что можем помочь друг другу. Моя дочь в реанимации.

– Давай! – Она протянула кричащего сына.

Я аккуратно взяла его и приложила к левой груди – там комков было больше. Подловив момент, когда он широко открыл рот, я сунула ему темный сосок и помогла правильно обхватить. Он жадно зачмокал. В этот момент я ничего не почувствовала. Ни радости, ни волнения. Мне не захотелось понюхать лысенькую голову, погладить щечку. Это потому, что это не мой ребенок? Потому что я хочу спать? А вдруг, когда я возьму Урсулу, будет то же самое? Я ничего не почувствую, не смогу ее полюбить?

Старшую дочь я полюбила больше всего на свете в первый же миг, как увидела ее. Я все время хотела носить ее на руках, целовала и говорила с ней как со взрослой. А с Урсулой ничего не произошло, нигде не екнуло. Даже сейчас я не думаю о ней. Я, наверное, худшая мать на свете, бессердечная идиотка, я боюсь свою младшую дочь.

– Ого, бедный, проголодался… – Она завороженно посмотрела на сына.

Я облегченно вздохнула, но тут же съежилась.

– Кусается, да? – спросила она, нахмурив брови.

– Нет, окситоцин попер.

– Что?

– Когда кормишь ребенка, матка сжимается.

Карина озадаченно посмотрела на меня.

– Ну окситоцин – гормон, заставляющий сжиматься матку. А тебе нужно немного размять грудь и почаще прикладывать сына – молоко придет быстрее.

– Ты что, врач? Столько знаешь об этом.

– Нет, просто у меня второй ребенок. В первый раз я два месяца прикладывала дочку неправильно, и соски превратились в фарш, все в крови. Боль адская… Будешь кормить, давай сосок полностью, всю ореолу, а не только кончик.

– Это же невозможно, у тебя, наверное, соски маленькие, у меня… – Она отвела взгляд и замолчала.

– Стали огромные и цвета черного шоколада? – Я усмехнулась. – Не знаю, как у тебя, но у меня сиськи были как дыни, а соски – как олимпийские медали… Это даже взрослому в рот не засунешь, а тут новорожденный. Но потом я вызвала консультанта по грудному вскармливанию – и, Господь, какое это было облегчение! Темнеют соски, кстати, для детей, они ж рождаются слепые, как котята. А этот цвет для них как сигнальный огонек.

Карина опустила глаза и тихо рассмеялась.

– Ты так спокойно и понятно обо всем говоришь.

– Спасибо, ну а что такого-то? – Я переложила малыша на другую руку и дала ему вторую грудь. – Сисек ты, что ли, в этой жизни не видела?

Она еще сильнее рассмеялась и вдруг сжалась.

– Болит?

– Ужасно, я даже спать не могу.

– Попросила бы обезбола, сразу поможет, и лучше ставь, пока дают, а то потом у них по протоколу не положено.

В этот миг в коридоре что-то грохнулось.

– Что это было? – спросила Карина.

– Судя по звуку, что-то металлическое. – Воображение нарисовало роженицу, подобно атлетке метнувшую штатив для капельницы во врачей.

Крики всё не утихали, но малыш Карины наелся и заснул.

– Черт, надо было его подержать столбиком, чтобы срыгнул…

– Давай так положим, – она взяла ребенка и пристроила рядом с собой.

– Только клади на бочок, подопри пеленкой или одеялом, а то мало ли.

Я пощупала мягкую грудь и облегченно вздохнула. В коридоре все еще кричали роженицы и врачи.

– Может, ей предложить мой обезбол… бедная, – сказала я.

– Ты что, мать Тереза? – хмыкнула Карина.

– Нет, просто очень хочу спать.

Я поворочалась еще немного и уснула.

– Кварцевание! Вставайте!

Ну да, ну да. Как же без этого. Я вышла из палаты и четверть часа простояла в коридоре с закрытыми глазами. Нас пустили в палаты. Холодный, похожий на одеяло зимний воздух. Пахнет снегом, выхлопными газами и тишиной. Стоило мне крепко заснуть, трескучий голос проорал:

– Вставайте! Уберите палату! Что за бардак! Сейчас врач придет!

Я спала на боку, отвернувшись к стенке, и поворачиваться к хозяйке истеричного голоса не хотелось.

– Я что сказала?! Быстро-быстро! Умойтесь, волосы в порядок приведите!

Я присела и оглядела палату. На тумбах стояли кружки, подсохшие чайные пакетики, использованные ватки. На батарее Перде развесила постиранные распашонки.

– Ничего не понимаю…

Мимо палаты шныряли медсестры.

– К нам, что, телевидение приехало? Чего они так всполошились? – сонно спросила я.

– Она же сказала – врач идет, – вздохнула Перде.

– И что? Мы же в роддоме, ничего криминального не храним, – я вспомнила облавы в школьном общежитии, когда одноклассники как ошалевшие прятали по всем углам сигареты и алкоголь. – Что значит «приведите волосы в порядок»? Как можно это, – я указала на сальное гнездо на голове, – привести в порядок без литра шампуня? Если на моей голове пожарить картошку, то масло еще и стекать будет…

– Такой порядок, – пожала плечами Перде.

Я глянула на телефон: почти семь. Поднялась и медленно прошла в ванную. Вдруг с ужасом вспомнила, что так и не опорожнила кишечник. Я прикусила губу, метнулась в палату и взяла из сумки микроклизму. Вставить ее сидя я не могла. Мне пришлось встать на четвереньки и кое-как поставить. Я выдавила все содержимое тюбика и стала ждать. Позыв в туалет пришел, но я боялась, что сейчас выйдет только лекарство и меня точно отправят на настоящую клизму. Я постояла так еще немного и мысленно молилась, чтобы никто не вошел. Картина будет еще та: спущенные трусы, кровавая промежность и раздутый анус. Второй позыв был такой сильный, что я едва успела заскочить на унитаз. Из меня вылилось немного коричневой жидкости. Лучше, чем ничего, пытка настоящей клизмой уже не грозила. В крайнем случае буду драться. Я улыбнулась – конечно не буду. Если мне назначат клизму, то они ее поставят, а я молча все вытерплю, потому что это мое наказание. Мое тело отторгло дочку слишком рано, и за это меня ждет расплата.

Почистив зубы, я умылась и уступила туалет Карине.

Зеркал в роддоме не было. Как я выгляжу, оставалось только гадать. Конечно, можно включить переднюю камеру на телефоне, но, глядя на распухшие лица в обрамлении свалявшихся сальных волос моих соседок, я решила не делать этого.

Перде с Кариной спрятали кружки, заправили койки и, зевая, уткнулись в телефоны.

Я выглянула в окно, на противоположной стороне улицы стояли трое парней. Над ними в желтоватом свете уличного фонаря поднимались и таяли облака дыма. Жгучее желание покурить не отпускало ни на секунду. Я проглотила слюну и отвернулась.

Дверь открылась, и в палату вошел лысый худощавый мужчина в очках. За ним стояли две медсестры с папками.

– Кто у нас тут? – Он обернулся к медсестре. – Сагитова, есть?

– Я, – сказала Перде и стала раздеваться.

– Женщины, быстрее готовимся, мне тут до вечера с вами торчать? Что встали? Раздеваемся, ложимся, детей подготовьте. Сейчас неонатолог придет.

Он присел на койку Перде и, опрыскав руки спиртом, осмотрел шов, потрогал его и нахмурился.

– Почему не обрабатываете? Матка все еще как барабан. Окситоцина сколько ставили? – Он обернулся к медсестре.

Она порывисто раскрыла папку, и по палате разлетелись листы.

– Бестолковая! Быстро все собрать! – Он продолжил щупать шов Перде. – Почему кишечник не опорожняли? Уже который день! После осмотра зайдите в процедурную, поставим клизму.

– Не нужно, я сама…

Медсестра, собиравшая листы, ударилась головой об угол тумбы и ойкнула. Врач бросил на нее испепеляющий взгляд и повернулся к Перде.

– Заражения хотите? В процедурную, я сказал!

Он встал и посмотрел на Карину.

– Бекешева?

– Сильные внешние и внутренние разрывы, – прочитала медсестра, раскрыв папку.

– Нужно обработать. Тоже в процедурную после осмотра. Сильно болит? – спросил он, посмотрев на Карину поверх очков.

– Да, очень, можно мне укол?

– Укол поставим, и еще нужен холод, записали? – Он опять повернулся к медсестре.

– Да.

– Мухтарова? – Он подсел ко мне.

Я кивнула.

Руки у него были мягкие, теплые, он аккуратно пощупал живот и оглядел шов.

– Хорошо, кишечник чистый, шов хороший, через день можно выписывать.

– У нее ребенок в ПИТе, – сказала медсестра.

– Тогда ждать решения неонатолога.

Врач развернулся и вместе с медсестрами покинул палату. Я облегченно вздохнула.

Стоило детям успокоиться, как дверь опять распахнулась – пришли неонатолог с медсестрой. В палату вкатили тележку с детскими весами.

Врач по очереди посмотрела детей. Про сына Карины она ничего не сказала. А вот Перде прочитала лекцию о желтухе и пригрозила, что выписка им пока не светит. Мне же только напомнили спуститься с молоком в ПИТ.

– Аллах… почему так? – Перде расстроилась, даже всплакнула.

– Не переживай, это ради вашего же блага. Не думаю, что они сами рады нас тут держать. Пойдем есть, я сейчас умру с голоду, – живот громко заурчал.

– Мне же в процедурную сказали идти.

Врачи, уходя, оставляли двери открытыми нараспашку. Я посмотрела в коридор, процедурная палата была почти напротив нашей. В коридоре толпились женщины.

– Там все равно очередь, – сказала я, поднимаясь.

– Нет, сначала пойду к врачу, потом поем.

– Карин, а ты?

– Я тоже пойду к врачу, очень больно.

Пожав плечами, я пошла на кухню.

Почти из всех палат был слышен детский плач. Неонатолог не церемонилась со своими маленькими пациентами. Она быстро и резко хватала их, осматривала, щупала животики, заглядывала в ротики и говорила с ними строго: замри, тише, почему белый налет на языке? не кричи!

Я съела винегрет, выпила чашку борща и, убрав все в холодильник, вышла в коридор.

Мимо промчался врач, заходивший с утра.

– Быстро подготовьте капельницы! Я уже спускаюсь! – Он юркнул за дверь, ведущую на лестницу.

За ним пробежали три медсестры. Я подошла к посту и остановилась.

– Маминова ма әлде Муминова ма? Ұмытып қалдым…[73] помнишь, консилиум собирали, ее не хотели выпускать. Был скандал, но она все равно уехала домой. Вот вернулась. Заражение у нее, уже на операцию положили, – сказала медсестра, сидящая за столом.

– Не болды оған?[74] – спросила вторая, присаживаясь рядом.

– Кажется, сепсис… білмеймін[75], – она повернулась и увидела меня. – Что хотели?

Я отвела взгляд и, извинившись, отошла.

Позвонила маме. Конечно, я ее разбудила, но так хотелось услышать родной голос.

Рус, как я и просила, не рассказывал маме ничего тревожного. Она знала только, что я родила и что малышка в порядке. Я рассказала о роддоме, о соседках, о противной еде.

На самом деле, я не «не хотела беспокоить» своих родителей. Мне было стыдно. Стыдно, что я родила недоношенного ребенка, стыдно за свою матку, кровотечение, отслойку. За Урсулу, за то, что она такая страшненькая, маленькая и худенькая. Мне казалось, стоило мне что-то сделать по-другому во время беременности и этого бы не случилось. Казалось, что мои родители знают, что надо было сделать, и они сделали бы. У них ведь не родился недоношенный ребенок. И дело не в том, что они меня не любили, были слишком строгими или как-то травмировали в детстве. Как раз наоборот, они любили меня каждый час каждого дня. За заурядную внешность, за средние оценки, за грошовые достижения – меня очень любили. А я в ответ родила им недоношенную внучку. Не специально, но разве это важно? Я додумала за них стыд и мысленно переживала его.

Мне было стыдно перед братом, потому что для меня он воплощение всех лучших качеств: успешный, трудолюбивый, щедрый, еще и спортсмен. А я? Я родила недоношенную дочь.

Интересно, то, что так получилось, это тоже уят[76]? Я обрушила уят на нашу семью? Или люди отнесутся с пониманием, ведь мой ребенок жив? Конечно, если бы Урсула умерла, это был бы уят. Но она ведь жива, и я жива, но мне все равно стыдно.

– Потерпела бы пару дней. Казенные щи ей не нравятся… – Мама продолжала воспитывать меня, но я не слушала, мысли устремились домой.

Я вспомнила нашу залитую золотистым светом кухню. Когда все еще спят, я прихожу и в тишине пью кофе, выкуриваю сигаретку-две. Домываю вчерашнюю посуду и не спеша жарю яичницу.

Меня тронули за плечо. Я обернулась.

– Тебя медсестра искала, – сказала Перде.

– Что? – Мыслями я еще была на нашей кухне.

– Медсестра ищет тебя, зовут к дочке.

Я стряхнула бархатистое покрывало дремы и пошла к посту.

– Мухтарова. Вы меня искали?

– Да, где была? К дочке иди!

Я вошла в темную палату и увидела малышку, пищевой зонд убрали. Медсестра подтирала ей ягодицы.

– Здравствуйте, я мама Урсулы.

Медсестра не обернулась, надела подгузник и отошла.

– Что так долго? Где ходишь? Давай будем пробовать кормить ее. – Она аккуратно передала дочку мне в руки.

– Иди вон в ту палату, теперь там будет лежать.

– А ко мне в палату ее когда выпишут?

– Смотря как будет кушать, если хорошо, то могут и завтра уже.

Я взяла Урсулу и крепко прижала ее к себе. Она была такой легкой. Не плакала, даже не кряхтела, просто смотрела на меня мутными глазами и бесшумно приоткрывала ротик. Она тоже ничего не чувствует ко мне? Знает, что я ее боюсь?

Я прошла во вторую палату и села на стул. Развязав халат, дала ей грудь. Она сразу же вцепилась в нее и с силой стала пить молоко.

– Ты сильнее, чем кажешься, – сказала я.

– Айттым ғой саған[77], девочки, они сильные, – сказала медсестра, перекладывая вещи Урсулы под ее новый кувез. – СИПАП убрали, теперь будет под «пандой», – она показала на прозрачный полукруглый шлем в кувезе.

– Так ты у меня теперь астронавт, – я улыбнулась.

Первая женщина-астронавт в Казахстане, я бы на это посмотрела. Я разглядывала безбровое лицо. Все-таки она не очень красивая, слишком костлявая. Прости, прости, прости. По щекам потекли слезы, из носа спустились две полосы соплей. Я все исправлю, обещаю, я сделаю так, чтобы ты была здорова и счастлива, хорошо? Только умоляю, прости меня.

Медсестра посмотрела, как она причмокивает молоко, и погладила меня по плечу.

– Жарайсың![78] Вот так, кушай-кушай.

Урсула прикрыла глаза и заснула. Крохотные пальчики вздрагивали, а полупрозрачные веки трепетали. Я огляделась в поисках сына Айши. Но его нигде не было.

– Извините, тут был мальчик, его уже выписали к маме?

Медсестра опустила глаза, вздохнула и глубже закуталась в шаль. Она прибирала рабочий стол и, разложив папки с документами, вздохнула.

– Нет.

Я крепко прижала Урсулу к себе и отрывисто выдохнула. Если его здесь нет и в палату его не перевели… Продолжать мысль не хотелось. Я уткнулась в лицо дочки и крепко его поцеловала, потом еще и еще раз. Я люблю тебя, умоляю, останься со мной. Я буду любить тебя сильнее всех на свете, сильнее Руса, и Чичи, и мамы, только останься со мной. Не бросай меня тут одну.

Малышка завошкалась и всем лицом уперлась мне в грудь. И вдруг как-то кривенько ухмыльнулась. Я вздохнула и тихо рассмеялась.

– Ты правильно делаешь, что радуешься. В этом нет ничего стыдного, – тихо сказала медсестра. – Твой ребенок жив, и слава богу.

Значит, сын Айши и правда умер…

– Покормились? Ну все, хватит, ей нужно дышать под аппаратом, иди в палату, приходи часа через два.

Я посидела с Улой – так я стала звать ее про себя, – хотела встать покачать ее, но медсестра взяла ее у меня с рук и положила в кувез.

Мне показалось, что тонкая нить только завязавшейся между нами любви порвалась. Ула опять была в пластиковом боксе, не со мной.

В коридоре я наткнулась на санитарку. Седые волосы она зачем-то выкрасила в цвет испорченной морковки. Она злобно покосилась на меня.

– А, это не ты…

– Не кто?

– Ну та, истеришная. Приходила, орала на всех.

Это про Айшу.

– А вы не знаете, что с ее ребенком?

Почему-то думалось, что если я узнаю диагноз или хотя бы какую-то мелочь, то смогу оградить от этого Улу.

– Ничего хорошего. – Она выжала серую тряпку и, взяв ведро, посмотрела на меня: – Умер сегодня утром.

Когда я вошла в палату, на лицах соседок были жуткие гримасы.

– Что у вас случилось?

– Клизма, – ответила Перде.

– А мне все там обработали, стало еще больней, чем было…

– Они же вроде говорили, что укол поставят?

– Не помогает, – обиженно пробубнила Карина.

В палату вошла медсестра, перед собой она держала нечто странное. Похожую на дайкон длинную мутную штуку…

– Бекешева кто?

Карина робко подняла руку.

– Вот холод, вставляй.

Мы все уставились на нее и странный предмет в ее руке.

– Ку-куда? Что это? – пропищала Карина.

– Это холод, куда-куда, сама как думаешь? Давай-давай, – злилась медсестра.

– Но… у меня же там все отекшее и болит, и ЭТО, – она почти расплакалась, – туда не влезет.

– А ребенок как вышел, по-твоему? Тезiрек бол[79], – вздохнула медсестра и сунула Карине в руку дайкон. – Я сейчас вернусь, если сама не вставишь, пойдем в процедурную.

Мне было жутко интересно разглядеть эту штуку, и, подавшись вперед, я протянула руку.

– Дай-ка.

Карина передала мне его, в ее глазах был ужас.

Дайкон оказался презервативом, в который набрали воду и заморозили. Размер у него и правда был внушительный… пальцы сразу онемели, я показала его Перде.

– Видишь, кесарево не так уж плохо.

– Как я это туда вставлю?! Они с ума сошли, – проскулила Карина.

– Удачи, – я вернула ей ледяной фаллоимитатор и поежилась, вытирая мокрую руку о простыню, – я, конечно, фанат всяких секс-игрушек, но ледяной вибратор в их список не входит. – Я улыбнулась.

Шутку явно никто не понял.

Карина взяла его и ушла в ванную. Там она долго кряхтела, выла и вышла с убитым выражением лица и с ледяным членом в руке. Затем она легла на койку и, накрывшись одеялом, снова попыталась засунуть его, ничего не вышло. Минут через пятнадцать зашла медсестра и забрала ее с собой в процедурный кабинет.

Я посмотрела им вслед. Неужели нельзя найти какой-то более гуманный способ ей помочь?

Вернулась она почти через час, лицо было расслабленным и каким-то сонным.

Вопрос застрял в горле, заполнил весь рот, отдавшись бесстыжему любопытству, я спросила:

– Ну как?

– Не так уж и больно, да и отеки почти спали.

– Ого. Не так страшен черт, как его малюют?

Она кивнула.

У меня сразу возник другой вопрос: почему нельзя было сказать это раньше? Почему медсестра не произнесла простых слов: «Мы знаем, что тебе больно и страшно, но после этой процедуры станет легче». Никто бы ведь не умер, если б эти слова были сказаны. Или умер бы?

Я улыбнулась одними губами и уставилась в телефон. Мысли, как бы я ни пыталась их собрать, убегали к сигаретам. Низ живота неприятно потяжелел, я сжала руки в кулаки и несколько раз надавила ногтями на ладони, оставляя на них по четыре полумесяца.

Зазвонил телефон: Олеся Романовна.

– Здравствуйте, как ваши дела?

– Добрый день. У меня-то все хорошо, – она усмехнулась. – Ты там как? Как малышка?

– У нас все хорошо, малышка уже может сосать грудь.

– Ну это суперновости! Если грудь взяла, значит, головушка работает. Слава богу, – она вздохнула.

– Я тоже в порядке. Меня даже могли бы выписать. Кстати, Олесь Романовна, вы же работали в первом роддоме? Вы… – я замялась, но, вздохнув, продолжила, – не подскажете, где тут курилка?

– Курилка? Видимо, тебе и правда совсем хорошо. Идти далеко, шов разболится. Не стоит много двигаться, ходи, но не перетруждайся.

– Я потерплю, – эту боль я была готова терпеть, так как знала, что будет награда.

– Ну хорошо, нужно будет спуститься вниз в цоколь, помнишь, как до рентгена идти? Вот так же, только по коридору в другую сторону. Около лестницы будет дверь. Только иди ночью, попадешься там днем, – она замолчала, – высекут.

Я улыбнулась, потому что слышала в ее голосе улыбку.

– Хорошо, а можете еще раз в аудиосообщении продублировать, пожалуйста?

– Конечно, сейчас надиктую. Отдыхай, береги себя.

– Спасибо большое.

Я отложила телефон и подтянула коленки к подбородку, остается только дождаться ночи.

Грудь все еще болела, саднила как рана. Я сцедила все, что смогла, но это не помогало. Я пошла на пост и спросила, нет ли у них медсестры, которая может помочь сцедиться. В ответ мне фыркнули что-то вроде «скоро придет» и отправили в палату.

Карина ревела, что-то в ее надрывных стонах и зверином реве подсказало мне, что это не от боли. Я посмотрела на Перде и вскинула брови. Она молча пожала плечами, прижимая сына к груди.

– Я ве-ведь не виновата… это… кто знал.

– Что случилось? – Я присела на край ее кушетки и протянула ей салфетку.

Она вытерла нос тыльной стороной ладони, размазав по лицу белую соплю.

– На вот, вытрись, – я сунула ей салфетку.

– Мне… мне позвонила ма-ма, – всхлипнула она.

– Что-то случилось дома?

– Я случилась! – закричала она и опять разрыдалась.

«Тебе бы бокал просекко… а то и бутылку», – подумалось мне. Сама я редко рыдала или сильно печалилась, а если и грустила, то топила негатив в игристом.

– Мама выгоняет меня из дома… сказала, чтобы я не возвращалась к ним.

– Это из-за ребенка?

– Да, сказала, что ей не нужна дочь-шлюха. Это ведь уят на всю семью…

Уят… концепт стыда или, скорее, позора в казахском очень странный. Поняла я это, когда попыталась представить ситуацию, в которой это слово было бы применимо к мужчине. Например, женщина может накликать уят, если она не девственница, если у нее внебрачный ребенок, если она откровенно одета, употребляет алкоголь, курит, разводится и возвращается к родителям, даже если ее в этом браке били. Развод – позор, а терпеть побои не уят. Для мужчины бить женщину не уят, она его довела, изнасиловать – тоже не уят, сама виновата: была в клубе с подругами, еще и в юбке, считай, открыто сказала: трахните меня, пожалуйста. Если сын уехал учиться за границу и снаркоманился там – у него просто не вышло, но это не уят.

Наверное, единственный уят, относимый к мужчинам, и то только отчасти, это когда устраивают свадьбу и не могут позвать триста человек родственников, друзей, коллег и прочих. «Уят болады, соз болады». Дословно это можно перевести как «Будет стыд, будут слова».

Даже если женщина выходит замуж за иностранца и счастлива в этом браке, это уят. Я вспомнила видео, недавно попавшееся в инстаграме[80]: казашка живет в Нью-Йорке, замужем за темнокожим парнем, такая красивая пара, трое или четверо детей, кофейные кудрявые малыши. А в комментариях такой срач: «предала свой народ», «а казаха не нашлось?», «фу, ебется с черным». Все это было с тухлой отдушкой уята. Или фото разных казашек, блогерок и обычных девушек в купальниках или нагишом, которые подписаны: «уятмэны, ваш выход». А уятмэны не спят, они сидят в кустах с заряженными автоматами заготовленных едких комментариев о том, что такую точно не возьмут в жены, «постыдилась бы, у тебя ведь есть отец!». И ладно мужчины, но самые зловонные комментарии, от которых за километр несет комплексами, несчастьем и ограниченностью, пишут женщины. «Я бы отказалась от такой дочери», «убила бы свою дочь, если бы она так сибя вила». Во мне всегда бурю негодования вызывали орфографические ошибки таких комментаторов. А любое женское тело – восхищение. Я ненавидела каждую злую комментаторку, хотя и понимала, что, вероятнее всего, у монитора сидит несчастная женщина, такая же заложница нашего общества. Общества мизогинии, ненависти и зависти.

– Но ты ведь… не специально. – Боже, что я несу… Я почесала свои спутанные волосы, под ногтями остались липкая грязь и желтоватые чешуйки кожи. – А до этого мама ничего не говорила? Ну, когда ты только узнала, что беременна.

– Я не хотела рожать, говорила об этом маме, а папа настоял, чтобы сохранила, сказал, что если я сделаю аборт, то убью его, папу…

– А мама?

– Мама со мной почти не говорила, она надеялась, что Канат на мне женится, но он бросил меня на пятом месяце. Сказал, что это не его ребенок.

– Мудак… это очень легко доказать, ты должна подать на алименты.

– Мне от него ничего не нужно, – она прищурилась, глядя на малыша, кряхтящего в пластиковой люльке.

– Тебе, может, и нет, а этому сладкому засранцу нужны подгузники, пеленки, одежда, осмотры врачей – и это все не бесплатно.

Карина уронила голову в колени и забубнила.

– Не слышу…

– Мама предлагает его отдать родственникам в ауле. У ее двоюродной сестры нет детей, а ей уже сорок пять, можно его им… – Она посмотрела сквозь меня: – Ни уята, ни ребенка.

Я проглотила крик возмущения и шумно выдохнула.

– Решать тебе… но ты сможешь его отдать? Это ведь не собачка, хотя я бы так даже с собакой не поступила, нельзя его отдать, а потом передумать, тем более та женщина, твоя тетя, если его получит, то потом уже точно не вернет. В этом можешь не сомневаться.

Малыш заплакал, Карина взяла его и приложила к груди. Он жадно зачмокал. Она кормила его и плакала. Плакала, потому что больно сжимал матку окситоцин, потому что малыш слишком сильно тянул сосок, потому что этот ребенок стал ее пожизненным клеймом. Живым доказательством, что она не целомудренна, этот ребенок был уятом.

– Как вообще так можно? – не выдержала я. – Зачем они настояли, чтобы ты сохранила ребенка, а теперь тычут тебе в лицо уятом?! Раньше думать надо было… им, – поспешно прибавила я, отвечая на обиженный взгляд Карины.

Я отвернулась. Думать в первую очередь надо было ей. Лучше бы в семье вместо важности уята, сәлем беру[81] и прочей ереси говорили, что от секса бывают дети и, как ни крути, это будет проблемой женщины.

Карина была ребенком, не физически, а ментально. Ей всю жизнь говорили, как одеваться, с кем дружить, на кого учиться в университете. И когда в ее жизни появился парень, которому не нравится секс в презервативе, она приняла его слова с той же покорностью, с которой доедала суп и возвращалась домой к девяти вечера. Ребенок был ее проблемой, но она ждала указаний. Взрослая беременная женщина ждала, что скажут ей родители: сохранить ему жизнь или вычистить его и забыть. Она по-прежнему может забыть его, только для этого придется отдать его в аул.

Человек, который проживет чужую жизнь с неродной матерью в чужой семье… У меня есть такой дядя со стороны мамы, его по старой традиции как старшего сына отдали свекрам в аул. Но когда это случилось, ему было восемь: он помнил свою настоящую маму, братьев и сестер. И он так и не простил ажеку. Я ее не знала, но слышала, что жизнь у них была трудная. Семеро детей и рано скончавшийся от рака муж. У нее вряд ли было время думать о нем и его обидах. Целыми днями она работала, работали и старшие сыновья, но денег хватало только на хлеб да макароны.

Мне подумалось, что те «старые» родители были подобны Богу из Ветхого Завета. Они карают и указывают на грехи. Они вроде бы есть в твоей жизни, а связи между вами нет.

Карина не была виновата в беременности, ребенок тоже не виноват, что родился. Ее парень виноват, его родители виноваты, потому что не объяснили сыну, что на самом деле важно. Что важно не понтоваться перед «братанами», а нести ответственность за свои действия.

В палату вошла сухая старушка в очках.

– Я молочная медсестра, как кормите?

– Здравствуйте, у меня лактостаз, – я выкинула руку в воздух, будто отвечала в классе.

– Разминать надо, сцеживаешься? Как ребенка прикладываешь? – Она огляделась. – Где ребенок?

– В реанимации, она недоношенная и не может вытягивать все молоко.

Старушка села рядом со мной и узловатыми пальцами помяла мою грудь.

– Комок на комке, вот так сцеживай, – она показала мне, как нужно брать сосок, и, вытянув его, второй рукой аккуратно выдавила молоко, оно брызнуло во все стороны. – Ого, как много, есть пеленка?

Я достала ее из шоппера и вернулась на койку, она сцедила одну грудь, стало легко, озноб спал.

Странно, что мне совсем не было неприятно или даже непривычно, что совершенно незнакомая женщина, старуха, трогает и мнет мою грудь, вытягивает сосок и при этом внимательно на него смотрит. Ощущение, будто это не моя грудь, не мое тело, не я, это не со мной.

– Вот теперь давай вторую сама, – она поднялась и шагнула к Перде.

Перде молчала почти весь день, оказалось, что у нее температура почти сорок, а груди как камни, молоко не прибыло, но каким-то образом она их застудила. Старушка долго ворчала, но разбила ей комки и сцедила несколько капель.

– Молоко так и не пришло… какой день?

– Третий.

– Скажи, пусть привезут смесь, ребенок совсем слабый. Вон желтый какой, ему нужно кушать.

Перде насупилась.

У Карины были втянутые соски, и ей сказали приобрести накладки для кормления. Почему такой естественный для всех млекопитающих самок процесс так мучительно дается людям? Никогда не слышала, чтобы тигрица не смогла кормить из-за размера сосков или чтобы у зебры случился лактостаз и она умерла от мастита.

Когда старушка уже выходила, я взяла ее номер якобы на непредвиденный случай. На самом деле я решила прикормить ее. Точно решить вопрос с потенциальным лактостазом.

Я быстро зашла в приложение банка и, введя номер ее телефона, перевела десять тысяч тенге, чуть больше, чем стоило, но буквально через пять минут она вернулась и решила «все равно сцедить мою вторую грудь, ведь обход окончен, а делать ей нечего». Сцедив меня, она немного помассировала мне шею и, ласково убрав сальную сосульку волос за ухо, вышла.

– Не болды оған?[82]

– Закинула ей на карман, – я подмигнула Перде.

Она нахмурилась и цокнула.

Я тоже не любила взятки, однако про себя отметила, что система ведет два ноль…

Кипяток в термосе закончился, и я неспешно пошла по коридору в столовку, когда на меня налетела Айша и сбила с ног. Я опрокинулась на спину и ударилась головой о стену. Термос отскочил, сопровождаемый металлическим звоном, он покатился по полу.

Сложно описать Айшу в это мгновение… она царапала свое лицо ногтями, кидалась боком на стену, падала на колени и кричала.

Я знала, что ее сын умер. У него было «ничего хорошего». Узнала я об этом случайно, но матери об этом сказали только сейчас. Почему? Они боялись суда, так как это была врачебная ошибка?

Проблема была в том, что для врачей и для Айши случились две совершенно разных вещи.

У Айши умер не плод. А знакомый только ей человек. Потому что ребенок – это физическое ощущение будущего в своем теле. Как только этот персонаж селится в утробе, он сразу же обрастает историями, переживаниями, надеждами и даже разочарованиями.

Мы представляем, мальчик это или девочка, каким будет этот человек… Сильный, тучный, эмоциональный, слишком доверчивый? Мы видим его первые шаги, утренники в садике, свадьбу. Любая мать начинает говорить с ребенком в утробе, это ведь даже более нормально, чем мысленно говорить с собой. И когда в день вашей с ним встречи он не приходит по самой весомой на свете причине – потому что умирает, он никогда не станет для вас «плодом». Ребенок сеет тысячи надежд и фантазий в душе матери, как ветер, приносящий семена сорняков в степи. И ни одна сила на свете не способна разом их все выкорчевать. Даже смерть.

Почему женщинам так тяжело даются роды? Почему умирают младенцы, ведь человечество столького достигло? Мы отправляем ракеты в космос, ныряем в Марианскую впадину, а спасти человека весом в три килограмма не можем… Может, с нашим биологическим видом что-то совсем не так? Если бы каждой третьей кошке нужно было кесарево сечение из-за узкого таза или неправильного расположения плода, то они бы вымерли года за три-четыре.

Я медленно села, прижалась к стенке и, опираясь на нее, поднялась на ноги. Шов болел невыносимо. Айша так резко толкнула меня, что я не успела защититься. Мне все еще был нужен кипяток, чтобы заварить чай… но от мысли, что сейчас я вернусь в нашу палату, закрою дверь от ее горя и сделаю вид, что все в порядке, становилось очень плохо.

– Айша, успокойтесь! – Врачи пытались поймать метавшуюся осиротевшую роженицу.

– Я его даже не видела! Покажите моего сына!

– Не положено на него смотреть! Протокол… – медсестра не договорила, Айша ударила ее с такой силой, что та отлетела назад.

Не так давно я прочитала книгу Анны Старобинец «Посмотри на него». У писательницы во время беременности выявили пороки развития плода, не совместимые с жизнью. Даже если бы этот ребенок родился, то у него было бы всего несколько секунд жизни. Анна решила делать прерывание беременности в Германии, там все гуманнее, ей не говорят, что это пока не ребенок, а только плод, что она еще молодая и потом родит. Ей говорят о том, как важно посмотреть на ее мальчика, на ее сына. Она долго не соглашается, потому что боится, но все, начиная от медсестер и заканчивая анестезиологом, убеждают ее в обратном, в том, что взглянуть на ребенка необходимо. Почему-то они называют его ребенком, почему-то они понимают, что для женщины это не плод и не абстрактная масса с каким-то весом и ростом, это человек, ее человек.

Я все же пробралась к столовой. Вжавшись в стену, бочком, как краб, я скользнула в открытую дверь.

В столовой сидела Аня, на ней был теплый халат, на голову она повязала светлый платок.

– Здравствуйте, как ваши дела? – спросила я.

Она присмотрелась ко мне и, узнав, кивнула.

– Все хорошо, как вы?

– Тоже неплохо, моей малышке уже лучше… – Я поняла, что Аня не помнит мою историю. – Я родила недоношенную дочку, она сейчас в реанимации, я уже кормлю ее грудью, – конечно, не победа в летней Олимпиаде, но все же грудь наполнила теплая, светлая гордость, что хоть в чем-то я преуспеваю.

– Ах да… извините, я совсем забыла.

– Да ничего, тут столько людей. Всего не упомнишь, – я набрала кипятка и решила перекусить.

Доела борщ, самсу и пирог. На ужин ничего не осталось.

– А я вот кормлю еле-еле. Так больно, просто ужас, он еще не спит совсем, все время орет.

– Да, оказывается, родить не так уж и сложно, самая жопа наступает после, – я усмехнулась.

– Не говорите, кошмар, да и только. Я ведь думала, что раз я взрослая, то мне будет легче, какой там… смотрю на молоденьких, спали не спали, им все равно. А если я пару ночей не сплю, так хоть живой в гроб клади. – Она выглянула в коридор. – А что там случилось?

– У одной девушки умер сын… он лежал в реанимации с моей дочкой, уже неделю, но его так и не смогли спасти.

Аня поднесла ладонь ко рту.

– Господи, упаси… а что с ним было?

– Видимо, ничего хорошего.

Она тяжело вздохнула и привалилась к стене.

– Не поверите, Алтынай, вас ведь так зовут?

– Нет, Саида.

– Простите, ради бога, Саида. Так вот… не поверите, но сейчас я больше всего хочу курить.

Я вскинула брови и улыбнулась.

– Я тоже.

– А вы… у вас нет сигарет?

– Есть в моей куртке, в которой я поступила, не знаю, где она, но там точно была пачка «Парламента». Вы курите такие?

– Я сейчас даже чай готова курить. Только вот где…

– Тут есть курилка. Я иду туда сегодня ночью, если хотите, идемте вместе.

– Хочу, во сколько?

Я прикинула…

– В полночь?

– В полночь.

Конечно, я могла сказать «в двенадцать ночи», но «полночь» звучит очень по-книжному, драматично. Когда, если не сейчас, использовать этот регистр. Перед выходом из столовой я заговорщически улыбнулась ей.

Айшу уже убрали из коридора, в нашей палате было тихо, Перде с малышом спали, спал и сын Карины, но самой ее не было. Она вошла почти сразу после меня.

– Уф… какое облегчение.

– Что такое?

– Вытащили из меня эту шайтанскую штуку, – она по-детски улыбнулась.

– Это называется «купи козу».

– Чего?

– Ну есть такая буддийская притча: когда тебе дома тесно, купи туда козу, поживи с ней, а потом убери, и сразу увидишь, сколько на самом деле у тебя свободного места. Ты сейчас такая счастливая, потому что до этого было совсем невыносимо.

Она поморгала и села на койку. Потом зевнула и заснула.

Я полежала какое-то время и решила послушать подкаст о средневековом искусстве Восточной Европы. Но как только проиграла музыка из заставки подкаста, я провалилась в сон.

Глава 4

Вторник

Когда я открыла глаза, в палате было темно. Сколько я проспала? На телефоне осталось всего четыре процента: черт, забыла поставить на зарядку. Пять минут до двенадцати, я проспала весь день… даже к Уле не сходила, черт-черт-черт. Тревога и боль синхронно пульсировали, заняв каждая свою территорию: мозг и шов. Я поискала шнур под кроватью и подключила телефон. Успею еще в туалет сходить и поставить укол перед курилкой.

В туалете с мочой из меня вышла очередная порция бурого месива. Живот все еще резали газы… они виделись мне облаками на небе, только желтыми и с когтями, впивающимися в кишечник, желудок и мочевой пузырь. Подтираясь, я испачкала пальцы, придется еще и прокладку поменять…

Смыв кровь с пальцев, я вернулась в палату, включила фонарик на телефоне. Поставила себе уколы сквозь чулок, оставив на нем крошечные дырочки и алые пятна крови. Сменила прокладку, выкинула старую в мусорное ведро, намотав на нее три слоя туалетной бумаги. Хотя Перде, не стесняясь, кидала свои, даже не свернув.

Интересно, она так делает потому, что мы в роддоме и тут все знают, что такое месячные? Дома она их сворачивает? Рус бы убил меня за такое… да и самой мне было бы неприятно открыть мусорку и обнаружить там это.

Телефон зарядился всего до семи процентов, но это лучше, чем ничего. Я выскользнула из палаты. Тускло горели лампы. Дежурная медсестра храпела на столе. Аня ждала меня в столовой.

Мы молча вышли и прошли через дверь в платное отделение. Дальше прямо по коридору до широкой лестницы. Спустились на цокольный этаж и остановились. Света здесь не было совсем. Аня включила фонарик на телефоне и осветила окруживший нас мрак. Со стороны мы, наверное, выглядели как героини фильма ужасов, пытающиеся сбежать из психиатрической больницы с привидениями.

Вход в курилку для медперсонала справа, но перед этим нам нужно было раздобыть сигареты. Как отсюда попасть в приемный покой, где осталась моя куртка?

– Давай пойдем налево.

– Ты думаешь, что куртка там? – неуверенно спросила Аня.

– Они не любят лишний раз утруждаться, не стали бы они таскать наши вещи через весь роддом. Так что думаю, что да. Идем.

Мы повернули налево и пошли по темному коридору. Холод здесь был жуткий, интересно, сколько сейчас на улице? Я глянула на телефон: минус пятнадцать. Из-за долгого пребывания в закрытом душном помещении я забыла, как ощущается мороз. Впереди замаячили две двери. Я сглотнула. Если ошибемся, то нас могут обнаружить и… отругают? Даже в моей голове это прозвучало до ужаса нелепо.

Холодно, темно, тихо. Слышны были только наши короткие вдохи и выдохи.

– Не думаю, что мы пришли правильно, – прошептала Аня.

– Почему?

– В приемном покое всегда шумно. Там и акушерки, и роженицы, последние стонут, еще слышно, как заезжают скорые с мигалками. А тут тишина.

– Сейчас ведь ночь, я приехала под утро – тогда тоже тихо было, и мигалки скорая не включала, – я взяла ручку левой двери и хотела было нажать на нее.

– Стой! Давай посмотрим, есть ли под ней свет, – Аня схватила меня за руку.

Она выключила фонарик на телефоне, и мы сразу увидели тонкую желтоватую полоску под этой дверью. Только мы хотели подойти ко второй, как за первой раздались шаги. Аня от страха хотела было бежать, но я схватила ее за руку, и мы нырнули за балку в шаге от нас. Фонарик она не выключила, но плотно прижала к груди. Я закрыла рот ладонью.

Из раскрывшейся двери раздались сдавленные стоны. На пол лег желтый свет, скользнула тень.

– Тезiрек болшы![83]

– Қазір-қазір, куртканы салам[84], – скрипнула вторая дверь.

Затем обе они закрылись.

Я выдохнула и съехала по стенке вниз.

Аня тоже отдышалась, мы словно вынырнули из ледяной проруби. Руки у меня почти онемели. Кончик носа совсем промерз. Я с ужасом подумала о том, что мы обе застудим грудь.

– Пошли, это гардероб, – я шагнула к правой двери и дернула ее на себя. Аня включила фонарик.

Узкая комнатка была до краев завалена одеждой. Некоторые куртки сползли с крючков и усеяли пол. Я шагнула вперед и почувствовала, как нога наступила на искусственный мех.

– Мы не найдем тут наши вещи, – прошептала Аня.

– Найдем, они должны быть поглубже, мы ведь не сегодня поступили, вот эту куртку она только что повесила, – я указала на черный пуховик с огромным капюшоном.

– Как ты это поняла?

– Он холодный, а еще, – я зарылась в него лицом, – пахнет улицей.

Аня улыбнулась в свете фонарика.

– Давай быстрее, вдруг она опять вернется… – Едва я сказала эти слова, как послышался шум.

Я быстро нырнула в кучу курток и накрылась шубкой тедди. Дышать было сложно, владелица шубки жутко потела и ее кислым потом провоняла вся искусственная ткань.

Загорелся свет, потом потух, дверь закрылась. Я резко скинула шубку и сделала глубокий вдох.

– Тебя не заметили?

Аня успела накрыться длинным пальто. Отодвинув его, она вышла из своего укрытия.

– Наша одежда должна быть рядом, мы же в один день поступили, – сказала я, шаря глазами по черным, красным, зеленым и серым курткам.

Наконец я увидела свой пуховик цвета пыльной розы.

– Вот мой! – Я схватила его, надела и запустила руки в карманы. Сигареты и зажигалка на месте.

Куртка ощущалась чужеродной вещью. Казалось, что я срослась с халатом и сорочкой, а пуховик мне больше никогда не понадобится. Он принадлежал к внешнему миру, частью которого я больше не являлась.

Аня нашла свое теплое пальто, и мы вылетели из гардероба. От ощущения безнаказанности за жуткую пакость мне хотелось бежать, смеяться и вопить от радости. Как когда ты катаешься на аттракционе.

Однако радость растворилась в холодном черном коридоре, как сахар в чае. Мы прошли к заветной двери, рядом с ней под лестницей был склад старого медицинского инвентаря: поломанные гинекологические кресла, погнутые штативы для капельниц, порванные матрасы.

Мы прошли мимо пыльного кладбища и уткнулись в темную дверь. Из-за нее валил холод.

Я толкнула ее, ожидая услышать зловещий скрип, но дверь оказалась хорошо смазанной, за ней был небольшой темный, как нутро печки, предбанник. За ним – улица.

Воздух показался мне сладко-горьким. Ужасно холодным, таким, что ноздри почти онемели.

Я прикрыла глаза, вдыхая полной грудью запах смога, промерзшей земли, обледенелого металла.

Мы оказались под маленьким рифленым козырьком. Справа и слева были кирпичные стены, чтобы пройти дальше, пришлось бы подняться по кривым ступеням. Но мы с Аней остались под козырьком.

Я достала пачку сигарет, дала ей одну, достала другую для себя, прикурила и, глядя вперед, глубоко затянулась. Никотин серым облаком обхватил легкие в свинцовые объятия, грудь потяжелела и опала на долгом выдохе. Не помню, когда сигарета дарила мне такое наслаждение.

– Космические ощущения, да? – улыбнулась я.

– Это точно.

Какое-то время мы молча курили. Вдруг я услышала тихие голоса.

– Почему ушла?

– Там невозможно работать… тройные смены, поток бесконечный, да и едут ведь все, кто не прибит…

Я потянулась головой к голосам.

– А ты сколько тут работаешь?

– Да лет пятнадцать уже, у нас тоже, знаешь, не санаторий тут. Разные ситуации бывают.

– Да где их нет… ну хоть инфицированных и наркоманок нет. Ту женщину, которая утром прибыла, удалось стабилизировать?

– Она очень тяжелая, не думаю, что есть шансы.

– Поражена только матка?

– Нет, почти все.

– Сколько она прождала дома?! Боль ведь невыносимая…

– Выписалась десять дней назад, ее не хотели выписывать: у нее при выписке температура была небольшая, около тридцати семи. Но, как я поняла, ее свекровь настояла на выписке. Они с аула за Талгаром, километров сто, наверное…

– Свекрови надоело двор мести?

– Скорее всего. По их мнению, мы же тут все только спим и чаи гоняем.

– О чем они говорят? – шепнула я Ане.

– Мне кажется, что новый врач перевелась сюда из роддома в Каскелене, – ответила она мне.

– Откуда ты знаешь?

– Она говорила об инфицированных и наркоманках, их только там принимают.

– Ого… я не знала. Даже не знала, что там роддом есть.

– Это же самое страшное место на свете, тебя разве не пугали всю беременность: «Не сдашь анализы – отправим в Каскелен, не пройдешь УЗИ – пойдешь в Каскелен»?

– Нет… я стояла на учете в «Мерее». Там вообще никого не пугают.

– В «Мерее»?! А тут ты как оказалась? – Она выкинула бычок и поглубже закуталась в пальто.

– У меня была беременность с осложнениями, они же там таких не берут. Врачи сильные, но частная клиника, не хотят лишних проблем. Я должна была рожать на Басенова, а скорая привезла сюда. В платное отделение можно попасть, если только заранее договоришься, а я-то экстренно приехала, вот и попала, – я выдохнула и достала вторую сигарету. – Еще будешь? А тебя, что, пугали Каскеленом?

Аня слегка качнулась и прикрыла глаза.

– Нет, я там рожала в первый раз… – Она взяла сигарету и закурила совсем не так, как первую, эту она уверенно зажала меж пальцев, прикурила и, не вынимая, затянулась.

Я нахмурилась.

– Ты же говорила, что это первый ребенок? – Я тут же прикусила язык. – Прости, можешь не говорить…

– Да нет… может, здесь и сейчас об этом и нужно говорить. – Она долго курила молча. – Мне было пятнадцать, моя мать была алкоголичка, сейчас уже завязала, лет десять ни капли в рот не берет. Отца своего не знаю.

Девчонкой была совсем, ни мозгов, ни стыда, только гуляла, мальчики, первые дискотеки… и забеременела. Я тогда наркотиками баловалась, мать меня била, денег не было, ну знаешь, все как в плохом российском кино. Короче, забеременела я. Месяцев пять даже не знала, уже когда живот вылез, поняла, что не так что-то. Матери плевать было, она меня только сильнее колотить стала. Как-то вечером меня так от боли скрутило, думала, умру. Это были схватки, но я тогда откуда знать могла. Друзья мои, с кем ширялись, увидели, что совсем я плохая, вызвали скорую. Привезли в Каскелен, уже воды отошли, схватки невыносимые, а я ж глупая была, закинула дозу, чтобы не болело, и чуть там не померла.

Что на родах было, я не знаю – под наркотой была, да и вырубили меня полностью, когда кесарили. Мне это все соседка Айгуля рассказала, она там акушеркой работала, помогала принимать роды. Храни ее Господь, такой светлый человек. Привезли меня, а срок совсем маленький, только седьмой месяц начался. Вытащили мою девочку, а она крохотная, как котенок, и орет на всю деревню. – Аня вытерла слезы, взяла еще сигарету и прижала ладонь к губам. – Прости, Господи, – осенив себя крестом, вздохнула и продолжила: – И тогда врач… – она всхлипнула, – дочку мою, малышку, положила в лоток, ну, куда скальпели кидают, и убрала на окно. Знаешь, в операционных такие форточки в стене – туда врачи убирают мусор, пеленки, тряпки кровавые… и туда мою малышку. Она орет, Айгуля говорила, до сих пор слышит ее голос. И она кидается к врачу, хватает ее за руку, говорит: «Вы куда ребенка?! Она же живая, нужно ее в кувез, пускай везут в третий перинатальный, там выходят, живая ведь, вроде здоровая». А врач руку отдернула, зыркнула на нее и сказала: «Ты посмотри, матери пятнадцать, наркоманка, приехала вся обколотая, на черта ей твой ребенок?! Сдаст его в детдом, а там, сама знаешь, какие условия, пусть лучше не живет». И пока меня зашивали, малышка все орала… сильная была, так жить хотела, – Аня зарыдала в голос, вся сжалась, осела на корточки и затряслась.

Я стояла рядом и хотела хоть как-то ее подбодрить, погладить по голове, обнять… Меня трясло, тошнило, я не хотела верить в то, что эта история правда случилась, что это не фильм ужасов.

Послышались глухие шаги по мерзлой земле.

– Бежим, – шепнула я, бросила недокуренную сигарету и нырнула в темный предбанник.

Я не успела достать телефон и на ощупь двинулась вдоль стены. Глаза привыкли к темноте, и я различила неясные тени. Протянула руку и коснулась чего-то холодного и металлического, проведя рукой, поняла, что это гинекологическое кресло. Черт, я угодила на «кладбище», так про себя я назвала жуткий склад перекошенных коек, каталок и прочего медицинского хлама. Дверь позади меня раскрылась, на пол лег неровный прямоугольник желтоватого света. Я вжалась в узкую щель между коек, сложенных одна на другую. Ани нигде не было видно, может, успела нырнуть за ту балку в конце коридора?

– Говорю, тебе показалось, я ничего не слышала. Идем, там вроде кто-то поступил, – послышался голос врачихи.

Шаги стихли, скрипнула дверь приемного покоя. Я двинулась вперед и увидела узкую полоску света на полу. Звучит глупо, но я пошла на свет как мотылек. Передо мной была приоткрытая дверь. За ней было тихо. Я заглянула в щель, из нее веяло холодом. Я задержала дыхание и просунула голову в маленькую комнатку. Больше всего она напоминала холодильную комнату в ресторане, где обычно хранятся овощи, грибы и другие скоропортящиеся продукты.

Два яруса полок из нержавейки напоминали купе вагона. В углу стояла пыльная настольная лампа, ее голова-торшер была склонена вниз, будто лампа грустила или уснула. Розетка была далеко, и на полу валялся удлинитель. Краской на нем было написано «морг».

Я перечитала это слово несколько раз, прежде чем поняла, что это не сокращение. Медленно я подняла глаза и еще раз огляделась. В правом углу лежал маленький сверток. Я сразу поняла, что или, вернее, кто это. Но все равно сделала пару шагов вперед. Я хотела быть уверенной, что не увижу здесь Урсулу.

Сына Айши туго запеленали в белую пеленку. Крошечное безбровое лицо было нормальным, казалось, он просто спит.

Я думала, что заплачу, но вместо этого мои губы растянулись в идиотской улыбке или гримасе. Помню, как Айша бесновалась, кричала. Ей даже не дали взглянуть на него. А я смотрела на нос-кнопочку, прикрытые синеватые веки с ручейками сосудов. Я хотела убедиться, что это не моя дочь… «Ты правильно радуешься», – сказала медсестра из реанимации. И я в самом деле радовалась. Как и любая другая мать радовалась бы на моем месте, обнаружив, что это не ее ребенок. Что это кто-то другой, неизвестный мне.

Чувство стыда подкатило к самому горлу, и я тихо кашлянула. Нужно что-то сказать. Нужно ему или мне? Я обернулась и вдруг поняла, зачем здесь лампа.

Старая казахская традиция – на протяжении сорока дней после смерти семья не гасит в доме умершего лампу. Так душа, которая перейдет в иной мир только через сорок дней, не потеряется. Всегда найдет дорогу домой.

Эта лампа горела здесь, чтобы душа мальчика нашла это место.

Я поджала губы. Этого ведь тоже нет в протоколе, но они принесли сюда лампу и удлинитель. Значит, не все человеческое им чуждо. Об этом Айша никогда не узнает, но, даже если врачи не смогли спасти ее сына, они все же позаботились о его душе.

Каково врачу, когда такое случается? Когда умерла моя ажека, я часто думала, что этого бы не произошло, если бы я с ней больше говорила, если бы гуляла с ней во дворе, но мне было двенадцать, меня интересовали рок-группы, мальчики и прочая чепуха. Я с ней не гуляла и мало говорила. Конечно, моей вины в ее смерти нет. Я бы ничего не смогла сделать, даже если бы захотела. Но врач ведь может – это его работа – спасать жизни. А он не смог. И теперь до конца будет жить с грузом вины. Я знаю, что они не забудут, и не из-за взбучки от Министерства здравоохранения, а потому что они люди. Человек не может просто забыть такое. Пережить потерю ребенка для матери невозможно. Это горе, которое никогда не получится забыть, отпустить. А у врачей? Разве мы расстраиваемся меньше, если у нас умирает вторая или третья тетя или бабушка? К смерти нельзя привыкнуть. Интересно, как живет та врач, что принимала роды у Ани? Как она спит?

– Твоя мама… – я смахнула горячие слезы, – очень тебя любит. Она была бы лучшей мамой на свете. А ты был бы лучшим сыном для нее. Она не смогла прийти к тебе, но ты знаешь, где она, для тебя оставили эту лампу. У нас тут невесело, но, если бы ты мог… – голос задрожал, – присниться и сказать ей, что тебе там не так плохо… – я не окончила фразы.

Вышла и побрела обратно в палату.

На свете нет слов, которые могут утешить маму, потерявшую ребенка. Я слышала от взрослых женщин: «Молодая, родишь еще». Они не говорили это мне, но так говорят потерявшим ребенка. Для всех окружающих это плод. Но когда ты девять месяцев носишь его в своем теле, для тебя он все, кроме плода. Он именно все.

Пустота, с которой ты покидаешь роддом без ребенка, никогда не заполнится. Это физическое ощущение отсутствия. В твоих руках нет конверта с рюшами и кричащим комочком внутри.

Когда он есть, все иначе. Он подрастет и будет плакать от колик, от режущихся зубов, он будет будить тебя по семь-восемь раз за ночь. У него будет температура, понос, ветрянка, иногда он будет плакать просто так, чтобы привлечь твое внимание, а ты будешь уставшей, обессиленной, с больной поясницей, жирными волосами и синими кругами под глазами. Но ты будешь кому-то мамой. И это навсегда.

В одном исследовании ученые выяснили, что, после того как рождается ребенок, у женщины активируется какая-то доля мозга, отвечающая за тревогу о ребенке. И больше никогда не отключается.

Айша навсегда мама, хоть и без ребенка.

Мне снилась ажека. Я спала, в моей комнате всю ночь горела лампа. Вдруг на край кровати кто-то сел. Простынь натянулась, а матрас прогнулся. Я протянула руку к невидимому гостю и резко проснулась.

– Встаем-встаем! Кварцевание! Быстро!

Я сильно зажмурила глаза и села. От резкого подъема шов заболел. Дети в палате орали, орали и в коридоре, но каким-то образом мой мозг перестал воспринимать эти звуки. Они стали такими же, как тикающие часы или шум дождя. Фоновыми.

Я встала и вдруг чихнула. В прокладку вылетел склизкий шматок. Выругавшись про себя, я пошла в ванную. Попыталась худо-бедно оттереть кровавые последствия чиха влажными салфетками, сменила прокладку, помыла руки и вышла в коридор.

Роженицы стояли у стен, катали малышей в пластиковых люльках, кто-то кормил. Единственная на весь коридор табуретка была у столика с тонометром, на ней сидела полная женщина в плюшевом халате. Перде и Карина с детьми на руках тоже вышли, их выгнала санитарка. Она открыла окно и включила синюю кварцевальную лампу. Я оперлась на стену и прикрыла глаза.

После кварцевания мы все по очереди замерили давление и записали результат на листок, который там каждый день оставляла дежурная медсестра.

Я проспала до восьмичасового обхода. Издалека был слышен голос акушерки, она несколько раз заходила и пыталась нас разбудить, но я куталась в одеяло с головой и спала дальше, пока дверь с грохотом не открылась и врач с ледяным спокойствием не произнес:

– Доброе утро, обход.

Я приподнялась на локтях, слегка зажмурилась от боли в шве и груди.

Врач осмотрел шов Перде и, недовольно нахмурившись, отправил ее в процедурную.

У Карины все быстро рассасывалось: завтра она уже сможет отправиться домой.

Я встала у койки и спустила трусы вниз. Врач попшикал спиртом, осмотрел шов и кивнул.

– Все хорошо. – Он обернулся к акушерке. – Анализы готовы? Покажите.

Он пробежался глазами по колонке цифр и назначил мне препараты железа: «Гемоглобин никуда не годится».

Как только дверь за ними закрылась, я снова легла в койку и только начала засыпать, как вошла детская медсестра. Младенцы раскричались, их раздели, взвесили. У сына Карины все в порядке, вес набирает, желтухи нет. Их с сыном послали на анализ на билирубин: если все в порядке, то завтра могут выписываться.

У малыша Перде все было не так хорошо. Им назначили лежать под лампой и велели, чтобы ее муж привез лекарство для печени.

Препарат дорогой, в роддомах его не дают, хотя это глупо – у каждого второго новорожденного желтуха. Приходится покупать огромную бутыль за двенадцать тысяч тенге, использовать максимум четверть и выбрасывать остальное.

Почему в роддоме этого лекарства нет? У них каждый день десятки нуждающихся в нем.

После рождения у Беатрис была адская желтуха. Она все время плакала, теряла вес, а я не понимала, что делать.

В течение сорока дней после родов можно обращаться только в роддом, где прошли роды. Я вернулась в «Мерей».

Неонатолог прописал тот самый препарат и фототерапию, но ничего не помогало. Нас хотели положить в стационар, но начальство «Мерея» не разрешило. Тогда я ничего не понимала, мне просто было очень страшно за малышку. С каждым днем она плакала все меньше и тише.

Рус позвонил своей тете, она врач. Вообще-то, челюстно-лицевой хирург. Но когда ты врач, то знаешь всех хороших коллег в городе. Она нашла специалиста и велела привезти ее к нам домой.

Рус поехал за ней почти в одиннадцать ночи. Марина Сергеевна оказалась молодой маленькой кореянкой в цветных линзах и с выбритыми висками. На вид ей было лет тридцать, но зная, что в прошлом она была заведующей неонатологии на Басенова, я понимала – ей точно около сорока. Азиатское наследие: мы очень медленно стареем.

Она посмотрела на ребенка, на меня. Вздохнула.

– Грудью кормите побольше и воды давайте каплями с ложки или из шприца, как удобнее.

– И все?

– И все.

До нее нам назначали такие страшные препараты, что я бы себе их не поставила, не то что десятидневному младенцу. Знакомая моего папы, врач-пульмонолог, говорила, что у нас двусторонняя гнойная пневмония и если мы не ляжем в больницу прямо сегодня, то умрем, причем почему-то обе. Мне кажется, если бы она послушала легкие моего кота, то и ему поставила бы диагноз: бронхит, обструкция, смерть.

Пять дней спустя Беатрис побелела, температура спала, на ножках и ручках появились складочки, попку покрыли бугорки младенческого целлюлита. С тех пор по всем вопросам я ходила на приемы только к Марине Сергеевне.

Меня тогда сильно расстроила ситуация с неонатологом из «Мерея», но я была слишком рада, что дочь пошла на поправку, чтобы долго помнить об этом. Говорят, его потом уволили… Видимо, врач он был так себе. Нам повезло, мы нашли сильного специалиста. Но ведь кому-то могло повезти меньше. И это то, что ты получаешь за роды стоимостью больше тысячи долларов.

Дверь открылась, и медсестра вкатила в палату фотолампу. Перде сказали светить ребенка сутками. Прерываться только на кормления и переодевания.

Я откинулась на спину и прикрыла глаза.

Меня разбудила санитарка.

– Мухтарова? Вот ваша передача, а вы что-то будете передавать? У вас слишком много вещей, ничего не помещается.

Я приподнялась и огляделась. На полу стояли два полупустых шоппера, еще один я спрятала под кровать.

Уложив пустые банки, контейнеры и грязную одежду, я передала эту сумку санитарке и поблагодарила ее.

Написала Русу: «Я передала сумку с вещами, их нужно отвезти домой».

Он ответил, что уже уехал. Я попросила вернуться и почувствовала его раздражение в коротком «ок». Я бы на его месте вообще убила. Не выношу, когда меня тревожат. Хотя сейчас прокатиться на машине по городу для меня было бы удивительным приключением.

Спать хотелось невыносимо, но зашла медсестра, принесла таблетки и попросила их принять.

Я поднялась и решила позавтракать.

В этот раз мама Марина передала мне банку рассольника. Котлетки с макаронами, пельмени и салат из свежих овощей.

Медсестра, внезапно нагрянувшая в столовку, конфисковала салат: «Нельзя, будет пучить и вас, и малыша. Сорок дней вообще нельзя сырые овощи и фрукты». Я отобрала у нее контейнер и пошла к санитаркам. Постучала и заглянула в их каморку. Ощущение, что тут должен был быть санузел, настолько тесное это было помещение. В углу стоял крохотный стол, на табуретках сидели санитарки и пили чай.

– Здравствуйте, мне салат передали, но его нельзя. Вы покушайте. Овощи хорошие, салат вкусный, – я с тоской взглянула на огромные оливки каламата и кубики жирной феты.

– Рақмет саған, шаймен покушаем[85], – улыбнулась санитарка, – сосын[86] контейнер отдам.

Я кивнула и вернулась в столовку. Недолго думая, съела огромную порцию пельменей со сметаной, напилась чая и, блаженно улыбаясь, пошла прогуляться по коридору.

В беременность Урсулой меня мучил невыносимый токсикоз, до двадцатой недели я почти ничего не ела. Меня рвало от сухарей, бульонов, курта и всего, что обычно рекомендуют при токсикозе. Рвало даже от воды. К середине второго триместра я похудела на семь килограммов.

Когда токсикоз наконец отпустил, я стала есть все подряд. Больше всего мне хотелось острых крыльев из KFC и двойных бургеров из McDonald′s. Бывали недели, когда я ела это по три раза. Но вес стоял. К тридцатой неделе я набрала всего один килограмм, электронные весы в ванне показывали пятьдесят два. А еще мне очень хотелось сладкого, хотя обычно я равнодушна к тортикам и конфетам, однако было два случая, когда я для себя одной заказывала целый торт и в один присест съедала половину.

Исходив коридор в оба конца, я решила пройтись в платное отделение. Тихонько шмыгнула за дверь и беззвучно ступила на толстый ковер. Ходить надоело, я села в кресло, поджала ноги и зависла в соцсетях.

Прошло, наверное, около часа, когда из одной палаты вышел мужчина. Я заметила движение боковым зрением и подняла взгляд.

Смешанное внезапно возникшее чувство заполнило живот.

Что здесь делает мужчина? Я запахнула халат и сжалась. За все это время я не видела ни одного «гражданского». Врачи в моих глазах не имели пола. К этому моменту я так привыкла, что кто-то щупает лобок, живот или грудь, что не стеснялась никого. Но, увидев этого мужчину, встревожилась.

Он, наверное, чей-то муж. Просто лежит тут с женой.

Я встала и ушла в свою палату.

Малыш Перде орал под лампой, Беатрис тоже ненавидела под ней лежать. Карина изо всех сил пыталась заснуть, но, судя по тому, как она вертелась и вздыхала, ей пока это не удавалось.

Насколько быстро я привыкла быть окруженной женщинами, привыкла к боли, ору детей. Насколько быстро внешний мир стал мифическим пространством, к которому я не имею отношения.

Жизнь в бесплатном отделении была сносной.

Школа-интернат, где я училась, была дорогой, но условия нельзя назвать царскими. Первый год я жила в комнате с пятью соседками, надо мной спала девочка из Китая – Ми Лу. Раковины, туалеты и души были общими на этаж. Каждое утро я брала свою сумочку с зубной щеткой, пастой и шла по длинному скрипучему коридору умываться. За три года жизни в общежитии у меня была почти постоянная молочница. Сколько бы ты ни мылась, от контакта с другими это не спасает. Я тогда даже думала, что это может передаваться воздушно-капельным путем. У нас был обязательный осмотр у гинеколога раз в год. Я пожаловалась на зуд и белесые выделения, врач со скучающим видом ответила: «А что поделаешь? Ты же себе в комнату унитаз не поставишь?»

Поэтому в роддоме унитаз и раковина в палате меня очень устраивали.

Сейчас, когда я подстроила свой режим под роддом и уже знала время обходов, кварцеваний и прочего, мне тут даже стало нравиться. Я спала, слушала аудиокниги, ела домашнюю еду. Неприятно жгло чувство вины, что Урсула не со мной, а я не сильно хочу, чтобы ее ко мне перевели. Тогда мой пузырек покоя лопнет.

Урсула лежала с открытыми глазами и смотрела по сторонам. Я понимала, что она ничего не видит, только светлые и темные силуэты. Но мне все равно показалось, что на мне она попыталась сфокусироваться.

Я сняла крышку кувеза, достала пеленку с полки и, завернув дочь, взяла её на руки. Подгузник сразу наполнился теплотой: описалась от перепада температур. Я открыла грудь и приложила ее. Она сразу же присосалась.

Я гладила ее волосики, трогала ножки и ручки. Носки, которые я для нее принесла, были огромными и больше напоминали валенки. Шапочка тоже была слишком большой.

Тысяча девятьсот сорок граммов, сорок шесть сантиметров роста. Даже самые крошечные бодики будут ей огромными… во что же ее одевать-то?

Вдруг я вспомнила о жене двоюродного брата. Она родила младшего сына на двадцать шестой или пятой неделе… сейчас мальчику, наверное, лет пять. Нужно ей позвонить.

Вошла медсестра, взглянула на нас и села за стол заполнять какие-то бумаги. Урсула поела совсем чуть-чуть. Я попыталась ее разбудить. Но она крепко заснула.

– Она мало поела и не просыпается, что делать? Пусть спит или все же разбудить? – спросила я у медсестры.

– Пусть спит, через часик заходи.

Я уложила ее в кувез, закрыла крышку и, спрятав грудь, вышла.

День тянулся и тянулся. Я решила послушать книгу, которую не успела дочитать до родов.

В скучном дешевом триллере подросток убил свою подружку, потому что его не любили родители, а учительница во втором классе не пустила в туалет, из-за чего он обмочился и травмировался на всю жизнь.

На филфаке в Сорбонне меня учили, что литература – это высшее достижение человечества. Что можно быть пьяным, уродливым, грязным или плохим, но необразованным, нечитающим быть нельзя. Мне вдалбливали три года, что вся современная литература – это блажь и от лукавого, что жанровые произведения – это сплошной эскапизм, а мозги от них тухнут. Мне пришлось пять лет читать современную литературу, чтобы понять, что все относительно и это скорее похоже на снобскую чушь. Это же повлияло на мое решение вернуться в Сорбонну в магистратуру и обязательно написать работу о женском автофикшене, причем не о давно умерших авторах, а о живых и молодых, сильных, с хлестким слогом, огромным, как мир, горем, о котором они нашли в себе силы написать. Я решила, что в моей диссертации буду цитировать Дженет Уинтерсон, Оксану Васякину, Лидию Юкнавич и докажу пыльным старикашкам, что современная литература прекрасна и пишут ее могучие женщины.

В Сорбонне преподают преимущественно мужчины. Женщин тоже много, но декан факультета филологии – мужчина, да и ректор Сорбонны тоже. У него совершенно удивительное имя: Бартоломей. Каждый раз, произнося его вслух или про себя, я чувствовала себя маленькой волшебницей, говорящей заклинание.

Я смотрела на окружающих меня женщин в роддоме и думала, читают ли они книги. Находят ли на это время и силы? Если бы у меня не было няни и домработницы, я бы точно не находила, я бы даже не искала.

Как же так получилось, что женщины сами загнали себя в рамки стремления к недостижимому идеалу?

Я любила ходить в баню не только из-за шелковистости распаренной красной кожи после турецкой парилки. Я любила баню за то, что там можно было смотреть на женщин. Крупных, худощавых, волосатых, молодых и старых. Каждая из них вызывала у меня восторг. Я не могу представить ничего, что завораживало бы меня больше, чем женское тело. Оно прекрасно. Женское тело – это история: шов от кесарева, обвисшая от многих кормлений грудь, кисти, покрытые пигментными пятнами от десятилетий мытья посуды. Все это история женщин: сильных, живых и всемогущих.

Я много знаю женщин – глав семьи. Они робко молчат при муже и не оспаривают его мнение на публике, но и мужья, и сами они понимают, «кто в доме хозяин». Раздражает меня в этой ситуации то, что в обществе в таких случаях смеются над мужчиной: недомужик, подкаблучник, – но почему-то никто при этом не восторгается женщиной. Никто не говорит, что она работает, обеспечивает семью, готовит, убирает, выглядит на все сто, читает, учится, заботится о родителях мужа и своих – и все еще не съехала с катушек. Это воспринимают как норму: как же иначе? Иначе она была бы несостоятельной. А мужчинам достаточно того, что у них есть член, а когда от него отрезают кусочек, то устраивают пиршество и зовут родственников. А особенности женской физиологии – это грязно и не для разговора за столом.

Я смотрела на девочек вокруг себя и только сейчас осознавала степень своего везения. После рождения первой дочери я попросила свекровь уволиться с работы, мы постарались сохранить ей заработную плату, чтобы она согласилась смотреть за дочкой. Мама Марина готовила ужин, купала дочку, кормила и гуляла с ней.

А бывает жизнь с родителями мужа, осуждающими каждый твой шаг и взгляд. Дома нельзя ходить в шортах, в открытой футболке, нельзя просто лечь на диван и отдохнуть. Все это будет осуждено, ты сразу становишься плохой келін, плохой женой и матерью. Всем родственникам сегодня же об этом доложат, даже твоим родителям позвонят и пожалуются. Как получилось, что женщины попали в этот капкан вины, стыда и обвинений? И продолжают в этом капкане жить? Меня это злило и печалило, но изменить сознание миллионов женщин я не могла, и от этого я злилась еще больше. Женщины не заслужили и не хотели этого. Они стали молчаливой жертвой системы, которая, наверное, вообще выдавила бы их из общества, если бы не некоторые физиологические особенности нашего организма.

Возможно, я не создана для материнства. Для меня слишком важна я сама. Я не могу раствориться в новом человеке. Я люблю Беатрис больше всего на свете и очень часто говорю ей об этом. Но у моей любви есть границы. Я уставала от бессонницы, от криков, истерик, режущихся зубов и колик.

Насколько я плохая мать, если мне всегда необходимо оставаться самой собой?

Может, это какая-то болезнь, если я панически боюсь потерять себя в муже, в семье, в детях? Можно ли во мне кого-то потерять, другой вопрос. Но страх от этого меньше не становится.

Рус всегда хотел видеть меня ухоженной, с маникюром и педикюром, свежей кожей. Не уставшей депрессивной чуханкой с жирной дулькой на голове. Поэтому у нас были домработница, свекровь-няня и я – предоставленная себе, своим мыслям и заботам. Об этом я неустанно говорила Русу, когда мы только начинали встречаться: я никогда не буду бегать по дому с тряпкой, не буду торчать на кухне днями и ночами за готовкой пирожков, плова или борща. Он меня услышал, и в его глазах я не была плохой женой оттого, что ужин только разогревала и подавала, часто ходила с подругами в бар или ресторан, читала книги до рассвета. В его глазах нет, но в своих – да.

Я читала своим детям вслух стихи, мы рассматривали картинки в книгах, и я могла подолгу повторять одно и то же: вот обезьянка «у-у-у»! А вот барашек «бе-е-е».

Я гордилась тем, что у моей старшей дочки хороший словарный запас для ее возраста. Иногда на прогулке она говорила: «Мама, мотли, какое небо удивитеное!» И я радовалась, что она может так выразиться.

Признаюсь. Я часто осуждала матерей, которые ставят детям мультик на телефоне и не заморачиваются. Но теперь я понимала, что если бы была на их месте, то вообще вышла бы в окно.

В Казахстане декретный отпуск длится три года. Женщина может уйти с тридцать второй недели беременности и не выходить на работу три года. Работодатель не имеет право ее уволить. Очень часто женщины рожают погодок и декрет длится по пять-шесть лет. Когда все наконец рождены, выкормлены грудью и распределены по садикам и школам, женщина возвращается на работу. Но от когда-то грамотного специалиста остается лишь тень. Некоторым хватает полугода, чтобы вернуться в строй. А некоторые так и не находят в себе сил, храбрости и ресурса, чтобы вернуться. Они теряют себя еще больше, рожают еще детей, потому что их гложет чувство вины: я не работаю, но и дети выросли, наверное, нужно родить еще.

Это не говоря о постоянно шепчущем в уши обществе. Мамы, свекрови, мужья, друзья, бывшие одноклассники повторяют словно мантру: когда замуж? когда ребенок? когда второй? у вас две дочери? нужен сын!

Наверное, людям легче осуждать незамужнюю подругу, которой тридцать пять, чем заняться своей жизнью.

Я согласна с тем, что родить в двадцать физически легче, чем в сорок. С физиологией не поспоришь, однако разве хорошо, когда дети рожают детей?

Карина, родившая сына в восемнадцать, может легче справиться с бессонными ночами, ее организм быстрее восстановится, но станет ли она от этого лучшей матерью?

Я убрала телефон и пошла к Урсуле.

Она не спала. Я открыла крышку, взяла ее на руки и улыбнулась ей. Она слегка повернула голову и скуксилась.

Я приложила ее к груди. Поела она опять минут за десять и тут же уснула.

Я решила подождать, может, проснется и поест еще.

К медсестре, сидевшей за столом, подсела другая. Они шумно зашептались.

– Не деген адамсындар, не сумдык мынау?[87]

– Түсінбедім, оларда қосымша келіні барма не?

– Адамдарды не ұяты, не ары, не миы жоқ, Құдай өзі кешіре гөр. Не деген қайғы.

– Айтпаңыз[88].

Я покосилась в их сторону. О чем они говорят? Если спрошу, не ответят, вдобавок мне на руку, что они пока не знают, что я понимаю казахский.

Урсула вздрогнула и зачавкала, я сунула ей грудь, но она не присосалась. Я положила ее в кувез и вернулась наверх.

Я подошла к посту и, как бы ожидая санитарку, встала рядом.

– Три дня лежала, так и не зашили.

– Ты что, ходила смотрела?!

– Нет, конечно, Айганым рассказала. Она там была ночью, когда передавала Сабине, я слышала, как она ей рассказала.

– Кошмар… не болады теперь?[89]

– Вы что-то хотели? – спросила медсестра, заметив меня.

– Я жду передачу от мужа.

– В палате ждите.

Я вернулась в палату.

Интересно, о чем они все говорят? Об Айше? Но тогда причем тут запасная невестка? Неужели это о той женщине, поступившей пару дней назад? Кажется, говорили что-то о сепсисе. Врачи в курилке говорили о поражении брюшины. Она умерла?

Ужин уже закончился, санитарка как раз должна была прибраться и пойти пить чай.

Я зашла на кухню за своими конфетами и пошла к санитаркам в каморку.

– Добрый вечер, извините, у меня тут конфеты. Мне нельзя, а вы, может, с чаем съедите?

На скособоченной тумбе с оторванной дверцей стоял мой букет. Огромный, благоухающий, в дорогой бумаге, в этой комнатушке с облупившимися стенами он выглядел как снег на песчаном бархане.

– Ау, жаным?[90] – спросила санитарка.

– Конфеты, говорю, вам принесла, с чаем вкусно будет, – я протянула пакет.

– Ой, рақмет тебе[91], – санитарка просияла.

– А я вот… – как бы подступиться к волнующему вопросу, – вроде бы поступала женщина, Муминова? Или Маминова? У нее какие-то осложнения? – Ложь полилась легко, естественно. – У меня муж в аптеке работает, может, нужны какие-то лекарства? Могу попросить, он завтра привезет.

– Ты о ком говоришь? – нахмурилась санитарка.

– Анау бар ғой, бүгін қайтыс болған[92], – пробубнила другая санитарка.

– Умерла? – прошептала я.

Санитарки переглянулись и отвели взгляды.

– А что с ней случилось? Это не заразно? Я просто очень боюсь заболеть.

– Жоқ, не заразно, – медленно покачала головой санитарка. – У нее был сепсис из-за воспаления матки.

– Почему? Как это случилось? – Я поглубже запахнула халат.

– Осложнения после родов, она тут неделю почти лежала. Ее ене устроила скандал, мол, что она тут лежит, а там дом, хозяйство, скотина, дети старшие. Приехали за ней всей семьей. Врачи ее выписывать не хотели, говорили, что есть риски, еще пару дней ей полежать, но ене скандал устроила, и женщина уехала домой. Они живут далеко, километров сто или что-то такое. Кесерева болыпты[93]. Шов воспалился, она там сразу пошла коров доить, беш родственникам варить, и терпела, а когда ее привезли, уже была в коме. Врачи ее разрезали и так и не зашили, так и умерла.

Санитарка говорила тихо, без перерывов. Она смотрела на цветы. Упругие, собравшиеся бутоны – сто одно ухо, готовое унести эту тайну в могилу.

– Она что, умерла из-за… енешки? – спросила я, поднося руку к губам.

– Угу, у тебя, я слышала, ене орыс, балует тебя, не ругает, тамақ істейді[94]. Не у всех так. Меня ене била раньше, пока совсем не постарела.

Я нахмурилась.

– Как она вообще попала в этот роддом, если живет в ста километрах от Алматы?

– А ты что, в Алмате живешь? – удивленно спросила санитарка.

– Да, я же отношусь к первому роддому, поэтому меня сюда и привезли. А как все другие сюда попадают?

Она усмехнулась и посмотрела на меня как на неразумного теленка.

– Взятку дают и приезжают.

– Врачу?

– Нет же, ту-у-уф! Ты как живешь? Совсем, что ли, ничего не знаешь? – Она уперла руку в бок. – В городе находишь родственников, друзей, кого-нибудь, платишь ему за прописку, получаешь визу в поликлинике, и все.

– Визу? – Я их получала разве что в Евросоюз или США.

– Ну а ты как приехала-то?

– Экстренно на скорой привезли.

Санитарка удивленно посмотрела на меня и вдруг резко поднялась.

– Все, иди давай. Нечего тут торчать, ребенка покорми лучше.

Я вернулась в палату и села на койку. Перде кормила. Карины с сыном не было.

Что это за мир, в котором люди платят, чтобы рожать в ста километрах от дома, а потом умирают из-за того, что дома некому убраться? Рот наполнила горечь, я посмотрела на Перде, вспомнила Карину и Айшу. Как я могла почти всю жизнь прожить здесь и ничего не знать об этом? В первые роды все было так просто. Платно встала на учет в больницу, которая мне понравилась. Там ко мне относились с заботой и вниманием. Роды прошли сносно, медсестры и врачи день и ночь заходили в палату, беспокоились, если ребенок не спал, переживали, что я не сплю. А тут такое. Боль и смерть. Это для поддержания какого-то извращенного баланса?

Я почесала за ухом, под грудью тоже жутко зудело. Пальцы от прикосновения к собственному телу стали жирные, липкие. Невозможность помыться раздражала.

Из-за постоянных прикосновений чужих рук мне и так хотелось «снять» это тело, отделиться от него. Кислый запах пота, сальные волосы, в которых мне мерещились полчища вшей. Перед сном я минут по пятнадцать чесала кожу головы и собирала волосы в тугую шишку на самой макушке, чтобы не чувствовать их запаха. Я буквально ненавидела каждый миллиметр этого тела.

– Вернусь домой, из душа часа два точно не выйду, – пробурчала я.

– Қайдағы душ?! Болмайды![95] – вскинулась Перде.

– Почему это?

Внутри вскипела такая злость, будто Перде сейчас не пускает меня в душ.

– После родов нужно сорок дней потеть.

– Это еще почему? Что значит потеть? Мы же и так потеем из-за гормонов.

– Нет, мыться нельзя. Нужно, чтобы все вышло.

– Что вышло?

Перде посмотрела на меня как на неразумного ребенка и, закатив глаза, сказала:

– Твой организм после родов грязный. Ты грязная, нужно вернуться домой, завернуться в одеяло, пить сорпу и чай. А мыться нельзя.

– Но это ведь нелогично? Вспотела ты один раз, нужно это смыть, вот и очищение, в чем смысл не мыться? – я улыбнулась.

– Нужно, чтобы вышли джинны.

Я уставилась на Перде и вздохнула. Женщина, окончившая медучилище, говорит мне о джиннах.

– Какие, к черту, джинны?

– Вот, видишь, ты и вслух о них говоришь, это потому, что они в тебе!

– Да я всегда так говорю, при чем тут роды?

– Значит, ты всегда носишь с собой джиннов, – важно заключила она и покосилась в угол за моей спиной.

Я прикусила губу и нехотя обернулась, но, к моему разочарованию, никаких джиннов там не оказалось, просто угол палаты.

Моя семья не была религиозной, традиционной или суеверной. Папа боялся черных кошек – на этом все. Когда я между прочим упомянула, что стала католичкой, никто не отреагировал, с тем же успехом я могла сказать, что решила перекраситься в блонд.

Ислам в моей семье не любили, плоды советского воспитания: Бога нет. Тем более такого, который запрещает алкоголь и ношение какой-либо одежды и обязывает пять раз в день молиться. Папа говорил, что религия – это искусственные ограничения и в целом чушь. Хотя многим традициям следовал, например, мы отмечали сорок дней после рождения. Сорок дней после смерти ажеки не гасили лампу, а еще завешали все зеркала простынями.

В то же время мы за обе щеки уплетали куличи и красили яйца на Пасху, отвечали православным друзьям: «Воистину воскресе!» А на Курбан-айт моя мама пекла шелпеки[96].

Не думаю, что это была особенность только моей семьи, скорее, это следствие сложившейся в Казахстане ситуации. В разные годы к нам приезжали русские, корейцы, украинцы и другие народности СССР. Ни одно застолье у нас или наших родственников не обходится без традиционного теста с кониной и бараниной: бешбармака, баурсаков, оливье, самсы и корейских салатов. С беленькой всегда подается селедочка с разносолами и квашеной капустой. Плов и манты казахи считают национальными блюдами, усиленно игнорируя возмущение узбеков и уйгуров.

О джиннах в моей семье никогда не говорили, это было нечто столь же бредовое, как НЛО на кукурузных полях в Индиане или Атлантида.

Слова Перде удивили меня не только потому, что я в целом считаю это чушью, но и потому, что она медсестра. В моем окружении у многих медицинское образование, врачи могут быть суеверны, они соблюдают какие-то негласные правила, но верят в доказательную медицину, в антибиотики и прививки, а в джиннов – нет.

Голова слегка кружилась, хотелось спать и есть. Но до сна нужно еще успеть зайти к Урсуле, еще раз ее покормить.

Я прикрыла глаза и несколько раз глубоко вздохнула. Совесть мучила из-за дочки. Вдруг я подумала о Беатрис.

В том, что с ней все в порядке, я была уверена. Свекрови я доверяла больше, чем себе.

Я достала телефон – почти пять часов, она как раз играет.

Я набрала маму Марину по видеосвязи. Ответила она не сразу. Но вот на экране возникла ее белокурая шевелюра.

– Здравствуйте!

– Привет! Как твои дела? Как там у вас?

– Сейчас, секунду, я надену наушники, – я достала их из тумбочки.

– Все нормально, как вы? Как там Беатрис? – Сажусь поудобнее, сложив ноги по-турецки.

– Мама! – кричит Беатрис.

– Привет! Привет, мой Чичун! Как дела? Что ты делаешь? – Я смотрю на нее, и она почему-то кажется мне такой взрослой, хотя недавно ей исполнилось два года.

– Мама! – Дочка куда-то убегает.

– Ну как вы там? Молоко есть? Ты кушаешь? – спрашивает мама Марина.

– Да, все супер, спасибо за вашу еду, каждый день объедаюсь, молока много.

Беатрис сует в камеру плюшевого кота и пластиковую зебру.

– Ух ты! Это новые игрушки? – Я пытаюсь насмотреться на дочку, у нее такие веселые глаза, она что-то рассказывает про игрушки, про снег.

Я молча смотрю и улыбаюсь, она здоровая, с ней все в порядке, я жива и родила вторую дочь, с ней тоже все хорошо. Беатрис ждет нас во внешнем мире.

– Мама! А когда ты велнеся?

– Уже скоро, как только Уле станет лучше, мы приедем.

– Ляля болеет?

– Да, немножко, но скоро все будет хорошо, приедешь за нами с папой и бабой? Мы будем вас ждать.

Малышка усиленно кивает и снова убегает в другую комнату.

– Ну отдыхай, мы пошли почитаем книжки, – мама Марина улыбается.

Я вижу через экран – у нее уставшее лицо. Проводить сутки напролет с Беатрис непросто, тем более что меня там нет. Нужно с ней спать, купать ее, одевать на улицу, потом раздевать.

– Спасибо вам, скоро увидимся.

Я нажимаю на отбой и поворачиваюсь к окну. Впервые за все это время я задумалась о доме и о том, что нужно вернуться. Я вспоминала душ, мягкие полотенца, просторные комнаты скорее как любимый фильм. Но Беатрис напомнила о веской причине вернуться.

Я пошла к Уле.

В коридоре встретила Фариду Халифовну, она что-то быстро говорила медсестре. У нее зазвонил телефон. Она раздраженно глянула на экран, запрокинула голову, вздохнула.

– Здравствуйте, что там еще? – она нахмурилась. – Сегодня вечером? Да, приеду, какой срок? Диагноз? Из-за чего отказалась?! – она закричала на весь коридор.

Я хотела спросить у нее о состоянии Улы и так и застряла, прижавшись к стене в коридоре.

– Я буду, но зачем консилиум? Тут же понятно, что мозгов ни хрена нет! Дает же Аллах таким людям детей… До свидания.

Она убрала телефон в карман халата. И сильно надавила пальцами на закрытые глаза. Затем спрятала лицо в ладони. Мне показалось, что она вот-вот расплачется, но она резко выпрямилась и вдруг увидела меня.

– Здравствуй.

– Добрый день, я к дочке, кормить. Хотела спросить, как у нее дела, – я подошла ближе.

– Неплохо, она боец. Может, уже завтра переведем к тебе в палату, дышит хорошо, кушает тоже.

– А сегодня можно?

– Домой, что ли, заторопилась? Вы тут еще неделю точно пробудете, так что сильно не радуйся.

– Я не тороплюсь, хочу, чтобы мы вместе в палате были.

Она долго смотрела на меня и медленно кивнула.

– Я скажу медсестре. Но у вас в палате должно быть место. Сколько вас там?

– Трое.

– Тогда нет, либо попроси перевод в другую палату. Твоего ребенка нельзя вынимать из кувеза, ей нужно постоянно лежать под лампой, только мы ее уберем – билирубин в космосе будет. Иди, если договоришься, то переведем.

Я замялась.

– А они меня послушают?

Она нахмурилась.

– Сейчас позвоню им, а ты иди корми.

Я зашла к Уле, помыла руки до локтей, надела белый халат и подошла к ее кувезу.

Она спала. Ручки и ножки вздрагивали. Жарко пришло молоко, намочив сорочку. Я сняла крышку кувеза и взяла ее на руки. Она почти сразу проснулась, прищурилась и вытянула губки трубочкой. Я улыбнулась, достала грудь и дала ей. Она сначала просто прижалась личиком, потерлась об меня и только потом вцепилась в сосок. Ела она жадно, быстро, но уже через пару минут прикрыла глаза и стала засыпать.

– Не спи, Ула, надо поесть, – я потеребила впалые щеки пальцем.

Она сонно открыла глаза до середины и чмокнула еще один раз, после чего заснула.

Я посидела с ней еще немного. Спрятала грудь и, поплотнее укутав Улу в пеленку, стала ходить по палате.

– Нас дома ждут. У тебя есть старшая сестра, ее зовут Беатрис, но мы все зовем ее Чича или Чичун, Чичушка. Это потому, что вначале мы хотели назвать ее Беатриче, на итальянский манер, но потом решили, что лучше Беатрис. Но Чича так и осталось, – я медленно ходила от одного пустого кувеза к другому. – Интересно, как мы будем звать тебя? Еще у тебя есть папа, баба Марина – это мама папы, ажека – это моя мама. И Хекс, это наш лысый кот. Он будет спать с тобой, ты же тепленькая, а ему все время холодно, так что будете друг друга греть, – я улыбнулась воспоминанию, как Хекс спал с Чичей, мурлыкал рядом с ней и кутался в одеялки и пледики.

Малышка уперлась лицом мне в грудь и расслабилась.

Я положила ее в кувез, закрыла крышку и вернулась к себе на этаж.

На посту шептались две медсестры.

– Сол, из-за енешки умерла.

– Масқара-а-а…[97]

– Здравствуйте, мне заведующая неонатологии сказала перевестись в другую палату, чтобы дочку ко мне могли поднять.

– А, да, звонила она уже. Сейчас нет свободной палаты, только завтра после двенадцати будет, если выпишется. Завтра мы вам скажем.

– Спасибо, – я вздохнула. С одной стороны, очень хотелось поскорее забрать Урсулу к себе, а с другой – у меня появилась еще одна, возможно последняя, спокойная ночь перед годовым марафоном бессонницы.

Я вернулась в палату и сразу легла, шов болел, хотелось спать и пить. Я выпила почти три стакана воды, сходила в туалет. Сидя на унитазе, тяжело вздохнула, прокладку опять менять придется…

Легла на кровать, укрылась одеялом и, надев маску для сна, которую мама Марина положила в последнюю передачу, заснула.

Глава 5

Среда

Несколько раз за ночь я просыпалась: от плача детей, от шума в коридоре, – но тут же засыпала снова. И когда в шесть утра санитарка открыла дверь, включила свет и сказала: «Кварцевание, вставайте!» – я открыла глаза под маской. Слегка ее приподняла, прищурилась. Шрам почти не болел, но грудь была горячей и тяжелой. Я встала и прихватила с собой в коридор бутылочку для молока.

В коридоре никого не было, только санитарка шныряла от палаты к палате, пытаясь разбудить рожениц.

Я села на табуретку у столика с тонометром, включила молокоотсос в розетку и стала сцеживать правую грудь. Молоко тонкими струйками потекло через раструб в бутылочку. От жужжания молокоотсоса захотелось спать, хотя я вроде была полна сил. Ж-ж-ж-ж-ж-ж… Грудь медленно пустела, стало легче. Я вытерла ее краем халата и приложила раструб ко второй.

Сонные женщины медленно выкатывали люльки в коридор. Плач становился все громче. У процедурной выстроилась очередь.

Рядом со мной к стене прислонилась измученная девушка с отекшим лицом и влажными волосами. Ребенка она кое-как держала на руках.

– Садитесь, – я встала и, не прерывая сцеживания, показала ей на табуретку.

– Спасибо, но я не могу сидеть – разрывы… только родила. Зачем нас так рано подняли?

– Кварцевание, – спокойно ответила я.

– А зачем так рано? Разве нельзя дать нам хоть чуть-чуть поспать?

– Наверное, нет.

Как быстро я привыкла к местному расписанию, ранние подъемы и нелогичные решения теперь казались мне нормальными. Точно так же нормальными становятся, наверное, побои и уят.

Меньше думаешь – проще жить. Наверное, это негласный девиз большинства людей в мире. А если много думать в роддоме, становится совсем грустно. Тут, наверное, как в колонии, легче просто следовать каждодневной рутине.

Встаешь на кварцевание, меряешь давление, принимаешь лекарства. Спишь, проходишь осмотр, идешь в процедурную, завтракаешь, спишь, ешь, спишь. Конечно, все это разбавлено кормлением и укачиванием ребенка, сменой подгузников, мытьем бутылочки, сцеживанием, попытками опорожнить кишечник и мочевой пузырь и болью, постоянной болью. А еще радостью. Это не мгновенная радость оттого, что ты родила, что ты теперь мама, в первый или в пятый раз. Скорее, странное ощущение счастья, от которого иногда улыбаешься как идиотка, глядя в стену. В моем случае это было еще и огромное чувство благодарности. Потому что, несмотря на не самое удачное начало, финал моей истории скорее хороший. Мне сказочно повезло, что Олеся Романовна позвонила этому хирургу, что он был тут, что наорал на всех и сразу поднял в операционную, повезло, что Рашида Халифовна оказалась в роддоме. Везение, наверное, мое свойство, мне часто везло в мелких лотереях, везло с парковочным местом или с местом в самолете. Просто повезло и теперь.

Это я понимала сейчас, после истории Айши, которая уйдет из роддома одна. Ребенок, которого она носила девять месяцев в животе, не лежит теперь на ее руках; он не разбудит ее ночью, у него не будет колик, не прорежутся зубы, он не упадет на спину в неуклюжей попытке сесть на попу. Скорее всего, она родит другого ребенка, и он сделает все это, и ему она подарит всю любовь, что у нее есть. Но этому умершему малышу только включили лампу в морге, чтобы он не потерялся. А Карина вернется в дом, где ее будут ненавидеть и унижать, и всем очень повезет, если она это не выместит на своем сыне. Перде, скорее всего, вернется в этот же или другой роддом раньше, чем через два года, – с еще большими рисками.

Я много слышала историй детства, и почти все они грустные.

Но мое было удивительно счастливым. Меня все любили и баловали. Конечно, как у любой приличной семьи, у нас тоже есть небольшой склад скелетов в шкафу, но они безобидные. Не такие уж мрачные и страшные. Мой папа обожал меня, верил в каждый мой шаг и знал, что все они ведут только в одном направлении: к успеху.

Папа был спортсменом, а в девяностые стал бизнесменом. Он всегда много и упорно трудился. У него были цели, принципы, достижения.

А мама – женщина, спутник которой обречен на успех. Так уж она устроена. Она человек-дом, человек-уют. Это ее самое сильное качество.

Я росла в строгом воспитании отца: «Нужно учиться, нужно читать книги, нужно знать цену деньгам».

В выходные он подводил меня к окну. Снимал очки, без них его глаза почему-то странно косили, брал мои пальцы, подносил их к самому стеклу и стриг ногти своими ножницами. Изящный тонкий инструмент из блестящего металла. Всегда очень коротко, после этого подушечки пальцев несколько дней болели, были слегка припухшими и красными. Почему я вспомнила об этом сейчас?

А еще у меня есть брат. Строгий, как папа, но в нем всегда было нечто шальное. Хитрая ухмылка. Он говорил, что я похожа на розовую пантеру, и я была готова описаться от счастья, потому что мне казалось, что круче розовой пантеры в мире никого нет.

Почему получилось так, что моим родителям удалось уберечь меня от нелюбви, а у других этого не получилось?

Я поднялась, взяла косметичку и пошла в туалет. Лохий стало меньше, и они стали более жидкими. Густые кровавые шматки, видимо, почти все вышли. Я умылась, почистила зубы и нанесла увлажняющий крем. Затем сняла халат, повесила его на дверную ручку и обтерла мокрыми руками подмышки, грудь и шею. Не душ, но все равно стало легче, приятнее.

В палате было темно и тихо. Я вышла в коридор, нужно было поесть. Опустошив контейнер с макаронами по-флотски и выпив кружку бульона, я вышла в коридор. До обхода врача у меня есть еще почти час. Успею смотаться в курилку.

Я выскользнула на лестницу и спустилась на цокольный этаж, когда услышала тихие голоса.

Притаившись за балкой, прислушалась. Кто-то плакал, тихо-тихо. Мужчина. А второй, женский, голос быстро что-то шептал.

– Даулет, послушай, ты ничего не мог сделать, никто не знал, ты сделал, как тебе сказали.

– Ты не понимаешь, если бы я только настоял на своем, если бы у нас было больше аппаратов для КТГ, – мужчина расплакался, – я ведь говорил с ней, сорок три года, третье ЭКО, от нее муж из-за этого ушел, она так хотела этих детей… Как так получилось?! – голос захлебнулся в рыданиях.

– Никто не знал и не мог знать. При поступлении все было в порядке. Давление, конечно, высоковато, но в остальном все было хорошо.

Я прижалась к стене и на цыпочках вернулась на свой этаж.

– Не болды саған?[98] – спросила Перде.

– Да так… шов болит, – мне не хотелось ни с кем говорить.

– Да, менде де болит[99].

Малыш Перде стал спокойнее: она сдалась и стала докармливать его смесью. Под лампой он лежал тихо, потому что наедался и просто спал. Карина все время молчала, сегодня ее должны выписать и она вернется в дом, где выросла, где женщина, родившая ее в боли и крови, теперь называет шлюхой. Карина постоянно брала сына на руки и смотрела на него, изредка нюхала и нежно целовала. Материнская любовь не автоматически встроенная эмоция, она может так никогда и не проснуться. Но Карина точно любила этого малыша.

Дверь раскрылась, на обходе Перде опять отругали, врач спросил, почему она не обрабатывает шов, потом глянул на ребенка и нахмурился. Карину отпустили домой.

Я посмотрела на врача, он был очень уставшим, но осматривал мой шов внимательно, кивнул и похвалил. Он уже запомнил меня и знал, что со швом у меня все в порядке. Но не пренебрег осмотром, он делает все, что может, чтобы не жалеть потом.

Видимо, тот плачущий внизу врач не сделал всего и теперь жалеет. Мертвый ребенок будет всегда с ним, и никакая терапия или духовные практики не заставят его поверить в то, что так было надо и ничего сделать было нельзя. Врачи учатся в мединституте по пять, семь, девять лет, проходят ординатуры, работают в скорых и подрабатывают санитарами, не заводят семью, не спят, у них не бывает момента, когда работа на все сто процентов осталась на работе. Они соглашаются на нечеловеческий график, грошовую зарплату, чтобы потом кто-то украл деньги, выделенные на медоборудование, и женщина потеряла ребенка. А он до конца жизни будет помнить, как доставал из горячей матки не дышащее скользкое тельце без пульса. Будет помнить лицо матери, которой пришлось сказать, что так вышло, ничего нельзя было сделать. Я прижала колени к лицу и уронила на них голову. Ужасно чесались ноги под чулками. Я вспомнила об Урсуле.

Подошла к посту.

– Здравствуйте, вы вчера говорили, что если кто-то выпишется, то получится перевести ко мне дочь в палату.

– Здравствуйте, да, помню… – Медсестра приподнялась и вытащила из-под папки тетрадь. Там было много цифр, фамилий, половина перечеркнута.

– В девятой палате должно хватить места, у вас же большой кувез с лампой? Сейчас посмотрю, – медсестра встала, прошла по коридору и зашла в палату напротив столовой.

– Да, там хватит места, тогда закреплю койку за вами, как роженица выпишется, поднимем кувез.

– Спасибо большое! – я широко улыбнулась.

– А сколько вы будете лежать?

– Не знаю, надеюсь, не очень долго, – я пожала плечами.

Медсестра вернулась на пост, а я в палату. Нужно собрать вещи. Укладывая одежду, салфетки и туалетную бумагу, подумала, что половину нужно передать обратно домой. Оставлю только сменное белье и запасную пижаму. Халат мне осточертел, и я надела трикотажный комплект. От него пахло лавандой и мускусом – Маша опрыскивает белье после стирки из специального ароматизатора. Я зарылась лицом в майку и жадно вдохнула запах, плечи поникли, захотелось домой, где спокойно, безопасно и тихо. Только сейчас я поняла, что все мои попытки привыкнуть, смириться – напускное, не настоящее. Как бы я ни пыталась спокойно воспринимать происходящее, ничего не получалось.

Я понимала, что нахожусь в роддоме, что это не каникулы на море ол инклюзив. Но почему здесь так много горя? Мать, потерявшая ребенка, умершая роженица, врачи эти уставшие от всего на свете… почему система так работает?

– Тебя что, выписывают? – удивленно спросила Перде.

– Нет, в другую палату переводят, малышку наконец выписывают из реанимации, и мы будем вместе, – я улыбнулась и села на койку.

– Может, вас еще и выпишут раньше, чем нас… – пробубнила она. – Врачи тут вообще…

Что-то треснуло во мне подобно тому, как лопается стакан от кипятка.

– Перде, врачи не хотят держать тебя тут ни одной лишней секунды, поверь мне, они первые хотят от тебя отделаться. Они работают, и их работа в том, чтобы у здоровых матерей рождались здоровые дети. Понимаешь? – Я посмотрела ей в глаза, она отвела взгляд и набычилась.

– Почему все время ругают? Зачем кричать на нас, мы же не маленькие!

– Потому что они устают. Ну и потом, ты ведь на самом деле не обрабатываешь свой шов. Тебя ругают за это, ребенок твой теряет вес и желтеет, потому что ему нужна смесь! С первого дня, смесь, понимаешь, а не суры!

– Они сами это выбрали, зачем на меня кричать нужно, я демографию страны поднимаю! – Она разозлилась.

– Ну да… бедненькая, на благо родины же стараешься, – мне стало смешно. – Лучше бы предохранялась.

– Тебе легко говорить! Муж зарабатывает, ты богатая!

«Богатая» ожгло лицо как пощечина. Да, я была из богатой семьи, и это было самым большим нашим различием, из которого вытекали все остальные.

– Таблетки после родов бесплатно дают в поликлинике, к которой ты относишься, а ты вообще там работаешь, хотела бы – получила, – я сложила руки на груди.

– Таблетки – это вредно!

– А рожать без перерыва, не давая организму отдыха, полезно?

В палату вошла медсестра и, вскинув брови, оглядела нас.

– Мухтарова, в другую палату переходите.

Я кивнула, поднялась и взяла две тяжелые сумки.

– Ты не права, врачи должны нам помогать, а не кричать на нас, – тихо сказала Перде.

Я вышла из палаты и прошла по коридору.

Я злилась, потому что не смогла донести до Перде, что я ей сопереживаю, что вместо поддержки я на нее наорала. Она была права, врачи не должны на нас кричать. Она была права, я была богатая и поэтому думала о контрацепции. Она не виновата, и я не виновата. Но отчего-то мне очень хотелось, чтобы кто-то виноват был.

Девятая палата была почти такой же, как и первая, но чуть просторнее, а коек всего две, обе пустые. Я заняла ту, что ближе к окну: перед ней оставалось достаточно места для кувеза.

Написала Русу сообщение, что Урсулу наконец переводят ко мне и что сегодня я передам ему часть вещей, пусть не уезжает сразу, как отдаст передачку. Он лайкнул сообщение.

Я разложила вещи в тумбочку и под кровать, но нигде не могла найти розетку. Она оказалась одна, под кроватью моей потенциальной соседки…

Я опять написала Русу: «Прихвати удлинитель». Он прочитал, но не ответил.

Санитарка принесла мне новое белье, я застелила койку и стала ждать Урсулу.

Кувез с грохотом закатили в узкую дверь. Знакомая медсестра из ПИТа повертела головой.

– Где тут розетка?

– Вот там под кроватью только, – я поднялась и указала рукой.

– Жетпейміз[100], сейчас вернусь, – она оставила кувез посреди прохода и ушла.

Я посмотрела на Урсулу через стекло. Она молча лежала, вращая невидящими глазками. Губки, как всегда, вытянула трубочкой. Ручки хаотично подергивались, ей удалось вытащить их из пеленки-кокона, и теперь она то вскидывала их к лицу, то роняла над головой.

– Привет, как твои дела? Ты что, прилетела на своем космическом корабле ко мне в палату? – Я положила ладонь на кувез.

От моего голоса она резко дернула головой и медленно повернулась в мою сторону. Интересно, может ли она его узнать? Ведь она слышала его восемь месяцев, пока сидела в моем животе. А я настоящая болтушка, если есть с кем, то могу говорить без умолку.

Медсестра вернулась с удлинителем, воткнула его под койку, протянула шнур через всю палату и подключила кувез. Над Урсулой загорелась лампочка, загудел подогрев, запищали датчики.

– Иди сюда, – позвала она меня, – вот смотри, на этих экранах цифры – температура внутри, это – снаружи, это – влажность. Воду вот сюда заливать будешь, – она открыла дверцу и вытянула длинный узкий контейнер с водой. – Заполнишь, нажимаешь вот сюда, на капельку. Температура должна быть не больше тридцати четырех и не ниже двадцати семи, влажность – хотя бы тридцать процентов, а то пикать будет. Синюю лампу не выключай ни днем, ни ночью, на руки бери только на кормление, на кровать даже не думай ложить. В коридор будешь выносить – обязательно кутай, замерзнет – заболеет. Все поняла?

Я кивнула.

– Давай, кушайте, все у вас хорошо будет, – она строго посмотрела на Урсулу и постучала пальцем по крышке кувеза.

Малышка, не обращая внимания, дула губки и мяла край пеленки.

Как только дверь за медсестрой закрылась, я сняла крышку и взяла ее на руки.

Она сжалась и зарылась лицом в мою грудь. Я дала ей намокший сосок.

Сидеть с ней на койке в палате было на удивление хорошо. Я впервые осталась с ней наедине, не было рядом медсестер, врачей, соседок, других детей.

Мы молча смотрели друг на друга, она ела. Я поправила спадающий носочек с ее ступни и потрогала подгузник, вроде бы еще не полный.

– Скоро мы поедем домой, там очень здорово, но немного прохладно. Понимаешь, семья у тебя жаркая, мне вот при двадцати градусах в квартире комфортно, а ночью я даже окно открываю, если мороз не сильный. Папа твой, конечно, был мерзляком ужасным, но свыкся.

Как только мы выйдем, я пойду в душ. А ты меня подождешь, ладно? Пару часиков поспишь, если что, тебя мама Марина на руки возьмет.

Она крепко заснула, я укутала ее в пеленку и вернула в кувез, закрыла крышку, достала из шоппера молокоотсос. Нужно сцедить оставшееся молоко.

Я отставила бутылочку с молоком на подоконник и прошлась по палате. Хотелось выйти в коридор и погулять, но оставлять Урсулу было страшно.

Решилась только быстро пописать и сменить прокладку. Потом достала телефон и завалилась на койку: можно почитать или поиграть в ферму.

Через несколько часов она проснулась. Но не заплакала, она вообще не плакала, даже не кряхтела, как все другие дети. Может, она не умеет? Или бережет силы.

Я достала ее – крохотное худое тельце, она вся была в пуху, прозрачном, ворсистом.

– Ты прям как незрелый персик, – усмехнулась я, – маленький такой… недозревший и свалившийся с ветки раньше времени. Знаю, что незрелые помидоры можно положить на подоконник и они там дозревают. Интересно, персики тоже дозревают или просто киснут?

Как выйдем, придем в себя, схожу в храм, поставлю свечу Матроне.

Урсула пописала и слегка задрыгала ножками, я вытерла ее влажными салфетками, помазала ей промежность и попку кремом и надела подгузник, постаралась максимально туго его залепить, но все равно ножки торчали из отверстий как карандаши из стакана. Я взяла ее на руки и дала ей бутылочку, она выпила ее всю целиком и продолжала чмокать, даже когда та опустела. Дала ей грудь, но она уснула, как только начала ее сосать.

Через несколько часов зашла санитарка и отдала мне передачку.

В этот раз мне привезли солянку, куриные котлеты с рисом и чебуреки с сыром. Два я съела тут же, запила полной кружкой чая и еще съела полбанки солянки. Она еще была горячей, только с плиты.

Когда я вернулась, Урсула спала.

Я набрала маме Марине.

– Здравствуйте! Как ваши дела?

Судя по шуму на фоне, они садились обедать, брякала посуда и играла знакомая песенка из «Малышариков».

– Привет, у нас все хорошо, как вы? Мы вот обедать садимся.

– Мы тоже хорошо, Урсулу перевели ко мне! – Я включила камеру и показала ее кувез.

– Вот это новость! Ура! Боже, какая же она крохотная… – Она поднесла ладонь ко рту.

– Ага, миниатюрная, а какая волосатая, просто маленький персик, – я усмехнулась. – Мам-Марин, спасибо огромное за еду! Все так вкусно, особенно солянка.

– Да, неплохая получилась, я, как сварила, сразу тебе отлила, и Руслан повез, уже поела?

– Да, спасибо еще раз. А как там Чича?

– Хорошо, вот кушает тоже. Чича, с мамой говорить будешь?

Она повернула камеру на дочку, но та загипнотизированно смотрела в экран телевизора.

– Солнышко проснулось, новый день на дворе! – пропела я.

Чича повернулась на экран телефона.

– Мама!

– Привет, мой Чичун! Как дела? Ты что, солянку кушаешь?

Она кивнула.

– Мама, а когда ты венеся?

– Скоро, уже совсем скоро, твою сестренку перевели ко мне в палату, вот смотри, какая у нее кроватка, как космический корабль, – я показала кувез, подсвеченный синей лампой.

Чича опять уставилась в экран, мама Марина взяла телефон.

– Что-то говорят о выписке? Хотя бы примерно?

– Нет, но, если ее перевели ко мне, думаю, все зависит от набора веса, будем хорошо кушать – скорее поедем домой.

– Тогда кушайте, мы тоже обедать будем.

– Приятного вам, до свидания.

Я убрала телефон и легла на спину. Кувез ритмично пищал и гудел. Захотелось спать, но я села и решила сцедить еще молока.

Из двух грудей вышла почти полная бутылочка, я закрутила крышку и легла спать.

Проснувшись, не сразу поняла, где я. В комнате все синее, что-то пищит, шипит. Я протерла глаза и зевнула. Потом резко соскочила, подлетела к кувезу и заглянула в него.

Урсула спала, но ее грудь как-то резко дергалась, а живот на вдохах так глубоко впадал, что кожа обтягивала ребра.

Я вылетела в коридор и разбудила медсестру. Сонная, она пошла за мной в палату.

– Ну что тут?

– Видите, как она дышит? Это же не нормально?

Она понаблюдала за ней и покачала головой.

– Все нормально, ложитесь спать.

Я села на койку. Можно позвонить Русу, но он зря напугается, телефона Рашиды Халифовны у меня нет. Я опять вспомнила родственницу, у которой родился недоношенный сын.

Я написала ей сообщение: «Привет, как дела? Извини, что как снег на голову свалилась. Просто я родила раньше срока и дочка как-то странно дышит. Перезвони, как сможешь».

Я отправила сообщение, перечитала его и закатила глаза, более идиотское сообщение представить сложно. Удивительно, но она перезвонила почти сразу.

– Алло? Аселя, привет. Как дела?

– Саида? У меня все хорошо, – у нее был спокойный, совсем не сонный голос, хотя времени было около трех ночи. – Саида, я знаю, что ты родила, Рус мне звонил. Я все знаю, Рашиде Халифовне я о тебе сказала.

Я смотрела на стену и никак не могла сфокусировать взгляд.

– Саида? Ты там?

– Да-да. Прости.

– Включи видеосвязь, я посмотрю.

Я направила телефон на кувез.

– Да, это нормально, не бойся. Дархан тоже так дышал. Ты как? Сильно испугалась?

– Очень.

– Да, наши торопыжки-чемпионы умеют дать жару. Но у вас все хорошо, Рашида говорила, что вы даже под ИВЛ не дышали – обошлись «пандой», так что кушайте, и тогда скоро уже будете дома. Я создала чат для мам недоношенных малышей, хочешь, добавлю тебя туда? Там много мамочек со всего Казахстана, там поддержат и выслушают.

– Хочу.

– А какой у вас рост? Я вам сошью костюмчиков, вам ведь все большое наверняка?

– Да, просто огромное, – я усмехнулась. – Сорок шесть сантиметров.

– Хороший рост, отличный. Не переживай, пожалуйста, хочешь еще о чем-то поговорить?

Мне так хотелось сказать, что хочу. Но я помотала головой и зевнула.

– Нет, извини, пожалуйста, что побеспокоила.

Асель как-то странно улыбнулась, казалось, она видела меня насквозь.

– Саидочка, жаным[101]. Не бойся, ты никого не беспокоишь, ты же мне сестренка, мне по ночам пишут, звонят девочки, которых я не знаю, просят помочь, что-то рассказать, потому что я создала чат и одежду шью для торопыжек. Ты можешь мне писать, звонить, плакать и жаловаться. Ничего неудобного в этом нет. Теперь иди спать, а потом напиши мне, как проснулись, как кушаете.

Я взяла Урсулу на руки.

– Эй, ты там в порядке?

Для жизни Урсулы достаточно мелочи, чтобы она не была в порядке. А если бы вода закончилась и воздух стал слишком сухим, а если бы воздух вообще перестал поступать и она бы медленно задохнулась? А если бы… Я прижала ее к себе и взяла бутылочку.

Она выпила ее всю.

– Вот так, до дна. Надеюсь, что, прежде чем ты сама начнешь говорить эту фразу, пройдет еще хотя бы лет семнадцать, а лучше двадцать, – я выдохнула и улыбнулась.

Малышка повернула голову к окну.

– Пойдем посмотрим, правда, там ничего особенного.

Мы подошли к черному окну. За ним горели фонари, людей на остановке не было, проехала пара машин.

– Это улица Сейфуллина, кажется, самая длинная в Алматы, хотя я не уверена. Спросим у твоего папы, он знает такие вещи наверняка. И если у тебя в школе будет трудно с математикой, он тоже поможет, я больше по сочинениям, истории, литературе, – малышка зевнула. – Больше всего на свете я сейчас хочу уехать по Сейфуллина вверх, в сторону дома.

Я положила заснувшую Урсулу в кувез и села на койку. Когда у меня началась бессонница? В начале беременности я спала по двенадцать часов подряд, и мне все было мало, хотелось спать еще и еще. Когда на двадцать первой неделе наконец отпустил токсикоз, стало легче, но ненадолго. После нашей поездки на Мальдивы я сдала стандартные анализы: ОАК, биохимию, анализ мочи, ВИЧ и прочее.

Через неделю мне позвонила Олеся Романовна, всегда очень спокойная, она была явно чем-то встревожена. «Солнышко, у нас очень плохие анализы». В этот момент я выбирала раскраску для Беатрис, и ее слова пронеслись мимо, затерявшись среди мыслей «взять с котятами или с рыбками?».

Дома я проверила ее сообщение, печеночные показатели АЛТ и АСТ у меня действительно зашкаливали, я загуглила свой результат и выяснила, что такими высокими они бывают при последней стадии цирроза печени, когда человек уже в коме. Но у меня-то все было прекрасно. Я ответила Олесе Романовне, что, наверное, это какая-то ошибка лаборатории, ничего страшного. Пообещала, что пересдам их чуть позже.

Анализы крови я ненавидела, отчего-то при виде бордовой жидкости, набирающейся в пробирки, меня начинало тошнить, а потом я теряла сознание. Это случилось два раза, с тех пор я стала предупреждать лаборантов, что такое может произойти и лучше подготовить ватку с нашатырем.

Спустя неделю Олеся Романовна позвонила мне, отругала и отправила срочно сдавать анализы. Результат был чуть хуже прошлого. Я сдала его еще раз в третьей лаборатории – то же самое.

Волнение легко поднялось, вспенилось у горла кислой тошнотой и опало. Не может быть, чтобы это было правдой, тем более что, кроме двух этих показателей, все остальное было в норме, а при любых печеночных заболеваниях, о которых я теперь читала день и ночь, у меня еще должны были подскочить лейкоциты и билирубин, но все было в норме. Чушь какая-то. Я перестала гуглить свои симптомы, потому что все статьи заканчивались словами: неизлечимо, смертельно, рак.

Меня отправили к терапевту, к дерматологу и инфекционисту. Но все было в порядке: кожные покровы в норме, зуда нет, ЖКТ работает как часы, слабости и рвоты тоже нет. Я сделала УЗИ печени, желчного пузыря, почек. Все чисто. Потом мне назначили анализы крови на гепатиты, оказывается, их очень много видов, около десяти. Все отрицательно. Три дня спустя я сидела дома после консилиума врачей, из диагнозов и предположений у нас были: гепатит, цирроз печени, заражение в тату-салоне, заражение во время маникюра и еще что-то по мелочи. Но под классическую картину болезни не подходило ничего.

Первый гепатолог, к которому я попала, – взрослая, очень худая женщина, нахмурилась и написала что-то на листике, но потом отмахнулась от него. Я мельком увидела: «острая жировая». Вслух она аккуратно предположила эту болезнь, но сказала, что это вряд ли и, вообще, она не уверена. Я вышла от нее обескураженная и, вопреки своему обещанию, загуглила, что это такое. Острая жировая дистрофия печени беременных. Мне стало ясно, почему ей не хотелось, чтобы это была именно она. Возникает она только у беременных, примерно на тридцатой неделе беременности. У меня было начало тридцать первой. Проходит без симптомов, только АЛТ и АСТ подлетают в пятнадцать-двадцать раз. Смерть матери наступает внезапно, женщина впадает в кому и через несколько часов умирает. Единственный способ «лечения» – экстренное родоразрешение на любом сроке.

Олеся Романовна и врачи в «Мерее» были растеряны, никто никогда не сталкивался с таким. У многих беременных бывал холестаз, но это был явно не он.

Ранним ноябрьским утром я поехала встречаться с гепатологом всея Казахстана – Юрием Петровичем Шумковым. К нему очень трудно попасть, так как врач действительно хорош и все время уезжает то в Россию, то на Украину – на операции, на консилиумы или читать лекции. Отсидев очередь в обшарпанном коридоре, я зашла к нему и рассказала свою историю. Он без тени сомнения, спокойный как удав, сказал:

– Саида, солнышко мое, у тебя острая жировая дистрофия печени беременных. Тут сомнений нет, болезнь прогрессирует быстро, без симптомов. Сейчас все хорошо, а вечером ты будешь в коме и уже не выйдешь из нее. Экстренно, прямо отсюда, бери такси, езжай в свою больничку, сдавай анализы в динамике, принимай печеночные препараты, я тебе все тут написал, – он сунул мне назначение. – Если показатели упадут, то выпишешься, и, может, даже доходишь до тридцать шестой недельки, там и кесарево сделаешь. А если не упадут, то делать нужно раньше. Сейчас у нас тридцать первая? Из-за осложнений у ребенка шанс выжить около пятидесяти процентов, но его выходят в боксе. А вот с тобой все немного сложнее, еще дети у тебя есть?

Я кивнула.

– Ну тем более, подумай о них. Не ищи причин возникновения болезни, она слишком редкая, нам о ней, к сожалению, почти ничего не известно. Удачи.

Как ни странно, его слова меня почти обрадовали, я наконец почувствовала землю под ногами, появилась хоть какая-то определенность. Хотя поводов радоваться не было. Я приехала домой, собрала вещи и легла в «Мерей».

Показатели медленно поползли вниз. За эти несколько дней больше всего я боялась услышать две вещи: «Вы умираете, мы ничего не можем с этим сделать» и «С ребенком что-то не так».

Мое состояние медленно, но верно улучшалось, анализы почти пришли в норму, спустились с четырехсот семидесяти до ста пятидесяти, норма АЛТ и АСТ – около двадцати, но я была рада и ста пятидесяти. А потом случилась отслойка.

Глава 6

Четверг

В палату вошла женщина с сумками, медсестра закатила за ней кувез с ребенком. Я перевернулась на другой бок и снова заснула.

– Обход!

Я приподнимаюсь и с волнением понимаю, что сейчас Урсулу будут взвешивать. Вдруг она не набирает вес? Я раздеваю ее, но оставляю в кувезе.

Заходит детский врач, она осматривает Урсулу и удовлетворенно кивает. Взвешивает.

– Два восемьдесят, – говорит она медсестре.

Я облегченно вздыхаю, не похудела, даже слегка набрала.

– Сколько родились?

– Тысяча девятьсот сорок.

– Смесь даете?

Я киваю.

– Хорошо. Сегодня зайдет врач, проверит уши. Потом сходите вниз, сдайте билирубин. Если все в норме, не вижу смысла вам тут задерживаться, у вас ведь все в норме?

Я быстро киваю три раза подряд. Врач криво улыбается и принимается за ребенка соседки. Их тоже выпишут завтра.

Только я уложила Урсулу в кувез, на осмотр зашел акушер. Я разделась, он спешно осмотрел шов.

– Что по ребенку сказали?

– Завтра нас выпишут.

– Хорошо, – он кивнул медсестре и повернулся ко мне: – Справку об эпидокружении до завтра достаньте, а еще нужна флюорография легких мужа, – он нахмурился и посмотрел мне в глаза, – Саида, да?

– Угу. – Все внутри сжимается: вдруг он сейчас найдет причину нас тут задержать?

– Вы молодец, Саида. Не паниковали, не ругались, делали все как нужно. Я за вас рад, – он улыбается, мешки под глазами поднимаются, адски усталое лицо вдруг становится ласковым, он по-отцовски хлопает меня по плечу и кивает.

– Так, а тут Рашидова? – Он оборачивается к моей соседке. – Раздевайтесь. Естественные роды, без разрывов, ребенок… – бормочет он.

– Шестой, – отвечает она, снимая халат.

Я поворачиваюсь и откровенно таращу глаза: дает же некоторым Бог здоровья. Так как она заселилась ночью, я даже не видела ее лица. На щеке у нее синеет свежий фингал. Еще два больших цветастых пятна на бедре и на шее.

Врач никак не комментирует увиденное. Осматривает ее и говорит:

– Если с ребенком все в порядке, то завтра можно выписывать.

Он быстро выходит из палаты.

– Меня зовут Саида, а вас? – спросила я.

– Роза, – она глянула на кувез. – Что с вашим ребенком?

– Недоношенная, родилась на тридцать четвертой неделе.

– А, ну почти нормальная, я третьего родила на седьмом месяце, сейчас бегает, кошмарит старших и младших.

– Здорово. Шесть детей?! Рожаете как чихаете? – шучу я.

– Ага, вот еле успела до кресла вчера дойти, уже голову рукой держать пришлось, она тоже рано родилась, всего тридцать шестая неделя.

– А… почему? – Я покосилась на синяки.

– Разозлила мужа, он меня немного ударил, и воды отошли.

Я открываю рот и, не найдясь с ответом, закрываю.

– Да вы не думайте, он хороший, не пьет, не курит, друзей у него почти нет. Деньги все в дом.

– Но он же вас бьет? Что же тут хорошего? – какой смысл юлить?

– Я его иногда злю, – она замолкает, – не специально, конечно. Просто у него такой характер. Идеальных людей ведь не бывает.

Медленно киваю: что тут можно ответить?

Урсула просыпается и начинает вскидывать руки. Я поднимаюсь и беру ее на ручки. Кормлю сцеженным молоком. Когда она снова засыпает, звоню Русу.

– Привет! Нас завтра, наверное, выпишут. Если все будет в порядке с анализами.

– Отлично, с анализами у тебя или у нее? – спокойно спрашивает он.

– У Урсулы. Нужно, чтобы ты сделал флюорографию.

– У меня есть свежая, для работы нас всех снимали месяца два назад, подойдет же?

– Да, нормально. А еще нужна справка об эпидокружении.

– Это что?

– Я узнаю и напишу тебе.

Олеся Романовна объяснила мне, что это справка о том, что все живущие со мной дома здоровы, она сама ее выпишет и отдаст Русу, нужно будет только забрать.

Я убрала телефон и вышла к посту.

– Здравствуйте, мне сказали, что нужно сдать анализ крови на билирубин, можно просто спуститься?

– Да, берите ребенка, дежурная медсестра его возьмет, вы на выписку?

– Да.

– Тогда еще нужно ОАК ребенку из вены, тоже там же сдадите.

Урсула спала в кувезе. Будить ее не хотелось, однако я уже чувствовала во рту воздух свободы. Внешний мир в моей голове сиял и манил, как Лас-Вегас.

Я взяла ее на руки и спустилась в ПИТ. Медсестра сразу узнала нас.

– Что у вас случилось?! – Она подскочила нам навстречу.

– Нет-нет, все хорошо. Нас вообще-то завтра, скорее всего, выпишут, направили на анализы.

– А, ясно, – она с облегчением вздохнула. – Я уж испугалась. ОАК и билирубин? Идемте сюда.

Она провела нас к аппарату, похожему на огромный принтер. Кольнула Урсуле ногу, собрала кровь на листик и вставила его в специальный разъем.

– Пока подождем результат, идемте, возьму кровь из вены.

Я прижала Урсулу к себе и отошла на шаг.

– Постараюсь аккуратно с первого раза, – она протянула руки и взяла Урсулу.

Мы вошли в ту самую палату, где Урсула лежала с рождения, медсестра положила ее на пеленальный столик и взяла ручку. Она слегка наклонила ее кисть вниз и посмотрела на тонюсенькие, как нитки, вены. Затем придвинула лампу и взяла бабочку, кольнула в первый раз, малышка заплакала. Очень тихо.

– Қазір-қазір[102].

Малышка стала брыкаться, пытаться вырвать руку. Я вышла в коридор. Помочь ей я не могу, а просто смотреть – невыносимо. Тут же накрыла вина, мучается-то Урсула, я как мать могла бы и постоять рядом, может, подержать ее за другую ручку.

Но мне и самой было больно, как бы я ни храбрилась, шов и грудь болели, мучили газы.

Извини, Урсула, избежать боли не получится, я бы и рада, но не знаю как.

Из своего кабинета вышла Рашида Халифовна, закрыла дверь на ключ и двинулась по коридору в нашу сторону.

– Здравствуйте. Как ваши дела?

Она посмотрела на меня, прищурилась.

– Здравствуйте-здравствуйте. Что тут делаем?

– Билирубин и ОАК сдаем.

– Уже выписываетесь?!

– Пока нет, но если анализы в порядке, то завтра поедем домой.

Она вздохнула, сложила руки на груди и глянула в сторону медсестры с Урсулой.

– Билирубин будет высокий, но, чтобы выписать вас с нормальными показателями, придется остаться еще на неделю. – Она с силой провела пальцами по лбу.

– Неделю? – Захотелось кричать и плакать.

– Да, но я думаю, с вами все будет хорошо. Ты на редкость адекватная, – она слегка склонила голову набок. – Так что поезжайте домой. Я вас выпишу. Но предупреждаю: нужно будет взять весы в аренду, еще, скорее всего, будете пить препараты для печени и воду давать обязательно, – она вдруг хлопнула в ладоши. – Но ты молодец!

Она резко развернулась и стремительно ушла по коридору.

Я проводила ее глазами и улыбнулась. Почему я молодец? Потому что не кричала, не плакала? Не устраивала им сцен?

А почему я этого не делала? Не была я никакой ни сдержанной, ни спокойной. На самом деле, я была подавлена и напугана. Я всеми силами хотела, чтобы все это было не со мной. С того момента, как я залила молочный ковер кровью. Потом, когда увидела распятую брюшину в операционной лампе, когда узловатые пальцы разбивали комки застоявшегося молока в горящей груди. Все это была не я. Каждую секунду я хотела сбежать, бросить Урсулу, свое тело и оказаться там, где светло и безопасно.

Медсестра вышла ко мне с Урсулой на руках.

– Фуф… всё, закончила. Сейчас посмотрим билирубин.

Я взяла Урсулу, она не плакала, но судорожно втягивала воздух и слегка тряслась.

– Тише-тише, все хорошо, – я дала ей грудь.

– Восемьдесят шесть, – медсестра закусила губу, – посмотрим, что Рашида Халифовна скажет. Пока идите в палату, я подготовлю документы на выписку.

Я вернулась в палату, покормила Урсулу сцеженным молоком и легла на койку. Спать не хотелось, играть в телефон тоже… во всем теле была странная легкость и невыносимо мучило предвкушение. Так сильно хотелось вернуться домой, наконец принять душ, обнять Чичу, лечь в свою кровать. Но было так страшно, что это все ускользнет и вместо этого будут опять кварцевания, анализы, УЗИ, ор новорожденных, стоны соседок.

Я прикрыла глаза и постаралась уговорить себя, что, даже если мы останемся, ничего страшного. Ну проведем тут еще пару дней, ну встречу я свои тридцать лет в роддоме. Рус все равно пришлет мне огромный букет цветов, и мне будут писать и звонить друзья.

Нет, не хочу. Хочу домой, пожалуйста, отпустите нас домой!

Соседка кому-то позвонила и долго говорила о какой-то родственнице, которой изменяет муж.

Спустя два часа ее ребенок разорался. Она покормила его, но он никак не успокаивался. Я взяла Урсулу и ушла с ней в коридор.

Мы встали у окна. На улице шел снег, мелкий, как манная крупа. Обычно такой идет перед сильным морозом. Оттого ли, что я зимний ребенок, или по другой причине, но я обожала зиму.

Меня всегда душило лето – жарой, стоящим на месте воздухом и бездельем.

Зимой мне нравилось собираться в школу с включенным светом, потому что за окном еще темно, и из-за этого любое рутинное занятие вроде завтрака или сборов окутывает тайна. Я могла часами выдыхать облачка пара и слушать скрип снега под сапогами.

– Ула, надеюсь, ты тоже полюбишь зиму. А когда встанешь на лыжи, будем все вместе кататься.

Урсула надула губки и выплюнула сосок. Я спрятала грудь и вытерла ей рот рукой.

Рус написал сообщение: «Забрал справку, во сколько тебя завтра забирать?»

Я ответила: «Обычно выписывают в районе одиннадцати тридцати, но ты жди моего звонка, вдруг что-то пойдет не так». – «Что?» – «Не знаю, мало ли.

Я вернулась в палату, уложила Урсулу и, несмотря на включенную на всю громкость суру с телефона соседки, уснула.

Глава 7

Пятница

Когда соседка меня разбудила, было около двух часов ночи. Она шипела как разъяренная кошка, ребенок орал, а из телефона на полной мощности звучала сура.

– Что такое? – спросила я, прикрыв глаза.

– Нельзя выключить эту синюю лампу? Спать мешает!

– Нет, нельзя, эта лампа нужна дочке от желтухи.

– Даже ночью?

– Да.

– А может, накрыть чем-то?

Я громко вздохнула и села в койке.

– Серьезно? Вы думаете, что из всего, что происходит, спать вам мешает именно синяя лампа?

– Да, а что еще?

– Плачущий ребенок и орущая сура?

– Она его успокаивает.

– Что-то незаметно.

– Это потому, что тут слишком ярко, поэтому он не спит.

Я подошла к Урсуле.

Я ненавидела соседку за ее слова, ненавидела себя за то, что плохо о ней думала. Я выпишусь к любящему мужу, в тихий дом, мой спокойный и размеренный мир. А она?

Я опять, как волна о камень, расшиблась о непонимание нашего общества. Мне было жаль Розу. Она не выбирала себе жестокого мужа, но так случилось.

Я открыла погоду в телефоне: минус семнадцать, а днем будет минус девять, солнце.

Здорово, нас выпишут в свежий снег.

Вдруг я вспомнила о выписке. Урсуле нужен будет кокон.

Я достала телефон и написала сообщение Маше: «Привет! Как дела? Нас, может, завтра выпишут, подготовь, пожалуйста, желтый зимний кокон, шапочку и шарф. А еще нужно будет в нашей ванной поставить мои любимые свечи и положить белые полотенца. Спасибо!»

Я медленно выдохнула, предвкушая возвращение. И в ту же секунду сердце резко сжал страх. А вдруг все-таки не выпишут? Почему-то мне казалось, что если мы не выйдем завтра, то не выйдем уже никогда. Давно я читала книгу о девушке, которая сидела в тюрьме в Одессе. Она писала, что перед выходом на волю нельзя об этом думать, нужно жить как обычно, не считая дни, часы и минуты.

В палате включили свет, медсестра забрала соседку на анализы, УЗИ и флюорографию. Я мысленно пожелала ей и очередному отряду свежеродивших зомби удачи и сил: видит бог, они им понадобятся. Урсулу я покормила и опять провалилась в сон. Позже меня разбудили на кварцевание, я попыталась сказать санитарке, что моя дочь недоношенная и ей нельзя выходить в коридор, вдруг ее продует или еще что случится. Но санитарка ответила, что нужно просто лучше ее запеленать и все будет в порядке.

Я стояла в коридоре напротив нашей палаты, из нее шел морозный воздух. Урсулу я укутала в шарф из кашемира, помню, купила его на распродаже за каких-то сорок евро, вот это была удача. С этим шарфом я купила еще и шапку.

Я тогда жила в Париже и постоянно покупала себе одежду. Не потому, что она была мне нужна, а просто потому, что хотелось. Однажды, в конце сезона зимних скидок, когда цены уже неприлично низкие, а приличных вещей уже не осталось, я забрела в COS. В период распродаж парижские магазины напоминают самые последние секонд-хенды: вещи валяются, пахнет потом, а консультанты взглядом желают всем клиентам бесконечной диареи.

На вешалках висели грустные остатки: самые огромные и самые крохотные размеры, пальто, измазанные тональным кремом, вещи цвета вырвиглаз. И все же мой внутренний шопоголик повел меня проинспектировать все полки. Я ничего не нашла и с грустной неудовлетворенностью шла к выходу, когда приметила что-то на полу. Это оказался комплект из шарфа и шапки из чистейшего мягчайшего кашемира цвета спелой сливы на закате. Я знала, что шапки мне идут все, любой формы и цвета, такая у меня особенность. Цена за набор, после многочисленных зачеркнутых цифр, была тридцать девять девяносто девять. Предложение, от которого не отказываются! С гордостью золотого медалиста летней Олимпиады я прошла на кассу и покинула магазин с белым картонным пакетом. О покупке я вспомнила несколько дней спустя, потому что, вернувшись домой, кинула его в прихожей на полку с обувью и благополучно о нем забыла. Достала шарф и намотала на шею, красивый и мягкий, затем померила шапку и скривилась. Выглядела я в ней как алкаш в завязке, она по-дурацки обтягивала голову, а цвет неприятно подчеркивал желтый пигмент азиатской кожи. Я несколько раз выходила в ней на улицу, но после колких комментариев и смешков от Руса убрала ее в дальний угол дальнего шкафа.

Мы собрались переезжать в Алматы, когда я нашла ее, померила, но она все так же плохо на мне сидела. И все же рука не поднялась от нее избавиться. Шапка полетела с нами. Спустя три года мы переезжали на новую квартиру. Коридоры и комнаты были завалены мешками, коробками и сумками. Пока я остервенело выкидывала все вещи, которые мне было лень перевозить, шапка тряслась в здешнем дальнем углу здешнего дальнего шкафа. На тридцатой сумке с одеждой я так осатанела, что выкидывала носки просто потому, что они не были сложены парами. И опять мне в руки попалась треклятая шапка. С решительностью Рембо, идущего на ядовитую кобру, я пошла к мусорке, но ощущение неземной мягкости и тепла в моей ладони развернуло меня обратно. Шапка переехала в новую квартиру, которая пустовала полгода и очень остыла, и больше всех от этого страдал наш кот Хекс. Несчастное лысое создание орало на нас день и ночь. Я подумала, что хорошо бы одеть беднягу. И тут меня осенило! Шапка попала в умелые руки Маши, которая магически превратила многострадальную в свитер с рукавами и толстым горлом. Хекс был счастлив.

Шарф от шапки я носила намного больше, с годами он протерся, а на концах появились небольшие дырочки. Я укутывала в него Чичу, а сейчас укутала Урсулу: ей, как и Хексу, тепло было жизненно необходимо.

Стоя в коридоре, я улыбалась, вспоминая те парижские дни и дни переездов. Интересно, буду ли я когда-нибудь с улыбкой вспоминать этот роддом?

Кварцевание закончилось, в палате пахло выхлопными газами с Сейфуллина и морозом.

Когда Урсулу положили на весы, я затаила дыхание. Мне все время казалось, что сейчас что-то точно будет не так. Она, наверное, потеряла в весе.

Но все было в порядке, набрала сорок граммов.

Зашел акушер и осмотрел меня. Я онемевшими пальцами спустила штаны: вдруг мой шов разошелся, а я и не заметила?

– Все хорошо, подойдете на пост с удостоверением, – скороговоркой сказал врач и вышел.

Я взяла Урсулу на руки и вышла в коридор.

У поста была очередь.

– На выписку? Фамилия?

– Мухтарова.

Медсестра долго что-то смотрела, от ужаса у меня разболелся живот, казалось, что хочется по-большому, к горлу подкатила вязкая тошнота.

– Справку об эпидокружении и флюру мужа.

Я протянула ей телефон с двумя фотографиями. А вдруг Олеся Романовна что-то напутала? Вдруг она написала что-то не то? Вдруг у Руса туберкулез?

Медсестра быстро глянула на экран.

– Угу… – что-то записала в мою карту, поставила несколько печатей. – Вот ваши документы, к одиннадцати нужно освободить палату. Не забудьте про еду в холодильнике, если осталась.

Я кивнула и на ватных ногах отошла. В руках документы для выписки и Урсула, она почему-то высунулась из одеяльца и с любопытством смотрела на стены. Мы едем домой.

– Мухтарова! – медсестра окликнула меня на весь коридор.

Ну да, не может все быть так просто, сейчас обнаружат какой-то потерянный анализ или еще что-то, никто нас отсюда не выпустит.

– Мухтарова! Подойдите!

Я вернулась, плечи опали, в глазах защипали слезы. Я резко их смахнула, не хватало еще разрыдаться посреди коридора, нюня.

– Вы свой бокс забыли, заберите в процедурном кабинете и вернитесь, нужно расписаться.

Я не поняла, о чем она говорит. Какой бокс? Меня выпишут с этим огромным кувезом для Урсулы?

– Бокс для мам, вы же не получали? Там много приятного! Государство о вас позаботилось, идите скорее, мне отчет еще сдавать.

Я оставила Урсулу в палате и пошла в процедурную.

Медсестра выдала мне большую картонную коробку и отослала к посту.

В палате я раскрыла ее и нахмурилась. Что это вообще такое?

Во внушительной, но легкой коробке лежало несколько подгузников разных марок, градусник, вата, ушные палочки, присыпка, пеленки, носочки и несколько купонов со скидками на смеси. Что это? Это все нам дало государство? Почему?

После рождения Чичи я сильно поменяла свое отношение к матерям, все они стали в моих глазах героинями. Не свихнуться за год бессонных ночей, колик, простуд, режущихся зубов, адски болящей поясницы и прочих «прелестей» материнства стало для меня реальным подвигом. Но я все равно не считала, что заслуживаю похвалы. У меня есть мама Марина, это она смотрит за Чичей, проживает ее истерики, сидит с ней в машине и кормит в кафе, пока ее еда стынет, а мы с Русом ведем светскую беседу. У меня есть Маша, которая стирает, гладит и убирается. Это она выводит пятна с бодиков и беспокоится, что Чичино любимое одеялко не просохнет к обеденному сну. Это она, пока меня не было дома, достала, постирала и подготовила всю одежду для Урсулы. Застелила люльку и, я знаю, идеально ровно разложила пеленки, кремы и присыпки на пеленальном столике. Моя мама постоянно приходит присмотреть за Чичей, даже если я пишу ей в пятницу вечером и ставлю перед фактом: «Я иду с девочками в бар, заночуешь у нас?» Я не такая, как другие матери. Они герои, а я – так… халтурщица, самозванка. Что я сделала такого? То, что у меня здоровые яйцеклетки и матка, не моя заслуга, мои мама и бабушка дали мне это.

Поэтому этот бокс показался мне издевкой. Я его не заслуживаю. Лучше бы его отдали кому-то другому. Но кому?

– Пару лет назад боксы были лучше, даже лекарства какие-то давали и еще одеялко подарили. А в этот раз что? Градусник, и все? – спросила соседка.

Я подняла на нее глаза. По щекам катились слезы.

– Ой, ты что?

Я вытерла слезы и тягучую соплю.

– Шов разболелся.

– А, ну да, у тебя же кесерева была? Да ты, можно сказать, вообще не рожала, ты попробуй ребенка через пизду выдавить и геморрой не заработать, – она с вызовом посмотрела на меня. – Вот это реальные роды, а у вас что? Ну порезали чуть-чуть, и что теперь, рыдать?

У меня было много слов, которые я могла сказать ей в ответ. Но я выбрала старую как мир, изощренную казахскую пытку: молчание.

У нас принято молчать. Когда дочь-подросток подойдет к матери и скажет, что беременна, мать промолчит. Промолчат полицейские, к которым придет изнасилованная в подворотне девушка. Так же поступят другие полицейские, к которым приползет избитая мужем до полусмерти жена.

Они промолчат, а потом скажут: не говори об этом никому. Будто сами слова эти грязные, заразные, словно от них смердит. Как будто, просто произнеся это, они станут соучастниками. Вот только преступница в их глазах – женщина. Сама не подумала, где ходила, зачем ходила, как была одета. Сама напросилась. Как напросилась? Родилась женщиной, вот и напросилась. А теперь молчи, не говори об этом. Иначе кто-то узнает, и что тогда? Уят болады, сөз болады[103]. Не надо сөз[104], надо молчать.

Женщина не виновата. Женщина – не уят и никак не может его сотворить или притянуть. Уят то, что мы так думаем, что наше общество клеймит женщин. Вот он, уят, но об этом сөз болмайды[105].

Я достала телефон и набрала Руса.

– Привет.

– Привет, что с голосом? Ты что, плачешь?

После его слов слезы хлынули сплошным потоком.

– Нет, – я громко шмыгнула. – Да…

К чему скрывать, если есть один человек на свете, который меня не осудит, это Рус. Он всегда понимает меня лучше, чем я сама. И пока я отнекивалась от бесконечных букетов, подарков и его внимания, он был рядом. Всегда вовремя спрашивал, точно ли все в порядке, на самом ли деле я счастлива.

– Нас выписывают, ты сможешь приехать к одиннадцати? Пожалуйста, – не голос, а скулеж побитой собаки. Ну почему я такая размазня? Или это все гормоны?

– Да, приеду, что-то нужно?

– Нет, я все Маше сказала, она подготовит и тебе передаст.

– Мама с Чичей тоже хотели приехать.

Я улыбнулась.

– Здорово.

Он выдержал паузу.

– Твоих не брать?

Я услышала улыбку в его голосе.

– Нет! Мама будет зря суетиться, а папа… ну, ты и сам знаешь.

– Хорошо, тогда до скорого?

– Угу… А! Еще важное.

– Не дарить цветы?

– Да, не нужно никаких цветов.

Он опять улыбается, потому что уже, скорее всего, заказал или выбрал букет.

И я совру, если скажу, что не рада этому.

Я кладу трубку. Он приедет за нами, мы вернемся домой. Тонкая нить, связывающая меня с внешним миром, стала канатом и потянула меня вперед.

Я беру шоппер и достаю бодик, который взяла еще в ту ночь, когда уезжала в роддом. Почему-то уже тогда, с льющейся из промежности кровью, я знала, что все должно быть хорошо. Я верила в себя, верила в Урсулу. Я была готова к тому, что этот бодик может вернуться домой не надетым, но я бы сделала абсолютно все от меня зависящее, чтобы моя дочь приехала в нем.

Я одела Урсулу и положила в кувез. Потом пошла на кухню, выкинула остатки еды, сполоснула контейнеры, убрала их в сумку. Остатки конфет и пирога отдала санитаркам, они уже запомнили меня и, радушно улыбаясь, поблагодарили.

В палате я в первый раз за эти дни причесала сальное гнездо на голове. Сосульки были такими тяжелыми и толстыми, что волосы казались мокрыми. Хорошо, что на улице зима и я буду в шапке. В палату вошла санитарка, загрузила мои сумки на кресло-каталку. Я взяла Урсулу, и мы вышли в коридор.

Там я увидела Перде, она злобно смотрела на меня. Из-за того, что я выписываюсь раньше нее? Из-за того, что у меня все лучше, чем у нее?

В роддоме я постоянно чувствовала агрессию, но не от акушерок или санитарок. Злыми были роженицы. Потому что им было больно и они очень устали. Это были только что родившие самки, которые защищали своих детенышей. Так себя ведут медведицы, львицы и другие млекопитающие. После родов самка и детеныш наиболее уязвимы, и любой хищник, в том числе самец из стаи, знает об этом. Взрослые медведи гризли не прочь закусить беззащитным медвежонком. Потому что на дворе весна – голодное и холодное время, когда истощенные животные, пережившие зиму, борются за каждую кроху пропитания. Но мы не медведицы, и жрать наших детей никто не собирается. Опасность ушла, но инстинкт остался. Все это осложнилось мизогинией. Я понимала: говоря мне, что кесарево сечение – это не настоящие роды, она не вполне понимала, о чем говорит, просто повторяла как попугай то, что слышала. Так говорит большинство. А для этих женщин жизненно важно быть в большинстве, чувствовать, что они на правильной стороне. Я смотрела на Перде, и мне казалось, что я вижу сотню женщин с похожей судьбой, которые не знают и не хотят знать. Потому что так проще. И я не виню их. Если разобраться, мы, наверное, одинаковые.

Мы с Урсулой и санитаркой дождались лифта. Спустились на первый этаж. Она провела меня по коридору, у открытой двери сидела совсем юная медсестра лет двадцати. Светлая кожа под ровным слоем тонального крема, алые губы и ровные линии подводки на веках. Я уставилась на черные ровные стрелки и вспомнила, что тоже умею такие рисовать. В конце концов, какое-то время я работала визажистом. Очень давно, сейчас мне это казалось сном или выдумкой.

– Удостоверение покажите, пожалуйста, – попросила она.

Я протянула ей пластиковую карточку, доказывающую, что я Саида.

Она аккуратно что-то вписала в толстую книжку, затем постучала по клавишам старенького компьютера, распечатала лист, поставила на него печать.

– Там дальше акушеру отдадите. У вас завтра день рождения? С наступающим! – она улыбнулась.

Я молча кивнула. Она увидела дату на моем удостоверении и поздравила. Я долго смотрела в ее лицо. Наверное, она не настоящая акушерка, просто студентка, подрабатывает, помогает с бумажками. Поэтому для нее имеет значение мой день рождения. Она не часть системы, она из внешнего мира, где есть дни рождения, выходные и другие события. В роддоме ничего этого нет, потому что это все для людей, а тут мы не люди.

Санитарка передала мои вещи другой санитарке и удалилась. Я вошла в маленькую комнату, набитую женщинами и детьми. Дети, как обычно, орали.

Среди присутствующих я узнала несколько лиц из своего отделения и, кивая им, улыбнулась. Они мне не ответили, отвели глаза. Наверное, я невольно напоминала им о том, что было. А это всем хотелось поскорее забыть. Повернуться к внешнему миру и нырнуть в него, утонуть в каждодневных заботах и рутине, где нет места кварцеванию, анализам и крови. Хотя кровь никуда не денется. Разве что месячных не будет какое-то время. У одной моей подруги месячных после родов не было почти два года. Счастливая. Но потом кровь вернется, потому что где женщина – там кровь. Мы можем зачать, выносить и подарить новую жизнь, но для этого нужно, чтобы из нас каждый месяц текла кровь. В этот раз из меня кровь потекла не вовремя – произошел сбой в системе. Но я все равно справилась, мы справились: я и моя дочь, из которой в назначенный день тоже пойдет кровь.

Вдруг меня слегка толкнула девушка: обдало приторным запахом духов. Я отошла и громко чихнула.

– Ой, извините, тут так тесно.

Я подняла на нее глаза – волосы уложены, лицо накрашено. Что она тут потеряла? Среди присутствующих я нашла еще несколько таких же. Они аккуратно поправляли уложенные чистые волосы и смотрели на себя в зеркало.

Девушки из платного отделения. Розы рядом с полем сорняков. Они ни на минуту не выпадали из внешнего мира, они оставались людьми на протяжении всей этой истории.

Почему я вообще решила это написать? Пока я была в роддоме, я многое увидела, в основном против своей воли. Я не хотела об этом знать, думать, видеть или слышать. Но люди, проживающие это каждый день, не смогут об этом рассказать. Самый громкий их крик утонет в шепоте счастливых. Мы не хотим говорить о несчастье, потому что это болезненно, противно и стыдно.

Мне и самой стыдно писать о таком, но я должна была это сделать, потому что несчастным голос нужен больше, чем счастливым. Я буду говорить от лица женщины, у которой замер плод, у которой он родился раньше срока, которую бросил муж, которую муж бьет, от лица женщины, на которую накричала акушерка, от лица той, что умерла в родах.

Медсестра спросила мою фамилию и после недолгой возни выдала пуховик и кроссовки. Сейчас я выйду во внешний мир. Пойду по холодному асфальту, меня обнимут мороз и смог.

– Мухтарова? Где одежда для ребенка?

Я зависла на мгновение, не понимая, где она. Телефон завибрировал:

– Алло, ты где?

– Я тут… стою в комнате. Ты одежду для Урсулы привез?

– Да, я стою в фойе, куда девать пакет?

– Попросите пакет отдать сюда, – крикнула медсестра.

Она встала и подошла к открытой двери в дальнем конце комнаты. Вдруг из этой двери вынырнула голова Руса. Я не смогла сдержать улыбку. Всего за неделю я отвыкла от его лица, оно показалось мне самым любимым, желанным и в то же время чужим.

Медсестра вытащила кокон и потрясла пакет.

– И все? А одеялка или пледа у вас нет? – спросила она, вытащив из кокона теплый бодик, шапку и шарф.

– Нет, а нужно было? – Мне стало страшно, а вдруг без одеялка нас не выпишут.

– Нет, но некрасиво же, когда просто кокон… ну нет так нет. – Она взяла кокон и подошла к пеленальному столику. – Ребеночка давайте, а сами пока можете подготовиться к фотосессии.

Ко мне подошла еще одна медсестра с толстой книжкой и ручкой.

– Фамилия?

Тон у нее был совсем другой, какой-то непринужденный и «внешний». Так на кассе спрашивают, нет ли у вас сорока тенге, чтобы дать ровную сдачу.

– Мухтарова, – громко ответила я.

Я все еще не верю, что сейчас нас просто возьмут и выпишут. Мне кажется, что стоит им натянуть наш желтый кокон с опушкой из песца, который я заказывала для Чичи из Новосибирска, как выяснится какая-то деталь, которая вернет нас на четвертый этаж.

– Ребенка уже одевают? Фотосессию заказывали?

Я не сразу понимаю, что обращаются ко мне.

– Саида?

– Ау? – голос не мой, какой-то деревянный.

– Фотосессию заказывали?

– Нет, а что, нужно было? – я в панике перебираю контакты знакомых фотографов, которые смогут экстренно подъехать и пофоткать нас, если без фотографий нас не выпишут.

– Нет, но вы можете воспользоваться услугами нашего фотографа, вот на этот номер скинете десять тысяч.

– Хорошо, – говорю я и сразу же скидываю деньги.

Ну да, оплата. Перед тем как мы выйдем, нужно заплатить. Хотя я и была в бесплатном отделении, я не верила, что хлорированные стены просто отпустят меня. За переход положено платить, Харону платили. Древние тюрки опускали в могилу одежду, серебро, иногда даже коня хоронили с хозяином. Перед юртой на закате в течение сорока дней зажигали свечу, там же ставили пиалу с кумысом и расстилали кошму, потому что дух покойного перейдет на ту сторону только через сорок дней, а пока будет возвращаться в свой прежний дом.

Прощаясь с нашими близкими, мы сначала омываем тело усопшего. Воду льют с головы до ног, и родственники обтирают тело белыми тряпицами, которые позже закопают в землю.

Новорожденного тоже моют, вернее поливают водой. На сорок дней приглашаются сестры, бабушки и тети, каждая из них поливает младенца водой из серебряной ложки и желает ему здоровья, счастья, благополучия – и так сорок раз. Урсуле тоже пожелают сорок хороших вещей, а я примерно в это время перестану исторгать кровь. Наверное, она и есть мое омовение. Она течет, унося боль и ту часть меня, что навсегда останется в этом роддоме.

По древней казахской традиции преданное земле тело не навещают, у нас не принято выщипывать сорняки вокруг могилы. Могилу никак не обозначают, это просто холмик, который скоро сравняется со степью. В этом нет никакого сакрального смысла: кочевой образ жизни не предусматривал возведение памятника. Даже если место как-то обозначить, вы едва ли вернетесь.

Душа Урсулы укрепится в ее теле на сороковой день. Так говорили древние тюрки.

Кровь, тело, земля, цветы, трава – так говорил Цой. Так устроен наш мир.

В этом роддоме какая-то часть меня умерла. Возможно, когда-то мне придется вернуться сюда за новой жизнью, чтобы снова пролить кровь.

Роддом теперь казался мне мистическим храмом, а врачи – членами тайного ордена. Фанатично преданные своей работе, они пускались в пляску с жизнью и смертью. Одно неверное движение – и все потеряно. Врачам за это платят гроши, но они, как ошалелые фанатики, не бросают свое дело. Наверное, как всем сектантам, им кажется, что эти жертвы ради высшей цели. Что это их призвание. Не знаю, но врачи – это лучшие фанатики, которых я встречала. Третьего прихода Христа я, может, и не увижу, но моя дочь живая и здоровая – значит, не такой уж плохой у них культ.

– Мухтарова, вы готовы?

Я хотела спросить, к чему. Было страшно, вдруг все готовы, а я нет. Мне вручили Урсулу, завернутую в лимонный кокон с песцовой опушкой, и указали на дверь.

Орущих новорожденных заворачивали в расшитые кружевные одеяльца, роженицы с недовольными лицами заворачивались в пуховики и пальто, пряча торчащие пустые животы. Мамы из платного отделения встряхивали тугие кудри, раздраженно комментировали, как медсестры завернули детей.

А я была счастлива просто оттого, что мне есть кого выносить на руках.

В комнате ярко светили лампы дневного света. Всюду были зеркала, и новоиспеченные матери в них смотрелись прихорашиваясь. Я увидела себя первый раз за семь дней.

Лицо осунулось, под глазами лиловые синяки, сальная дулька на макушке, кожа какая-то серая. Это я?

– Не задерживайте очередь, получили ребенка – идите, – сказали мне.

И я пошла, как если бы в супермаркете открыли новую кассу и нужно было спешить: скорее-скорее вперед.

В светлой комнате ко мне подошел Рус, обросший, с густой бородой и лохматым букетом роз, тяжелее, чем Урсула, раза в четыре. Он клюнул меня в губы и взял Урсулу, Чича закричала: «Мама!»

Я подхватила ее на руки, шов резко заболел, но я со слезами целовала ее снова и снова. Когда она так выросла? Стала такой высокой?

– Вставайте-вставайте! – крикнула нам девушка с фотоаппаратом.

Мы торопливо встали перед натянутым на стену фотофоном с пиксельными цветами, младенцами и аистами.

Было душно, из прикрытой двери веяло морозом и смогом.

Голова под шапкой чесалась, по спине покатился пот. Но я стояла смирно с Урсулой на руках. Мне все казалось, что каждый этап выписки – это часть сакрального ритуала: сделай я сейчас малейшую ошибку – и все пойдет не так. Малышку заберут в реанимацию, меня разденут и вернут в палату. Я больше никогда не увижу Руса, я больше никогда отсюда не выйду. И фотосессия – это важно, я должна улыбаться и быть счастливой. Потому что во внешнем мире мы не говорим о родах.

– Вы ведь уже оплатили? Папа, возьмите ребенка, встаньте ближе! Улыбайтесь!

Я делаю все, как мне говорят, потому что если совершу ошибку, то все испорчу, а нельзя. Нужно следовать указаниям. Улыбаемся, обнимаемся.

А может, фотосессия и не является частью сакрального ритуала, может, это не так важно? Но в роддоме все очень странно и никогда не знаешь, откуда ждать беды. Роддом предназначен для того, чтобы в нем появлялась новая жизнь, но она рука об руку идет со смертью. Роддом – странное место, где границы миров истончаются.

Нигде я не чувствовала смерть так близко. Здесь я буквально выскользнула из ее холодных пальцев. Наверное, мне помогла кровь. Коричневая мазня, гранатовые сгустки, бордовые капли, алые струйки. Жизнь там, где кровь – яркая, жидкая, горячая, несущаяся по венам от сердца к кончикам пальцев и обратно. Кровь, в которой рождается новая жизнь: пульсирующая пуповина, послед, разрывы, эпизиотомия, рассеченные спайки, швы. При кесаревом сечении хирург режет семь слоев ткани: кожу, подкожный жир, фасции, мышечные волокна (их раздвигают, разрезают, а порой и разрывают), брюшину, матку, плодный пузырь. И везде есть кровь, она течет – и это хорошо, если не слишком много. Семь слоев ткани, за которыми спрятан ребенок, семь дней, за которые Господь создал жизнь, семь суток в роддоме, за которые я стала другой.

Был ли мне необходим этот опыт? Стала ли я лучше? Не думаю, но и хуже – точно нет.

Благодарности

В первую очередь я хотела бы сказать огромное спасибо Екатерине Сергеевне Федюниной, врачу от Бога, владелице золотых рук, стальных нервов и необъятного сердца. Спасибо, Катя! За мою старшую дочь, за каждое твое слово, за любовь, заботу и веру! Без тебя этой книги бы не случилось.

Спасибо Уне, лучшему в мире литагенту, ты верила, верила и верила.

Спасибо моей маме, ты лучшая.

Спасибо, мама Наташа, без вас я бы ничего не смогла.

Спасибо тебе, Света. Ты могла часами слушать мои переживания о книге, нытье и странную чушь, что я вечно несу. Ты солдат невидимого фронта, я благодарна тебе, я очень тебя люблю.

Спасибо всем роженицам, которые рассказали свои истории, каждой, кто поделился сокровенным и смог вернуться в тот день, минуты ужаса, страха и боли.

Спасибо Алине, вы были рядом в самом начале.

Спасибо Софи, ты появилась в моей жизни, когда была нужна как воздух.

Спасибо бюро «Литагенты существуют» и самому уютному на свете чату «Соавторы». Вы могучие и прекрасные, спасибо за виртуальные обнимашки и за ваши сердца.

Сноски

1

Отслойка, говорит. – Здесь и далее перевод с казахского, если не указано иное.

2

Дайте обменку.

3

Деятельность Meta Platforms Inc. (в том числе по реализации соцсетей Facebook и Instagram) запрещена в Российской Федерации как экстремистская. – Прим. ред.

4

Что случилось?

5

Обменки нет.

6

Нет, катетер для операции, давай быстрее!

7

Эй, сними это!

8

Ресторан, где проводятся тои – большие семейные мероприятия на 50–350 человек.

9

Саида, дорогая!

10

Осторожно.

11

Да брось ты, сейчас-сейчас.

12

Предполагаемая дата родов.

13

Бешбармак, национальное казахское блюдо.

14

Нет, дорогая.

15

Куда положите?

16

А где ее ребенок?

17

Упаси господь!

18

Где твой ребенок?

19

Бабушка.

20

Дедушки.

21

Ну давай уже.

22

Не взял, у меня нет молока…

23

Где ваш ребенок?

24

Это ведь дар Божий!

25

ППА: прерванный половой акт.

26

Брось, не нужно.

27

Ой, спасибо тебе огромное…

28

Можно-можно, садись.

29

Ешь с хлебом, а то не наешься.

30

Тебе нужен бульон, хлеб ешь!

31

Где твой муж? Скажи ему, пусть привезет мясо, бульон и хлеб!

32

Спасибо вам, я ему скажу.

33

Ты что, только по-русски говоришь?

34

Нет, по-казахски тоже говорю.

35

Ой-ой… очень сильный акцент! Говори на русском.

36

Невестка.

37

Даже не знает, где ее собственный ребенок.

38

Никак не отстанет…

39

Нет, не нужно.

40

Таков путь к звездам (лат.).

41

Сейчас поставят, какая палата?

42

У меня нет молока…

43

Свекровь, это свекровь?

44

Повезло тебе, моя свекровь меня только ругает.

45

Богатыря.

46

Невестка.

47

Наверное, ка-а-аждое утро вот так ей кланяешься?

48

А-а-а… русская, что ли? Тогда ясно.

49

Русская свекровь.

50

Они.

51

Это.

52

Нельзя такой! У ребенка будет аллергия.

53

Завтра.

54

Нет, ничего нет.

55

Нет.

56

Правда?

57

Спасибо тебе! У тебя очень хорошее молоко!

58

Свекр.

59

Есть же свекровь, ее муж – свекр.

60

Соседи.

61

Какие невестки.

62

Как бы сказать… есть же взятки.

63

Вот как…

64

А по-казахски не говоришь?

65

Понятно…

66

Душа моя!

67

Пиши.

68

Деятельность Meta Platforms Inc. (в том числе по реализации соцсетей Facebook и Instagram) запрещена в Российской Федерации как экстремистская. – Прим. ред.

69

Нет, это ведь тебе…

70

Свекровь.

71

Нет, потому и плачет…

72

Чертовской.

73

Маминова или Муминова? Забыла…

74

Что с ней случилось?

75

Не знаю.

76

Позор.

77

Говорила я тебе.

78

Молодец!

79

Давай быстрее.

80

Деятельность Meta Platforms Inc. (в том числе по реализации соцсетей Facebook и Instagram) запрещена в Российской Федерации как экстремистская. – Прим. ред.

81

Поклонов.

82

Что с ней случилось?

83

Давай быстрее!

84

Сейчас-сейчас, положу куртку.

85

Спасибо тебе, с чаем покушаем.

86

Потом.

87

– Что за люди, что за ужас?

88

– Не понимаю, у них, что, запасная невестка есть?

– У людей ни стыда, ни совести, ни мозгов, прости господи. Какое страшное горе.

– Не говори.

89

Что будет теперь?

90

Что такое, дорогая?

91

Ой, спасибо тебе.

92

Есть же та, умерла сегодня.

93

Было кесарево.

94

Угу, у тебя, я слышала, свекровь русская, балует тебя, не ругает, еду готовит.

95

Какой еще душ?! Нельзя!

96

Лепешки.

97

– Вот так, из-за свекрови умерла.

– Какой ужас…

98

Что с тобой случилось?

99

Да, и у меня болит.

100

Не дотянемся.

101

Саидочка, душа моя.

102

Сейчас-сейчас.

103

Будет стыд, будут слова.

104

Не надо слов.

105

Слов не будет.

Content

Алтынай Султан
Отслойка

Глава 1 Суббота

Глава 2 Воскресенье

Глава 3 Понедельник

Глава 4 Вторник

Глава 5 Среда

Глава 6 Четверг

Глава 7 Пятница

Благодарности

Сноски