Алла Горбунова

Лето

© Горбунова А.Г.

© ООО «Издательство АСТ»

1. Амёбы в воздухе

Мы провели майские праздники в Ольгино. С утра до вечера на участке было солнечно, как будто теней и вовсе не существует в мире. Сразу за участком, за баней, видна огромная, раскрашенная в цвета российского флага труба ТЭЦ. Садоводство в черте города. Травка, беседка, качель под соснами, распустившиеся трубчатые нарциссы, маленькая кочка с фиолетовыми цветами, на которую всё время писал Егор, только научившийся писать стоя. Туя у бани. Кустики облепихи, слива. Всё только пробуждается, набухают почки, листьев ещё нет. По утрам слегка пахнет навозом с каких-то окрестных полей. Солнце тоже пахнет – сухой травой, испарением влаги, пыльным песком, в котором копается Егор. Всюду на дорогах песчаные кучи. Единственный водоём – маленький пожарный прудик, дети в нём всё время понарошку ловили рыбу на длинные палки, найденные в кучах бурелома на его заросшем берегу. Ощущение обжитого, обитаемого пространства: шезлонг на участке, мяч на траве, кострище и мангал на полянке, машина Гошиной мамы рядом с воротами, посуда и все принадлежности на кухне – там, где надо, рассортированы по полочкам, у всего своё место.

В первый же день в Ольгино я села на качель и принялась созерцать воздух. Созерцание воздуха обыкновенно сочетается с созерцанием деструкции стекловидного тела – маленьких движущихся кружочков, похожих на амёб. Когда смотришь на воздух – видны переливы, потоки, непонятное переливчатое движение, складывающееся в узоры, фигуры, воронки. Можно часами смотреть на это движение, на фоне которого проплывают скопления кружочков-микробов деструкции стекловидного тела. Я вообще очень люблю разного рода дефекты восприятия, они – мировые щели, в которые можно подглядывать.

В Ольгино вокруг были сплошные дети: мой сын Егор (три года), Агата (тётка Егора, ей будет десять), соседский мальчик Ярик, его младшая сестра Кристина и соседская девочка Лиза. Лиза влюбилась в Егора, хотя ей пять, а ему три, и рассказала Агате, а Агата – всем нам. Потом Лиза упала с велосипеда и сильно поранилась, её возили в травму. В руках у неё всегда плюшевый котёнок, сама она говорит тихо и как будто всё время жалобно мяукает. Когда я спрашиваю Егора, кто ему нравится, он шёпотом говорит: «Агата». Ярик обычно сидит на заборе, он умеет делать крутые трюки в скейт-парке, он уже считает себя подростком и научил Егора кричать: «Танцуй курица-ананас!» Ярик дружит с Агатой, но не разрешает ей приходить к нему, когда приходит его друг и они вместе сидят на заборе, – у них мужская компания. По вечерам, когда наступает время ужина, Ярик приходит к нам, чтобы поесть, и, наевшись до отвала, говорит: «Всё, больше не могу, я же перед вами ещё дома поужинал». Только и слышны со всех сторон детские голоса, и среди них главный голос – моего сына. Голоса радости, писк, визг, хохот, беготня, игры. Кошмары затихают, заползают в углы комнаты, прячутся в углах, пока дети играют.

Неподалёку в лесу Петровский пруд, возникший на том месте, где когда-то из земли извлекли Гром-камень для пьедестала Медного всадника, но туда мы не решились идти с Егором: тропы в лесу совсем разбитые, коляска не пройдёт, а без коляски всё-таки Егору было бы сложно пройти такое расстояние. На залив тоже не поехали, потому что там могут быть патрули – отлавливать нарушающих коронавирусную самоизоляцию. Зато дважды ездили на машине гулять в старую часть Ольгино – смотреть на дореволюционные дачи. Первый раз, когда мы вышли из машины, Егор нашёл яму, залез в неё и не хотел выходить, а когда его силой вытащили, залез в другую яму, и на этом прогулка и кончилась. А во второй раз, когда мы вышли из машины, Егор стремительно побежал по проезжей части, громко распевая песню Мамонова: «За мной, постовой, ежедневный герой… оторви кокарду, сломай жезл!» Я за ним, Гоша за нами, Гошина мама за ним, и так мы бегали по проспекту трусцой вначале в одну сторону, потом в другую. В предпоследний день праздников мы поехали на другую, строящуюся дачу в коттеджном посёлке в 12 км от города по Мурманскому шоссе. Там было ещё больше солнца, оно прямо пекло, и мы пошли в лес, в сторону Коркинского озера, где когда-то была наша с Гошей свадьба. Хотя и близко от города, но лес удивительно хороший и чистый. Тропу от коттеджного посёлка по лесу к озеру проложили недавно, и чувствовалось, что свеженасыпанная земля проминается под ногами, а корни берёз у дорожки были заботливо покрыты брезентом. До озера мы не дошли, потому что Егор был без коляски, свернули с середины пути, обратно Егор еле шёл, и Гоша периодически нёс его на плечах. Лес был зелёный и прозрачный одновременно. Заливаясь до хрипоты, пели птицы.

Многие поэты говорили или писали, что после смерти хотели бы стать частью языка, превратиться в речь. Я бы точно не хотела. Я знаю, частью чего я хотела бы стать. Только вот это всё – частью чего я хотела бы стать – очень трудно описать одним словом. Представьте себе весну, первые ростки, просыпающийся лес, влажность, сырость, траву, все эти запахи, болотце, мшистые камни, мокрую почву и на ней мокрую зелень, дерево, камень, смолу, тающий лёд, фактуру земли, дерева, камня, льда, смесь льда, смолы, пахучей жижи. Уровень леса, который близок к земле и воде. Стало быть, я хотела бы стать частью Весны. Частью сырого запаха природы. Частью фактуры того, что в просыпающемся лесу находится почти у самой почвы и чуть выше. Это то, что является для меня самым реальным на свете. Что-то живое, умирающее и воскресающее, вечно возвращающееся и неповторимое. Я хотела бы стать частью безусловно, абсолютно Реального.

2. Другое «быть»

Пока мы были в Ольгино, на моей любимой даче на 67 км Приозерского направления мой дядя Алексей вырубил мою любимую яблоню и сирень, чтобы сделать площадку для строительного мусора, который ему отдал сосед. Мусор остался от сноса соседской половины дома, и Алексей уговорил соседа, чтобы тот отдал этот мусор ему. Алексей сказал маме, что этот мусор у нас на участке навсегда, на годы, и что нам это нужно, что мы не сможем жить без этого мусора. Он вырубил яблоню «белый налив», вырубил сирень, которую так любил дедушка, только чтобы у него был этот мусор. Мы могли бы нанять машину и вывезти мусор, мы могли бы купить для него машину хороших дров, но увы…

Дачный дом как будто превратился в объект сна. Жизнь как во сне – в наполовину снесённом доме. Половину дома снесли и превратили в кучу мусора: битых кирпичей, досок с ржавыми гвоздями. Раньше дом стоял целый, а теперь его половина в виде кучи мусора лежит рядом с оставшейся половиной. Полу-дом, полу – куча мусора. И это мой дом детства, центр моей психической карты. Дом, где в окна светит солнце, а под окнами – цветы, шмели, радость. И рядом бабушка с дедушкой. Наше всегда. Моему дяде Алексею нужны остатки снесённой части дома, россыпь обломков, битый кирпич, отсыревшие доски. Он говорит, без этого мы не сможем жить. Он ходит на помойку и приносит новый мусор, кидает в эту кучу. В этой куче происходит что-то странное, метафизическое. Она что-то порождает. Из неё что-то можно построить. Какой-то хаотичный странный объект. Дядя не говорит, что он будет с ней делать, что он будет из неё строить, просто говорит, что это нужно. Эта куча – таинственный разбросанный конструктор. Дядя что-то построит, может быть что-то страшное, но не говорит, что именно. Может, он будет использовать остатки вечного дома моего детства для каких-то других объектов. Это будет превращать эти объекты во что-то другое, будет придавать им качества той стороны. Разрушенная половина дома детства – это клипа, мёртвая оболочка, шелуха от дома детства, его обратное отражение, перевёртыш, мёртвая память. Её надо сохранять рядом с оставшейся половиной. Это имеет ритуальный смысл. Она открывает врата в анти-мир, углубляется в него. Когда живая и мёртвая половины находятся рядом – образуется такое особое место. Врата. Портал. Прорыв туда. Или оттуда. Путь одновременно в вечность и анти-вечность. Путь на тёмную дачу. Эти доски и битые кирпичи – это воронка, дыра. Из них можно построить тёмного двойника дачи, тёмное отражение. Оттуда, из этой дыры, будет проникать какое-то жутковатое запредельное. Дядя это чувствует, ходит на помойку с тележкой, добавляет детали чужих разрушенных миров, чужой памяти, совершенствует свой замысел.

Это не просто участок. Это Эдем. Эдем смертен. В нём осыпаются листья, вянут цветы, умирают звери и люди. На даче поэзия лежит вокруг – её нужно только подбирать. Валяется себе – в диком виде и отборная. Рядом с ржавыми гвоздями и битыми кирпичами теперь её место.

Перед самым сном, когда я лежала в десяти одеялах и вдыхала запах сельского дома, старых отсыревших матрасов, подушек и топящейся печки, я захотела иного бытия, иного присутствия. Иногда я уже думала об этом: каково это – другое «быть», когда само «быть» будет значить другое? Я знаю какую-то пульсирующую точку «быть», которая кажется неизменной. Как именно и кем именно быть – может изменяться, но эта пульсирующая точка «быть», если и она может меняться? Если «быть» – это однажды будет по-другому? В самом своём существе – «быть» по-другому? Наверное, это значит уже не быть человеком. Для этого нужны новое небо и новая земля. Может быть, это «быть» Абсолюта или душ умерших, живущих в слиянии с Абсолютом. Мы можем себе представить разные способы бытия, очень друг на друга непохожие, но это не способ бытия, это само бытие, и оно другое. Его не представить. Для него нужно другое тело и другая психика. Я тку себе это тело из тонкой материи, тку себе душу, как нательную рубаху, – ту душу, которая сможет быть по-другому, в ином присутствии.

Как однажды мы узнали, что дважды два четыре – это только частный случай, или что физика Ньютона – только частный случай, так же и наше «быть» может оказаться частным случаем, а есть другое, расширенное «быть». Мы не можем себе это представить. Это тупик для мышления, удар палкой по голове. Мы и наше «быть» так до сих пор и не смогли толком понять. Лучше всех удалось Хайдеггеру, он описывал наше «быть» со всеми этими структурами Dasein, экстазисами времени, заботой, ужасом и всем таким. Он успел описать темпоральность Dasein, но это для него был подготовительный этап, чтобы перейти к собственному времени бытия. Вот этого он не смог сделать. А я тут с каким-то другим «быть», к которому и подойти пока нет никакой возможности. Другое «быть» – это из тех идей, которые приходят в голову, когда лежишь на поле и смотришь на звёзды. Вначале ты думаешь, есть ли инопланетяне, негуманоидные формы жизни, населён ли космос, а от этого недалеко уже и до вопроса: а есть ли другое «быть», в принципе не такое, как у нас? Вдруг наше «быть» – это только частный случай? Вдруг «быть» – это может быть по-другому на ядерном уровне?

Я всегда обращаюсь со всем, что для меня важно, на ядерном уровне. У вещей есть ядра, мантия, кора – вещи повторяют строение Земли. В поэзии тоже есть ядра, мантия, кора. Есть «ядерные» поэтические переживания, своего рода поэтические ядра, которые можно выявить у разных поэтов. Как то, например, переживание прихода осени или переживание неостановимого хода времени. Поэтические ядра объединяют (и разъединяют) поэтов гораздо больше, чем приёмы. Их совпадение-несовпадение также определяет отношение читателя к поэзии («я понимаю, зачем это» / «я не понимаю, зачем это»). Распределение ядер похоже на карту звёздного неба. Бывают поэты, у которых множество мелких ядер, и те, у кого несколько довлеющих. Вероятно, есть моноядерные поэты, как и стихи, целиком основанные на приёмах и лишённые поэтических ядер вовсе.

Кстати, если «быть» будет по-другому, «иметь смысл» тоже будет по-другому. Вещи не просто изменят свой смысл, а сам смысл как возможность радикально изменится. Есть два полюса времени для начала речи: время, когда ещё ничего не сказано, и время, когда уже всё сказано. Первое из этих времён люди любят, а по поводу второго сокрушаются. Наше время в глазах многих – это именно то время, когда уже всё сказано. Но какая, в сущности, прекрасная эпоха, когда уже всё сказано! Тут-то наконец и можно перейти к главному – необходимости искать новые основания для того, чтобы говорить. Теперь «иметь смысл» должно значить уже нечто другое, чем прежде. Больше нет задачи «сказать всё» или найти ещё что-то до сих пор не сказанное и сказать его. Задача – найти новые основания для смысла, а не добавить ещё один новый смысл.

Я – случайная ошибка. Меня могло бы не быть. То, что я люблю, состоит из какой-то антиматерии, небытия. Из другой материи. И даже встречи материи мира с этой антиматерией почти не происходит, они плохо видят друг друга. Происходит нечто, абсолютно меня переворачивающее, а мир остаётся прежним – не меняется расклад общественных амбиций, репутаций, символических и прочих капиталов, господствующих дискурсивных практик и пр. Это как Бог, который мог бы быть, а мог бы и не быть – на дела в мире это как-то особо не влияет. И тем, кто это небытие несёт, свойственно не столько влиять на поле и переделывать это поле под себя, оставлять следы, его перегруппировывать, реформировать, а, скорее, им свойственно от логики этого поля убегать, ускользать, не быть пойманным никакими проявлениями системы, миром, языком, чем угодно. Мне часто кажется, что самое важное происходит именно на полях книги жизни, что там происходит что-то живое, странное и невидимое, от всего ускользающее и незаконное. Может быть, потом оно попадёт в невод времени, любви и признания и будет записано большими буквами на заглавной странице книги жизни, может – исчезнет навсегда, и всё останется прежним.

3. Гость с болота

Чем дальше, тем больше я воспринимаю себя как тело. Я – тело. Тело движется само по себе. «Двинулось тело // Кругами по комнате // Без всяких усилий // Само по себе // Само по себе // САМО ПО СЕБЕ!!!» Реальность «глуха», как стена. Это лес и смерть. Быть телом – быть гостем с болота, из леса, вестником реальности, смерти. Тело – не человек и живёт в не-человеческой реальности. Человек живёт в грёзе, превращающей не-человеческое в человеческое. Он создаёт себе внутренний образ тела и думает, что таким образом он тело себе присвоил, но человек обладает телом лишь в воображении. Тело живёт само по себе, от рождения до смерти. Человек приписывает себе действия тела, приписывает себе его мысли, приписывает себе его сны. Мысли и сны тоже принадлежат телу, а не человеку. Человек – это тело вместе со странным иллюзорным образованием, которое считает жизнь тела своей собственностью. Между этим странным образованием и телом на самом деле нет контакта, человек только воображает себе тело. На самом деле человек живёт во сне, который снится телу, в сокровенной внутренней реальности, царстве смыслов без денотатов. Там он свободен и в какой-то степени счастлив, но ему не хватает той полноты реальности, которая есть только у тела. Там, в царстве смыслов, человек чувствует себя бессмертным, а тело живёт один раз. Для человека тело живёт во Внешнем, в лесу, на болоте, там, где мёртвые. Человек боится тел и Внешнего. И этот страх обоснован, потому что, если человек проснётся, – он обнаружит себя телом посреди Внешнего и больше не будет человеком.

В жизни меня ведут первобытные инстинкты. И даже в творчестве. Я выслеживаю добычу по запаху. Для меня соприкосновение со смысловым полем, окружающим какие-то вещи, охота на смысл и его явление в поэзии – больше всего похожи на распознавание запаха. Действительно, не только слово или образ может быть носителем смысла, но и запах – более первобытным способом. Стихотворение обычно рождается так: вдруг появляется (чаще сама, а иногда я её ловлю, как охотник) мишень, точечная и точная нота, сжатое в точку целое, чистая творческая возможность, некая свёрнутая интенсивность, обращённый ко мне зов. И встреча с этой мишенью больше всего похожа на улавливание запаха. Идёшь себе по улице и вдруг чувствуешь: «Похоже, запахло стихами».

Важный момент: когда я мыслю как поэт, это не субъективно, не психологично. У этого есть некая общезначимость, универсальность. Общезначимость и универсальность поэзии иная, чем универсальность идеальных объектов математики, но благодаря этой универсальности смысла поэзия гораздо ближе к математике, чем, например, к журналистике. Многие говорят: это всего лишь твои мысли, – как бы имея в виду, что все мысли, которые могут прийти в голову человеку, – это субъективное и психологическое. Это не так. У меня есть разные мысли, и некоторые из них универсальны и общезначимы. Многие вообще не могут этого понять, они всё психологизируют, сейчас так принято; между тем мышление философа, поэта и математика восходит, пусть и по-разному, к универсальности смысла. Я знаю это в непосредственном опыте, в том, как я проживаю творческий акт.

Поэзия постоянно проницает границу между грёзой сознания или феноменального я, в которой все мы живём, и нечеловеческой реальностью. Феноменального я нет в физической реальности, там только объекты и процессы, это «глухая» реальность, «глухая», как глухая стена. Поэт, с одной стороны, живёт в мире феноменального я, в царстве языка и сознания, в ослепительной грёзе, но при этом он может слышать голос реальности – голос природы, голос с той стороны. Он – одновременно феноменальное я, прокладывающее ходы в «глухой» реальности и их по-человечески обживающее, – и гость с болота, из леса, вестник реальности, пришелец из детства и смерти. Он видит ваши сны. Он слышит голоса Зрения, Рассудка, Слуха, Внимания, Памяти, Страха, Осязания, Воли, Соображения, Догадки, Радости, Разума, Сознания, Ужаса, Воспоминания… Поэтическая речь раздувает тот неведомый костёр, где исчезает на миг граница между мёртвыми и живыми, ставшими собеседниками, между травой и человеком, а поэзия становится просто речью, единственно возможной, помнящей о своей невозможности. Это продолжение диалога, ответ на первое слово, родившееся когда-то в камне, на дне болота в мировой ночи.

Поэт – не только гость с болота. Он же – гость из Страны чудес. В каждом человеке живут двое: первый и второй. Первый рождается и живёт в Стране чудес. Но постепенно в нём рождается второй – новое образование, живущее в обществе и языке, с которым человек себя отождествляет. Он забывает Страну чудес. Он начинает жить во сне, который снится первому, но при этом забытая Страна чудес кажется ему сном, который он не может вспомнить. Второй никогда не жил в Стране чудес, он пытается вспомнить то, чего с ним никогда не было. Это он – сон Страны чудес, а не она – его сон, как он ошибочно думает. Первый, живущий в Стране чудес, никогда не научится говорить на языке второго. И я убеждена, что поэзия на самом глубинном её уровне – это дело первого.

4. В поисках шамана. Чжэнь

С детства я часто вижу осознанные сны. Постепенно я научилась в какой-то степени управлять этим процессом. В осознанных снах я часто ставлю себе те или иные задачи, постигаю мир сновидений. Однажды я поставила себе задачу найти во сне шамана и задать ему один вопрос. После этого у меня началась эпопея осознанных снов, в которых я занималась поисками шамана.

…

В какой-то момент состояние сознания и тела на границе яви и сна было таким, что отделиться стало возможно, я вспомнила об этой возможности и отделилась от тела, встала, прошла по комнате (я была внутри домика на даче, где я и спала), чувствовала босыми ногами пол, вообще чувствовала пространство очень мягко и приятно. Мне хотелось есть, и я поставила перед собой задачу съесть что-то вкусное здесь – я решила, что вот выйду из дома, а там в кустах будет расти виноград, и я поем винограду. Это был такой эксперимент. Я открыла дверь (хотя в реальности она была заперта на ключ, тут никакого ключа не было) и вышла в сад. В саду погода соответствовала сумрачному раннему утру, ещё было темновато, даже почти как сумеречной белой ночью, и на меня сразу пахнуло свежим воздухом, запахом сада. В реальности было уже гораздо более позднее утро, было светло и солнечно, но я об этом не знала, я не представляла, сколько времени. Я прошла в кусты, где сирень, посмотрела – не было там никакого винограда. Тогда я вернулась назад, вошла в дом и решила поставить другую задачу – посмотреть в зеркало. Я посмотрела в зеркало, там была я, всё было хорошо, я смотрела на отражение внимательно, и оно как будто начало улыбаться мне, притом оно начало улыбаться мне первым, и я тоже начала улыбаться, но чуть позже и даже как будто немного вынужденно, как будто это я была отражением. Я снова вышла из дома. Я хотела полететь туда, где Гоша, и не знала, как это сделать. Но сознание всё же несколько отличалось от совсем бодрствующего, и мне казалось, что мне надо лететь к Гоше на квартиру в Москву, – о том, что он уже едет в поезде, который подъезжает к Питеру, я не думала. Я подпрыгнула, зависла невысоко в воздухе и приказала себе лететь к нему. Но дальше было что-то не то. Во-первых, я закрыла глаза, а этого не надо было делать; во-вторых, по-моему, я просто висела на одном месте, я чувствовала, как меня обдувает ветерок, и слышала гул электрички вдали, причём гул не прекращался, хотя в реальности гул слышимой на участке электрички быстро прекращается и не может быть слышен так сильно. Ещё я услышала голоса и шаги, мимо участка по дорожке шли какие-то парни. Пока я висела в воздухе с закрытыми глазами, они как будто меня не видели, а когда я открыла глаза и посмотрела на них – они стали про меня что-то говорить, типа что «она тут занимается медитацией» или что-то такое. Я, конечно, нелепо выглядела – висела в воздухе на участке, кажется, в ночной рубашке (вроде бы это она была в зеркале, хотя я точно не помню, в реальности же я спала в пижаме). Я снова попыталась настроиться на полёт к Гоше, но всё стало распадаться, внимание уже больше находилось в теле, трудно было что-то изменить, в течение нескольких секунд всё внимание вернулось в тело. Тогда я чуть глубже нырнула в сон – и тут же вышла повторно, встала, прошла по комнате. Я решила не выходить из дома, а поискать шамана, чтобы задать ему свой вопрос, рядом с выходом из дома вместо стены увидела дверь в другую (в реальности не существующую) часть дома, прошла туда, решив, что в этой части дома, на втором этаже, я встречу шамана, стала подниматься по лестнице, но всё закончилось.

…

Вначале был какой-то сон, типа что я с какими-то людьми в городе, мы собираемся залезать на какое-то здание. Тут я подумала: стоп, что это я делаю, с чего это я лезу на какое-то здание и где это я. Пришло осознание. Я была на улице. Впереди в небольшом отдалении был красный дом с забитой дверью. Я вспомнила свою задачу найти шамана и решила, что за дверью будет шаман, которому я задам свой вопрос. Посмотрела на руки – руки были с кольцами: на левой – моё кольцо с топазом, на правой – какое-то другое кольцо с камнем, немного похожее на одно давно утерянное мной кольцо. Ногти сами были сделаны из драгоценных камней и переливались. Это было очень красиво. Вначале я шла к двери, а потом подумала: вдруг я не смогу туда попасть, ведь дверь забита, и тогда я громко позвала: «Шаман!» – и сама слышала свой голос. На мой крик подошёл мужчина средних лет и что-то сказал, что – я не разобрала, но окончание фразы было: «…я не буду». Я подумала, что он говорит, что мог бы помочь, но не будет. Хотя выглядел он немного хиппово и совершенно доброжелательно. После этого меня выкинуло.

…

Похоже, моя затея найти во сне шамана – неудачная. Уже много раз у меня ничего не получалось. Я была на Ленинском около входа в наш двор со стороны Зины Портновой. Зашла во двор и решила, что там будет шаман, и там была группа женщин, и одна из них действительно была похожа на шаманку: такая немножко цыганистая, чернявая, во всякой соответствующей атрибутике. Я стала её расспрашивать о том, что мне было интересно, но она отвечала всякую чушь, она даже не поняла вопроса. Тем временем мы дошли до речки, но вместо речки было какое-то ущелье, внизу вода, а на другой стороне какие-то причудливые холмы. Тут меня выбросило, и я снова вошла в сон и оказалась там же, где и была. Тогда я прыгнула вниз в это озеро в ущелье, погрузилась в воду, меня опять начало выкидывать.

…

Я оказалась в какой-то тёмной большой квартире с комнатой, полной книг. Начала выбирать с полок поэзию и читать. Пыталась запомнить стихи – вытащить их из сна – и пыталась читать вслух. Но главная проблема – строчки всё время менялись, дочитываешь строчку до конца – а она уже изменилась. Текст в постоянном изменении. Вскоре выпала оттуда, потом вернулась, просто расслабив сознание и сместив фокус в сон. Потом снова выпала. Потом хотела снова вернуться, но не получалось, пока в какой-то момент я не поняла, что вижу комнату закрытыми глазами, и встала из тела. Было темновато, но сносно. Я пошла по комнате, вышла в коридор. Перед выходом посмотрела и увидела своё тело на кровати, но у него почему-то были открыты глаза. Коридор вдруг перешёл в коридор квартиры бабушки и дедушки, справа была комната Алексея, впереди кухня, там кто-то сидел очень странный. Какой-то очень странный силуэт. Но я пошла в комнату Алексея. Там на кровати спало какое-то странное существо женского пола – как из какого-то мультика, очень странная внешность. Существо было коротенькое, с короткими рыжими волосами, большими губами и очень грубым лицом. Это был вылитый тролль или гоблин. Я разбудила её, вспомнила о своих поисках шамана и спросила: «Извините, вы можете мне помочь?» Она засмеялась и ответила: «Нет, я накурилась». Тут Гоша пришёл ко мне в комнату, лёг рядом со мной, и это окончило моё путешествие, фокус внимания тут же сместился в тело.

…

Я чувствовала плавающее состояние сознания и, не засыпая, смогла перевести его в подходящее для моих целей. Я подумала, что надо усилить это плавающее состояние сознания и отделиться от тела. Для этого я стала ощупывать вниманием, как в мультике про дереворыбный суп дерево ощупывало еду щупальцами, предметы в комнате. Я ощущала пространство комнаты и предметы и ощупывала их своим вниманием. Намерение ощупывать предметы быстро перешло в реальное ощупывание. Я смогла встать, отделиться от тела. Как-то (не помню сейчас точно как) оказалась снаружи дома и полетела. Полетела я, кажется, просто подпрыгнув в воздух с желанием полететь, может, были какие-то внутренние действия, которые обычно бывают во сне интуитивно понятны. Поднялась высоко и оказалась в каком-то помещении, там была лестница, я по ней шла и вышла на какой-то этаж. Видела кучу надписей, газеты на подоконнике, какие-то разбросанные и наклеенные бумажки с надписями. Я могла их читать. Я научилась это делать, читая их быстро-быстро, скользнув взглядом по ним. Они не превращались в нечитаемые коды, не менялись при таком чтении. Надписи были вполне логичные, а не абсурдный набор слов. Совершенно нормальные надписи. Чего-то особенного там не было, поэтому я их не запомнила, только почему-то запомнила увиденное в газете имя Александра Подбельского. С каким-то странным отчеством на Ф. Зашла в зал – там был фуршет. Нашла бутылку водки и пила её из горла. Но опьянела я или нет – я не поняла. Подошла к какому-то дядьке с усами и поговорила с ним: Здравствуйте! Он мне широко улыбнулся: Здравствуйте! И тут я вдруг задала ему тот самый вопрос, который хотела спросить у шамана. В ответ он рукой надавил мне на точку у основания правой ноздри. Я спросила: Это какая-то восточная точка? Он ответил: Да. Тут меня стало выбрасывать. Я спросила: Как она называется? Меня почти выбросило, я оказалась в своей комнате, и там за компом был не Гоша, а дедушка, и он сказал: Чжэнь. После этого я с усилием вернулась в то помещение, откуда выпала. Потом я вышла из зала и оказалась на палубе. Это был корабль, плывущий по реке. На палубе стояла цыганка и предложила мне погадать. Я протянула ей руку. Она спросила: Коротко или подробный разбор? Я выбрала подробный разбор, и зря, потому что я не смогла его дождаться. Меня (уже не первый раз за эту сессию) стало выкидывать в тело, всё стало меркнуть, и все эти разы я возвращалась интересным способом: представляла музыку, играющую вокруг, ритмичную, и начинала под неё танцевать и через это возвращалась. Тут я тоже вернулась через музыку, и цыганка продолжила изучать мою руку, потом меня снова стало выкидывать, я снова вернулась, и вместо цыганки уже был какой-то мужик, он что-то мне говорил про мою ладонь, но это уже было как-то малоосмысленно. Кажется, я ещё пыталась проходить сквозь стены, и не уверена, что получилось пройти полностью, но помню ощущение вязкости и медленного прохождения. Потом я решила заняться превращением и полётом одновременно. Выпрыгнула с корабля и полетела над рекой, в полёте превращаясь в птицу. Я летела как птица и стала ей, я чувствовала крылья, они сами несли меня и очень мало двигались, чуть-чуть, легонько, это трудно описать. Потом я решила нырнуть на дно, будучи этой птицей, и подышать под водой. Сделала это. Потом река сузилась и по берегам показался дремучий лес. Я хотела побежать в лес и стать волком, но предательски вспомнила о своём теле, потому что это уже долго длилось, и я почувствовала по этому поводу некоторое беспокойство. Это было моей ошибкой, и меня вернуло в тело.

После я искала информацию про Чжэнь. Оказалось, что Чжэнь – это Чжэнь-Цзю, так называется акупунктура по-китайски. Получается, что мне показали нажатие на точку лица, которое я восприняла как нажатие на какую-то восточную точку для иглоукалывания, и произнесли слово Чжэнь, и Чжэнь – это, как оказалось, акупунктура. Вообще же Чжэнь (кит., буквально – истинность, а также подлинность, истина, правда) – понятие китайской философии и культуры. В толковом словаре «Шо вэнь цзе цзы» («Изъяснение письмен и толкование иероглифов», II в.) чжэнь толкуется как «превращение человека, вознёсшегося на небо». В «Чжуан-цзы», как сообщает философская энциклопедия, термин «чжэнь» обозначает подлинность бытия и «предел искренности (так)» в человеке, достижение которого позволяет избежать ложной объективации окружающего мира. Там же использован ставший потом популярным в даосизме термин «чжэнь жэнь» («истинный человек») – тот, кто достиг идеала «предельной искренности». В средневековых даосских трактатах ипостась дао, явленная в вещах, обозначается как «Истинное одно» (чжэнь и), которое одновременно выступает и в качестве пути постижения дао человеком. Кроме этого, у чжэнь есть ещё много значений, но для меня это слово стало неким ответом-сокровищем, которое я добыла в своих поисках шамана. Это было больше, чем ответ на вопрос, который я хотела у шамана получить, это было странное, незнакомое, загадочное слово, прозвучавшее в ответ из уст моего покойного дедушки, слово-символ, слово-тайна, слово, которое значит больше, чем я могу понять, но которое каким-то образом касается меня. Слово, найденное в мире снов, теперь звучит для меня и в яви, когда я вижу истину в вещах и людях.

5. Мысли вещей

Сегодня были грозовые тучи, потом выпал град. Мы шли в аптеку, прятались рядом с ней от града под навесом. Потом выглянуло солнце, а град перешёл в мелкий серебряный дождь. Листья уже на удивление большие. В палисадниках целые заросли молодой крапивы, лопухов и одуванчиков. На ухоженной грядке под чьим-то окном в доме у реки – тюльпаны и нарциссы. Пахнет чем-то клейким, весенним, липово-берёзовым.

Егор научился читать. А может, и раньше умел, просто его вчера случайно за этим застали. Буквы-то он знает уже давным-давно. Читает короткие слова, сначала по буквам, потом произносит целое слово.

Егор сказал буле (моей маме, он её так называет): «Я не хочу вырастать. Хочу оставаться маленьким». «Так ты вырастешь или нет?» – спросила буля. «Кажется, вырасту», – грустно признал Егор. Замечает, к чему дело идёт.

Недавно мне явилась покойная Бедя. Я спросила её: «Ну как там – Бог есть?» «Раньше был, – ответила мне Бедя, – а теперь всё равно что и нет». Бедя поведала мне, что с Богом, с той реальностью, которую он собой представляет, произошло что-то страшное. Каким-то образом эта реальность, Бог, разложилась внутри себя, перенесла какую-то страшную деградацию. Что там именно случилось внутри Бога – так не объяснишь, но что-то крайне катастрофическое. Бог как будто углубился в свою бездну, и что-то там произошло такое ужасное, что его разложило, превратило его в ржавчину, плесень, мёртвых червей, хаос, разрушенного Бога, его мёртвую оболочку, поддерживающую странную чудовищную жизнь, из которой исчезли любовь и смысл. Эту страшную, разъеденную какой-то духовной скверной, коррозией, проказой божественную реальность никто не должен видеть, и она укрыта. Бог находится в глубокой пещере. Правит на небе совет лучших ангелов без Бога. А Бог спрятан, и даже говорить о нём избегают. В той пещере, где он спрятан, есть место ещё для кого-то, того, кто хочет быть с Богом, говорить с ним. Но ангелы туда никого не пускают, поставлены ограждения. Но некоторые, кто не забыл Бога и очень любил его, пытаются проникнуть к нему в пещеру, побыть с ним, поговорить с ним, потому что раньше, до того как Бог разложился, быть с ним было самым лучшим, что только вообще может быть. И некоторые говорят, что они любят Бога и в таком состоянии и всё равно хотят быть с ним. Они пытаются проникнуть за ограждение, но советом ангелов это считается преступлением. Ходит версия, что Бог разложился не до конца, что в нём осталось что-то от прежнего Бога и что даже в этом разложившемся состоянии в нём есть бездна, а больше нигде её нет, и ангелы предлагают жить без бездны, а кто на это не согласен – тот хочет проникнуть к Богу, каким бы он ни был, и узнать божественное, узнать бездну. Даже разложившийся Бог ещё может дать туда доступ, хотя это смертельно опасно.

В августе 2017 года мы лежали с Егором в больнице, и мне было очень страшно. В одну из ночей случилась сильнейшая гроза. Я засыпала в грозу. Гроза мне очень помогла – я почувствовала это. Перед сном я ощутила скорость и мерность информации, превышающую мою скорость и мерность её обработки. Так бывает во снах и в поэзии, тогда ты чувствуешь, что на тебя наплывает много всего, но конкретно не можешь ничего поймать за хвост. Я осознала, что нечто подобное происходит, когда идёшь через море снов, переходишь его – и ты видишь очень много всего, но этого слишком много, и ты потом не сможешь ничего пересказать. Так и с ясновидением, поэтому трудно быть ясновидящим: информация приходит, её полно, но тебе её не распаковать – слишком высокая мерность и скорость. Единственный выход – увеличивать насколько возможно мерность и скорость сознания, постоянно над ним работать в этом направлении, а также пытаться чуть замедлять информацию и разглядывать её на доступных тебе мерностях, доверять себе, не гнаться за всей информацией, а схватывать важное – может быть, один образ, но важный. Итак, мне помогла гроза и звук электроприбора (специальной лампы, под которой лежал ребёнок соседки).

Я впала в особое состояние и стала слушать мысли вещей. Я трогала спинку кровати и слушала мысли спинки кровати – то, что происходило у меня в голове, это приходило мне в голову, но принадлежало спинке кровати. Собственно, это были не мысли, это было чистое её внутреннее, рокот, шум, движение, напряжение – что-то, что происходит внутри материи, ничего смыслового, семантического. У вещей неспокойно внутри. Потом я слушала мысли деревянной детской кроватки – и там была другая фактура, слушала мысли чего-то ещё. Это было настоящее путешествие с множеством валентностей свободы. Я летала, я сотворила волшебную палочку из воздуха, а потом кучу волшебных палочек. Волшебной палочкой я превращала разные предметы, а потом с её помощью я превращалась в кошку. Потом полетела вверх, в космос, и, когда я уже была очень высоко, вдруг усомнилась, что могу летать, и упала вниз.

Если дёргать за невидимые линии воздуха, как за резинки, – можно на большой скорости двигаться вперёд.

Все стены – это пена. И вообще все вещи.

В дворницкой стоит помело.

Небо состоит из омерзительной серой массы копошащихся червей.

Однажды мимо моего окна прошёл Последний бог с сачком для бабочек и взял под козырёк.

Моника Беллуччи в 3-м сезоне «Твин Пикса» говорит: «Мы – как тот спящий, который видит сон, а потом живёт внутри сна». И сам 3-й сезон «Твин Пикса» оказывается о выходе из театра (слова Дейла «Встретимся, когда падёт занавес»), пробуждении внутри сна. В финальной серии сезона Дейл Купер входит в сновидение (или посмертное состояние бардо) Лоры Палмер и её пробуждает. Он задаёт вопрос: «Какой сейчас год?» Это тест – проверка реальности, и благодаря этому тесту Лора понимает, что она не может ответить и что она сейчас спит, и она осознаёт себя во сне и кричит, разрушая ткань кошмара. Таким образом, задачей Дейла оказывается – сделать так, чтобы Лора осознала себя в этом сне (возможно, созданном Джуди). Он подводит её к осознанию себя. Подобной проверкой реальности также является неоднократно звучавший в сериале вопрос из чёрного вигвама: «Это будущее или прошлое?» Здесь нет правильного ответа, и не в том дело, будущее или прошлое, – это вопрос для пробуждения.

– Это будущее или прошлое?

…

6. Covid-19

Черёмуховые холода. Два дня как похолодало, и зацвела черёмуха у дома. Появляются свежие, нежные листья на кустах и деревьях. Сегодня мы гуляли по бульвару Новаторов. На нём одуванчики, как в детстве. Непонятно, продолжается режим самоизоляции или нет. Ничего непонятно. Заболевших всё больше. Уже болеют мои знакомые, приятели – люди, которых я лично знаю. Болеют семьями. Но людей на улицах всё больше, и машин на дорогах. Все толкутся, куда-то бегут, некоторые в масках, некоторые нет. Перед выходом из дома Гоша заметил: «Как привычно стало надевать маску, как быстро мы к этому привыкли». У меня чёрная маска, на Гошиной маске изображён космос. Нерабочие дни отменили, но при этом всех обязали выходить на улицу в маске и перчатках. Покупали шторы. Егор сегодня проснулся рано от солнечного света и попросил шторы. Со шторами будет лучше.

Мы шли по улице, и речь почему-то зашла об отношениях с вещами. Я поделилась наблюдением, что у одних людей сознание как бы собирается внутри себя и решает, как ему обращаться с предметами, что ему нужно, а что нет, а у других людей предметы привлекают к себе сознание, и оно в них распыляется, рассеивается, и человек не может этому сопротивляться. Таким людям надо иметь минимум предметов вокруг себя, чтобы они не крали их сознание. Вещи постоянно приглашают тело: съешь меня, возьми меня, потрогай меня, поиграй со мной. Внутри сознания происходит отбор, есть некий селективный механизм, какие приглашения принимать, а какие отвергать. Этот селективный механизм может плохо работать или даже быть сломанным, и тогда вещи делают с человеком всё что захотят.

После прошли подряд дождь, град и снег. Потом вышло солнце, и в воздухе летали мельчайшие, едва видимые глазу искорки воды.

В марте, когда началась вся эта история с коронавирусом, мы находились в Москве. Вернее, в ближнем Подмосковье, в Реутове. Были какие-то очень солнечные и медленные дни, я купила новую косуху, а на следующий день заболела ветрянкой. Когда я выздоровела, начали вводиться ограничительные меры. Площадку во дворе обвязали заградительной ленточкой, но первое время дети там всё равно были, пробирались вместе с родителями под ленточку, потом людей на улицах стало меньше, город начал как будто вымирать. Мы постоянно смотрели новости про коронавирус, несколько раз в день. Было понятно, что происходит нечто небывалое. Мама звонила из Питера и говорила, что в блокаду люди за водой на Неву ходили, прорвёмся как-нибудь. Она делала запасы для выживания на случай голода, отсутствия воды, отключения электричества. Мы не закупались ни гречкой, ни туалетной бумагой, ни масками, ни антисептиками. Маски и антисептики были только в одной аптеке, и их выдавали по одной штуке на руки.

Мы каждый день подолгу ходили гулять, но в безлюдные места, чтобы никого не встретить. Прямо за домом у нас мост через железнодорожные пути, за мостом – субурбия, странный индустриально-захолустный пригородный мир, промзона, коттеджный посёлок, в который превратилась старая деревня Салтыковка, где у многих знакомых когда-то были дачи. Сейчас старые дачи тоже остались, но их немного, больше коттеджей за высокими заборами. Рядом с одним сельским домом на участке меня поразил высокий деревянный крест, на котором были написаны предсмертные слова Гёте: «Больше света!»

Салтыковка – часть Балашихи, но городских домов здесь нет. Есть огромные, напоминающие готическую архитектуру и какие-то графские усадьбы замки нуворишей. Рядом экскаваторы, КАМАЗы, и синяя птица счастья сойка ковыряет клювом щель у чердачного окна какого-то старого дома. Прямо за мостом через железнодорожные пути в жидкой грязи всегда возится жёлтый экскаватор – он часть пейзажа, неотъемлемая деталь этого сектора карты, целей у него никаких нет, он просто ездит туда-сюда, месит грязь. Он просто нарисован здесь и вечно находится в повторяющемся бессмысленном движении. В те дни из шлангов лили какие-то грязевые ручьи, земля то и дело расходилась под ногами, обнажая лужи, полные глины. И как окна в ад – в индустриальном пейзаже отверзались какие-то закрытые бани, бараний шашлык на углях, обнаруживались скрытые маленькие пруды, заброшенные постапокалиптические детские площадки, где и до начала коронавируса годами не бывало ни одного ребёнка, только дикие собаки лежали рядом и грызли кости. Мы выводили Егора гулять на такие площадки в скрытых затишках, невидимых углах мира, лакунах и видели, как какой-то мужчина на велосипеде – возможно, мясник – привозил собакам большие куски сырого мяса.

Мир постепенно вымирал. Погода становилась всё лучше и лучше, а людей на улицах – всё меньше и меньше. Части мира постепенно стирались с карты, исчезали, закрывались. Оставались вывески на ушедших в себя глухих, запертых объектах – в этом было что-то жуткое. Огромный и пустой стоял «Ашан», и от этого было как-то не по себе, потому что он (и шире – торговый комплекс, молл, в котором он находится) был центром нашего района, его сердцем, местом, куда приходят за покупками, за развлечениями, за шумом, радостью, общением, потреблением, жизнью. И опустевший «Ашан» – это означало, что наступил зомби-апокалипсис, не меньше. В нашем дворе почти не было людей, и двадцатипятиэтажные дома нависали над обезлюдевшим миром, как глыбы какого-то нечеловеческого присутствия, огромные скалы с множеством пещер внутри. Закрылись школы, детские сады. Закрылись столовая, кафе, пекарни – места, где мы регулярно бывали. Они тоже исчезли с карты мира. Целые сектора мира стали выпадать, углубляться в себя, их заперли на ключ. Закрылись кинотеатры и парки, и мы перестали ходить на прогулки в городской парк Реутова. Приходило новое, а привычная жизнь удивительно быстро исчезала. Я чувствовала какое-то странное облегчение. До этого у меня была тяжёлая депрессия с постоянным паническим состоянием, мне от неё даже прописывали антипсихотик рисперидон, но я не стала его принимать, просто подняла свой антидепрессант в четыре раза. А когда началась вся эта история с вирусом, мне вдруг стало легче.

Люди покинули улицы, и на них стали выходить существа из снов. Индюк и лошадь, панголин, старик – летучая мышь. Каждый день приходили вести, что города мира захватывают животные. Шакалы в Израиле подошли к домам, Лондон захватили лисы, в каналах Венеции появились ры-бы, лебеди и дельфины, на улицы Милана вышли зайцы. Пустоты заполнялись невероятно быстро. Оказалось, что эпоха людей, человеческий мир – это был только сон Геи. Земля призывала бродить по ней сквозь века, видеть и разделять её сны, помнить о Золотом веке, чувствовать её колебания, циклы, ритмы, смену её сновидений, время ледников, время древних и ритмы движения ледников и переселения народов. Поэзия ледников и земных плит, поэзия древних народов, странные песни, в которых уже не разобрать слов. И будущие, не сложенные ещё песни, которые когда-нибудь сложат о нас после череды катастроф, когда наши кости будут лежать вместе с костями древних и реки будут течь по-другому.

Я хотела уехать из Москвы в Петербург. Казалось, что со дня на день Москву могут закрыть. К тому же встречать апокалипсис хочется дома, в родных стенах, с любимыми людьми. Мы рисковали остаться в закрытой Москве на неопределённо долгое время. А в Москве у нас никого нет, если бы мы с Гошей заболели и попали в больницу – непонятно было бы, что делать с ребёнком, его не с кем было бы оставить. Если бы Гоша заболел – я бы осталась вообще одна. В Петербурге же эпидемиологическая обстановка была лучше, и есть родственники и близкие друзья, и была надежда на лето уехать на дачу. На поезде ехать уже было опасно, и нас планировал забрать и отвезти в Петербург на своей машине сослуживец Гошиной мамы, который по работе собирался из Москвы в Санкт-Петербург. Но поездка отменилась, он заболел. Тогда я написала осторожное письмо Диме Григорьеву с просьбой подумать, не мог ли бы он нас забрать. На следующее утро Дима позвонил мне и сообщил, что выезжает. Это была целая операция по эвакуации нас из Москвы. Дима выехал утром, ехал по скоростной трассе, но приехал всё равно уже к вечеру. Мы вырвались из Москвы, опасались, не будет ли каких-то препятствий, кордонов. К тому моменту уже ввели режим всеобщей самоизоляции. На автозаправке девушка с безумными глазами умоляла купить у неё что-нибудь, чтобы хватило на бензин до Красногорска. Открывала сумку, показывала пудреницу, помады. Дорога была как мыло, машину вело, падал снег. В забрызганном лобовом стекле то выныривал, то опускался за деревья растущий, сырный, огромный жёлтый месяц. Машина ревела и тряслась, будто вот-вот разлетится на куски. Это был глушитель. Мы боялись – подшипник. Из-за рёва мы не слышали друг друга. Громко включали музыку. Чтобы Дима не уснул за рулём, мы играли в слова. На заправке купили сникерсы и напитки, обрызгали упаковки антисептиком, перед тем как открыть. Ночная трасса была пустой, только редкие фуры, как какие-то громоздкие животные, двигались неторопливо, неся тяжесть своего тела, своего груза. На площадках для отдыха другие фуры спали в темноте. Мы не успели вовремя заправиться, и загорелась лампочка – может кончиться бензин. Было непонятно, дотянем ли до ближайшей заправки. Казалось, мы вечно будем ехать в этой движущейся капсуле в промежуточном тёмном пространстве между запертыми городами. Было ничего не понятно, на телефон приходили какие-то мутные новости, что якобы Ленобласть закрывают, что могут не пустить. Было непонятно даже, встанет ли завтра солнце. Ещё час, ещё два, ещё три. Наконец вдали за тусклыми полями показались огни. Мы въехали в город. Мы вернулись домой.

7. Визионерский секс

Я часто попадала в сон через созерцание картинок перед глазами. В темноте мелькали разные образы, прекрасные женские лица, полусветом чуть выступающие из тьмы, похожие на урезанные луны. Самым долгим было видение множества птиц в каком-то прекрасном зелёном месте. Птицы самых разных видов заполняли в этом месте всю землю. Как-то раз после хорошей укурки мы с другом занимались сексом, и каждое его прикосновение к моему телу вызывало перед моими глазами каскады образов, видений. Он меня ласкал, а я лежала с закрытыми глазами и рассказывала ему, что вижу. Изменение ритма ласк – и видения меняются, а теперь попробуй вот здесь, о, здесь такое показывают! Это был захватывающий визионерский секс. Каждое прикосновение – новое видение. Хотя мой друг всегда говорил мне, что мне не нужны вещества, у меня и так расширенное сознание. Я тоже так считаю и всегда считала. Но после той укурки, действительно очень интенсивной, видеть «мультики» стало вообще необыкновенно легко. Видимо, имела место какая-то интоксикация, и я после неё долго видела мультики, лишь только закрывала глаза. И даже с открытыми глазами – шла по улице и видела одновременно и окружающий мир, и мультики в своей голове. Я и сейчас так могу, но всё-таки это стало сложнее.

У меня был специальный деревянный молоточек для простукивания разных частей тела. Смысл этого простукивания был в активации памяти, скрытой в теле. Во время простукивания нужно было прислушиваться к себе и пытаться уловить неуловимое, ускользающее – всплывание каких-то мимолётных фрагментов скрытой памяти, находящейся в мышцах, коже, костях, жировых отложениях. Какие-то смутные сгустки ощущений освобождались от этого простукивания, выходили наружу.

Войти туда можно и через дверь. Как-то раз перед сном я стала представлять коридор и три двери, я выбрала левую. Но я не засыпала, и всё это было бесполезно. Я визуализировала коридор с каменным полом и факелами на стенах, тяжёлую деревянную дверь с металлическими скрепами и кольцом, за которое она открывается. Визуализировала себя, сидящую перед дверью, и стала ждать, когда я действительно буду засыпать. Я не держала эти образы в голове всё время, я просто знала, что, когда я стану засыпать, я должна войти в дверь. Я думала о чём-то или ни о чём не думала, я не знаю, но через какое-то время я, как обычно, стала засыпать. И в момент, когда я поняла, что засыпаю (я узнала его по приятной расслабленности, изменению хода мыслей, по всем признакам предсонного состояния), я открыла дверь и вошла. Не могу сказать, чтобы в тот момент я визуально воспринимала детали двери. Для меня это просто была дверь, в которую я вошла. И я в неё действительно вошла. Это была не визуализация и не сон. Момент входа был сильным толчком. Он сопровождался резким изменением в моём состоянии. Это было какое-то содрогание, перепад, переход. После прохода в дверь я стала слышать один звук. Возможно, этот звук и вызвал у меня это состояние. Это были короткие повторяющиеся звуки, как бы одна и та же странная нота, словно издаваемая каким-то непонятным музыкальным инструментом и чем-то мне напомнившая уханье совы или какой-то неведомой ночной птицы. Эта странная повторяющаяся музыка очень сильно на меня воздействовала, она меня просто захватывала и вызвала какое-то особенное «магическое» состояние. И с каждым повтором этой ноты моё «магическое» состояние становилось всё сильней и сильней, я всё глубже и глубже в него впадала. Я провалилась в сны, но и во снах я слышала этот звук. Потом я проснулась, лежала в кровати, и этот звук продолжался. Я встала и сходила в туалет, подошла к окну, отдёрнула шторы. На улице был сильный ветер, но ничего, что могло бы издавать этот звук, я не заметила. После всех этих действий моё восприятие, видимо, вернулось к обыкновенному. Звуки пропали.

Некоторые из сюжетов снов я записывала как художественные произведения – не то притчи, не то стихотворения в прозе.

Майя

загадка одного из древних владык майя выбита в камне на статуе чудовищного божества в руинах древнего города: мы – брат и сестра, смотрящие сны в солнечном городе майя, мы сходили вниз, ниже норы опоссума, мы сходили к подземным богам, но боги забрали мою сестру в страну, где рождаются сны, она была моей первой любимой женой, я правил этим городом тысячи лет назад, – написано на каменной статуе в городе майя, – но если чудовищный бог с именем, которое не изречь, пожрёт чьи сны и слова, то есть чью душу, тот ходит, ест и спит, но остаётся мёртв. я пошёл в темноту искать сестру, видел поле, засеянное черепами, и в каждом была змея и шипела мне «отступись», видел лес из человечьих костей, и за каждым костяным деревом скрывалось по ягуару, и шипели мне «отступись», но я пошёл и пришёл в пещеры, где мерцающие камни разливают тусклую голубизну, и нетопыри и скорпионы пещеры говорили мне «отступись», и я пришёл к богам: боги, отдайте мою сестру. и сказали боги, что надо мне подождать: чудовищный бог с именем, которое не изречь, должен пожрать сны её и слова, после она может идти со мной. но я нашёл её, засунул руку в неё по локоть, достал сияющий угль и проглотил его – это были сны её и слова. я проснулся во дворце своём, и сестра моя была со мной, мы, брат и сестра, смотрящие сны в солнечном городе майя, но правда ли – что я и есть чудовищный бог с именем, которое не изречь, пожирающий сны и слова, которому обещана была сестра моя и досталась?

Близнецы

отец и его сыновья жили на катере среди воды. приблизились к ним воины царя деревянного острова среди воды. и один из сыновей старика пошёл с ними воевать: день и ночь воевал он у деревянного острова с царём деревянного острова и забыл отца своего и братьев, год за годом сражался он в воде по колено, по пояс, по грудь, когда воины царя деревянного острова его оттесняли дальше в воду. деревянный меч его сгнил, но сгнил и меч царя деревянного острова, устали воины царя или погибли, а царь деревянного острова и сын старика дрались друг с другом врукопашную на мелководье в мокрых рубахах, и не осталось сил ни у того, ни у другого, роняли они друг друга в воду, пьянели от крови друг друга, пачкались в песке, а на все края горизонта была вода, и едва заметен вдали был катер старика, дрались они год за годом, проголодавшись, заглатывали мелкую живую рыбёшку. и царь деревянного острова отрубил сыну старика мизинец и съел его, а сын старика выдавил у царя деревянного острова глаз и выпил его. когда сын старика ушёл воевать, он был ещё ребёнком, – так он и вырос, не видя ничего, кроме царя деревянного острова, воды, альбиносов и бакланов. но вот царь деревянного острова ударил его по голове старым веслом, и сын старика потерял сознание, а когда очнулся, увидел братьев своих, приплывших за ним на лодке. и они отвезли его на катер к старику, но сын старика ушёл от них, и они не могли его удержать. отец и братья его уничтожили лодку, чтоб он не мог уплыть, но он пошёл ногами по дну и вернулся к царю деревянного острова, потому что полюбил его, и царь деревянного острова полюбил его, и они легли, вложив руку в руку и уста в уста, и вода качала деревянный остров, как сумку в животе кенгуру, как отданную во владение дерущимся близнецам материнскую матку, где жили они и умерли в один день. и они были ещё слишком мало похожи на детей, какие-то сгустки. потом вода выкинула их на берег.

Города

города других планет, города астрала, со всем зодиаком и геральдическими животными, города, совмещающие в себе москву, петербург, севастополь, приснившиеся города, их реки, троллейбусы, метрополитены, серебристые трубы, модели самолётов, навесные балконы, окружённые зеленью, осенние листья на газонах, свежевымытый асфальт, кабачки с эстрадой, окна высоких этажей, из которых я спрыгиваю вниз и не разбиваюсь, аллеи с одуряющими белыми цветами, над которыми я скольжу, не касаясь земли ногами, дворцовые комплексы, зимний рынок, знакомые районы и улицы, которые выводят к морю, хотя никогда туда не вели, учитель-китаец, танцы девушек в русских костюмах на чёрно-белой плёнке под народную песенку на немецком языке, заснеженная набережная, напоминающая петрозаводск, бетонные стены, заводские постройки, библиотека с книгами, от каждой из которых испытываешь удар током и на табло загорается надпись «теперь умри», города, сочетающие старинное и футуристическое, строгие формы ренессанса и инопланетно-футуристический антураж, сюрреалистические пейзажи, амфитеатр, полный белых обезьян с зелёными мордами, странный мир, где с неба постоянно бьют разряды, и они попадают в человека, если не встать от него с двух сторон на равном расстоянии, если же от него встают с двух сторон, как надо, разряды превращаются в глыбы льда и катятся в направлении него, но чуть-чуть не докатываются. На горе же там находится игрушечный чёрный бор, утыканный маленькими игрушечными деревцами и с разными игрушечными странностями внутри: кострами, лагерями, цветными светящимися камушками. Из дерева и грязи я слепила лошадь, но она превратилась в исчадие зла в женском облике с металлическим цилиндром вместо головы. Из двух прекрасных блондинок одна была преступником, а другая полицейским, первая же превращалась в берсерка, если на неё попадала хотя бы капля воды. В жизни милейшая и скромная красавица, попав под дождь, она зашипела и запрыгнула на крышу. – Зелёный мох на мокром камне, на самом краю берега стоит Наташа, сливаясь с девушкой на гравюре, и непонятно, камень это или серо-зелёное платье. Заброшенный еловый городок, всюду ели, старые, с пожелтевшими иглами, стволы елей вписаны в декоративную постройку домов. В странном многоуровневом доме-мире, состоящем из лесов и балок, я искала огромную серую кошку-рысь из моих снов, чтобы она помогла мне вспомнить то, что забыто. Цыганка на лестнице сказала мне «спроси о чём хочешь». Я спросила её про большую кошку и как мне вспомнить то, что забыто, но она ответила мне про прекрасные сказки, которые будут рассказаны, и превратилась в тряпичную куклу-цыганку. – Апокалипсис – нарастающий гул, прозрачная субстанция приняла форму маленького вихря, в полумраке и ужасе нарастает восторг разрыва сил, державших мир, восстаёт древняя магия, детские сны, и теперь никогда не будет скучно. Лица на небе и нечто, подобное птицам, – носящиеся повсюду тени. Гипнотизирующие существа охотятся на людей, которые укрываются в железном бункере. Мы вместе с Д. трахаем детдомовскую девушку. Девушка с воем катается по полу. Новый заговор врачей: теперь они заставляют людей лысеть. Некое божество явилось мне в облике коровы, мы очень любили друг друга, она каталась по траве и выгибалась, а я ласкала её. Мой возлюбленный – художник, он рисует обнажённую кореянку и спит с ней. На даче в красном особняке живёт ведьма, днём она играет роль мягкой пожилой женщины, вечером она становится молодой, злой и резкой, вечером у неё распущенные волосы цвета сизого дыма. Она режет время пополам, и никто не может разбудить меня, они бьют меня по щекам, но ничего не получается, ваша скорая не успеет. Я вижу тебя, любимый мой, в светлой комнате, твои волосы собраны в хвост, я в тонкой жёлтой сорочке, подаренной твоей матерью, мы сидим в свежей чистой постели друг напротив друга, обнимаем друг друга, ты мне улыбаешься, и какое страдание знать, что это я собрала твой образ из своей расщеплённой памяти. Я с трудом приоткрываю глаза, чтобы увидеть твоё лицо, надо мной склонённое. Моя детская комната, за окном темно, и Ленинский горит многочисленными огнями. – Я натыкаюсь на невидимые предметы, иду в зоопарк смо-треть на единорога. Любимые тела превращаются в длинные цепочки чего-то сосискообразного. Я нахожусь в сказочно-фэнтезийном мире, словно бы внутри компьютерной игры с 3D-графикой, в его ландшафтах и интерьерах видится нечто искусственное. Всех моих персонажей убивают. Помню девочку, гуляющую по холмам невдалеке от усадьбы, где она работала няней, и призрак мальчика, преследующий её, и пластмассовые и стеклянные цветы. Призрак мальчика сделал так, что река подёрнулась слоем тонкого льда. Из проруби появилась рука мальчика, и он увлёк девочку на дно, и она билась головой об лёд, но под водой увидела те же холмы и хозяев усадьбы, или то были подводные духи с пластмассовыми и стеклянными цветами.

8. Свеча и зеркало

Однажды у меня случился приступ паранойи. Мне казалось, что за мной следят, что я вижу одних и тех же людей в разных частях города, и это не просто так. Незадолго до этого я прочитала о феномене пси-террора и про психотронное оружие и вдруг почувствовала, что проваливаюсь в этот бред, что мне начинает казаться, что это всё правда. Мне стало плохо, мысли стали вязкими, я чувствовала, что ещё немного – и я увязну в бреду. Хотелось бежать по улице, перестать думать, остановить психоз. Как тёмные змеи из щелей, просачивалась какая-то жуть. Сквознячок из ада. Я уже знала, что остановить эту раскрутку могут только таблетки. Все двери закрыты, все окна закрыты, но ты чувствуешь, что открылась щель и из этой щели поддувает. И эту щель нужно заткнуть; если не сделать это быстро – она будет становиться всё больше и больше, превратится в разлом, засосёт тебя: будешь на чёрном ветру рядом с этим жутким зиянием, в месте, откуда нет выхода. Это был 2009 год, мне надо было на поезд в Москву – предстояла презентация моей книги. Я закинулась таблетками в поезде, меня трясло. Дрожала всю ночь, увидела себя тантрической иконой, на мне была чёрная кружевная шаль, красные украшения с какой-то непонятной мне символикой, вместо глаз были пылающие огнём щели. Потом я оказалась в месте, окружённом горами, откуда творился мир. С гор прямо ехал враг, там его страна. Внизу встретила Странника – одного из праотцов, он рассказывал мне, что было тысячи лет назад. Сошла с поезда и отправилась к Ф., у которого я вписывалась, завалилась спать, он лёг ко мне в кровать и обнял. Я сказала: «Ебаться не будем», тогда мы просто заснули в обнимку. На следующий день стало легче.

Одно время я интересовалась эзотерической группой хакеров сновидений и общалась с поколением их младших последователей. У нас был практикум, в ходе которого мы должны были добиться совместных осознанных сновидений. Я практиковала вместе с девушкой по имени Арфа. Она приезжала ко мне домой, и мы подолгу настраивались друг на друга: сидели в полутёмной комнате и рассказывали друг другу всякие важные истории о себе, наблюдая при этом едва различимые наплывы разных цветов в полутьме на наши тела. Совместных осознанных снов никто из проходящих практикум так и не добился. Однако у нас с Арфой произошло одно интересное явление. Как-то раз, когда я гуляла, Арфа позвонила мне и сказала, что собирается лечь спать и попробовать посновидеть. После этого через некоторое время я зашла в книжный магазин, и моё внимание привлекла книга, на обложке которой большими буквами было написано «ИБИ». Я подошла полистать эту книгу, и оказалось, что это как раз книга на тематику, близкую к хакерам сновидений, кажется, даже в той же книжной серии, где выходили книги про них, – вероятно, поэтому я и обратила на неё внимание. Я прочитала в аннотации, что ИБИ – это Институт биохимических исследований, где якобы проводились какие-то экстрасенсорные опыты. Полистав книгу, я пошла домой, и мне снова позвонила Арфа. Она сказала, что ей удалось заснуть, и у неё было осознанное сновидение, в котором она вышла на кухню, и на кухне на стене большими буквами было написано «ИБИ». «Ты не знаешь, что это может значить?» – спросила меня Арфа.

Лет в восемь я начала «изучать» магию. «Изучение» состояло в беспорядочном чтении на эту тему и в каких-то детских ритуалах. В тринадцать лет у меня случилась первая любовь, мой парень был магом и отморозком, он учил магии меня и моих подруг.

В вечер нашего знакомства во второй половине июля 1999 года мы большой компанией ребят направились к пожарному пруду, прилегающая к нему каменная плита была одним из мест встречи молодёжи. Но пруд оказался уже занят компанией пьющих мужиков, среди которых я увидела С., казавшегося удивительно юным на их фоне. Хотя ему было уже девятнадцать, он выглядел как пятнадцатилетний мальчишка, отчасти из-за своего очень маленького роста, – очень бледный, светло-русый, с рубиновой серьгой в ухе, в рабочих штанах и чёрном ватнике на голое тело с нашитой на локоть перевёрнутой пентаграммой. Зрачок одного глаза у него был в форме восьмёрки. С. пел под гитару песни и при этом не сводил с меня глаз. Пел он «Фантом», и ещё песню про дождь, и «Афганистан», добавляя под конец куплет «Вот так и я уйду служить и не вернусь, вот так и я погибну за святую Русь», и песню про водку, и много чего ещё. А потом он сказал, что хочет есть, потому что три дня ничего не ел, бухая в лесах и на болотах (надо сказать, что любимым занятием компании С. было дышать бензином на болоте, и один из его былых товарищей, кажется Еретик, увлекался историей и, надышавшись бензином, обыкновенно разговаривал с Лениным), и я пошла домой и принесла ему сливы со стола.

После того вечера на пруду я заболела, и так тяжело, как не болела ещё никогда в жизни. Никогда прежде моя температура не поднималась выше сорока градусов, а когда я более-менее поправилась и вышла на улицу немного прогуляться, я сразу встретила С., едущего на велосипеде рядом со своим приятелем. Как только я его увидела, я обнаружила странную неспособность двигаться, мышцы мне больше не подчинялись, и я почувствовала, что сейчас упаду как подкошенная прямо на глазах у С. и это будет очень стыдно. Всё это длилось какую-то долю секунды. С. спросил, как я себя чувствую, и сказал, что знает, что я болела, и что он хотел прийти меня вылечить, но не хотел пугать моих родителей, и сказал, что он меня искал. А потом мы с С. и его лучшим другом Р. стали проводить время вместе: гулять по посёлку или сидеть у меня в сарае, и, когда мы гуляли по шоссе или в районе рынка, я видела, как все ребята на нас смотрят, потому что С. и Р. были известными отморозками в посёлке, и я чувствовала, что нашла себе достойную компанию. Идя мимо заброшенного дома, С. брал камень и швырял его в окно, на котором появлялась маленькая точечка с разбегающимися от неё лучиками, и они с Р. обсуждали свои совместные приключения в астрале, какие-то собрания, разных тварей, которых они встречали, чёрные с серебром доспехи принца смерти, каковые были у С., агентов ФСБ, гонявшихся за ними по астралу, чтобы завербовать их, свои планы проникнуть в подземную лабораторию, которая была организована спецслужбами и находилась под посёлком, путь же туда вёл или через заброшенный дзот, или через колодец в районе дальнего лесного озера. В этой лаборатории велись какие-то секретные исследования, посвящённые магии, и там находились всякие разработанные артефакты, например кольцо, способное делать невидимым, наподобие кольца всевластья у Толкина.

В один из тех дней, когда мы шли к моему дому, чтобы поесть с кустов малину и посидеть в сарае, С. спросил, не нужен ли мне парень. Я ответила, что нет. Когда мы обрывали малину, С. сказал, что он меня любит, а потом стал говорить это всё время. Р. тоже влюбился, но С. сказал ему «не трожь, это моё», и, поскольку С. был главный, Р. особо не лез, только смотрел голубыми глазами с поволокой, к тому же у него заканчивался отпуск, ему надо было на завод, где он работал разнорабочим, и он стал приезжать только по выходным. С. же после девяти классов отучился то ли в училище, то ли в техникуме, в армию его не взяли, хотя он очень хотел, потому что он стал рассказывать комиссии про свои занятия магией, ему не поверили и сказали «сделай что-нибудь», он сделал, что у одной из женщин заболела голова, и ему поставили диагноз «шизофрения». С. работал в посёлке водопроводчиком в летнее время, а по окончании сезона собирался устроиться в городе грузчиком или охранником. Я поначалу не отвечала С. согласием на предложение стать его девушкой, но проводила все дни вместе с ним и уже потом согласилась, что подразумевало самые серьёзные последствия, например то, что С. обещал на мне жениться, как только я достигну соответствующего возраста, что, впрочем, должно было произойти ещё очень нескоро.

С. очень много рассказывал про астрал – он говорил, что все мы бываем там во сне, но до поры не можем этого помнить. Я смутно понимала, что то, о чём он говорит, должно быть как-то связано с теми случаями, когда ночью всё начинает раскачиваться, вибрировать и я сажусь на кровати, а тело моё лежит, но я обычно пугаюсь, и длится это не очень долго, или с теми случаями, когда я вижу сон и вдруг понимаю, что вижу сон, и тогда начинаю действовать в мире сна вполне сознательно, но это тоже обычно длится недолго. С. время от времени рассказывал мне, чем мы занимались в астрале, что ему передавали, что я там его искала или что мы в астрале сыграли свадьбу.

Однажды С. рассказал мне мой сон. Хотя это был не сон в обычном смысле. Я вышла из тела и была в каком-то удивительном месте розового цвета, очень приятном, и всюду была вода, я купалась в ней, вода эта была необыкновенная по качеству. Такой воды я прежде никогда не касалась, она была небывало мягкая и не имела ничего общего с обычной водой. На следующий день я начала рассказывать этот сон С.: «Всё было розовое, и там была вода», а С. продолжил: «И эта вода была не такая, как обычная, очень мягкая, приятная, да? Странно, как ты там очутилась, это розовая пещера в лабиринтах астрала, там отмывают дракончиков, ты могла оттуда и не выбраться». Потом ещё мы с подругами и С. собрались у меня в сарае, С. попросил свечу, зажёг её перед старинным зеркалом с резьбой, стал смотреть в зеркало странным взглядом и поставил ладони рядом с язычком свечи, затем он стал поднимать ладони, и огонь свечи поднимался вместе с ними и поднялся почти до потолка, превратившись в очень тонкий светящийся луч. В другой раз мы с подругами сидели в сарае без него, и Надька С. подошла к зеркалу и стала долго в него смотреть, потом отстранилась и сказала, что видела С. Тогда к зеркалу пошла Надька Б., долго в него смотрела и сказала, что тоже видела С. Последней пошла я. Отражение моё преображалось, принимало шаткие, иногда страшащие лики, иногда гасло, и вместо него образовывалась пустота, а потом я тоже увидела С. Был уже вечер, но мы решили пойти к С. и посмотреть, чем он занимается. Лил дождь, и мы взяли полиэтиленовые накидки, идти до С. было относительно далеко, но, когда мы пришли, он сказал, что только что закончил что-то делать в астрале, и ни одна из нас не решилась рассказать, что мы его видели.

Никаким магическим церемониям С. нас не учил, а сказал, что обучение на первых порах будет происходить через сны. Были ещё замки. Однажды С. отправил Надьку С. в замок, потом попытался отправить меня, но не получилось. Замок у каждого был свой и представлял его подсознание. Вначале надо было расслабиться, помедитировать, закрыть глаза и найти в темноте самую светлую или самую тёмную точку, затем идти на неё по тоннелю, превращающемуся в как-то оформленный коридор, вероятнее всего каменный с факелами коридор средневекового замка, но это зависит от личного дизайна каждого, и ничто не мешает сделать в твоём замке евроремонт, если тебе так больше нравится. Затем ты находишь дверь и входишь в тронную залу с колоннами и гобеленом за троном, там же в центре находится источник энергии, от которого ты можешь заряжаться. Но всё это нужно не просто представлять, а именно видеть, и если ты начинаешь с представления, оно постепенно должно перейти в видение, а дальше ты можешь исследовать свой замок и обнаруживать разные неожиданные вещи, например картинную галерею, на полотнах которой изображены наиболее значимые события твоей жизни, или же библиотеку, в которой расположены книги, которые ты можешь читать третьим глазом.

Помимо астрала, С. рассказывал нам про отражения. Их очень много, и по ним можно путешествовать, например через зеркала. «Если изменишь – я тебя убью и останки раскидаю по всем отражениям», – говорил он мне. Магия и ебля – две вещи, которые его интересовали больше всего. Он был очень смешной, прикольный, сексуально озабоченный, с ним было весело. Его мир как будто отчасти имел черты какого-то фэнтезийного магического мира (в первую очередь DragonLance: он утверждал, что он сам на четверть кендер, а Земля должна слиться со своим магическим двойником – планетой Кринн), отчасти же имел черты матерной заветной неадаптированной сказки, чего-то вроде: «Прежде жили только бабы, мужиков совсем не было. Фаллосы в большом изобилии росли в лесу, куда бабы и ходили по мере надобности. Одной бабе надоело ходить в лес; она вырвала фаллос и принесла его себе в чум…»

Борода – мужик, который на рынке разливал бодяжную водку, – называл С. и Р. шудрами. Что же, значит, меня интересовала тогда магия шудр – пэтэушников, водопроводчиков, разнорабочих и тусующихся с ними малолетних школьниц. Это вам не сложные брахманские теории и просвещённые снисходительные улыбки философско-мистических школ, это экстремальный путь в запредельное, «грязная», низовая струя, образованному человеку нужно быть слишком ебанутым, чтобы любить такое. Но однажды, когда этот «образованный человек» устанет от лжи, написанной в книгах, устанет от культуры, от знаков, порождающих знаки, от выхолощенных теорий, от философов, которые говорят о том, чего не понимают, – он взалкает магии шудр, понятной школьницам и пэтэушникам, пьяным рабочим, проституткам, бомжам, торчкам, он захочет входить в зеркала, тусоваться с шестирукими чертями, взглядом поджигать сигареты… Я не очень-то люблю интеллектуалов. Из них мне нравятся, пожалуй, интеллектуалы-отморозки, интеллектуалы-панки, чтоб они были ебанутые на всю голову, не от мира сего, тогда им можно простить их интеллектуальность, но таких очень мало.

Два года назад мне пришло в голову начать медитировать на пламя свечи. Так получилось, что в спальне поставить её было некуда, кроме как рядом с туалетным зеркалом, доставшимся нам от Гошиной бабушки. Я сидела и смотрела на огонёк свечи рядом с зеркалом и вспомнила, как двадцать лет назад С. поднимал пламя свечи у зеркала на даче, в моём сарае. Я решила попробовать, и вдруг совершенно неожиданно у меня получилось, пламя свечи поднялось сантиметров на двенадцать, превратившись в тонкий светящийся луч. Я долго удерживала его в таком поднятом состоянии, потом стала иногда повторять это упражнение, не всегда, но часто пламя свечи поднималось. Я пробовала это с разными свечами, купленными в разных магазинах, – пламя поднималось! Мне удалось сфотографировать это на айпад и один раз показать поднятое пламя Гоше, позвав его из соседней комнаты, но он сказал, что ничего особенного, это какой-то физический эффект, фокус, и страшно разозлился, потому что его отец – практикующий эзотерик, и Гоша всего этого в детстве наелся, и у него к таким вещам своё, сложное отношение.

9. Неотражённый свет

Вещи постепенно исчезают. Образуются пустоты. Вчера ещё здесь был магазин, а сегодня нет. Здесь была парикмахерская, а сегодня нет. Пространства запираются на замки, сдаются в аренду. В мире всё больше дыр, разрывов. В городе исчезают здания, в лесу – деревья. Исчезает память, люди забывают друг друга. Соседка с седьмого этажа, с которой мама общается, не узнала маму. Мама её встретила, подошла поговорить и увидела, что соседка её не помнит.

Весной, когда сёла растворяются в вишнёвых садах, из больниц, домов престарелых и квартир своих взрослых детей сбегают лишённые памяти старики. Они не помнят свою жизнь, а помнят только свой дом детства. Они идут его искать, сбегают, чтобы в него вернуться. Они не знают своих имён и становятся пропавшими без вести. Они помнят названия исчезнувших, заброшенных деревень и идут туда в больничных тапочках на босу ногу, в свои порушенные дома, полные запаха исчезновения и медовой травы.

Весь день дождь, чуть прояснилось – и вышли гулять. Ходили смотреть на живущих во дворе кошек, у них там гнездо, их подкармливают. Егор впервые осознанно увидел дождевого червя. Долго его рассматривал, сидя на корточках. Впустил в своё сердце. Сказал: ты – хороший червь. Я люблю тебя. Червя скоро раздавят, но он получил место в вечности. Человеческий ребёнок в своей щедрости открыл для него врата. Будет там на дорогах извиваться, ползать.

Человек будет жить там, где его нет. Он будет петь там, куда улетает ветер. Там, где человек есть, где он не свободен от себя, – он не живёт. Когда он заснёт там, где нет ни вчера, ни завтра, когда он расстанется с собой, он будет жить. Он будет жить в этом нет, а там, где он есть, – он жить не может. Там, где его нет, он обретёт то, для чего создан, – жизнь. Там, где не было вчера, он будет помнить. Там, где не будет завтра, он будет строить. Там, где зарастают все тропы, он найдёт путь.

Леночка мне написала когда-то: «Мне иногда снится, что где-то бьёт свет. Неотражённый и неопределённый. И он не похож на звёзды или на свет яблок в ночном лесу. И мне бывает плохо от него и часто даже знать о нём тяжело. Но когда ты пишешь или говоришь, я понимаю, что вот его чистая трансляция происходит. Можно просто понимать и не бояться. Всё становится лучше и выносимей. Даже представить не могу, как ты справляешься с этим, как тяжело нести это всё без фальши, спорить с ежедневным градом витальности».

Свет бродит по миру неузнанным. Тот, кто его несёт, в мире подобен принцу в одежде нищего. Если он распахнёт плащ – из-под плаща польётся неотражённый свет. Он бьёт из его сердца, охватывает всё тело. Нужно ходить в запахнутом плаще, прятать свет, не показывать его сторонним людям. Подобно нищему в плаще, тот, кто несёт этот свет, стремится раствориться в толпе, ускользнуть, не быть схваченным. Ему ничего не нужно, кроме этого света, никакие блага мира. Однажды свет воссияет, и ничего, кроме этого света, не будет, но время ещё не пришло.

У мамы вся стена увешана дешёвыми софринскими иконами: Христос и Богородица, Николай Чудотворец, Пантелеимон, Лука, Иоанн Кронштадтский, Ксения, Матрона. Каждый вечер мама к ним обращается, с каждым из них разговаривает. Говорит: «Это моя работа». С тех пор как мама с помощью заговора на картошку свела себе пяточные бородавки, которые не уходили, сколько бы их ни удаляли другими способами, а тут ушли сразу, – мама поверила в народную магию. Ищет в интернете заговоры от разных болезней, жжёт церковные свечи, молится. Нашла заговор от поноса: «Лежит поле богато, в нём нора засрата, / Там срамной порог, там живёт хорёк… / Чтоб дристун ушёл от слова моего» – и стало помогать. Мама говорит: звучит смешно, но работает. Я, говорит, сама во всём сомневаюсь, но тут вижу, что работает. Тётя Лида маме сказала, что каждое утро, просыпаясь, надо три раза сказать: «Во имя Отца и Сына и Святого Духа». Мама говорит: «Каждый вечер, как бы мне ни хотелось спать, как бы ни было лень, я к каждой иконке обращаюсь, вначале благодарю, а потом уже прошу. Когда что-то очень нужно, обращаюсь к ним ко всем сразу и говорю: “Ребята, помогите, вы же команда”». Мама ходит к мощам, к чудотворным иконам, пьёт святую воду, боится порчи, недоброго взгляда. Маме нравится, что многие заговоры заканчиваются «Во имя Отца и Сына и Святого Духа, ныне и присно и во веки веков. Аминь», так что они как бы и заговоры, и молитвы одновременно. Мама читала заговоры от горла – горло проходило, читала от сердца – и проходило сердце. В роду у нас были две бабки-знахарки, колдуньи, может, в маме что-то от них проснулось.

Однажды во сне я видела иконостас на небе. Я была в очень плохом месте, там было двое карликов, и они беспрестанно мучили друг друга всеми возможными и невозможными способами. Они отрезали друг другу разные части тела, поедали друг друга и т. д. Когда один другого замучивал до смерти, тот воскресал, и всё начиналось заново. И я понимала, что они будут это делать без конца. В них не было ничего человеческого, ничего животного, это были чистые исчадия. И это повторялось снова и снова. Мне было там плохо, а потом я видела, как будто к окнам подошла вода, и это была какая-то чудовищная бледно-зелёная пена, и я увидела, что мои руки уже по локоть в этой пене, я пыталась её отмыть, но она не отмывалась. А потом всё изменилось. Я посмотрела наверх. Я никого не видела, ни лица, ни силуэта, но там, наверху, был вне форм и образов воспринятый иконостас, и створки были приоткрыты – я это не видела, но знала. И там было присутствие Бога, и это было переживание невыразимого восторга и любви, бесконечная радость – просто быть рядом, и такая сильная это была радость, что я, потрясённая, проснулась.

10. Песни ведьм и русалок

Лежала и вспоминала город. Там есть какой-то очень глубокий сектор, направо от центра, ощущение движущейся толпы, тёмно-жёлтое свечение, старинные дома, сложные улицы, постоянное углубление, зима или осень, вечер. В центре – что-то более лёгкое, яркое, светлое, мостики через Мойку, фонтанчики, арки, дворы Капеллы, близость дворца, лето, утро, музыка, цветы. Петроградка – страшная, древняя, монументальная, с затерянными улицами, демонами на домах, барельефами, жёлтыми деревьями, заброшенным кинотеатром. Дальше вспоминать стало сложно. Боли. Шея, затылок, всё ломит, отдаёт в ключицу. Шею как будто сзади трогают чьи-то пальцы, боли за ухом, какие-то шарики перекатываются в ушах при глотании. Голова как будто заложена ватой, становится легче, когда открываешь окно – дышишь.

Новости о дальних знакомых, заболевших коронавирусом. Говорят, скорая не приезжает, долго ждать, большая очередь, врачи болеют. Звонила Саше Секацкому узнать, как его дела, – последний раз виделись с ним давно, вместе выступали в РХГА с ним и с Н.Б. Соскучилась по нашему общению. Когда всё это закончится, надо наконец увидеться.

Утром в ковше на столе обнаружила игрушечную зелёную ящерицу. Она лежала в воде, питалась водой, росла. Тело у неё пупырчатое, пористое, впитывает воду. Ящерица дышит в воде, образуются маленькие пузырьки.

Также утром выяснилось, что пропал чёрный шахматный король. Как писал Кэрролл, мы все ему снимся. Он большой, лакированный, в короне. Его куда-то зашвырнули, и он потерялся. Может быть, всё наоборот: не мы ему снимся, а он видит наши сны. Он как-то поддерживает это устройство: то, что я обладаю целостным телом и представляю целостного себя в центре внешнего относительно себя мира. Если чёрного короля разбудить, он перестанет это делать и наступит хаос: в нём части меня будут перемешаны с частями мира, перспективы первого лица не будет, зато будет перспектива от неоформленного множества фракций хаоса. Не будет ни центра, ни «внутри», ни «вовне».

У каждой вещи и каждой части тела есть свои собственные мысли и желания. Можно подслушать мысли ноги, мысли руки, мысли большого пальца, мысли каждой молекулы, каждого атома. Нога говорит: I am not your foot. Рука говорит: I am not your arm. Мозг говорит: Я не твой мозг. Я говорит: Я не твоё я.

Гоша покупает Егору в магазине ящериц, змей, надувных свиней. Только летучих мышей и лягушек не хватает. Егор принимает ванну с этими существами: с ящерицей и змеёй. Змея длинная, гибкая, опасная. Гоша принёс её у себя на шее. Должно быть, у маленьких демонов такие игрушки: земноводные, пресмыкающиеся, те животные, в которых способен превращаться дьявол, его вотчина. А дети ангелов играют в белогривых лошадей, пони, радужных птиц, зайчиков. Чтобы заколдовать, ведьма может подсунуть жабу в ванну. Я тоже хочу принять ванну со змеёй или жабой, лежать с закрытыми глазами, чувствовать, как она плавает рядом, холодная, скользкая.

Никогда не учила Егора стыдиться наготы. Вдруг сегодня, когда его раздевали в комнате були, на кровати под иконами, он засмущался и сказал: «Иконы захихикают».

Однажды я приняла волшебное вещество и увидела: абсолютно на всех вещах – в воздухе, на земле, на поверхностях предметов, на собственной коже – всюду один и тот же мелкий рисунок, письмена, похожие на какие-то иероглифы, значки, символы, коды. Очень красивые письмена. Смысл пульсирует, как вдох и выдох, и когда смысл вкладывается – всё ярче проступают и светятся эти скрытые письмена, а когда смысл исчезает – письмена разлетаются в пустоту, как какие-то дхармы, которые потом вновь собираются в текст, образованный на пустоте.

Когда мне было тринадцать и мы занимались магией, мы все писали на древнемагическом языке. Этот навык приходил сам: в какой-то момент человек садился и начинал писать странные письмена, напоминающие какие-то древние алфавиты, то ли иероглифы, то ли арабскую вязь. Говорить на этом языке мы не пробовали, только писали, а С. иногда расшифровывал написанное. Сейчас я думаю, что это было асемическое письмо. Иногда на меня находит вдохновение, и я начинаю писать таким способом. Эти письмена очень похожи на те письмена, которые начертаны на всех вещах в мире. Я думаю, их можно расшифровать, но не в лоб, а каким-то внутренним сложным способом. Я люблю нечитаемые записи, таинственные коды, детские каракули, примитивное письмо и древние непонятные мне языки, которые остаётся только созерцать. Языки, смысл которых определяется не заданной грамматикой и словарём, не какими-то стереотипными формами, а восприятием и интуицией.

Одно из моих первых детских впечатлений о поэзии – это песни, которые поёт всякая нечисть: русалки, лешие, домовые. В те годы, когда я ещё совсем не знала никаких поэтов, кроме детских и Пушкина, я любила отрывки стихов, которые мне попадались в сказках, например какая-нибудь песня ведьмы или русалки. Мне нравились стихи-заклинания, ритмичные, тёмные, завораживающие. Они возникали совершенно неожиданно в прозаических текстах сказок. Они отзывались у меня в крови, как странное бормотание откуда-то из глубины веков, из сочленений костей, то, в чём звучит отголосок беззвучного крика природы. Что-то простое, дикое, тёмное, страстное и печальное, древнее, страшное, бросающее тебя прочь от всех выносимостей культуры – к самому сердцу мира. Я читала эти сказки с вкраплениями стихов на даче. Я была маленькая. Была гроза, скрипели доски, и сердце мира говорило со мной. Ведьма в сказке Петера Кристена Асбьёрнсена бормотала, когда лечила ногу гостя:

Воздух,

Вода,

Земля

И огонь!

Ногу сломал

Необъезженный конь.

Жилы срастутся,

Смешается кровь,

Всё, что разорвано,

Свяжется вновь!

Бразильский лесной дух Каипора пел:

Кто бродит по лесу,

Насмотрится чуда…

…Насмотрится чуда,

Но только об этом

Ни слова покуда!

Оборотень, которого домовые подкинули одной женщине вместо её ребёнка, говорил:

Стал я старый такой,

Как гора Вестервальд, и седой,

Но не видел я никогда,

В скорлупе чтоб кипела вода.

Маленькие человечки, помогавшие сапожнику по ночам, пели:

Теперь нам, красавчикам-мальчикам, можно

И не возиться с дратвой сапожной!

Сын чудовищного людоеда кибунго, перед тем как отец его съел, плакал:

Так и мама говорила:

Тебя кибунго съест постылый…

Так и мама говорила:

Тебя кибунго съест постылый…

Мельница доброго человека Доброгоста поскрипывала, будто говорила:

Течёт вода,

А жернова

Всё трут зерно,

Хоть ночь темна.

Царица вод, вышедшая замуж за крестьянина, уходя от него, пела:

За всё, что мы тут видели,

Калунга,

За то, как нас обидели,

Калунга…

Или песня гномов из «Хоббит, или Туда и обратно»:

За синие горы, за белый туман

В пещеры и норы уйдёт караван;

За быстрые воды уйдём до восхода

За кладом старинным из сказочных стран.

Именно у них – озёрных дев, леших, ведьм, оборотней, домовых – я училась тому, что такое поэзия.

11. Шахматы хаоса

На карте снов есть сектор города на даче. Побывала в нём впервые за долгое время. Он находится глубоко, обычно в него попадаешь так: идёшь гулять по даче, по сельским улочкам, направляешься за Приозерскую улицу и дальше углубляешься. Выходишь в городской район, неожиданно появляющийся посреди сельского сектора. Там есть старинный центр этого городского района – старые красивые дома и какое-то большое торжественное административное здание, дальше идут новостройки и хрущёвочки, как в маленьких городках, дальше промзона. Возможно, там есть набережная и выход к морю, но пока это только подозрение. Городской район на даче связан с ощущением глубины и блаженства, это наше желание города, неожиданно найти его, когда мы в сельской местности. Желание открыть посреди сельской местности город. В этом что-то есть от поездок в Сосново – ближайший посёлок городского типа – в детстве. Поездки туда были праздником. В Сосново есть главная площадь, магазины, пятиэтажки. В нём вроде бы и дача и город – парадоксальным образом соединились. Город начинается тогда, когда в посёлке появляются многоэтажные каменные дома. Во сне всегда интересно искать в этом городском районе кафе, бары, магазины. Нахождение их сопряжено с радостью: они открывают новые возможности. В этот раз в конце проспекта было огромное красное административное здание с белыми колоннами, в нём было какое-то следовое давление тоталитаризма, какая-то советская память. Если бы это был большой город, можно было бы сказать, что это исполком. А так – непонятно, как назвать: горком, райком? Тоже не подходит, это же не районный центр, этот кусок города во сне – сам по себе, как остров.

Я учу Егора играть в шахматы. На первых порах бессмысленно объяснять трёхлетнему ребёнку правила, кто как ходит и т. д. Нужно, чтобы он просто привык к доске, к фигурам, начал воспринимать их движение по доске как пространство своих возможностей, пространство, в котором ему свободно. Чтобы доска и фигуры стали для него возможным способом жизни в пространстве.

Мы играем с ним в особые хаотичные шахматы. Фигуры расставляются по доске в произвольном порядке, двигаются как хотят, в любых точках доски любыми способами съедают друг друга, но в любой момент спонтанно возвращаются обратно на доску. Он делает ход – двигает любую фигуру как хочет. Я отвечаю тем же. Мы можем делать так часами. Можем долго думать над каждым ходом, а можем вообще не думать. Постепенно мы начинаем понимать друг друга. Образуются какие-то невидимые, неформулируемые правила движения фигур, в их основе – не стратегия, а интуиция, восприятие. Я начинаю догадываться, какой ход он сейчас сделает, какую фигуру подвинет. Фигуры начинают образовывать узоры, группы, в которых своя странная логика. Если они собрались наподобие домика и в нём есть одно зияние, он сейчас закроет это зияние, поставит туда фигуру. Если они образуют узор, он сдвинет фигуру, чтобы продолжить этот узор. Я начинаю понимать, что можно походить «неправильно» – нарушить равновесие. Егор это почувствует, скажет: «Так нельзя», уберёт мою фигуру. Игра не заканчивается ничьей победой. Просто в какой-то момент она надоедает, и тогда фигуры можно стряхнуть с доски и разбросать по комнате.

Мне кажется, этот мой текст похож на такие хаотичные шахматы. В нём нет следования никаким готовым формам художественного мышления, правилам построения текста. Текст представляется доской, фигуры на которой расположены спонтанно. Этот текст – способ организации жизни. Пространство, в котором мне свободно, в которое я приглашаю читателя. Это пространство похоже на записную книжку, философский дневник, дневник снов, оно включает воспоминания, мысли, ассоциации, фантазии, быт, запись многочисленных повседневных откровений. Все эти фигуры на доске – способы организации пространства, возможные способы жизни. Они расставлены по доске, на первый взгляд, в произвольном порядке, двигаются как хотят, могут противоречить друг другу. Перемещение между фрагментами происходит не с помощью логики развития сюжета или какой-то стратегии, а происходит интуитивно, скачками, подразумевающими постоянные разрывы. Однако в этом странном тексте, написанном без предустановленных правил, постепенно образуются какие-то невидимые, неформулируемые правила, в основе которых интуиция, чувство текста, пространства, внутренних разрывов и топосов смысла. Как в хаотичных шахматах, в тексте формируются рисунки, группы, скопления фигур, в которых есть своя странная логика. Логика хаоса – не Лабиринт, а Логрус, постоянно меняющийся узор. Нужно изменяться вместе с ним и при этом удерживать свою суть, удерживать порядок, не сохраняя никакого порядка.

Сочинение стихов во сне чревато встречей с хаосом. Хаос во сне входит в стихи, мешает созданию упорядоченного текста. Строчки путаются, одни слова меняются на другие, только что написанное мгновенно изменяется. Ты пытаешься сохранить фрагмент упорядоченного текста, но он разрушается, и ты продолжаешь сочинять текст, который мутирует в какие-то нечитаемые символы, разрушается, пересоздаётся. Давно поняла, что сочинение во сне стихов как процесс не может привести к созданию завершённого стихотворения. Нужно их там находить уже готовыми и выносить оттуда. Готовые тексты там всегда кажутся какими-то необыкновенными, потрясающими, такими, какие ты всегда мечтал написать. Хочется вынести их полностью, не потерять на границе. Но они теряются. Иногда удаётся вынести несколько строк или одно-два четверостишия. Потом уже сам дописываешь стихотворение до завершённости. У некоторых получается выносить тексты полностью. У меня есть несколько стихов, большие части которых взяты оттуда.

Как хаос перемешивает буквы и строчки в стихах, заменяет их на нечитаемые символы – он может начать вмешиваться в пространство. Ты идёшь по лесной дороге, а за твоей спиной дорога меняется, меняется карта. Ты не сможешь вернуться, потому что пространство уже другое. Поэтому всегда боюсь заблудиться, не доверяю пространству. Боюсь лифтов: вдруг он увезёт совсем не на твой этаж, а в какое-то другое место, проедет через крышу и поедет выше, или начнёт двигаться горизонтально или вообще какими-то странными зигзагами. Бог-обманщик может менять пространство, менять время, менять предметы, прошлое. Всё вызывает подозрение. Что происходит с дорогой за спиной? На своём ли она месте? Если быстро обернуться, вдруг успеешь схватить глазами – она двигается, меняется, закручивается петлями, а когда ты на неё смотришь – тут же фиксируется. Надо ориентироваться не по дорогам, а интуицией, ощущением пространства, чувством сторон света, разных секторов, переходов. Если хорошо научиться пользоваться – хаотичная дорога может быть удобнее нормальной, можно в мгновение ока выйти куда хочешь или идти одновременно в нескольких направлениях, двигаться и вперёд и назад, можно чувствовать дорогу и идти не туда, куда ты хочешь, а куда хочет она, она лучше знает, куда тебе нужно. Это если её закрутка не враждебна, если у неё нет цели тебя запутать, заставить блуждать, как у лешего. Если есть подозрение, что так, – надо поменять ботинки, надеть левый на правую ногу, а правый на левую ногу. Создать перевёрнутую, хаотичную конфигурацию, дорога отстанет, выйдешь куда надо.

12. Гуманоидные летучие мыши

В интернете попались такие новости: в Китае и Аргентине люди видели и сняли на видео странных существ, напоминающих летучих мышей. Есть версия, что это мутанты, созданные в местных лабораториях. С виду они напоминают гуманоидов или нечто среднее между летучей мышью, крысой и лягушкой. Смешивание ДНК – чёрная магия. Запретная зона. Приведены якобы фото этих существ, вызывающие жалость и ужас. Естественные формы жизни кажутся благими, основанные на смешении ДНК – вызывают ужас. Кажутся самым страшным кощунством, надругательством над природой и Богом. Всё живое – гусеница, паук, кошка, человек – бесконечно прекрасно. Отношение к нему – любовь и сострадание. Вмешиваться в ДНК, чтобы производить гибридных уродов, – самое страшное кощунство над тем, что должно быть создано для жизни, для любви. Человеческий ребёнок – безусловная любовь, умиление, дар будущего. Кто смеет смешать человеческого ребёнка с летучей мышью? Творимое на ядерном уровне зло. Про коронавирус многие тоже думают, что это чёрная магия науки, что он искусственного происхождения. Ещё двое знакомых заболели, у одного – тяжёлая пневмония.

Самые ценные, «перспективные», финансируемые разработки – это оружие.

Мой отец – большой учёный, известный в мире, ректор вуза. Он умеет выращивать самолёты из пыли. Он занимается аддитивными технологиями. Основными технологиями в промышленности были и остаются литьё и резанье – так называемые технологии вычитания. И только в последние 10–15 лет стал развиваться новый технологический комплекс – технологии сложения, или аддитивные технологии. То, на что прежде уходили месяцы, теперь делается за часы. Также аддитивные технологии – это единственная возможность создавать изделия такой формы, которые принципиально невозможно создать с использованием традиционных технологий.

Аддитивная технология, которой занимается мой отец, – прямое лазерное выращивание. Для того чтобы вырастить изделие из металлической пыли, нужны робот с инструментом в руке, камера, заполненная аргоном, и система управления. Метод прямого лазерного выращивания очень высокопроизводителен. В масштабах промышленности это будет настоящая революция. Этот медленный, растянутый на годы и не очень заметный со стороны революционный процесс в машиностроении будет иметь, скорее всего, не только технические, но и социальные последствия: изменение роли различных профессий, появление новых и значительное снижение спроса на старые. Конвейер и массовое производство станут экономически невыгодными. Возрастёт потребность в высшем образовании, без которого в новой среде будет невозможно работать. Производственные машины будут превращаться в компьютерную периферию, подобно тому как когда-то маленькие компьютерные принтеры заменили печатников. Новые технологии потребуют новых материалов. Тем самым открывается гигантское поле для производителей и исследователей материалов, для создателей средств промышленной автоматизации и тех, кто занимается техническим зрением и управлением производственными процессами. Всё это создаёт не просто новую отрасль промышленности, а практически новую сферу человеческой деятельности.

Гетерофазная лазерная порошковая металлургия – это проект, рассчитанный, в частности, на авиационную промышленность. С её помощью можно выращивать детали и компоненты для авиационных двигателей. Но есть подозрение, что вызывают такой интерес эти разработки не только из-за всего благого, что они могут принести для человечества, но и потому, что так можно делать новое оружие.

Гоша не спал всю ночь – играл на мандолине. Звучание более красивое, чем у укулеле и гитары. Напоминает лютню. Егор тоже играет на гитаре, укулеле и мандолине. Сейчас его интересует игра на музыкальных инструментах и в шахматы. Машинками он больше не интересуется. Пока он просто теребит струны, привыкает к инструментам, извлекает красивый звук. Поёт. Сочинил свою первую песню, которая называется «Конец песни». Поётся низким голосом: «У-у-у, прогулка не удалась, погода нехорошая, у-у-у, конец песни, у-у-у, конец песни…»

Прилегла отдохнуть, задремала и, проснувшись, отчётливо поняла, что, пока я спала, со мной сделали страшное: соединили мою ДНК с летучей мышью, лягушкой и крысой. Теперь я – мутант, гибрид. Тело человека – Храм Бога, тело мутанта – надругательство над этим Храмом, над душой, заключённой в этом теле, над Творцом душ, дарующим им тела. Я превратилась в какую-то хлипкую розовую хрень, выросли перепончатые крылья, ноги стали как у лягушки, появился крысиный хвостик. На фоне этого жалкого и страшного тела – маленькое страдающее человеческое лицо. Моё лицо. Мысли, чувства, стихи, возникающие в моём сердце и разуме, несовместимы с этим телом. Это тело – из Тьмы, из Хаоса, оттуда, где всё расщеплено и смешано. Из тёмных страшных слоёв небытия, страдания. Я пытаюсь ползать, пытаюсь летать, ходить я уже не могу. Я дрожу, мне страшно, холодно, стыдно. Мне стыдно говорить о себе «я», потому что я – это получается чудовище, гибрид, то, чего не должно было быть, то, чего нет в замысле Бога. Чтобы сказать «я», нужно как-то минимально принимать себя, а я себя отвергаю. Не могу такое принять. Но мне ведь и раньше, когда я была человеком, было стыдно говорить о себе «я». Как будто я смею претендовать на бытие, а я не смею, я знаю прекрасно, что я его лишена, что я живу в нехватке бытия. Пусть румяные, полнокровные, живущие полной жизнью люди говорят о себе «я». Я буду со стыдом молчать, ужасаться себе, прятаться от солнца. Потом морок прошёл, поняла, что я не гуманоидная летучая мышь, смешанная с лягушкой и крысой. Что тело у меня человеческое. А общее ощущение гуманоидной летучей мыши всё равно осталось.

Егор хорошо знает потусторонних животных. Особенно он любит тамошних котов: кота-расщепенца и кота-тролля. Кот-тролль похож на серый комок пыли, это кот колдуньи. Она создаёт его из волос, срезанных ногтей и щепок. Кот-расщепенец – иронический образ, созданный лесорубами-европейцами в лесах Нового Света. По вечерам у костра они рассказывали друг другу кошмарные байки о тварях, обитающих в лесу. Фигурировал в этих байках и кот-расщепенец. Это кот-таран, который таранит своей головой деревья, врезается в них на полной скорости и расщепляет ствол своей головой. Поэтому он слегка не в своём уме, немножко ебанутый, так сказать, котик. Шизо-кот. Егор перенял некоторые повадки кота-расщепенца: частенько бежит куда-то на полной скорости и таранит своей головой стены. Есть ещё зайчик – лунный заяц, его посадил на Луну Будда. Егор дружит с животными, но боится отражений в стенках застеклённого шкафа, тьмы в этих отражениях, некоторых предметов на полках, теней, плывущих по потолку. Иногда он видит что-то в комнате, в каких-то её частях, пугается, говорит: «Там, там!», показывает пальцем и плачет. Когда ему был год или полтора, он больше всего боялся фигурки Деда Мороза на полке у були. В булиной комнате он замирал и испуганно смотрел на полку, на эту фигурку. Стоило её достать, начать говорить, что она нестрашная, предлагать с ней поиграть – и он безутешно рыдал.

Я помню, что всё моё детство с тенями на потолке творились невероятные вещи. С ними – и с цветами на занавесках, на которые я смотрела перед сном (кровать была повёрнута к окну). Ещё было явление – совершенно реальное, – когда воздух в комнате в темноте по ночам наполнялся множеством светящихся точек. Я видела это неоднократно и совершенно не спала при этом. Помню свою невидимую для других подругу, которая стояла по ночам в изголовье моей кровати: её туловищем была палка, одетая в лохмотья, вместо волос была серая пакля, а глаза горели адским пламенем. Я сама создала её, поселила у себя в комнате. Должно быть, это было уже после того периода, когда я боялась засыпать и боялась темноты, требовала оставлять настольную лампу на ночь. Боялась оставаться одна. Боялась, что мама умрёт, и всё время слушала её дыхание, не давала ей спать, будила вопросом: «Мама, ты жива?» Про маму – это был главный страх. С четырёх лет меня таскали по психиатрам и невропатологам, лечили нейролептиками и противосудорожными. Потом я вроде как относительно пришла в себя, хотя жила очень странно, а в двадцать два года всё поехало очень сильно. Как бы все смыслы вдруг взяли и разбились о колено, я очень много узнала тогда, чего люди обычно не знают. В частности, я перестала отождествлять себя со своим мышлением, потому что я серьёзно заболела тогда и поняла, что наша власть над собой – над своими мыслями – это иллюзия. Что приходит критический момент – и ты просто кусок мяса, который невыносимо страдает. И многие вещи, которыми люди живут, стали казаться мне игрушечными, надуманными, ничего не стоящими. Для меня смысл тогда вообще тотально разрушился. И я так никогда до конца и не восстановилась после этого срыва, я забросила работу над диссертацией по философии, я не могла больше читать философские книги, я вообще почти не могла читать. Слова читала, а смысла не было. И я очень боялась, что не смогу писать. Тем более я принимала тогда тяжёлые нейролептики. А потом пришла моя вторая книга стихов, мне как будто что-то новое открылось в поэзии, открылись новые двери, новая глубина, и стихи пошли, и я до сих пор помню то чувство свежести, чистоты, которое для меня тогда в них было. Как будто мне дали второй шанс, дали надежду.

13. Приглашение в бездну

Обсуждали с Гошей его книгу. Различие мыслей и мнений. Гоша написал, что мысль меняет человека, а мнение – нет. Высказала такой тезис: есть блуждающие символические структуры, они располагаются в культуре и языке, как вирусы. Одно и то же мыслительное содержание может быть и мнением, и мыслью. На начальном этапе эти структуры не дифференцированы на мнения и мысли. Сугубо от нашего проживания блуждающего мыслительного содержания зависит, станет это мнением или мыслью. Тогда в том, что у нас мнения, а не мысли, «виноваты» мы сами. Нет ни мнений, ни мыслей, а есть блуждающие символические заготовки, которые в случае поверхностного нерефлексивного восприятия распаковываются в мнения, а в случае глубокого преображающего восприятия – в мысли. Мнение – это просто наша ограниченная способность присутствовать в мышлении. «При должным образом настроенной оптике любая само собой разумеющаяся почва оборачивается бездной» (М. Хайдеггер). Эти блуждающие символические структуры, пока не дифференцированные на мысли и мнения, – приглашения в бездну. Они сыплются на нас со всех сторон. Принял – получил мысль. Не принял – получил мнение. Огромное количество наших мнений – это количество отвергнутых приглашений в бездну. А почему мы так часто эти приглашения не принимаем – уже другой вопрос. Мысль – это принятое приглашение в бездну.

Егор постепенно переходит от шахмат хаоса к нормальным шахматам. Они с Гошей сыграли целую партию по правилам. Правда, сразу после завершения партии Егор взял шахматного коня и стал им скакать по доске, приговаривая: «Тыкдык, тыкдык, и-го-го».

Чёрный король нашёлся. Стоит на доске большой, лакированный, в белой короне. А у белого короля, наоборот, чёрная корона. У лошадей тупые самодовольные морды. Пешки все юркие и наглые, с головами-шариками. Башни основательны и тяжеловесны. Слоны изящны и совсем не похожи на индийских боевых слонов. Ферзи – Брунгильда и Кримхильда, средневековые девы с волосами, развевающимися на ветру.

Мы с Егором часто ведём «внутриутробные» разговоры. Основной предмет этих разговоров: кому быть у кого в животе. «Хочешь снова ко мне в животик?» – спрашиваю я Егора. «Хочу!» – отвечает он. «Для этого придётся тебя съесть!» – «Нет, это я тебя съем! – кричит Егор. – И ты будешь у меня в животике! А потом я тебя выкакаю!»

Давно уже могли бы быть на даче, на 67 км, но не можем уехать из-за компьютерного мастера. Неделю назад сдала свой ноутбук в починку – сказали, работы на один день. И вот уже неделю тянут, ничего не говорят, не отвечают на звонки. А пока ноутбук не заберу из сервис-центра – уезжать на 67 км не можем. Мы же едем с ребёнком, с кучей вещей, надолго, специально будем заказывать машину. Пока это переносится на следующую неделю. На эти же выходные решили опять съездить в Ольгино к Гошиной маме, чтобы сменить обстановку, она нас заберёт на машине.

Мой дядя Алексей заболел. Пропало чувство вкуса и обоняние, температура 38, озноб. Считает, что это не коронавирус. Дима общался с подругой Джона Наринса, а на следующий день она заболела, тоже температура, перестала чувствовать вкус еды. Анализы ей делать не стали. Как я понимаю, их вообще сейчас мало кому делают. Знакомый пишет из больницы, что он находится в отделении, специально переоборудованном под коронавирус, там все лежат с тяжёлой пневмонией, но никому тесты не делают. Говорят: а что толку, вон нашим медикам месяц назад тесты сделали – до сих пор ответа нет.

Приехали в Ольгино. Волчий холод. Заливаются соловьи. Сумерки. Зацвела слива, очень много нарциссов на участке, появились незабудки в траве. Почему-то думала в юности, что я должна умереть под пение птиц. Лежала на даче в сарае, слушала, как за окном заливаются птицы, и думала: вот так они будут петь, когда я буду умирать. Дедушка умер в сентябре, бабушка – в мае. Я родила Егора 29 апреля – в день свадьбы бабушки с дедушкой. Мой подарок их памяти и одновременно их подарок мне. Мы ведь каждый год их поздравляли в этот день, а круглые даты праздновали. Я ещё за неделю до родов сказала Гоше: я рожу 29 апреля, в день свадьбы бабушки с дедушкой. Гоша не поверил, а я так и родила, и Гоша сказал, что я как йоги, которые останавливают сердце по своей воле.

Ночью в доме было холодно, сыро, спали одетыми. Утром на улице солнце, синее небо без единого облачка. Ездили к скважине за водой, потом Егор долго играл в песок. Куча детей вокруг, шум, возня. Укладывая Егора на дневной сон, опять обратила внимание на пение птиц. В одной книге, посвящённой магии, рассказывалась история, как человек в лесу вызвал демона. Демон явился в облике огромного ворона, сел на ветку. Его явлению предшествовало очень интенсивное пение птиц, а потом, быть может, внезапное замирание, замолкание, хотя я точно этого не помню. Дальше адепт магии и демон-ворон общались без слов. Интересно, что разговор шёл о еде, о погоде – об универсальных, понятных для каждого вещах, а не о каких-то тайнах бездны. Как будто два мужика на селе встретились и обсуждают, что, дескать, собирается дождь и что у кого сегодня на обед. Простой, глубокий, неспешный бытовой разговор, помещающий говорящих в общий горизонт бытия (тех, кто питается, кто зависит от погоды). Адепт, может, и хотел поговорить о магии, о каких-то сокровенных тайнах той стороны, но демону это всё скучновато, интересней просто поговорить «за жизнь», о бытовых вещах. Такой разговор важней и священней, чем разговор о бездне, ужасе, Ничто. В нём есть детская, сельская, бытийная простота и естественность. Есть некое, гораздо более глубокое, чем при разговоре о магии, снятие границы между человеком и демоном. Два существа из разных слоёв мироздания поговорили о чём-то простом, общем, – это прекрасно.

Демоны для меня не имеют негативных коннотаций христианской культуры. У. Блейк предпочитал общество чертей обществу ангелов. С чертями веселее, они симпатичные и уж точно не страшнее тебя самого.

В Ольгино привезли биотуалет, такую же кабинку, как стоят в городе в разных людных местах. До этого ходили в ведро, расположенное в дощатом домике-туалете на другой стороне участка. Когда ведро наполнялось полностью, его выливали в специальную помойку, и дальше цикл повторялся. Биотуалет сочно-зелёного цвета, от которого даже больно глазам, когда находишься внутри. Зато когда выходишь – всё вокруг становится розово-сиреневым и остаётся таким какое-то небольшое время. Как будто смотришь сквозь очки с цветными стёклами.

Прочитала пост В.Ш., что ад – это не когда всё равномерно плохо или постоянно ухудшается, а когда постоянно появляются небольшие проблески надежды, а потом всё ухудшается ещё больше, но как только ты привыкаешь к тому, что всё плохо, опять солнышко выглядывает на полсекунды, и это длится бесконечно. У В.Ш. это относится к пандемии коронавируса, затяжным войнам, диктатурам и т. д. Но ведь это точное описание моей жизни! Так было многие годы в моих отношениях с близким человеком. Так было, когда болел и умирал дедушка. Что-то подобное происходит со мной и сейчас с этой непонятной болезнью, про которую я никак не могу понять, что это такое. Но, возможно, если бы не было внешнего повода, моя психика всё равно бы уже работала в этом режиме Ада. Нашла бы себе повод, создала бы его. Слишком долго в нём работала и уже не может иначе.

Съездили на залив неподалёку от Ольгино. Шли к заливу через лесок, мимо болота, полного ветреницы. Погода летняя, припекающее солнце, голубизна неба и воды, голубой хрусталь башни Газпрома, инопланетная тарелка Зенит-Арены вдали. Сразу сняли обувь, зарылись ногами в горячий песок. Водорослевый, блаженно-гнилостный запах воды. Множество сухих обломков камышей на берегу – видимо, их принесла вода. Камни, трава на берегу, у кромки воды. Тропа в песке вдоль берега к остаткам Гром-камня. Когда идёшь по ней, видны обнажённые корневые системы деревьев, с чьих корней море смыло землю. Голые, переплетённые, громадные, эти корни на воздухе похожи на каких-то сложноустроенных хтонических монстров, вышедших из леса или из-под земли и расположившихся погреться на берегу. Они обсыпаны раздробленными сухими камышами, и с них свисают, как бороды, серо-белые выцветшие водоросли, когда-то принесённые приливом, но давно превратившиеся в какую-то не то пряжу, не то бумагу, – миллионы высохших простейших, серо-белые нити разложения, памяти моря, останки какой-то древней не-человеческой жизни. Рядом с пляжем в лесу забор из колючей проволоки, там радиоцентр, нельзя подходить близко. Обратно шли через полный ветреницы лес и видели белую лошадь. Мы были в этом месте когда-то, много лет назад, с Димой. Пили вино на берегу, и тоже был чудесный день, похожий на сон. Тогда не было ни башни Газпрома, ни нового стадиона. Море так же пахло водорослями, светило солнце, я рассказывала Диме свои сны, про то, как я тогда открыла во сне пра-дачу – дачу, которая была до нашей дачи, и про свои первые воспоминания, про то, как, на мой взгляд, формируется память. А теперь это всё – тоже память, полузабытые воспоминания, которые вернулись, когда я снова – через много лет – оказалась на том же самом пляже, в новом мире, в другой жизни.

Вдруг пришло ощущение, что я не совсем здесь, что что-то огромное касается краёв моего сознания, и из этого огромного повеяло лёгким ветром, он пробежал по моему сознанию, как рябь, донёс какие-то запахи, смутные ощущения, что-то ускользающее, нефиксированное. Как будто это нефиксированное ходит, как волны, запахи, наплывающие пятна памяти. Я попыталась что-то поймать, схватить в каком-то образе. Получился стог сена. Почему стог сена? Я не знаю. Но как только я его схватила, всё из него выветрилось, все наплывы, вся память. Стог сена как след бесконечности.

14. Прорывы неописуемого

Во сне ехала в метро по нашей красной ветке и вдруг увидела, что поезд прибыл на совершенно незнакомую мне станцию. Колонны из чего-то, напоминающего яшму. Мрамор стен. Я выскочила из вагона, прочитала названия станций этой ветки – ни одного знакомого. Таких станций нет ни в Питере, ни в Москве. Почему-то показалось, что это станции не одного города, а вообще разных мест, между которыми огромные расстояния. Поезд не просто идёт по тоннелю под землёй, а каким-то образом преодолевает эти огромные расстояния очень быстро. Может, эти станции расположены в разных отражениях, а поезд едет между отражениями, каким-то образом соединяет их друг с другом. Вышла на улицу. Зима, вечер, небольшая площадь и два выхода из метро с двух сторон от неё. Рядом с метро какие-то бабки что-то продают. Позади площади – огромное здание с какой-то советской памятью. Может быть, это какая-то советская гостиница. Возвращаюсь в метро, сажусь в поезд. Присматриваюсь к поезду – он не такой, как наши обычные поезда метро. Он красивей, комфортней, пол мерцает, сам вагон более узкий. Поезд трогается, мы несёмся между измерениями.

Съездили с Димой в Сергиевку. Долго ехали в пробке из-за дорожных работ на Петергофском шоссе. Решили вначале подойти к заливу, шли через лес. Щёлкали на разные голоса птицы. Видели мокрый луг – раздолье для птиц. Видели чёрного дрозда на куске спиленного дерева. Всюду цветёт ветреница, рядом белые цветочки кислицы – заячьей капустки. С детства не жевала её кислые листочки, а вкус – как сейчас помню. Вышли к заливу, к камышам. В камышах долго о чём-то спорили утки, выясняли, где чей дом, или обсуждали нюансы запредельного и то, какие люди идиоты. Сладкий запах черёмухи в воздухе. Вышли к пляжу, рядом – заброшенная дача Бенуа, большой деревянный дом, выцветший от времени, весь в резьбе, узорах. У входа спит без задних ног привязанная сторожевая собака. Пошли оттуда по тропе, она повела мимо каких-то хозяйств, обнесённых ржавым забором, теплиц, маленьких домиков из мусора и фанеры. Какая-то жизнь, граничащая с лесом, неуютная, тронутая хтонью. Потом перешли через шоссе, пошли наверх к Собственной даче. Она обнесена глухим забором, подойти нельзя, но верхняя часть видна – вся кружевная, избыточно-барочная, потемневшая от времени. Красота и распад. Говорили о коронавирусе. Дима сказал: непонятно, где правда, а где нет, но, скорее всего, от карантина нет толка. Но на дачу ехать не советовал, раз там Алексей, а у Алексея, вероятно, COVID. Выходя из дома на встречу с Димой, впервые в этом году видела распускающуюся сирень у нас во дворе, подошла понюхать. В лесу обнималась с деревьями, переходила ручей по камням, в кровь ободрала ноги в неудобной обуви.

29 мая. Прибыли наконец на дачу, на 67 км. Здесь одно из самых высоких мест в Ленобласти, Лемболовские высоты, поэтому весной дольше всего держится снег и зацветает всё позже. Листья на деревьях здесь ещё не такие крупные, больше чувствуется весна, процессы разворачивания и роста, чем в городе, где зелень уже буйствует. В городе сирень уже цветёт, а на нашей только появляются листья. Тихо, солнечно. Цветут у нашего домика несколько красных маков, посаженных мамой. Протопили, вывесили отсыревшее за зиму бельё проветриваться на солнышке, собрали качель, вынесли на лужайку стол и стулья. Гоша собрал детский велосипед-коляску. Нашли дачные шахматы, лучшие, чем наши городские: фигуры изящные, точёные, доска большая. Ствол одной из спиленных яблонь просто валяется, брошенный на мамину половину участка. Остов другой спиленной яблони торчит из земли. Мусор повсюду на половине Алексея: разбросанные доски, щепки, битые кирпичи. Сирени у забора тоже больше нет. Весь малинник у забора Алексей тоже вырубил, малины больше не будет. Из яблонь остались, по-моему, только две на Алёшиной половине и одна на маминой. А раньше их было много, и именно две самые лучшие, плодоносящие, он срубил. Уже не будет такого красивого цветения яблонь, пахнущего яблонями воздуха июньского сада, ночных светящихся яблок в августе. Хорошо, что пока Алексей не срубил мою мать-берёзу, но это тоже вопрос времени. И всё равно – место силы, место блаженства. Сам воздух – особенный. Даже если всё здесь разрушить до основания, все деревья вырубить, всё засыпать мусором – сила здесь останется, останется память воздуха, разлитое в нём, из всех углов сочащееся запредельное, выцветающее временем на разбросанных досках, уводящее заросшей тропой к каким-то забытым границам, прорастающее странной, тронутой хтонью не-человеческой жизнью.

Люблю описывать не-человеческое. Погружаться в него, переставать притворяться человеком. Оказываться в своей стихии. В человеческой жизни то, что хотелось бы описать, описать невозможно. Это когда человеческое сталкивается с реальным. Это не сделать частью своей субъектности. Можно описывать то, что осознаёшь, понимаешь, что стало частью тебя, но покоя не даёт то, что не осознаёшь, не понимаешь, что частью тебя в принципе не может стать. Например, когда любимая бабушка в детстве меня обижала – я это описать не могу, и не только потому, что бабушку я люблю и всё ей простила, но и потому, что это было что-то такое, что я сделать частью своей субъектности не могла. Теперь это просто воспоминания, а тогда были гнев, обида, ярость, душащие слёзы – и какое-то недоумение: это же бабушка, она хорошая, она меня любит, зачем же она так кричит, зачем говорит такие вещи, зачем трясёт стул, на котором я сижу, зачем сбрасывает вещи со стола, как такое может быть. Такого не могло быть, поэтому я не могла это отрефлексировать, проработать, встроить в себя. То, что может и должно быть, – это что твои взрослые тебя любят и защищают, кормят и учат. Чего не может быть – что они делают тебе плохо, а когда делают, ты не понимаешь, как такое может быть. Настолько не понимаешь, что весь рассыпаешься перед этим фактом. Кого-то пыталась убить любимая мама, кого-то изнасиловал любимый папа. Это не встроить в субъектность, ты всегда будешь об это рассыпаться. Это то, чего не должно быть – не в этическом плане, а в плане невозможности сосуществования твоей психики, твоей личности и этого. К невозможному, не встраивающемуся в субъектность, для меня относились и ситуации, когда меня, уже взрослую, обижали любимые люди, мужчины и женщины, которых я любила. Я быстро забывала про эти обиды и вела себя так, будто ничего не было, – не потому, что прощала, а потому, что не могла это помнить и жить дальше, это уходило куда-то в область неописуемого ужаса. Я не могла ни ответить, ни описать и запомнить толком эту ситуацию, всё сразу путалось в голове, я не понимала, что происходит, казалось, что происходит какой-то выплеск ада, что это не мой любимый человек сказал или сделал, а просто выплеск ада произошёл, а он сам не виноват, скоро снова станет собой, добрым, любящим. А об этих выплесках ада даже говорить не надо, обсуждать их не надо, они слишком плохие, ужасные, они не могут быть частью моей жизни, частью наших отношений, их не описать, не сказать, как и почему такое произошло, непонятно даже, что произошло и было ли что-нибудь. Об этом невозможно стройно мыслить, это похоже на кошмар, который просто мне показался, которого не могло быть. И я годами не могла сделать эти «выплески ада» частью своей жизни, своих отношений, пока вся жизнь, все отношения не превращались в ад и уже невозможно было притворяться, что этого нет, и я просыпалась. Но всё равно не могла описать, что это было, не могла никому рассказать, потому что для этого нет слов, нет идей, непонятно, что это такое. Когда маленькую девочку насилует любимый отец, она тоже не понимает, что он делает, просто знает, что что-то ужасное. И вот если про это всё – всё равно не скажешь, потому что нет ни слов, ни идей, только ужас, то непонятно, зачем вообще что-то говорить (видимо, затем же, зачем нужны все языки, вся речь, – чтобы защититься от ужаса, преобразовать его). Что говорить – ложь, которую ты себе рассказываешь? Описывать поверхность, на которую ты выныриваешь после очередного провала в ад? Рассказывать то, для чего есть имена и понятия, то, что ты себе рассказываешь, чтобы жить, то, что ты смог понять, проработать, сделать частью себя? Я давлюсь этой жизнью, как костью в горле. Я рассыпаюсь о неё. Как можно встраивать, примиряться, склеивать – чтобы это не было обманом? Чтобы эти склейки между разрывами не были обманом? Я про большую часть своей жизни не понимаю, что это вообще такое было и было ли что-нибудь. Не понимаю, как об этом думать, говорить, как жить после этого. Когда читаю что-то связное, склеенное, психологическое – мне чудится в этом страшная фальшь. Жизнь – это прорывы неописуемого, не вмещаемого в себя, лишающего дара речи и мысли, она тебя раздирает на части, ты о неё рассыпаешься, всё твоё маленькое и огромное воображение, твои простые и изощрённые языки. Она случается с тобой, и ты не понимаешь: что это вообще было, почему, зачем, было или привиделось. А всё, что ты себе рассказал, понял, пережил, – это не жизнь.

Прорывы ужасного возможны в любой точке. Я почти никогда не чувствую безопасности, доверия к миру. Вадик Руднев написал, что чувствовать Бога – это чувствовать себя в безопасности несмотря ни на что. Чувствовать себя в безопасности в любой ситуации – так я это понимаю – в камере смертников, на костре. Если ты в ночь перед казнью чувствуешь себя в безопасности, если ты чувствуешь себя в безопасности, когда тебя убивают, – то Бог с тобой. Мне страшно знать, что я отдаю своего ребёнка миру, где с ним может случиться всё что угодно, он позовёт меня, а я не смогу его защитить. Я больше вижу себя мамой, чем испуганным ребёнком, зовущим маму. Потому что туда, где я испуганный ребёнок, мне идти нельзя, это дверь в безумие. С этого началась в четыре года моя душевная болезнь – страх смерти мамы, ощущение, что мама как будто ускользает, что она не может дать мне ощущение безопасности, ощущение Бога, не может принять и переработать мою тревогу, потому что у неё слишком много собственной. Мама – хорошая, но она бессильна, потому что она подчиняется бабушке и не имеет надо мной власти, а власть надо всеми имеет бабушка – как бы общая мама меня и мамы, жёсткая, авторитарная и тоже тревожная, одержимая поиском безопасности для близких, контролирующая других и не контролирующая себя. Дедушка – единственный, кто давал мне ощущение безопасности. Я думаю, что, если есть Бог, – это что-то вроде моего дедушки. Фигуры Отца для меня нет, есть дедушка, он и есть Бог. Однажды я рассказала дедушке одну историю, из-за которой я очень переживала, что Бог меня за неё не простит, и дедушка сказал: «Я тебя прощаю, и Бог тебя прощает». Он мог так сказать. Это было полное прощение Бога, которое я получила от дедушки. Но у меня есть и обратная власть: я тоже могу прощать дедушке именем Бога. Когда дедушка был подростком в военные годы в маленьком городке, они с ребятами заживо сожгли кошку. Дедушка был отличником в школе, единственным мужчиной в доме, отец его погиб, мать работала целыми днями, на нём было всё хозяйство и маленькая сестра, в стране была война, Сталин. И, видимо, в подростках-мальчишках бродила эта жестокость. И они тогда сожгли кошку. Потом дедушка сам с удивлением это вспоминал – он очень любил кошек. И мне было жутко, больно про это узнать, что мой любимый дедушка сделал такое. Но я его прощаю, и Бог его прощает. Я знаю, что здесь у меня есть власть: простить именем Бога. Иногда любовь дарует эту власть – прощать именем Бога. А иногда человек чувствует: простить именем Бога он не может. Нет у него такой любви, чтобы простить именем Бога брата своего. Тогда он говорит: Бог простит.

15. Сабрина

На даче мы живём простыми, бытовыми делами. Гоша собрал Егору велосипед-коляску, а он не ездит по-нормальному, вихляет переднее колесо. Похоже, дефект конструкции. И так и этак пытались исправить – ничего не получается. Это значит, что мы не сможем брать Егора на дальние прогулки: нет ни обычной коляски, ни коляски-велосипеда. Гоша очень расстроен, вчера весь день этим велосипедом занимался, сказал: «Я всего себя в этот велосипед вложил».

Сходили на рынок сегодня – на разведку. На рынке толпа, все без масок, толкутся в очередях. Оживлённо, тепло, солнечно, шумно. Вместо нескольких ларьков теперь застеклённые павильоны. Сделали павильон, где продают шаверму. За пышками стоит огромная очередь. Никакой дистанции, самоизоляции, жизнь кипит. Алексей приехал на выходные на дачу, чувствует себя хорошо, его выписали на работу. Стараемся держаться от него подальше, пока не пройдёт больше времени после его болезни. Себя он называет Лысой свиньёй и учит этому Егора. Издалека кричит ему: «Смотри – Лысая свинья!» – и показывает на себя. Егору смешно, и Алексею тоже.

От коронавируса умер друг маминой подруги. Скоропостижно. Ещё пять дней назад он ходил в магазин за продуктами, а сегодня уже хоронили. Причём пневмонии не было, а диагноз «коронавирус». У ещё одной знакомой знакомых коронавирус, пневмония, лечится дома.

Вечером ходили гулять «на Светлану» – район по ту сторону шоссе (ДПК «Светлана», в честь одноимённого завода). Дорога шла на запад, в кронах деревьев садилось солнце, потом появилась половинка растущего месяца. На участках много цветов, особенно бросаются в глаза яркие тюльпаны. Домики кажутся ухоженными, утопающими в цветах. Потом нашли мостки, уходящие в лес, идущие через болото, прошли по ним. Пересекли рыжеватый ручей Козлец, текущий под мостками куда-то в сторону Сосново. На болоте зеленели пушистые хвощи, потом мы снова вышли к сельской дороге, домикам, цветам. У входа в лес, на границе с болотом, видели разрушающийся дом – огромный, красивый, с окнами в пол, он просел, покосился, скособочился весь сразу в разные стороны. Участок зарос, остался ржавый забор-сетка с дырой вместо калитки. Видели ёжика на шоссе, он мог попасть под машину, шёл по обочине и так и норовил вылезти на середину дороги, то выбегал, то возвращался. Мы ему кричали: «Ёжик, уходи подальше, а то попадёшь под машину!» Подъехали мальчишки на велосипедах, отогнали ёжика от дороги, в кусты. Ещё удивило: на гараже одного из домов на нашей улице надпись «За Русь!». Обычно такие надписи пишут на уличных гаражах и бетонных стенах, странно было увидеть её у кого-то на участке, казалось, что так пишут молодые нацики на ничьих объектах, в заброшках, – а тут она посреди ухоженного участка, рядом с новым хорошим домом…

Сходили на свалку. На заборе у входа на свалку конспирологическое сознание русского народа написало: «COVID-19 – НАЁБКА!»

Мама рассказала, что в непосредственном окружении её подруги М. от коронавируса умерли три молодых человека в районе тридцати лет.

Сходили с Егором на ближнее маленькое озеро Блюдце. В народе его ещё называют Чёртовым озером. Это самое глубокое из местных озёр, у него двойное дно. В нём многие по пьяни тонули. Большая часть озера уже давно превратилась в болото, покрытое осокой и цветущей пушицей. Рядом растут кустики черники, мох, вереск. Хотела посмотреть на скважину, которую пробурили на берегу, из-за чего были протесты дачников. Увидела в одном месте красный закрытый вагончик и больше ничего. На лесном пляже дед в защитной куртке и резиновых сапогах и два его внука-мальчишки ловили рыбу. У деда клюнуло. «Окунь или ротан? Окунь или ротан?» – завизжали мальчишки. Оказался окунь, довольно большой. Поймали его на жирного дождевого червя. «Дед, где ты его поймал? Давай я сюда встану! Давай поменяемся удочками, я тоже хочу поймать!» – пытался понять секрет удачи старший внук. «Клюёт! Клюёт! О чёрт! Я слишком рано подсёк!» – кричал младший. «У меня червь сорвался!» Пойманный окунь бился в руках, мне было его очень жалко. Потом разговорились с бабушкой маленькой девочки о том, что было в посёлке прежде, – у них здесь дача тоже с 1965 года. Она напомнила мне про мостки в озеро, которые были в моём детстве и которые зачем-то сожгли. Сказала: «Вся жизнь здесь прошла».

Вечером на том же озере видели чаек, плавающих по зеркальной глади, а потом из камышей выплыла утка с выводком совсем маленьких утят. Крошечные серые комочки, они так смешно ускорялись, мчались от какой-то воображаемой опасности обратно в камыши, приподнимаясь над водой, как маленькие катера. У воды появились мошки, стали кусать.

Хожу в найденном местном не то пальто, не то пиджаке, дедушкином наверное, ещё бог знает каких годов, в котором, как выразился Гоша, только интеллигентов к стенке ставить. На ногах огромные мужские галоши. Выгляжу, как местная хтонь.

Где-то в очень глубоком сне видела монстра. Всё остальное из этого сна я забыла, осталась картинка: я вхожу куда-то, и там она. Крупная, безобразная, описать её лицо очень трудно. Пожалуй, если с кем-то сравнивать, то больше всего её лицо походило на лицо минотавра из клипа Sabrina группы Einsturzende Neubauten. Хотя сходство далеко не стопроцентное, но всё равно назовём её Сабриной. Она была беременна и как-то беззащитна в своей беременности. Глаза у неё были грустные. Живот розовый, шерстистый, уязвимый. Видно было, что она ожидала, что я её испугаюсь, но я не испугалась. Я была к ней добра, и это удивило её. Про Сабрину у меня ещё было чувство, что она не одна такая, что она представитель народа, живущего где-то в других слоях, на одного из представителей этого народа я во сне случайно наткнулась. Этот народ прокляли, заколдовали. Когда-то это был красивый народ, а потом чёрная магия превратила их всех в ужасных чудовищ, и их дети теперь тоже рождаются такими. В глазах у беременной Сабрины были нежность и грусть: грусть за своего будущего ребёнка, что он родится чудовищем, хотя должен был бы – прекрасным младенцем, и нежность к нему, любовь. Она держала руки, как бы оберегая живот. Сакральный смысл деторождения, безусловная любовь к ребёнку сохраняется, даже если тебя прокляли и превратили тебя и твоего будущего ребёнка в чудовищ. Святость мамы и ребёнка на примере беременного монстра. Святость Сабрины и её плода. Монстр-Богородица с монстром-младенцем. Каким бы ужасным он ни родился, он будет для неё самым прекрасным. Она будет радоваться ему сквозь грусть, понимая, каким всё должно было быть, если бы не прокляли, не заколдовали. Будет наблюдать его детские игры, и сквозь облик чудовища для неё будет проступать прекрасный облик, которого его лишили.

Пошла в сарай, к старинному зеркалу с резьбой. Зеркало в какой-то момент как будто потекло, я даже прикоснулась к нему проверить, твёрдое ли оно, или в него можно войти, как в зеркала во сне. Показала себя зеркалу, поговорила с ним глазами. Оно меня помнит. С. говорил, что зеркала помнят всех, кто в них когда-то отразился. Оно меня помнит девочкой, юной девушкой. Это зеркало знает меня лучше других. Оно всегда как будто показывает не мой внешний облик, а внутреннюю суть. И я в нём не старею. Мне так кажется. Это старое зеркало, конца XIX века, оно умеет и может то, что другие, современные зеркала не могут. Во сне зеркала бывают открытые и закрытые. В открытые ты можешь пройти и куда-нибудь попадёшь с той стороны зеркала, они как двери. А в закрытые войти нельзя, они глухие, там просто темнота и ничего нет.

16. Лесной пожар. Смерть звёзд

Сходили на Малое Борковское озеро, Нийттюярви, озеро-в-лугах. Там – поросший травой пляж, вход в лес. Когда-то рядом с озером была одна из рыбацких деревушек – в те времена, когда эту землю населяли другие народы и всё было по-другому. Старые финские, карельские лесные деревни канули в Лету, только сохранилась память о давно исчезнувших из речи топонимах, а тех, для кого эти имена что-то значили, были названиями озёр и деревень их мира, уже и не сыщешь.

По дороге видела дом Вилли – его покрыли новеньким сайдингом, а примечательный дом из шпал на одной из тихих улиц по пути к озеру снесли. Участки на этих улицах все в цветении плодовых деревьев и садовых цветов, красота, благоухание, молодая зелень, начало июня. На озере было несколько человек с маленькими детьми, Егор играл в песочнице на пляже, хотя мы и пытались увести его оттуда из-за опасений, чтобы он не подцепил коронавирус, который сейчас может быть на любых предметах, которые трогали люди. Погуляли по лесу рядом с озером: негромкое птичье пение, сосны, ели, черничные кустики, вереск, мох, сухая хвоя под ногами. Хочется идти в лес дальше и дальше, до Ветреного, Радужного, Чёрных озёр, дойти до болота Неодолимого. Если пройти лес насквозь – когда-нибудь выйдешь к Ладоге, но это должен быть поход с палаткой и ночёвками, и непонятно, как преодолеть огромное болото в середине леса.

Приехал Денис, прошёл по лесу больше двадцати километров, вошёл в лес у Малого Борковского, дошёл до Радужного, потом до Чёрных озёр, вышел со стороны Осиновского. В лесу ни одного человека. Видел, как лес горит. Лесной пожар. Прямо там, где он шёл, горели сосны и ели, моментально вспыхивали, как факелы, шёл вдоль стены огня. Лес был сухой, загорался быстро, как порох. Позвонил в службу, сообщил о лесном пожаре, там ответили, что уже знают, выехали. Денис остался у нас ночевать в сарае. Вечером ходили на Блюдечко, запускали ракеты: жёлтую, зелёную и красную. Говорили о разном: о том, зачем люди пойдут голосовать за поправки к Конституции, и об онтологическом доверии к иерархии, свойственном конформистам, об «органиках», которым хорошо среди вещей, о тибетской йоге сновидений, психоанализе Юнга, понятии игры у Хейзинги и Витгенштейна, об истории как сновидении, о том, почему снятся рыцари, о пяти процентах людей, которые не могут причинить боль другому, как бы им ни обосновывали необходимость это сделать, и о посадке деревьев – за последний год Денис с соседями-единомышленниками посадили несколько десятков деревьев в своём районе. На следующее утро мы с Денисом встали в шесть, поехали в город – мне надо было к врачам, на один день. В шесть утра было тихо и зелено в мире, только птицы пели по-утреннему взволнованно, чуть накрапывал дождик, земля казалась раем, если бы не надо было ехать к врачам.

Провела весь день в клиниках, вымотанная поехала обратно вечером. Было дождливо, серое небо. В окнах электрички – лес, молодая листва, платформы с лужами, выходящие из вагона люди с рюкзаками и зонтиками, заборы, теплицы, домики, заросли травы, какие-то неведомые просёлочные дороги, поваленные стволы, длинные тонкие сосны и раскудрявые июньские лиственные деревья, пушистые ели, дороги, уходящие в холмы и спускающиеся с горок, огромные Кавголовские озёра с обеих сторон от железной дороги, какие-то пригородные автобусы и универсамы у станций и снова лес, путевые столбы, горы щебня, боковое ответвление рельсов – одноколейка, уходящая в зелёную неизвестность, дым из труб, ржавые заброшенные вагончики, болотные топи в лесу, выкорчеванные корневища, валуны, остатки кострищ вдоль рельсов, красивая зеленоватая река, не доезжая 54 км, какие-то обугленные доски, сваленные ветки, зелёные поляны под накрапывающим дождём, военная часть, снова река, красивый елово-сосновый лес, всё более сказочный по мере приближения к даче, густой, дремучий, и тропы, в него уходящие, с мокрым песком, озеро и какие-то хижины на берегу, болотце, утыканное тонкими стволами, и снова дремучий лес и песчаные дороги, стук колёс, капли, ползущие по стеклу, мокрое тёмно-серое шоссе рядом с Орехово и, наконец, платформа 67 км с разбитой скользкой песчаной дорогой в сторону шоссе. Хочется отдохнуть дома, на пару дней забыть о медицине.

На маленьком озере видели бабушку-флейтистку, её музыку разносил над озером ветер. Она играла El condor pasa, сидя на корнях. В песке у озера трое её внуков строили плотину. Потом она подошла к ним, участвовала в их игре, видно было, что она замечательная, творческая бабушка, мальчишкам повезло. Егор тоже пытался принимать участие в общей игре, но скорее мешал старшим мальчишкам, сыпал песок на их плотину. Вечером попали под дождь, опять на озере, – всё потемнело, и дождь рванул. Мчались домой. Я сказала: «Лето не лето, если ни разу не попал под дождь». Потом мылись в натопленной душевой, мыли Егора. Помню, как в детстве на дачной кухне меня мыли в тазах в грозу. Помню и старую, разрушенную уже душевую, где мы тоже когда-то мылись. Мытьё на даче – всегда целое приключение, ритуал, требующий длительной подготовки. Оно ассоциируется у меня с вечером и грозой. Мы с мамой в старой душевой мылись вместе, она меня мыла, когда я была маленькой, и я очень любила смотреть на мамину грудь, от неё веяло чем-то хорошим и любимым, даже через годы после того, как меня от груди отлучили и я забыла вкус материнского молока.

Снова ездила в город. Делала МРТ головного мозга и шеи. Результата пока не знаю, возвращаюсь на электричке на дачу. Огромные новые дома в Девяткино напоминают Реутов – наше подмосковное место жительства в осенне-зимнее время. Девяткино – граница города и области, пограничная территория. Здесь кончается городской мир и начинается лесной, озёрный, зачарованный мир Карельского перешейка. Это граница мира людей и мира природы (тоже изрядно захваченного людьми, конечно). Здесь обитают голуби, люди с тележками, цыгане. Подъезжает поезд и пожирает всех, кто ждал его на платформе. Места, которые я опознаю как «свои», родные, начинаются с Лемболово. Военная часть, стрельбище. Проехали над рекой. Лес уже совсем хороший, сосново-еловый, красивый, дремучий. Очень долгий перегон между Лемболово и Орехово, нет никаких дач, только леса. Солнце над лесом готовится к закату, подсвечивает верхушки сосен. У самого Орехово появились дачки, следы жизни человека. На следующей я выхожу. Лес вдоль ж/д – это наш лесочек у станции, где мы собирали лисички и ландыши в детстве. Вот и моя платформа. Выхожу навстречу солнечному вечеру на даче, свежайшему воздуху, пению птиц. Результаты МРТ пришли в личный кабинет на сайте клиники – они хорошие.

Сидела белой ночью на участке, писала стихи. Было светло и тихо, прохладно, кусали комары. Стихи были про ночь, про то, как она падает, спускается, какая она бывает и как преображает всё. Есть час, когда замолкают птицы, а потом они снова начинают петь, уже по-другому. Зацветают оставшиеся на участке яблони. В траве расцвели ландыши. Это время белоснежных яблоневых садов, ландышей в траве, белых ночей.

Пришёл жаркий день, +27, и я снова поехала в город к врачам. В людной электричке, полных вагонах метро, где маски носят далеко не все. Еду в чёрной маске, резиновых перчатках, и такая уже усталость от этой пандемии, от того, что нет ей конца и края, а жизнь не ждёт, не пересидишь её всю дома, в изоляции.

Жаркий день на пляже. На Малом Борковском множество людей, разложены разноцветные подстилки на траве, пляж похож на лоскутное одеяло. Дети на самом солнцепёке роются в песке, строят плотины, водоканалы. Многие купаются. Мы не купались, но ходили с Егором по воде, мочили ноги. Пили пшеничное пиво, сидели на подстилочке, следили, как Егор в песке играет. Хорошо, как будто на каком-то курорте. Малыши бегают голыми, молодые родители носят по пляжу аппетитных толстых младенцев. Вроде всё хорошо, но я практически постоянно думаю о смерти. На пляже, в торговом центре, где угодно, я вижу не только наслаждающихся и счастливых людей, но и людей, которые будут умирать, собственно, все мы уже умираем – на пляже, в торговом центре, когда смеёмся, когда играем с детьми, это бардо умирания, которое длится от рождения до смерти. Это больше, чем можно выдержать, – странное, непонятное знание, что однажды и мой сын умрёт, что и он не вечен, что где-то есть предел всему. На участке зацвела спирея. Кусты спиреи растут у нас прямо перед старым домом, они – часть моего детства, моей вечности. Когда-то рядом с ними на поляне стояли маленькие пеньки, оставшиеся с тех времён, когда участок был лесом, я по ним прыгала. Время, детство, смерть – странные вещи. Здесь, на даче, они особенно близки. Вечером загромыхало, началась гроза, жара спала. Под дождём видела огромную лягушку, коричневатую со спины, а брюхо – зелёно-пятнистое, глаза угольно-чёрные, она прыгала по тропе мимо жасмина. Мы посмотрели друг на друга, она посидела немного рядом со мной и поскакала дальше.

Зацветают люпины – волчьи бобы, над аллеями разносится нежный, сладкий, ажурный аромат спиреи. Во всех садах бело, как на свадьбе, от цветения яблонь. Одуванчики уже облетают. На озере снова видели бабушку-флейтистку, на этот раз без флейты и без внуков, она выходила одна купаться, делала зарядку на берегу, сказала, что она – врач лечебной физкультуры. Долго советовала какой-то другой пожилой женщине, у которой что-то болело, нарвать бадана и приложить. Говорила, что у них на улицах рядом с озером бадан на участках у всех. Наш дом подальше от озера, у нас на участке бадана нет. Из лечебного – мы ко всяким ранкам всегда прикладывали подорожник, он у нас растёт на полянке. Ещё когда-то варили суп из крапивы, собранной рядом с участком. Бабушка, кажется, один раз варила варенье из одуванчиков, собранных на одуванчиковом поле за платформой, но мне оно не понравилось. Больше всего я любила варенье из нашей малины, и мне всегда давали съедать от него пенку, пока оно варится. Бабушка кормила меня очень вкусно, но иногда придумывала что-то странное, что мне не нравилось: например, посыпала сахаром кислую капусту, а как-то раз пожарила мне на завтрак банан. Это были эксперименты, ей было интересно экспериментировать в еде. Сама она ела очень мало, больше пробовала пищу, чем ела, но всех всегда стремилась накормить. Даже уже в деменции, перед смертью пыталась нас кормить и кормить каких-то воображаемых людей, которых она всюду видела. Эти люди появляются, когда разум разрушается. Её мама, моя прабабушка – баба Беба, тоже в последние годы видела этих людей. Обе они видели их прямо в квартире: каких-то девушек, детей, кого только не было. Бабушка очень переживала, что их надо кормить, а нечем. Младенцы, возможно, тоже видят людей, которых мы не видим. Младенцы и старики с рассыпающимся сознанием видят этих людей. Может быть, эти люди – как образы из сна. Во сне же мы видим всяких разных людей, а это – сны наяву, у маленьких детей и разрушающихся стариков размыта граница между сном и явью, части сна переходят в явь, мешаются с ней. Вначале не было сна и яви, и потом не будет. Явь образуется постепенно, постепенно образуется это разделение. Сон может вмешиваться в явь, появляются галлюцинации, эти люди в квартире, которых видела бабушка, или «тётя в углу», которой улыбается младенец, смотрит в угол, показывает пальцем, а там никого нет (хотя, может, это существа из иных планов мироздания, которых они способны видеть, а мы нет; но ведь сон и есть возможность восприятия иных планов мироздания). А может и, наоборот, явь приходить в сон, бодрствующее сознание возникать во сне, как в осознанных снах. Недавно, когда я делала МРТ головного мозга, невролог мой мозг похвалила, сказала: «Ни одного очажка глиоза, а часто даже у молодых таких очагов много бывает». У бабушки было много глиоза в мозгу, ещё до яркой клиники деменции. Она злилась, когда дедушка мне про это сказал после того, как они сделали МРТ. А у дедушки голова была хорошая, как у молодого. Он освоил компьютер на уровне продвинутого пользователя, общался со всеми в скайпе, решал сложные задачи по компьютеру, искал решения каких-то проблем на специализированных форумах, сам всё делал, в общем, смог разобраться в компьютерах с нуля уже в пожилом возрасте. В восемьдесят лет у него ещё было много сил, построил дом на даче для них с бабушкой. Мы сейчас в этом доме живём. После его смерти патологоанатом сказала нам, что, если бы не эта лимфома, он мог бы жить до ста лет, все органы в восемьдесят пять у него были в очень хорошем состоянии. И ещё – ему было интересно жить. Было интересно про мир, процессы на планете, политику. Хотел знать, что дальше будет, наблюдать, понимать. Дедушка жизни радовался, она ему нравилась. Ещё дедушка говорил, что даже звёзды в небе умирают. Дедушкина любимая песня была «Есть только миг между прошлым и будущим», там поётся: «А для звезды, что сорвалась и падает, есть только миг, ослепительный миг». Эта песня трогала его сердце. Я слушала её в детстве и понимала, что человек как звезда, что сорвалась и падает, летит в чёрном небе единственный миг своей жизни между прошлым и будущим. Люди как падающие звёзды. Душа как платоновская идея: либо парит, либо гибнет.

17. Кожа свиньи

Егор зашёл на участок соседей (между нами нет забора, у нас большой участок 24 сотки, 12 соток наши, 12 соседские). Сосед с дочерью играли в настольный теннис. Егор стал смотреть, а потом заявил, что тоже хочет играть. Ему сказали, что подрастёт – будет играть. Егор взял лежавшую на камне ракетку. Сосед сказал, что она очень дорогая и её трогать нельзя, и дал Егору другую ракетку, не такую дорогую, которую трогать можно. Но попросил не ударять ей о камень. Егор посидел с ракеткой некоторое время, а потом всё-таки ударил ей о камень. Сосед прикрикнул на него: «Всё, я больше никогда тебе не дам ракетку! А ну отдавай!» – подошёл к Егору и выдернул из его рук ракетку. Егор обомлел от обиды и ужаса. С ужасом и недоумением посмотрел на свои опустевшие руки, в которых только что была ракетка, которую только что выдернули. Он хотел зарыдать, открыл рот, но не смог даже издать крик, ему не хватало воздуха, он не мог сделать вдох. От обиды и возмущения у него случился спазм гортани. Ребёнок не мог дышать, стал задыхаться, хрипеть, делать рвотные движения, посинел. Я подбежала к нему и, невзирая на недовольство соседа, дала ему в руки эту ракетку. Казалось, что, если этого не сделать – он может задохнуться, забиться в судорогах, потерять сознание. Когда я дала ему ракетку, он успокоился, задышал. Я впервые видела у него такую реакцию. Было неудобно перед соседом, что он не разрешил брать ракетку, а мне пришлось её дать Егору. Стало страшно, что такая ситуация может повториться. Страшно такого ребёнка отдавать в детский сад. А если его там обидят, он не сможет дышать, забьётся в судорогах, а меня не будет рядом? Рано или поздно какие-то конфликты обязательно случатся, Егор никого не слушается, а если воспитатели проявят в отношении него резкость или грубость – вот что может произойти. Страшно, как пройдёт через социализацию, через дисциплинарные пространства, жестокость сверстников такой возбудимый, избалованный ребёнок с тонкой нервной организацией. Не нейротипичный ребёнок, похожий на меня, а я никогда не могла вписаться во все эти детские системы, в детский сад не ходила, в дошкольных детских группах, типа группы английского языка или центра эстетического воспитания, куда меня пытались отдавать, я страдала и плакала, и меня приходилось забирать оттуда. Воспитатели говорили моим родителям: заберите её, мы больше не можем. В школе тоже мучилась, не умела ладить с коллективом. У меня органическое поражение мозга, сильные нарушения, фиксируемые на ЭЭГ, в четыре года первый раз назначили нейролептики и противосудорожные. Наследственность у Егора по моей линии отягощённая. Егора надо беречь, учитывать повышенную уязвимость его нервной системы. Но чужие люди не будут это понимать, не будут беречь, и это страшно. Гоша настаивает, что ребёнок должен ходить в детский сад. Мне кажется, я просто буду сидеть в спазме ужаса под дверями детского сада все дни, что ребёнок будет там.

Сирень в саду зацветает. Та, что осталась. Ту, что была у забора, Алексей вырубил. Сирень – любимое растение дедушки. Он прививал разные сорта, получал черенки по переписке из других городов. С нежностью смотрю на ландыши. Когда-то мы собирали их с покойной тётей Люсей в лесу у станции. Она взяла нас с собой: Наташу, Надьку, Анечку и меня. Мы собирали ландыши, а какая-то женщина стала на нас ругаться из-за этого и сказала, что их рвать нельзя, потому что они в Красной книге. Так я узнала про Красную книгу. А тётя Люся ещё брала нас с девочками к себе и начинала учить немецкому, она была преподавателем немецкого языка, но после нескольких уроков всё заглохло, хотя у меня хорошо получалось и немецкий мне нравился. Тётя Люся была наша родственница, младшая сестра моей прабабушки, но по возрасту она была ближе к бабушке. Она была бабушкой моей подружки Наташки, которая приходится мне троюродной тёткой. Наташка называла тётю Люсю булей, как Егор называет мою маму. Собственно, от Кораблёвых мы и взяли это слово. Кораблёвы – так называется для меня эта ветвь наших родственников, хотя с такой фамилией уже никого из них не осталось. У дочки тёти Люси – тёти Лены, маминой подруги, – другая фамилия, и у Наташки тоже. В детстве я очень любила бывать у Кораблёвых, их дом на нашей улице, ближе к шоссе. Голубой дом с хорошеньким садиком, цветочками, яблонями, малинником. В доме всегда было прохладно. Мы обычно играли на веранде за столом. Когда были совсем маленькими – играли в фигурки кошечки и львёнка или тигрёнка, которые были у Наташи. Потом играли в карты, киндер-сюрпризы, Барби. Однажды у Наташки появилась курица – чёрный цыплёнок по имени Лола. Мы очень полюбили её, всё время играли с ней. В конце лета рука убить её и зажарить, как, видимо, изначально планировалось, ни у кого не поднялась. Все полюбили Лолу, но везти её в город тоже не могли и отдали её кому-то, у кого, видимо, не было никаких моральных барьеров свернуть ей голову и зажарить.

Приехал Денис, проделал снова круг по лесным озёрам, пришёл к нам. Рассказал, что над озёрами была мга, весь день была мокрая морось, и туман стелился над пустырями в лесу, над ветровалом. Выпили пива, говорили о вселенском коммунизме, и вселенском христианстве, и о том, что всё это перестало быть вселенским, победило групповое мышление, и о сингулярности, которая противостоит групповому мышлению, например классовому, говорили о разных возрастах и о мире, с которым не происходит возрастных изменений, и он всем возрастам предоставляет разные ниши, о различиях и бинарных оппозициях и о том, как мыслить вне их.

В понедельник Денис собирается на десять дней в Хибины, я бы тоже хотела. В самих Хибинах я не была, но была рядом – в Ловозерских тундрах. Это был мой первый поход, летом после третьего курса. Края, в которых солнце летом вообще не заходит. Царство, в котором полгода властвует светлый король, а полгода – тёмная королева. Места, полные легенд о саамах и Гиперборее. Это особая земля на картах сказителей и шаманов. В горы мы входили через рудник. Из гор вывозил руду маленький поезд по словно игрушечным рельсам. Мы ездили в Ловозерье с двумя университетскими подругами, Таней и Наташей, и Таниным папой, который показывал нам путь. Таня была родом оттуда, из маленького городка Полярные Зори. Мы шли через горный перевал по чёрным каменным осыпям, под камнями шумели ручьи. После ливня над миром встала двойная радуга. На горах не было ни одного дерева, сплошной белый ягель. Внизу – комариное царство, река, заваленная камнями, и речки в лесу, через них переправа – неровные камни и длинные ветви деревьев, чтоб удержаться. Мы вышли к священному Сейдозеру внизу в окружении гор, видели на приозёрной скале отпечаток великана Куйвы из саамской легенды. Много где ещё лежал твёрдый нерастаявший снег. То тут, то там – как будто прорехи в теле гор, и в них видно блестящее небо, но это снег. Таня и Наташа скатывались с нерастаявшего снега, как с горки. Камни, снег, ягель и маленькие цветы. Жёлтый цветок купальницы в руках у Наташи. На машине от Полярных Зорь до рудника ехали около трёх часов. От рудника через перевал до Сейдозера шли часов шесть. Само Сейдозеро не очень большое. Людей там было мало. Видели две палатки в районе озера, встретили на обратном пути двух человек. К пляжику, на котором мы поставили палатку, приходила купаться семья из трёх человек из какой-то палатки неподалёку. Была середина июля, для ягод и грибов пока не сезон. Придя на место, поняла, что нет пенки и спальника. Это же был мой первый поход, я ещё не знала, что надо брать с собой. Было холодно, одеяла не взяли. Наташа не хотела делиться спальником, потом всё-таки поделилась. С Наташей и Таней, взявшись за руки, ходили по камням вокруг костра – магический ритуал.

Вернувшись из Ловозерья в Полярные Зори, пошли в поход с местным туристическим клубом «Вектор», состоявшим из работников КАЭС. Ночью приехали на берег Белого моря. Было замечательно красиво. Матовый, приглушённый, нежно-изумрудный зелёный, словно в дымке, подёрнутый пеленой, и синие, фиолетовые, нежно-сиреневые цветы, колокольчики и другие, чьих названий я не знаю. Песок был тоже с матовым розовым оттенком, море и небо – голубо-бело-сиреневатые. Какой прекрасной и прозрачной была эта северная гамма цветов! Был очень сильный отлив. Мы видели, как мёртвые маленькие рыбки и крохотные раковины обнажились под полной Луной. Весь берег сверкал, усыпанный кварцем и аметистами. Потом ездили в Варзугу на одноимённую реку. Заходили в церковь Св. Афанасия. Варзуга знаменита своим Успенским комплексом: церкви XVII века, как считается, срубленные мастерами-умельцами без единого гвоздя. Поднимались на колокольню, и мальчонка-звонарь продемонстрировал нам своё искусство. После Варзуги пошли в поход в поморское село Кузомень у Белого моря. Дорога была долгой, через лес, а потом белые дюны – голое песчаное пространство, кое-где на песке росли корзиночками фиолетовые цветы. Женщины во время войны, говорят, повырубили все ели, потому что ходить далеко за дровами они не могли. В день отъезда обратно в Полярные Зори ходили на мыс Корабль, где рядом с ровной полосой берега в море вдаётся скала, по форме похожая на корабль. Там – аметистовое месторождение, берег сверкает фиолетовым и сиреневым. Мы с подругами подбирали аметисты, которые в изобилии валялись под ногами. Нимфа Аметис спасалась от влюблённого Диониса, и Артемида её обратила в камень. Дионис брызнул на камень вином, чтоб оживить Аметис. Вином Диониса, застывшим в кварце, мерцает аметист – возлюбленный камень Полярного сада. Север мерцает драгоценными камнями, незаходящим солнцем, фиолетовыми цветами. Следы нимфы Аметис у корабельного мыса Дионис поливал вином.

Места, где рассказывали когда-то поморские сказки, пели поморские песни. Промышляли треску и сёмгу, ловили нерпу, добывали ламинарию и анфельцию, собирали гагачий пух. Жили там, должно быть, когда-то старик со старухой… Работал старик мурманщиком на промыслах, на веснованье ходил покрутчиком на шняках через Горло Белого моря на становища Рыбачьего и Финмаркена, ходил в молодости и на Грумант. Старуха варила пищу, очищала снасти от тины и собирала морошку. Выйдешь из дому – дует ветер с моря, а за селом еловый лес…

Побережье Белого моря – это, должно быть, сказочное Лукоморье, где у моря растёт дуб зелёный, златая цепь на дубе том, леший, русалка, избушка на курьих ножках. Там лес и дол видений полны, там о заре прихлынут волны… Черномор и витязи, колдун и царевна, Баба-яга и царь Кощей над златом чахнет. Чёрные люди с Китайского озера придут и принесут драгоценные камни. Люди с Лукоморья принесут свои товары в положенное место и умрут. Соседние народы их унесут и принесут свои. Умершие народы оживут и заберут товары. Об этом поведал веронец на польской службе, комендант Витебска. Ибо ежегодно 27 ноября народы Лукоморья умирают, а весной, 24 апреля, оживают снова.

С Денисом мы тоже неоднократно ходили в горы вместе, в его краях, в Сибири. Были в Ергаках (один раз я была там с Денисом, а один раз мы поругались, я как раз впадала в психоз и поехала в горы одна), а потом, когда мы уже расставались, мы сходили вместе на Араданский хребет. И Ергаки, и Араданский хребет – это Саяны. Ещё мы с Денисом ездили на Байкал, а с Димой Григорьевым ходили в горы на Алтай, ездили по Карелии. Я каждое лето стремилась забраться подальше, в дикие природные места, желательно в горы. Самые интересные для меня направления – Сибирь (Алтай, Саяны) и Север (Карелия, Кольский полуостров). Я очень люблю дикую природу, люблю уйти в поход на много дней, увидеть нетронутую красоту, и желательно, чтобы на пути попадалось поменьше людей. Вот подрастёт Егор, и обязательно надо будет снова сходить в горы, меня туда тянет, чувствую, как горы зовут меня.

В горах всегда полно странных людей, мистиков, сумасшедших. Денис встретил в горах человека, который рассказывал, что он питается солнечным светом. Когда я ходила в Ергаки одна, мне встретился мужчина, путешествовавший с юной девочкой, школьницей, которая была его «женой», и он стал рассказывать мне, что он узнал меня, что я была его женой в прошлой жизни, рассказывал какие-то истории из наших отношений в прошлой жизни, как он мчался ко мне на поезде, как мы бросились в объятия друг друга, а по ночам приходил ко мне в палатку и обнимал меня. В Алтайских горах на Ярлу, где цветные – фиолетовые, голубые, оранжевые – скалы, река в камнях и чудесная долина эдельвейсов, мы с Димой видели рукотворный «город» и огромный священный камень секты риклов. Странные люди попадались всюду: на Алтае, в Саянах. Рыжеволосый парень с винтовкой, который долго боялся гор после Чечни, странный парень, смуглый, похожий на цыгана или разбойника, появившийся неизвестно откуда, без вещей и еды, ничего о себе не рассказывающий и отвечающий на вопросы так противоречиво, что все заподозрили, что он лжёт. Браконьеры, выкапывающие золотой корень. Алтайцы, занимающиеся горловым пением. В какой-то момент нашими попутчиками на дороге, которую постоянно переползали гадюки, оказались священник, который шёл к часовне под Белуху, и мент – лауреат горлового пения. Рассказы о чёрных шаманах, сгоревших на проклятой горе, о деревенских женщинах – агрономе и ветеринаре, Кларе и Тамаре, – которые шаманят по ночам. Рассказ о молодом шамане, который умер, вернувшись из тюрьмы, и о сильном шамане в деревне Белый Ануй. В те времена я интересовалась шаманами, расспрашивала о них, собиралась к ним ехать.

Вечером сходили с Денисом, Гошей, Егором и мамой на Блюдце, опять пускали ракеты, к вящей радости Егора. Потом развели костёр на участке, жарили колбаски на гриле. Белой ночью мы с Денисом сидели у огня, выпили на двоих довольно большую бутылку виски и совсем не опьянели, а Гоша рано пошёл спать. Наступил час, когда замолкли птицы, мир утонул в светлом сумраке, только наш костёр горел. Мы неспешно разговаривали о разном: о Фрейде и Юнге, о Босхе и Брейгеле. Денис рассказал про «Гентский алтарь» ван Эйка, что там все фигуры, смотрящие на Агнца, смотрят напряжённо, наклонив головы, как будто одновременно нападая и защищаясь, то есть очень конфликтные отношения с Богом, как это на самом деле и бывает, а никакие не мир и благодушие. Говорили о том, чего требует искусство, и о потребительском отношении к нему. О внимательном созерцании картин, медитации на них. О снах как тексте, в котором ты расшифровываешь послания бессознательного, и снах как пространстве нетекстового, прямого взаимодействия с бессознательным. Хорошо было разговаривать и выпивать у костра белой ночью, когда даже птицы спали. Виски пился как-то совершенно незаметно, пока бутылка не опустела, а до этого днём пили ещё пиво, но состояние было трезвое, созерцательное, умиротворённое и спокойное. Сказала Денису, что тоже хочу в горы, давно не была, он сказал, что сходим, когда Егор чуть подрастёт.

Утром сходили с Денисом и Егором (кстати, Денис – крёстный отец Егора) на Малое Борковское, строили плотину в песке, потом углубились в лес по дороге в сторону Ветреного, дошли до ручья и там запустили ракету над болотом.

С Гошей и Денисом съездили в Сосново. Посещение Сосново – всегда приключение, радость. На автобусе от вокзала доехали до центра посёлка. Там площадь, магазины, дом творчества, аптека, парикмахерская. Зашли в магазин игрушек, купили Егору удочку и сачок. В детстве мне всегда что-то покупали, когда возили меня в Сосново. Это было событием, я всегда ждала этого. Помню золотистую щётку для волос с зеркальцем на обороте – она была оттуда. Тогда все вещи были какие-то не такие, как сейчас; они были желанные. Все эти девчачьи наборчики из девяностых: зеркала, щётки для волос, косметички. Мелкие недорогие вещи, приносившие столько радости. От главной площади мы пошли вглубь посёлка, нашли улицу Связи, на которой была дача режиссёра Алексея Германа. Он очень эту дачу любил, писал, что предпочитает жить на даче, чем ездить за границу. И любил местных пьющих мужиков – «полуземлекопов», это был для него «народ». Он писал: «Мне ездить не нравилось. Мне было спокойно у нас на даче, в Сосново! У нас там доски лежали на улице, а на досках сидели местные мужики: полуалкаши, полуплотники, полуземлекопы. Хорошие ребята. Вот с ними мне было легко». У одного из таких пьяных «полуземлекопов» мы спросили, как найти дачу Германа. Мужик этот отрешённо сидел на пне в каком-то зелёном тупичке рядом с улицей Связи. Он уже не мог говорить, и даже мычать тоже не мог, и просто сделал жест рукой, молча нарисовал нам рукой, что нужно идти прямо, а потом налево. Потом местные ещё подсказали. Дача Германа оказалась красно-коричневым домом с довольно большим, как нам показалось, участком за глухим деревянным забором. В окнах были закрыты ставни. На участке выросла довольно высокая трава. У входа на участок растут сирень и рябина. Нашли щель в заборе, увидели, что крыльцо недавно побелили. Женщина, живущая на этой улице, сказала нам, что дом Германа купил какой-то актёр, кажется, из сериала «Тайны следствия».

Потом спустились по дороге от дома к зарослям, нашли реку и какую-то ржавую трубу, протянутую там. И у меня, и у Гоши, и у Дениса Алексей Герман – любимый отечественный режиссёр. Приятно смотреть на места, которые он любил, дорогу, по которой он ходил. У него важная тема была – единение интеллигента со своим народом. Он осуществлял это в Сосново. Даже и в последнем фильме «Трудно быть богом» это было. Бог решает быть с народом, вовлекается не столько даже в политику, сколько в страсть, разлитую в хаосе этой народной жизни. Эта чувственность напоминает коммунистическую чувственность и телесность Платонова. Вообще вспоминается много чего: очевидные Босх и Брейгель (образы), Эйзенштейн (телесность), Тарковский (символизм), Сокуров («Фауст»), Бахтин (эстетика карнавала и телесного низа), «Осень Средневековья» Хёйзинги. Кажется, это слияние с коллективным телом, страдающим и отвратительным, погружение в чувственный хаос, утрата того самого света, который позволяет на всё это смотреть, – это смерть: Творца и обречённого мира. Она состоит из беззубых ртов, задниц и помоев, гротеска, жестокости и пошлости. Тщетность попыток создания цивилизации, что знаменует крах демиурга (дона Руматы, зрителя, режиссёра). Более того – вообще неспособность чувствующих и страдающих существ создать и устроить структурированный благой мир, лежащая в самой их природе. Это фильм очень современный – не потому, что может выступать в роли метафоры политического сегодня, а потому, что апокалиптически завершает время и эпоху или приводит их к самим себе, разбираясь с советским наследием и коммунистической чувственностью. И одновременно этот фильм завершает творческую биографию Германа.

У меня на 67 км, рядом с Сосново, тоже всегда было единение с народом, в юности тусовалась на рынке с местными алкашами, всех знала: Букаху, Учкудука, Рикшу, Дедушку Ау, Ивана Севастопольского… Меня всегда тянуло поближе к народу, и сельскую жизнь я предпочитаю городской. А в «Хрусталёв, машину!» жизнь у Германа оказывается сновидением, так тоже бывает. Возможно, именно наши места имеет в виду персонаж «Хрусталёв, машину!», говоря «на 67-м сдержу» (стакан на макушке).

На участке в кустах видели ёжика. Он не боялся, был дружелюбен, Денис ему пел песенки, как ребёнку. Там, на горке, слева от тропы к маминому домику, – ежиное место. Каждый год там видим ежей, иногда по нескольку сразу. Вообще на участке повсюду дикая жизнь. Мама на днях видела мышь в нашей помойке, выкопанной в земле. На прогулке тоже видели сегодня двух ежей.

Когда Денис был у нас, мы обнаружили в нашем переулке, на тропинке, ведущей к участку, какую-то мерзкую непонятную вещь, похожую на кусок плоти. Присмотревшись, мы поняли, что это кусок свиной кожи, на нём даже было тавро. Непонятно, как он попал туда: машины по этой тропе не могут проехать, собаки тоже обычно мимо не бегают. Но, скорее всего, это всё-таки была собака, иначе вообще непонятно, откуда он мог взяться. Или лиса, хотя я никогда не видела лис так близко от дома, в самом посёлке, только в лесу за озером. Денис ночью подцепил эту свиную кожу кочергой и сжёг в печке в сарае, где он ночевал.

18. Дуга сердца

Гоша уехал на два дня: помочь своей маме на новой даче, забрать с Ленинского мандолину. Мы с Егором сходили на Блюдце – жаркий день, солнцепёк, люди загорают, купаются. Вместе с каким-то мальчиком строили в песке плотину, потом с двумя девочками-сёстрами строили у кромки озера замок потопов, окружённый рвом с водой, которая постоянно прорывала ограждения и устраивала потоп. Девочка постарше, пятилетняя, сказала, что в замке будут пиры, балы и коронации и что вода – самая сильная вещь на свете. Поверх башни замка надели пластиковый стаканчик для пущей красоты. Вернувшись, на участке видели белку: она была на берёзе, потом перепрыгнула с берёзы на дуб, спустилась по стволу и скрылась в зарослях.

Мама рассказала, что на днях была новость: машина наехала на остановку, насмерть задавила женщину, гулявшую с двумя маленькими детьми, на глазах у детей, дети кричали. Когда я слышу такие истории, у меня отключаются все защиты, отключается спасительная дистанция, я пропускаю это всё через себя. Одно время мама каждый день мне рассказывала про ужасные происшествия с детьми, о которых она читала в Яндексе. Я просила её этого не делать, но она всё равно рассказывала. Я спрашивала её: «Зачем ты это читаешь?» Она отвечала: «Ну я же должна знать». Я не знаю, как можно верить в Бога, который гарантирует благое устройство мира, какой-то порядок, смысл, справедливость. Эта наивная вера покидает любого честного с самим собой человека, если он хоть раз прочитал криминальную хронику. Либо Бога нет, либо Он ко всем этим делам в мире не имеет никакого отношения и совсем не похож на то, как Его обычно представляют. Либо Его нет, либо на самом деле Он что-то совсем другое, какая-то совсем другая реальность, а не то, что обычно о Нём думают.

Страх – наркотик, на котором все сидят. Страх и сахар – вот два главных наркотика и основа нашего развития. Мы платим за свои способности, за свой разум страхом и сахаром. Каждый новый уровень психической сложности требует горючего – сахара, а потом мы платим за новый уровень сложности новым уровнем страха. Это то, без чего мы не можем, – без сахара и без страха. Мерзкий липкий сахар, мерзкий липкий страх. Эти истории про детей, которые мама рассказывала мне каждое утро, – самая страшная боль, самая страшная бездна, в которую может заглянуть человек. Нельзя жить так, будто этого нет, каждый шаг, каждое чувство и мысль не могут не соотноситься с тем, что это реально, что такое происходит, что есть такое горе на земле. И когда мы радуемся, когда любим, когда всё как будто хорошо – наша радость всегда соотнесена с этой болью. Но иногда вдруг приходит, касается какое-то странное, неотмирное, бесконечное и ничьё блаженство, и оно наполняет собой всё, оно повсюду, течёт сквозь меня, сквозь всех, сквозь все наши поступки и ошибки, преступления и страдания, оно не оправдывает их и не осуждает, оно просто течёт и сияет сквозь всех и всё, и боль продолжает болеть, и любовь продолжает любить, и ужасное остаётся ужасным, и прекрасное прекрасным, и то, что было важным, остаётся важным, и проблемы по-прежнему нужно решать, но всё это пронизано неотмирным, бесконечным и ничьим светом, который не даёт ни смысла, ни утешения, кроме того, что это свет родины, единственный свет, в котором мы дома. Никому и не нужны на самом деле ни смысл, ни утешение, ни страдание, ни любовь, ни подвиг, ни слава, ни власть, ни мудрость – нужно только вот это неотмирное, бесконечное, ничьё, что течёт повсюду, наполняет собой всё, жить в этом, ходить в этом, пить это и есть это, засыпать и просыпаться в этом, дышать этим…

Человеческое бытие можно разделить на два основных сектора: Подвластное и Неподвластное. Это разделение касается корней наших страхов, религиозных чувств, науки, эзотерики, повседневного мышления и многих социальных процессов. Над Подвластным человек имеет власть, а над Неподвластным не имеет. Например, во власти человека записаться к врачу, если он болен, но не в его власти, каким окажется его диагноз, выздоровеет он или нет. В области Неподвластного находятся начала и концы, жизнь и смерть, любовь, случайность, совпадение, событие и много чего ещё. Неподвластное, в свою очередь, делится на три основных сектора: Благое, Нейтральное и Чудовищное. Благое Неподвластное – обретение друга, выздоровление от тяжёлой болезни, неожиданная удача и т. д. Нейтральное Неподвластное (в той или иной степени нейтральное) – погода, приехали ли соседи, что сегодня показывают по телевизору и т. д. Чудовищное Неподвластное – смерть, болезнь, несчастный случай. Постепенно всё больше становится область Подвластного и всё меньше – область Неподвластного: многие болезни научились лечить, во многих сферах жизни побеждают рациональность и расчётливость, наука открывает, что многое, казавшееся Неподвластным, теперь подвластно, что граница эта постоянно отодвигается. Природа, деление клеток – всем этим пытаются управлять. Но Неподвластное всё равно прорывается, причём мы постоянно слышим именно про Чудовищное Неподвластное: все эти происшествия в новостях одно другого ужаснее. Неподвластным пытаются управлять не только на уровне науки, но в первую очередь на уровне бытовых установок. Инфантильное всемогущество, бытовая магия. За Неподвластным не признают его неподвластность, считают, что мы – осознанно или неосознанно – им управляем, создаём его. Например, совершаем поступки, которые создают карму, а карма уже приводит к тому, что мы встречаемся с Благим или Чудовищным Неподвластным. Или что мы «притягиваем» Благое или Чудовищное Неподвластное своими мыслями и эмоциями. Или что мы воздействуем на него словами, энергией и т. д. Также Неподвластное становится чем-то метафизическим, персонифицируется, наделяется волей, любовью к одним и нелюбовью к другим. Можно спорить о том, как в мироздании могут сосуществовать Благое и Чудовищное Неподвластное, одна ли воля стоит за ними, или это две разных воли. Таким образом Неподвластное как будто обретает Лицо, становится неким единством, то-гда как никакого единства в Неподвластном нет, это миллионы разных процессов, не связанных между собой, объединённых только тем, что они не поддаются очевидному управлению. Однако люди упорно предполагают возможности неочевидного управления, верят в то, что Неподвластное – на самом деле Подвластное, надо только понять, как оно работает. В действительности очень может быть, что всё наоборот: то, что человек считает Подвластным, на самом деле Неподвластное, у человека нет вообще никакой власти, даже своим телом он не управляет. Современные нейробиологические исследования в своём радикальном изводе порой заставляют предположить, что человек не может даже поднять руку по собственному желанию. Вернее, что, когда человек поднимает руку, – это вовсе не волевой свободный акт. Человек хочет себя расширить на всё Неподвластное, пытаясь превратить его в Подвластное, и очень редко может увидеть всё по-другому: увидеть себя как песчинку в Неподвластном. И пусть Неподвластное будет Благим – вот то, что мы можем желать друг другу.

Позвонила Диме, хотела пригласить заехать к нам (у него дача рядом, в Лосево), а он сказал, что не чувствует запах сирени и других цветов, но чувствует запах помойки и всякие неприятные запахи и так уже несколько дней. Температуры или признаков простуды нет, но поскольку исчезновение запахов может быть симптомом COVID, он пока ограничил общение с людьми. Официально, как я понимаю, меры по самоизоляции уже в большой степени сняты, хотя заболевших очень много, очень много смертей, случаев внебольничной пневмонии, и в официальную статистику мы уже не верим. Кажется, пандемия в самом разгаре, но попадает в статистику лишь небольшая часть новых случаев. Я постоянно слышу про заболевших и даже умерших людей среди знакомых и знакомых знакомых. Больницы переполнены, говорят, что скорую дождаться стало нереально, может приехать на следующий день, врачи болеют, а ограничительные меры уже снимаются.

Денис обещал прислать описание своего маршрута в Хибинах и писать мне из Хибин там, где будет связь. Я всегда беспокоюсь, когда он уходит в горы, радуюсь за него, что он в горах, но и нервничаю немного. Я помню наш первый совместный поход в Саяны. Это был август 2007 года. Мы отправились из Красноярска в Шушенское, там сели на кызыльский автобус и доехали до Ергаков. В дороге Денис где-то потерял свою ковбойскую шляпу. Потом в окнах автобуса показались нервные, изломанные, словно нарисованные сумасшедшим художником-экспрессионистом очертания скал. Горы в этих местах похожи на гигантский силуэт лежащего на спине человека. Есть и лицо, и ниспадающие длинные волосы, и сложенные на груди руки, и ноги. Это спящий Саян, хозяин тайги, который знал язык животных и растений. Но пришла и ему пора уходить в мир теней. Боги не смогли найти в мире другого такого же человека и обратили Саяна в камень для вечной охраны тайги. Так и лежит он на страже вечности, бережёт свои богатства. Мы дошли до Карового озера и там встали на ночь. Был туман и сильный ветер. У меня был неудобный рюкзак и городская обувь, но шла я хорошо. На следующий день ходили в радиалку к Висячему камню. Этот камень располагается на покатой скале, касаясь её лишь малой частью своей поверхности. Висячий камень внешне создаёт впечатление неустойчивости, он словно вот-вот потеряет равновесие и соскользнёт в пропасть. Говорят, однажды камень сорвётся вниз и упадёт в озеро, брызги долетят до Спящего Саяна и разбудят его. Потом мы пошли уже с рюкзаками на перевал Художников. С этого перевала хорошо видна центральная часть Ергаков, как на ладони – пики Птица, Звёздный, Зуб Дракона, Конус, Зеркальный. Мы ходили вместе с человеком по имени Анатолий, с которым познакомились ещё в автобусе. Этот перевал по разным классификациям то ли 1Б, то ли 2А. Поднимаешься легко, но наверху оказываешься над пропастью и карабкаешься по крутой осыпи, приходится лазать над пропастью, над полками, держась за камни, с риском сорваться и разбиться насмерть. Мы шли уже во второй половине дня, и был риск, что нас накроет темнота. В тумане там нельзя было бы сделать и шага. Когда мы спустились с перевала, был тяжелейший участок гигантского курумника, ещё более трудный и опасный, чем сам перевал. Мы дошли до озера Художников, где разбили лагерь.

На следующий день мы ходили в радиалку на озеро Горных духов, мимо Параболы – двух вершин, соединённых перемычкой, которая имеет очень плавные и правильные параболические очертания. Согласно легенде, горные духи заколдовали здесь двух братьев, оставив их охранять сказочные сокровища. Мы попали под дождь, вымокли. На следующий день, 18 августа, пошли по реке Левый Тайгиш к Большому Буйбинскому озеру. Быстрая и бурная таёжная речка бежала, шумела на перекатах, вокруг росли кедры и пихты, попадались на берегу и рябины, жимолость, ольховник. Думали пойти на перевал Восточный, пошли туда, потом из-за отсутствия тропы на карте, плохой погоды и нехватки времени пошли обратно. Думали, что не успеем выйти с гор вовремя, я беспокоилась за бабушку и дедушку. Из-за погоды (дождь и туман) и тропы в буреломе мы шли очень медленно и знали, что потом нам предстоит ещё один перевал. Думали, что можем выйти дня на три позже, чем нас ожидают. 19-го продолжили путь к Большому Буйбинскому по ужасной лесной тропе через бурелом, по колено в грязи, с постоянно насквозь мокрыми ногами. Лил дождь, одежда превратилась в мокрые тряпки. Прояснения не предвиделось, времени катастрофически не хватало, ноги еле шли. Мы замёрзли так, что чуть не околели. Дождь замочил всё содержимое наших рюкзаков, включая спальники и сменную одежду. Мы по колено увязали в болоте перед озером. Около озера встали на стоянку, понимая, что уже никуда не успеваем и проходим меньше, чем мы думали. Нас с Денисом била дрожь, отнимались и побелели пальцы. Мы в муках поставили мокрую палатку, разложили мокрые спальники, включили газ и стали делать еду, которой тоже оставалось мало. Благодаря газу мы согрелись, Анатолий тем временем развёл костёр. Весь вечер мы сушили спальники и одежду. Следующим утром, 20-го, опять пошли в путь. Анатолий сказал, что останется на Безрыбных озёрах рыбачить и не пойдёт с нами дальше через перевал. Людей вокруг в тех местах не было совсем. Мы дошли с Анатолием до Безрыбных, оттуда уже был виден наш перевал (Зелёный), и меня успокоило, что он оказался много ближе, чем я думала. Я боялась, что до него ещё целый день под дождём по бурелому, теряя тропу на курумнике, и что сам перевал может быть почти как Художников. Но дождь перестал, небо стало проясняться, видно было, что перевал близко и, скорее всего, не трудный (1А). Мы простились с Анатолием и пошли вдвоём. Перешли перевал легко, на вершине встретили двух ребят, которые вышли в радиалку с базы на озере Светлом. Спустились до Золотарного озера, потом вместе с ребятами дошли до Светлого. Это огромное озеро, окаймлённое густым кедрово-еловым лесом, лежащее в чаше между покатыми лесистыми горами, над которыми возвышаются два пика – Птица и Звёздный. Там нас накормили на базе и расположили в казённой палатке. Вечером допоздна сидели у костра и слушали песни под гитару, которые пел чудесный мужик – инструктор Аркадий Борисович. На следующий день вышли с базы по тропе до трассы. Мы всё успели вовремя. Погода была хорошая. В то время в Ергаках уже чувствовались признаки надвигающейся таёжной осени. Цвели кровохлёбка и пижма, резала глаза луговая альпийская горечь. Я помню, как шла с палкой по высокой траве и уже не чувствовала спиной рюкзак, всё было подёрнуто первой желтизной, пели птицы, с лиственниц свисал мох-бородач, над рекой стелился туман. Скалы: Сфинкс, Страж, Тугодум, Верблюд – просыпались в рассеянном свете. Я помню, как в день, когда мы спускались с перевала в долину, выпал короткий и пронизанный солнцем дождь, и горы показались мне чудесным горящим садом, пламенеющим предвестием осени, и в этом горящем саду идёт дождь, огонь и дождь встречают друг друга. В этом саду огненными искрами мерцают запонки дождя на лиственницах, молниеносные лучи поджигают бороды свисающего мха, в этом саду стелется речной туман и растёт пьяная черника, и тишина достигает порой невероятного совершенства, и тогда из самого сердца тишины становится слышно далёкое пение. Я шла и играла на окарине, купленной в предыдущем походе в алтайской деревне, и где-то в ветвях звукам окарины отвечали какие-то птицы, быть может пеночки, вьюрки… И я мечтала о том, чтобы остаться там навсегда, стать отшельником, поэтом-шаманом, живущим в горах, играющим по утрам на окарине, разговаривающим с птицами. Мечтала о том, чтобы видеть мир все-гда так, как я видела его в то утро: лёгким, прозрачным словно кристалл, безмятежным, когда между мирами завеса из росы, и только, а Бог невинен, и мы, конечно, свободны.

На участке который день творится что-то странное с воронами. Похоже, воронёнок учится летать, а мать-ворона его контролирует. Воронёнок то сидит рядом с мойкой, то на спиленной яблоне, то бьётся о забор, не в силах перелететь, то пытается забраться на крышу домика, у него не получается, неумело долетает до забора, бьётся о него, перелететь не может, падает на землю. Стоит приблизиться к нему – над головой начинается истошное карканье ворон, кажется, вот-вот мать-ворона глаза выклюет, если подойдёшь к нему ещё на шаг.

Заходили с мамой к тёте Наташе, маминой подруге, она живёт в доме за маленьким озером, а раньше они жили на нашей улице. Дочка тёти Наташи – Анечка – была самой любимой подругой моего детства. Мне было с ней бесконечно интересно играть, мы очень хорошо понимали друг друга. Играли по ролям, разыгрывали святочные былички и сериал «Жара в Акапулько». У нас были разные интересные творческие игры, мы собирались вместе писать книгу про двух девушек: простую и аристократку. Анечка была первой из моих подруг, кому я дала прочитать какое-то моё детское стихотворение, и она была в восторге. Однажды я случайно укусила её во время игры и чувствовала себя очень виноватой, но она меня простила. Анечка казалась мне необыкновенно красивой: у неё были светло-карие, янтарные глаза и вьющиеся русо-золотистые волосы. Мне Анечка говорила, что я похожа на Мануэлу из популярного тогда сериала, только у неё волосы белые, а у меня тёмные, и мы играли, что я – Мануэла. Самым счастливым летом наших игр, наверное, было лето, когда мне было десять, – в этом возрасте игры уже стали сложными и творческими, но мы всё ещё оставались детьми. А потом Анечкин дедушка ушёл от бабушки и женился на другой женщине, и Анечке с бабушкой и мамой пришлось больше не приезжать на дачу. Я ждала, что будут другие такие же чудесные лета этой лучшей в мире дружбы, но Анечка не приезжала. Что-то потом ей про меня рассказывали, через маму, что, видимо, изменило её ко мне отношение. В будущем, когда мы где-то случайно встречались уже подростками или взрослыми, когда её мама купила здесь другую дачу, Анечка не проявляла ко мне никакого интереса, держалась отчуждённо. Я спросила сегодня маму, когда мы вышли от тёти Наташи, почему Анечка никогда не заходит ко мне, не интересуется общением со мной, хотя она регулярно здесь бывает, и другие подруги детства, например Наташа, тоже не хотят общаться, не проявляют никакого интереса. Мама ответила: «После того как ты тогда была с пьяницами, многие от тебя отвернулись». И это правда, наши пути с этими девочками разошлись в отрочестве, которое было у меня очень тяжёлым и совсем не таким, как у них. Эти девочки, они не понимали, почему я так себя веду, зачем мне это надо, наверное, стали презирать меня, относиться с презрительным недоумением. Они не понимали, не умели увидеть огонь, который вёл меня, но упрекать их за это я не могу. Я никогда бы не изменила отношения к любимой подруге детства, если бы она попала в плохую компанию, стала пить, употреблять наркотики. Я бы пыталась понять, почему это так, что ей движет. Детская дружба для меня свята, но я не могу этого требовать от других. Забыть, потерять всякий интерес к подруге детства, когда она пошла по какой-то не такой дорожке, – это так грустно и так понятно. Но это святой опыт – быть друзьями в детской райской вечности. Потом мои друзья стали взрослеть и оказались другими, чем я, они пошли, видимо, какими-то более хожеными тропами, не теми дикими путями, которыми ходила я. Они были просто девочки, обычные подростки, как можно требовать от них какой-то особой мудрости, любви, принятия, прозрения в суть вещей. Но всё равно для меня это так странно – неужели они забыли эту дружбу, неужели эта радость детства, в которой и мне было место, оставила их и они не хранят её в своём сердце, как я храню. Наши игры на светлых аллеях в Раю – может быть, лучшее, что со мной было. А дальше мой путь лежал во тьму, и от меня все отвернулись, но мне была нужна эта тьма, я ни о чём ни на секунду не жалею. Я стала прокажённой в их глазах, но я всё сделала – ту работу в сердце, которую я должна была сделать.

Что это за работа в сердце? В двух словах и не скажешь. Мне приснился сон: я оказалась в большой библиотеке в вечности, где были все книги, и там листала книги из моего детства – с чувством узнавания, вначале книгу про зайчика, детские стихи, потом другие книги, которых у меня, возможно, никогда и не было, но во сне я узнавала их и рыдала от любви и восторга. Потом я нашла стеллаж с книгами, которые я написала за всю жизнь, и с их переизданиями. Нескромно говорить об этом, но вот так было во сне. Я открыла одну из книг и увидела даты – своего рождения и смерти. Я задала вопрос, от чего я умерла, и мне сказали что-то про соединение дуги сердца с какими-то другими частями сердца – то есть, как я поняла, некое духовное делание сердца становится завершено, оно обретает полноту (во сне был специальный термин для этого, на букву «э»). После этого сна я представляю это так: в сердце есть дуга, её надо соединить с другими частями сердца, может быть, замкнуть, я не знаю. В сердце есть разрозненные части, их надо объединить с помощью дуги, собрать воедино. Может быть, сначала сердце надо разбить на мелкие осколки, а потом собрать заново с помощью дуги. Дуга соединяется со всеми частями сердца и преображает сердце, делает его целым. Когда ты это сделаешь, духовное делание сердца завершается, оно обретает полноту. Может быть, это путь внутри сердца, который может продолжаться и после смерти, когда это сердце будет зарыто в землю, а может осуществиться и при жизни, а дальше – что дальше? Читала у Васи Бородина в стихотворении ссылку на слова Наталии Трауберг: «Если есть немножко здоровья, надо пить водку – хотя бы ослепнешь на полчаса, не будет бить ключом эта кровь из сердца, впустую».

19. Когда люди были воронами

Егор услышал, как мы с мамой обсуждаем воронёнка на участке, сказал: «Это я был воронёнком, это я учился летать». Потом сказал: «Мама, когда ты была настоящей, ты тоже была воронёнком». Понимает, значит, что человеческая жизнь – ненастоящая, что это такое сновидение и в другой, настоящей жизни, когда все мы были настоящими, мы были зверями и птицами, стихиями и звёздами, летали, бегали ночью по лесу, жили не в обществе и языке, а в каком-то невыразимом нагвале. Это и называется «настоящее». Потом Егор пояснил мне, что он был воронёнком, был настоящим, когда жил у меня в животике и когда сосал молочко. В пражизни, до рождения и ещё сразу после, мы были настоящими, а потом стали людьми.

У Егора появился друг. Первый друг, если не считать мальчика, с которым Егор несколько раз играл на площадке на «Светлане» в конце прошлого лета. Новому другу почти четыре года, его зовут Максим, и он очень похож на Егора: тоже русый, кареглазый, с чёлочкой, можно принять мальчиков за братьев. Мамина бывшая коллега по работе, Лейли, живёт в Орехово, у неё трое детей, Максим – младший. Мама пригласила её и ещё одну бывшую коллегу, которая живёт на горе с той стороны платформы, в гости. Они сегодня вечером приехали на машине, привезли Максима. Максим и Егор вначале играли по отдельности, а потом подружились не разлей вода, вместе играли в игрушки в манеже, играли в футбол, в догонялки, качались на качели, удили игрушечную рыбу в резиновом бассейне. Егор обнимал Максима и говорил: «Ты мой друг», Максим говорил Егору: «Я тебя люблю, ты мой друг». Меня Максим называл тоже мамочкой. Такая радость была смотреть, как мальчишки играют. Я попросила Лейли ещё приезжать к нам или даже просто привозить к нам Максима, я готова посидеть с двумя детьми, только чтобы у Егорушки был друг. Лейли сказала, что тоже в этом заинтересована, и тоже очень радовалась тому, как дети играют.

Каждый день ходим на озеро, строим замки, плотины, водоканалы. Играем там с девочкой Дуней. Зарядили отличные жаркие дни, всё время хочется находиться на улице, под солнцем, у озёр, на участке. Сирень цветёт пышно, благоухает. Слава богу, что часть сирени осталась в нашем саду, если бы вырубили всю – это разбило бы мне сердце. Подошла к сирени, наклонила к себе душистую лиловую гроздь и несколько раз глубоко вдохнула, затянулась сиренью, как сигаретой. В траве у дома цветёт земляника – когда-то у нас были грядки, огород, от них и остались эти белые цветы, а потом будут в траве и одичавшие, но такие вкусные ягоды.

Я решила попробовать отменить психотропные таблетки, нейролептик и антидепрессант, которые я принимаю уже двенадцать лет. Уже неоднократно я пыталась их отменить за эти годы, и никогда это не получалось, быстро становилось плохо, возникало несовместимое с жизнью состояние, не могла ни есть, ни спать, жуткая животная тревога, мучительные навязчивые мысли. Даже перед беременностью не смогла отменить таблетки, и психиатр разрешил мне беременеть на препаратах – дозы у меня минимальные, препараты совместимые с беременностью. И до двух лет кормила Егора грудью. Сейчас начинаю отменять с антидепрессанта, три дня назад прекратила его пить, допускаю, что скоро может стать плохо, тогда придётся вернуть, но хочу попробовать отменить. Многое изменилось за годы, прошедшие с последней неудачной попытки отмены препаратов: умерли бабушка с дедушкой, я родила Егора, потом стала болеть чем-то непонятным и очень мощно за последний год проработала тему смерти: сплошные анализы, врачи, странные симптомы и непонимание, что со мной происходит, вместе с самыми мрачными подозрениями. И от животного, панического ужаса при мысли о смерти я пришла к тому, что как-то даже к этой мысли стала привыкать, учиться с ней жить, стала гораздо больше принимать её, чем раньше. Может быть, на этом изменившемся фоне мне легче удастся отменить таблетки, посмотрим. В юности я не боялась смерти, воспринимала её как великое освобождение, но, когда родился Егор, стала очень её бояться, нестерпимо, особенно когда собственное здоровье стало давать для этого основания. Стала бояться её и потому, что, кажется, наконец обрела счастье, а есть какая-то странная невротическая логика, которая говорит: «Ну вот, я счастлива, что дальше? Теперь я умру?» Счастье оказалось для меня тяжёлым бременем, мне не по плечам. Может быть, мне умереть легче, чем быть счастливой. Я учусь принимать счастье и смерть. «Счастье достижимо, а смерть неизбежна». Счастье – так счастье. Смерть – так смерть. Но милостью Бога надеюсь ещё пожить, дел много, надо сына вырастить и многое ещё написать.

Ночью проснулась и думала о могилах. О том, что будет у меня яма в земле и я в неё лягу. О том, что вот жили мальчик в Петропавловске и девочка в Ленинграде, мои дедушка и бабушка, и вот они встретились, полюбили друг друга, прожили жизнь вместе – и теперь их кости лежат рядом, в двух соседних ямах, под двумя соседними холмиками. Как при жизни, когда они спали в двух сдвинутых вместе кроватях. Два разных, чужих человека встречаются, и их кости оказываются захоронены рядом. Детей подхоранивают к родителям. Ребёнок завёлся у мамы в утробе, жил там, родился, прожил жизнь, а потом его старые кости закапывают рядом с костями мамы – той утробы, что дала ему жизнь. Человек прожил жизнь и возвращается к маме, а мама – и прах той женщины, что его родила, и земля, и природа. Если всё будет идти, как должно идти, для Егора я буду однажды ямой в земле. Любовь для меня – это, наверное, в том числе желание лежать рядом в земле, быть в одной могиле. Речь о последней близости тел, костей, праха, о вечном упокоении рядом. Секс – это тоже про прах к праху. Кого любишь – с тем ложишься в землю навсегда. Когда у нас с Денисом всё начиналось, мы говорили друг другу, что влюблённые должны доставлять друг другу переживание смерти. Мы были, как котята в лукошке, всё нежились в кровати, а потом она стала очень сильно напоминать яму в земле. Впрочем, к чему эта избирательность, с любым живым существом нужно быть готовым лечь в землю, в яму, с любым случайным спутником, чтобы ему там было не одиноко. С котёнком, с мышонком, с собакой, с соседом, с попутчиком, нечего тут выбирать. И жизнь мы проживаем со случайными людьми, и в могилу ложимся с ними. Все мы друг другу случайные люди, греемся друг о друга, вместе сходим в могилу, мешаемся с деревьями, воздухом, звёздами, и никаких границ между нами и нет вовсе, только любовь, все границы сокрушающая, любовь и смерть.

Пятый день без антидепрессанта. Плохо сплю уже две ночи, просыпаюсь, не могу заснуть часами, с утра разбитая. Снизился аппетит, еле-еле с утра смогла съесть небольшой банан. Отказалась от кофе, потому что чувствую, что после него могло бы возникнуть неприятное перевозбуждение.

Райский тёплый день, на аллеях цветут розовый шиповник и дикие белые розы. В детстве я держала у себя гусениц и кормила лепестками шиповника. Денис прислал эсэмэску с гор из места, где была связь. Мама уехала в город на пару дней отдохнуть от нас. Сегодня мы купались в озере – мы с Гошей впервые в этом году, а Егор впервые в жизни. До обеда ходили на Малое Борковское. Там на пляже появилась тётенька, продающая горячую кукурузу. Егор поначалу боялся заходить в воду, а потом его было не вытащить из озера. А вечером ходили на Большое Борковское, Коскиярви, самое большое озеро из местных, очень красивое, с островом; говорят, на дне его затонул танк. Там мы снова купались, играли в пришвартованной к берегу лодке, смотрели на кроликов в загончике, Егор катался на детском квадроцикле, и мы с ним полчаса прыгали на батутах. Ребёнок был в восторге, особенно от батутов. Развлекательная программа была выполнена и перевыполнена. Вернулись домой усталые, счастливые, накупавшиеся, наигравшиеся.

Шестой день без антидепрессанта. Спала хорошо, ем нормально. Весь день была жара под 30 градусов, а вечером, только мы собрались на озеро, началась страшная гроза, настоящее светопреставление, репетиция апокалипсиса. Гоша сказал, что с детства такого не видел. Вначале с неба лились мощнейшие потоки воды, громыхало, сверкали молнии, а потом пошёл град, очень крупный, размером с пятирублёвую монету. Весь участок был в градинах, потоки воды текли по дорожкам. Гроза шла волнами, то усиливалась, то ослабевала. Однажды я попала в такую грозу в горах, выпал град размером с перепелиное яйцо, небо стало чёрным, а я как раз была наверху перевала, в Саянах.

Мы с Гошей и Егором долго стояли на крыльце, смотрели на грозу, на град. Я считаю град благим символом для Егора, его стихией: когда он родился, выпал град. Я вынесла стул на крыльцо, взяла тетрадь, стала писать под грозу. Гоша, любуясь ливнем и градом, сказал, что гроза вернула его во время, когда самым громким звуком для человека был гром, а не хард-рок. Потом Гоша играл на крыльце на мандолине, и звук мандолины разносился по дождевому саду, а во мне гроза пробудила желание мыться – как в детстве, когда мне мыли голову в грозу, – и я пошла в душевую. Гроза к тому времени уже улеглась, остался небольшой дождик.

Утром мама рассказала мне, что вчерашней грозой убило ребёнка, он был с родителями на пляже в Петергофе, там тоже была эта гроза, и в него попала молния. Лучше бы я не знала про это. Сразу – погружение во мрак. А сейчас надо держать себя в руках. Седьмой день без антидепрессанта, состояние приличное, есть боли, но они с этим не связаны. Надо не сорваться, если проживу две недели без антидепрессанта – значит, отмена удалась, надо будет браться за отмену нейролептика.

Егор просит меня перед сном: «Мама, защити меня!» Я его обнимаю, успокаиваю, он боится, что придёт кто-то страшный, напугает его, может быть, сделает кусь. Я говорю Егору, что я с ним, что «мама всегда защитит тебя», и с ужасом при этом понимаю, что это не так, что я не всегда смогу защитить его. Я хочу защищать его всегда, но понимаю, что он должен расти, становиться сильным, учиться защищать себя сам, а я не всегда смогу быть рядом.

Приезжал Дима, и мы поехали на его машине на Ладогу с Егором и Гошей. Ладога от нас относительно недалеко: доехали до Сосново, потом до Запорожского и углубились в лес. Там есть очень красивый пляж рядом с базой «Золотой берег»; я там уже была на машине с Надькой, её тогдашним мужем и Денисом. Лес там очень чистый, только сосновый, с черничником и мхом между стволами, такой идеальный сосновый бор. Гоша сказал, что это «арийский» лес – нет никакого смешения, только сосна, и что это очень красиво и непривычно. Обычно всё-таки и ёлки, и берёзы есть, а тут – сосны, и всё. Ладожское озеро издали казалось синим. В лесу рядом с ним разбросаны домики базы, а там, где база кончается, на диком песчаном пляже, стояли машины и палатки между деревьев, было много отдыхающих. День был жаркий, но рядом с Ладогой было прохладно, ветрено, купаться в ней не хотелось, песок на пляже под ногами был холодным. Дошли до места, где в Ладогу впадает река Бурная, которая вытекает из Суходольского озера, там широкая протока. Потом вышли посмотреть на реку Бурную на обратном пути, когда уже ехали в сторону Сосново. Там обрыв над рекой, под которым стоят рыбаки, а река широкая и действительно вся бурная, в порогах, и мы видели, как по реке, по порогам с трудом движутся моторные лодки. Егору больше всего запомнились волны на Ладоге, бьющие о берег. Он сказал, что впервые видел волны.

Восьмой день без антидепрессанта. Начались спецэффекты. Спала вроде нормально, но встала разбитая, есть не хочу, лёгкое подташнивание, и в какой-то момент почувствовала эту жуткую животную тревогу – ту самую, сквознячок из ада. Я никогда не могла описать психиатру, что я чувствую, когда речь заходила об этом. Для этого нет слов в языке. Скажешь «тревога» – это очень слабо будет. Это не то, что обычно называют тревогой, не то, что я называла тревогой до того, как узнала это состояние. Ужас, паника – может быть, что-то такое, но голова остаётся в целом ясной, это происходит не на ментальном уровне, это состояние гораздо глубже, чем мысли, чем осознанные чувства. Это состояние какой-то глубинной биологической поломки, что-то не то происходит с мозгом, с телом, и ты никак не можешь это контролировать. Это адские муки, испытываемые при жизни. Может быть, это можно назвать генерализованной тревогой, я не знаю. Мне для этого слов не найти. Идёт какое-то нехорошее возбуждение, реакция ужаса, хотя ты вроде бы на уровне сознания ничего в этот момент не боишься, образуется щель, и в неё этот ужас сквозит. Он физиологический, нестерпимый. О него любой смысл разбивается. В общем, сегодня это возникло, но в слабой, смазанной форме. Потом немного отпустило, хотя состояние остаётся на грани, захотелось спать. Отчасти возникновению этого состояния способствовали внешние причины, перед которыми я, видимо, более уязвима без таблеток. В частности, беспокойство за Дениса в горах, тем более что он написал мне, что там трудно, холодно, перевал завален снегом и вообще всё завалено, совсем нет людей, на базу МЧС, что за перевалом, могут не пустить и с сегодняшнего дня связи долго не будет. Другая причина беспокойства – у меня вышла книга из типографии, все поздравляют, а меня почему-то это дестабилизирует, не умею психологически принимать проявления признания, поднимается тревога, появляются мысли о смерти. Никому из близких я о своей попытке отмены лекарства пока не говорю, боюсь не найти понимания, поддержки, скажут: «Ты всё время в тревоге, тебе нельзя отменять таблетки», и мне станет от этого только хуже.

Мама вчера приехала из города, сегодня проснулась – говорит, всю ночь сильно кашляла, хотя в целом чувствует себя нормально. Боится коронавируса.

Егор заснул на улице, на качели, под одеялом. Гоша развёл костёр, чтобы на гриле приготовить бараньи рёбрышки. От Дениса пришла эсэмэска, когда он был на вершине перевала. Маме в какой-то момент стало плохо, но потом отпустило, и температура нормальная, днём кашля нет, пойдёт к соседям на званый ужин. Соседи ждали гостей, но гости заболели и не приехали, а соседи уже наготовили кучу еды, тогда они пригласили к ним вечером на ужин маму и Алексея.

Мы с Гошей и Егором вечером посидели у костра, посмотрели на огонь, поковыряли бараньи рёбрышки. Настроение и самочувствие стало лучше, вечер пришёл мягкий, целебный. После ужина Гоша с Егором играли в футбол на лужайке. Хотелось бы выпить спиртного, но в связи с отменой таблеток я сейчас не пью алкоголь, чтобы не спровоцировать ухудшение состояния.

Цветки ландышей уже костенеют, засыхают, становятся твёрдыми, как будто из какой-то твёрдой бумаги. Спирея понемножку облетает, сирень ещё пышная, но начинает потихоньку подёргиваться ржавчиной. Зато шиповника, диких роз на аллеях в изобилии и люпинов, и цветёт земляника, садовая и дикая. Жизнь сада, жизнь лета. Говорят, на рынке провалилась крыша над лотками после того града. А в Хибинах, где сейчас Денис, зима, повсюду лежит снег. Надеюсь, он уже на базе. У нас похолодало, но вода в озёрах всё равно тёплая, и через пару дней тепло вернётся. Периодически вижу на участке свёрнутые берёзовые листья, как бы заклеенные чем-то. В детстве мы иногда раскрывали их, когда находили. То, что мы там видели, выглядело очень странно и неприглядно, как какая-то клейкая масса.

20. «Буддистская» книга. Апофатика

Когда я рассказала по телефону Тане, что за странный текст я сейчас пишу – смесь сочинения на тему «как я провёл лето», дневника, эссе с целыми фрагментами дневника снов, записей мыслей, ассоциаций, воспоминаний, описаний природы и жизни на даче и т. д., – Таня сказала, что это будет «буддистская» книга. Буддистская – совершенно спонтанная, бытийная, которая сама себя пишет, ткётся из быта, мыслей, снов, не имея внешнего логического сюжета или какого-то однозначного сообщения, стихийная книга, рождающаяся на глазах читателя, роман в постоянном процессе становления. Мне очень понравилось это определение – «буддистская» книга. Долго не могла перейти к крупной форме, потому что не хочу и не могу писать то, что обычно имеют в виду под романом. У меня есть какое-то ощущение, что роман выполняет свою задачу, когда есть определённый способ отношения личности к истории, а сейчас этот способ стал другим, трансформировался. Для того чтобы был роман, должна быть возможность объединить все смыслы событий в общем пространстве, и мы не можем это сделать так, как делали раньше. Но зато мы теперь можем открыть «золотую скрепку» истории в любой точке, где угодно. И для этого нужен какой-то новый тип большого повествования, может быть, «буддистская» книга и есть этот тип. Я искала такой тип повествования, форму для крупной прозы, максимально свободную, цель которой – не нарратив, не рассказ истории, разворачивающейся по каким-то законам, а построение пространства для жизни, пространства для разговора от сердца к сердцу, пространства для выражения экстремального духовного опыта человека и опыта бесконечного, не-человеческого. Такой текст в постоянном становлении похож на тексты во сне, которые прямо на глазах пересоздаются, буквы меняются местами, тексты, которые текут, как река, постоянно меняясь. Вот так я понимаю Танины слова про «буддистскую» книгу. Надеюсь, что-то подобное у меня получается.

Девятый день без антидепрессанта. Летнее солнцестояние, самая короткая ночь в году. Спала плохо, проснулась разбитая, тело будто налито свинцом, жуткая слабость, еле ходила. Вдобавок опять проявляются симптомы моей загадочной болезни, из-за чего много ипохондрических мыслей, страхов, и непонятно, что делать.

Мама сказала, что ходит к экстрасенсу, очень простой женщине, типа бабки. И эта экстрасенс у меня болезни крови или чего-то онкологического не видит, но верно диагностировала у меня ангиому в мозгу. Ещё до того, как я недавно про неё узнала, сделав МРТ, она дважды маме говорила, что в мозгу у меня какое-то сосудистое образование. Говорила: «Я не знаю, что это, но, скорее всего, что-то сосудистое, наверное, ангиомка какая-нибудь».

Сама мама сегодня чувствует себя нормально, кашля больше не было, подозрение на коронавирус снято. Мама считает, что это потому, что она смотрела на какую-то цветную мистическую картинку для медитации, которая призвана отгонять коронавирус.

Десятый день без антидепрессанта. Самочувствие хорошее, жалоб нет. Достаточно бодрая. Заезжал Дима на машине по дороге из Лосево в город, выпили чаю на лужайке. Потом гуляли с мамой и Егором, учили его кататься на самокате. Тёплая погода вернулась, и с ней ощущение радости. Ещё радостное: зацветает жасмин. Его у нас на участке много: у старого дома два куста, за умывальником большой куст. Его аромат и цветение ассоциируются для меня с разгаром лета, его высшей точкой. Спирея уже облетела, сирень стремительно ржавеет. Весь участок в люпинах. Вечером мы ходили с Егором и Гошей на Большое Борковское, прыгали на батутах, потом подошли к бару «Мотор», он оказался закрыт. На территории базы мы нашли вольер со спящим клубком енотом и показали его Егору. Егор очень любит енотов, но это был первый енот, которого он видел вживую.

Сходили на озеро (28 градусов жары), там купались, делали чаши из песка – вначале делали из сухого песка горку с углублением, потом заливали в это углубление воду, когда вода впитывалась, расчищали края вокруг намоченной области – и получался остов чаши из песка, пропитавшегося водой. На обратном пути шли мимо магазина, и я услышала обрывок разговора трёх дачниц, из этого магазина вышедших; одна из них говорила: «…мы купили у неё целую корзинку разных сыров, а сама она такая женщина, ей двадцать семь лет, и у неё роман с сырами, как она о них рассказывает, как в них разбирается!» Это было сказано с восхищением, и меня удивил этот метафорический оборот: у молодой женщины роман с сырами. Странная сырная сексуальность.

Когда вернулись, обнаружили в доме непонятно откуда там взявшуюся огромную лягушку, из тех, что живёт в лесу, в сырых местах, и быстро погибает без влаги. Она сидела у порога и смотрела на нас. Дверь была заперта, как она могла проникнуть? Как забралась по довольно высоким ступенькам на крыльцо? Быть может, она пришла изнутри, просто завелась от грязи, из-за того, что давно не прибирались. Я хотела её вынести, но она ускакала от меня под кровать и скрылась, и непонятно, как выманить. Страшно, вдруг лягушка погибнет там в тёмном углу или выйдет оттуда в неподходящий момент, попадётся под ноги, погибнет по неосторожности. Появились ещё какие-то такие мысли: вдруг это не лягушка, а кто-то, принявший облик лягушки, какой-то знак нам, какой-то природный символизм. Вдруг это чья-то дорогая душа пришла к нам в облике лягушки? Я поставила для неё тазик с водой, в надежде, что он её приманит.

Лягушка показалась, была рядом со щелью между стеной и тумбочкой. Я быстренько взяла её в руки и осторожно отнесла в заросли. Она ускакала. После этого вечером видела двух ежей на участке. Всюду жизнь.

Денис позвонил. Он уже на дороге в Кировск, скоро будет там, появилась связь. Сказал: «Север – это моя любовь». В горах всё было хорошо, его пустили на базу МЧС, а сейчас на квадроцикле провезли большую часть дороги до Кировска.

Сладкий запах жасмина в воздухе, тёплый летний день, ребёнок, купающийся в надувном детском бассейне на лужайке, ёжики в кустах, лягушка, выносимая на руках из дома, – как хрупок этот Рай, как легко он может обернуться кошмаром, но при этом он безусловен, неотменим, это «истинный мир», в котором хочется жить всегда. Очень страшно – потерять доступ в «истинный мир», я знаю людей, у которых, как мне кажется, внутри это произошло. Они говорят так, будто видели всё на свете и поняли, что цена этому – полкопейки, и, что бы ты им ни показал, они это обесценят. В каких-то богословских сочинениях я прочитала, что это и есть самый страшный грех, хула на Святого Духа. Хулить Христа и Бога Отца нехорошо, но не так критично, потому что признавать их или нет – это вопрос веры, а вот Святой Дух явлен каждому непосредственно, это любовь, радость, свобода, ребёнок в надувном бассейне, запах жасмина, лягушка в доме. Если это похулить в своём сердце – отрезаешь себя от «истинного мира», и летнему дню, свету, детству к тебе уже не пробиться. Этот грех страшный не потому, что подлежит особому наказанию и осуж-дению, а потому, что в нём человек сам себя отрезает от всего спасительного и Святой Дух к нему уже не может пробиться, чтобы действовать и жить в нём.

В другом богословском тексте (современного греческого богослова митрополита Иерофея (Влахоса)) я прочитала про то, что такое Рай и Ад, исходя из апофатики и учения о нетварных энергиях Божиих. Это учение очень меня впечатлило. Речь в нём идёт о том, что Рай и Ад существуют только с точки зрения человека, но не с точки зрения Бога. Они существуют реально как два различных образа бытия, но не Бог сотворил это различие. Это не два разных места, но Сам Бог является Раем для святых и Адом для грешников. Бог никогда не становится врагом человека, Он, как Солнце, светит равно на праведных и неправедных. Человек сам делает себя врагом Бога, Бог же продолжает его любить. Исаак Сирин говорит, что Рай есть любовь Божия (то есть Его нетварная энергия). Ад же – это бич божественной любви, мучение от воздействия любви Божией, потому что она невыносима для неготового её воспринять. Грешники в геенне не лишаются любви Божией, Ад – не отсутствие Бога, это Сам Бог, как и Рай. Опыт переживания Бога у людей различен. Бог будет в равной мере подавать всем Свою благодать, но люди будут воспринимать её в соответствии со своей «вместительностью». Человек будет получать нетварную энергию Божию в соответствии со своим состоянием. Царство Небесное – свет – нетварная энергия, которая есть вечное блаженство праведных. Но чтобы человек был способен его воспринять, он должен очистить свой ум и сердце, потому что страсти и всяческая духовная грязь как бы затемняют прозрачность стекла и для тех, чьи ум и сердце грязны и обусловлены страстями, свет становится тьмой, потому что в своей жизни они не развили себе глаза, чтобы его воспринимать. Как в платоновском учении о Благе: душа – это глаз, который может видеть объекты в свете истины благодаря свету Солнца – Идеи Блага. Дело не в Солнце, а в состоянии глаза. Солнце всё равно светит, но если глаз не привык к свету – когда узника вывели из пещеры, он ослеплён, и ему больно, и он не может ничего различить в этом свете. Только у Платона нет никакой непоправимости и вечности этого состояния и образ этот относится к самой что ни на есть нашей здешней жизни, а не только к будущему веку. С точки зрения этого учения, грехи и страсти плохи не тем, что они не соответствуют каким-то моральным кодексам, а тем, что они – источник слепоты, мешающий восприятию божественного света, в этом смысле они действительно создают преграду между человеком и Богом. Каждому будет по мере его «чистоты» – подготовленности к восприятию Бога Са-мого по Себе. В соответствии с чистотой своего сердца и ума люди будут каждый в свою меру вкушать одну и ту же нетварную энергию Божию. То есть после смерти ты окажешься лицом к лицу с Реальностью – готов ли ты к ней?

Однажды я посвятила вечер чтению писем в церковь сатаны, плакала весь вечер о том, как по-детски беззащитны, чудовищно беззащитны люди. Эти письма, полные орфографических ошибок, где домохозяйка просит за душу новую стиральную машину, а пятнадцатилетний парнишка меняет душу на красивую подружку и стать известным рок-музыкантом. Эти войны, эти репортажи в газетах, эта наивность… И кажется, все мы – потерянные маленькие дети. Бессмысленно мучаем себя и друг друга, а как по-другому – не знаем. И нет ни суда, ни воздаяния, ни возмездия, только какая-то пустая тёмная комната в деревянном доме, приоткрытая дверь, в которую входит неяркий свет, скрипучие половицы и ведро опилок на полу.

21. Говорящие медведи превыше бытия

Денис рассказал, что в горах видел ласку, а огромная красивая птица сидела прямо рядом с ним на расстоянии вытянутой руки и пела, как в раю. А медведей не было, им не хватает прокорма в этом году, и они все ушли вниз. Горы – это нетронутый, девственный рай. Когда мы с Денисом ходили на Араданский хребет, мы видели в горах нетронутые, бесконечно прекрасные луга, вид на них открывался прямо с перевала, и это было прозрение Царства Небесного.

Сегодня мимо нашего дома прошла К., та самая, что в детстве привязывала меня скакалкой к дереву и хлестала крапивой, к нашему обоюдному удовольствию. Она поздоровалась, и я предложила ей как-нибудь пообщаться, раз и она, и я здесь. Она согласилась, сказала, что зайдёт на днях, я взяла её телефон. В детстве с К. мы дружили не постоянно, а так, периодами. Я помню, что мы вместе жарили воду на сковородке и копали глубокую яму, чтобы докопаться до воды. Это была идея К., мы копали эту яму несколько дней подряд. С нами была Надька, нам с Надькой уже надоело копать яму, и мы подшутили над К.: когда она ушла есть, мы налили в яму воду. К. вернулась и очень обрадовалась, что вот уже видна вода, докопались. Помню ещё, как я пришла к К. в дом на обед и К. меня спросила, хочу ли я сесть рядом с ней или напротив. Я сказала, что рядом (чтобы быть ближе), а К. сказала: «Лучше садись напротив, чтобы я могла тебя видеть». Потом мы перестали дружить как-то глупо и обидно, К. очень любила командовать, и произошла какая-то такая ситуация, что она мне сказала что-то сделать, а если не сделаю – она не будет со мной дружить, я из принципа не стала делать, и мы перестали дружить. Потом я всегда чувствовала какую-то неловкость перед К.: что вот могли бы дружить, может, стоило мне сделать, как она говорила, хотя о чём шла речь, я почти не помню. В этой истории могло быть ещё что-то, неприглядно характеризующее меня. Скорее всего, я могла рассказать об ультиматуме, который мне поставила К., той же бабушке. А бабушка, в свою очередь, могла пожаловаться на поведение К. её бабушке, кажется, что-то такое действительно имело место, и это рассказали К., и за это она тоже могла презирать меня – что я рассказала взрослым, наябедничала, а её, может, за это ругали. Скорее всего, так и было: я рассказала всё бабушке, а бабушка не понимала, что в вопросы детских взаимоотношений лучше не лезть. Видимо, она пожаловалась бабушке К., и К. из-за меня ругали, поэтому я и чувствовала перед К. неловкость за нашу неудавшуюся дружбу и понимала, что она меня презирает и считает «маменькиной дочкой».

Впервые за это лето проехалась до озера и обратно на велосипеде. Полузабытое чувство слияния, объединения тела и велосипеда. Я и мой конь. Всё моё детство здесь прошло на велосипеде. Велосипеду я доверяю, в отличие от мотоциклов, автомобилей. Лёгкий ветерок, обдувающий тело, удовольствие разгона, езды с горки, подпрыгивания на кочках. Напряжение мышц при подъёме в гору. Лёгкость, движение.

Сегодня ходили купаться на Осиновское озеро. Размера оно среднего, примерно как Малое Борковское, но форма другая, не круглая, а более сложная, изогнутая, вытянутая, а вода кажется зеленоватой. Пляж там частично покрыт травой, частично песчаный. Шли к озеру по живописным переулкам, смотрели на домики, живые изгороди из жасмина и шиповника. Каждый день ходим купаться к разным озёрам, блаженно и праздно, но это сейчас – такое время. Бывали периоды в моей жизни, когда я работала по шесть дней в неделю по двенадцать часов и всё равно умудрялась писать, хотя у меня вообще не было досуга. И когда Егор пойдёт в детский сад, я должна буду найти какой-то способ заработка. А пока – Егору недавно исполнилось три и мы живём все вместе на даче. Гоша работает здесь: дописывает книгу, участвует в университетских конференциях и мероприятиях по компьютеру, делает разную бюрократию – всё равно вся работа пока удалённая из-за коронавируса, а я пока ещё как бы в отпуске по уходу за ребёнком, отпуске, который скоро должен закончиться и надо будет думать, что делать. А пока я занимаюсь сыном, купаюсь в озёрах, перевожу нескольких поэтов и пишу эту книгу. Мой любимый поэт Анна Горенко писала о жизни в раю:

Мы жили в раю мы не знали что делать с собой

«…»

Жили в раю увернувшись от медной иглы

бедной войны и торговли и воли слепой

Выйдешь – прохожие все влюблены или злы

Только воротишься – и затомишься собой

Есть в тварном, земном раю это незнание, что делать с собой, это томление самим собой, усталость от себя и от рая. Начинает хотеться чего-то другого, риска, адреналина, этого весёленького вечного огня. Потом вспоминаешь рай: там было здорово, лучше, чем где-либо, и я буду тосковать по нему вечно, но я там томился… Почему томился – не знаю. Всё хотелось чего-то другого, а там – эти говорящие цветы, эти бездонные озёра, это счастье, которое тяжким бременем придавливало меня. И всё было хорошо, но стала наваливаться смутная скука, тоска, всё сильней и сильней, и вот однажды я не выдержал, оставил рай и с тех пор всегда хочу в него вернуться, но это уже невозможно. Счастье – бремя рая, томишься этим счастьем, не знаешь, что с ним делать, а потеряв его – сожалеешь об этом всегда. В раю хочется умереть, покончить с собой – от полноты, от счастья, сбежать от него таким образом, сбежать из рая через смерть, потому что умереть легче, чем быть счастливым, чем жить в раю. От этого райского томления многие сбегают в смерть, не выдерживают. Счастье, с которым не знаешь, что делать, которым томишься. Но понимаешь, что, если потеряешь его – будешь жалеть всегда. Слишком это хорошо, чтоб отказаться. Среди рая, среди этой совершенной полноты остаётся только побег в небытие, выбор не быть как последняя альтернатива счастью, когда больше не можешь его выносить.

Прошла в тупичок на Южной улице, к бывшему дому моей подруги детства Надьки, который она продала сколько-то лет тому назад. Там, на Надькином участке, я провела немаленькую часть детства. Посмотрела – участок в запустении, высокая трава, все грядки заросли, всюду люпины. При Надиной маме участок был красивый, аккуратный, было много цветов. Грустно было увидеть запустение, коснувшееся одного из самых дорогих мест детства. Хотелось бы, чтобы Надька жила там по-прежнему, иногда приезжала и мы ходили бы вместе на озёра, ездили на её машине на Ладогу, играли в карты на лотках по вечерам.

Вечером всей семьёй сходили на концерт на озере. На Большом Борковском, прямо на берегу, бесплатно выступали оперные певцы, пели арии, потом эстраду. Были расставлены стулья и столики, можно было просто сидеть на берегу и слушать красивое пение. Егор сначала испугался низкого мужского голоса оперного певца, стал плакать, а потом привык и выскочил на сцену плясать. Заказали в ресторане «Озёрный» шашлыки, потом ходили смотреть кроликов и енота. Енотов в клетке оказалось двое: один спал, а другой ел рыбу.

Пятнадцатый день без антидепрессанта. Отмену можно считать успешной. Первые две недели без антидепрессанта за двенадцать лет. С сегодняшнего дня начинаю поэтапно, медленно снижать нейролептик.

Приехал Денис, поели куриного супа, выпили вина, сходили в магазин и на Блюдечко. Денис показывал видео переправы в горах, очень красивые фотографии гор. Рассказал, что на вокзале в Апатитах было две бабки, русская и цыганка. Цыганка была архетипическая: в цветном тряпье, бородатая, с золотыми коронками во рту. Русская её спросила по поводу голосования о поправках к Конституции: «Ну что, бабка, в среду пойдёшь за Путина голосовать?» Цыганка ей ответила громко, на весь вокзал: «А тебе оно надо? Я так думаю: а пошли они все на хуй!» Ещё Денис рассказывал про то, что Илон Маск хочет изобрести какое-то техническое приспособление, чтобы люди могли общаться без слов, на нейроуровне, и Денису эта идея кажется дикой, основанной на непонимании того, что такое общение, и отсутствии гуманитарного мышления и понимания вещей. Денис не любит разного рода технические утопии, основанные на снятии всех расстояний и преград, видит в них опасность расчеловечивания. Сказал, что, с его точки зрения, все эти организационно-технические гении из Кремниевой долины похожи друг на друга и не понимают элементарных гуманитарных вещей. Его школьный друг работает в Кремниевой долине, великолепный профессионал, но в школе гуманитарные предметы ему совсем не давались. Денис сказал, что есть идеи, которые любят в этих кругах, про то, что надо жить долго, чтобы жить вечно, – потому что в ближайшие десятилетия уже могут быть такие подвижки в науке, что люди станут чуть ли не бессмертными, и нужно до этого дожить. Денису кажется наивным стремление к буквальному, физическому бессмертию вместо бессмертия души. Как он любит говорить: сейчас «душа» отовсюду выметается поганой метлой. Он против всего такого, сказал мне когда-то: «Нельзя отнимать у человека опыт смерти». Потом ещё говорили про людоедов, что в племенах людоедов своя этика: гостя не съедают, а гостеприимно принимают, угощают; а когда идут войной на какие-нибудь другие племена – съедают людей из этих племён, то есть само людоедское поведение этически регулируется. Денис напомнил, что в сказке Шарля Перро о Коте в сапогах говорится, что самые гостеприимные люди – это людоеды. Людоед принял Кота «с таким гостеприимством, на какое способны только людоеды».

А Гоша сегодня рассказал мне про меонтическое у Финка, философа, которым он занимался. О разных феноменах, которые как бы не принадлежат бытию или не вполне принадлежат, которые не от мира сего, и Финк повсюду это меонтическое видел: в любви, в образе. А сейчас Гоша переводит книгу Левинаса, в которой речь идёт о том, что есть нечто большее, чем бытие («иначе, чем быть»), как у Платона Благо – это было что-то высшее, чем бытие. И эта книга – про уклонение от бытия, но не самоубийство. В этом смысле Финк и Левинас не совпадают с Хайдеггером, который говорил о бытии, а они оба говорят о чём-то ещё за пределами бытия, что не всё исчерпывается бытием.

Потом жгли костёр на участке белой ночью, жарили на огне сосиски, и Денис сказал, что ему нравится мысль немецких мистиков о том, что зла не существует. Есть импульс что-то осудить как зло, какая-то псевдоочевидность существования зла, с одной стороны, и убеждение, что зла нет, с другой, и конфликт между ними. И у ранних мистиков был этот мотив: уход от псевдоочевидности существования зла. Выход из того измерения, где ты что-то осуждаешь как зло, к тому измерению, где никакого зла нет.

Когда Денис днём спал у нас в сарае, ему приснился сон: какие-то детские книжки с картинками про зайчиков, белочек. Он смотрел на них и умилялся, и возникло такое щемящее чувство-мысль, раздувшееся во сне до космических масштабов: как же так, такие зайчики, белочки в детских книжках, а мир такое говно. Очень острым было у него такое ощущение во сне. Мы с Денисом когда-то, много лет назад, вместе плакали о говорящих медведях из сказок и мультфильмов, что как же так, ничего этого нету, а должно быть, плакали по этому миру, где звери ходят друг к другу в гости пить чай со смородиновым вареньем, ощущали разрыв с этим миром, свою выброшенность из него. Для меня то, что превыше бытия, – это и есть говорящие медведи, которые ходят друг к другу в гости, белочки, зайчики. Так это и познаю – через слёзы по ним, а не через философские категории.

Приходила К., посидели с ней на участке, поговорили. Пришла она уже после одиннадцати, и сидели мы где-то до часу ночи. Поговорили душевно, о том, как у кого складывается жизнь. К. рассказала, что два дня назад они решили разойтись с мужем, и она этому очень рада. Много рассказывала об американской армии как о важном опыте в её жизни, сказала, что ей это очень много дало, но вышла она оттуда злая, полная ненависти из-за того, что там происходило. Там бездарно растрачивались ресурсы, люди на её глазах становились калеками. Рассказывала ещё, как ездила в Китай и работала там в детском саду. Сейчас К. занимается репетиторством на дому. Ещё рассказывала, что любит бегать марафоны и сразу видит по человеку, был он в армии или нет: если много говорит и мало делает – то не был, а те, кто были в армии, наоборот, – много делают и мало говорят. Расспрашивала меня о том, каково это – быть мамой. Я тоже о разном рассказывала, и мы засиделись на лужайке за разговором. Для меня это было важно, потому что это было наше первое общение с К. после детства. Но в районе часа ночи, когда мы и так уже собирались заканчивать, из домика высунулся Гоша и заорал страшным голосом: «Уже час ночи! Что за безобразие!» Я никак этого не ожидала, думала, они с Егором уже давно спят, было жутко неловко перед К. Подумалось, что теперь она больше не захочет ко мне приходить, что Гоша всё испортил, обломал такое хорошее общение. Но К. сказала, что всё в порядке, что она ещё придёт, что пообщались мы душевно. Посмотрим, что дальше будет, хотелось бы как-то сгладить этот инцидент и продолжить общение. Гоша в этой ситуации мне напомнил моих дедушку и бабушку: они могли так выскочить, заорать на моих гостей, всё обломать. Конечно, я понимаю, что Гоша там без меня вчера извёлся, у него не получалось уложить ребёнка, а сам он встал в шесть утра и жутко хотел спать. Видимо, он засыпал уже, но ребёнок разбудил его, капризничал, и тогда Гоша выскочил и рявкнул на нас.

Мама рассказала мне, что, когда мы с К. были маленькими, она тоже как-то раз рявкнула на К. и К. с тех пор больше не показывалась. Это какая-то карма: я хочу общаться с К., а мои близкие на неё рявкают, и она уходит. Бабушка с дедушкой тоже на неё рявкали, наверное, и баба Беба. А про маму – я даже такого не помнила. Я думала, сейчас, во взрослом возрасте, можно всё исправить, начать общаться заново, но не тут-то было. Гоша рявкнул на неё, и теперь она может больше не показаться. Раз в тридцать лет она показывается, и кто-то из моих близких на неё рявкает, и она снова исчезает. Для меня гость – это святое, как для людоеда. И для меня очень важно, чтобы моим гостям было комфортно в моём обществе, чтобы они знали, что, пока они рядом со мной, их никто не обидит. Получается, что я не смогла обеспечить безопасность этого общения. Мы с К. могли дружить с детства, но этого не произошло, отчасти из-за моих взрослых, и сейчас просто даже удивительно, что Гоша продолжил эту линию поведения, как будто не судьба мне общаться с К. и кто-то всегда будет вмешиваться и всё портить. Все эти годы я чувствовала неловкость перед К., что что-то в наших отношениях в детстве (не без вмешательства моих близких) пошло не так, я хотела избавиться от этой неловкости, мне было очень важно хорошо, душевно пообщаться, но всё опять пошло не так, и неловкости стало только больше. Как будто это какой-то замкнутый круг судьбы.

Съездили на 69 км, там в здании детского сада происходило голосование. Гоша и мама проголосовали, мы с Егором ждали снаружи (я не могла голосовать, потому что не могла прикрепиться к участку из-за того, что не зарегистрирована на Госуслугах, для этого пришлось бы ехать специально в город, стоять очередь на почте), и тут начался дождь, и мы долго прятались от него под крышей в большой беседке на территории детского сада. Егор захотел какать, мама придерживала его в кустах под дождём и вся промокла. Гоша был доволен, что мы оставили кучу говна рядом с избирательным участком. Я никогда прежде не была в этой части 69 км, не знала, что там есть каменные жилые дома в несколько этажей, детский сад, детские площадки, утопающие в зелени. Должно быть, очень приятно жить в такой пятиэтажке, этаже на пятом, с видом на лес. Жить на даче и при этом в городском доме. Вернулись домой все замёрзшие, выпили коньяка.

Позвонила Гошина мама и сказала, что ходят слухи про ядерную катастрофу под Сестрорецком, якобы там взорвался какой-то экспериментальный реактор (откуда он там?), и теперь нужно есть жирную рыбу и принимать Омега-3, чтобы выводить радиацию. Но в интернете об этом почти ничего нет, только на нескольких помоечных сайтах об этом говорится одним и тем же текстом. Выглядит неубедительно, но сама наша готовность к тому, что в любой момент может произойти ядерная катастрофа и власти будут это скрывать, о многом говорит. О боязни атомной промышленности, страхе повторения Чернобыля, недоверии лицемерным властям, постоянном присутствии невидимой смерти рядом с нами, будь то радиация или коронавирус. И такое понимание: в случае чего никому нет дела до наших жизней.

22. Несотворённый сад. Цветы меона. Молекулярный эдем

На соседской половине участка видела расцветшие синие ирисы. Раньше у нас они тоже были. Невероятно красивые цветы, в детстве я любила подолгу их созерцать, вглядываться в них. А потом прочла сказку Германа Гессе «Ирис» про мальчика Ансельма, который подолгу смотрел на ирисы в материнском саду и видел внутри них таинственную дорогу к сердцу цветка, в бездонную глубь. Гессе писал: «Всякое явление на земле есть символ, и всякий символ есть открытые врата, через которые душа, если она к этому готова, может проникнуть в недра мира, где ты и я, день и ночь становятся едины». Ирис был такими вратами для Ансельма. Потом Ансельм повзрослел и перестал видеть материнский сад так, как видел его в детстве, грёзы и сказочные существа уже не сновали в глубь и из глуби чашечки ириса по тропинке среди золотого частокола, цветы стали для него немы, сад из огромного, бесконечного стал для него маленьким. Потом в жизни Ансельма появилась женщина по имени Ирис и напомнила ему о чём-то очень глубоком и утраченном. Эта женщина дала Ансельму задачу вспомнить, о чём ему напоминает её имя. Для Ансельма это был долгий путь, изменивший всю его жизнь, но в итоге он вспомнил, о чём всегда напоминал ему ирис, он снова увидел дорогу в сердце цветка, и он знал, что там обреталось то, что он искал. Потом он вошёл в ворота духов, и там была та самая тропа в недра, словно в чашечку огромного цветка. Он вошёл внутрь ириса, «и вновь пришёл к нему тот сон, который снился в детские годы, – что он идёт в чашечку цветка и вслед за ним идёт и летит весь мир картинок, чтобы кануть в тайная тайных, которая лежит за всеми картинками. Тихо-тихо запел Ансельм, и его тропа тихо спускалась вниз, на родину».

Как же я люблю эту притчу, как много в ней есть про меня, про сад детства, про возвращённую родину. Каждое слово в этой притче – правда. Именно в этот сад детства дозволено мне было как-то раз вернуться, когда я приняла волшебное вещество. Именно на эту родину сердца лежит мой путь. Именно этому служит поэзия. Я помню этот сад детства и то, что открывалось мне тогда через цветочный мир. Это был несотворённый сад, где-то внутри забытого сна в детском поту, когда маленькие пономари в траве звонили в колокольчики, полевые гвоздики были красны, словно гвозди в запястьях, ромашки все беззастенчиво лгали: «любит – не любит – поцелует – плюнет», у каждого цветка было собственное имя и титул, я кланялась им, горы были на небе, и я падала в озёра льна, и у каждого цветка было чёрное окаймленье, ибо их подчёркивал меон.

Есть две более или менее выраженные, часто неотрефлексированные органические тенденции отношения ко всему на свете.

Одни люди считают, что любовь – это ослепление, а другие – что это прозрение.

Одни люди считают, что искусство создаёт иллюзию, а другие – что оно ставит нас лицом к реальности, которую мы без него не видим (не путать с вульгарным реализмом).

Одни люди считают, что психоделический опыт субъективен и представляет фантомы, созданные нашим разумом, а другие – что он помогает нам понять устройство реальности и работу сознания.

Номиналисты и реалисты.

Даже сходя с ума, я не то что верила – знала, что получаю тем самым некое знание об устройстве разума.

Приняв волшебное вещество во второй раз, я рассматривала книгу китайских гравюр и видела, как в жёлтом небе падает чёрный дракон, играя на флейте для феникса (так называлась картинка). Я видела чашу в северных горах и как на западном небе водяными знаками плывёт рыба с городом на спине, в городе пирамиды, дворцы из песчаника. Там живут мёртвые гиппопотамы, играя на флейте для феникса. Потом мы шли по району ранним утром, когда заря восходила над домами из Lego, в озере Долгом плескались водомерки. Мы шли вдоль детской железной дороги – узкоколейки на севере Петербурга, видели волшебный поезд. И, кроме психоделического эффекта, был ещё один – кайф, невероятное, ломящее кости, как при гриппе, но со знаком плюс блаженство, разливающееся по телу. Мне было невероятно хорошо, я чувствовала кайф каждой клеточкой тела. На картинке в тех китайских гравюрах был старик с посохом. И парень, в гостях у которого я была, сказал, что это бог всех богов, его называли Зевс, его называли Один, но, если присмотреться, видно, что он игрушечный: шулер и шут. За его спиной ущелье, туда идут, играя на флейте для феникса.

В детстве со мной происходила одна удивительная, таинственная вещь. Я называла её Самое Главное. Оно случалось само по себе, и я не знаю, с чем это сравнить. Пожалуй, с тем, что лежит в самой сердцевине поэзии, – неким моментальным касанием не от мира сего. Оно не длилось, оно просто касалось и исчезало, потому что удержать это было совершенно невозможно, разве что доли секунды. В этом касании было сразу всё, и то, что это происходило, было важнее всего.

Я никогда не знала, что это было, как об этом говорить. И сейчас, впервые со времён детства перечитав сказку Гессе, я узнаю в ней удивительно точное и богатое описание этого опыта:

«…вспоминание о чём-то прекрасном и драгоценном, некогда принадлежавшем мне, а потом утраченном. И с музыкой то же самое, а иногда со стихами: вдруг на мгновение что-то проблеснёт, как будто ты внезапно увидел перед собой в глубине долины утраченную родину, и тотчас же исчезает прочь и забывается. Милый Ансельм, по-моему, это и есть цель и смысл нашего пребывания на земле: мыслить, и искать, и вслушиваться в дальние исчезнувшие звуки, так как за ними лежит наша истинная родина».

«…Ощутил у себя в груди какое-то почти болезненное движение, как будто скрытый там компас неуклонно направлял его к далёкой цели. Но цель была совсем не та, которую он хотел бы поставить перед собой в жизни, и от этого ему было больно…»

«Он обязан был вспомнить о чем-то давно забытом, обязан был найти единственную золотую нить в паутине канувших в прошлое лет, схватить руками и принести возлюбленной нечто сравнимое только с птичьим зовом, подхваченным ветром, радостью или грустью, налетающими, когда слушаешь музыку, нечто более тонкое, неуловимое и бесплотное, чем мысль, более нереальное, чем ночное сновидение, более расплывчатое, чем утренний туман».

«Много раз, когда он, пав духом, всё от себя отбрасывал и в досаде от всего отказывался, до него внезапно долетало как бы веяние из далёких садов, он шептал самому себе имя Ирис, многократно, тихо, словно играя, – как пробуют ваять ноту на натянутой струне. “Ирис, – шептал он, – Ирис!” – и чувствовал, как в глубине души шевелится что-то неуловимо-болезненное: так в старом заброшенном доме иногда без повода открывается дверь или скрипит ставень».

«Его внезапно овевало чем-то, как ветром в сентябрьское утро или туманом в апрельский день, он обонял некий запах, чувствовал некий вкус, испытывал смутные и хрупкие ощущения – кожей, глазами, сердцем, – и постепенно ему становилось ясно: давным-давно был день, синий и тёплый, либо холодный и серый, либо ещё какой-нибудь – но непременно был, – и сущность этого дня заключена в нём, тёмным воспоминанием осталась в нём навсегда. Тот весенний или зимний день, который он так отчётливо обонял и осязал, Ансельм не мог найти в действительном своём прошлом, к тому же не было никаких имён и чисел, может быть, это было в студенческие времена, а может быть, ещё в колыбели, но запах был с ним, и он чувствовал, что в нём живо нечто, о чём он не знал и чего не мог назвать и определить. Иногда ему казалось, будто эти воспоминания простираются за пределы этой жизни вспять, в предсуществование, хотя он и посмеивался над такими вещами».

«У него было такое чувство, словно он ждёт и прислушивается у полуоткрытой двери, за которой слышится дыхание отрадных тайн, но, едва только он начинал думать, что вот сейчас всё дастся ему и сбудется, дверь затворялась и ветер мира обдавал холодом его одиночество».

Для меня это потрясающие фрагменты, описывающие то неназываемое, что происходило со мной с детства. Это странное чувство, которое было важнее всего в мире, и я понимала это уже тогда. И выбрала идти за этим чувством, вслушиваться в него, посвятить ему свою жизнь, выбрала ещё тогда, в детстве. Это чувство, которое и сделало меня поэтом. Наверное, это и есть что-то, что превыше бытия, мимолётное касание не от мира сего, проблеск утраченной родины, болезненное движение в груди, птичий зов, скрип ставня в старом заброшенном доме, день, которого не было в прошлом.

23. Neither ever, nor never

Денис сказал: «Как же так, такие зайчики, белочки, а мир такое говно». А когда проснулся, это стало казаться странной, гипертрофированной, нелепой в своей сентиментальности мыслью. Но нельзя думать, что говорящие медведи из сказок и мультиков нереальны, а действительность реальна. Может, действительность – это ложь, картинки. Надо идти за говорящими медведями, созерцать детские книжки, вспоминать то, что будят в душе эти образы. Идти туда, куда ведут говорящие медведи, в чашечку ириса, они проведут. Подолгу смотреть на картинки в детских книжках. Они указывают на что-то более важное, более истинное, чем наша действительность. Надо вспоминать, вспоминать всё, что ты про них помнишь, про мир говорящих медведей, собирать воспоминания по крупицам, идти туда глубже и глубже. Медведи ведут в чашечку ириса, на Родину. Если вспоминать их, вспоминать то, что они будят в душе, – понемножку будет открываться меон, его жизнь. Надо идти за говорящими медведями, в скрытую жизнь меона.

Один наш близкий друг, не буду уточнять кто, был членом избирательной комиссии на голосовании. Вот что он рассказывает: были масштабные фальсификации, но он ничего не смог поделать. Было ничего не доказать, а если бы он стал выступать, его с ментами и со скандалом выдворили бы, а судиться потом из-за всей этой ситуации он не был готов. Вся комиссия, кроме него, состояла из единодушных людей, которые постоянно говорили, что те, кто голосует против, – враги народа, предатели родины, у них капиталы за границей, и относились к ним как к нелюдям. Нашему другу тоже пытались промывать мозги. Были уже готовые коробки, в которых было больше тысячи бюллетеней, все «за», якобы с надомного голосования, но явная фальсификация. Наш друг также видел, как бюллетени из пачки «против» перекладывали в пачку «за». Всё, что он смог сделать, – это проследить, чтобы в тот день, когда он работал, те бюллетени, которые он сам выдавал, 192 голоса против, были учтены, он их спас. А выступить в одиночку против комиссии он не решился, а те, кто был в такой же ситуации, один против комиссии, и решился выступить, – получили неприятности. Одного такого прямо с участка забрали в армию, другого посадили в обезьянник, у третьего вдруг заподозрили ковид и отправили в обсерватор, четвёртого вообще похитили на время какие-то гопники.

В группе нашего посёлка ВКонтакте одна девушка написала: «Я голосовала сегодня на участке около 69 км, “против”, в итоговом протоколе стоит, что “за” проголосовало 296 и “против” 2 человека. Напишите, пожалуйста, кто был тем вторым». В ответ на неё полились помои, под её записью развилось бурное обсуждение, и ещё человек тридцать написали, что тоже голосовали против. Их голоса украдены, в итоговом протоколе только двое. Значит, голоса мамы и Гоши, голосовавших на этом участке, тоже украдены.

Петя Разумов прислал мне своё эссе о вирусе. Там он развивает мысль Дениса, что вирус – это эпифания. Он пишет, что Бог восстал из своего запредельного сна и явился вновь, он не жесток и не милосерден, он просто явился. В этом эссе есть критика внедрения человека в природу, попыток подчинения Стихии технологиями, технокапитализма, комфорта. Противопоставляются этому боль, экзистенция, опыт, созидание смыслов. В этом эссе он даже радуется поражению человеческой гордыни вирусом, понимает его как вхождение Бога на ослике в город. Верит, что это приведёт к новым формам солидарности. Говорит, что мир на шарнирах экономических императивов подходит к концу. Пишет: «Смерть – это страх, боль, мечта. Смерть не только обессмысливает, но и наделяет».

Может быть, это спасительно – когда ты способен наделить страдание смыслом. Но у меня со страданием так не получается, я не могу ответить на него смыслом. Как писал Дима Строцев: «Не могу вернуть твой смысл, могу передать трепет». Для меня страдание – это часто что-то бессмысленное и непосильное, смыслы о него рушатся, боль перехлёстывает через все края, и нет места и сил, чтобы его осмыслять, оборачивать на благо. Может быть, катастрофа, чума – это тоже Бог, но у меня религиозное чувство скорее вызывает не разбушевавшаяся чума, а итальянский священник, который отдал свой аппарат ИВЛ молодому пациенту и сам умер. Это врачи, пожертвовавшие своими жизнями, спасая больных. Это повседневная работа любви в условиях катастрофы, но возносить благодарность катастрофе за то, что эта работа любви стала возможна, я бы не стала.

Я написала это Пете, и он ответил, что для него это столкновение с ужасом жизни как она есть внутри себя. Написал: «Мой Бог злой… В принципе, я классический извращенец типа Бодлера, который смотрит на мир из ямы. Это и есть мой голос и моя судьба. Она должна звучать так же сильно, даже неистово, как милосердие в классическом христианском понимании».

Отождествлять ли Бога с любовью и какова эта любовь? Иногда мне кажется, что в Нём нет ничего от мира сего, даже любви, а иногда – что Он вечная несотворённая любовь. Но во всём, что чувствуют и делают люди, есть маета: и в любви, и в дружбе, и в молитве, и в труде. Иногда кажется, что ничего этого не нужно, даже любви. Даже любовь не нужна.

Кто-то может сказать, что Бог – это камень на дороге. Лист, на который падает солнце. Его можно узнать, взглянув в подходящий момент на кустарник или на старое крыльцо. Или на кусок битого кирпича или ржавую бочку.

Приезжала Надька с мужем и сыном. Пообедали, выпили вина, съездили на озеро, наши дети вместе поиграли. Надька рассказывала, что какое-то время назад видела С. (он её не видел), и у него очень нехороший, недобрый взгляд, похоже, с годами он стал хуже, взгляд злобный и стрёмный, пугающий. Как будто всё, что было в нём хорошего и вообще человеческого, окончательно покинуло его, и лучше с ним не общаться и даже не подходить к нему. Я тоже отметила этот его взгляд в последние разы, когда видела его, и он производил стрёмное, жутковатое впечатление, как будто передо мной злая сила, а только по облику человек. Наверное, он глубоко погружён во тьму, в чёрную магию, в материю зла и сам окончательно превратился в некую чёрную злобную сущность. А я ведь его любила.

Впрочем, С. был стрёмный и жуткий ещё тогда, когда мы были вместе, может, разве что не в такой степени. Может, потому меня и тянуло к нему, что он был стрёмный и жуткий. Я спрашивала его: «Ты умрёшь когда-нибудь?» Он отвечал: «Нет, у меня есть специальные люди, я их для себя выращиваю, я смогу жить в них, забрать их тела». – «А как же они живут, зная, что ты можешь забрать их тела?» – «Они не знают, что я их специально выращиваю, просто живут, думают, что они такие же, как остальные». Это поразило меня тогда какой-то запредельной жутью. Как люди-тульпы в последнем «Твин Пиксе» – искусственно созданные существа, которые кажутся обычными людьми, до поры до времени живут обычной жизнью, вступают в брак, заводят детей, ходят на работу и сами не знают свою природу (такие тульпы были у Дейла Купера и у Даяны). Тульпа Дейла Купера потом вернулась в семью к жене и сыну. Как это жутко: ты любишь, живёшь, рожаешь детей, считаешь себя человеком, а ты просто кукла колдуна, ненастоящий человек, тебя на самом деле и нет, и вся твоя жизнь – иллюзия.

Приезжал Дима с сыном Славой, Джоном Наринсом и его подругой Аней. Допили остатки вина, поели сыра и пошли гулять на озёра. Джону очень понравилось Блюдце, понравилось, что оно зарастает. К счастью, мы не попали под дождь – с начала июля зарядили дожди почти каждый день. Жасмин уже осыпался, вся тропа к туалету в белых лепестках. Люпины уже стоят со стручками. Цветут ромашки, видела грибы на участке. На днях ходили в бар «Мотор» на Большом Борковском, воспетом в моей прозе, и ели там бургеры.

«Neither ever, nor never» – поётся в песне, сопровождающей заставку сериала «Dark». Ни когда-нибудь, ни никогда. Когда это? Ни где-нибудь, ни нигде. Где это? В сериале говорится о стёртых ошибочных мирах, они возникли как ошибка, которая в итоге была исправлена, и миры исчезли. Они не просто перестали существовать – они стали тем, чего никогда и не существовало, потому что была исправлена ошибка во времени, в прошлом, которая запустила их возникновение. И миры исчезли со всеми живыми существами и их опытом, этот опыт стал тем, чего никогда и не было. Никогда не было детства главных героев, их родителей, их любви. Всё это было просто временной, квантовой ошибкой. Бывшее стало небывшим. Тем, чего не было.

Были ли эти исчезнувшие миры? Каков их статус? Они были не когда-нибудь и не никогда. Это способ существования бывшего, ставшего не бывшим. У них странный статус, neither ever, nor never, их нет и не было, но они были. Они не были и были одновременно, и от них могут долетать странные фидбэки, информационные следы, дежавю, что-то неуловимое во снах. Человек прожил детство и юность в мире, но весь этот опыт оказывается небывшим, просто ошибочным сном Вселенной, которого не должно было быть и который навеки исчез. Но ведь опыт-то был. Был и не был, раз всё стало небывшим. Ошибочные миры исчезли, как раковые опухоли Вселенной, со всеми их обитателями. Мы привыкли думать, что что-то либо есть, либо нет. В крайнем случае – и есть, и нет одновременно. А если одновременно – не есть и не нет? Не бытие и не небытие.

Можно построить воображаемую лестницу: познание бытия, познание небытия и познание того, что не бытие и не небытие. За пределами этого различия. То, что имеет такой статус, – про него не скажешь «есть», «нет». То, что за пределами бытия, но даже не меон, а что-то и за пределами меона, вообще что-то другое по отношению ко всем этим «быть», «не быть». Странные дежавю, отблески в снах. Память Вселенной об альтернативных мирах, которых никогда не было. Сновидения времени и материи, забытые сны Бесконечности.

Весь наш опыт и есть такой сон, который будет стёрт. Когда о нас забудут, для Вселенной мы станем небывшими, теми, кого никогда не было. Пока ты есть – ты был и будешь всегда. Когда тебя не станет – для Вселенной будет так, что тебя никогда и не было. У Ю.О. на могиле написано: «Я тоже была». Нам это важно перед лицом смерти, что мы тоже были. Мы помним друг друга, сколько хватает памяти. Когда наша память кончается, Вселенная забывает свои сны, мы становимся тем, чего не было никогда, отблеском чужого сна, скрипом двери, странным дежавю. Для Вселенной нет различия на наше «быть» и «не быть». Такое скопление атомов было, но Вселенная не может его запомнить среди бесконечности создающихся и разрушающихся скоплений атомов, и это скопление атомов имело сны, мечты, детство, опыт.

Может быть, то, как мы живём, – это не бытие и не небытие, мы ни есть, ни нет, а то, что придумываем себе про бытие и небытие, – не схватывает более сложной реальности. Нельзя сказать, что мы есть; нельзя сказать, что нас нет. Может быть, это для нас, людей, в мире отдельных объектов среднего размера есть возможность мыслить бытие и небытие, а на «квантовом» уровне Вселенной ничего такого нет, только neither ever, nor never.

24. Быть с богом и мёртвыми

Уже несколько дней мы живём на новой даче Гошиной мамы. Здесь хорошо: небольшой коттеджный посёлок, аккуратные улочки, лес. Нас поселили в комнате на втором этаже с большой кроватью, балконом и нежно-зелёными стенами. На одной из стен в коттедже висит картина, которую я нарисовала много лет назад: натюрморт сангиной и сепией. Вчера ходили в лес, было много комаров, Агата нашла гриб. Сегодня приезжал молочный ларёк: купили творог и йогурты. Егор очень хорошо играл вчера с трёхлетним мальчиком Лёшей, живущим по соседству. Лёша – бритый наголо очень жизнерадостный мальчик. Его папа – шутник, он подначивает сына: Лёха, залезь туда, спрыгни оттуда (с крыши), засунь пальцы туда. Мама запрещает ему так шутить, потому что Лёша пока может не понять шутку и сделать, как говорит папа, но папа всё равно такие шутки любит, видимо, хочет таким образом развить в сыне чувство юмора.

После того как я отменила седативный антидепрессант, я не сплю ночами. От постоянного недосыпа меня уже шатает, голова как стиснута обручами. Во всех областях жизни происходит наползание мрака. Закручивание гаек. Какие-то аресты. Хочется жить беззаботно, как жаворонок, а происходит всё большее скатывание в отчаяние.

Впервые за много дней достигла глубокого уровня сна и достигла в нём места блаженства. Я была в каком-то уже знакомом месте, где однажды уже была, когда Егор был совсем маленьким. Это место было связано именно с каким-то глубинным материнским блаженством. Там был грудной, новорождённый Егор в коляске, много ярких цветов, находилось это в городе, рядом с бывшей площадкой Рамзеса у нас во дворах. Это было место счастья и покоя, место радости ребёнку, какое-то специальное место для тех, кто недавно стал матерью. Я помню этот сон, это место, где я прежде уже была, это нестерпимое блаженство. Я попала туда снова, на огромную глубину, к этим летним цветам, в этот сектор сна, снова радовалась новорождённому Егору, мы с ним как будто купались друг в друге. Это было место соприкосновения наших душ, место нашего единства, нашей встречи там, на глубине, внутри его сердца и моего сердца.

Сегодня мы ездили на Коркинское озеро, где четыре года назад была наша с Гошей свадьба. Мы снова постояли на том деревянном пирсе над озером, где проходила церемония, где мы надевали друг другу кольца, произносили клятвы, наш путь был усыпан лепестками роз. Обняли там друг друга и ребёнка. Показали его озеру: смотри, озеро, что у нас получилось. Видели наш банкетный зал рядом с пирсом, где мы тогда сидели, ели, танцевали. Видели коттедж в лесу, где мы тогда остались на первую брачную ночь. В день свадьбы у меня были вплетены чайные розы в волосы, Гоша был в синем костюме с чайной розой в петлице. Мы долго с Гошей сами составляли плейлист музыки, про которую мы хотели, чтобы она играла на нашей свадьбе. Там было много нашей любимой рок-музыки, а сама церемония бракосочетания проходила под Дворжака, фрагмент из 9-й симфонии «Из Нового Света», Adagio-Allegro molto. Гоша произнёс тогда три клятвы: «Клянусь не дать рутине и автоматизму поглотить наши чувства. Клянусь поддерживать тебя во всём. Клянусь быть достойным тебя».

Хочется только лежать и чтобы меня не трогали, никто не трогал. Ни Гоша, ни ребёнок. Смотрела сегодня в окно: на аккуратные домики, аллею, лес вдали, и возникла странная фантазия: уйти бродяжничать. Оставить всех, взять с собой минимум вещей, спальник, пенку и уйти навсегда. Просыпаться в лесу под пение птиц. Бродить одной. Сочинять стихи, которые никто никогда не прочтёт. Жить беззаботно, как жаворонок. Начать вонять. Умереть где-нибудь под забором от холода. Исчезнуть для всех. Может, где-то там, на зелёных полянах, я бы встретила Бога. Может, я бы увидела снова бабушку с дедушкой, они бы вышли ко мне из-за деревьев. Я нашла бы вход в Рай. Я была бы с Богом и мёртвыми. А может, надо просто лечь маме в ноги и лежать там, пока не умру. «У ног твоей матери находится Рай», – писал Омар Хайям. Когда Егор обнимает мои колени, возится у меня в ногах – он в Раю. Ему никуда не надо идти. Пока я рядом, вход в Рай открыт для него. А если я умру? Если мне осталось недолго? Где ты, беззаботность жаворонка, пение птиц на сердце? Сгущается тьма, всё вокруг кажется ложью, и сама себе кажусь испачкавшейся в чём-то иноприродном мне, на миг поверившей во все эти лживые картинки, попытавшейся играть по их правилам. Нужно очиститься, уйти в лес, начать бродяжничать, одичать. Если скоро умирать – я не хочу лечиться, ходить по врачам, я хочу очистить своё сердце для встречи с Богом или вечной тьмой, я хочу, чтобы птицы пели у меня на сердце до последнего мгновения, я хочу умереть как поэт.

Надо уйти бродяжничать. Нельзя больше лгать себе, что всё может быть хорошо. Что здесь вообще что-то может быть. Мы все обречены. Мы пошли с Гошей, Егором и Агатой на футбольное поле, они играли с мячом, бегали, смеялись, а я легла посреди футбольного поля, просто лежала и смотрела в небо. И эти дети, с весёлым визгом играющие на футбольном поле, тоже обречены. Я так хотела всё сберечь, спасти, но ничего не спасти. Нельзя верить лживым картинкам. Когда Егор вырастет – он тоже это поймёт. У него будет живое сердце, он мой сын, он поймёт меня. Он так любит меня и хочет меня защитить. Конечно, я никуда не уйду, я всегда буду рядом с ним, сколько буду жива. Я чувствую себя человеком, который всё любит, хочет всё спасти, но сам себе тайком вынужден признаваться в чём-то страшном. В том, что это всё – ошибка, существование которой нужно прекратить. В том, что сущее и его доминирование, наползание, распространение – должно быть остановлено. С ужасом и одновременно пониманием услышать на дне собственного сердца слова Хайдеггера из «Чёрных тетрадей»: «Всё должно быть приведено к полному уничтожению. Только так можно остановить двухтысячелетнее сооружение метафизики».

Я не должна играть в эти игры с сущим. Позволять картинкам обмануть меня. Верить в лживые басни, идеологии, политические манипуляции, во всю эту конъюнктуру сущего. Я хочу, чтобы всё было. Не просто было – было вечно, бессмертно, спасено. Чтобы дети смеялись на футбольном поле, гусеница ползла по листу, светило солнце. Хочу, чтобы Егор рос и был счастливым. Чтобы все были здоровы. Чтобы радовались миру, как будто он только что создан, чтобы мир был «истинным» и птицы сидели рядом с нами и пели свои песни. Чтобы ласковые звери подходили ко мне, разрешая себя погладить.

Я плохо сплю, редко моюсь, не расчёсываю волосы и, кажется, похудела. Я очень бледная, хожу во всём чёрном, мне всё равно, как я выгляжу. Может быть, я схожу с ума. Я в процессе отмены нейролептика. Сегодня второй день без него. Мне так жаль, что я отчего-то не могу быть хорошей, счастливой, такой, какой должна быть, какой меня хотят видеть Егор и Гоша. Мой сын хочет, чтобы со мной всё было хорошо. Он любит меня. Говорит: «Ты – моя любимая кошка, моя любимая мамочка-кисочка». Со мной должно быть всё хорошо, я должна быть в Раю с Егором. Я тоже должна бегать со всеми и радоваться на футбольном поле, а я лежу в центре поля без сил, и на меня садятся какие-то большие мухи, как будто я уже умерла. Наверное, надо просто выспаться.

Уже очень давно я не была в доме, где прошло моё детство, в доме бабушки с дедушкой. Сейчас в этой квартире в одиночестве живёт мой дядя Алексей. Квартира тоже на Ленинском, в соседнем доме, но всё как-то нет повода туда зайти. Всё там наполнено памятью о бабушке с дедушкой и о детстве. Те же табуретки, кафель, плита, мебель. Кровати и стулья, которые помнят бабушку и дедушку, помнят меня ребёнком. Всё это осталось, а бабушки с дедушкой нет. Как странно. Как странно, что нельзя вернуться туда, где они были, что всё это ушло безвозвратно. Живы ещё те артисты, передачи с которыми они смотрели. Многие части их жизненного мира остались, а самих их нет. И как это горько, что никогда не вернётся то, что было. И это прошлое – то, что было, – нельзя отпустить, жить настоящим и будущим, потому что как его отпустишь: бабушка и дедушка находятся только там, в настоящем и будущем их нет. Мне нет дела до времени, важно только то, что я люблю: в прошлом, настоящем и будущем. Я никогда не оставляю бабушку с дедушкой и не могу принять, что того, что было, уже не будет. Я буду ждать, что всё вернётся, что всё будет возвращаться всегда и снова я ребёнком заберусь на своё любимое место у стола на кухне. И снова дедушка будет сидеть в длинном тёплом халате у секретера. И будет детство, и большой советский сервант, и плита «Лысьва», и книги из шкафа в комнате дедушки и бабушки: Бальзак, Мопассан, Дюма… Эти стены, обои, впитавшие части моей души. Бабушка на кровати перед телевизором или за чтением биографии кого-нибудь из артистов, её очки, которые она часто теряла, её кофты, её зелёный шерстяной платок, который она надевала, когда у неё была мигрень. Как такое может быть, что их больше нет, дедушки и бабушки, людей, с которыми связано моё тело, моя душа, вся я. Они должны быть со мной, не лежать там, в яме, в двух гробах, захороненных рядом. Так жаль мне прошлого, а мир становится чужой и страшный. Я хочу к бабушке с дедушкой и совсем не хочу в будущее, в которое не берут мёртвых. Таня сказала мне когда-то, что лучшее, что я могу сделать для бабушки с дедушкой, – это быть счастливой, что я – это то, что от них осталось на земле, и они больше всего хотели, чтобы я была счастлива. Я хочу быть счастливой ради них, ради их памяти. Моя плоть – часть их плоти. Всё, что я делаю, принадлежит не только мне, оно принадлежит и им. Они умерли, но я всё равно живу для них, и они живут во мне. Я постараюсь не сдохнуть пьяной под забором, потому что они меня любили. Если у меня будет будущее – это будет и их будущее. Хотя хочется мне прийти на их могилу, зарыться там в землю у них в ногах и так навсегда и остаться.

Мы снова у себя на даче, на 67 км. Лето перевалило за «макушку», идёт вторая половина июля. На участке цветёт жасмин, но не те кусты, что давно осыпались, а ещё один, четвёртый куст, видимо, более позднего сорта. В траве появляются всё новые и новые сыроежки. На яблонях висят малюсенькие яблочки, некоторые из них падают, и мы говорим Егору, что их найдёт и съест ёжик. Ягоды тоже пошли, у нас их теперь почти нет, но на рынке они уже продаются вовсю, вчера купили крыжовник. Последние несколько дней – опять жаркие, ходили на озеро, Егор играл в песке. Сосед по даче рассказал, что его знакомый умер от коронавируса. Он лёг на плановое обследование в больницу – что-то с венами, он ложился на такие обследования каждый год, – в больнице он моментально заразился и через три дня умер. Тем не менее, кажется, всё вокруг возвращается к привычной жизни. На рынке уже не увидишь ни одного человека в маске, и сама я вспоминаю, что коронавирус по-прежнему уносит человеческие жизни, всё реже и реже. Он стал фоном, который почти не замечаешь. В фейсбуке идут бесконечные споры о новой этике, культуре исключения, metoo, феминизме. Власти обсуждают какой-то очередной ужасный законопроект. Один скандал сменяет другой, люди, не способные ни на что повлиять, канализируют свою злость и бессилие в бесконечные обсуждения текущей повестки, грызню между разными лагерями, травлю тех, кто сказал или сделал что-то не то.

Уже девять дней, как я не принимаю нейролептик. В целом мне нормально. Хочется есть ягоды, ходить на озёра, качаться на нашей качели на лужайке, наблюдать, как уже начинают темнеть ночи и приходится включать фонари. Но совсем не хочется, чтобы лето кончалось. Хочется, чтобы оно было долгим, очень долгим, чтобы мы ещё покупались, позагорали, чтобы не надо было никуда уезжать с дачи, чтобы Егор бегал раздетый по пляжу и так бы и длилась наша вечность, без перемен, без времени.

Похоже, мне удалось отменить и нейролептик, и антидепрессант. Я принимала их двенадцать лет и думала, что так будет всегда. Врачи говорили мне, что я, возможно, должна буду принимать их пожизненно. Что моё заболевание – это как диабет. Хотя что это за заболевание – никто не знал, все только разводили руками. Я понимала, что отменить препараты в моём случае означало умереть. Быстро развивалось несовместимое с жизнью состояние. Для меня дело было не просто в депрессии или тревоге, а в какой-то ужасной поломке, произошедшей с моим мозгом. Я знала, что жива только благодаря моим лекарствам. Я помню, можно сказать, консилиум. Мой врач захотел показать меня даме-профессору, он тоже присутствовал, и ещё одна их молодая коллега. Они говорили обо мне так, как будто меня там не было, и профессор называла меня «тяжелобольная пациентка». Мне было очень страшно. Я не понимала тогда, буду я жить или не буду, помогут лекарства или нет. Мне было двадцать два года. Прошли двенадцать лет. Мой врач уже давно предлагал мне попробовать отменить препараты, говорил, что это может получиться, несмотря на предыдущие неудачные попытки. Говорил, что у меня минимальные дозы и если я себя терпимо чувствую на них, то есть шанс, что смогу и без них. Особенно после родов. За прошедшие двенадцать лет очень многое изменилось. Я не выздоровела: у меня по-прежнему температура центрального генеза, плохая энцефалограмма, депрессия, тревога, эпизоды навязчивых мыслей. Но очень многое изменилось внутри меня – в моём отношении к самой себе и к другим, к моим тревогам и страхам, к смерти и жизни. Я научилась долго быть рядом со своими страхами, принимать их, понимать их. Не сражаться с ними, не глушить их, а смотреть им в глаза, протягивать руку, проходить сквозь них, как сквозь пламя. Я вся опалённая, обожжённая ужасом, но мои способности его выносить, терпеть, жить с ним – многократно выросли. Благодаря постоянным тренировкам, ухудшениям, погружениям в ужас. Я заставляла себя быть в этом ужасе, практически насильно погружаться в него, никогда не отворачиваться от него, чтобы познавать его больше и больше. Я заставляла себя думать самое страшное, говорить вслух самое страшное, переживать самое страшное. Это было опасно – и это было правильно. Для меня, для таких, как я. Другому я бы не посоветовала так делать, побоялась бы за него. А себя я окунала за волосы в этот ужас, погружала на самую глубину своих страхов. Я не победила, победить вообще невозможно, но я научилась лучше сосуществовать с ними. Тогда, в двадцать два года, я была очень разрушительна, неподконтрольна, в голове у меня творилось чёрт знает что. С тех пор был пройден огромный путь, тяжёлый, горький, полный невосполнимых потерь. На этом пути были любовь и боль, разрушение жизненных планов, карьеры, отход от академической философии, бедность, сменяющие одна другую разные, часто бессмысленные работы, переезд в Москву, встреча с Гошей, уход бабушки с дедушкой, рождение сына и новые испытания последнего времени с непонятной болезнью, про которую я никак не могу понять, что это такое… И вот этим летом я отменила таблетки. И кажется, у меня получается без них. И для меня это такая большая радость, в которую трудно даже поверить, – что вот, я живу без таблеток. И вообще живу.

У мамы с Егором, когда меня не было рядом, был такой разговор. Он спросил её: «Где твоя мама?» Она ответила: «Моя мама умерла». Егор спросил: «Что значит – умерла?» И мама рассказала ему, что люди умирают, что они как листики на деревьях, вначале вырастают, потом опадают и исчезают. Егор посидел-посидел молча, потом скуксился и стал плакать и говорить: «Я не хочу умирать». Тогда мама ему сказала: «Ты не умрёшь. Ты у нас особый ребёнок и будешь жить вечно», и Егор успокоился. Я очень ругалась на маму за это, когда она мне рассказала. Вчера Егор случайно больно ударил меня ногой в спину при маме, она увидела это и закричала на него: «Что же ты наделал! Сейчас мама умрёт!» У Егора при этих словах появились страх и растерянность на лице, как будто он не до конца может понять, что ему говорят, но что-то всё-таки понимает как-то даже поверх своих возможностей понимания, и ему страшно. Я увидела этот испуг у него на лице, кинулась его целовать, уверять, что со мной всё хорошо.

Приезжал Дима, и мы с ним, Гошей и Егором вечером на закате съездили в Липолу. Я прежде уже бывала там. Липола – это старинная пограничная деревня, которой уже больше нет, остался только памятник – «в память о канувших в Лету деревнях Карелии». Она находится к западу от нас, в полях, на западном берегу реки Волчьей. В 1703 году там русские сражались со шведами, в 1918-м Липолу затронула гражданская война в Финляндии, в 1939-м во время Зимней войны деревня была занята Красной армией на третий день войны. В 1950-х годах деревня перестала существовать. В районе Липолы – бесконечные поля, вдали за которыми лес. На полях цветут иван-чай, ромашки. В небе над полями были шатры заката, садилось алое солнце. Хотелось уйти куда-то в поля, в закат, но мы поехали дальше по грунтовой дороге меж полей и лесов – к замку. Что за замок – мы не знали, но увидели на карте, что, если проехать дальше, через некоторое время будет замок. Мы были заинтригованы. Уже темнело, и, когда ехали через леса, немного опасались, чтобы на дорогу не выскочил лось, – в этих лесах очень много лосей, и они любят именно в темноте выбегать на дорогу. Там, в местных лесах, затеряны остатки финских хуторов. Миновали речку Волочаевку и увидели замок, который оказался всего лишь частной усадьбой за большим забором, очень отдалённо напоминающей замок и непонятно зачем отмеченной на карте. Ехали обратно сквозь туманы, наползающие с полей, над дорогой летали мотыльки, дорогу много раз перебегали лягушки, и один раз ёжик быстро-быстро перебежал и скрылся в лесу прямо перед машиной.

25. Переезд человека автомобилем

Приезжал Петя Разумов, был пасмурный дождливый день. Заказали пиццу на рынке и прямо там, пока ждали полчаса, когда она приготовится, начали записывать на телефон нашу беседу – Петя хотел взять у меня интервью. Продолжили потом у нас на веранде, Петя задал всего три, кажется, вопроса, которые мы довольно долго обсуждали: о границах допустимого, о понимании, о том, что такое для меня лес. Хорошо пообщались, сходили на Блюдечко, и я увидела, что кустики черники все усыпаны ягодами. Говорят, в лесу сейчас черники очень много, хотелось бы пойти пособирать.

Сегодня ходили в ресторан «Озёрный» на Большом Борковском. Хороший день, +20, без дождя, солнечно. Вечером у нас на лужайке поужинали все вместе, пили вино, потом пошли гулять на «Светлану», потом дальше вдоль рельсов на 69 км, свернули вглубь, вышли на широкую дорогу и дошли до магазина на небольшой площади, куда в детстве мы с Надькой неоднократно ездили на велосипедах. И с тех пор, со времён детства, я ни разу там не была. Я не помнила, как выглядит магазин, какого он цвета, какой у него вход, в голове была только схема: магазин и площадь. И ощущение лета, солнца, радости, долгого пути на велосипеде. И вот я снова увидела его: магазин, площадь. Мусорные баки. Правление ДПК. Всё на своём месте. Полузабытый топос из детства, из другой жизни, в которой была Надька, Надькины родители, мои бабушка с дедушкой. Другие люди, другой мир. А я – как душа умершего, которая возвращается в места, которые она знала и любила, посмотреть и проститься, хотя сама она уже этому миру не принадлежит, принадлежит другому миру. Места остаются, а она уходит. Но и места уже не те, какие они были при ней, в «её время».

Вчера много с Петей говорили об уходящем мире применительно к поэзии, к тому поэтическому миру, который мы оба застали в начале нулевых и который с тех пор уже несколько раз полностью менялся. Те молодые поэты, одновременно с которыми я входила в этот мир, в основном сошли со сцены. Они были по годам старше меня, но я воспринимала их как своё поколение, просто я вошла в эту среду в семнадцать, очень юной, а они были повзрослее. Потом, в десятых годах, картина в поэзии полностью изменилась, в неё как раз пришло много моих фактических ровесников, но психологически я их уже воспринимала как сле-дующее поколение – просто потому, что дебютировала гораздо раньше и имела больше общего бэкграунда с теми, кто дебютировал одновременно со мной, в начале нулевых. Но мне было очень интересно, что происходит, как всё меняется, и я сама по каким-то своим траекториям тоже менялась. А сейчас поэтический мир десятых тоже ушёл, все разъехались, какие-то объединяющие факторы исчезли, какие-то важные для десятых вещи уже отыграли своё. Начинается что-то новое, другое. А с Петей мы как раз знаем друг друга с 2004 года, он – один из моих товарищей, оставшихся с той поры. Есть какая-то грусть, что и в поэтическом движении, которое я застала в своей жизни, все и всё уходят. Поэты перестают писать, уезжают за границу, исчезают в какие-то неведомые области жизни, сходят с ума, спиваются, кончают с собой, у всех всё по-разному. И сама поэзия развивается совсем не в тех направлениях, которые от неё ожидали. Тоненькие малотиражные поэтические книжки поэтов нулевых, а теперь уже даже и десятых годов очень быстро становится уже нигде не найти, они тоже пропадают, падают в Лету, как карельские деревни в наших северных краях. Моей первой и второй книжки стихов уже не найти, но, к счастью, их pdf есть в интернете. За то время, что я поддерживаю какое-то общение с поэтической средой, с 2003 по 2020 год, – уже восемнадцать лет – целые поколения появлялись и исчезали, звёзды вспыхивали и гасли, оставаясь неизвестными ни широкому читателю, ни своей стране, и только люди, любящие и знающие поэзию, живущие ей (и часто они сами – поэты), помнят их, держат где-то у себя на полках эти первые и часто последние тоненькие книжки юношей и девушек, молодых поэтов, за которыми в какой-то момент времени видели будущее, но будущее всех обмануло и продолжает обманывать, и никогда не известно, кого оно позовёт с собой и на какой срок, да это и не важно. Для меня стало безразлично – быть прославленным или забытым поэтом. Никто не проиграл и никто не выиграл в этой игре, это вечная ничья.

Пришёл жаркий, солнечный день. Уже конец июля, и думаешь: а будут ли ещё такие дни этим летом? Ходили на Малое Борковское и там вдруг обнаружили огромный батут. Егор с восторгом прыгал на нём, не хотел уходить. Потом ходили в лес, ели чернику с кустов. Черники невероятно много, прямо в двух шагах от пляжа. Егор тоже сидел у черничных кустиков, ел ягоды. Я смотрела на него и умилялась: казалось бы, только что родился, а уже сидит в лесу, собирает чернику. Ночью, сквозь сон, с закрытыми глазами, толком не просыпаясь, он сказал мне: «Мама, будь моим поросёнком! Мама, почему я не поросёнок?» Проснувшись же, опять начал рассуждать о смерти – у него это стало часто после того разговора с булей. Спрашивает о мёртвых родственниках, о том, умрёт ли буля и будет на облаке. Говорит: «Буля умрёт и будет на облаке, а мы её спасём». Про облако, где находятся мёртвые, ему сказала я. Таня сказала мне, что в этом возрасте ребёнок начинает выбирать между двумя версиями: что смерть – это полное исчезновение и что после смерти есть что-то ещё, и ему сейчас важно обе эти альтернативные версии получить, а дальше он уже сам решит. Буля рассказала ему, что люди исчезают, как листики на деревьях, а я рассказала ему про облако. А во что верить – я и сама не знаю. Только, бывает, чувствую что-то такое – большее, чем наша земная жизнь. И как будто я расширяюсь куда-то за её пределы и вижу, что земной жизнью всё не исчерпывается, что и при жизни – мы как будто не только на Земле живём, а тоже в какой-то большей космической жизни, расширяющейся на всю Вселенную, но почему-то не можем толком это осознать. Может быть, то, что мы осознаём, – это только маленький кусочек жизни. Может быть, мы живём сразу на многих, разных уровнях, какие-то из них разрушаются, например тело и привязанная к нему психика, а какие-то мы и почувствовать толком не можем или сами трудом всей жизни создаём их как новое, другое тело, в котором когда-нибудь будем жить в ином присутствии.

Съездила на день в город к врачам, вечером вернулась, и под дождём на станции меня встречали мама с Гошей и Егором. Рядом с ними на скамейке стояла огромная плюшевая собака. «Это Плюшка, она будет с нами жить», – сказали они мне. Плюшку подобрали на помойке, она была вся мокрая, и её поместили сушиться на веранду.

В наш посёлок приехал цирк. Он приезжает каждый год и располагается на рыночной площади. Как сказал Денис, бродячий цирк на рыночной площади наводит на мысли о лобном месте, казнях по воскресеньям и позорном столбе. Что-то в этом есть прекрасно средневековое. В пять часов вечера сегодня началось цирковое представление. На синем куполе цирка были золотые звёзды, сиденья вокруг сцены стояли в пять рядов. Конферансье с накрашенными глазами в красном камзоле представлял артистов. Выступали жонглёр, гимнасты-акробаты, клоун, две обезьянки, попугай, дрессировщик с медведем, но всех затмил последний номер. Конферансье объявил выход Насима М******ва. На тёмную сцену вышел человек в плаще с капюшоном, похожий на мага. Он снял плащ и оказался невысоким мускулистым мужчиной в армейских штанах и бандане. Вчера мы его видели вечером рядом с цирком – он дал Егору флаер. Дальше Насим стал показывать поразительные вещи. Он оказался настоящим факиром, магом, йогом-экстремалом. На его плечах были какие-то мистические татуировки. Он обжигал своё тело огнём и не чувствовал боли, в него метали дротики, он ложился на битое стекло, и в этот момент ему на голову вставал другой человек, его заматывали в цепь, которую он разорвал, он погнул какой-то несгибаемый металлический прут, долго показывал трюки с тяжеленными гирями, которые поднимал ртом, которыми он размахивал, которые бросал, в том числе и вслепую, с завязанными глазами, а под конец под музыку Rammstein он лёг на сцену, на него положили деревяшку и переехали его реальным автомобилем. Я никогда прежде такого не видела. Дело здесь не в физической силе, а в потрясающей работе сознания, концентрации, позволяющей ему полностью отрешаться от тела, делать своё тело железным, превышать обычные возможности человека, не чувствовать боли. Это поразило и восхитило меня, укрепило в вере, что человек на очень многое способен, если занимается развитием своего сознания. Что порой с помощью работы сознания, концентрации и практики человек способен делать то, что многие считают чудесами. Очень важно в это верить, знать, что это возможно, и спасибо Насиму, что показал это нам. Каждое такое подтверждение в моей жизни – как искра света, помогающая мне жить и надеяться. Я посмотрела – в интернете ничего про Насима нет, про самых крутых людей обычно ничего не прочитаешь в интернете. Я думаю, у него должна быть какая-то интересная, необычная биография, может быть, какие-то экстремальные духовные практики, какие-то секты. Мир о нём не знает, он просто выступает в бродячем цирке, и повезло тому, кто его увидел. Хотела бы я сбежать с бродячим цирком. Хотела бы я жить в постоянных гастролях, путешествовать с места на место в коллективе людей, с которыми мне хорошо. Хотела бы я тоже быть бродячим факиром, йогом-экстремалом. Это жизнь, которая кажется мне действительно интересной. В интернете я нашла по сути чуть ли не одно упоминание имени и фамилии Насима, и очень странное. На одном из сайтов есть запись неизвестно какой степени давности, что родители разыскивают человека, которого так зовут и который уехал в цирк шапито в Москву и не вернулся. Фантазия сразу нарисовала мне картину, что это тот самый Насим, который когда-то сбежал в цирк шапито и исчез для своей прежней жизни. Отчего-то получается, что именно такие люди захватывают моё воображение, а не литераторы и учёные. У литераторов и учёных такой силы работы сознания, концентрации, самоотверженности, как, например, у Насима, обычно и близко нет. А когда есть – вот тогда они и интересны.

Нашла ВКонтакте страницу этого циркового силача-факира Насима. Она произвела на меня огромное впечатление. Сам он там не пишет вообще ничего, видимо, не мастак составлять слова. Только статус есть, им написанный: «Не…мсти..а.прости..и.увидишь Аллах. их. сам…нападёт…» – именно так, с точками. В основном же его стена ВКонтакте состоит из перепостов из разных мусульманских пабликов. Он перепощивает оттуда разные высказывания об Аллахе, любви к родителям и детям и о смерти. И хотя сам он ничего не пишет, его подборка цитат с бесконечно повторяющимися вариациями на одни и те же темы очень многое рассказала мне о нём. Права была мама, когда мы вышли из цирка, она сказала: «Я знаю, как он это делает. Он в эти моменты полностью отрешается от тела и обращается к своему Богу или богам, скорее всего к Аллаху, и он настолько в своём Боге, что тело его становится как железное и не чувствует боли». Похоже, так и есть. Вот что я прочитала на его странице:

«Родители – это самый короткий путь в Рай».

«Навещайте больного, кормите голодного и освобождайте испытывающего затруднения».

«Каждый вдох и каждый выдох – милость Аллаха».

«Совершающий утренний намаз находится под защитой Всевышнего, и Он ничего не потребует от Вас за свою защиту».

«Человек, который умер минуту назад, никогда не думал, что смерть может быть так близко».

«Мамина улыбка – самая родная».

«О Аллах, пусть каждый мой шаг приближает меня к Тебе».

«Будь благодарен Аллаху за каждый кусочек еды».

Фото голодающего ребёнка. «Он есть хочет, a ты хочешь последний айфон».

Ступни трупа в морге. «Он тоже думал, что жизнь долгая и он всё успеет сделать завтра».

«В какой бы ситуации ты ни оказался, не отчаивайся. Аллах помогает своему рабу».

«Как соли вкус подчеркивает сладость, так и печаль нужна, чтоб ценили радость».

«Мама и Папа, ваши имена всегда в моей молитве».

«Шайтан радуется, когда верующий грустит».

«Пророк сказал: “Не занимайтесь тем, что вызывает у вас чувство сомнения. Следуйте тому, в чём у вас нет ни малейшего сомнения”».

«О Аллах, удали из моего сердца любовь ко всему, что ты не любишь!»

«Мама с Папой – самое дорогое, что есть у нас в жизни».

«Дай Аллах всем сёстрам ощутить счастье материнства».

Снова голодающий восточный ребёнок в больнице, с обожжённым лицом, со слезами в глазах. «Кому айфон, а кому еду и маму».

«Каждый час по всему миру умирает 6200 человек, но люди все равно думают, что с ними это не случится».

«Твои родители – это врата в Рай. Открыть эти врата или закрыть их – выбирать тебе».

«О Аллах, мы просим тебя очистить наши сердца!»

«Пусть Аллах защитит нас от лицемерных людей».

«Хочу, чтобы мама не болела, не старела. Никогда».

«Маму берегите, она у вас одна».

Разрушенная мечеть в Ираке. «Пока Аллах со мной, у меня всё хорошо».

«Прощение – первый шаг на пути в Рай».

«Хвала Аллаху за еду, что перед нами, и за любовь, что между нами».

«Мама – единственная роза, которая не имеет шипов».

«Дети не заслуживают быть брошенными и забытыми…»

«Лучшая женщина в моей жизни Мама».

Бездомный ребёнок, спящий на улице. «Прости меня, Всевышний, когда я жалуюсь на жизнь…»

«Миллионы людей мне не заменят тебя. Мама».

«Каждый новый день – подарок от Аллаха».

Фотография трупов в морге. «Где ваше богатство? Где ваша скромность? Где ваше высокомерие?»

«Пусть Аллах дарует нашим отцам высшую степень Рая».

«Аллах не устанет прощать вас, пока вы сами не устанете просить Его о прощении».

«Берегите Мать».

«Любовь – это когда ради тебя мама в час ночи готовит покушать».

«Дети – это аманат Всевышнего».

«Аллах любит тебя больше, чем ты когда-либо сможешь полюбить себя».

«Запах ребёнка – запах рая».

«Когда будешь крепко стоять на ногах, не забывай о той, что носила тебя на руках».

«О Аллах! Помоги нуждающимся, дай возможность им есть и пить».

«Аллах всегда рядом, даже не сомневайся».

«Мама, прости».

«Коран – лучшее лекарство для сердец».

«Моя мама научила меня всему, вот только не научила, как жить без неё…»

«Аллах является лучшим из слушателей».

«Пророк Мухаммад сказал: “Я обещаю дом в предместье Рая тому, кто оставит спор, даже если он прав”».

«Тот, кто причинил боль детям, обязательно ответит за это в Судный день».

«Не ищи любви. Тебя любили лишь однажды, и это была любовь твоей матери».

«Пусть расцветают ваши души, подобно лучшим садам».

«Нас называют террористами, но ведь даже наше приветствие (ассалам алейкум) означает “мир вам”».

«Мама. Счастье – это когда ты рядом».

«Помогает мне только Аллах».

«Главное, чтобы мама улыбалась».

«Аллах – наша единственная надежда».

«Дождь – это милость Аллаха».

«Мама – такой человек, который заменит всех. Но никто не заменит её».

«Мама, ты самое прекрасное, что у меня есть».

«Когда Всевышний любит своего раба, Он подвергает его испытаниям».

«Ты умрёшь так, как ты жил».

Я читала страницу Насима с этими выписками из мусульманских пабликов как потрясающую религиозно-философскую поэзию. В основном эти выписки действительно об Аллахе, и видно, насколько он живёт своей верой, что это центр его жизни. Это вера непоколебимая, охватывающая всё его существо. Он живёт в Аллахе и с Аллахом. Другая важнейшая тема – любовь к матери. Много про любовь к детям. Про сострадание. И про смерть. Где ваше высокомерие, трупы в морге? Видно, что он живёт в постоянном соотнесении себя со смертью, возможностью и неизбежностью смерти. И понимает, что никакие его сверхчеловеческие способности не сделают его бессмертным, что умирают все. Я читала его страницу долго, ночью, пока не разрядился телефон. И у меня сложился образ удивительного и прекрасного человека: глубоко верующего, единого с Аллахом, мудрого, доброго, светлого и очень простого, невероятно чистой души. Я подумала добавить его в друзья, написать, что я восхищаюсь его работой, но решила, что не стоит, – в слишком разных мирах мы живём, и я совершенно не уверена, что ему было бы близко и интересно то, что он увидел бы на моей странице, в частности, какие-то ссылки на мои художественные тексты, которые он, как человек очень простой и очень религиозный, вряд ли бы понял. Хотя кто знает…

Мы проводим время с Денисом, Юлей и Мартой, которые приехали к нам на дачу. Вчера ходили на Малое Борковское. Егор там играл с какими-то ужасно хулиганистыми мальчишками. Впрочем, перед этим он сам отличился: сидел в песочнице и громко, на весь пляж, орал слово «пиздец!». Потом его обступили пятилетние хулиганистые мальчики и главный хулиган сказал: «Ты сломал нашу мельницу. Я на тебя глаз покосил». Ну и выражение. А потом они с этими мальчишками вместе играли – возились в песке и орали: «Какашка! Какашка! Вонючая какашка!» И так целый час, если не больше, – сплошные вопли про какашку. Растёт шпана. Егор не слушается вообще никого и никогда; заходим в дом, и Гоша ему говорит: «Сними обувь», – тогда Егор специально забирается в обуви на кровать, встаёт на все подушки и прыгает на них в резиновых сапогах с издевательским выражением лица. Недавно с утра, когда я ещё дремала, он попросился пописать, Гоша высадил его на горшок рядом с кроватью и отвлёкся – лёжа на кровати, стал что-то смотреть в телефоне. Тут я подняла голову и увидела следующее: Егор взял горшок с мочой и вылил его прямо на кровать и на папу, лежащего на кровати. Ни уговоры, ни наказания на него не действуют. Он упрям, сумасброден, делает только то, что сам хочет, и в этом очень похож на меня. Берёт в рот трубку Дениса, матерится, поёт песни под гитару. Спросила его: «Когда вырастешь, хочешь стать музыкантом?» Он ответил: «Я уже музыкант».

На участке растут лисички, а рядом с цирком я видела огромный архетипический мухомор. Соседи ездили в лес и привезли кучу грибов. На орешнике появились орехи, но Денис говорит, что почему-то на всех местных орешниках орехов сейчас не очень много – может, год такой. Кое-где на участке есть остатки одичавшей малины, земляники, смородины, крыжовника. Покупаем на рынке опять же малину, голубику, черешню. А где-то на местных болотах растёт даже северная ягода морошка, в детстве мы находили её и собирали. Тётя Лена недавно передала для Егора мисочку малины со своего участка. Начался август. Когда гуляем – видим на чужих участках прекрасные и разнообразные садовые цветы. Много где появились белые шары гортензии. Сейчас лето пышное, роскошное, изобильное: с грибами, ягодами, нарядными садовыми цветами. Сегодня Егор и Марта попросили яблоки с нашей яблони, Юля дала им, и они грызли. А по дороге на Малое Борковское Денис показал мне бальзамины, цветущие прямо у обочины. Погода переменчивая: то дожди, то солнышко, но бывают и очень тёплые, хорошие часы. Ходили сегодня с Юлей и Мартой на Блюдце. Юля рассказывала мне про человека, о котором они делали репортаж, – блаженного безумного активиста, который ходит по всему миру пешком, иногда с котом или собакой, чтобы собрать деньги на лечение больных детей. Ну и просто ему нравится ходить, конечно. Сейчас, кажется, идёт в Индию. Потом мы встретили К., красивую, светящуюся, и она сказала, что, мол, давай до конца лета ещё посидим разок, только дела свои разгребу.

Опять ездила в город к врачам и на платформе 67 км перед электричкой встретила Н., одну из нашей «магической группы» в 1999 году. Я не видела её шестнадцать лет, последний раз мы встречались, когда у неё только родился сын и мы с Надькой и Фешкой приезжали её навестить. Сын лежал в люльке, крутились какие-то лошадки. А сейчас он заканчивает девятый класс, собирается дальше идти на повара. Я окликнула Н., в электричке мы сели рядом, надо было разговаривать. Я пыталась о чём-то расспрашивать Н., поддерживать беседу, она меня почти ни о чём не спрашивала, видимо, не очень знала, о чём со мной говорить через столько лет. В результате моих вопросов Н. рассказала, что работает операционной медсестрой, живёт с сыном, часто ходит в походы с палатками по области со своей компанией и на концерты, на дачу приезжает раза три за лето проверить, как там что, а так – сдаёт её своим друзьям, а скоро и вовсе думает продавать. Сейчас на работу не ходит, потому что больница перепрофилирована под инфекционную из-за коронавируса. Ничего про общих знакомых нашей юности не знает, ни С., ни Р. не видела много лет. Я сказала ей, что мы в прошлом году списывались с Жекой, её бывшим парнем, хотели встретиться на даче, но до дела так и не дошло. Она сказала: «Ну понятно, столько лет прошло, у всех теперь разные интересы». Когда-то Н. сидела у меня в сарае и в неё вселялись духи, она писала на древнемагическом, ходила по своему замку в астрале, писала помадой стихи на стенах метро «Чёрная речка», брилась наголо, путешествовала автостопом по всей стране с диагнозом «синдром бродяжничества». Когда-то она бегала за С., который был моим парнем, и, когда я осенью съехала с дачи, а она осталась там жить перед экзаменами в медучилище, стала его девушкой. Когда-то она сообщила мне по телефону, что С. давно меня бросил и одновременно встречается с ней и с Натой (а сам С. от меня скрывался), и сказала: «Только ничего с собой не делай, пожалуйста». Когда-то она сказала мне после того, как мы с ней и с Р. лежали в сосновом бору, взявшись за руки: «Мы пережили вместе так много. Мы действительно семья». Я знаю, она помнит всё это. Но «столько лет прошло, и у всех теперь разные интересы». Я хотела спросить её, интересует ли её сейчас хоть что-то из того, что было тогда: магия, конец света, стихи, – но не стала. Теперь другая жизнь, и передо мной в электричке сидела чужая взрослая женщина в маске от коронавируса. Почему бы нам опять не полежать в сосновом бору, взявшись за руки. Почему бы нам опять не пережить конец света. Почему бы нам опять не уйти на войну, которая одновременно наступила и не наступила. Мы попрощались в Девяткино, и я не знаю, увижу ли её когда-нибудь ещё раз.

26. Разрушенная лестница. Книга Агнца

Снова началась жара, чудесная августовская жара, люди отдыхают на пляжах, купаются, я хожу по участку в купальнике. Всюду цветы: на участках – пышные садовые, в лесу – вереск, на аллеях – шиповник. Ночи уже почти тёмные, хотя небо не чёрное, а, скорее, очень тёмно-голубое. Часто видим на участке ежей, и во время прогулок тоже. Недавно встретили ёжика, он бежал через дорожку, но, увидев нас, замер и превратился в клубок, а как только мы отошли – снова быстро-быстро побежал. Видели большую лягушку, мама потрогала её травинкой, и лягушка от страха описалась, из-под неё потекла лужица. Сегодня ходили на Большое Борковское и в бар «Мотор», видели на холме за верёвочным парком пасущихся лошадей. Они часто там пасутся, иногда подходят к самому бару. На участке то там то сям вижу грибы: лисички, подберёзовики, сыроежки, поганки. Раньше подберёзовиков было особенно много, дедушка говорил, что на участке у нас грибница.

Сегодня мы купили какое-то особенное устройство для запуска мыльных пузырей. Там такая конструкция, что мыльные пузыри получаются огромные, больше человеческой головы, и почему-то они разных цветов: бывают золотые, бывают какие-то сине-малиновые. Мы долго пускали эти потрясающие пузыри, они разлетались по лужайке, в них отражались мир, деревья, мы с Гошей и Егором. Егор спросил: «Это пузыри из моего детства?» Я сказала ему: «Да, это пузыри из твоего детства, смотри на них внимательно». Егор так спросил, как будто сам он – не только в своём детстве вместе с этими пузырями и с нами, но и где-то ещё, вне времени, наблюдает себя-ребёнка и эти пузыри и думает: «Вот они, пузыри из моего детства». Как будто он одновременно и внутри своего детства, и вовне его, вовне любого времени, и там, из этой точки вовне, он видит и себя – ребёнком, и себя – взрослым, и себя – стариком. Оттуда, из вечности, он смотрит на себя во времени, себя в мире и узнаёт – вот они, пузыри из моего детства. Огромные, переливающиеся пузыри. Пузыри, которых, с одной стороны, до этого дня не было никогда и которые, с другой стороны, уже были вместе с этим летним днём, молодыми родителями, маленьким мальчиком, смеющимся от восторга. Это пузыри, которые есть всегда, вне времени, а здесь, в мире, свой единственный раз они случились сегодня, и Егор опознал этот единственный раз, узнал в них те пузыри, которые были и есть всегда, зафиксировал: вот этот день, эти пузыри из моего детства – так это было сегодня. Возможно, он помнил этот день ещё до рождения, как помним мы свою жизнь перед тем, как прожить её. Огромные золотые, сине-малиновые пузыри, в которых отражаются ребёнок, мама, папа, лес, старая дачка. Вот они, Егор, узнаёшь? – пузыри из твоего детства.

Недавно буля показала Егору икону Иисуса Христа, где он на облаке. «Он на облаке?» – спросил Егор. «На облаке», – подтвердила буля. Егор замолчал, задумался, потом сказал: «Так значит, он умер?» «Умер», – сказала буля. А про воскресение не сказала. Но сказала, что можно обратиться к Иисусу и попросить у него разные хорошие вещи, чтобы все были здоровы и т. д. Тогда Егор взял булин крестик и стал просить у Иисуса, чтобы все были здоровы и всё было хорошо, и долго так молился.

Время от времени мы с Егором гуляем по чудесному переулку на «Светлане». Это волшебное, зачарованное место. Вначале по обеим сторонам переулка идут участки, сквозь заборы видны старые дома, поляны, вездесущая гортензия. У заборов растут ели, над тропой нависают еловые лапы. Останавливаешься и заглядываешь, смотришь сквозь заборы-сетки: цветы, ели, малина. Кажется, что на этот переулок выходят зады участков: на некоторых участках как будто и вовсе нет ворот, калиток со стороны переулка, а на некоторых есть, но кажется, что ими не пользуются, и тропа к ним заросла. Дальше переулок переходит в лес, начинает идти по лесу. Стоят люпины с серыми пушистыми стручками. От тропы, идущей по лесу, можно свернуть к прячущимся за деревьями по обеим сторонам тропы дачным участкам, подойти к ржавой калитке среди деревьев, увидеть за ней поляну, яблони с созревающими, уже довольно крупными яблоками, черничники под забором. Пройти по тропке к другой калитке: там сосны на участке, солнце, огромная ель, какие-то ржавые бочки. Под ногами разбросаны еловые шишки. Одна за другой в лесу – эти ржавые калитки в Страну чудес, задние калитки садов, тропинки к которым заросли травой, листьями ландышей. Задние калитки, за которыми яблоневые сады. В одном месте вдоль тропинки идёт стена молодых елей. И ещё одна ржавая калитка в заборе-сетке. За ней – огромная белая гортензия и красные яблоки на яблоне, теплица. Потом начинается совсем лес. Укромные затишки, калитки в лесу. Домики, к которым подходят укрытые от мира подступы. Кот в траве. Косое солнце. Пение птиц. С одного из участков звучит музыка, похожая на саундтрек к фильму 1930-х годов. Пожилая женщина на верёвке развешивает бельё. Вьюны оплетают старые веранды. Девочка с собранными в хвост волосами вывозит велосипед. Мгновенное узнавание: и я была такой девочкой, я могла бы быть ей, жить в этом доме. Может, это и есть я? Я знаю, что этот переулок – одно из самых красивых, самых волшебных мест в мире. Когда идёшь по нему – Страна чудес подходит близко-близко, ещё немного – и ты войдёшь в неё навсегда и никогда не вернёшься.

Ходили на Осиновское озеро. Солнце, жара, провели там полдня. Егор играл на пляже с шестилетним мальчиком Димой. Им было интересно вместе, они строили замки, дом из веток, бегали друг за другом, прорывали в песке ходы для воды из ручья, сражались с пиратами, решали, кто из них король, и даже играли в обычную жизнь: будто бы Дима – папа Егора и Егор его будит с утра, а папа не хочет вставать. На аллеях всё больше вижу плодов шиповника и всё меньше цветков. На одном из участков сегодня видела огромные подсолнухи.

Мы часто по утрам ходим на рынок и едим пышки – это одна из местных достопримечательностей, пышки на 67 км. Егор их любит, а для меня это скорее ритуал – посидеть в солнечный августовский день за столиком у пышечной, попить какао.

Следим за новостями про Беларусь, узнаём от друзей и знакомых из Минска, что ОМОН делал с народом, с мирными жителями. Я часто вспоминаю фотографию сотрудников Освенцима на отдыхе. Парни и девушки, весёлые, хохочут, аккордеон в руках, 1942 год. Молодые, счастливые, беззаботные лица. Отдых, шутки, тимбилдинг. Обычные ребята, не монстры, не звери. Банальность зла.

В детстве, юности у меня было ощущение какой-то могучей силы, великой и мудрой, лежащей в основе мира, ощущение истины, которая стоит за нашей жизнью, вера в истину и любовь, которые в конечном итоге победят, вера, что всё не напрасно. Может, с тех пор и началась моя депрессия, когда это ощущение меня покинуло. Нет у мира никакой основы, ничего ни за чем не стоит. Вот – летняя ночь, зелень в окне, детские тапочки у двери, спящий ребёнок. Всё, что есть, – и это и есть самое дорогое. Смотрю на детские тапочки у двери – и в них вся поэзия мира, вся история, вся любовь. А смысла нет. Недавно Егор прыгал на кровати и кричал: «Смысла нет! Смысла нет!» Не знаю, с чего ему пришло в голову это кричать, где он это услышал. Я спросила его: «А Бог есть?» «Бог есть, – сказал Егор, – а смысла нет».

Помню, читала в юности у Кастанеды про летунов: что есть такие существа во Вселенной, у которых мы находимся в рабстве, а сами об этом не знаем. Что они нас просто разводят, как кур в курятниках, чтобы питаться нашей энергией, мы для них ресурсная, кормовая база. Мы только для этого и нужны. В наших обществах мы – кормовая база, и во Вселенной мы – кормовая база. Нас разводят, как цыплят-бройлеров, рождающихся только для того, чтобы быть съеденными. А ведь они тоже живые, воспринимающие существа. Им тоже может быть хорошо или плохо. Мы сами это делаем с другими существами, с животными, птицами, – почему же такой странной, противоестественной кажется мысль, что так могут делать и с нами. Наверное, так было и так будет: войны, диктатуры, насилие, жажда власти, корыстные интересы, идеологии, ради которых готовы убивать людей, деньги, нефть, много шума и ярости и очень мало смысла. И идущий через всё это неотмирный, бесконечный и ничей свет. А полётов к далёким звёздам не будет, борьбы с болезнями и смертью не будет, осмысленного и общего будущего человечества не будет. Будут умирать дети, богатеть богатые, править тираны. Будет этот хаос интересов, страстей, жестокости, пока солнце не погаснет или не случится что-то ещё, что закончит жизнь на нашей планете. И всё закончится так же бессмысленно: было человечество – и нет, копошилось на планете – и вымерло.

Ведь как-то не так это должно быть! Помню, Денис когда-то, будучи в мрачном расположении духа, сказал не то мне, не то всему миру: «Живите и умирайте!» И был в этом такой гнев, такое разочарование. Казалось бы, а что ещё может быть, так всё и есть, живём и умираем. А, видимо, чает человек чего-то ещё, не только жить и умирать. Это как если бы Христос, когда висел на кресте, посмотрел-посмотрел на людей и сказал: «Эх, ладно, живите и умирайте!» Живите и умирайте – и не нужно вам Царство Небесное, спасение, аленький цветочек. Не нужны полёты к звёздам, братство, победа над смертью. Не нужна жизнь вечная. Не нужно стяжание того, что не от мира сего. Не нужен Бог. Просто живите и умирайте. Больше ничего для вас нет. Страшно жить. Страшно умирать.

Я сказала Гоше: жалко, что не будет чего-то общего, прекрасного, доброго и жизнь на планете закончится так же бессмысленно, как и протекала, – в войнах, крови, унижениях, кипящем хаосе и мелких разборках. А это общее, прекрасное, доброе так и не будет создано. Просто все будут жить и умирать, любить, страдать, бороться за власть и за свои интересы. Гоша спросил: а что должно быть создано? надо башню построить? И я подумала: какой точный образ. Наверное, и не должно быть этого общего, прекрасного, доброго, потому что оно – это, наверное, и есть Вавилонская башня, и замахиваться на такое – гордыня. Удел человека – жить и умирать, ползать, копошиться, бороться за свои мелкие интересы. А построить Вавилонскую башню невозможно. Она всегда разрушена. Это картина Брейгеля, о которой недавно написал замечательное эссе Денис. Башня – общее дело человечества – это руина, строящаяся руина. Башня – вечная стройка воплощённого целого мира – вечно рассыпается. Об этом пишет Денис. Нельзя преодолеть пропасть между землёй и небом. Лестница в небо. Разрушенная лестница в небо. Невозможная, чаемая и строимая нами машина спасения. Башня воплощает не только гордыню и богохульную дерзость, но и чистое движение ввысь, стремление к небу и духу. Денис пишет: «Башня – попытка узнать, дать ответ на заветный вопрос. И это запрещённый, подлежащий каре способ узнать ответ. Наивный-вертикальный. Способ добиться ответа напрямую». Однако нутро Башни живёт тем, чем обыкновенно живёт человек, уклоняясь от любого изначального замысла почти любого мероприятия. «По ту сторону мечты всегда возникает мусор, нечистоты, испражнения, требующие своей ликвидации. Башня стоит над рекой. Эта река неизбежно окажется сточной канавой, в которую польются зловонные потоки из-под самого неба. В ней не могут не возникнуть железные двери, ставни, цепи, камеры, в которых обязательно окажутся узники… Инфернальные пейзажи Босха и Брейгеля показывают нам незавершённые стройки, руины, так похожие на то, во что превращается почти любое дело по ту сторону плохо списанного с реальности воображаемого ада. Некоторые части Башни уже осыпаются, кто-то разгребает завалы. Наверняка на этой стройке погибают люди». Люди вкладывают своё конечное время в столь кажущееся бесспорным мероприятие, как Башня, абсолютный храм и абсолютная лестница, – но что они при этом думают? Как понимают своё дело? Смысл Башни в том, чтобы минуты и камни были спасены. Денис спрашивает: «Возможно ли это абсолютное дело? Можно ли преодолеть разнесённость цели и средств, отменить расстояние и различие?.. Мост между землёй и небом грозит обернуться утратой мира между ними, возникающего из их разнесённости. Башня не должна достроиться, она должна постоянно разрушаться, если миру суждено быть. Миру, в котором всякое дело стремится быть подобным Башне – с её невозможностью, незавершаемостью, своей неполнотой, с зиянием своего смысла, но с дерзанием, стремлением ввысь, грандиозными весом и высотой». У подножия Башни город, он саморазрастается, ускользает от проекта. Башня-руина, бесконечная стройка Башни-руины, которая никогда не будет построена.

Ночи стали тёмные, и до конца лета осталось уже каких-то десять дней. Недавно я ездила в город на один день, вернулась уже после одиннадцати вечера на поздней электричке и увидела чёрное небо, усыпанное звёздами. Со мной почти никто не вышел на нашей платформе, только несколько человек, и они сразу как-то растворились в ночи. Я шла по чёрному пустому посёлку под сенью деревьев, не было никого, я кожей ощущала ночь. Мы с Гошей, Егором и мамой часто гуляем по вечерам, возвращаемся, когда уже темнеет. Вначале идём на свалку у рынка, выносим мусор, а потом уходим бродить либо по «Светлане», либо по линиям за Блюдечком, либо куда-то ещё. Недавно ходили в район Калининской улицы и оттуда дошли до Малого Борковского – непривычным путём, увидели озеро с его дикой, лесной стороны, и там был маленький – не то чтобы пляжик, но подход к озеру и лежала бетонная плита. Озеро было очень красивое и какое-то незнакомое с этого ракурса, вдали был виден пляж, лес рядом с пляжем, костёр. До нас доносился едва уловимый запах шашлыка, и звучала над озером музыка.

В моей юности мы тоже жгли костры по вечерам у этого озера. С Ромкой, Вано, Жекой. Однажды днём мы шумной весёлой компанией сидели на пляже: девочки, парни, мне было тринадцать лет, парням по пятнадцать. Я встречалась вначале с Ромкой, потом с Вано. В тот день на пляже мы играли в карты, смеялись, целовались, и тут к нам подошла какая-то видавшая виды женщина. Она была какая-то «судьбическая». И она сказала нам: «Вот так на этом самом месте начиналась когда-то моя взрослая жизнь». И это прозвучало для меня судьбоносно, я поняла: вот и моя взрослая жизнь начинается сейчас. И в том, как женщина сказала эту фразу, была какая-то ностальгия и какое-то тревожное страшное обещание этой взрослой жизни, того, что мне предстоит. Печальная, страшная, грустная судьбическая женщина из будущего, подошедшая к весёлым подросткам рассказать о том, что их ждёт, увидев их на этом пляже такими юными, счастливыми, вчерашними детьми, ещё только выходящими из детского Рая. Она хотела заглянуть за их плечо, увидеть там детский Рай, свой детский Рай. Она по нему соскучилась, изголодалась во взрослой жизни, а от них пахло детским Раем. Она увидела этих подростков и хотела сказать им: не надо, не уходите из детского Рая, не надо взрос-леть, идите обратно, а то будете как я и с вами случится то, что случилось со мной, но она не могла так сказать, потому что никто не может не уходить, всем приходится уходить, и ей было сладко и грустно, что эти совсем ещё дети, эти юноши и девушки уходят из Рая во взрослую жизнь так же, как когда-то уходила она. На том же самом месте. На том же берегу озера. Слов предупреждения она не сказала, но на лице её было написано что-то такое про взрослую жизнь, какая-то такая правда, что девушки и юноши поняли её на миг и смолкли. Прочли по её лицу своё будущее. Набежала какая-то тревожная тень, заныло сердце. Приподнялась завеса времени, и дети взглянули на себя из будущего чужими, измученными глазами, взглянули в разрыв времени на себя юных глазами тех, кем они станут потом. И наоборот – своими юными, неопытными глазами посмотрели в дыру времени на себя будущих. И тут же отвлеклись, забыли, захохотали, потому что были ещё дети.

Пока идут жаркие летние дни, мы с Егором проводим первую половину дня на пляже, он бегает голый, забегает в озеро набирать воду в ведёрко, играет с другими детьми. Он общительный, дружелюбный, ищет общество других детей. Недавно мы пришли на пляж, и он сказал: «Где же добрые дети, чтобы мне с ними поиграть?» Подбежал к каким-то девочкам, я сказала их мамам: «Он говорит, что ищет добрых детей, чтобы с ними поиграть. Есть у вас добрые дети?» Мамы засмеялись и, с сомнением глядя на дочек, сказали: «Ну насчёт добрых – это когда как», а девочки стали хныкать и не захотели играть с Егором. Но потом, к счастью, нашлись мальчики, вместе с которыми он строил плотину. Днём на жаре я выпускаю его бегать голым, а вечером прохладно, он гуляет в куртке и шапке. Вечером в тихом, замершем посёлке почти нигде не горят фонари, громко стрекочут какие-то ночные насекомые, и так уютно, когда видишь, что в сельском домике где-нибудь рядом с лесом в окнах горит свет или на участке горит костёр, рядом с которым сидят люди. Представляешь себе их медленные беседы, их домашний уют. Время кабачков, тыкв, лисичек. Время звёзд в ночном небе. Время одиноких костров. Время яблок-паданцев и какой-то нежной усталости в свете солнца.

Странно, но никогда до этого лета я не видела так явно, как работает машина зла, как будто именно сейчас всё больше и больше прорываются откуда-то из тёмных миров страшные существа в наш мир. И механизмы этого зла становятся всё обнажённее, всё очевиднее. Как будто раньше что-то прикрывало их от меня и я видела свет, а их почти не видела, а теперь я вижу их во всей их наготе и жестокости. Я вижу зверя, страшную машину, систематически проливающую кровь людей. В Откровении Иоанна Богослова написано, что у Агнца, закланного от создания мира, есть книга жизни, в которой написаны имена, и все люди, живущие на земле, кроме тех, имена которых написаны в книге жизни, поклонятся зверю. Иногда вдруг моментально понимаешь, глядя в глаза человеку: его имя написано в книге жизни. У него взгляд человека, чьё имя написано в книге жизни. И он не поклонится зверю, что бы ему ни говорили, что бы с ним ни делали.

27. Пчёлы, уснувшие в цветке

Ночью проснулась, лежала без сна и вдруг вспомнила, как я сосала грудь моей матери. Грудью меня кормили до года, и никогда я этого чувства не вспоминала, но тут оно пришло ко мне само. Пришло на телесном уровне воспоминание об этом ощущении, я почувствовала, каким было расположение моего тела относительно груди, как меня держали. Я вспомнила телесные ощущения, которые вызывала у меня мамина грудь, и ощущение, как я сосу её, внутрь меня льётся молоко. Грудь большая, мягкая, быть рядом с ней хорошо, я вспомнила её запах, её неисчерпаемость, вспомнила какие-то очень нежные, блаженные и почему-то тянущие ощущения в теле, когда я пила молоко. Как будто это наслаждение разливается по телу, запах и вкус груди разливается по телу, и его от этого немного тянет. Вспомнила эту пространственную диспозицию: меня держат на руках, грудь большая, круглая и как-то даже забивает мне рот, заполняет всё собой. И воспринимается как-то двояко: и как часть мамы, и сама по себе. И как-то даже мама в этом восприятии двоится: с одной стороны, она целая и у неё есть грудь, а она человек, занимается мной, что-то делает, а с другой стороны, она по существу как бы и есть грудь, это её суть, некая прамать, скрытая в большой маме-человеке.

К нам на дачу приезжали Паша Арсеньев с сыном Матвеем, ровесником Егора, ходили на озеро, вечером сидели у костра, пили вкусную ягодную настойку. Говорили об опыте родительства. Мне было очень радостно, что Паша приехал – и с ним ощущение лёгкости, память о весёлых компаниях, наших пересечениях в общей юности-молодости (мы ведь в какой-то момент с Пашей даже учились в одном классе), тусовках левой молодёжи вокруг журнала «Транслит», коммуне на Кузнечном, прогулках по городу с вином. Вино, компании, молодость, беззаботность, хождение по летнему городу, вольная богемная жизнь, философские и политические дискуссии, уличные чтения стихов – этим всем как будто повеяло на меня. И для меня это всё в огромной степени сосредоточено именно в Паше. Они с Матвеем ночевали в сарае, а я проснулась ночью и вдруг почувствовала себя счастливой. Счастливой – потому что мы провели хороший день, гуляли, разговаривали, а потом наступит утро и снова будет хороший день, не по обычному распорядку, не то же, что всегда, а что-то новое. Я лежала и чувствовала себя счастливой, и у меня ничего не болело.

Август подходит к концу, за окном дождь, который идёт сегодня весь день, и Гоша уехал в Москву – скоро у него начнётся работа в университете, а до этого там надо сделать некоторые дела. Остались мы с Егором и мамой. Будем жить здесь до двадцатых чисел сентября. Позже станет холодно, посёлок обезлюдеет, и надо будет ехать в город, а потом и в Москву. Теперь надо будет мне самой топить печь, вдвоём с Егором, без Гоши, ходить на рынок и к озёрам. И я уже скучаю по этому лету, которое ещё не кончилось. Мне грустно от дождя, от яблок на яблонях, от плодов шиповника. И я уже скучаю по тому, как мы гуляли все вместе, заказывали пиццу, обедали на лужайке, ездили в Сосново. И когда это всё было – я не умела этим наслаждаться, а когда оно заканчивается – мне грустно.

Так больше и не зашла ко мне за это лето К., которую спугнул Гоша. Недавно я видела её, когда проходила мимо их участка, – в ватнике с надписью «Балтика» она что-то жгла в бочке. Как жаль, что ты не заходишь ко мне, прекрасная лучезарная К., которая в детстве привязывала меня к дереву скакалкой и била крапивой, прекрасная К., которая целовалась с моим парнем, К. с веснушками, с пушистыми волосами, как жаль, что ты не заходишь ко мне поговорить о жизни и смерти. Мне нравится твой ватник, твои глаза и волосы, твоя улыбка. Давай сидеть у костра, есть осенние яблоки, ты в ватнике, я в старом дедовском пальто, под звёздами, ночью, в мире ёжиков и мышей, дождей и печали, запечной золы, заплечной любви, мы могли бы с тобой плести узоры из звёздного света, пить чёрное молоко, болтать ногами над бездной. Иногда мне очень хочется взять за руку какого-нибудь хорошего мальчика или девочку и вместе посидеть на краю бездны, повглядываться в неё. Почему бы и не тебя, К. Да так ли это важно – кого взять за руку в осенние ночи, когда ветер воет в трубы, а в золе истлевают тени.

К маме в домик по ночам приходит мышь. Орудует на кухне, оставляет на столе, плите и в нашей посуде маленькие мышиные какашки. Одну из них я недавно нашла в тарелке с кускусом, которым собиралась пообедать. Она плавала там, среди крупы, и, конечно, меня это не остановило. Хочется в лес – собирать грибы, но непонятно, как забраться поглубже с маленьким ребёнком, да и хотелось бы пойти с каким-нибудь опытным грибником. Я знаю все основные грибы, но всегда в себе не уверена, начинается паранойя, вдруг я перепутала, взяла какой-нибудь ложный гриб. Открыла сегодня соцсети и сразу прочла, как человек из давних моих друзей употребляет найденные в лесу мухоморы. Интересный, захватывающий мир грибов, природных галлюциногенов. Трипы, общение с духами леса. Прямо на участке растут мухоморы, даже в лес ходить не надо. Конечно, это всё надо изучать, разбираться. Отчего-то кажется сейчас, что это, пожалуй, интереснее изучать, чем многие другие вещи на свете. В чём надлежит разбираться человеку? Должно быть, в старой рок-музыке и психоактивных веществах. Ещё интересно изучать магию. Уметь определять птиц по их пению. Знать названия всех растений, которые растут в твоей местности. Если сочинять стихи – то такие, от которых может пойти дождь. Или прекратиться дождь. Книги читать особого смысла нет, в основном они пишутся идиотами и для идиотов, кроме детских. Топить печь, смотреть на огонь, изучать насекомых на окне. Слушать мысли вещей, животных, растений. Стать частью стихии, лесным духом, гостем с болота. Видеть то, что недоступно простым смертным. Смотреть на людей и понимать: они другие, я уже не могу быть таким, как они. Я ближе не к ним, а к мокрому камню, на который падают капли дождя. Если люди хотят – пусть приходят: мы можем вместе выпить водки, съесть мухоморов, взявшись за руки полетать над бездной. Говорить всё-таки лучше с камнями, чем с людьми. В наших краях полно камней – гранитные валуны, остатки укреплений Зимней войны. Голое и покрытое мхом, завёрнутое само в себя, гладкое, серое, твёрже костей – слово камня. Я научилась понимать их речь – как глубокую, низкую вибрацию где-то в затылке, медленный дельта-ритм, немое пение из дремучего сна, в котором нет сновидений. Слушаю, как говорят камни, и пытаюсь перевести на русский, но ничего не получается.

Ещё эти: тела деревьев. Иногда они мне кажутся уродливыми страшными выростами, вздымающимися из тела земли. Они сосут что-то гнилое, сырое. Они страшные, как огромные вертикальные бородавки, морщинистые, покрытые корой и мхом, на них тоже растут грибы, развиваются опухоли. Всё избыточно: яблоки на яблонях, которые осыпаются и гниют в траве. Скоро будут везде эти вечные избыточные жёлуди, бесчисленные зародыши, порождённые слепой силой, которые погибнут и не воскреснут, не станут началом новой жизни, нового дерева. Размножение и смерть. Сперматозоиды, бегущие к своей цели, которую достигнет только один. Хищная, страшная красота. Беззвучный крик природы. Детёныши и их матери, молоко, вылизывание, логово, норка. Нежность. Дикий первобытный рай звериных детёнышей. Мама. Звериная, нестерпимая, абсолютная нежность, телесный дремучий рай матери и детёныша в хищном, страшном, кровавом, разрушающемся мире. Разрывание тел, пожирание мяса, растерзание одного животного другим. Неразрушимые узы пищевых цепей. И утробный рай, материнское молочко, тёплый бок мамы, невозможная в мире защищённость, которая и есть Бог. Материнское молоко и кровавая смерть.

Увидела в сети фотографию, сделанную фотографом Джо Нили: красный цветок, внутри которого спят две пчелы, словно обнявшись. Это пчёлы вида Diadasia diminuta; пишут, что они могут спать в цветах. Спящие пчёлы как будто держат друг друга за лапки, спят вместе. Как я сплю с Егором, обнимая его. Они пушистые, обсыпанные комочками пыльцы. Нежность живых существ друг к другу. Столько разных форм жизни, для которых есть нежность и ласка к себе подобным. Ласка не только человека к человеку, но и волка к волку, пчелы к пчеле. Огромный мир с множеством разных форм жизни, в основном не человеческих, где для всех есть место. Место для любви и для вражды. Все объединены. «Мёртвые и живые в одной оскаленной цепи». Вселенская большая любовь – калитка в пустоте, собирающая воедино людей и пчёл, волчат, сосущих молоко матери-волчицы, неоперившихся птенцов, которых кормят из клювика, причудливых насекомых, морских гадов.

Б. Гройс писал о сверхсоциальности художника – что для того, чтобы стать сверхсоциальным, нужно обособиться от общества, в котором живёшь, а сверхсоциальность заключается в том, что художника не удовлетворяет демократический консенсус, потому что он всегда неполон: в него не входят сумасшедшие, дети, звери и птицы, камни и машины. Ж.-Л. Нанси писал: «…нет другого смысла, кроме смысла циркуляции, – и таковая идёт одновременно во всех направлениях всех пространств-времён, открытых присутствием присутствию. Всех вещей, всех бытующих, всех существующих, прошлых и будущих, живых и мёртвых, неодушевлённых, камней, растений, гвоздей, богов – и “людей” – тех, кто говорит “мы” для всей целокупности существующего. Круговорот во всех направлениях, ницшевское “вечное возвращение”».

В социальных сетях читаю страницы разных маргиналов, наркопотребителей, трансгендеров. Часто то, что они пишут, кажется мне мудрее, лучше, чище, чем то, что пишут более благополучные, устроенные люди. Опыт на краю.

Часто думаю о том, что все люди – чьи-то дети. Девочка на пляже, нежная, играющая с подружками, копирующая маму, с девочковой надменностью опасливо сторонящаяся мальчишек, – и она тоже может потом когда-нибудь стать трансгендером или наркопотребителем? Как трудно в это поверить, глядя на неё сейчас, и как странно, что это всё-таки возможно. Маленькая девочка на пляже может стать кем угодно, в том числе и трансгендером, употребляющим наркотики. Видящим мир ясно и трезво, с нежностью и любовью. Осмысляющим мир, устройство мозга и сознания, неравенство в человеческом обществе, системы, структуры, иерархии, матрицу, восстающим против капитализма и патриархата, отслеживающим цепи неравенства и угнетения. Бесприютность, уязвимость, хрупкая открытость этой жизни. Право на счастье, на любовь, нежность, принятие. На веру, на спасение, на Царство Небесное.

Красный цветок сферальцеи, внутри которого спят две пчелы, – вот истина, жизнь, предельная планка. Всё, что ты делаешь, надо соотносить с этими спящими пчёлами. Не оскорбишь ли ты их тем, что ты делаешь, тем, что ты думаешь? Пчёлы в цветке противостоят зверю, его матрице, его системам и структурам. Пчёлы в цветке – это живая Вселенная, полная любви. Всё, что ты делаешь, поверяй пчёлами в цветке, так будет понятно, с ними ты или со зверем.

28. Дождь из мышей и лягушек

Ездила в Сосново, накрапывал мелкий дождик, и долго ждала автобуса в центр посёлка. На остановке сидела спившаяся бездомная женщина. Она была в домашних тапочках, трениках, с опухшим лицом, жёлтыми волосами и держала рядом с собой полиэтиленовый пакет. Там было вино в мягкой упаковке, дешёвое, и она периодически его доставала и отпивала. У меня за спиной был рюкзак, который я беру с собой, когда еду в Сосново в «Магнит» закупаться, но она почему-то решила, что он для гитары, и спросила меня: «Много?» – «Чего – много?» – «Много песен знаешь?» – «Там нет гитары», – ответила я. «А, – сказала она, – значит, нет гитары. А у меня нет скрипки. Хотя я скрипачка. Всю жизнь на скрипке играла. Сейчас уже пять лет не играю и скрипки нет. Но я ничего не забыла, всё помню. Дашь мне скрипку – и я заиграю! Если человек – музыкант, это навсегда! Мне шестьдесят скоро будет, день рождения будет, мне девочки-продавщицы вон из того ларька скрипку купят, ух я заиграю! Буду играть и играть! Веселить людей-то надо, правильно? Всю жизнь играла на скрипке. Это, конечно, не все понимают такую музыку. Не все чувствуют. Гитару проще понимать. А скрипку не все понимают. Я мужа потеряла, дом потеряла». Тут подошёл пьющего вида краснолицый мужчина, более-менее прилично одетый, с велосипедом. Они поздоровались за руку, поговорили. «Юра, – сказала она ему, – завтра первое сентября, алкоголь не будут продавать». – «А я всё равно куплю, мне продадут», – ответил Юра. «Он – офицер, воевал, видишь, пальцев нет, – сказала мне про него бездомная скрипачка, – эх, война есть война. Война в Афгане, потом в Чечне. Если бы не они, наши ребята, такие как Юра, кто знает, что было бы, а мы победили! У меня два сына, служили, но не воевали. Младшему скоро тридцать шесть будет. Гоняет на машине, на стрёмной скорости. Я ему говорю: куда ты так несёшься?» Потом она запела песню «Господа офицеры», и подошёл автобус. Когда автобус уехал, скрипачка осталась на остановке одна, пила вино и пела под дождём.

В последний день лета, 31 августа, вспоминали дедушку – ему бы исполнилось в этот день девяносто лет. Я купила в Сосново торт и клюквенную настойку, вечером посидели с мамой и Егором. Всегда любила дедушкин день рождения, где бы я ни находилась – старалась приехать, чтобы отпраздновать его вместе с дедушкой. Последний раз мы праздновали его вместе пять лет назад. Пять лет без дедушки. И иногда эти сны, где я его вижу и чувствую невероятную любовь и сердечное ликование, я обнимаю его и говорю, как люблю его, как скучаю. Кажется, я совсем не справляюсь с этой жизнью без его защиты, его поддержки, его мудрости, доброты, оптимизма. Когда бабушка и дедушка ушли, началась другая эпоха в моей жизни, всё сильнее сгущается мрак, а они были моей защитой. Пока они были живы – со мной не могло произойти ничего плохого. А теперь такое сиротство.

Егор посмотрел мультик «Цветик-семицветик», где девочка отрывала лепестки и загадывала желания. После этого буля спросила Егора: «А у тебя какие желания? Что бы ты загадал?» Тогда Егор загадал: «Лети, лепесток, через запад на восток, хочу очутиться в животе!» Буля очень удивилась: «Ты хочешь очутиться в животе?» «Да, – сказал Егор, – хочу очутиться в животе!» «А загадай что-нибудь полезное для людей, чтобы всем от твоего желания было хорошо», – попросила буля. «Лети, лети, лепесток, через запад на восток, хочу, чтобы все вещи исчезли!» – загадал Егор. Буля удивилась ещё больше. Потом он ещё загадывал: «Хочу, чтобы наш дом исчез!», «Хочу, чтобы всё вокруг превратилось в грязь!», «Хочу, чтобы у нас не было воды!», «Хочу, чтобы листьев на деревьях не стало!», «Хочу, чтобы я стал красный!» Буля никак не могла понять такие странные желания, она хотела, чтобы он загадывал что-то вроде: «Хочу такую-то игрушку, хочу, чтобы все были здоровы…» Но мой ребёнок чужд этой пошлости. Он не загадал ни одного прагматического желания, ни одного желания от мира сего. Все его желания предполагали воздействие на бытие на ядерном уровне, глобальное философски-поэтическое парадоксальное мышление. Буля очень удивлялась, а я ей говорила, что ребёнок прав, что люди рождаются не для того, чтобы хотеть быть богатыми и здоровыми, не для того, чтобы хотеть какие-то вещи, и даже не для того, чтобы желать другим что-то доброе, а для того, чтобы хотеть, чтобы листьев на деревьях вдруг не стало, и хотеть, чтобы на небе вдруг выросли горы, и хотеть, чтобы в море выросли апельсины, – это и есть подлинно человеческие желания.

Желания Егора напомнили мне стихотворение норвежского поэта Тура Ульвена в переводе моей подруги, замечательного поэта и переводчика Нины Ставрогиной:

Список желаний падшего ангела

Пусть снег завалит вепря в лесу из молний

Пусть шляпы ворсистыми плодами покатятся по тротуарам

Пусть бифштекс шмякнется на тарелку с высоты десяти тысяч футов

Пусть упадёшь и расшибёшься

Пусть целый час льёт дождь из мышей и аллигаторов

Пусть дождь из грудей монахинь зарядит на месяц

Пусть дождевая капля угодит тебе в глаз как атомная бомба в яйцо

Пусть гимнаст рухнет с трапеции когда кто-нибудь выключив свет

возопит Да здравствует Свобода

Пусть все священники разом сверзятся с амвонов

Пусть волосы вылезут и ветер размечет их

как знамя из соломы

Пусть стрелки разом сорвутся с часов

Пусть все мысли выскочат из головы и

патокой хлынут в реторту алхимика

Пусть все заводные машинки мгновенно попадают

Пусть рыбы выйдут из моря и плюхнутся на изнанку луны

как отряд гризли-парашютистов приземлившийся

на волнистое поле где укрылись двое влюблённых

Пусть грехопадение повторяется ежеутренне в восемь

Пусть дни посыплются из года а годы из истории

как зубы из улыбки

Пусть твоя тень лопнет надвое а ты

споткнёшься о половинку поовальнее

и вывалишься из окна в головокружительно быстрое

сближение с улицей внизу

которая в свою очередь не устоит и полетит в тартарары

с точно такой же скоростью что и ты

Я спросила Егора: «А хочешь, чтобы пошёл дождь из мышей и лягушек?» Егор пришёл в восторг от этой идеи и кричал: «Хочу! Хочу, чтобы пошёл дождь из мышей и лягушек!» Чистая, незамутнённая радость – дождь из мышей и лягушек. Когда человек перестаёт радоваться дождю из мышей и лягушек, а начинает хотеть вещей, денег, здоровья, счастья, благополучия, славы, власти, любви, безопасности, справедливости, любых духовных и материальных благ (да-да, желание денег и желание любви и добра другим здесь может быть поставлено на одну плоскость) – это конец.

Когда Егор высказывал свои парадоксальные желания, буля говорила ему: «Ну, это всё глупости. Я хочу знать, чего ты на самом деле хочешь». Она думала, что то, что он называет, – не на самом деле, а на самом деле – желать какие-то серьёзные вещи, которые желают взрослые. Потому что она понимает желания как желания Эго, а ребёнок желает не для себя и не через себя. Его желания – свободная игра души. Буля не может понять, что то, что называл Егор, – это тоже желания, но это другая структура желаний. Свободная, игровая, поэтически-фантазийная, не через Эго, а через какое-то вечное, неотмирное и незаинтересованное блаженство. Это структура желаний Бога, поэта, ребёнка.

Вот уже и вторая половина сентября. Через несколько дней, 21-го числа, мы съезжаем с дачи. Всё ещё почти как летом, но жёлтые облетающие листья с каждым днём всё больше засыпают участок и дорожки. Вдоль шоссе лежат жёлтые сухие сосновые иглы. Посёлок обезлюдел, по будним дням старые ржавые ворота рынка закрыты, закрылись ларёк с шавермой и пекарня. На пляжах больше нет детей, и это очень расстраивает Егора. Часто идут дожди, и все дороги в огромных лужах. Обещают первые ночные заморозки на днях.

Зябкость и грусть. Хожу в синем длинном не то ватнике, не то пальто – вид бичовский, волосы падают на лицо. Хожу и бормочу себе что-то под нос, всё время разговариваю сама с собой и этого не замечаю. Хожу по пустому посёлку, бормочу, заговариваю ужас. Кое-где попадающиеся люди смотрят на меня – думают, что я пью. Не понимают: может, я бездомная или сумасшедшая? Лицо у меня дёргается, корчу невольно какие-то гримасы, сама этого не замечая, как нервный тик. Хожу в ватнике, с всклокоченными волосами, что-то бормочу себе под нос и корчу эти невольные гримасы. Иду сквозь эту жизнь, сквозь эту осень, как ужасный скорбный призрак. Видела вчера цитату из Джека Керуака в переводе Андрея Щетникова: «Разве не правда, что вы начинаете свою жизнь как милый ребёнок, верящий во всё под крышей своего отца? Затем наступает день лаодикийцев, когда вы узнаёте о себе, что вы несчастны, и горестны, и бедны, и слепы, и наги, и вы с дрожью идёте в облике ужасного скорбного призрака через кошмарную жизнь».

И мысли, и события последнего времени путаются у меня в голове. В первых числах сентября Егор познакомился на Блюдечке с мальчиком Трофимом, и его мама Ася пригласила нас вечером к себе домой. Они живут на 11-й линии, за Блюдечком, в той части посёлка, где мы как раз по вечерам часто гуляем. Мы пришли к ним, дети играли, а на участке у них оказался настоящий роскошный парк с двумя прудами, каменными горками, экзотическими растениями.

Две недели назад мы с мамой и Егором ездили на день рождения к Диме в Лосево. Собралась, как обычно, большая компания, повидала многих знакомых, поговорила с ними, немного выпила. На прекрасном ухоженном участке Тони и Димы так много цветов! Мы с Егором обошли все цветы и понюхали представителей каждого их вида. Ещё Егор пел и играл на гитаре вместе с Джоном Наринсом. Егору хлопали как настоящему артисту и говорили, что нужно отдавать его учиться музыке. Вечером был костёр, песни, звёзды в небе, но нам надо было уезжать, добрые люди на машине подбросили нас до дома (от Лосево до нас недалеко).

Запомнился также вечерний поход к председателю правления. Мама обещала помочь его жене разобраться со сканером, и мы с мамой и Егором втроём отправились к ним в дом однажды вечером. Мама и жена председателя пошли заниматься сканером, Егора посадили за мультики, а меня председатель на кухне угостил коньяком. Потом все остальные тоже пришли на кухню, и мы немного посидели, поговорили, выпили коньяку. Внучка председателя оканчивала философский факультет на пару лет позже, чем я, живёт в Германии. В доме у председателя и его жены очень уютно, воссоздана атмосфера 1960-х – как сказал председатель, он хотел, чтобы в доме было «как в детстве». Хотя ему 73 года, в шестидесятых он, скорее, был подростком и юношей. С женой они вместе со школы, так и прожили всю жизнь. В этом большом уютном доме живут одни, дети и внучка далеко. Хорошо мы с ними провели вечер, неспешно разговаривали, было приятно и спокойно.

Ходили с Егором как-то на Малое Борковское, детей там не было, и Егор привязался к нескольким немолодым уже людям, приехавшим на красном квадроцикле автомобильного типа. Мужчина, который вёл квадроцикл, сказал Егору, что они ждут самолёта: скоро в небе над озером будет пролетать его сын, вылетел с какого-то аэродрома под Гатчиной и летит сюда. Егор тоже стал ждать, когда появится самолёт. Через некоторое время самолёт действительно появился, покружил над озером и улетел. А Егор успел так подружиться с этим мужчиной, чей сын летел в самолёте, что тот предложил покатать Егора по лесу на квадроцикле. Мы с Егором сели на квадроцикл, сделали круг по лесу, прокатились по лесным дорогам. И Егор, и я проехались на квадроцикле первый раз в жизни.

В другой день на Осиновском озере утром мы встретили копателя с металлоискателем. Егор сразу подбежал к нему, стал говорить: «Ты ищешь клад! Давай выкопаем клад!» Копатель при нас нашёл несколько монет, которые отдал Егору вместе с двумя детскими машинками, которые были у него в карманах и которые он, видимо, нашёл некоторое время назад, нашёл несколько хреновин от пивных бутылок, военную гильзу и потерянную кем-то серёжку. Серёжкой он был доволен, она была из белого золота с пробой с каким-то чёрным камнем. Я спросила его: «Что самое интересное находили?» «Да много всего было», – ответил копатель.

Как-то раз утром везла Егора на велосипеде-коляске на озеро и встретила Вилли. Он меня увидел из окна машины, вышел, поговорили немного. Вилли рассказывал о доме, в котором он теперь живёт в Сосново, как он там всё сделал удобно, что свет сам включается, когда входишь в комнаты. Выглядел он хорошо, и я была рада, что всё у него налажено и, надеюсь, он счастлив. Говорил, что освоил программирование, теперь ещё и стал сисадмином, администрирует сосновские аптеки и ещё делает крутую электрику для коттеджей, а с биржей на время завязал, потому что сильно проигрался. Говорил, что радуется осени, что места эти больше всего осенью любит, когда людей мало, а то люди уж очень его бесят. Он же всегда был волк-одиночка. Спрашивал, стали ли мне что-то платить наконец за мои книги. Смотрела на него с любовью. Ровно двадцать лет назад мы были вместе. Летом 2000 года. Столько лет прошло. Вилли, хорошо, что ты есть. Хорошо, что можно иногда тебя вот так случайно увидеть, понять: ты жив, всё хорошо, ты радуешься, познаёшь новое, фотографируешь осенний лес, живёшь в чудесном доме, где свет сам включается, когда ты входишь в комнату.

На три дня из Москвы приезжал Гоша. Смотрит на меня, а у меня лицо дёргается и что-то бормочу себе под нос. Пытаюсь принять человеческий вид, а не получается. Два вечера подряд к нам приходила Даша Суховей, в первый вечер с дочкой Юлей, а на второй вечер одна. В первый вечер мы сидели на кухне, пили вино, в посёлке отрубили свет, отключалась Ореховская подстанция, и помещение освещал только фонарик на мобильном телефоне. На потолке образовалась причудливая зелёно-красная на просвет переливчатая тень от бутылки вина. Егор дал концерт под аккомпанемент укулеле, в частности, спел песню «Дурдом», состоящую из одного слова «дурдом», и много других на ходу сочинённых песен. На следующий вечер мы с Дашей сидели на участке, пили напитки покрепче, жгли костёр. Просидели до часу ночи, говорили о поэзии.

Завтра мы уезжаем. Клён у калитки уже на треть красный, красные кленовые листья лежат на нашей лужайке, около забора. Каждый день под яблоней мы собираем новые красные яблоки. Их так много, и непонятно, что с ними делать, как съесть столько, надо бы сварить компот, но сил совсем нет. В траве – ягоды ландыша, тоже красные. На рынке продают бруснику, грибы, тыквы. Рядом с бочкой у нас выросли и там же сгнили несколько подберёзовиков. Сегодня в бору у озера женщина на наших глазах нашла белый гриб. На участках всё ещё много цветов. Кроны деревь-ев желтеют и местами краснеют, мелкие жёлтые берёзовые листочки летают в воздухе, как какая-то золотистая осенняя солнечная рябь. Всё в каком-то золотистом рассеянном мерцании, солнечно, но воздух мёрзлый. Подошла к пруду по дороге на рынок и смотрела на водоросли, на тёмную глубину в обрамлении весёлых жёлто-красно-зелёных красок. Маленькие жёлтые облетающие листочки в золотом мерцании, солнечные зайчики, лучики… И вспоминаются мамины слова, сказанные Егору: люди – как листья на деревьях. «Так же, как листья деревьев, сменяются роды людские». Что же я – листочек и ветер меня несёт?

Решила сегодня устроить нам с Егором праздник: пошли завтракать в пекарню, она в воскресенье ещё открыта, а на обед купили пиццу. Потом пошли на озеро Блюдечко, там Егор играл с детьми, которых привезли на выходные, видели девочку с маленьким крольчонком, она выгуливала его в бору. Потом мы обошли озеро и на лесном пляже увидели рыбака. На наших глазах он поймал двух ротанов и окуня – и всех тут же отпустил обратно. Заговорили о том о сём, рыбак сказал, что у него двое знакомых умерло от коронавируса, а ещё двое поправились, но еле выжили. А незадолго до этого в пекарне, когда мы завтракали, двое мужиков, отец и сын, сказали: «Всем же понятно, что никакого коронавируса нет». Сказали они это потому, что Егор бегал по пекарне и спрашивал: «А здесь есть коронавирус?»

Вечером гуляли с мамой и Егором по тёмным улицам, кое-где светят фонари сквозь листву деревьев, но на многих улицах – совершенная темнота, и тогда мы включали фонарик. Звёзд в небе очень много, как всегда осенью в наших краях. Задираешь голову – и всё небо усыпано звёздами. В октябре их будет ещё больше. Лишь в немногих домах по вечерам светятся окна. Как всегда, лает собака у дома старьёвщика – на участке его сложен всякий хлам, стоят какие-то старые холодильники, разные приборы, детали от всего на свете, и голая детская кукла, где-то подобранная, сидит рядом со всем этим барахлом, как беспомощный ангел. Некоторые дома кажутся такими красивыми, уютными, с цветами, беседками, яблонями на участках, а некоторые выглядят угрюмо, медленно разваливаются на заброшенных, заросших участках, где валяются доски, шифер, и кажется, в каком-то старом, мрачном сарайчике на границе с лесом держат кого-то похищенного, и никто его никогда здесь не найдёт. Сегодня на участке видела ёжика – последнего ёжика за этот дачный сезон, полный ежей, белок, лягушек, уток. В сосновом бору на кустиках ещё есть черника, в лесу – много грибов. Утки, которые в начале лета были крошечными утятами, теперь стали огромными, жирными и скоро улетят отсюда, из камышей, где они родились, в жаркие страны. Бродячие собаки у рынка кажутся в последнее время особенно несчастными. Всё лето они лежали на рыночной площади, грелись на солнышке, перепадала им и кое-какая еда, и было тепло, а теперь их ждёт суровое время. Скоро я закончу эту книгу. Казалось бы, лето прошло и пора уже ставить точку, но я чувствую, что ещё рано, что что-то должно произойти, что-то, что позволит мне её закончить так, как это должно быть, какая-то финальная нота, и я жду её и знаю, что она будет.

29. Залив трепанга

Я в самолёте, лечу над миром – вначале в Москву, там пересадка, и дальше во Владивосток на фестиваль. Очень хочу узнать, посмотреть своими глазами – каков он, Дальний Восток, Приморский край, Тихоокеанская Россия.

…

Владивосток поразил, покорил меня своей красотой с первого момента, как я его увидела. Ранним утром мы ехали из аэропорта в гостиницу на остров Русский, и я видела сопки, покрытые лесом, туман, дома на сопках, мост через море, верхушки каких-то башен в облаках. Я смотрела на растительность, покрывающую эти сопки на побережье Японского моря, и понимала, что это какая-то особая, не северная и не южная красота, неведомая мне прежде. В этих местах сосны совсем не похожи на наши сосны и ясени не похожи на наши ясени, а что-то знакомое таёжное вдруг встречается с субтропическими лианами. В лесах водятся тигры и леопарды, а гостей города угощают местными деликатесами – трепангами, гребешками, осьминогами и крабами. В море полно кораблей, и от их очертаний вдали веет какой-то тайной и сказкой из детства, как будто я открыла золотым ключиком заветную дверь, добралась до волшебной книги и на сошедшем с её страниц воздушном корабле отправилась в чудесную страну. Далёкий и радостный путь за море, «и все, кто там снова родился, обратно попасть не хотят». Детская сказка, утопия, смерть, сон. Сон о городе на сопках на берегу океана. Ты снова рождаешься там и живёшь, за краем света. И люди там – они, наверное, умерли и снова родились в этом городе, чтобы жить в нём вечно. Место смерти Мандельштама, место, где побывали родители Хармса и Введенского и Введенский даже сам в детстве. Широта крымская, долгота колымская.

В первый день у меня было чтение прозы, что-то почитала в шатре на улице перед театром, а после ко мне подошла женщина пятидесяти лет, из глаз её лились слёзы. Она благодарила меня за мои рассказы, благодаря им она вспомнила что-то важное из своего детства, что-то про своих родителей, что-то такое глубинное, и она сказала, что пошла в храм, помолилась, а потом вернулась из храма вся в слезах и благодарила меня. Потом я ещё поговорила с журналистами и поехала отсыпаться в гостиницу.

На следующее утро мне заказали такси, чтобы оно отвезло меня в город. Водителем был молодой таджик по имени Алик. Он сказал мне: «Зачем тебе в центр города? Поехали, я тебе покажу такие места, куда ты сама не доберёшься». И мы поехали. Алик повёз меня на Эгершельд, на полуостров Шкота. Там есть дорога, уходящая прямо в море, – она ведёт к старому маяку. Раньше эта дорога доходила до самого маяка, но сейчас она перед ним обрывается, разрывается морем, и до маяка пешком не дойти. Рядом с морем там камни, валуны, вдали видны дома на зелёной пологой сопке, мост через море, корабли. Там, где эта коса, идущая прямо по морю, обрывается, можно дальше идти до маяка по воде. Но ходить по воде никто не умеет, поэтому никто туда не идёт. Дальше Алик повёз меня в район Змеинка, находящийся рядом со Змеиной сопкой. Говорят, там все друг друга знают, пенсионерки сидят на лавочках, на школьных дискотеках разбиваются сердца и завязываются отношения на всю жизнь, там есть узкая дорога между двумя сплошными рядами подпорных стенок, где в девяностые молодые гопники натягивали чёрные колготки с прорезями для глаз и вырывали сумки у прохожих. Алик отвёз меня на пляж Змеинки, рядом с базой «Русалочка». Это уютное тихое место, песок, лавочки, пустые раздевалки, детская площадка. Там хотелось сидеть на лавочке у воды, смотреть на море. Потом мы поехали в центральную часть Владивостока на набережную. Прошли набережную целиком туда и обратно. Она очень похожа на набережную в Ялте – прогулочная нарядная зона с множеством людей. Погода была совсем летняя, +26. Многие купались. Там были карусели, фонтаны, катамараны. Потом Алик отвёз меня в забегаловку для таксистов, и там я ела шурпу, а после подвёз меня к скверу, где проходили мероприятия фестиваля. Алик сказал: «Когда у вас закончатся ваши мероприятия, пошли с тобой танцевать на всю ночь, сегодня пятница, весь город гуляет». Я ответила: «Я не смогу, буду общаться с коллегами, а потом поеду в гостиницу», – но Алик всё равно мне потом вечером звонил, предлагал идти танцевать, я вежливо отказалась. Тем вечером я участвовала в поэтических чтениях, посетила два мероприятия Димы Данилова, потом мы с ним сидели в каком-то баре и очень хорошо разговаривали о жизни и поэзии, а через некоторое время к нам присоединился ещё молодой театральный режиссёр из Москвы и девушка-драматург из Владивостока. Они объясняли мне значимость Майкла Джексона, а я говорила, что никогда его не слушала, а слушала Летова, и ещё мы говорили о том, что чувствуем, когда находимся рядом с картинами Ван Гога. В гостиницу я приехала поздно ночью на такси.

На следующий день профессор Дальневосточного университета, специалист по бизнесу, который был на моих поэтических чтениях и кричал из публики, что меня надо объявить королевой поэзии, вручил мне замечательный подарок – небольшую коллекцию камней (разных видов песчаника) и фрагмент ракушки со сросшимися створками гребешка и устрицы, которые он сам собрал на дне Японского моря. Потом меня вместе с другими участниками фестиваля посадили в микроавтобус и повезли километров за триста от Владивостока – в Хасанский район Приморского края, на полуостров Гамова, в бухту Витязь, где мы должны были переночевать на базе отдыха. Профессор бизнеса, подаривший мне камни, сказал, что это самое красивое место в Приморском крае. Мы ехали много часов, по плохой дороге, в одном месте машина встряла, долго ждали другую машину, в которую мы все пересели, и всю дорогу жена известного писателя-фантаста страшно по этому поводу ругалась, кричала на девушек – организаторов поездки: «Девочки, так нельзя, двойка вам, это хуйня, это безобразно организовано!» Известный писатель-фантаст и его жена вообще, насколько я поняла, были обеспокоены темой негров. Во время ужина на базе, когда нас угощали разнообразными морскими деликатесами, жена писателя-фантаста решила произнести тост: «Я предлагаю выпить за самое дорогое – за детей, – сказала она и тут же уточнила: – Кроме детей-негров, конечно». «Я буду пить за всех детей, и за детей-негров тоже», – сказала я. «Как, и за негров?» – удивилась она. «Да, и за негров», – подтвердила я. «Ладно, – сказала она, – главное, чтобы они оставались в своих естественных местах обитания, а так – пусть будут». На обратном пути на следующий день писатель-фантаст в газели тоже изложил своё кредо: «Я против негров, я против, чтобы к нам приезжали всякие черножопые. Мне есть вообще дело только до своей страны, все остальные страны меня не интересуют. Пусть они там все хоть съедят друг друга. Я – имперец, меня волнует только наша Империя. А на них всех надо сбросить ядерную бомбу». «Вот ты против негров, – сказали ему, – а если приедет какой-нибудь негр и скажет: я хочу быть русским, я – русский, что, нельзя?» «Если хочет быть русским – тогда, конечно, можно, – ответил писатель-фантаст, – тогда к нему надо относиться как к русскому, будь это хоть пожилой негр».

Когда мы были на полуострове Гамова, нас катали на моторной лодке по Японскому морю. Летели брызги, лодка скакала на волнах. Скалы вдавались в воду, но совсем другие, чем у нас на севере, в Карелии. На скалах рос лес. Некоторые скалы какими-то затейливыми геологическими обломками вздымались прямо из воды. Видели скалу Пьющий дракон, видели каменную арку в скалах над морем и причудливые сосны, растущие на скалистых берегах, – с широкими плоскими кронами. Видели бакланов на скалах и тюленей-ларгу, плавающих неподалёку: их головы то показывались над водой, то исчезали из поля зрения, и одна из организаторов поездки, девушка Ирина, сказала: «Какие они сладкие!» «Сладкие» – хорошее слово, так говорят про младенцев, про маленьких детей, про нежных красивых животных – чистые, красивые, невинные формы жизни, не изгнанные из Рая, пребывающие в первозданном эдемском блаженстве. Их плоть сладостна и природна. Неиспорченные эдемские существа, дети утробы мира. Может ли быть сладким больное или уродливое тело, или старое, или изуродованное живущим в нём дьявольским разумом, знанием добра и зла? Может ли быть сладким тело, в котором родилась странная, неприродная, неотмирная душа, или она неизбежно разрушает его как чужой, другой, демон, вселившийся в невинного ребёнка? Хотела бы я, чтобы меня любили так: видели и любили меня как личность, дух, живущего в этом теле даймона, неотмирную душу, но и чтобы для того, кто меня любит, я была сладкая, нежная, как играющие ларги, как дети и животные, как сладостное природное дитя утробы мира. Чтобы я была сладкая, даже если я болею, старею, умираю и знаю тайны, которые нельзя знать.

Трава на скалах – жёлтая, выгоревшая – единственное, что указывает на осень, на конец сентября. Я хотела испытать радость ларги и запомнить своим телом воду Тихого океана – и пошла купаться. Окунулась, вышла, стояла под солнцем на пляже в купальнике. Телом ловила лучи дальневосточного солнца. Понимала, что до следующего лета уже, наверное, не буду я купаться, не буду загорать на пляже, что я приеду в Питер, и будет осень, и жёлтые листья, и серое небо, и ветер. Я так не хотела, чтобы это лето кончалось. Я стояла на берегу Японского моря, в купальнике, в конце сентября, и меня обвевал ветер. И это было на вечной ничьей земле. Не на земле нашей страны, а на земле, на которой жили разные народы, и одни сменяли другие, воевали друг с другом, создавали свои города с подземными кострами, уходили куда-то и исчезали во мраке. А море, скалы, реки оставались. Каждый вечер я видела в небе большой, на удивление крупный Марс – он тянул лучи к Земле, желая войны и кровопролития, желая, чтобы народы нападали друг на друга и сражались. Опять начались военные действия в Нагорном Карабахе, и писатель-фантаст, противник негров, говорил, что вот-вот неизбежно будет Третья мировая война, а в Москве опять начали принимать карантинные меры. Сыпался мир, и рассыпалось моё тело, каждый день испытывающее странные, изматывающие боли, и я стояла на песке на берегу Тихого океана в один из циклов этой странной планеты, обладающая на время даром воспринимать, и мыслить, и ощущать поток поэзии, идущий сквозь моё сердце, как и все вещи, получившая своё бытие взаймы, должная платить пени и быть осуждённой за свою несправедливость сообразно порядку времени.

30. Матовое стекло

У меня ковид. И вызванная им вирусная пневмония с матовым стеклом в лёгких.

В этой книге мельком, не вдаваясь в подробности, я не раз упоминала о непонятной болезни, о том, что хожу по врачам, прохожу обследования и никто не может сказать, что со мной.

Трудно сказать, когда это началось. Начиналось смазанно, постепенно, задолго до того, как о ковиде вообще стало известно. Вначале появились признаки какого-то необъяснимого снижения иммунитета, которые стали нарастать. В декабре 2019 го-да я заболела какой-то странной ОРВИ – месяц был сильный сухой кашель без насморка и признаков простуды, и после этой ОРВИ у меня на рентгене появились признаки перенесённой пневмонии, которых раньше не было. Дальше начались постоянные странные явления, бесконечные появления новых разнообразных симптомов, не укладывающихся ни в одну общую известную человечеству клиническую картину. Между появлением новых симптомов были длительные светлые промежутки, ухудшения чередовались с улучшениями. Я проходила множество обследований, но врачи ничего не находили. Начались постоянные, ежедневные боли, обезболивающие толком не действуют. Временами стало казаться, что в организме поселился Чужой. К концу лета боли стали нарастать, появились приступы жуткой слабости с ощущением, что что-то не так с кровообращением, стали появляться беспричинные синяки на ногах. В начале сентября медленно, исподволь развился какой-то странный кашель без признаков простуды, именно такой, как был в прошлом декабре, сопровождающийся необычным и неприятным ощущением в груди, которое было и тогда. Этот кашель неделями просто тлел в груди, то пропадал вообще на несколько дней, то снова усиливался, но я тогда не предполагала, что это может быть ковид. Я думала, что ковид начинается быстро и остро, с высокой температурой, сильным недомоганием, и я, к сожалению, не сумев понять, что со мной происходит, поехала во Владивосток. Тяжёлые многочасовые перелёты, смена часовых поясов, нагрузка, недосып, купание в холодном Японском море – и, когда я вернулась из Владивостока, кашель усилился, заболело горло, началась жуткая, дичайшая слабость, тахикардия, и мазок ПЦР показал ковид, а на КТ оказалась характерная вирусная пневмония с поражением в виде матового стекла.

Кажется, я стала догадываться, что со мной происходило всё это время. Это странно, но, мне кажется, это всё и был ковид. Хронический ковид. Всё становится логичным, если сделать два допущения: что этот вирус можно было встретить раньше, чем официально считается возможным, и что он способен становиться хронической инфекцией. Я считаю, что не заразилась во Владивостоке, а, видимо, поехала туда уже больная – по крайней мере с того момента, как возник кашель. Но, может быть, вся эта странная симптоматика последнего года – это он и был. Может быть, я повстречалась с этим вирусом когда-то раньше, сама о том не зная, и он остался у меня в организме в качестве хронической инфекции, а сейчас обострился. Но это только версия. По-настоящему сейчас никто до конца не понимает происходящего.

Я читаю разные форумы, группы и вижу очень много историй людей, которые описывают что-то подобное тому, что происходит со мной, – и у них это началось после ковида или после какой-то странной ОРВИ, про которую они не знают, был ли это ковид. Такие группы создаются во всём мире, в разных странах, и в них состоят десятки тысяч людей. Симптомы у всех разные, но много похожих, и главное – общий паттерн чередования улучшений и ухудшений и появления всё новых и новых симптомов со стороны самых разных систем организма, и все эти симптомы не вписываются ни в одну доселе известную картину болезни. Это явление называют «постковидный синдром», или long covid, chronic covid. Люди, как я весь этот год, ходят от врача к врачу и не понимают, что с ними происходит и когда это кончится. Некоторые из этих людей считают, что вирус персистирует у них в организме, что он не уходит, а остаётся с ними, как герпесы, гепатиты, ВИЧ. Они пишут: нам плохо, эти симптомы – это не поствирусный синдром, не последствия, это сам вирус, он нас добьёт, нам нужна терапия, как при ВИЧ, пока он нас не добил, надо привлекать внимание учёных, говорить о том, что с нами происходит. Я не могу быть ни в чём уверена, но это действительно похоже на то, что творится со мной. Я стала искать информацию, есть ли какие-то научные данные о возможной персистенции вируса, и увидела, что учёные на данном этапе этого просто не знают, официально такое пока не признано, но подобные предположения – о возможном хроническом течении этой болезни в некоторых случаях – уже делаются.

Врачи, которых я прошла за всё это время, а их было очень много, ничего не могут сказать. Никаких отклонений не найдено. Очень долго я думала, что, может, у меня это всё от головы, соматизированная депрессия, психосоматика. Но после того, как именно у меня развился ковид – медленно, исподволь, неделями, если не месяцами, – я стала догадываться, что это может значить нечто иное. Врачи не знают и не могут знать, может ли это быть то, о чём я думаю. Через некоторое время они что-то будут знать, но пока этот феномен ещё только начинает изучаться.

Страх, с которым просыпаешься посреди ночи. Весь этот последний год в постоянных болях, страхе, непонимании, что происходит, неопределённости и одиночестве переехал меня, как поезд, всё во мне переломал. Уже странно вспомнить, что когда-то у меня была жизнь, в которой не было этого всего. Что недавно я с младенцем на руках сама боялась своего счастья, боялась его хрупкости, что оно может закончиться.

…

Два дня казалось, что становится чуть получше, и опять состояние ухудшилось. Казалось, уже начала ходить по квартире – и опять не могу встать с кровати. Из поликлиники приходит совершенно равнодушный врач, торопится, разговаривает на бегу. На фоне антибиотика поднялась температура.

Меня госпитализировали в Боткинскую больницу (новое отделение). У мамы тоже поднялась температура, на один день, потом упала. Самочувствие у неё нормальное, кашля нет. Скорая за мной приехала – я попросила их прослушать маму. Оказалось, там хрипы, ослабленное дыхание, пневмония. Мы в шоке. Не ожидали. Казалось, она легко переносит, один день температуры, и всё.

…

Привезли меня в больницу, в двухместный бокс, но я там одна. Ставят капельницы с антибиотиками, колют в живот антикоагулянт. Гоша приехал из Москвы, забрал Егора в Ольгино, живут сейчас там. Маму скорая отвезла на КТ: поражение, слава богу, оказалось небольшое, спросили на выбор – или домой, или в пансионат «Заря» в Репино, переоборудованный в ковидный госпиталь для лёгких случаев. Решили, что в пансионат. В пансионате мама в комнате вдвоём с соседкой. Соседка отказывалась маму принять, так как мама ковидная, а соседка якобы нет. Пришли врачи, убеждали её, что раз у неё матовое стекло – это ковид. Не верила. Тогда принесли ей свежий анализ, где он у неё обнаружен. Только тогда заткнулась. Антисемитка, несёт бред, что евреи от Люцифера и пр. Сутки напролёт изрыгает словесный понос. Что мировое правительство каждого россиянина официально объявило сумасшедшим, а молодых будут съедать. И всё это с выкриками типа «ублюдки!».

В день, когда меня госпитализировали, пришло известие, что наш родственник дядя Толя Цупиков, двоюродный брат дедушки и тёти Лиды, на коленях у которого я сидела в детстве, умер от ковида. Ему было восемьдесят четыре, он был сердечник и каждый год ложился в больницу по сердцу, он лёг в больницу, заразился там ковидом и умер. Скорбим.

Каждый день новые и новые случаи заболевания среди знакомых. В поликлинику не дозвониться – очередь из шестидесяти человек. Во многих больницах людей уже кладут в коридоре. Идёт повальный мор.

Я думаю, что будет, если Гоша тоже заразится, с кем оставить Егора. Пока непонятно. Нашла знакомую няню с антителами.

Сегодня во сне оказалась в чудесном городе под названием Москва Мухоморная. Это был очень красивый, незнакомый мне город с рекой, и в нём шёл снег.

Когда меня увезли в больницу, Егор плакал и говорил: «Мама, умоляю тебя, не уезжай, если ты уедешь – ты навсегда меня забудешь!» Я говорила ему: «Я никогда тебя не забуду!» Егор кричал врачам: «Я больше не увижу маму! Мама не вернётся!» Врачи ему говорили: «Что ты! Конечно, вернётся!» Об этом мне вспоминать и думать больнее всего. И о маме, которая ещё недавно была здорова, у которой всё было хорошо с лёгкими, и теперь она в ковидной больнице. И о тех людях, кого я по неведению заразила, – я думаю, что они есть и что один человек, про которого я теперь думаю, что это я его заразила, сейчас тоже в больнице с пневмонией.

За окном солнечный день, солнце прямо печёт, октябрь, золотая осень. Сейчас бы поехать с мамой и Егором в Павловск погулять. Тут есть секретик: из бокса через туалет есть выход на общий балкон, идущий мимо целого ряда боксов. Мне туда ходить не положено, этот балкон для того, чтобы по нему тяжёлых больных заводить в боксы, чтобы они не шли по коридору больницы, не распространяли инфекцию. Но я иногда на минутку выглядываю на этот балкон – глотнуть воздуха, посмотреть на мир. Там солнце, трава, жёлтые листья, старинные красные здания – корпуса находящейся по соседству больницы Мечникова в осенней листве. У мамы в пансионате «Заря» тоже есть балкон, им разрешают на него выходить, это хорошо.

Врач ко мне приходит сама с больным видом, с ежесекундным кашлем, говорит: у вас сатурация лучше, чем у меня. Врач, видимо, сама ковидная, так и работает, лечит других ковидных больных.

На балконе слышно ещё, как поют птицы. И видны издалека какие-то осенние ягоды на кустах.

Мамина соседка вещает о представителях дьявола на земле, о том, что у каждого еврея должно быть несколько сотен слуг и что каждый еврей должен хотя бы раз публично заявить о своём согласии с той линией, которую проводят масоны; она всё время смотрит телевизор, видит там евреев и с ужасом кричит: евреи! смотри, евреи! Также она поведала маме, что их с мамой продадут на органы и что это в Вышке разрабатывается.

Я говорю себе: всё ещё будет. Ты поедешь с мамой и Егором в Павловск. Ты обнимешь всех, кого любишь. Ты допишешь книгу. Ты ещё съездишь на дачу, погуляешь у озера, в лесу. Выйдешь отсюда – и поедешь на дачу. Нельзя унывать и грустить, надо, как в советской песне, быть спокойным и упрямым – чтоб потом от жизни получать радости скупые телеграммы. Понятно, что как раньше уже не будет. Всё будет по-другому. Другое состояние тела. Другое состояние души. Другой мир. Надо будет учиться жить по-новому, жить – как на передовой, сжав зубы. Но радость ещё будет. Любовь, красота, поэзия – ещё будет.

…

У мамы поднялась температура. Ей не делают никаких капельниц, она говорит, что антибиотик дают только шесть дней, а потом перестают. Её соседка всё ещё очень больна, но сегодня ей не принесли никакого лечения. Весь персонал – молодые ребята, мама говорит, что студенты, врач на выходных вообще не приходил. Я очень испугалась за маму, к тому же не вполне понятно, какая у неё сатурация, тот прибор, что у них в больнице, всё время показывает разное и похоже, что врёт.

Ко мне сегодня подселили девушку, которая уже неделю здесь, перевели её ко мне из другой палаты. Она выглядит хорошо, идёт на поправку, говорит – скоро выпишут. У неё было 32 процента поражения, была на кислороде. Говорит: «Выйду отсюда, и всё будет по-прежнему, будем жить, как и раньше».

Гоша с Егором в Ольгино вдвоём, Гоше очень тяжело. Егор вывалил мешок угля посреди гостиной, на глазах у Гоши разрушил только что построенный по его просьбе замок из конструктора, швырнул об пол стеклянную вазу, вывернул содержимое всех тумбочек и разбросал ровным слоем по всему дому, тыкал Гоше в живот черпаком, швырял в него стулом. Ребёнку плохо без меня, он пережил стресс, поэтому он и рушит всё кругом и делает назло.

…

Гоша заболевает. Нет слов. У него недомогание, слабость, 37,2. Я позвонила Инге, моей знакомой няне с антителами, договорились, что в крайнем случае она будет жить с Егором на Ленинском, пока все в больнице.

Вышла вечером на балкон: горят фонари, колышутся листья. Где-то вдали, сбоку, мне толком не видна, – есть какая-то улица или проспект, оттуда слышен шум машин, видна верхушка высотного дома, горят окна. Где-то есть жизнь. Нормальная человеческая жизнь. Как странно.

…

У мамы ночью было 39,2.

Мне с утра опять хуже, чем в последние дни. О себе не думаю вообще – только о маме.

Сейчас надо просто выжить. Я лежу под капельницей и думаю о Боге как чувстве абсолютной безо-пасности. Пытаюсь вызвать у себя это чувство абсолютной безопасности вопреки рушащемуся миру.

Надо выключить страх за маму, как-то убрать его, чтобы не провоцировать ухудшение.

У Гоши субфебрильная температура, недомогание.

…

У мамы опять поднималась температура выше 39.

Вчера ко мне приходила добрая молодая девушка-доктор, была ко мне внимательна, назначила анализы, хотела сделать КТ-контроль, но сегодня она уже заболела. Как жалко добрую молодую девушку-доктора. Медсёстры, те, что ходят без скафандров, уже переболели этим.

…

У ребёнка какие-то высыпания на щеках и на теле, и плохо ест. Пиздец пришёл уже со всех сторон, абсолютно со всех.

…

У Егора был детский врач. Говорит, ничего страшного, на мультивоспалительный синдром после коронавируса подозрения нет.

У Гоши самочувствие плохое, температура небольшая.

У мамы опять поднималась температура 39,3, на фоне уже второго антибиотика. Врач приходила, говорит: не знаю, почему температура, может, это у вас иммунный ответ. Звучит страшно. Иммунный ответ – это ведь она не цитокиновый шторм имела в виду?

Радует одно – что с Егорушкой вроде всё в порядке, а то я очень испугалась за него, когда появились эти высыпания.

Люди пишут, звонят, хотят знать, померла я или нет.

На данный момент главный вопрос – состояние мамы. Собираются взять кровь, посмотреть, что там. Может, если температура не уйдёт, подключат гормоны.

Человек, про которого я думаю, что я его заразила, почти поправился, скоро на выписку.

…

Сегодня ночью у мамы не повышалась температура. Я не могла заснуть, долго молилась, чтобы мама выздоравливала, чтобы температуры больше не было, всю ночь проверяла телефон – нет ли от неё вестей.

У меня возвращаются запахи.

…

У мамы не повышается температура уже второй день. У Гоши отрицательный ПЦР, хотя сохраняются небольшая температура и недомогание. У Егора тоже отрицательный ПЦР, они переезжают к Гошиной маме.

Мне вчера во второй половине дня стало совсем странно, появилась какая-то почти предсмертная апатия, руку поднять нет сил, всё стало безразлично. Такая седация и мышечная слабость, как будто я нейролептиков наелась, как при угнетении ЦНС. Проснулась с таким же ощущением, а потом пришла медсестра с капельницей и между делом сказала, что мне вчера сильно увеличили магний в капельнице. Тут я и поняла, что происходит. Значит, это действительно седативный эффект магнезии, апатия, угнетение ЦНС. Ну, пусть так, зато мне спокойнее, ничего не хочется, интереса к жизни нет, просто лежу как овощ, но хоть нет этой тревоги. Так – если просто расслабленно лежать, можно получать даже что-то вроде удовольствия от этого тупого состояния. Полная заторможенность, по десять минут туплю перед тем, как сделать простейшее действие, например потянуться за телефоном. Думаю, угнетение ЦНС – это то, что нужно на данный момент.

Меня перевели в другую палату. Там лежит пожилая женщина. В этой палате нет выхода на балкон.

В больнице у многих начинаются проблемы с психикой, как выражаются медсёстры – «кукухой едут». Взрослые мужики лежат в боксах и плачут. Одного, говорят, прямо отсюда в дурдом увезли.

Врачи заболевают один за другим, медсёстры говорят: «Скоро лечить некому будет. Администрация уже вся заболела».

…

Мне хуже. Со вчерашнего вечера резко усилился кашель, которого не было уже давно. Болит в груди. Температура выше, чем раньше. Опускаются руки. Есть не могу вообще.

Иногда забудешься на минуту, вспомнишь о чём-то приятном, а потом возвращаешься сюда в реальность, и после этого минутного забвения боль только сильнее. Сейчас всё не так, как было всю жизнь. Не так, как было тогда, когда состояние по умолчанию – это когда у тебя ничего не болит. Не так, как было в детстве, когда я болела и знала, что обязательно выздоровею, и бабушка с дедушкой обо мне заботились, меня любили, отпаивали меня молоком с мёдом. Как мне их не хватает сейчас. Не хватает запаха мёда и молока. И моего детского дома. Как писала Елена Шварц: «Родные далеко, а смерть близко».

…

Такая мысль: я должна была заболеть ковидом, должна была встретиться с ним, узнать его. Это – познание. Ковид – главное событие нашего времени. Если бы я не болела им, если бы не встретилась с ним – это было бы неправильно. Как бы смешно это ни звучало, поэт должен болеть болезнями своей эпохи – даже в таком буквально физиологическом смысле.

Как писал Ницше, «людям, до которых мне хоть сколько-нибудь есть дело, я желаю пройти через страдания, покинутость, болезнь, насилие, унижения – я желаю, чтобы им не остались неизвестны глубокое презрение к себе, муки неверия в себя, горечь и пустота преодолённого; я им нисколько не сочувствую, потому что желаю им единственного, что на сегодня способно доказать, имеет человек цену или не имеет: в силах ли он выстоять».

Эта книга, которую я сейчас пишу, которая помогала выживать мне всё это лето, – она помогает мне выживать и сейчас. Я не знаю, что бы со мной было, если бы я её не писала. Это не книга в обычном смысле, не предмет эстетики, не литература. Она – хлеб. Она – для выживания и ни для чего кроме. Простая, пещерная, первобытная. Не роскошь, а единое на потребу. Потому она должна быть дописана, голая, страшная, дикая. Её будет невозможно, неприятно читать. Но она будет спасать. Она кого-то спасёт. Поможет кому-то выжить. Она будет рукой, протянутой кому-то, кто находится в отчаянии. Она будет хлебом для голодных.

После того как вспомнила ту цитату из Ницше, решила почитать в телефоне другие цитаты из него, выдержки из его произведений. Ницше был кумиром моей юности. Здесь, в больнице, чтобы не терять себя, я читаю выдержки из Ницше, и мне становится легче. «И пусть будет потерян для нас тот день, когда ни разу не плясали мы». И хочется пойти в туалет больничного бокса и плясать – вопреки коронавирусу, страху, боли, температуре, матовому стеклу в груди, кашлю, и всему этому году, полному мучений, и неопределённости в будущем. Плясать, даже если я завтра умру. Плясать над пропастью. Страх – это всего лишь страх. Боль – это всего лишь боль. Смерть – это всего лишь смерть. В чёрном платье на голых костях. Жалкая.

Таня говорила мне, когда я только заболела – не надо загоняться, сейчас надо, наоборот, сосредоточиться на ресурсе. Я так и делаю. Мой ресурс – это не «всё будет хорошо, со мной же не может случиться ничего плохого, и я обязательно вернусь домой, и всё будет как раньше». Мой ресурс – это пляска над пропастью, готовность смотреть в глаза смерти, вера в поток поэзии, идущий сквозь моё сердце до его последнего толчка. Музыка в Космосе звучит всегда. Нечеловеческая вечная музыка. Мы пропускаем её сквозь себя, но многим человеческое мешает, они надолго или даже навсегда перестают слышать музыку. А я слышу её всегда, что бы со мной ни происходило. Но если меня не будет – музыка в Космосе всё равно останется. Она огромная, бесконечная, она была и будет всегда, и есть я или нет – не так важно, я просто песчинка, завязанный на время узелок в огромном океане. Странно, но именно пляска над пропастью, принятие смерти, безосновности и судьбы дают мне парадоксальным образом то, что Вадик Руднев назвал чувством Бога, – проблеск чувства абсолютной безопасности наперекор всему.

…

Девятнадцатое октября. За окном идёт первый снег. Красивый, крупный. Утро, серое небо, горят фонари, в небе летают и как будто борются друг с другом две птицы.

Уже в 12 дня у меня 37,6. Грудь болит. Сегодня контрольная КТ, и я её очень боюсь. Френд-ленту в телефоне открывать не могу: каждый день кто-то из знакомых заболевает или умирает.

Сделали КТ, провели по улице для этого в другой корпус. Ответ будет только завтра.

Соседку завтра выписывают. Всех, кто заболел одновременно или даже позже, чем я, уже выписывают. Все чувствуют себя лучше, идут на поправку, а мне становится хуже.

Соседка видит, что я не могу есть, и постоянно пытается заставлять меня есть, говорит: «Ешь, а то ты отсюда не выйдешь, оставишь ребёнка сиротой». Чуть что – даёт советы, поучает, раздражает меня. Я не общаюсь, лежу, отвернувшись к стенке.

…

Пришли результаты КТ. Поражение лёгких немного увеличилось, но всё равно небольшое. Анализы крови хорошие. Все ПЦР положительные, продолжаю выделять вирус. Самочувствие – не очень. Врач предложила мне противовирусную терапию гидроксихлорохином – препаратом, которым лечат малярию, – но предупредила, что у него могут быть тяжёлые побочки. Я пока отказалась. Начала снова пить свой антидепрессант, который отменила летом. Сочла, что в данной ситуации это необходимо, потому что я вообще ничего не ем, у меня уже истощение, джинсы, которые покупали мне летом, теперь падают с меня, вообще не держатся на бёдрах. Антидепрессант поможет мне съедать хоть что-то, у него есть это свойство. И опять же – вирус бьёт по мозгу, это нейроинфекция, а у меня мозг уже и так раненое место, лучше его сейчас поддержать.

Вчера ко мне приглашали психолога, потому что я такая тревожная, врачи это видят. Мы с ней поговорили. Я рассказала ей о том, что происходит со мной последний год, обо всех этих странных симптомах. Психолог сказала: «Если бы у меня были такие симптомы и со мной бы это всё происходило, я давно бы сошла с ума и лежала в дурдоме».

Пожилая соседка ушла, привели новую женщину, как сказала про неё медсестра – «интеллектуального типа». На днях её выпишут. Соседки меняются, выписываются, кто болел тяжелее меня, с большим поражением лёгких, кто был на кислороде, на гормонах – все идут на поправку, выглядят бодрячком, и только у меня ничего не меняется.

Правильно, что я вернула антидепрессант. Это должно помочь закрыть дверь в Ад, заткнуть эту щель. Эта щель в Ад образовалась в моём разуме. Оттуда коронавирус и пришёл в наш мир. Он пришёл из-за меня, наверное, с меня всё и началось. Я страдала и гневалась и вызвала из Ада мор на землю. Коронавирус – это мой кошмар, его апофеоз. Специально для меня и мной созданный кошмар. Он образовывался во мне, в моём теле, из моих ненависти и страха, пока не вырос, не окреп и не захватил всю Землю. Пришло время, когда «внешняя» реальность и мой кошмар начали сливаться воедино, реальность стала совсем зыбкой, её затапливает кошмар, зревший во мне годами и десятилетиями.

…

Хорошая новость: у меня пришёл первый отрицательный ПЦР.

Маму вчера выписали, она дома, чувствует себя хорошо.

…

Вроде бы в последние дни чувствую себя лучше. Так я и думала, что лучшие противовирусные – это антидепрессанты. Жду результатов второго мазка, очень хочу домой.

…

Второй мазок отрицательный, и меня выписывают домой. Собираю вещи, врач готовит выписку. У меня всё ещё есть температура, слабость, боли, и, конечно, я совсем не здорова, но я хочу домой. В больнице я провела 17 дней, показавшихся мне вечностью, до этого 11 дней болела дома. В больнице больше делать нечего: антибиотики я уже закончила, а гидроксихлорохин с двумя отрицательными мазками мне никто делать не будет. Мои непонятные боли и недомогание, которые длятся весь этот год, остались со мной, и что будет дальше – я не знаю. Сегодня я выйду на улицу, увижу остатки золотой осени, вдохну уличный воздух. Егор пока, наверное, ещё поживёт с Гошей у Гошиной мамы – не хочу рисковать заразить его, если вдруг он не болел, да и мне ещё нужно время на восстановление. Через шесть дней, 30 октября, у меня день рождения, и я счастлива, что проведу его не в больнице.

…

Я дома. Рядом со старыми красными корпусами в осенних листьях, которые я видела из окна и с балкона, меня ждало такси. Мы поехали по вечернему городу, живущему своей обычной жизнью. Горели фонари, мчались машины, шли куда-то люди, вокруг была обычная питерская осень, обычный городской вечер. В такси играла старая, давно всем приевшаяся попса, но мне отчего-то было радостно её слышать. Мы въехали во двор моего дома, такой же, как всегда. Кажется, за то время, что я была в больнице, в мире ничего не изменилось. Я открыла дверь квартиры и ощутила запах дома, его блаженство и нежность, уютный, родной, наполненный памятью запах. В квартире было прибрано, светло. Меня ждала мама – такая же, как когда мы расставались, когда меня увозили в больницу, в том же розовом домашнем халате. Мама, которую я так боялась потерять. Только Егорушки и Гоши не хватает, но их я тоже скоро увижу. Мы решили, что воссоединимся всей семьёй в мой день рождения, отметим его вместе, уже совсем скоро.

…

Проснулась дома, позавтракала, ответила на письма и вышла на улицу. Я иду покупать себе новые джинсы, прежние стали мне велики, сваливаются. Всю ночь шёл дождь, и утром весь асфальт в лужах, во дворе громко кричат чайки. Деревья потихоньку облетают, но пока ещё не голые, в остатках своей жёлто-зелёной листвы. На площадках играют дети. На проспекте куча людей. Магазины, кафе, аптеки, всюду шум, сутолока.

Я иду и смотрю на людей, деревья, дома, и мои глаза насыщаются миром. Я чувствую вокруг себя безбрежный океан жизни, пронизанный неотмирным, бесконечным и ничьим светом, текущим и сквозь этих торопящихся куда-то людей, и сквозь собак на поводках и кошек во дворе, и сквозь облетающие деревья, и я – песчинка в этом океане, один из миллионов вирусов, кишащих в каждой капле его воды.

С детства я помню где-то услышанную и, в общем, расхожую мысль: человечество – это вирус. Разум, мышление, сознание – всё это вирус. Жизнь – это вирус. Странная болезнь, которую нужно лечить героизмом. И я, и тот вирус, что, может быть, всё ещё живёт внутри меня и бросил вызов современному человечеству, цивилизации, экономике, комфорту и безопасности, возможности планировать и располагать своей жизнью, – кто мы? Кто я и кто он? Хотим мы одного или разного? Так ли уж мы различны в этом бесконечном вращающемся, возвращающемся океане?

Я иду покупать новые джинсы и думаю о том, что ничего не поделаешь, лето кончилось и эту книгу пора заканчивать. Я желаю всем счастья. Я иду по улице, скоро зима, и у меня, как всегда, нет никаких планов.

1 мая – 25 октября 2020

Content

Алла Горбунова
Лето

1. Амёбы в воздухе

2. Другое «быть»

3. Гость с болота

4. В поисках шамана. Чжэнь

5. Мысли вещей

6. Covid-19

7. Визионерский секс

8. Свеча и зеркало

9. Неотражённый свет

10. Песни ведьм и русалок

11. Шахматы хаоса

12. Гуманоидные летучие мыши

13. Приглашение в бездну

14. Прорывы неописуемого

15. Сабрина

16. Лесной пожар. Смерть звёзд

17. Кожа свиньи

18. Дуга сердца

19. Когда люди были воронами

20. «Буддистская» книга. Апофатика

21. Говорящие медведи превыше бытия

22. Несотворённый сад. Цветы меона. Молекулярный эдем

23. Neither ever, nor never

24. Быть с богом и мёртвыми

25. Переезд человека автомобилем

26. Разрушенная лестница. Книга Агнца

27. Пчёлы, уснувшие в цветке

28. Дождь из мышей и лягушек

29. Залив трепанга

30. Матовое стекло