Александр Николаевич Пыпин

Русское масонство. Символы, принципы и ритуалы тайного общества в эпоху Екатерины II и Александра I

© ЗАО «Центрполиграф», 2024

© Художественное оформление, ЗАО «Центрполиграф», 2024

Предисловие

Русское масонство в XVIII веке

В духовном развитии русского общества за XVIII и XIX вв. далеко не все черты ясны и отчетливы. Из огромного запаса, накопленного былой жизнью, – памятников литературы, источников, рисующих общественные настроения, политическую борьбу и прочее, – многое уже изучено или подготовлено к изучению; стали возможными и попытки охватить «историю русской интеллигенции» или «историю русской общественной мысли». Тем не менее остается сделать еще не мало. Необходимо и подвести итоги всей уже исполненной работе, чтобы вполне была осознана основа изучения духовной жизни прошлого.

Исследования А.Н. Пыпина представляют собой именно такую основу. Извлечь разыскания Александра Николаевича из старых журналов, где они погребены, собрать их в одно целое – прямая обязанность тех, кто понимает огромное значение его научных трудов.

Областью нашей духовной культуры, в пределах которой особенно много работал Александр Николаевич, было начало XIX в., Александровская эпоха. Корни ее, уходящие вглубь веков, не остались также вне круга наблюдений ученого.

Заметное явление русской жизни первой четверти XIX в. – масонские организации. Масонство давало значительной части общества готовые рамки для религиозных и философских взглядов, литературных вкусов, политических симпатий.

Исследуя времена Екатерины II или общественное движение при Александре I, Александр Николаевич не мог оставить масонство за пределами своего кругозора. Не склонный к мистике и ее проявлениям, он направил, однако, на них свое внимание. Чуждые ему алхимические рукописи он изучал так же настойчиво, как и образцы политической литературы.

Основанные на этом изучении и на трудах С.В. Ешевского, М.Н. Лонгинова, П.П. Пекарского, Н.С. Тихонравова, очерки А.Н. Пыпина дают последовательную картину развития русского масонства; очерки эти сохраняют притом всецело свое значение и теперь, через много лет после того, как были написаны.

Новейшие работы по истории русского масонства XVIII в. (Я.Л. Барскова, А.В. Семеки, Т.О. Соколовской, Е.И. Тарасова, В.Н. Тукалевского и др.) составляют ценные дополнения к трудам Александра Николаевича, но не заменяют их, да и не ставят себе такой цели. Для первой четверти XIX в. новые материалы позволили исследователям (В.И. Семевскому, Т.О. Соколовской и др.) пойти дальше вперед, но и для этого времени отправная точка дана «Материалами» А.Н. Пыпина.

Александр Николаевич готовил переиздание своих очерков. Текст первых его статей (Русское масонство в XVIII веке // Вестник Европы. 1867. Кн. II, III, IV, и Русское масонство до Новикова // Там же. 1868. Июнь и июль) был им переработан еще в 1870 г. и получил единый, законченный вид – истории русского масонства в XVIII в. Книга не была издана, так как автор отвлечен был дальнейшими исследованиями в той же области (Материалы для истории масонских лож // Вестник Европы. 1872. Январь, февраль, июль, и Хронологический указатель русских лож. 1873). Позднее Александр Николаевич предполагал свести в одно целое уже все названные работы, и это задержало переиздание очерков, потребность в котором между тем давно назрела.

Текст очерков печатается теперь в том виде, какой ему был придан Александром Николаевичем. В качестве приложений помещены «Материалы», «Указатель лож» и позднейшая статья «Homunculus» (1896 г.). Приложения составляют, по внутреннему своему содержанию, одно целое с основным текстом.

Много усилий потрачено редактором на переработку «Указателя лож»; иные сведения пришлось выбросить как неверные, некоторые свести воедино, многое добавить; вместо прежних 142 лож отмечено теперь 187. Конечно, и в таком виде «Указатель лож» не может считаться законченным и по-прежнему сохраняет характер издания «для дополнений и поправок».

В остальных частях книги редактор старался сохранять в неприкосновенности текст Александра Николаевича, предпочитая выносить поправки в «Примечания» после текста[1]. То, что тем не менее пришлось вставить в текст, отмечено прямыми скобками. Изменения или перестановки оговорены в «Примечаниях».

Г. Вернадский

Введение

«Имя Новикова, – так начинает свою книгу его биограф[2], – стало пользоваться громкой известностью в России более восьмидесяти лет тому назад, и в течение целого десятилетия общее внимание образованных людей было обращено на деятельность этого необыкновенного человека и его друзей. Несчастие, постигшее Новикова, положило конец не только этой деятельности, но и толкам и рассуждениям о ней. Предмет такого рода не мог подлежать, по весьма понятным причинам, ведению печати в течение длинного периода времени. Последователи Новикова, так называемые мартинисты и масоны, ограничивали также очень долго свои беседы и воспоминания о нем тесным кружком немногих избранных. Причины тому были преимущественно следующие. Люди эти не хотели выступать перед публикой с рассказами о прошедшем и подвергать заветные свои убеждения презрительным насмешкам несведущих и легкомысленных людей, которых ободряло осуждение, поразившее официально Новикова и его действия. Притом же после гонения, испытанного Новиковым, рассказы о нем могли возбуждать подозрения в сочувствии к делу его, ославленному как опасное, и к людям, провозглашенным зловредными. Таким образом, молчание об обстоятельствах, касавшихся Новикова, происходившее из скромности и из опасений, обратилось надолго в некую привычку. Даже в то время, когда масонские учения, близкие по духу к новиковскому, опять взяли силу и стали (около 1810 г.) проповедоваться в довольно значительном числе книг, оригинальных и переводных, выходивших не только в столицах, но и в провинциях, – молчание о лицах, составлявших новиковский круг и участвовавших в его деятельности, все-таки почти не нарушалось. Разве изредка прерывалось оно в печати полунамеками и загадочными иносказаниями…»

Эти замечания достаточно объясняют, каким образом могло случиться, что личность, подобная Новикову, личность, имевшая в свое время чрезвычайно обширное влияние, несмотря на то, могла на долгое время почти совершенно изгладиться из памяти общества, так что теперь историк не без особенного труда восстановляет факты жизни и деятельности этого человека, будучи почти лишен прямых преданий (Новиков умер в 1818 г.) и вынужденный ограничиваться почти одними официальными документами, изображающими последнюю насильственную катастрофу этой деятельности. Вместе с личностью Новикова оставалось недоступно для истории и целое общественное движение, в котором он играл господствующую роль. Таков фатум, не один раз падавший на наших общественных деятелей.

К сожалению, такая неизвестность лежит в большей или меньшей степени на всей внутренней истории нашего общества. Мы знаем военные деяния и внешнюю официальную историю государства, но внутренняя история общества, представляющая наиболее глубокий нравственный интерес, до сих пор остается для нас покрыта или полным туманом, или теми же полунамеками и загадочными иносказаниями. Ревнивые патриоты очень нередко упрекали общество за его равнодушие к прошедшему и к его славным деятелям; но эти упреки, конечно, были справедливы, когда общество, вместо истории, находило в существовавшем запасе одни послужные списки, восхваляющие реляции, или один сырой материал, без связи и без освещения, или когда оно чувствовало, что предлагаемая ему история обходит много самых существенных событий, умалчивает о его собственной внутренней жизни. Та часть общества, которую сколько-нибудь можно назвать образованной, всегда интересовалась теми книгами, где она могла находить нечто похожее на настоящую историю, особенно новейшую.

Таким образом, общество можно было бы винить за равнодушие разве к той только истории, какая ему обыкновенно предлагалась. А предлагались, почти всегда, вещи, едва ли заслуживающие названия истории. Мы не будем входить здесь в мудреное перечисление причин, которые делали невозможным появление настоящей вполне правдивой истории. Они довольно понятны из всего характера нашей общественной жизни и положения литературы. Еще очень недалеко время, когда из литературного изложения были положительно исключаемы целые исторические эпохи и изложение исторических событий затруднялось разнообразными ограничениями, которые, в конце концов, часто делали это изложение совершенно невозможным. История есть публичность и критика в прошедшем, и в прошедшем она может быть только тогда, когда получает какое-нибудь право в настоящем, потому что настоящее и прошедшее тесно связаны между собою. Поэтому история растет с публичностью и общественным мнением; наше время в этом отношении несколько выгоднее прежнего, а вместе с тем и история стала несколько возможнее прежнего. Пожелаем, чтобы она еще больше имела успеха в этом направлении, – это не может принести ничего иного, кроме пользы, и пользы глубокой и существенной.

В самом деле, изучение истории своего отечества есть один из самых верных путей к достижению общественного самосознания, без которого невозможна никакая разумная общественная жизнь, никакая деятельность, желающая руководиться истинными интересами общества и истинными нравственными началами. О необходимости этого самопонимания говорилось в последнее время очень много (хотя большинство не уразумевало, в чем именно оно должно состоять), так или иначе, все чувствовали его недостаток. Но одно из лучших и действительнейших средств к этому само-пониманию и дает именно историческое изучение. Польза истории, конечно, не такова, как понимали ее в старину; ее уроки не похожи на мораль басни: будь послушен, будь прилежен и т. д.; потому что прямо и непосредственно история, к сожалению, дает слишком много примеров успеха зла и несправедливости, гибели добра и правды. Ее уроки шире и глубже: объясняя великие внутренние движения общества, определяя условия, содействующие или мешающие его развитию, она учит понимать основную идею фактов и явлений, отличать то, что бывает в них живым требованием времени и здорового развития и что составляет только тупую инерцию отживающей старины, дошедшей до конца своей роли; объясняя брожение и борьбу элементов человеческого общества, она указывает его истинные цели, истинные причины его процветания и вместе наилучшие средства достижения этих целей. Поэтому и в настоящем история может указывать в явлениях жизни, что является в ней новым элементом, справедливо требующим себе места, и рано или поздно долженствующим достичь его, и что бывает только упрямой неподвижностью старых преданий, упорство которых только усиливает напряжение борьбы и делает ее только более тяжким трудом и испытанием для общества. Такая наука не дает правил ходячей морали, но она может определять всю деятельность мыслящего человека, указать ему светлый идеал, которому должен отдаться человек, уважающий свое достоинство и желающий служить своему обществу, и может помочь ему извлечь из этого идеала твердое понятие о своем человеческом и гражданском долге. В здоровой и сильной нации, идущей с действительным сознанием путями цивилизации, историческое движение может быть только прогрессом, постоянным совершенствованием, – иначе надо было бы считать бесплодными все усилия гениальных людей, все успехи наук и искусств, все громадные труды наций. Движение это прерывалось и нарушалось, в исторических переворотах гибли нередко богатые памятники науки и искусства, – но в результате историческое движение шло вперед. Судьба отдельных исторических деятелей, гениальных умов или друзей человечества часто бывала печальна, но их труд редко пропадал, и, если потомство наконец оценивает их, эта оценка есть нравственное и умственное завоевание, которое сделано обществом с тех пор, и сделано во имя стремлений и при помощи этих самых людей. А если таково значение исторического развития, то изучение истории может быть одним из самых благотворных изучений, указывая смысл идей, составляющих предмет общественной борьбы, и укрепляя часто упадающее перед трудностями мужество тех, кто стоит за дело истины и действительной пользы общества.

Назидательность этого рода имеет всякая история или всякая историческая книга, которая рассказывает не одну внешнюю смену фактов, но затрагивает внутреннюю жизнь человеческого общества. В самом деле, как ни бесконечно разнообразие исторических явлений, как ни различна бывает обстановка исторического процесса, которую производят раса или нация, географическая местность, климат, предания, религия, правление, формы общественной жизни, нравы и т. д., но самый внутренний процесс до замечательной степени единообразен и прост по своей сущности, потому что он весь построен на физических и нравственных потребностях человеческой природы, а эта природа везде одна и та же. Для тех, кто способен понимать уроки истории, может быть чрезвычайно поучительна и история Англии, Германии или Франции, и даже Турции или Бухары. Но естественно, что история отечественная, изложенная в упомянутом смысле, имеет для нас высокую степень этого интереса и назидательности, потому что передает судьбу народа, личностей и идей, совершавшуюся если не при совершенно тех же, то при значительной доле тех же самых условий, в каких совершается наша судьба и судьба наших идей. Не говорим уже о том, что естественная привязанность к своему сообщает нам несравненно большую степень восприимчивости и участия к историческим событиям, идеям и личностям нашего народа.

Такой исторический интерес и поучительность представляет и масонское движение XVIII столетия, в котором наиболее заметно выдвигается личность Новикова.

Общий исторический смысл этого движения состоит в том, что оно было одним из первых проявлений общественной инициативы, или самодеятельности, и вместе одним из многих фактов европейского влияния, начавшего сильно действовать на русскую жизнь, в особенности с Петра Великого. Эта общественная инициатива была совершенно последовательным результатом реформы; это было доказательство, что реформа действительно возбудила умственную жизнь в самом обществе, которое стало искать себе деятельности в силу тех новых понятий, какие были принесены преобразованием. Общество начало выходить из того патриархального периода, где оно совершенно подчинялось государству, где безраздельное господство последнего держалось средневековой патриархальностью понятий, общих и самой власти, и всем классам нации. Новая улучшенная жизнь, начавшаяся с реформой, естественно возбуждала новый разряд понятий, которые по необходимости расходились с патриархальными преданиями, новые нравственные представления, которые не были знакомы старой жизни. В обществе являются признаки самосознания; оно перестает видеть за собой одно только служебное назначение, начинает чувствовать потребность и обязанность самостоятельной деятельности. Это новое возбуждение выразилось главным образом возникновением новой литературы и масонским движением. И то и другое были собственным делом общества, где оно само отыскивало себе цели и образцы, употребляло свой труд материальный и нравственный, стремилось к национальному благу своими путями. Впоследствии оказалось и у нас, что стремления общества не совпадали с данной формой государства, – последнее вообще упорно поддерживало старые традиции власти, но на первое время общество не доходило и не могло дойти до этого сознания: его собственные труды только что начинались, оно ставило первые элементарные вопросы общественной нравственности и не думало нисколько противиться существующим порядкам. Такой смысл имело первое масонство, которое даже в своих европейских источниках в числе первых своих принципов ставило полное повиновение предержащим властям, воле их оно подчиняло даже собственное существование. Но сама власть уже в это время заявила, впрочем, некоторую подозрительность. Тем не менее ложи, слишком невинные в этом отношении, продолжали существовать, и первые слабые признаки политической мысли можно уследить в них разве только за последние годы их существования в XVIII столетии.

Естественно было, что и самую форму новой деятельности общество заимствовало из Западной Европы; там взяло оно образцы для своей новой литературы; оттуда переняло масонские ложи. И в XVIII столетии, и теперь много говорили в осуждение этой подражательности; но эти осуждении совершенно забывают об истории. Невозможно было требовать, чтобы люди, только что покидавшие патриархальную грубость, в состоянии были производить оригинальные создания в умственной и нравственной области, чтобы они надолго не подчинились высшему развитию других народов. К сожалению, мы и до сих пор должны слишком часто убеждаться в том, что если не недостаток самостоятельных дарований, то недостаток простора общественных условий до сих пор держит русскую мысль и русскую литературу в состоянии бессилия, которое неизбежно продолжает ее подчиненность и незначительность в сравнении с независимыми литературами Европы. Признак развития и возникающей силы заключался, в первой половине XVIII столетия, уже в самом порыве к новому содержанию, а это содержание, по исторической неизбежности, не могло быть иное, как европейское.

Заимствование, выразившееся в масонстве, было не вполне удачно отчасти потому же, почему было неудачно и многое в заимствованиях литературы, хотя эта последняя и была ограничена внешними стеснениями, но всего больше ее недостатки происходили от ее собственного младенчества: ей не были под силу лучшие и смелейшие создания европейской мысли, вследствие низкого уровня образования. В масонском движении тот же недостаток образования дозволил войти многим худшим формам масонства и не давал возможности проникнуть и утвердиться лучшим, возбуждая против них подозрения и ненависть. Так пришло к нам строгое наблюдение, мартинизм, розенкрейцерство, но не имели места иллюминатство и другие более рациональные ветви масонства, развившиеся под влиянием «просвещения»[3]. Дело в том, что эти последние требовали большого умственного развития, больше духа критики относительно настоящего, более высокого развития нравственных идеалов.

Как ни было скромно русское масонское движение, оно вызвало в массе, по-видимому, сильную вражду. Франкмасон, в понятиях грубейшей массы общества, казался врагом религии и врагом общества; «фармазонство» стало синонимом какой-то злонамеренности, которую, впрочем, не умели ясно определить его противники. Эта ненависть была одним из многих проявлений того застоявшегося невежества, которое враждебно относилось ко всяким нововведениям; масонство в особенности своими странными формами возбуждало благочестивый страх людей, которые в его обрядах увидели не что иное, как служение Антихристу. Другого рода вражду испытывало масонское движение со стороны правительства. Так же как масса, правительство не могло вынести этого необычного движения в обществе, за которым не признавалось никаких прав на какую-либо самостоятельность. Оно смотрело сначала сквозь пальцы на заведение лож, на масонские собрания, потому что видело в этом только моду и забаву; но, как только оно стало подозревать в этом движении нечто серьезное и независимое, не могло простить ему этого и начало преследование, исполненное крайней нетерпимости. Его собственные опасения приписали деятельности Новикова политическую важность, которой она никогда не имела, и Новиков без всякого суда был заключен в крепость, все учреждения московского кружка были уничтожены…

Но дело Новикова не осталось бесплодно. Мы крайне далеки вообще от понятий Новикова; многое из них для нас совершенно антипатично, потому что вело не к просвещению, а к обскурантизму, – но, несмотря на то, за ним остается заслуга для русского образования. Как вообще в масонском движении, так и в деятельности Новикова было много ложного и ограниченного, но важно в них было именно пробуждение общественного сознания, возникновение нравственных требований, которых еще не знало прежнее общество, важны были первые опыты самостоятельной мысли, которые могли быть неудовлетворительны, но давали начало для дальнейшего развития. Это был действительно первый пример общественной инициативы, в развитии которой заключалась вся будущность общества. Энергия, которую Новиков обнаружил в своих образовательно-масонских трудах, дружное содействие его сотрудников, значительное влияние на общество свидетельствовали о глубоком убеждении, которое руководило этими людьми, и вместе о силе той общественной потребности, которая обнаруживалась в этом движении.

Масонское движение вообще и деятельность московского кружка окончились преследованием, в котором следует, конечно, видеть не случайное обстоятельство, вызванное одними личными условиями и соображениями, а естественное столкновение общественной инициативы с властью, которая в то время видела в ней нарушение своего авторитета. По старым нравам власть оберегала неприкосновенность этого авторитета столь сурово, что малейшее движение общества, выходившее из рамок ее собственных предписаний, казалось ей непокорством, требующим строгой казни. В наше время уже нет спора о том, на чьей стороне была правда в этом столкновении. Никому не приходит в голову обвинять Новикова, напротив, ему, несомненно, принадлежат все сочувствия, и сами панегиристы императрицы Екатерины ищут только объяснений руководивших ею мотивов, а не оправдания ее решений. Несмотря на преследование, историческая жизнь взяла свое. Преследование не убило сущности его стремлений; напротив, общественная самодеятельность с тех пор развивается все шире; самое учение Новикова не погибло под ударами, потому что несколько лет спустя его школа снова выставила свое знамя, – к сожалению, даже в такое время, когда можно было оставить это учение, – и старое поколение мистиков нашло в преследовании только новую опору для своего позднейшего влияния. Таким образом, еще раз была доказана бесплодность преследования там, где шло дело об исторической потребности; оно действовало в слишком тесно понятом интересе власти, не принесло ей никакой победы и причинило положительный вред обществу, потому что много отдельных личных сил было подорвано, многих оно, несомненно, запугало; к самой себе власть внушила лишнее недоверие.

Глава I

Начало общества свободных каменщиков в Англии. Распространение его в Европе

Старинные масоны твердо верили в глубокую древность своего общества. Они возводили его основание до самых отдаленных веков, какие знает история: одни считали его основателем самого Адама, который вынес из рая наследие божественной мудрости, которая потом верно сохранилась в преданиях их общества; другие видели его начало в эпохе строения Соломонова храма, легенда о котором составляет основную часть масонского ритуала, и строители храма считались вообще первыми «свободными каменщиками», в искусстве которых преобразовалось высокое нравственное учение. Предание о строении Соломонова храма было вообще самой распространенной версией сказаний о начале масонства. Но кроме того, историки общества и члены его связывали его основание с множеством других исторических событий, в особенности с различными древними мистериями, таинственными сектами и философскими обществами. Так, с историей масонского братства связывали египетских царей-пастырей, таинства египетских жрецов, еврейскую секту ессеев, элевсинские мистерии, таинства пифагорийской школы, учение Талмуда, древнюю магию, средневековую алхимию и т. д. и т. д. Было бы длинно и бесполезно исчислять эти и подобные генеалогии, на которых упорно стояли ортодоксальные масоны старого века; довольно сказать, что ордену приписывалась вообще глубокая древность, учение его считалось высоким откровением, которое хранилось в тайне избранными людьми и переходило, по преданию, от поколения к поколению… С конца XVIII столетия между масонами (преимущественно немецкими) нашлось достаточно ученых людей, которые подвергли эти предания исторической критике и мало-помалу разъяснили действительную историю масонского братства. Но и до сих пор между «братьями» остается много людей, которые все еще верят старому баснословию. Мы приводим в примечании образчики подобных мнений, какие нам встретились даже в последнее время[4].

На самом деле для объяснения исторического значения масонства вовсе не нужно идти до Адама. То масонство, о котором мы говорим, начинается не дальше полутораста лет тому назад. Все толки самих масонов о строении Соломонова храма, об элевсинских таинствах, об ессеях и пифагорейцах, даже о происхождении свободных каменщиков от заговора приверженцев Карла I, хотевших отомстить за его казнь, или, наоборот, происхождении их от коварных мер Кромвеля для утверждения своей власти – все эти и подобные толкования, повторенные и Лонгиновым, не имеют исторического значения, и новейшие изыскания о происхождении масонского общества представляют его гораздо проще[5].

Масонство, как дружеское и братское общество людей, соединяющихся для собственного нравственного совершенствования, восходит только к началу XVIII в. Единственное историческое родство его с давним прошедшим есть внешняя связь его с средневековыми строительными гильдиями или цехами. Эти гильдии, труд которых создал великие готические соборы Западной Европы, существовали и в Англии, здесь, как и в других местах, и, как многие другие корпоративные учреждения (например, университеты), эти гильдии имели свои различные корпоративные отличия и привилегии, между прочим право суда, и этим некоторые объясняют название свободных каменщиков (Free-Masons), название, оставшееся за новейшими франкмасонами; но другим это название принято было тогда, когда в старые собственно ремесленные общества начали вступать новые члены, из которых потом и образовалось новое, не ремесленное масонское братство. Старые обычаи и нравы строительных цехов в Англии и в других странах представляли много сходного с обычаями других средневековых цехов: их внутреннее устройство имело целью сохранение и распространение переходивших по преданию правил и секретов искусства, нравственную дисциплину между товарищами и общественное равенство среди цеха. Но понятно, что эти цехи вовсе не имели никаких тайных знаний о природе, ее силах и свойствах, о числе и мере и т. п., никаких преданий незапамятной древности, которые приписываются им масонскими историками и которыми хвалятся сами масоны. Фактическое исследование средневековых цехов показало, что все рассказы подобного свойства – совершенная выдумка и обман, как, например, мнимая Йоркская конституция принца Эдвина 926 г. Этот последний обман был достаточно разоблачен известным ученым Шнаазе в его «Истории искусства». Другие обманы, например производство известных отраслей ордена от средневековых тамплиеров, разоблачались даже в глазах самих масонов. Но если в этих цехах не было преданий, идущих от Сотворения мира, от египетских таинств или даже от строения Соломонова храма, и не было глубокого знания таинственных сил природы, то в них были, однако, оригинальные учреждения, любопытные обычаи и символическая обрядность – как подобная обрядность вообще проникала средневековый быт; была своя особая дисциплина и стремление к нравственному образованию.

Общество делилось и тогда на степени: ученика, товарища (подмастерья) и мастера, стоявших между собой в известной естественной иерархии; каменщики имели свои условные знаки, слова и т. п., по которым они узнавали друг друга; происходили особые обряды, когда являлся странствующий товарищ или вступало в корпорацию новое лицо. Как и многие другие цехи и учреждения в Средние века, каменщики имели своих святых и свои легенды, естественно относившиеся к их цеховым качествам. Наконец, место собраний корпорации называлось обыкновенным словом, означавшим квартиру или помещение для рабочих и их инструментов (англ. lodge, нем. Bauhьtte, фр. logis, ит. loggia). Итак, обрядовые формы корпорации были довольно общей чертой средневекового быта, чтобы в них можно было видеть какую-нибудь исключительную принадлежность одного цеха. Понятны также благочестивые и нравственные тенденции корпораций или лож. Это было время полного и безраздельного господства мистицизма, обнимавшего все слои народа. Если этот мистицизм мог увлекать целые народные толпы в крестовые походы, то могло весьма естественно случиться, что этот же мистицизм, только с большей силой, чем в других примерах, мог отражаться и на тех корпорациях, которые по самому свойству ремесла должны были быть к нему восприимчивы, служа народному благочестию строением великих готических кафедралов и аббатств.

Одним словом, старые общества каменщиков в Англии, строительные гильдии Германии и т. д. не представляют по сущности своей ничего исключительного в общем религиозно-мистическом характере и в корпоративном устройстве Средних веков. В Англии, где это учреждение, быть может, развилось сильнее и, по обыкновенной инерции английского быта, сохранилось дольше своими особенностями, старинные ложи процветали до конца XVI в.; но с упадком готического искусства, которому они особенно служили, и с успехами стиля возрождения упали и самые ложи. Поэтому с начала XVII столетия больше и больше входило в обычай, что знатные покровители и любители искусства стали принимать непосредственное участие в делах и положении цехов, как думают, для того, чтобы сблизить рабочих и строителей. Они назывались принятыми каменщиками (accepted Masons). Так, в последние годы XVII в. вступил в ложу Вильгельм Оранский, и с той поры ремесло каменщиков получило название «королевского ремесла», – что позднейшие масоны стали употреблять в символическом смысле. Но старый дух гильдий уже исчез. Знаменитый лондонский пожар 1666 г. и постройка собора Святого Павла снова оживили старое учреждение, но не надолго; ложи опять пришли в упадок – и восстановление их относится уже к 1717 г., когда лондонские ложи, оставленные в пренебрежении престарелым Кристофом Ре-ном (Wren), строителем собора Святого Павла, решились сблизиться, имея одного общего великого мастера или гроссмейстера и общий порядок. «В своем начале, – замечает один историк, – эта Великая ложа (имевшая такую знаменитость между масонами), быть может, и сама не сознавала, какая здесь совершилась перемена и какое глубокое направление должно было из нее выйти». Но действительно, великая перемена произошла: если Кристоф Рен, заключивший собою старую историю цеха, был еще сам архитектор и имел к ложам простое практическое отношение, то в новой ложе являются уже не одни только ремесленники, но и образованные люди из всех сословий. Великая ложа должна была получить новое устройство, которое, сохраняя известный смысл от старого учреждения, удовлетворяло бы вместе и потребностям новых, «принятых» членов братства. Таким образом, вместо чисто ремесленных целей старой цеховой корпорации на первый план выдвинулась ее нравственная сторона: мало-помалу она стала господствующей, и ремесленная ложа дала новому масонству только его наружные технические формы и метафорический язык. Требование нравственного совершенствования, которым прежние каменщики освящали свой ремесленный труд, стало теперь единственной целью, соединявшей в братство людей всякого звания, которые стали теперь быстро стекаться в ложи, надеясь найти в них ответ на свои личные нравственные потребности.

Итак, старые ложи дали только приблизительную форму, в которую вылилось новое содержание. Это содержание дано было характером времени, стремления которого искали в преобразованной ложе своего исхода и выражения.

«Вся эта эпоха, – говорит Геттнер в своей книге о литературе XVIII в., – проникнута была глубоким стремлением сделать человека, чистого и свободного по своей природе, еще прекраснее и сильнее, освободить его от всех внешних пут и предрассудков, дать ему опору его в нем самом, в чистоте и благородстве его собственного существа! Вся Англия была в это самое время под живым впечатлением кровавых религиозных войн, которые свирепствовали, не переставая, со времен Кромвеля и обоих последних Стюартов. Все благородные сердца были утомлены бесплодной враждой; везде раздавался призыв ко всеобщей терпимости и любви к ближнему. Локк и великие английские деисты, Шафтсбери, Коллинз и Толанд, открыто оспаривали господствующие церковные понятия и искали так называемой естественной религии, в которой человек, удовлетворяемый простым почитанием всемогущего Творца, извлекает истину и добродетель не из учений библейского Откровения, а из собственного человеческого разума; за христианством оставалось его достоинство и значение только потому, что его содержанием было чистейшее нравственное учение и самое благородное счастье было его целью». Если образование Великой ложи в это самое время и было чистой случайностью, то эта случайность вполне совпадала с потребностями времени; и если Великая ложа стала рассадником целого множества лож, распространившихся по всей Европе, то это могло произойти именно потому, что сама Великая ложа уже заключала в себе те влияния и черты духа времени, которые одни и могли дать этому учреждению такую силу над обществом Англии и других европейских стран, представлявших те же и подобные условия.

«Разве в этом товариществе, – продолжает тот же автор, – уже не были уничтожены всякие отличия сословий и вероисповедания? Поэтому легко было сделать еще шаг дальше и так же уничтожить всякие другие рамки, отчуждающие человека от человека, или, если бы это не удалось, по крайней мере ослабить и смягчить самые вредные их стороны. Почему бы из этого товарищества не мог образоваться мало-помалу союз, в котором братски встречались бы люди всяких вероисповеданий, сословий и климата? И если вся эта эпоха уже давно чувствовала потребность, чтобы этот чистый и свободный человек для своих новых воззрений имел и осязательное выражение, новый культ и обряд, где бы те вещи, которые могли казаться делом головы и пытливой мысли, стали также и делом фантазии и сердца, – то здесь и были именно такие осязательные символы и обряды… Дело состояло только в том, чтобы этим старинным словам, знакам и формам дать теперь новое значение и осветить их в духовном смысле. Теперь надо было строить уже не внешний видимый храм, а храм внутренний и невидимый. Материалом для „королевского ремесла“ должны были служить с этих пор не дерево, не камень или другие земные средства и вещи, а жизнь и душа человека. Семена, заключавшиеся в этом новом обществе, были, конечно, так плодотворны и жизненны, что нужен был только опытный и старательный уход нескольких благородных и умных людей, чтобы довести их до неожиданно высокого развития».

Такие люди нашлись в Великой ложе, и отсюда началась история масонства, которое быстро распространилось но Европе, потому что везде находило себе удобную почву в общественных отношениях, благоприятствовавших его утверждению тем или другим способом. Главнейший документ этого масонства есть знаменитая в свое время «Книга конституций» Андерсона (The book of Constitutions of the Free Masons, containing the History, Charges, Regulations etc., или также просто: Old Charges), утвержденная и принятая за основной закон английскими масонами в 1723 г. Она заключает в себе руководящие нравственные и общественные идеи, которых держалось и европейское масонство в своих лучших формах. Существенными чертами этого «старого английского» масонства были – внешняя обрядность средневековых лож, растолкованная и измененная в символическом смысле, и деистические и филантропические идеи XVIII столетия. Читая «Книгу конституций», не трудно видеть, с одной стороны, присутствие этих идей, а с другой – несомненную близость нового учреждения со старым, – т. е. собственно масонства, как оно стало пониматься теперь, с религиозно-ремесленными преданиями и обычаями средневекового цеха каменщиков. В тексте «Старых обязанностей» неоднократно можно пребывать в недоумении о том, к какому каменщику обращаются эти правила: говорится ли в них о ремесленниках и их мастерах или о масонах, – говорится ли в прямом смысле или иносказательно, символически. Мы остановимся на минуту на этих масонских узаконениях, которые дадут понятие о первом характере этого учреждения.

Та часть «Конституций», которая посвящена определению общих внутренних оснований масонства, политических, общественных и нравственных положений его учения, делится на шесть отделов, сущность которых заключается в следующем[6].

Отдел I. «О Боге и религии»:

«Каменщик обязан своим призванием повиноваться нравственному закону, и если он хорошо понимает свое искусство, то он не будет ни тупым отрицателем Бога, ни безбожным развратником. И хотя в древние времена каменщики в каждой стране были обязаны принадлежать к религии этой страны или этого народа, какова бы она ни была, то теперь сочтено лучшим обязывать их только к той религии, в которой все люди согласны, и затем их особенные мнения предоставить им самим; т. е. быть людьми добрыми и верными, или людьми чести и честности, какими бы названиями или убеждениями они ни отличались. Через это масонство становится средоточием соединения и средством основать верную дружбу между людьми, которые без того должны были бы оставаться в постоянном разъединении».

Отдел II, «О гражданской власти, высшей и подчиненной», говорит:

«Каменщик, где бы он ни жил и работал, есть мирный подданный гражданских властей, и он никогда не должен вмешиваться в комплоты и заговоры против мира и благоденствия народа, ни нарушать своих обязанностей к начальствам. Потому что как война, кровопролитие и смуты всегда были вредны для каменщичества, так с древних времен короли и князья были очень склонны поощрять членов цеха, по причине их миролюбия и гражданской верности, – чем они на деле опровергали злословие своих противников, – и склонны были возвышать честь братства, которое всегда процветало во времена мира. Поэтому если бы брат возмутился против государства, то его не следует поддерживать в его мятеже; но должно сострадать о нем, как о несчастном человеке» и пр.[7]

Отдел III. «О ложах»:

«Ложа есть место, где каменщики собираются и работают; поэтому такое собрание или должным образом устроенное общество каменщиков называется ложею, и каждый брат должен принадлежать к ней и подчиняться как ее особенным законам, так и общим постановлениям… В древние времена ни один мастер или член ложи не мог отлучаться от нее, особенно если ему объявлено было, что он должен явиться в ней, – иначе он подвергался строгому наказанию; нужно было, чтобы мастер или надзиратель ясно видел, что ему помешала действительная необходимость.

Лица, которые допускаются в ложу как члены, должны быть люди добрые и верные, свободные по рождению[8], зрелого и рассудительного возраста, не крепостные, не женщины, не безнравственные или неприличные люди, но люди с добрым именем».

Отдел IV. «О мастерах, надзирателях, товарищах и учениках»:

«Всякое преимущество между каменщиками основывается единственно на истинном достоинстве и собственной заслуге, на том, чтобы хозяевам постройки было хорошо услужено, чтобы братьям не было стыдно, и королевское ремесло (royal craft) не подверглось презрению. Поэтому мастер или надзиратель выбирается вовсе не по летам, а по своим заслугам. Эти вещи не возможно вполне изложить на письме, каждый брат должен являться на своем месте и изучать эти вещи тем способом, который свойствен этому братству. Ищущие могут знать только то, что ни один мастер не может принять ученика, если не имеет для него достаточно занятия и если это не есть совершенный юноша, без всяких уродливостей и телесных недостатков, которые могли бы сделать его неспособным изучить королевское ремесло, служить хозяевам своего мастера, сделаться братом и в свое время членом цеха, как скоро он прослужит известное число лет, что предписывают обычаи страны…

Ни один брат не может быть надзирателем, если не был сначала членом цеха; ни мастером, если не исполнял должности надзирателя, ни великим надзирателем, если не был прежде мастером ложи, ни великим мастером (гроссмейстером), если до своего избрания не был членом цеха. Гроссмейстер должен также быть знатного происхождения, или человек с общественным положением, или особенно высокого образования, или замечательный ученый, или искусный архитектор, или иной художник, происшедший от достопочтенных родителей, и притом, по мнению лож, человек с совершенно особенными, великими заслугами…»

Отдел V. «Об управлении цеха при работе»:

«Все каменщики должны в рабочие дни работать честно, чтобы им можно было прилично жить в праздничные дни; и должно быть наблюдаемо время, которое установлено законами страны или принято обычаями.

Опытнейший из товарищей цеха должен быть выбран или назначен мастером или главным надзирателем над запасом хозяина, и те, кто работает под его надзором, должны называть его мастером. Товарищи цеха должны избегать всяких дурных разговоров, а также не называть друг друга невежливыми именами, а просто братом или товарищем, и в ложе и вне ее обходиться ласково.

Мастер, который знает свое искусство в ремесле, должен брать у хозяина запас сколько можно дешевле и обходиться с его имуществом так бережно, как если бы оно было его собственное; он не должен также давать брату или ученику больше платы, чем тот действительно заслужил…

Все принятые каменщики должны принимать свою плату дружелюбно, без ропота и ссор, и не оставлять мастера до тех пор, пока работа не будет окончена.

Младший брат должен быть обучаем в работе, чтобы он по недостатку понимания не портил материала и чтобы вместе с тем увеличивалась и сохранялась братская любовь.

Все инструменты, которые употребляются в работе, должны быть одобрены от Великой ложи…»

Отдел VI. «О поведении братьев, и именно, во-первых, в ложе, когда она устроена»:

«Вы не должны ни держать особых отдельных собраний, ни вести отдельных совещаний без позволения мастера; ни говорить чего-нибудь не должного или неприличного, ни прерывать мастера или надзирателя, или другого брата, который говорит с мастером, вы не должны также делать с ними шуток или шалостей, когда ложа занята серьезными и торжественными вещами, ни говорить неприличным образом под каким бы ни было предлогом; но вы должны оказывать должное высокое почтение своему мастеру, своим надзирателям и товарищам и уважать их.

В случае жалоб и споров обвиняемый, по правилам общества, должен быть судим самой ложей; обращаться к обыкновенному суду, в делах каменщичества, позволяется только тогда, когда сама ложа найдет это нужным.

Во-вторых, о поведении братьев, когда ложа закрыта, но братья еще не разошлись:

Вы можете развлекаться невинными забавами и друг друга угощать по силам, но при этом избегая всякой неумеренности и не принуждая никого из братьев есть или пить, когда у него нет охоты, и не мешая ему уходить, когда его вынуждают к тому свои дела. Вы не должны также ничего говорить или делать, что могло бы оскорблять или нарушать непринужденное и свободное обхождение, потому что это расстроило бы наше согласие и разрушило бы наши похвальные намерения. Поэтому никакая вражда или ссоры не должны быть приносимы к дверям ложи, и еще менее какой-нибудь спор о религии, или о разных народах, или устройстве государств; так как мы все, как каменщики, держимся только упомянутой выше всеобщей религии, и, кроме того, мы бываем из всех народов, говоров, наречий или языков, и мы решительно против всяких политических споров, так как подобные споры еще никогда не были и никогда не будут полезны для блага лож…»

В-третьих, о том, как братья должны держать себя, если встретятся, хотя не при чужих, но не в настоящей ложе.

Вы должны ласково приветствовать друг друга, по наставлению, которое будет вам дано, должны называть друг друга братьями, искренно давать друг другу взаимное обучение, насколько это окажется нужным, не будучи наблюдаемы или подслушиваемы, и не превозносясь один перед другим и не уменьшая уважения, которое подобало бы каждому брату, если бы он не был каменщиком. Потому что, хотя каменщики, как братья, все равны между собою, но тем не менее каменщичество нисколько не уменьшает ни у кого той чести, какую он имел прежде, а, напротив, оно еще увеличивает его честь, особенно если он оказал услуги братству, которое должно отдавать честь тому, кому честь подобает, и избегать дурных нравов.

В-четвертых, о поведении в присутствии чужих, не каменщиков, – советуется осторожность в речах и поступках, чтобы чужой не узнал того, чего не должен знать, и советуется избегать разговоров, касающихся братства.

В-пятых, о поведении дома и с соседством, – предписывается поступать так, как прилично человеку нравственному и мудрому, жить в мире с друзьями и соседями, заботиться о семье, не предаваться пьянству и гульбе.

В-шестых, о поведении с чужим братом.

Надо с осторожностью исследовать его качества, и если это верный и истинный брат, то надо принять его, оказать ему уважение и, если нужно, помощь. Вы должны дать ему несколько дней работы. Но вы не обязаны делать сверх вашей возможности: вы должны только, при равных обстоятельствах, предпочесть бедного брата, когда это хороший и верный человек, всякому другому бедному человеку.

Наконец, вы должны исполнять все эти предписания, а также и все те, которые будут сообщены вам другим путем; вы должны исполнять братскую любовь, основной и последний камень, цемент и славу этого древнего братства, и избегать всяких раздоров и несогласий, всякой клеветы и злословия, и не дозволять другим клеветать на какого-нибудь достойного брата, но защищать его и оказывать ему все добрые услуги, – сколько позволяет ваша честь и благополучие, и не далее. И если кто-нибудь окажет вам несправедливость, то вы должны обратиться к его или своей ложе – и потом апеллировать, если надо, к Великой ложе. Вы никогда не должны обращаться к суду и начинать тяжбы; если же это будет неизбежно и процесс начнется, то это должно быть без гнева и ожесточения, и вы не должны ничего говорить и делать такого, что могло бы помешать братской любви и возобновлению и продолжению добрых услуг, чтобы все могли видеть благотворное влияние каменщичества, как делали с самого начала мира все верные каменщики и как они будут делать до конца времен».

Таково содержание основного памятника масонства, составляющего исходный пункт его новейшей истории. Он еще сохраняет на себе свежесть нового учреждения. Терминология каменщичества, так очевидно искусственная в ее дальнейшем употреблении, здесь еще очень близка к своему буквальному непосредственному смыслу. О нравственных и религиозных предметах говорится с большой простотой: здесь нет и следа того аффектированного и притязательного мистицизма, который впоследствии овладевает больше или меньше всеми системами; нет преувеличения братского союза: он понимается просто и здраво – это только взаимное уважение и обучение, когда нужна помощь, но «не сверх возможности».

С таким простым и непритязательным характером является старое английское масонство. Первая пропаганда шла, вероятно, в том же смысле, и хотя масонство скоро начало подвергаться порче, становиться делом моды или средством интриги, но лучшие люди и в конце XVIII столетия оставались верны первым нравственным идеалам. Пропаганда имела чрезвычайный успех: в двадцатых годах масонские ложи, кроме Ирландии и Шотландии, появляются уже во Франции, Бельгии, Голландии, Испании; в тридцатых – в разных краях Германии, в Италии, Швейцарии, Португалии, Польше, даже Турции и пр. К 1731 или 1732 г. относят первые ложи в России. Фридрих Великий еще наследным принцем был принят в масоны в Брауншвейге; в масонство вступили и многие другие государи Европы и лица из владетельных домов – в истории масонства известны имена Густава III Шведского, герцога Зюдерманландского, Фердинанда Брауншвейгского и т. д.

Не входя в подробности истории масонства, заметим еще только некоторые обстоятельства, объясняющие его успех в европейском обществе. Мы видели, в каких условиях масонство сложилось в Англии. Подобные условия дали ему дорогу и в континентальную Европу. Здесь общество также подготовлено было к деистическо-нравственному содержанию и не удовлетворялось существовавшими формами общественности, увлекалось оригинальным нововведением, – хотя, как увидим, континентальные ложи вскоре уже приняли новые направления и удалились от своего образца.

Русское масонство заимствовано было первоначально из английского источника, но вместе с тем, и впоследствии особенно, оно подверглось также влиянию континентального масонства. Вследствие близкого соседства и других обстоятельств оно всего больше испытало влияния немецкого масонства, о котором поэтому мы должны сказать несколько слов.

Германия с самого начала обнаружила большую ревность к распространению масонских лож и учений. Масонское движение существенно связывалось с религиозным вопросом, и эта почва была в Германии особенно удобна: церковные отношения, господствовавшие после Реформации, не удовлетворяли ни свободному религиозному чувству, ни духу исследования, возбужденному реформой; католичество с его слишком мирской притязательностью и сухой протестантский догматизм, переходивший в невыносимую школьную рутину, с другой стороны, вызывали реакцию в обоих направлениях. Поэтому, еще с конца XVII в., в умственной жизни Германии идут два параллельных явления: постоянно возрастающее влияние философии свободных мыслителей английских, французских и голландских (Декарт, Спиноза, Локк, Толанд), и рядом с этим – чрезвычайное усиление направления, долго господствовавшего в немецкой литературе и обществе с именем пиетизма. В известном смысле свободное мышление и пиетизм выросли здесь из одного источника, как реакция против тягостного гнета в вопросах нравственных и религиозных. Эта реакция давала двоякий исход для свободных личных стремлений и произвела два враждебных направления, которые впоследствии вступают в борьбу, наполняющую XVIII столетие, – борьбу свободного мышления с мистическим туманом и фанатизмом. Одно из этих направлений, естественно, было принято более смелыми и логическими умами другое – умами, менее сильными и больше способными к сантиментальному увлечению. В эту борьбу вошли потом и политические элементы, так что к концу XVIII в. это брожение идей представляло самую пеструю картину разнообразных столкновений. В начале столетия эти явления еще только обозначались; умы находились в тревожном искании и ожидании новых принципов – официальное протестантство так мало удовлетворяло людей, что многие уже в это время переходили обратно в католицизм; другие успокаивались на рационализме или скептической философии, третьи впадали в пиетизм. История немецкого пиетизма далеко не ограничивается пределами церковных отношений; пиетизм не был одной определенной школой и своими различными оттенками мог удовлетворять разным степеням свободно-религиозных стремлений или мистического настроения и своими лучшими сторонами много способствовал улучшению той церковной жизни, недостатки которой были первоначальным предметом его оппозиции. В различных явлениях пиетизма уже легко видеть зародыши тех понятий, которые мы находим потом в масонстве, и вообще он открывал дорогу и лучшим и худшим проявлениям масонства, его филантропии и его мистической экзальтации. Пиетист Франке еще в конце XVII столетия основывает знаменитый «Сиротский дом», до сих пор существующий в Галле. Главнейшее литературное произведение пиетизма, знаменитая «История церкви и ересей» (1698–1700) Готфрида Арнольда, есть громадный ученый труд, направленный против безжизненного догматизма и нетерпимости протестантской ортодоксии. Чтобы доказать, что его собственный пиетизм, преследуемый протестантскими формалистами, и составляет истинную сущность христианства, а господствующая иерархия – ее извращение, Арнольд старается доказать в своей книге, что истинное христианство уже издавна находилось только в преследуемых и подавляемых актах. Книга, конечно, была односторонняя, она преувеличивает ошибки противников, прикрашивает слабые стороны религиозного фантазерства и мистицизма ересей, но тем не менее она ответила на потребности времени и возбудила самый оживленный интерес. Понятно, что люди, затронутые книгой Арнольда, с ожесточением напали на нее, но преследуемые пиетисты приняли ее с восторгом, и этот восторг представляет уже серьезное свидетельство о настроении общества. Далее в пиетизме началось и то мистическое фантазерство, которое впоследствии овладевает масонскими ложами: пиетисты склонны были верить в тайные силы природы, в делание золота, в добывание жизненного эликсира и т. п. – они думали, что Бог обнаруживает и здесь силу своих чудес. Один из известнейших пиетистов конца XVII и начала XVIII в., Диппель, уже представляет собою пример этой связи фантазерства религиозного с алхимическим: в 1704 г. Диппель купил поместье, чтобы заняться там алхимией в широких размерах, и хотел расплатиться за покупку золотом, которое должна была дать ему алхимия. С конца XVII в. в среде пиетизма появляются и другие спутники крайней экзальтации: являются вдохновенные экстатики, духовидцы и т. п. Эти «возрожденные» думали, что их вера, широкая, как вера первых христиан, дает им право видеть и переживать такие же чудеса и сверхъестественные видения, какими ознаменованы первые века, – немудрено, что они их и видели. Наконец, последней степенью пиетизма бывал и переход в совершенно противную сторону, в смелые попытки свободного мышления; очень любопытный психологический пример этой борьбы мысли представляет история замечательного эксцентрика и писателя этих времен – Эдельмана.

Таким образом, английское масонство, предлагавшее более или менее чистый деизм вне всяких конфессиональных ограничений и с большим простором для личных стремлений, могло встретить совершенно подготовленную почву: пиетизм, в разрыве с официальной теологией и, в своих лучших представлениях, проникнутый христианской любовью, был близким предшествием масонства. Развитие последнего объясняется в большой мере также политическими и общественными условиями немецкой жизни, где гнет политический и общественный был еще тяжелее, чем конфессиональный, и где нравственное чувство мыслящего человека еще сильнее могло возмущаться существовавшей действительностью. В начале XVIII в. еще не было той системы «просвещенного деспотизма», которая в последней половине этого столетия если не уничтожила, то по крайней мере несколько смягчила прежнее зло. Время, о котором мы говорим, было временем феодально-канцелярского режима; деспотический произвол множества мелких владельцев (до Наполеоновских войн они исчислялись в Германии сотнями) крайне истощал страну, которая должна была содержать множество больших и маленьких дворов и вместе с тем терпеть от тяжести налогов, от дурных судов и администрации, политическая жизнь вертелась на интриге и не допускала свободной публичности.

Все это оказывало свое действие: религиозное брожение соединялось с общественным; потребность действовать для общего блага производила филантропию пиетистов и развивала манию к братствам и тайным обществам; тягость общественного положения поддерживала мечты о первоначальном христианстве, – пиетисты верили в утверждение царства Христова на земле.

Понятно из этого, что английское масонство могло получить интерес для подобной среды, и, явившись в Германию готовым учреждением, со всеми атрибутами высоких нравственных целей, таинственности и ритуала, оно должно было иметь и действительно имело чрезвычайный успех. Самые искренние, наиболее доброжелательные люди могли искать в нем ответа на вопросы времени: символическая иерархия представляла перспективу высших знаний и высшей добродетели. Уже в первое время распространения лож в Германии в числе адептов масонства являются владетельные лица, в первый раз между людьми, разделенными общественным положением, является сближение в интересах личной и общественной нравственности и человеколюбия.

Подобные условия нашло масонство и в других странах Европы. Везде оно встречало церковный и политический гнет, который вызывал в образованной части общества нравственную реакцию; масонская ложа удовлетворяла развивавшейся потребности в более свободных религиозных взглядах о более свободных общественных брожениях; ее таинственные формулы и обряды были заманчивы по своей новизне и на первое время встречали больше доверия, чем впоследствии. Всему этому и надо, вероятно, приписывать быстрое распространение масонства на Европейском континенте.

Естественно, что новое учреждение, хотя и намеренно удалявшееся от всякого вмешательства в политические предметы, заявлявшее полную покорность властям, тем не менее вызвало вражду и нападения; потому что при всей скромности своих правил оно заявляло новые понятия и нарушало старые обычаи. Масонское общество, или орден, как оно стало потом называться, уже вскоре должно было защищаться от обвинений, какие поднимались против него с разных сторон. Мы приведем несколько отрывков из одной подобной апологии, которая доставит нам образчик того, как говорил о себе сам орден и какие мнения складывались о нем в это первое время. Мы возьмем для этого одну из самых старых апологий масонства, вышедшую в 1742 г.[9] Хотя масонское общество называется здесь орденом – вещь новая, а в одной песне, приложенной в конце книги, уже упоминается chevalier de l’Aigle, одна из первых выдуманных «высших степеней», – но в общем характере книги остаются еще черты старого масонства и те простые взгляды на цель учреждения, какие должны были существовать при первом распространении его за пределы цеха, в высшие слои общества.

В своей защите автор старается опровергнуть возражения и обвинения против масонства, уже возбуждавшего подозрения своей оригинальностью и таинственностью. Эти возражения и обвинения были те, что масонство может быть противно религии вообще или отдельным исповеданиям; что его таинственность заставляет подозревать какую-нибудь тайную безнравственность; что оно может скрывать партию, противную властям; что масонство может облегчать заговоры; что многие члены общества ведут себя дурно и т. д.; наконец, что тайна общества не нарушается членами его из страха тайного убийства. Опровергнув все эти подозрения, автор Апологии на вопрос о цели ордена отвечает таким образом:

«Я думаю, – говорит он, – что публика вправе сделать нам этот вопрос; а мы, если есть какие-нибудь выгоды быть членами этого ордена, мы обязаны не скрывать их: итак, я считаю восемь главных выгод:

I. Орден соединяет в одном духе мира и братства всех своих членов, какой бы партии они ни были и в каком бы исповедании ни были воспитаны: так что каждый, оставаясь верен и ревностен к своему собственному исповеданию, с не меньшим жаром любит братьев, которые, правда, разделены различием в объяснении догматов и в обрядах богослужения, но которые, однако же, каждый в своем исповедании, питают ту же надежду и то же доверие к вечной жертве Бога, восхотевшего умереть за них. Это соединение тем более удивительно, что оно могло бы показаться невозможным, если бы опыт, постоянно повторяющийся в ордене, не доказывал, что это соединение действительно существует в нем; это – соединение сердца, какого всегда желали самые мудрые и самые благочестивые люди, – если нет соединения в догматах.

II. Орден делает братьями вельмож и простых людей (des Grands et des Petits); он сближает их друг с другом, не смешивая ни имущества, ни сословий, – в чем он умел избежать опасности, в которую впали некоторые христиане последних веков, которые хотели основать общность имущества между всеми людьми, или, по крайней мере, между всеми людьми их мнений, – вещь совершенно неисполнимая, если бы их общество стало многочисленно. Здесь знатный хочет уничижиться и сделаться братом простого человека и публично почтить его этих именем; он помогает и покровительствует ему во всех случаях, справедливых и согласных с правилами милосердия. Но если знатный хочет снизойти до незнатного, этот последний рано научается не допускать в себе гордости, не злоупотреблять братством, столько для него лестным и столько способным утешить его в посредственности его состояния, – не забывать того, чем он обязан тому, что превосходит его положением, происхождением и средствами. Он тем с большим усердием и верностью исполняет те справедливые и разумные услуги, которых знатный от него требует, что он знает, что делает это для брата, и брата признательного. Наконец, знатные и незнатные все обязаны, каждый по своему положению, взаимно содействовать общему благу и счастью, и мало того, довольно редко случается видеть, чтобы эта обязанность пренебрегалась.

III. Все славные ордены, установляемые государями, составляют удел знатных, недоступный для простых людей; орден, о котором мы говорим, возвращает последних остальным людям, безразлично допуская их наряду с самыми знатными лицами.

IV. Всякий член ордена имеет право войти во все ложи мира, это выгода, которая, за недостатком более специальной рекомендации, доставляет владеющему ей одно из самых легких средств познакомиться со многими хорошими людьми, – и которая, в случае непредвиденного несчастья, как воровство, кораблекрушение и т. п., дает ему возможность найти помощь у братьев, пока он успеет оглядеться (de se reconnaitre) и извлечь из своих собственных дарований средства существования; или, если он иностранец и имеет ресурсы в своем отечестве, пока он успеет получить оттуда, что нужно, для исполнения своих планов, которые побудили его к путешествию.

V. Удовольствие узнавать братьев, хотя и в чужой стране, язык которой неизвестен, и, никогда не видевши этих братьев прежде, узнавать посредством языка и знаков, употребляемых в ордене повсеместно: этот язык и знаки служат вместе с тем к тому, чтобы отличить брата от какого-нибудь другого человека, который бы захотел ложно воспользоваться этим именем.

VI. Удобство в очень короткое время узнать знаки и выражения, составляющие этот своего рода универсальный язык. Средство, которое, за незнанием языка страны, дает возможность понять и узнать друг друга, в каком бы месте мира мы ни нашли братьев ордена.

VII. Более общая выгода состоит в том, что если единство и братство в известных отношениях простираются только на братьев самого ордена, то вместе с тем братья обязываются оказывать помощь и содействие всем другим людям, насколько позволяют им средства, – и делать это, не обращая внимания на религию или отечество этих людей, но по мере той нужды, какую несчастные могут в этом иметь.

VIII. Наконец, самые обязательные правила братьев составляют 1) исполнение: обязанностей к Богу, – каждый делает это смотря по тому, что предписывает христианская религия вообще и, в частности, то из христианских исповеданий, в котором он вырос; 2) неизменная верность государю, или в качестве его природного подданного, или приобретенного, или, наконец, в качестве человека, живущего в его государстве и пользующегося публичной безопасностью под его покровительством; 3) любовь к своему собственному семейству и забота о нем; 4) милосердие, всегда готовое действовать в пользу ближнего, под именем которого разумеются по началам христианской веры все люди, не исключая и самых врагов».

Но такое положение вещей сохранялось, по-видимому, очень недолго. Новая среда должна была оказать свое влияние на характер общества, и, когда оно приобрело обширный круг членов, оно скоро подверглось различным искажениям. В Англии масонство стояло выгоднее, потому что было до некоторой степени естественным продолжением старого учреждения и существовало в обществе более свободном. Здесь обстоятельства были иные, оно легче подпадало посторонним влияниям, ему легче было подставить другие цели, чем те, какие в нем, собственно, были.

Во-первых, орден представлял только немногие положительные пункты содержания, он не имел строго определенной системы понятий, и при каждом переходе в новую обстановку орден должен был определяться характером самих людей. Масонство представляло внешние формальности, проповедовало нравственную «работу» над «камнем», взаимную братскую помощь, – но ближайшее определение его тенденций и их практическое исполнение могло быть очень разнообразно. Поэтому к ордену могли принадлежать и люди довольно свободных религиозных мнений, рационалисты, отделившиеся от официальной церковности или равнодушные к ней, и пиетисты со всеми их увлечениями; здесь были и люди просвещенные, и здесь же, как увидим, могли найти себе приют всевозможное мистическое шарлатанство и крайний обскурантизм. Наконец, в ордене, вероятно также рано, явились и люди совершенно пустые, которые искали в нем одного развлечения и застольных удовольствий; или люди избалованные аристократической ленью и желавшие, ценою нескольких формальностей, достигнуть высшего знания, на которое им не хотелось потратить времени, нужного для серьезного образования.

Наконец, существенно подействовали на орден разные, между прочим, политические интриги и простой обман.

Прежде всего это обнаружилось в основании и распространении так называемых высших степеней.

История их до сих пор темна и запутанна. Сущность их состоит в том, что масонские руководители начали утверждать, что три известные масонские степени не заключают в себе всей той мудрости и таинственного учения, какими владеет масонство, что эти учения сообщаются в высших степенях, следующих за степенью мастера. Когда раз подан был пример нового изобретения, оно распространилось чрезвычайно быстро; в масонстве размножились различные «системы», и, за исключением английского масонства, не осталось масонского союза, который бы не был преисполнен высшими степенями.

Высшие степени легко прививались к масонству потому уже, что масонство постоянно говорило о тайне и основывалось на легенде, которая способна была к развитию и вариациям. Символическая тайна ремесленного каменщичества, в новой форме масонства, стала тайной нравственного знания, которой масонская легенда давала смысл тайного учения, будто бы переходившего с древнейших времен от одного поколения избранных людей к другому. Первая история ордена, помещенная при «Конституциях» Андерсена (1723 г.), уже ссылалась обстоятельно на древние времена и их высокую мудрость. Если тайна масонства принадлежала только избранным и если вся глубина ее доставалась только немногим, то понятно, что, начав с этого, можно было наконец эксплуатировать эту «тайну», и притом в любом желаемом смысле. Раз убежденный и легковерный масон становится искателем этой тайны, и людям с некоторою изобретательностью и знанием масонских приемов не трудно было сочинять новые градусы, сверх трех общепринятых. Эти новые «градусы» появляются вообще около 1740 г. или немного раньше, и первая эксплуатация масонства, как говорят, началась под иезуитскими влияниями, когда масонству хотели дать скрытую цель восстановления Стюартов. Первым источником «высших степеней» были французские ложи, или английские ложи во Франции. Шотландец Рамзай (1686–1743), воспитатель и приверженец претендента Карла Эдуарда Стюарта (Иаков III), считается вообще основателем высших степеней; он первый имел в этом смысле решительное влияние и поставил масонство в связь с крестовыми походами и мальтийским рыцарством. Несколько позднее стали выдавать его за прямое продолжение и наследие тамплиерства, или храмовых рыцарей, которые были будто бы специальными хранителями и служителями древней «тайны». Рыцарство или рыцарские степени стали с этих пор почти всеобщей принадлежностью высших степеней. Масонское общество начинает (около 1740 г.) называться орденом.

Само собою разумеется, что историческая преемственность, которую утверждали новейшие рыцари, требовала доказательств; необходима была история ордена, и действительно явились целые поддельные истории с разными вариациями по разным «системам». Так, например, сочинена была целая история тамплиерства, в которой перечислены были все мнимые гермейстеры ордена, от Якова Моле, сожженного в XIV столетии, до барона фон Гунда, который в 1751 г. вообразил себя гермейстером возобновленного тамплиерства.

Изобретатели подложных историй должны были, конечно, заботиться об исторической вероятности своих рассказов; для этого они рылись и в действительной истории, придумывая, вероятно, комбинации событий, собирая таинственные символы и предания. Впоследствии знатоки дела, как, например, Николаи, нападали на следы подделок и отыскивали мнимые тайны, сохранившиеся будто бы по преданию только в ордене, – в печатных археологических книгах XVII столетия, но на первое время и в той мало ученой публике, к которой обращались прежде всего эти изобретения, подделки и не подозревали, и ее отчетливость усиливала убеждение новых адептов в великой древности и старой славе ордена. В самом деле, чтобы видеть подделку, надо было быть ученым археологом, надо было напасть на те же книги, обыкновенно редкие и забытые, которыми пользовались изобретатели, – а где же можно было найти такую ученость между французскими сеньорами, немецкими баронами и купцами (не говоря уже о старых русских барах и среднем дворянстве), из которых набирался главный контингент ордена? Впоследствии в этом новом усовершенствованном масонстве не раз открывались самые наглые обманы, такого и подобного рода, – но первое впечатление было уже сделано, и легковерие находило себе выходы, относя обман только к отдельным дурным людям или к одному частному случаю, и продолжало держаться прежнего.

Так в течение нескольких десятков лет держалось мнимое «тамплиерство», в разных своих формах имевшее поклонников и у нас. Около половины XVIII столетия немецкий масон, барон Гунд, вступил в Париже в сношения с английским претендентом (это был уже третий претендент, Карл-Эдуард) и его советниками, и здесь решена была новая интрига. Для придания Клермонской системе большей важности пущена была в ход история (для которой сфабриковали фальшивые грамоты и пергаменты) о непосредственном происхождении этого масонства от знаменитого средневекового ордена тамплиеров. Это была известная в истории масонства система «строгого наблюдения» (stricta observantia), которая, при крайнем легковерии адептов, нашла в Германии множество ревностных приверженцев. Барон, по-видимому, имел при этом свои соображения: интересы Карла-Эдуарда отступали на второй план, и в виду имелось сделать из масонства настоящий рыцарский союз дворянства, и, покамест союз еще не основался в полной форме, Гунд, как говорят, умел извлечь выгоды из своей масонской индустрии[10].

Не мудрено, что, когда подан был первый пример такой эксплуатации или таких украшений масонства, этот пример нашел немало последователей, отчасти фантазеров, которые и сами до некоторой степени верили в выдумки, отчасти простых обманщиков. Так после тамплиерства является шведское масонство, система Циннендорфа, Клерикат, розенкрейцерство и т. д. В шестидесятых и семидесятых годах масонские дела находились в особенном оживлении, и в среде лож происходили усиленные интриги и волнение: в масонство проникают новые формы мистицизма и новые извращающие элементы. Из новых масонских сект для истории русских лож особенный интерес представляет немецкое розенкрейцерство или «орден златорозового креста». Это была первоначально темная мистическая и каббалистическая секта, заявившая о себе еще в начале XVII столетия; теперь вздумали возобновить ее, приписывая розенкрейцерству древнее происхождение, будто бы доходившее до самого Адама. Розенкрейцеры хвалились глубоким знанием теософии и тайн природы, перешедшим к их ордену, по преданию, от древнейших времен, и во второй половине XVIII в. успели занять в немецких ложах влиятельное место. Розенкрейцеры выдавали свои познания за высшие степени обыкновенного масонства; этих степеней стали всеми силами добиваться простодушные люди, искренно искавшие разрешения вопросов о божестве, человеке и природе, – люди, которые не в состоянии были разъяснить себе этих вопросов путями научного знания и потому совершенно безоружно отдавались во власть самого безграничного мистицизма. Мы увидим, что «розенкрейцерские степени» – главнейшим раздавателем которых был под конец столетия прусский министр Вёлльнер в Берлине – были предметом горячих стремлений и для наших масонов.

В розенкрейцерстве масонство, первоначально либерально-деистическое, становилось сектой крайних мистиков и потому обскурантов. К этому извращению масонства присоединились, как утверждают, и иезуитские интриги. Мы видели, что иезуиты уже при первом появлении масонства на континенте, сумели попасть в него и захватить часть его в свои руки; барон Гунд также стоит к ним в известных отношениях. Орден действительно мог казаться для иезуитов удобным средством для различных целей: он мог доставлять многочисленные связи, с помощью которых можно было обделывать разные нужные дела; он мог приносить им и более обширную пользу, потому что масонство, с развитием его теософско-мистического вздора, могло успешно служить для помрачения голов, к которому они всегда стремились. Интриги иезуитов в этом смысле в особенности усилились при запрещении ордена (1773 г.): запрещение уничтожило его официальные формы, но, конечно, не уничтожило людей и их коренных стремлений; множество экс-иезуитов, явных и тайных, сохранили влиятельные положения, особенно придворные, при которых им было очень удобно работать втихомолку для возвращения прошедшего и для поддержания принципа.

Отчасти в связи с иезуитскими проделками стоит и необычайное развитие шарлатанства. Весьма крупными шарлатанами были уже и сами основатели тамплиерства или розенкрейцерства; но были люди, еще более нагло промышлявшие мнимой масонской мудростью или мистическими чудесами. Таковы были, например, знаменитый в свое время дармштат-ский обер-гофпредигер Штарк, изобретатель тамплиерского «клериката», или мнимой духовной отрасли этого масонского рыцарства; или пастор Роза, проповедовавший каббалистическую философию в Йенской ложе, которая приобрела этим большую славу. Таков был и известный в летописях масонства Джонсон (собственно, Беккер, или Лейкс), который выдавал себя за посланного от высших орденских властей Шотландии в Германию для преобразования масонства.

Ему удалось собрать с этой целью братьев «строгого наблюдения» на масонский конгресс в 1764 г. Здесь выбран был гроссмейстером герцог Фердинанд Брауншвейгский. Джонсон утверждал, что его преследует но пятам Фридрих Великий; поэтому на конгрессе он расставил братьев на стражу в полном тамплиерском вооружении, и, покамест эти патрули разъезжали, а остальные братья занялись пустыми церемониями, Джонсон сделался невидим – вместе с кассой ордена.

Против этого чуда были, однако, приняты меры: Джонсон был изловлен и посажен в Вартбург, потому, вероятно, что обманывал уж слишком крупных людей. Наконец, под фирмой масонства стали совершаться шарлатанства неслыханных дотоле размеров; орден становился гнездом самого наглого обмана и пошлого невежества. В нем пропадали последние искры его первоначального характера, и он все больше становился на дорогу мистического фанатизма, злобной вражды к просвещению и эксплуатации невежества и дурных страстей. В то же время, когда патер Гаснер, стоявший в ближайшем отношении к иезуитам, совершал свои чудесные исцеления, доходившие до настоящего скандала, но, впрочем, приводившие в восторг Лафатера[11], – в среде самого ордена происходили не менее дикие вещи: одни были духовидцы, по Сведенборгу; другие обращали на мистические цели животный магнетизм, провозглашенный тогда Месмером; содержатель кофейной в Лейпциге, Шрёпфер, занимался вызыванием духов; розенкрейцеры занимались алхимией и магией; наконец, стоит назвать имена Сен-Жермена, Казановы, Калиостро, чтобы показать размеры мистификации, обходившей всю Европу и опять выбиравшей орден сценой своих подвигов. Калиостро выдумал даже, для большого удобства своих представлений, особый, «древнеегипетский орден», основателями которого он называл уже не меньше как Еноха и Илию, и находил простаков, которые шли к нему. Были, правда, и теперь люди, проникнутые искренней любовью к человечеству и старавшиеся возвратить ордену его прежний нравственный характер; но эти люди были пока бессильны против мистического помрачения. Мы увидим дальше, что это извращенное положение вещей отразилось своими влияниями и на тех людях немецкого общества, которые хотели бороться с иезуитами и обскурантами: иллюминатство, основанное с этой последней целью, заимствовало отсюда многие свои непривлекательные черты.

Чтобы закончить характеристику этого положения вещей – бросающего много света и на склад тогдашнего русского масонства, – мы приведем несколько суждений Шлоссера, который был близок к эпохе этого удивительного брожения умов и, по своей общей точке зрения, может быть признан вполне компетентным судьей. Начиная свой рассказ о разных тайных орденах в Германии во второй половине XVIII в., он говорит:

«Большинство всех тех людей, о которых мы будем рассказывать, не были ни шарлатанами в тесном смысле слова, ни людьми пустыми, ни совершенно презренными людьми (как барон Книгге), думавшими только о выгоде и житейских удобствах, отрицавшими и презиравшими все высокое и благородное в человеке, – большинство главных деятелей в этих обществах было вовсе не таково… Эти люди и эти ордена, с их пристрастием к таинственным церемониям и учениям, представляются нам не столько виновниками, сколько результатами медленно развивавшегося нового порядка вещей, следовательно, представляются средствами и орудиями вечного хода судеб, порождающего и уничтожающего миры, пользующегося то формой для выработки содержания, то содержанием для выработки формы…

Почти все основатели тайных обществ старались пользоваться для своих целей символами, гиероглифами и ложами масонов, и невинные игрушки этого тайного общества часто употреблялись во зло. Обряд принятия в члены, с клятвами и торжественностью, повышение из степени в степень, подчинение одних другим – все это привлекало в орден членов; символы и гиероглифы возбуждали в простаках и глупцах надежду получить за свои деньги знание важных тайн; ловкие люди, сластолюбцы и авантюристы искали и находили в ордене покровителей, протекцию, рекомендацию, светские удовольствия, приятность которых усиливалась замкнутостью для непосвященных. Скептик мог говорить в ложах свободнее, чем в простом светском обществе, где следила за ним государственная и церковная полиция. Люди, хотевшие пользоваться орденом для своих выгод, завлекали своих масонских братьев, придумывая формы строгого и слабого наблюдения, циннендорфства и розенкрейцерства, мартинизма, тамплиерства и т. д.

Принцы, графы, бароны, праздношататели и богачи искали в тайных обществах философского камня и приобретаемой без труда мудрости, – эти привилегированные в гражданском быту люди хотели получать и знание по привилегии… Люди, находящие слишком обременительным медленный, предписанный человеку Провидением путь к цели всех человеческих стремлений, посредством труда, усилий, мышления, всегда возлагали свою надежду на внезапное раскрытие тайны известных знаков и символов.

Сам Фридрих Великий, при окочании Силезской войны, еще принадлежал к ордену и вышел из него лишь незадолго перед Семилетней войной, в ту самую эпоху, когда начали злоупотреблять орденом для всяких обманов, и запретил посещать ложи своим министрам, бывшим членам ордена. Обманщики стали пользоваться ложами и тайнами масонов еще в 1760–1770 гг., и некоторые из этих людей приобрели огромное влияние на орден, имевший тогда множество членов… Мечтатели и плуты находили для себя большое удобство пользоваться для своих целей орденом, который, по своему устройству, только немногим посвященным давал ключ таинственного тумана… Так называемое масонство строгого наблюдения сделало многих немецких государей, баронов и графов орудиями и жертвами плутов; некоторые, например храбрый Фердинанд Брауншвейгский, не образумились и тогда, когда все обманщики, один за другим, были публично разоблачены.

Экс-иезуитам, замечает Шлоссер о том же предмете в другом месте, была очень приятна и полезна мечтательность, появившаяся тогда между протестантами, как реакция против легкомыслия энциклопедистов… Наклонность немецких и вообще северных натур сочинять себе очаровательные призраки в туманах фантазии и под суровым небом, при скудости и тяжести общественной жизни, создавать себе другую жизнь в мечте – эта наклонность, возведенная в философскую систему Лафатером, Клавдиусом, Гаманном и др., увлекала тогда все чувствительные немецкие натуры к мистическому сантиментализму.

Этой наклонностью добродушных немцев уноситься духом из страны рабства, повиновения и смирения, в которой живет их тело, в воздушные высоты фантазии, а не одним влиянием иезуитства и шарлатанства надобно объяснять тогдашнее фиглярство тайных обществ и мистически сантиментальный лунатизм многих модных писателей того времени»[12].

Глава II

Масонский ритуал

Развитие масонского ритуала шло параллельно с размножением систем: каждая имела свой обрядник, поэтому в последнем периоде масонства ритуалов было множество, и издания их представляют целую обширную литературу.

В трех первых степенях, сохранившихся по традиции и от английского масонства, ритуалы вообще довольно сходны, – в дальнейших степенях весьма разнообразны, хотя и в них господствует тот же мистико-символический стиль.

Мы скажем здесь несколько слов о первоначальной форме и дальнейшем развитии ритуала.

Гроссмейстер русских лож в семидесятых годах XVIII столетия Елагин, рассказывая о своих отношениях к английской Великой ложе, жалуется, что эта ложа «раздает одни токмо на постановление лож грамоты, повелевающие работать в первых трех иоанновских степенях, да и на сии работы письменно ничего не сообщает»[13]. Действительно, основной закон масонства запрещал каким бы то ни было способом изображать, писать, печатать и т. д. тайну общества, и потому старые ложи не печатали ритуалов и не сообщали их письменно, как это делали потом все новые системы. И если на деле существует много изданий английского и других ритуалов (такие издания начинаются уже с 1725 г.), то ложи утверждали, что все это были только так называемые изменнические издания, деланные людьми, предавшими тайну. Ложи отказывались от подобных изданий, даже иногда опровергали их, хотя новейшие историки сознаются, что опровержения были натянутые, что изменнические издания вообще передавали подробности ритуала достаточно верно и поэтому могут служить надежным историческим источником для изучения масонской старины.

В настоящем случае мы и обратимся к этим источникам. Хотя, к сожалению, нам доступна была только одна доля старых ритуалов, но это делает мало разницы для нашей цели – познакомиться с общим характером старого масонского ритуала.

Дело в том, что при самом основании Великой ложи английское масонство разделилось на две ветви – старых и новых масонов (Ancient and Modern Masons). История этого разделения до сих пор очень темна; но сущность его заключалась, кажется, в следующем. При своем основании (1717) Великая ложа не соединила в своем управлении всего количества лож, так что вне ее оставалось известное число братьев, рабочих-каменщиков, продолжавших свои прежние, масонские обычаи и составлявших ложи. Кроме того, сама Великая ложа, по-видимому, порождала недовольных: расширив общество каменщиков на лица, посторонние рабочему классу, а, напротив, часто принадлежавшие высшим сословиям, она ввела в общество известную привилегию, установила новые и почетные должности в своей среде, наконец, присвоила себе господствующее положение: подобные меры были почти неизбежны при реформе, но они нарушали равноправность лож и должны были возбуждать неудовольствие. Естественно, что вместе с этим изменением характера общества, с его централизацией и вступлением в него сильного нерабочего элемента, должно было утрачиваться и многое из самых обычаев: старые каменщики еще сберегали их и, по свидетельству Андерсона, могли с помощью этих старых обычаев понимать друг друга даже и без тех масонских знаков, какие были теперь приняты и освящены Великой ложей, – «и этих обычаев, – говорит Андерсон, – не могли угадать даже самые опытные и ученые люди, при всех своих стараниях, между тем как старым каменщикам не надо было даже и говорить, чтобы понять друг друга»… Но Великая ложа никак не хотела допускать раскола и не признавала этих каменщиков, которые между тем, опираясь на старые обычаи, с своей стороны принимали новых членов, и, по-видимому, в особенности из низшего и среднего класса. Великая ложа принимала против них свои меры и, наконец, чтобы совершенно закрыть для них вход в свое общество, произвела в своей практике некоторые, впрочем неважные, изменения. Противная партия ухватилась за этот случай, чтобы выдать себя за настоящих старых масонов, а Великую ложу с ее последователями назвала новыми. Название старых до известной степени было правильно, но в другом отношении и неправильно, потому что к расколу старых масонов присоединились потом и некоторые совершенно новые тенденции. Именно, нашелся ревностный масон, который составил для старых масонов законодательную книгу и поддержал их стремления к отделенности, резко нападая на Великую ложу: в самом законе нового еще не было, но зато у старых масонов явилась новая степень, или усовершенствование степени мастера, Royal-Arch, занесенная, как полагают, из главнейшего источника высших степеней – Франции. Это было уже чистое нововведение, где старые масоны вовсе не были верны старине. В 1772 г. старые масоны успели наконец утвердиться окончательно, когда гроссмейстером их собственной Великой ложи сделался в первый раз человек из высшей аристократии, герцог Атольский. Таким образом явились две Великие ложи, но главное влияние все-таки оставалось за Великой ложей 1717 г., той, которой старые масоны давали название новой: от нее, почти исключительно, распространялись ложи «английской системы» на континенте, между прочим и русские ложи, и за ней сохранился исторический авторитет. Две враждебные Великие ложи соединились наконец, после взаимных уступок, уже только в 1813 г.

Каждая из этих Великих лож представляет свои ритуалы в упомянутых изменнических изданиях. Ритуалы и обычаи собственной Великой ложи (1717) изложены в книге Причарда (Prichard Sam. Masonry dissected. Lond., 1730), у Престона (Preston Will. Illustrations of Masonry. Lond., 1772) и в более новом виде у Броуна (Browne I. The Master Key. Lond. 1794 и пр.) и др.

Ритуалы старых масонов в книгах: Jachin and Boaz, or an Authentic Key to the door of Free-Masonry, both ancient and modern, Lond. 1762, т. e.: «Иакин и Боаз, или подлинный ключ к двери франкмасонства, старого и нового»; The three distinct Knocks, or the Door of the most ancient Free-Masonry, opening to all Men, etc. 6-е изд. Lond, около 1767, т. е.: «Три сильных (или ясных, слышных) удара, или Дверь древнейшего франкмасонства, открывающаяся для всех людей» и др.

К сожалению, мы могли пользоваться только этими последними книгами и не имели под руками Причарда. Разница ритуалов, впрочем, не так значительна, как мы могли в этом убедиться по сличению с цитатами из ритуала Великой ложи в других книгах[14]. Для сравнения может служить также то, менее отчетливое, но, кажется, достоверное изложение английского ритуала, которое находится в книге «Масон без маски» (СПб., 1784); подлинник ее, под названием «Le Macon demasquй» etc., вышел в Лондоне в 1751 г. Заметим, наконец, что многие подробности сохраняются в этих разных ритуалах буквально сходно.

«Подлинный ключ» и «Три сильных удара», к которым мы присоединим указания Причарда, передают общие черты английского ритуала следующим образом[15].

Человек, который хочет сделаться франкмасоном, должен познакомиться с членом какой-нибудь хорошей ложи, и этот последний предложит его кандидатом в следующем собрании. Брат, предлагающий нового члена, должен доставить ложе сведения о звании и качествах кандидата; братья рассуждают потом, может ли он быть принят, и в случае утвердительного решения принятие назначается в следующий же вечер.

Братья пунктуально собираются в назначенный час.

Число братьев, принадлежащих к ложе, не ограничено; но ложа вообще может составиться только тогда, когда в ней присутствуют мастер и необходимые должностные лица. В общераспространенной практике, трое сведущих братьев уже составляют ложу, пятеро составляют «справедливую», семеро – «совершенную» ложу.

При мастере состоят два главных должностных лица, старший и младший надзиратели (senior and junior Wardens), которые смотрят за соблюдением законов ложи и исполнением приказаний мастера. Надзиратели имеют своих помощников, старшего и младшего диакона (deacons); при них были, наконец, стюарды (stewards). В «Подлинном ключе» упоминаются диаконы, а стюардов нет. Диаконы составляли, кажется, исключительную принадлежность английских лож; но стюарты известны также в шведских, немецких ложах, а также и русских. Лонгинов (с. 96), кажется, принял это слово за собственное имя.

Когда братья соберутся, рассказывает «Подлинный ключ», мастер, два его ассистента, секретарь и казначей («хранитель сокровищ» в русских ритуалах) прежде всего надевают себе на шею голубые ленты треугольной формы: у мастера висит на ленте циркуль и линейка; ассистенты, старшие надзиратели, носят один циркуль.

На столе, за которым сидит мастер, ставятся свечи в виде треугольника, и в лучших ложах на подсвечниках бывают искусно вырезаны эмблематические фигуры.

У каждого брата надет белый кожаный передник (запон). Место мастера за столом, на востоке; перед ним лежит открытая Библия, на ней положен циркуль, концы которого покрыты lignum vitae, или наугольником. Старший и младший надзиратели находятся напротив него, на западе и юге. «На столе ставится также вино, пунш и проч., чтобы угощать братьев, которые занимают места по масонскому старшинству». Когда все братья сядут в таком порядке, мастер приступает к открытию ложи. Оно происходит таким способом.

Мастер спрашивает младшего диакона:

– Какая первая обязанность масона?

– Смотреть, чтобы ложа была покрыта.

– Исполните свою должность.

Младший диакон ударяет три раза в дверь, и покрыватель (tyler, собственно кровельщик: один из братьев, состоящий на страже у дверей) отвечает с другой стороны также тремя ударами. Диакон доносит об этом мастеру:

– Достопочтенный, ложа открыта.

Мастер. Скажите, где место младшего диакона в ложе?

Ответ. Позади старшего надзирателя или по его правую руку, если он позволит.

Мастер. В чем состоит ваша обязанность?

Ответ. Передавать поручения от старшего надзирателя младшему, чтобы они могли быть сообщены по ложе.

Таким же образом задаются вопросы старшему диакону: он отвечает, что его место позади мастера или по правую руку его, «если он позволит»; обязанность его состоит в том, чтобы передавать поручения от мастера к младшему надзирателю. Затем мастер делает вопрос об обязанностях младшего надзирателя; за него, из видов масонской скромности, отвечает сначала старший диакон (стоящий ниже младшего надзирателя), а потом уже сам младший надзиратель и т. д. Все это делается, по вероятным объяснениям комментаторов, для того, чтобы в конце экзамена, когда заходит речь об обязанностях мастера, за самого мастера мог отвечать другой, т. е. его подчиненный, старший надзиратель.

Мастер. Где место младшего надзирателя в ложе?

Диакон. На юге.

Мастер (к младшему надзирателю). Почему на юге?

Младший надзиратель. Чтобы можно было лучше наблюдать солнце, когда оно стоит прямо на полудне, – для того чтобы звать людей от работы к отдыху и смотреть, приходят ли они в должное время, чтобы мастер получал от этого удовольствие и прибыль.

Мастер. Где место старшего надзирателя в ложе?

Младший надзиратель. На западе.

Мастер (к старшему надзирателю). Какая ваша обязанность там, брат?

Старший надзиратель. Как солнце заходит на западе, чтобы окончить день, так и старший надзиратель стоит на западе, чтобы закрывать ложу, платить людям их заработок и отпускать их с работы.

Мастер. Где место мастера в ложе?

Старший надзиратель. На востоке.

Мастер. В чем его обязанность там?

Старший надзиратель. Как солнце всходит на востоке, чтобы открыть день, так мастер стоит на востоке, чтобы открыть свою ложу и поставить людей на работу.

Затем мастер снимает шляпу и объявляет ложу открытой следующими словами: «Эта ложа открыта во имя святого Иоанна; я запрещаю всякую брань, клятвы или шепот и все профанные разговоры, какого бы рода ни было, под не меньшим штрафом, чем какой положит большинство».

Мастер ударяет три раза о стол деревянным молотком и надевает шляпу; остальные братья остаются без шляп. Он спрашивает потом, готов ли к принятию джентльмен[16], предложенный в прошлый раз, и, получив утвердительный ответ от брата, которому поручен кандидат[17], посылает надзирателей приготовить его.

Обряды приема, описываемые «Подлинным ключом», повторяются вообще в масонских ритуалах весьма сходно, и две старые отрасли английских лож представляют особенно много этого сходства.

Кандидат помещается в особой комнате, довольно отдаленной от самой ложи, и оставляется там один. Оттуда его приводят в другую комнату, совершенно темную. Здесь спрашивают его: имеет ли он истинное желание быть принятым? Если он отвечает утвердительно, у него спрашивают его имя и звание; отбирают все металлические вещи, например пряжки, пуговицы, кольца и даже деньги; потом обнажают ему правое колено, на левую обутую ногу надевают туфлю, завязывают платком глаза и предоставляют его на несколько времени его размышлениям. Комната охраняется братьями.

Между тем в ложе братья приводят все в порядок, например, на полу ложи, в верхней части комнаты, рисуют мелом или углем символический чертеж или употребляют для этого тесемку и маленькие гвозди, «чтобы не пачкать пола»[18]; чертеж делается от востока к западу. Мастер стоит на востоке, на груди у него висит наугольник; Библия открыта на Евангелии от Иоанна, и три горящих свечи ставятся в чертеже на полу, в виде треугольника.

Должностные братья располагаются в известном порядке около мастера, потом на юге, западе и севере ложи; «бывший мастер», налево от настоящего мастера, стоит с солнцем, циркулем и связкой веревок около шеи[19]; старший надзиратель на западе, с отвесом, который висит у него на шее на ленте, и с колонкой, которая стоит на столе и имеет в длину около 29 дюймов; младший надзиратель на юге, на шее висит в разъяснении новопринятому его обязанностей и масонского учения; вероятно, более поздним изобретением является «брат ужаса» (frиre terrible, fьrchterlicher Bruder), имя которого показывает уже, что сущность его обязанности заключалась в том, чтобы хорошенько напугать нового масона.

у него отвес на ленте, в руке он держит колонку; секретарь на севере, с лежащими накрест перьями; старший и младший диаконы – каждый с черной палкой, на шее циркуль; хранитель сокровищ с ключом, висящим на шее. Остальные братья стоят во время церемонии кругом.

Когда все приготовления кончены, предлагающий стучит три раза в дверь ложи; мастер отвечает тремя ударами молотка, и младший надзиратель спрашивает: «Кто там?» Кандидат (научаемый провожатым) отвечает: «Человек, который желает иметь и просит участия в благах этой достопочтенной ложи, посвященной святому Иоанну, как это сделали до меня многие братья и товарищи». Тогда двери растворяются, старший и младший надзиратели или их помощники берут кандидата под руки и обводят его (все еще с завязанными глазами) три раза вокруг чертежа и, наконец, ставят на нижнем его конце, лицом к мастеру, и братья, став по обе стороны, поднимают шум, стуча в находящиеся на них атрибуты ордена.

Потом мастер, став за низкими креслами, спрашивает сам кандидата: имеет ли он желание сделаться каменщиком, и после утвердительного ответа говорит: «Покажите ему свет». У кандидата снимают с глаз платок, а братья в ту же минуту окружают его с обнаженными мечами в руках и направляют острия в грудь кандидата. (Масонский эффект, который, как замечает «Иакин и Боаз», производил впечатление на новичка, при оригинальности всей обстановки и после долгого ожидания с завязанными глазами.)

После того кандидата подводят, тремя особенными масонскими шагами, к скамейке, стоящей перед упомянутым чертежом. На скамье лежат линейка и циркуль, и один из братьев говорит кандидату так: «Вы вступаете теперь в почтенное общество, которое серьезнее и важнее, чем вы думаете. Оно не допускает ничего противного закону, религии и нравственности; оно не допускает также ничего противного обязанностям подданного; достопочтенный великий мастер объяснит вам остальное»[20].

После этих слов от кандидата требуют, чтобы он встал правым, т. е. обнаженным, коленом на скамью, и великий мастер спрашивает его: обещает ли он никому и никаким образом не выдавать масонской тайны, кроме брата в ложе и в присутствии великого мастера? – и, когда кандидат дает это обещание, ему расстегивают жилет и к обнаженной левой груди приставляют острие циркуля, который он сам держит в левой руке. Кандидат кладет правую руку на Евангелие, развернутое на чтении от святого Иоанна, и при этом произносит за мастером присягу.

Присяга состоит в обещании хранить и не выдавать ни под каким видом «никакой из тайных мистерий свободного каменщичества» (any of the secret Mysteries of Free-Masonry); далее в обещании, что новопринятый не будет изображать этой тайны никаким вообразимым способом – «ни писать, ни печатать, ни вырезывать, ни рисовать, ни красить или гравировать, ни подавать повода к тому, чтобы это случилось, ни на какой вещи под небесами, подвижной или неподвижной, на которой бы она могла быть прочитана или понята», – для того чтобы тайна не могла быть приобретена кем-нибудь незаконно. Все это обещается без всякого колебания, внутреннего умолчания и какой бы ни было увертки и под страхом такого наказания: «Пусть мне будет перерезана шея, язык вырван с корнем и зарыт в морском песке при низкой воде, за кабельтов расстояния от берега, где прилив и отлив проходят дважды в двадцать четыре часа»[21].

Затем новопринятого члена научают ученическому знаку, прикосновению и слову, по которым «братья» узнают друг друга; потом научают его масонскому шагу, каким он должен подходить к мастеру по чертежу, сделанному на полу. «Этот чертеж, – рассказывает старый ритуал, – походит в некоторых ложах на большое здание, которое называется мозаиковым дворцом и рисуется с величайшей точностью. Рисуют также и другие фигуры: одна из них называется Laced Tuft (бахрома), а другая – усеянный звездами престол. Там представляется также перпендикулярная линия в виде каменщического инструмента, который называется обыкновенно отвесом; другая фигура представляет могилу Гирама, первого великого мастера, умершего три тысячи лет тому назад. Все эти фигуры объясняются новопринятому самым точным образом, и украшения или эмблемы ордена описываются с большой легкостью». После этого новопринятый обязан смыть на полу чертеж, если он сделан был мелом или углем. Затем кандидата уводят, возвращают ему все взятые у него вещи, и он, вернувшись, садится направо от мастера. Ему дают также запон (передник) и список лож.

После того братья поздравляют новопринятого и садятся к столу; мастер пьет за здоровье нового брата, последний произносит свои тосты, начинается так называемая «пальба», т. е. масонский пир, опять сопровождаемый известными масонскими приемами.

Церемония приема кончена. Кандидат считается «братом» и может участвовать в «работе». Он приобретает первую каменщическую степень, и «работу» этой степени мы увидим в так называемой «ученической лекции» (lecture), в том, что после называлось обыкновенно катехизисом. Сообщая эту лекцию, «Иакин и Боаз» замечает, что он приводит ее вполне, но что «новые каменщики» сокращают ее по крайней мере наполовину.

Не разбирая вопроса о том, кто был здесь вернее старому преданию, старые или новые масоны, заметим только, что оба эти ритуала несравненно больше позднейших открывают историческую перспективу масонского общества и его старых обычаев. «Подлинный ключ» нередко указывает разницу между прежним и нынешним и отмечает, как известные обряды исполнялись прежде и как исполняются теперь, и здесь, во всяком случае, еще сохранился отпечаток старины, который, естественно, сберегался на своей родной почве гораздо лучше, чем в других странах, где он становился простой заученой формулой. В старом ритуале мы опять находим те же черты, какие видели в «Конституциях» Андерсона: обрядовая беседа мастера с братьями еще носит следы рабочей практики, как в «Конституциях» еще ясен простой характер договора, заключенного между рабочими. В первоначальных формах ритуала сохранилось еще много простого и наивного, что превратилось потом в аффектацию и набор слов. Едва ли сомнительно, что в старых обрядах масонства продолжался народный цеховой обычай, и тайна «братской любви, помощи и верности» придавала ему нравственно-поэтический смысл. Этот смысл терялся больше и больше в позднейшем искусственном масонстве, и прежний наивный обряд превратился наконец в произвольную фантастическую церемонию, где нужно было употреблять всевозможные театральные уловки, чтобы производить действие на новопосвящаемого. Понятно, что если обычаи и символические обряды простых рабочих не могли в новом «масонском» обществе не потерять своей непосредственности, то и масонская «тайна», естественно, должна была получить совсем иной смысл. Новейшее масонство, выдумавшее высшие степени, эксплуатировало эту тайну в самых различных смыслах: или в виде заговора в пользу изгнанных Стюартов, или с рыцарскими (т. е. феодальными, юнкерскими) затеями, или с наклонностями клерикальными, т. е. иезуитско-обскурантными, или, наконец, в виде алхимии и нелепого колдовства. В этих случаях «тайну» знали только изобретатели новых степеней и ближайшие адепты, которым она доверялась; множество других членов ордена томились нетерпеливым стремлением узнать эту тайну, мучились в поисках ее, иногда находили, наконец, какую-нибудь из пошлых подложных «тайн», часто не удовлетворялись ею и начинали искать снова и т. д. Такова была история множества масонов в прошлом столетии. Старые английские ритуалы не знают этой фантастической тайны; здесь тайна является в форме простого секрета между членами цеха, связанными одной работой и одними нравственными правилами и обязательствами: братской любовью, помощью и верностью. Символы тайны – инструменты их ремесла; средства уверяться во взаимном знании тайны – известные слова и приемы, которые поэтому также составляют их тайну. Дальше этого не идет старый английский ритуал; он не дает никаких обещаний раскрывать таинства природы, научать секретам алхимии и магии, философского камня и жизненного элексира, духовидения и т. п.; одним словом, не впадает в ту пошлость, которая наполняет позднейшие ритуалы.

Лекции читаются таким образом[22]:

Мастер. Брат, нет ли чего-нибудь между вами и мною?[23]

Ответ. Есть, достопочтенный.

М. Что же такое брат?

О. Тайна.

М. Какая это тайна, брат?

О. Масонство, каменщичество[24].

М. Итак, вы, я полагаю, масон?

О. Таким меня считают и принимают братья и товарищи[25].

М. Скажите, прошу вас, каким человеком должен быть каменщик?

О. Это должен быть человек, родившийся от свободной женщины.

М. Где вы сначала готовились сделаться масоном?

О. В моем сердце.

М. Где вы готовились потом?

О. В одной комнате подле ложи.

М. Как вы были приготовляемы здесь?

О. Я не был ни раздет ни одет, ни босой ни обутый, с меня снят был всякий металл, я был с завязанными глазами, с веревкой на шее[26]; тогда меня повели к дверям ложи в неподвижно-подвижном положении, под руку с другом, в котором я узнал потом своего брата.

М. Как вы могли знать, что тут была дверь, когда у вас были завязаны глаза?

О. Потому что я нашел сначала задержку, потом вход или допуск.

М. Как получили вы допуск?

О. Тремя сильными ударами.

М. Что вам сказано было изнутри?

О. «Кто там?»

М. И что вы отвечали, брат?

О. «Человек, который желает иметь и просит участия в благах (benefit) этой достопочтенной ложи, посвященной святому Иоанну, как это сделали до меня многие братья и товарищи».

М. Почему вы надеялись получить это участие?

О. Потому что я родился свободным и имею добрую славу.

М. Что сказали вам на это?

О. «Войдите».

М. Как вы вошли и по чем?

О. По острию меча, или копья, или другого военного оружия, которое приставили к моей обнаженной груди.

М. Что сказали вам после этого?

О. Меня спросили, не чувствую ли я чего?

М. Что вы отвечали?

О. «Я чувствую нечто, но видеть не могу ничего».

М. Вы рассказали мне, как вы были приняты; скажите теперь, кто принял вас?

О. Младший надзиратель.

М. Что он сделал с вами?

О. Он передал меня мастеру, который приказал мне стать на колени и получить благо молитвы.

Следует молитва, обращенная к Великому и Всеобщему архитектору (каменщику) мира и Строителю человека[27], о благословении для всех их предприятий, о том, чтобы новый друг стал их верным братом, чтобы им послана была милость и мир, чтобы, как он (т. е. друг) простирает руку на божественные слова писания, так бы простирал ее и на служение брату, «если только это не будет вредно ему или его семейству», и, наконец, чтобы они могли сделаться участниками Его божественной природы… Молитва заключается прошением о ниспослании всеобщей братской любви, чтобы масонство под Божьим благословением распространилось во всем мире и чтобы все соединились тогда как один человек.

Затем новый брат, по вопросам мастера, продолжает рассказ о приеме: «Когда я получил эту молитву, меня спросили, на кого я возлагаю свое упование; я отвечал: на Бога. Потом меня взяли за руку, и один брат сказал: «Встаньте и следуйте за вашим водителем и не бойтесь никакой опасности»[28]. Меня провели три раза кругом ложи. Первое препятствие я встретил в спине младшего надзирателя на юге, я постучал в нее тремя ударами, как в дверь, он сказал: кто там? Я отвечал то же, что при двери (повторяется ответ). Второе сопротивление я встретил в спине старшего надзирателя на западе, где я повторил то же, что при двери (повторяется вопрос и ответ). Третье сопротивление встретил я в спине мастера на востоке, где я повторил то же. Мастер послал меня назад к старшему надзирателю на западе, чтобы получить наставления[29]. Он велел мне сделать шаг на первую ступень прямоугольного продолговатого четырехугольника[30], причем левое колено было обнажено и согнуто, тело оставалось прямо, а правая нога составляла прямой угол, моя обнаженная правая рука лежала на Библии, на которой лежали наугольник и циркуль, а левая рука поддерживала ее; тогда я принес торжественное обязательство или присягу масона».

На вопрос мастера новопринятый встает и повторяет присягу. После того мастер произносит тост за сердце, которое скрывает, и язык, который никогда не рассказывает, и все братья принимают тост с известными обрядами.

Ученик по вопросам мастера отвечает снова: «Когда обязательство было принято, у меня спросили: чего я желаю всего больше? Я отвечал: быть приведенным к свету. Меня привели к свету мастер и остальные братья. Когда я был приведен к свету, то первые вещи, которые я увидел, были Библия, наугольник и циркуль; мне сказали, что они означают три великих светильника масонства (Lights in Masonry): это Библия, чтобы управлять и руководить нашей верой; наугольник, чтобы делать прямыми наши действия; циркуль, чтобы соединять нас в известных границах со всеми людьми, а особенно с братом. Потом мне показали три свечи, о которых сказали, что это три меньших светильника в масонстве; они представляют собой солнце, луну и мастера-масона, потому что солнце управляет днем, луна управляет ночью, а мастер-масон управляет, или по крайней мере должен бы был управлять, своей ложей[31]. Затем мастер взял меня за правую руку и дал мне прикосновение и слово новопринятого ученика».

Прикосновение, которым братья ученической степени узнают друг друга, состоит в том, что надо ногтем большого пальца правой руки прилагать к первому суставу правой руки брата. Слово есть Jachin, произносимое братьями раздельно и по очереди: первый говорит «Ja», второй «chin», первый «Ja-chin» – или же каждый говорит поочередно по одной букве слова, которое потом выговаривается вполне[32]. По Причарду, ученик должен знать и другое слово «Боаз». «Иакин и Боаз» были названия двух мифических столбов в Соломоновом храме, к которым относятся различные легенды, масонские и средневековые предания, вероятно послужившие источником или поводом для масонских. Наконец, знак ученической степени: надо правой рукой горизонтально провести у шеи.

Когда мастер испытает на примере, знает ли новопринятый прикосновение, слово и знак, новопринятый отвечает на новые вопросы: как он оделся снова по-прежнему, как принес мастеру и всем братьям благодарность за принятие в «постойное общество» (worthy society), как мастер, призвав его на «северо-восток ложи», подарил ему запон, «знак невинности, более старый, чем золотое руно или римский орел, и почетнее звезды и подвязки или какого бы то ни было другого ордена под солнцем»[33]. Ответы продолжаются так: «Я сел потом по правую руку мастера, который показал мне инструменты принятого ученика: это были 24-дюймовый масштаб, наугольник и молот (common gavel, or setting maul). Наугольник служит мне, чтобы делать мою работу прямоугольной; 24-дюймовый масштаб, чтобы вымерять мою работу; молот – отсекать весь ненужный материал, чтобы можно было легко и верно наложить наугольник».

Мастер. Брат, так как мы не все работающие масоны (каменщики), то мы относим эти инструменты к нашей нравственной жизни, что мы называем одухотворением[34]: объясните это.

Ученик. 24-дюймовый масштаб представляет 24 часа дня.

М. Как выделите их?

У. Шесть часов на работу, шесть часов на служение Богу, шесть часов на служение другу или брату, «сколько я имею возможности без вреда себе и своему семейству», и шесть часов для сна».

После того названные нами ритуалы излагают «доказательства (или основания, Reasons) ученика», состоящие в объяснении предыдущих символических действий, слов и предметов и в других подобных истолкованиях. Собственно говоря, это есть продолжение той же «лекции».

Ученик, опять по вопросам мастера, рассказывает: «Я был ни одетый ни раздетый, ни босой ни разутый и с веревкой на шее, потому что если бы я отступился и выбежал на улицу, то народ принял бы меня за сумасшедшего; если же бы увидел меня брат, то он воротил бы меня назад и позаботился бы, чтобы мне оказана была справедливость[35]. Глаза были мне завязаны для того, чтобы мое сердце могло воспринять прежде, чем глаза могли увидеть, и еще потому, что, как я находился тогда во мраке (т. е. относительно тайны масонства), так я должен весь мир держать во мраке[36]. Металл был отобран для того, чтобы я не принес в ложу ничего для нападения или для защиты; и еще потому, что так как я был беден и не имел денег, когда был сделан масоном, то это научило меня, что я должен помогать всем бедным и не имеющим денег братьям, насколько это для меня возможно. Три сильных удара в дверь означают известное изречение Писания: просите, и дастся вам; ищите и найдете; стучите, и вам отворят. К масонству это изречение применяется так: я искал в моей душе, я просил моего друга, я стучался, и дверь масонства открылась мне. Меч, копье или другое военное оружие было приставлено к моей обнаженной левой груди потому, что левая грудь всего ближе к сердцу, для того, чтобы это тем больше могло быть уколом для моей совести, как оружие кололо тогда мое тело. Меня обвели три раза[37] кругом ложи для того, чтобы все братья видели, что я должным образом приготовлен. После принятия в ученики мое левое колено было обнажено и согнуто, потому что левое колено есть слабейшая часть моего тела, как новопринятый ученик есть слабейшая часть масонства, в которое я только что вступил».

Затем братья снова пьют тосты. Дальше идут вопросы о ложе, о ее внутреннем составе, внешних украшениях и ее символическом смысле.

Ученик. Ложу составляет известное число масонов, которые соединились, чтобы вместе работать. Ложу составляют числа: три, пять, семь или одиннадцать[38]. Три составляют ложу потому, что три Великих масона создали мир, так же как и это благородное произведение архитектуры, человека, которые так совершенны в своих пропорциях, что древние начинали свою архитектуру с тех же самых правил; и еще потому, что три великих масона были при строении Соломонова храма[39]. Пять составляют ложу потому, что каждый человек одарен пятью чувствами, именно слухом, зрением, вкусом, обонянием и осязанием. В масонстве три из этих чувств имеют для меня великую важность, именно слух, зрение и осязание. Слух служит к тому, чтобы слышать слово; зрение – чтобы видеть знак; осязание – чтобы чувствовать прикосновение, так что я могу так же хорошо узнать брата в темноте, как при свете. Семь составляют ложу потому, что есть семь свободных наук, именно: грамматика, риторика, логика, арифметика, геометрия, музыка и астрономия. Грамматика учит меня писать и говорить на языке, которому я учусь, «по правилам первого, второго и третьего согласования». Риторика учит искусству говорить обо всяком предмете. Логика учит правильно рассуждать, чтобы тем отличать истину от заблуждения. Арифметика учит свойству чисел. Геометрия учит искусству измерять… Музыка учит свойствам тонов. Астрономия учит знанию небесных тел[40]. Одиннадцать составляют ложу потому, что было одиннадцать патриархов, когда Иосиф был продан в Египет и считался погибшим; и еще потому, что было только одиннадцать апостолов, когда Иуда предал Христа.

Ложа имеет вид продолговатого, прямоугольного четверо-угольника[41]; длина ее от востока до запада; ширина от севера до юга; высота от земли до неба; глубина от поверхности земли до ее центра; глубина ложи простирается от поверхности земли до ее центра потому, что масонство универсально. Ложа расположена от востока к западу потому, что так расположены, или должны быть расположены, все церкви и часовни; и это потому, что Евангелие прежде всего возвещено на востоке и оттуда распространилось на запад. Ложу поддерживают три великих столба; они называются: мудрость, сила и красота. Столб мудрости представляет собой мастера на востоке. Столб силы – старший надзиратель на западе. Столб красоты – младший надзиратель на юге. Первое потому, что мастер дает рабочим наставления, чтобы они вели свое дело в должном стиле, с хорошей гармонией. Второе: как солнце заходит, чтобы окончить день, так старший надзиратель стоит на западе, чтобы выдавать рабочим их плату, что и составляет силу и опору всякой работы. Третье потому, что младший надзиратель стоит на юге в самый полдень (который и есть красота дня) сзывать рабочих для отдыха от работы и смотреть, чтобы они вовремя возвращались на работу, для того чтобы мастер получил от этого удовольствие и прибыль. Ложа поддерживается этими тремя столбами потому, что мудрость, сила и красота суть совершители (finisher) всех дел и без них ничто не может быть сделано. Это оттого, что мудрость придумывает, сила поддерживает, а красота украшает. Наша ложа имела покровом облачный небесный свод[42] разных цветов; ветер масона дует прямо от востока к западу.

Мастер. Который час, брат?

Ответ. Самый полдень.

М. Созовите людей от работы для отдыха и смотрите, чтобы они вовремя воротились опять на работу.

Этим оканчивается масонская беседа; в заключение поется масонская песня, причем масоны становятся вокруг стола. При последнем стихе песни они берутся за руки следующим образом: человек, стоящий вправо, берет левую руку своего соседа правой рукой или стоящий влево берет правую руку своего соседа левой рукой – так составляется масонская цепь. Братья все поют в хоре, поднимая и опуская в такт руки и громко стуча ногами.

После того все говорят, о чем хотят, а мастер делает распоряжение об отдыхе.

На этом кончается изложение степени ученика в ритуале старых масонов.

В ритуале Великой ложи 1717 г., или новых масонов, изложенном у Броуна и Престона, мы находим еще некоторые черты, которые приведем вкратце, в дополнение символики и нравственного учения старого английского масонства.

В ритуале Великой ложи перед закрытием ложи приводятся еще другие подробности, и переданное сейчас описание ложи дополняется таким образом. Три столба, тосканского, дорического и коринфского ордена, представляют Соломона, Гирама, царя тирского, и Гирама-Абифа. Ложа покрыта многоцветным балдахином (небом), которого масоны надеются достигнуть по символической «лестнице Иакова». Она имеет три главные ступени: веру – в Христа, надежду – на спасение, любовь – ко всему человечеству! Эта лестница ведет к небу и утверждается на Библии. «Но любовь обнимает целое; кому свойственна эта добродетель в ее обширном смысле, о том мы говорим, что он достиг вершины своего призвания, или, говоря метафизически (sic), достиг того эфирного жилища, которое закрыто от глаз смертных звездною твердью и далее представляется эмблематически семью звездами, обозначающими семь принятых масонов» etc.

Дальше идет описание внутренности ложи. Внутри ложа состоит из украшений, принадлежностей и клейнодов. К первым относятся: мозаиковый пол (изображаемый на чертеже), «прекрасное основание масонской ложи, он представляет богатство творения и божественных благодеяний, так же как переменчивый и неизвестный ход жизни, и разнообразные внешние отношения людей, которые по рождению и могиле все равны»; пылающая звезда, напоминающая о подании десяти заповедей на Синае, о любящем и благом вездесущии Бога и т. д. Принадлежности ложи: Библия, чтобы управлять и руководить нашей верой и обязывать на ней новопринимаемого; циркуль и наугольник, чтобы управлять нашими действиями. Библия исходит от Бога для всех людей, как самое красноречивое объяснение его воли; циркуль относится к великому мастеру, как его отличие; наконец, наугольник принадлежит всему цеху… Наконец, ложа тщательно бережет и скрывает от профанов свои клейноды. Этих клейнодов – три подвижных и три неподвижных. Подвижные – наугольник, линейка и отвес, – собственно, это необходимые инструменты рабочего каменщика, а для масона это клейноды неоценимого достоинства по своему нравственному значению, потому что наугольник учит нравственности, линейка – равенству, а отвес – прямоте и чистосердечию во всю жизнь. Подвижными они называются потому, что колеблются, когда они висят на груди мастера и двоих надзирателей, и они движутся каждый раз в День святого Иоанна, а если нужно, и чаще. Неподвижные клейноды – чертежная доска для мастера, дикий камень для ученика, чтобы обделывать его и вырезать на нем знаки и нарезки, и совершенный, т. е. кубический, камень для опытного работника, чтобы пробовать на нем свои клейноды и приводить их в порядок. Они называются неподвижными потому, что всегда должны находиться перед глазами масона, как знак того, что они означают в нравственном смысле. Ложа, украшенная таким образом, посвящается вообще Соломону, как первому великому мастеру, а так как он был еврей, то теперь ложа посвящается святому Иоанну Крестителю и Иоанну Евангелисту.

Затем, в новом отделе, излагаются основные нравственные положения масонства. Мы приведем только некоторые черты. Масонство состоит из трех великих принципов: братской любви, помощи и верности (brother by Love, Reliet and Truth). Братская любовь смотрит на весь человеческий род как на одно семейство, в котором люди должны взаимно защищать, оказывать помощь и поддерживать друг друга. Помощь каждому нуждающемуся, особенно всякому масону, есть основание масонской дружбы и знакомств. Верность есть божественное свойство и основание масонской добродетели, почему лицемерие и обман масонам неизвестны, а чистосердечие и прямота составляют их отличительный характер, и сердце и язык каждого соединяются, чтобы содействовать благосостоянию другого и радоваться этому.

Отличительный характер масона есть добродетель, как высшее образование сердца, как чистота, гармония и настоящее равновесие склонностей, здоровье, крепость и красота души. Совершенство добродетели состоит в том, чтобы дать разуму его полную свободу, с радостной силой повиноваться велениям совести, в том, чтобы душевные движения, относящиеся к самозащищению, действовали с силой и постоянством; относящиеся к человеческому обществу – со справедливостью и, наконец, душевные движения частной жизни – с умеренностью.

Масоны называются свободными и принятыми (free and accepted), потому что они свободны (имеют взаимное право) для дружеских связей и должны быть свободны от пороков. В случае если бы не находилось человека с такими свойствами, они надеются наверно найти его «между наугольником и циркулем», потому что если они действуют по одному, то, конечно, они встретятся внутри другого[43] и т. д. В течение беседы, при главных ее пунктах, пьются тосты, например в память обоих святых Иоаннов, в честь масонских принципов и добродетелей и т. п.

В заключение, закрытие ложи совершается с такими же обрядовыми вопросами и ответами мастера и обоих надзирателей, с какими ложа открывалась.

Так кончилась «лекция ученика». Заметим, что в этой лекции (в ее первоначальной форме) первоначально и заключался весь ритуал и вся обрядность масонства, потому что, как доказывают новейшие исследования, степени товарища и мастера были уже позднейшим развитием основной темы старого обряда и первоначально вовсе не имели своих особых ритуалов, с которыми являются впоследствии.

Приведенные нами тексты, по всей вероятности, не представляют собой подлинного обряда собственных каменщиков, как он существовал в старые времена до Великой ложи. Можно легко предположить, что преобразователи масонства, расширившие смысл старого обычая людей одного ремесла до целого общественного учреждения, произвели и здесь обобщения, какие можно замечать в «Конституциях», – но за всем тем едва ли сомнительно, что первый старинный смысл и источник лекции есть именно обычай, легенда и мораль средневекового цеха. Ее символы, уподобления, нравственные правила, послужившие вспоследствии для целой системы масонской мистики, очевидно, шли первоначально не дальше того, что говорится в них прямо, в этом содержании было много светлых и человечных идей, которые могли получить более широкое значение и более возвышенные применения. Преобразователи только воспользовались этими формами.

Настоящий вид приведенного нами ритуала сохраняет черты старого содержания, во многих случаях, вероятно, буквально. Если мы сравним «Конституцию» и «лекцию», особенно первую, с такими памятниками, как отысканные масонскими историками «Уставы немецких каменотесов в Страсбурге» 1459 г. и другие подобные цеховые документы каменщиков XV и XVI вв., мы найдем в них весьма любопытные указания, подтверждающие их историческую связь. В этих уставах правила каменщиков изложены в чисто специальном цеховом смысле, и по сравнению с ними мы можем наглядно судить о том, насколько «Конституции» должны были сохранить старое содержание: здесь те же самые порядки, то же чиноначалие, те же отношения между людьми ремесла и те же заявления о дружелюбии. Как естественно в людях цеха являлась не только ремесленная, но и нравственная связь и солидарность, можно видеть из сравнения этих цехов с нашими артелями, даже в их нынешней форме. В «Постановлениях» артелей, напечатанных Н.В. Калачовым при его исследовании о русских артелях, мы не раз встретим тот же самый тон отношений и то же присутствие нравственных требований между членами общества. И здесь точно так же новик принимается в общество за поруками, как масон-кандидат должен быть представлен ручающимся за него братом; равные и справедливые отношения также выполняются между членами, от которых требуется верность и честность; артель точно так же имеет свой: суд над членами и приговаривает их ко взысканиям по общему приговору; точно так же членам артели предписывается доброе обращение; такая же заботливость о хорошей службе «господам хозяевам»; такое же обязательство «не возвышаться один перед другим старшинством или званием… не заводить ссор, удерживаться от непристойных выражений», «не заводить с артелью ни в каком случае никаких споров по судебным местам», наконец, старание вести всю работу «добропорядочно и дружелюбно, чтобы заслуживать доброе имя», одним словом, в том же роде, как мы читали в «Конституциях». К этому цеховому характеру отношений надобно только прибавить легенду и обрядность. А легенда в Средние века была таким общим спутником бытовой жизни, что присутствие ее здесь не требует особенных объяснений. Как отдельные местности, сословия, промыслы имели свои священные предания или своих патронов между святыми, так патрональная легенда была и у каменщиков. Особенная исключительность их общества, которая характеризуется ложею, строго закрытой для профана, будет очень понятна, если мы представим себе действительных каменщиков и действительные обряды религиозно настроенного цеха, строившего «церкви и часовни», и вместе цеха-монополиста, который питал обычную корпоративную гордость своим искусством и ревниво оберегал себя и от конкурентов, и от непосвященных. Некоторые из масонских историков думали, что универсальность масонства, о которой говорит ритуал в обеих редакциях, выражает собой благороднейший и самый широкий идеал космополитической любви к человечеству; мы полагали бы, что подобного рода «универсальность» могла быть понята и проведена в принцип разве только Андерсоном и Дезагюлье, но что если она и упоминалась у старых каменщиков, то скорее ограничивалась только всем составом цеха, который принимал чужестранных братьев и оказывал им дружелюбие и помощь. В таком смысле, например, «Конституции» говорят о каменщиках всех стран, как членах одного общества, как рабочих одного высокого ремесла. И точно так же, как в «Конституциях» помощь брату не обязательна сверх возможности, так и в «уставах» эта помощь всегда оговаривается наивно высказываемым условием «если это не будет вредно мне самому и моему семейству».

Что касается до формы этой лекции, здесь мы опять в Средних веках. Это – обыкновенная форма средневековой полународной и полукнижной «беседы», форма, которую мы встретим и в мифологической беседе бретонских друидов, и в «ученой» беседе Алькуина, и в тех народно-поэтических беседах о предметах религии и знания, какие мы находим и в старой русской письменности. Обрядность, естественно, привязывается к символам ремесла. Расширение ложи от земли до неба, от севера до юга и т. д., как идеальное представление высокого значения искусства масона, совершенно соответствует приемам народно-поэтической фантазии. Особенная обстоятельность присяги и оригинальность казней, которые призывает на себя масон за нарушение клятвы, также отражают в себе приемы народного вкуса. Но каменщики были вместе и люди ученые, и в «лекции», записанной в 60-х гг. XVIII столетия, эта наука представляется еще в виде trivium et quadrivium.

Итак, содержание каменщицких обрядов и учения было очень просто, наивно, но в нем было, однако, искреннее чувство дружелюбия и братской помощи. Поэтому реформа каменщичества, совершившаяся в Англии в начале XVIII в., могла иметь свой смысл: она хотела только развить национальный обычай и ввести его в высший слой общества, расширив при этом содержание старой цеховой поэзии до целой нравственной дисциплины…

Но чтобы кончить с этой стариной масонства, мы должны сообщить еще несколько подробностей. Мы сказали уже, что степень товарища и степень мастера были позднейшим распространением ритуала; но они уже вскоре стали существенной его принадлежностью. Здесь явились такие же или подобные обрядности приема, такие же лекции или катехизисы, только с новыми символическими толкованиями, а также и новыми словами, прикосновениями, знаками и т. д. Принятие в ученики и товарищи вскоре стало делаться даже в один вечер, потому, конечно, что в церемониях оставалось слишком много сходного[44]. Впрочем, степень товарища сообщает уже некоторые указания на строение Соломонова храма, масонскую легенду, которую стали сообщать окончательно в степени мастера.

Об этой легенде надобно сказать несколько слов, потому что впоследствии она, в самых разнообразных редакциях, играла большую роль в ритуалах различных систем нового изобретения.

Заметим предварительно, что следующая здесь легенда о Гираме, или Адонираме, или Гирам-Абифе, главном мастере при строении Соломонова храма, воспользовалась некоторыми чертами из легенд о Соломоне и строении Иерусалимского храма, ходивших в христианской Европе Средних веков; но основной сюжет ее, вероятно, очень новый. Предания о Соломоновом храме, его великолепии, чудесных подробностях его строения, удивительном искусстве главного мастера, были чрезвычайно распространены в Средние века и, без сомнения, известны были также и старым каменщикам. Новейшие масоны, естественно, могли развить свою легенду на почве этих преданий, близких к специальности цеха. К Гираму относилось самое изобретение масонских слов и знаков. По масонскому рассказу, «Гирам, главный строитель Соломонова храма, имел столько рабочих, с которыми ему нужно было расплачиваться, что ему невозможно было знать их всех; поэтому каждой степени или классу рабочих он дал особенный знак и слово, по которым он легче мог различать их, чтобы платить им различное их жалованье». Эти слова и знаки и стали потом принадлежностями и тайными приметами различных масонских степеней. Составление легенды об убийстве Гирама масонские археологи относят, кажется, не раньше, как к XVII, если не к XVIII столетию. Сообщаемая нами редакция принадлежит к числу самых старых.

Когда товарищ «посвящается в мастера», то в «лекции» – таким же образом, как мы видели это в степени ученика, – рассказываются все подробности приема, к которым прибавляются потом новые действия и рассуждения. Новопринятый мастер рассказывает, как он получал обучение у старшего надзирателя мастерской ложи:

«Он сказал мне, что я представляю собой одного из величайших людей в мире, именно нашего великого мастера Ги-рама, который был убит при самом окончании (Соломонова) храма; и об его смерти рассказывают следующее.

Было первоначально пятнадцать товарищей, которые, видя, что храм почти окончен, и не получая мастерского слова, были в большом нетерпении и согласились вынудить его силой у своего мастера Гирама, – при первом случае, когда им удастся встретить его одного, – чтобы после им можно было считаться масонами в других странах и получать жалованье или прибыль мастера. Но прежде, чем они могли выполнить план, двенадцать из них отказались от него; остальные трое упорствовали и решились получить слово силой, если нельзя найти другого средства. Назывались они Jubela, Jubelo, Jubelum. В других вариантах этой мастерской легенды являются другие имена, конечно, столь же произвольные.

У Гирама был всегда обычай в полдень, как скоро людей позовут на отдых, идти в Sanctum sanctorum, или святая святых, приносить свою молитву истинному и живому Богу; тогда трое вышеупомянутых убийц стали у восточных, западных и южных дверей храма. На Севере не было входа, потому что лучи солнца никогда не падают с этой стороны.

Гирам, кончив свою молитву к Богу, пришел к восточной двери и встретил при ней Jubela, который решительным образом потребовал у него мастерского прикосновения. Гирам отвечал ему, что не в обычае требовать этого прикосновения таким тоном и что сам он получил его не так; Гирам прибавил, что он должен ждать и что время и терпение это сделают. Гирам сказал ему дальше, что не во власти его одного открыть это (прикосновение) и что может это сделать только в присутствии Соломона, царя израильского, и Гирама, царя тирского. Jubela, недовольный этим ответом, ударил его по шее 24-дюймовым масштабом (gauge). Гирам после этого поступка его побежал к южной двери храма, там встретил его Jubelo, который спросил у него мастерское прикосновение и слово таким же образом, как прежде Jubela; и, получив от своего мастера тот же самый ответ, Jubelo нанес ему жестокий удар наугольником в левую грудь, заставивший его покачнуться. Придя в себя, Гирам побежал к западной двери – единственное оставшееся средство уйти; но этот проход стерег Jubelum, который спросил его в том же смысле и, получив такой же ответ, нанес ему страшный удар по голове каменщицким молотом, что и причинило ему смерть».

В этом пункте церемонии принятия мастера, замечает «Иакин и Боаз», вы встречаете некоторую неожиданность;

младший надзиратель ударяет вас масштабом по шее; старший надзиратель вслед за тем наносит вам удар наугольником в левую грудь, и почти в ту же минуту мастер ударяет вас молотом. Так это бывает в большей части лож; и при этом нужно немало мужества, потому что удары бывают часто так жестоки, что бедный кандидат падает назад на пол; и чем больше бывает его страх при этом действии, тем больше удовольствие братьев. Этот обычай, замечает та же книга, слишком благоприятствует жестокости, и можно привести много примеров, что люди в этом положении просили на коленях, чтобы их выпустили на свободу, а другие как могли скорее спасались из ложи[45].

Возвращаемся к легенде и к церемонии:

«После того убийцы вынесли тело Гирама в западную дверь и скрыли его под мусором, до двенадцати часов следующей ночи, когда они, по уговору, сошлись и похоронили его на скате холма, в могиле в шесть футов глубины, вырытой от востока к западу»[46].

Затем, на вопрос мастера, что происходило дальше, ново-принимаемый рассказывает:

– Мне сказали, что я представлял одного из величайших людей в мире, т. е. нашего великого мастера Гирама.

Мастер. Благодарю вас, брат. Прошу вас, продолжайте.

О. Когда я лег на спину, мастер сказал мне, как Гирам был найден и каким образом трое злодеев были открыты. Именно: «Когда наш мастер Гирам не пришел по обыкновению смотреть рабочих, царь Соломон велел сделать строгие поиски; и когда они были бесплодны, то предположили, что Гирам умер. Когда двенадцать отставших товарищей услышали это известие, в них заговорила совесть: они пришли к Соломону с белыми запонами и перчатками, эмблемами их невинности, рассказали ему все, что знали об этом деле, и предложили свое содействие для отыскания трех других товарищей, которые скрылись. Они разделились на четыре партии: на восток, запад, север и юг, чтобы искать убийц. Когда один из двенадцати странствовал по морскому берегу близ Яффы, он, уставши, сел отдохнуть, но вскоре был встревожен следующими ужасными восклицаниями из-за обрыва скалы: „Ах, пусть бы мне перерезана была шея, язык вырван с корнем и зарыт в морском песке при низкой воде, за кабельтов расстояния от берега, где прилив и отлив проходит два раза в двадцать четыре часа, прежде чем я согласился на смерть нашего великого мастера Ги-рама“[47]. – „Ах, – говорил другой, – пусть бы лучше у меня было вырвано сердце из-под моей обнаженной левой груди и отдано на пожрание коршунам, чем принять мне участие в смерти такого доброго мастера“[48]. – „Но я ударил его сильнее вас обоих, – сказал третий, – и я убил его. Ах, пусть бы мое тело было разделено надвое и разбросано на юг и север, мои внутренности сожжены в пепел на юге и рассеяны по четырем ветрам земли, прежде чем я сделался причиной смерти нашего доброго мастера Гирама“[49]. Товарищ, услышавши это, пошел искать двух своих спутников, и они вошли на скат скалы, взяли и связали убийц и привели к царю Соломону, перед которым они добровольно сознались в своей вине и просили смерти. Приговор, сделанный над ними, был тот самый, какой они выражали в жалобах своих на скале: Iubela была перерезана шея; сердце Iubelo было вырвано из-под его левой груди; а тело Iubelum было разделено надвое и брошено на юг и на север.

Когда казнь была совершена, царь Соломон послал за двенадцатью товарищами и просил их поднять тело Гирама, чтобы похоронить его торжественным образом в Sanctum Sanctorum. Так как Гирам умер, мастерское слово было потеряно. Товарищи, исполняя приказание Соломона, пошли и расчистили мусор и нашли своего мастера в искаженном состоянии, так как он лежал пятнадцать дней; при этом они с изумлением подняли руки над головами и сказали: „Господи Боже!“ Так как это было первое слово и первый знак[50], то царь Соломон принял их как великий знак мастера-масона и он употребляется теперь во всех ложах мастеров».

Опускаем несколько частных подробностей. Лекция мастера кончается вопросами о строении Соломонова храма, при котором не было употреблено никакого металла (почему у новопринимаемого и отбираются металлические вещи); дерево привозилось обделанное из ливанского леса, и звук металлического орудия не был слышен в храме.

Мастер. Почему y вас была снята обувь с обеих ног?

О. Потому что место, на котором я стоял, когда принят был в масоны, было священное[51].

М. Что поддерживает вашу ложу?

О. Три столба.

М. Прошу вас, брат, скажите, как они называются?

О. Мудрость, сила и красота.

М. Что они представляют?

О. Трех великих мастеров: Соломона, царя израильского, Гирама, царя тирского, и Гирама-Абифа, который был убит тремя товарищами.

М. Участвовали ли эти три великих мастера в строении Соломонова храма?

О. Участвовали.

М. В чем состояло их дело?

О. Соломон доставлял содержание и плату рабочим; Ги-рам, царь тирский, доставлял материалы для строения, а Гирам-Абиф совершал дело и имел главный надзор за ним.

Так кончалась первоначальная легенда, которую стали сообщать в степени мастера. Три первые степени составляли полный цикл, в котором завершалась легенда и нравоучение.

Степени ученика, товарища и мастера представляли известную градацию, в которой и легенда и символическая мораль высказывались все полнее; в степени мастера и то и другое оканчивалось и мысль легенды, как полагают, состояла в нравоучении, что, исполняя свою обязанность, не должно бояться самой смерти. Дальнейших притязаний эта форма масонства не имела.

Но уже и эта первая форма масонства, принятая в Англии, не представляла собой подлинной старой формы каменщицкого обряда, потому что самая градация трех степеней, составляющая потом основной тип масонского ритуала, повышений и администрации, образовалась уже после открытия Великой ложи, в период 1734–1730 гг. Впоследствии, в новых образовавшихся системах масонства, на этих трех степенях еще наросла целая масса высших степеней; в самых иоанновских степенях также произошло много видоизменений; эти изменения и варианты, история которых, конечно, очень сложная, внесли наконец большое разнообразие и во внешние обряды, и в самое толкование масонского содержания. Мы ограничимся немногими замечаниями.

Когда ремесленные обычаи рабочей ложи при реформе 1717–1723 гг. получили для новых масонов только чисто иносказательный смысл, это уже открывало полный простор для символических истолкований. «Хозяин постройки» и «Строитель» (Builder), который сначала является только случайной аллегорией, потом становится постоянным термином; «работа» стала исключительным названием для нравственно-религиозных упражнений; рабочие инструменты, вся обстановка ложи превратились в масонские «украшения и клейноды» и получали все более и более широкие символические толкования, конечно, более или менее произвольные. И это было не только в новоизобретенных системах с высшими степенями, но и в самых ложах Англии. Книга Гучинсона (Spirit of Masonry, 1775), хотя и изданная с одобрением Великой ложи, представляет уже сильное развитие такой символики, которая, по-видимому, уже не всегда была ортодоксальна в старомасонском смысле. Рядом с этим нравственно-общественные идеи, с которых начало масонство, не всегда сохраняли свою чистоту, даже и в самой Англии. Например, старые «Конституции» говорят прямо о «всеобщей религии» – «той, в которой все люди согласны»; между тем позднейшее масонство исключает евреев, не говоря о магометанах, и впоследствии вопрос о допущении евреев был предметом долгих споров. Вместо деистических идей масонство становится на почву мистики… Правда, английские ложи никогда не доходили в мистическом направлении до тех нелепостей, какие мы указывали в континентальном масонстве, но тем не менее и здесь простота первого учреждения начинала теряться. Успех свободного каменщичества при его первом распространении в Европе был, вероятно, очень неожиданный, и это могло содействовать появлению фальшивых тенденций: масоны старались разработать мистическую сторону дела в том объеме, какой должен был соответствовать их высокому понятию о значении их общества, и, с другой стороны, представить достойную его историю. Начало этой истории, положенное Андерсоном, было развито до целого баснословного сказания о судьбе таинственной мудрости, сберегавшейся в среде избранных мужей с самого сотворения мира. И то и другое, т. е. мистицизм и историческое баснословие, мы видим уже в полном ходу в упомянутой книге Гучинсона. Другие ревнители пошли дальше, и уже с первого времени являются подделки масонских памятников, как, например, мнимый масонский катехизис Локка, который был даже принят в издание английских статутов и которому верит поэтому и Елагин; или как мнимая Йоркская конституция 926 г. и т. д. Отсутствие исторической критики и готовность верить всяким рассказам о древности ордена обеспечивали успех подделок и все больше и больше запутывали историю масонства.

Вместе с содержанием и самые формы каменщичества становились все более искусственными. Церемонии, описываемые в старейших ритуалах, еще довольно просты. Чем дальше, тем они делаются сложнее, изысканнее, театральнее. Темная комната, в которой прежде всего оставляется кандидат, в прежнее время была, кажется, просто комната с завешенными плотно окнами; впоследствии это – черная комната с черным столом, на котором лежит Библия и человеческий череп; потом в ней является целый скелет; потом – это скелет движущийся и т. д. В самой ложе украшения ее становятся все ухищреннее, эффектнее; чертеж на полу мелом превращается в целый «ковер», на котором рисуется множество символических изображений[52]; «низкие кресла», за которыми становился в старину мастер при обряде принятия, впоследствии превращаются в «жертвенник», и перед ним совершалось даже нечто подобное церковным обрядам: у наших розенкрейцеров было миропомазание. Простое хождение новопринимаемого кругом ложи превращается в целое так называемое «путешествие», которое чем дальше, тем больше усложнялось; в старину новопринимаемый встречал в этом хождении только те «препятствия», какие находил в спинах братьев, на которых он натыкался с завязанными глазами, – впоследствии является целый ряд настоящих «испытаний»[53], которыми пробовали храбрость кандидата. В донесении Олсуфьева о масонах, при имп. Елизавете, это путешествие названо прямо «мытарствами». В позднейшее время, особенно во французских ложах, «путешествие» представляло для кандидата целый ряд мудреных задач, которые приходилось ему разрешать, – он должен был переходить через воду, прыгать через пропасти, брать в руки раскаленное железо, на него лил дождь, сыпался град, над ним гремел гром и т. п. В заключение, для придания масонской практике всевозможной эффектности, чтобы окончательно ошеломить и напугать кандидата, пущены были в ход всякие театральные уловки, оптические обманы, электрические машины, гальванические приборы, провалы и т. п.

Мы упомянем далее о различных ритуалах, какие существуют на русском языке и употреблялись в наших ложах. Значительная коллекция их находится в особенности в масонском собрании Московского музея; несколько экземпляров находится в Публичной библиотеке в Петербурге; несколько ритуалов, принадлежавших Елагину, гроссмейстеру русских лож при Екатерине, и находящихся в архиве Министерства иностранных дел, описано было Пекарским.

Глава III

Общие замечания о русском масонстве

В образовании и характере русских лож нельзя не заметить, с известными ограничениями, многие сходные черты с европейским масонством – как этого естественно ожидать по самой исключительности форм масонского общества. Читатель мог бы заметить некоторые черты этого сходства и по приведенной выше характеристике немецкого масонства у Шлоссера, если бы сравнил ее с тем, что мы знаем о нашем старом масонстве, – конечно, ограничив самые размеры явления, которые у нас, как ни были сами по себе необыкновенны для русских нравов, все-таки были очень тесны.

Общие причины распространения масонства, или, вообще, мечтательного мистицизма, в русском образованном обществе XVIII столетия лежат в самых условиях и характере нашего общественного развития со времен Петра Великого. Реформа стряхнула упорную неподвижность XVII в., и хотя сама не имела, собственно говоря, целью прямо возбудить общественную самодеятельность (потому что не давала обществу свободы выбора, а принуждала его идти по указанному направлению), но принесенный ею запас новых понятий не мог не оказать своего действия. Если только в обществе находились живые люди, искавшие развития, в их умах должны были пустить свой корень те идеи, которые выражались европейскими знаниями и европейскими формами быта, как бы их объем ни был ограничен в первое время. Русские люди теперь сами могли видеть европейскую жизнь и присматриваться к ее руководящим тенденциям, и просвещение, за которым Петр отправлялся сам в Европу и посылал своих подданных, не могло не прививать, хотя в некоторой степени, своего содержания и нравственного смысла. Одним из первых очевидных действий этого просвещения было возникновение литературы: в эпоху самого Петра ее почти не существовало; она почти вся состояла только из непосредственно нужных книг; Петр сам указывал, что надо перевести и напечатать, сам поправлял и составлял книги, – эта оригинальная литература похожа была на продолжение и объяснение указов. Но затем она является уже с признаками индивидуального характера: писатель выходит на литературное поприще по внутреннему побуждению и в первый раз выражает собой зарождающуюся общественную инициативу. Таковы были Кантемир, Ломоносов, Сумароков. Известно, что эта первая литературная деятельность в европейском стиле не осталась не замеченной обществом и, напротив, встретила особенное внимание со стороны наиболее образованных людей – несомненный знак, что в этом обществе совершались первые движения мысли и общественных интересов. Существенной чертой содержания этой литературы было стремление к просвещению, желание, чтоб отечество сделалось жилищем муз и наслаждалось плодами «насажденных» наук: писатели старались как можно скорее создать «российский Парнас», этот мифологический палладиум литературного образования, по тогдашним понятиям, и наполнить в отечественной литературе все принятые рубрики прозы и поэзии.

Все это было пылким, но еще очень неопределенным стремлением усвоить европейское образование, которое становилось перед обществом как неизбежный и могущественный авторитет. Неопределенность первых стремлений литературы выражала и неопределенность самых инстинктов общества, которые только мало-помалу и постепенно приобретали некоторую ясность и сознательность. Сатира Кантемира еще слишком отзывается преследованием официально указанных недостатков; но в сатире Сумарокова мы видим уже более самостоятельную попытку общества судить о своих вопросах. Нравственные понятия начинают образовываться независимо от подобных официальных указаний; и общество уже само начинает искать себе идеалов и руководящих идей.

Естественно, что при этом общественная мысль, уже с самых первых шагов, должна была натолкнуться на противоречие и препятствия.

Припоминая свойства нашей жизни и нравов в XVIII столетии, мы увидим, что для этой зарождающейся мысли представлялось здесь много явлений, вызывавших на протест. Понятия, внушаемые образованием, не могли мириться с теми мрачными сторонами быта, которыми так изобиловало наше XVIII столетие. Нравы, даже несколько отполированные европейскими формами, еще слишком часто носили на себе черты допетровского, полуазиатского быта, которые проявлялись одинаково и в приемах управления, и в частной жизни даже наиболее образованного высшего класса. Не входя в большие подробности, достаточно припомнить, что многие события Петровского времени, быстрые смены правительств в последующем периоде, крайний произвол администрации, судебное грабительство, невежество и дикость крепостных нравов – все это мало способствовало общественной и частной нравственности, а, прикрываясь лоском европейского образовании, становилось еще более вопиющим диссонансом. Между тем образование шло своим путем, и для лучших людей должен был представиться настоятельный вопрос: чем поправить это положение вещей, где искать средства против этих мрачных явлений, как разрешить противоречие? После Петра реформаторская деятельность правительства очень ослабела, иногда даже останавливалась вовсе, и обществу приходилось уже больше рассчитывать на свой собственный выбор средств и собственные усилия. Куда же обратился этот выбор?

Умственный запас и нравственные силы самого общества были еще слишком ограничены, чтобы оно вообще могло обойтись без чужой помощи в трудных задачах развития, и естественно, что и теперь, как при начале реформы, оно обратилось за этой помощью к европейским источникам. Из них почерпались первые знания, заимствовались цивилизованные обычаи, копировались формы администрации, и из них же стала теперь почерпаться литература, из них брало свою форму и начинавшееся брожение общественной мысли. В тесных границах и в слабой степени здесь повторялись те направления мысли, какие господствовали в тогдашней европейской литературе и общественной жизни. Известно, какие были в общих чертах эти направления. С одной стороны, это было постепенное развитие знания, усиление рационализма и рассудочной философии, стоявшие в связи с успехами точных наук и к концу столетия доходившие до положительного сенсуализма и до философии энциклопедистов; с другой стороны – мистика, которая в начале столетия питалась умствованиями, диспутациями и чудесами иезуитов и янсенистов по Франции или пиетизмом и его экзальтацией в Германии. Мистика в конце столетия почти вполне овладела (первоначально деистическим) масонским обществом и в заключение дошла до невообразимого тумана, фантазерства и шарлатанства, о которых мы говорили выше. Оба направления иногда странно перепутывались: мистик иногда питался широкими идеями свободного мышления, переделывая их на свой лад и поднимая спор против официальной церковности с помощью аргументов, указанных скептиками; и наоборот, светские люди, воспитанные на скептицизме, верили в мистические чудеса фантастов, вроде Сведенборга, или ловких шарлатанов, вроде Казановы или Калиостро, которые своим смелым и насмешливым обманом наказывали общество за недостаток серьезной мысли и знания. Но при всей коренной противоположности рационализма, или точного знания, и мистики, при всей ожесточенной борьбе, которая шла между обоими направлениями в литературе и общественной жизни, а наконец, и на широкой политической арене, оба направления имели то общее, что оба, каждое с своей точки зрения и своими способами, искали нравственного освобождения от гнетущих форм всемогущей официальной государственности и школьной теологии; оба искали средств против упадка общественной нравственности и для установления иных междучеловеческих отношений. Эти направления перешли слабым отголоском и в нашу собственную жизнь, перешли мало-помалу, часто почти незаметно для глаза, проникая в литературу и общество при каждом новом заимствовании, какими наше образование постоянно питалось в XVIII столетии. Ко второй половине этого века оба направления выразились и у нас весьма явственно, и мы видим их идущими параллельно, потому что оба они отвечали общественным потребностям и вкусам. Эти потребности и вкусы являлись в самой русской жизни, как следствие некоторой степени образования и как естественная реакция против тяжелой и неудовлетворявшей действительности; но вместе с чем они воспитывались и усиливались той самой пищей, какой искали в европейских источниках. Требования рационального знания уже имели свое выражение в Ломоносове, который был у нас представителем Вольфовой философии и положительного естествознания, – и известно, что это точное знание уже вызывало оппозицию доморощенных мистиков. При Екатерине II, когда общество в начале ее царствования заметно встрепенулось и оживилось, эти направления выказались уже гораздо определеннее: на одной стороне ясно обнаруживается живой интерес к французскому Просвещению и энциклопедистам, на другой – наклонность к отвлеченной религиозности и мистицизму; рассудочная философия и идеи о естественных правах и достоинстве человека находят себе место в «Наказе» – мистика и пиетизм открывают свою пропаганду в масонских ложах.

Чтобы ближе видеть, каким образом такая странная, темная, фантастическая, наконец, даже нелепая вещь, как масонство, могла овладеть умами с такой силой, и увлекать таких достойных людей, каковы, несомненно, были очень многие из русских масонов, – надо припомнить, что если оно открыло себе путь в европейское общество, то человек русского общества был еще беззащитнее против мистического тумана потому, что другое, более разумное, направление было очень слабо. Наше серьезное знание было вполне чужое, и русская мысль разрабатывала и усваивала его содержание только в той ограниченной мере, какую могла допустить незначительная степень ее зрелости. При русских условиях, при крайнем недостатке правильных средств образования эта зрелость вообще должна была приходить крайне медленно; кроме того, даже сильный ум, вооруженный всеми средствами существовавшей науки, едва ли был бы в состоянии сделать много при тогдашнем положении массы общества: общественная деятельность писателя не может принять больших размеров там, где его голосу приходится вопиять в пустыне; суровое правление нисколько не поощряло индивидуальных стремлений, когда они на шаг удалялись от предписанных рамок; число образованных людей было слишком ничтожно, чтобы они могли составить серьезное общественное мнение. Попытки просветительной деятельности высказывались только в самых невинных формах, робко и нерешительно, из страха перед людьми и вещами, с которыми шутить было нельзя. Понятно, что эти попытки были крайне бледны и недействительны: писатель и не помышлял о каком-нибудь систематическом проведении своей мысли, он даже и не привыкал к этой систематической мысли; из богатого источника западных литератур он пользовался немногими крохами, которые был в силах высказать в русской книге и применить к русской жизни; если он пытался иногда расширять свою точку зрения, он тотчас наталкивался на неодолимое препятствие, возвращавшее его назад… Императрица Екатерина сама отдавала дань западному просвещению, наполнив его идеями знаменитый «Наказ»; она переписывалась с Вольтером, любезно покровительствовала Дидро, переводила «Велизария» в то время, когда его запрещали в Париже, – но это не касалось русской литературы, и сущность ее зависимого и слабосильного характера изменилась мало. Общий уровень образования был все еще весьма невысок; у нас, правда, переводили энциклопедистов, но едва ли хорошо понимали их, и притом в перевод не попадали главнейшие произведения, которые могли бы оказывать влияние; наиболее смелый писатель, на котором видно их влияние, Радищев, кажется скорее чудаком, не отдававшим себе отчета в своих действиях, пожалуй, искренним и благородным мечтателем, чем серьезным или глубоким умом; комедия и сатира, «бичевавшая» недостатки общества, ратовали против госпожей Простаковой и Ворчалкиной и преследовали подьячих, – дальнейшие ранги остались нетронутыми, не только в печати, но, в большинстве случаев, вероятно, и в помышлении. С другой стороны, там, где писатель выходил из этого уровня, действительно, или даже только по-видимому, он встречал упомянутые препятствия и иногда платился за неосторожность; вспомним мелкие и крупные примеры Фонвизина, Княжнина, Новикова, Радищева… Мы вовсе не хотим унижать этим достоинства нашей литературы XVIII столетия, – она все-таки предпринимала полезные труды; мы не будем также и определять здесь, насколько ее слабость и недостатки были следствием слабости общественной и личной инициативы и насколько они были делом обстоятельств, для нас важно здесь только то заключение, не подлежащее спору, что все это литературное движение не могло дать идеям просвещения влияния и силы в мнениях общества. При ограниченности образовательных и литературных средств из всего содержания, которое наша литература могла бы извлекать из европейских источников и приобрести собственными усилиями, в результате для большинства оставалось темное сознание, почти только инстинкт неудовлетворенности существующими общественными отношениями и неясное стремление к чему-нибудь лучшему, к какому-нибудь идеалу в нравственных отношениях, и это желание, предоставленное самому себе, не довольно определившее свои общественные цели, не вооруженное достаточно против мистицизма, открыло свободную дорогу европейскому масонству, усвоило некоторые из его лучших сторон; но, к сожалению, в конце концов дало утвердиться у нас самым сомнительным его формам.

Глава IV

Первые ложи в России, 1731–1762 гг

Читатель, следивший за нашим изложением, вероятно, составил себе то понятие об историческом и общественном смысле масонства, которым до‡лжно руководиться при определении частных явлений его истории. Читатель, вероятно, заметил, что «масонство» могло иметь, в сущности, много различных значений; что хотя оно и представляло собой первоначально известные понятия религиозно-нравственные и общественные, но стало потом только общей формой, в которую могло вкладываться весьма различное содержание, и что характер этого нового содержания зависел от условий и свойств того общества, куда масонство находило доступ. Отсюда многоразличный характер масонских «систем», которые расплодились на европейском материке почти тотчас после перехода масонства из Англии: новые условия, встретившие английское масонство, произвели столько разных форм масонства, сколько того требовалось для разных направлений общественной мысли или для разных расчетов интриги. Таким образом произошли клермонтская и другие французские системы, тамплиерство, шведская система, циннендорфство, розенкрейцерство, система благотворительных рыцарей, иллюминатство, Эклектический союз и т. д. и т. д. Отражая на себе влияние различных обстоятельств, масонство настолько удалялось от своего первоначального смысла, что его первые «конституции» становились чистой формальностью или получали иной смысл и что из движения, первоначально прогрессивного и нравственно чистого, в последних своих вырождениях оно становилось гнездом и орудием обскурантизма, шарлатанства и низменной интриги. Таковы были в особенности формы масонства, развившиеся в последней четверти XVIII столетия под влияниями – прямыми или косвенными – иезуитства и реакции против «просвещения» своего века. Таким образом, рассматривая исторически масонское движение в известной стране и в известное время, мы прежде всего должны припоминать себе эту относительность его значения. Вносимое в известную общественную среду, оно сохраняло или теряло свой основной характер в той мере, насколько это допускалось или требовалось данными условиями общества, – так что в истории, например, наших лож мы из-за чужого собственно явления, перенесенного целиком из иностранных источников, имеем, однако, возможность следить за историческим ходом русского общества. В этом и состоит исторический интерес этого изучения.

Восходя к началу русского масонства, можно упомянуть о масонском предании, которое относило введение масонства в России ко временам Петра Великого, и именно приписывает его самому Петру: он будто бы принят был в масонство самим Кристофором Вреном (или Реном, Wren), знаменитым основателем нового английского масонства; первая ложа существовала будто бы в России еще в конце XVII столетия, – мастером стула был в ней Лефорт, первым надзирателем Гордон, а вторым сам Петр Великий. По другому рассказу, Петр вывез из своего путешествия (второго) в 1717 г. масонский статут и на его основании приказал открыть, или даже сам открыл, ложу в Кронштадте. Едва ли есть какая-нибудь возможность придавать историческую цену этому преданию, но оно не лишено интереса, как желание масонов осмыслить исторически свою деятельность в России и приурочить к масонским идеям преобразовательную деятельность Петра, которая была в России таким же нововведением в смысле цивилизации, каким масоны должны были считать и свое братство, и которая имела ту же патриотическую основу, какую они должны были приписывать и своему собственному делу. Имя Петра пользовалось уважением у наших масонов, они пели в честь его стихи, между прочим, «Песнь» Державина – это сочувствие к реформе и могло послужить основой для указанной легенды. Более достоверные исторические свидетельства позволяют относить основание масонства в России только к 1731 г. В этом году гроссмейстер лондонской Великой ложи лорд Ловель (Thomas Coke или Cooke, lord Lovell, гроссмейстер в период 17 марта 1731 – 19 апреля 1732 г.) назначил капитана Джона Филиппса провинциальным гроссмейстером России. В 1740 или 1741 г. провинциальным гроссмейстером для всей России назначен был известный генерал Яков Кейт (James Keith, 1696–1758), англичанин, вступивший в русскую службу в 1728 г. и потом, кажется в 1744 г., перешедший на службу в Пруссию, где он стал одним из славнейших сподвижников Фридриха Великого, – человек, отличавшийся, кроме военных талантов, оказанных им еще в России, высокими нравственными качествами. Назначение свое в русском масонстве он должен был получить от гроссмейстера английских лож, которым был тогда брат его, Джон Кейт, граф Кинтор (John Keith, earl of Kintore, гроссмейстер в период 27 апреля 1740 – 19 марта 1741 г.). Есть известие, что английская Великая ложа основала в 1731 г. в Москве первую ложу, которая держала свои собрания в великой тайне; по другим сведениям, Яков Кейт уже в 1734 г. или даже в 1732 г.

руководил в Петербурге масонской ложей. В русских источниках не осталось никаких сведений о деятельности Кейта в этом отношении; воспоминание о ней сохранилось только в одной масонской песне, указанной Ешевским в сборнике, напечатанном, без означения времени и места, в первой четверти XIX столетия. В этой песне Кейт вспоминается таким образом:

По нем (по Петре Великом) светом – озаренный

Кейт к россиянам прибег;

И усердьем воспаленный

Огнь священный здесь возжег,

Храм премудрости поставил[54],

Мысли и сердца исправил

И нас в братстве утвердил.

Кейт был образ той денницы,

Светлый коея восход

Светозарныя царицы

Возвещает в мир приход[55] и т. д.

Из этих известий о начале лож в России надо, кажется, заключить, что первоначальное масонство введено было прямо англичанами, которые внесли его в чужую страну для собственного употребления, точно так же, как они обыкновенно приносят с собой свои нравы и обычаи, и что масонство держалось исключительно или преимущественно между иностранцами, среди которых русские были только случайными или второстепенными членами лож. Но кроме англичан, вводителями масонства были, по-видимому, и немцы, которых уже и тогда было много в России, особливо в Петербурге. В самой Германии масонство уже в 1730-х гг. имело весьма много последователей, и есть основания думать, что во времена Анны Иоанновны и Бирона у немцев в Петербурге были и масонские ложи. О самом Кейте есть сведения, что он имел какие-то связи с немецкими ложами (именно в Гамбурге) еще до своего гроссмейстерства в России. В истории известной берлинской ложи Трех глобусов мы находим, что еще в период 1738–1744 гг. эта ложа имела деятельную корреспонденцию между прочим и с Петербургом. И много спустя, например в 70-х гг., иностранцы, особенно немцы, играли значительную роль в русских ложах, а за это раннее время их преобладание в ложах было еще более естественно. Имя Кейта в особенности сохранено масонским воспоминанием, вероятно, потому, что при нем масонство в первый раз проникло в собственно русские кружки.

По-видимому, уже вскоре масонство начало проникать и другими путями, не только через иностранцев, живших в Петербурге, но и через русских, которые сами вывозили его из-за границы.

К 1747 г. относится мало известное до сих пор дело о масонстве графа Николая Головина. Он служил волонтером в прусской службе, около этого времени вернулся из-за границы и в Петербурге призван был к А.И. Шувалову: ему объявлено было от имени императрицы (Елизаветы), что «хотя она довольные причины имеет о поступках его сумневаться», но по своему природному великодушию и милосердствуя к молодости Головина, надеется, что он впредь исправится, – и ему велено только уехать в Москву и быть скромнее. Его подозревали в исполнении каких-то поручений от прусского короля, Фридриха II, к его дипломатическому агенту в Петербурге, графу Варендорфу. На допросе Головина между прочим спросили, чтобы он без утайки объявил о своем вступлении в «фрамасонский орден», назвал, какие есть еще русские члены его и какие наблюдаются в нем законы или уставы; на что Головин отвечал: «Я, признаюсь, жил в этом ордене и знаю, что графы Захар да Иван Чернышевы в оном же ордене находятся, а более тайностей иных не знаю, как в печатной книге о фрамасонах показано». Какую он разумел печатную книгу, неизвестно.

Дальнейших сведений о том, где Головин вступил в орден или где вступили в него Чернышевы, в каком положении были тогда русские ложи, пока еще нет.

По некоторым известиям, упоминается под 1750 г. в Петербурге ложа Скромности (Zur Verschwiegenheit), неизвестно, русская или иностранная, скорее – последнее. В этой ложе Скромности датский министр барон Мальцан, принадлежавший к ложе Зоровавеля (Zorobabel zum Nordstern) в Копенгагене, принял двух братьев из Риги, фон-дер-Гейде и Цукербекера, которые затем в том же году основали ложу Северной звезды (Zum Nordstern) в Риге.

От царствования императрицы Елизаветы мы имеем еще один документ о русском масонстве, относимый довольно вероятно к 1756 г. Этот документ есть донесение о масонах, представленное по приказанию императрицы Михайлом Олсуфьевым графу А.И. Шувалову, управлявшему тогда тайной канцелярией. По-видимому, это было только полицейское дознание, которое не имело дальнейших последствий. Олсуфьев должен был показать о «масонской секте», «на чем оное основание свое имеет и кто именно всякого звания ей участники сообществу». На эти вопросы он между прочим доносил следующим образом (буквально): «Всякого звания чина людей, желающих ложа удостоить в разные времена, чрез случаи, изыскивая своих товарищей об оном выше реченных с ясными доказательствами уверить, что оное не что иное как ключ дружелюбия и братства, которое бессмертно во веки пребыть имеет, и тако нашедшихся их сообщества называемым просвещением оных удостаивает». Затем он, таким же слогом, описывает главнейшие обряды принятия и, наконец, перечисляет «участников общества». В его «реестре гранметрам и масонам» названо до тридцати пяти лиц, впрочем, без означения их масонских должностей. На первом плане, вероятно главным «гран-метром», он ставит Романа Иларионовича Воронцова (отец княгини Дашковой); затем «бригадир Александр Сумароков», известный писатель; офицеры кадетского корпуса: Мелиссино, Остервальд, Свистунов, Перфильев; дальше следуют разные более или менее аристократические имена, обозначенные местом их службы – в Преображенском и Семеновском полку, в конной гвардии, в Ингерманландском полку: это были – князь Михайло Дашков, Федор Мамонов, князь Мих. Щербатов, трое князей Голицыных, «капитана Волкова двое детей», князь Сергей Трубецкой, Иван Болтин, Николай Апраксин, князь Семен Мещерский, Петр Бутурлин, камер-паж Петерсон и др. Наконец, упомянуто несколько музыкантов, танцмейстер кадетского корпуса Пеле и купец Миллер. Эти имена дают возможность составить понятие о кружке, в котором масонство находило своих прозелитов. Заметим прежде всего имена офицеров кадетского корпуса. В 50-х годах XVIII столетия кадетский корпус был одним из приютов молодого русского просвещения. Здесь находили себе место литературные интересы; здесь до 1752 г., когда явился в Петербурге известный Волков с своей ярославской труппой, существовал театр, в котором кадеты и офицеры разыгрывали французские пьесы, трагедии и комедии Сумарокова. Эти актеры играли в самом корпусе, в придворном театре и в комнатах самой императрицы, и в числе лучших из этих артистов были: фельдфебель Мелиссино, кажется, Петр Иванович, впоследствии артиллерийский генерал, имевший и большую масонскую известность, и сержант Остервальд, оба упомянутые в «реестре» масонов у Олсуфьева. Свистунов есть, конечно, тот Петр Семенович Свистунов, генерал, о котором упоминает впоследствии Новиков в своем словаре русских писателей, называя его человеком «разумным, ученым и искусным»; Перфильев – тот, имя которого осталось в сочинениях Державина. Затем здесь же мы находим известные впоследствии имена историков – князя Михаила Щербатова и Болтина; имя Федора Мамонова было также известно несколько позже в литературе… Одним словом, масонство является в кружке, в котором русская литература и просвещение, только что вступавшие в общественную жизнь, находили своих первых друзей. Сумароков был тогда уже не молод (род. 1718); но в кружке офицеров, сержантов и т. д. было, без сомнения, много молодежи, всегда восприимчивой к нравственным влияниям и новым понятиям… Граф Роман Воронцов и много лет спустя оставался в числе главных деятелей и начальников русского масонства.

В это Елизаветинское время, без сомнения, вступил в масонство Елагин, впоследствии великий провинциальный мастер русских лож. В своей записке о масонстве он упоминает, что вступил в общество свободных каменщиков «с самых юных лет» (он род. в 1725, ум. в 1796) и что ложи в это время имели уже своих членов из числа высших государственных сановников. Внутреннее состояние лож того времени не удовлетворяло Елагина, когда он судил о нем с своей позднейшей точки зрения и когда он писал свою записку. По словам его, в общество масонов увлекли его – «любопытство и тщеславие, да узнаю таинство, находящееся, как сказывали, между ими, тщеславие, да буду хотя на минуту в равенстве с такими людьми, кои в общежитии знамениты, и чинами и достоинствами и знаками от меня удалены суть, ибо нескромность братьев предварительно все сие мне благовестила… Содействовала к тому и лестная надежда, не могу ли чрез братство достать в вельможах покровителей и друзей, могущих споспешествовать счастию моему… С таким предубеждением препроводил я многие годы в искании в ложах и света обетованного и равенства мнимого: но ни того, ни другого, ниже какие пользы не нашел, колико ни старался». Самые работы ложи он считал игрушкой; вельможи оказались и здесь теми же вельможами. «Сего ради, – продолжает Елагин, – по долгом старании, не приобрел я из тогдашних работ наших ни тени какого-либо учения, ниже преподаяний нравственных, а видел токмо единые предметы, неудобь постижимые, обряды странные, действия почти безрассудные; и слышал символы нерассудительные, катехизы, уму не соответствующие; повести, общему о мире повествованию прекословные; объяснения темные и здравому рассудку противные, которые или нехотевшими, или незнающими мастерами без всякого вкуса и сладкоречия преподавались». Впоследствии он изменил свои мнения о масонстве, стал считать его великим знанием и усвоил себе эти «катехизы, уму не соответствующие» и «повести, общему о мире повествованию прекословные», – но, во всяком случае, его известие должно указывать, что состояние лож было не вполне удовлетворительное. Работа каменщиков, вероятно, действительно шла не совсем удачно, и, вероятно, многие мастера умели только «со степенным видом в открытой ложе шутить, и при торжественной вечери за трапезою несогласным воплем не понятные реветь песни и на счет ближнего хорошим упиваться вином, да начатое Минерве служение окончится празднеством Бахусу».

Впоследствии Новиков также не был доволен обычным масонством, потому что в нем «хотя и делались объяснения по градусам на нравственность и самопознание, но они были весьма недостаточны и натянуты». Дело пошло удачнее только впоследствии, когда во главе лож стали убежденные в своем деле.

У Елагина после первого увлечения ложами наступил период вольнодумства; но потом он стал усиленнее трудиться над уразумением масонства и тогда, наконец, уверился в нем. Он «стал искать знакомства с людьми состаревшимися в масонстве, и не пропускал почти ни единого из чужестранных братов к нам приезжавших» и проч. Этот новый период исканий Елагина относится не позже как к 60-м гг., потому что в 1772 г. он уже был столь ревностным и знающим масоном, что на его долю выпало гроссмейстерство в русских ложах, – а следовательно, люди, «состаревшиеся» в масонстве, были, во всяком случае, люди начала царствования Елизаветы, если еще не времен императрицы Анны. Кто они были и что узнал от них Елагин, из его записок не видно.

Масонство не долго могло сохраняться в тайне; о нем скоро узнали и правительство и общество. Попятно, что и то и другое должны были отнестись к нему весьма неблагосклонно. Масонство было странным нововведением; оно заявляло какие-то свои особенные правила, совершало какие-то обряды, выделялось в тесно связанное и таинственное братство. Его нравственная задача была мало понятна, и его таинственность возбуждала подозрения. Правительство, которому были совершенно непривычны подобные затеи в обществе, уже с этого времени заподозрило масонов и вело за ними тайный надзор. В массе общества, которая у нас в подобных случаях всегда слишком легко поддавалась диким инстинктам, масоны уже тогда приобрели репутацию еретиков и отступников и возбуждали тот нелепый страх и вместе озлобление, память о которых осталась в слове «фармазон», обогатившем тогда русский язык и долго после служившем для обозначения всякого безбожия и вольнодумства, – пока не были изобретены другие слова той же силы и такого же количества смысла.

Ешевский, в одной из своих статей о масонах, приводит отрывки из силлабических виршей, под названием «Изъяснение несколько известного проклятого сборища франкмасонских дел», – которые принадлежат, очевидно, этой первой эпохе масонства и могут служить образчиком того, как относилось к масонам большинство. Вирши наполнены самыми нелепыми обвинениями против масонов и проникнуты крайним ожесточением против «Антихристовых рабов». Вот для примера:

Проявились недавно в Руссии франмасоны

И творят почти явно демонски законы,

Нудятся коварно плесть различны манеры,

Чтоб к Антихристу привесть от Христовы веры и т. д.

Обряды принятия в общество изображаются так:

К начальнику своего общества приводят,

Потом в темны от него покои заводят,

Где хотяй в сей секте быть терпит разны страсти,

От которых, говорят, есть не без напасти.

Выбегают отвсюду, рвут тело щипцами,

Дробят его все уды шпаги и ножами.

Встают мертвы из гробов, зубами скрежещут,

Мурины, видя сей лов, все руками плещут…

Под «муринами» автор разумеет дьяволов. Самое значение франкмасонства объясняется следующим образом:

Что же значит такое масон по-французски?

Не иное что другое, вольный каменщик по-русски.

Каменщиком зваться вам, масоны, прилично.

Вы беззакония храм мазали отлично,

Любодейства Вавилон, град всякия скверны,

В коем Антихристу трон, яко рабы верны,

Устрояете, и в нем берете надежду

Всякия утехи в нем получить одежду.

Какая рука могла начертать эти вирши, можно догадываться по их форме: но содержание их занимало и нравилось и в других слоях общества – в рукописи этого «Изъяснения» замечено, что эти стихи списаны (в 1765 г.) у полковника Тобольского пехотного полка Безпалова. Известно, что Державин также смотрел на масонов крайне неодобрительно и посильно вооружал против них свою музу.

Есть свидетельства о том, что при Елизавете ложи принуждены были собираться весьма скрытно, и, вероятно, не только из опасения правительственных преследований, но и вообще из опасения мнений, господствовавших в массе и считавших масонство делом совершенно безбожным и законопреступным. Образчик этих мнений мы находим, между прочим, в записках Державина. Наскучив своею солдатскою службой и желая учиться, Державин (кажется, в 1763 г.) решился идти к И.И. Шувалову, который собирался тогда за границу и хотел просить его, чтобы тот взял его с собою в чужие края. Но дело не состоялось по следующей причине. Державин уже утвердился в своем намерении, «но как дошло сие до тетки его (Державина, который говорит о себе в третьем лице)… жившей тогда в Москве в своем доме… женщины по природе умной и благочестивой, но по тогдашнему веку не просвещенной, считающей появившихся тогда в Москве масонов отступниками от веры, еретиками, богохульниками, преданными Антихристу, о которых разглашали невероятные басни, что они заочно за несколько тысяч верст неприятелей своих умерщвляют и тому подобные бредни, а Шувалова признали за их главного начальника; то она ему, как племяннику своему, порученному от матери, и дала страшную нагонку, запретя накрепко ходить к Шувалову»… Благочестивый ужас тетки Державина весьма наглядно выражает понятия тогдашних людей старого века, крайне недоверчивых ко всякой, особенно иностранной, новизне, удалявшей от преданий старого благочестия. Басня о том, как масоны умерщвляют своих отсутствующих врагов, была, кажется, довольно распространена, как и вообще понятие об отступничестве и еретичестве масонов; та же басня, вместе с другими подобными подробностями, повторяется в упомянутом силлабическом обличении «сборища франкмасонских дел». Описывая всякие его ужасы, автор обличения указывает на невозможность или большую опасность выхода из сборища. По словам его, в обществе остается портрет каждого члена, и посредством его масоны всегда могут погубить отступника:

Многие тому примеры, говорят, бывали,

Которые от сея веры отстать пожелали,

Но из оных никого живых нет на свете;

Бить стоит смерть в его и живом портрете,

Который лишь поранят пулей из пистолета,

В тот час увянет и лишится света.

Мы уже замечали в другом месте, что эти силлабические обличения всего скорее должны были выйти из среды духовенства, но что они имели, конечно, своих читателей и в другой публике. А духовенство уже давно относилось к масонству недружелюбно. Проповедники времен императрицы Елизаветы, восставая задним числом против иноземцев, владычествовавших в России при Бироне, и призывая кару на людей, изменивших прародительским уставам, осыпали этих иноземцев и их угодников всевозможными обвинениями, восставали против этих «скотоподобных, безбожных атеистов, отступников, раскольников, армян» и против «нрава и ума эпикурейского и фреймасонского»[56].

В числе рукописей Царского (№ 708), принадлежащих теперь графу А.С. Уварову, находится рукопись XVIII в. под названием «Ответ масонам», вышедший, вероятно, из того же источника, как и упомянутое «Изъяснение». В начале рукописи говорится между прочим: «Писал о франкмасонах бывший проповедник слова Божия, Троицы Сергиевы лавры архимандрит Гедеон, и сие напечатано в неделю третию поста в поучении; а после него не слышится более обличения от пастырей, а секта оных масонов умножается, и философы Вольтер и Руссо величаются». Этот Гедеон, архимандрит Троицкой лавры, есть, конечно, известный проповедник двора императрицы Елизаветы Гедеон Криновский; но в собрании его проповедей (1755–1759) мы не нашли упоминаемых здесь обличений[57]. «Ответ» состоит из опровержения двух книжек, вероятно ходивших тогда в рукописи, под названием «Белый масон» и «Защитник масонские секты», о которых мы также пока не имеем никаких сведений.

У меня находится рукописный отрывок масонского ритуала, писанный, кажется, еще в XVIII столетии и к которому другой рукой приписано следующее заглавие: «Катехизис масонов, верующих во Антихриста, в диавола и сатану»; в конце его прибавлено соответственное обличение этой веры. В этом заглавии и обличении повторяется старое понятие о безбожности масонского общества.

Эти указания несколько определяют положение русского масонства при Елизавете, когда полицейский надзор и вражда людей старого века, вероятно, стесняли масонов и заставляли их скрываться. По свидетельству Бёбера (впоследствии гроссмейстера в русских ложах Александровского времени), «при императрице Елизавете масонство начало больше распространяться в России (чем прежде); но члены его так опасались за себя и за свое хорошее дело, что собирались только изредка и совершенно втихомолку, и не в обыкновенном помещении, а иногда даже на чердаке отдаленного большого дома. Тем не менее братья, еще жившие в мое время, уверяли меня, что никогда не было больше ревности к делу и больше единодушия, как в этой Ecclesia pressa (гонимой церкви)». Надобно думать, что это известие о гонениях на масонство имело свои основания; но гонения или не были очень сильны, или со временем прекратились, – потому что, по рассказам Елагина, надо предположить еще в царствование Елизаветы существование правильных лож, и, кроме того, в одной печатной масонской речи на немецком языке, сохранившейся от 1758 г., говорится даже о благосклонности (т. е., вероятно, терпимости) императрицы к масонству. Немецкий оратор ложи выражает радость, что масоны наслаждаются «счастливейшим спокойствием» под скипетром императрицы; что «великая Елизавета, украшенная божественными качествами», оказывает и им свою милость и т. д.

Затем о временах Петра III есть известия, что Петр III подарил дом петербургской ложе Постоянства (Zur Bestдndigkeit), где мастером стула был консул Селли; и что сам император занимался масонскими работами в Ораниенбауме.

В наших источниках еще не нашлось прямых данных об этом предмете, но существование масонской ложи в ближайшей обстановке Петра III вполне подтверждается одной запиской, находящейся в Государственном архиве и относящейся к первым дням царствования Екатерины II. Эта записка, писанная в виде доклада императрице каким-то малороссом, вероятно из духовных, на ломаном русском языке, заключает в себе, во-первых, ходатайство о том, чтобы именным указом велено было представлять доклады о всех духовных и церковных делах духовнику и чтобы самый синод не мог мимо его утруждать императрицу; во-вторых, о том, чтобы взят был под караул Преображенского полка протопоп Андрей, «как подозрительный человек, масон и явный злодей церкви святой», потому что бывшему государю он, «ругая предания св. Отцов», разрешал во все посты есть мясо, за что ему обещано было место духовника и синодального члена; и, в-третьих, о том, чтобы был допрошен Волков, известный любимец Петра III. «Волкова, – говорит записка, – яко масона, допросить; это при бывшем государе в имеющемся в Арамбове (т. е. Ораниенбауме) ложе масонском с ним был и в чем богопротивное той секты действо состоит и где масонские печатные книги; уповательно он и обо всех такой секты участниках известен».

Царствование императрицы Екатерины, открывшее в своем начале новый простор для умственных и нравственных интересов, должно было благоприятствовать и распространению ордена. Впрочем, первые годы этого царствования до сих пор остаются также неясны; доступные до сих пор сведения коротки и запутанны, и в дальнейшем нашем изложении мы не беремся пока связывать их в последовательный рассказ и хотели только привести вкратце известные данные и указать некоторые еще неизвестные факты и требующие разъяснения пробелы.

Масонство продолжало развиваться в Петербурге, вероятно, при посредстве новых пришельцев или сношений с заграничными ложами; но в то же время являются и русские в иностранных ложах, занимают в них более или менее важное положение, – без сомнения, они играли роль и в распространении масонства в самой России. Эти связи повлекли за собой и введение новых масонских «систем», которые развились после перехода масонства из Англии в континентальную Европу. Сношения с иностранными ложами легко могли сообщать русским ложам эти новейшие усовершенствования ордена. Многое шло через личные усилия иностранных пропагандистов или самих русских искателей, каковы были, например, русские друзья Сен-Мартена, Воронцов, Голицыны, Кошелев, Репнин, масоны новиковского кружка и проч.

В каком же виде пришло масонство к нам? При Филиппсе или Кейте в нем, конечно, еще не было больших прикрас, которые развиваются в содержании и формах масонства уже несколько позднее. Но тем не менее эти прикрасы появились и у нас, вероятно, довольно скоро. Единственное, что известно теперь о внешней обрядности старых русских лож, заключается в упомянутом донесении Олсуфьева (около 1756 г.). По словам его, «палата», в которой кандидат ожидал принятия, обивалась черным сукном с раскинутыми по нем белыми цветами «во образе звездам»; стол также покрыт черным сукном, и на нем «мертвая голова», с обнаженной шпагой и заряженным пистолетом; огонь из комнаты выносят, «а оная мертвая голова, вделаная на пружинах, имеет движение, и так до оного (кандидата?) касается». Кандидата вводят в ложу обыкновенным порядком, с завязанными глазами; мастер (гранметр) сидит за столом, покрытым пунцовым бархатом, «на столе обнаженная шпага и циркуль, и оной стол именуется престол»; чертеж заменяется клеенкой с изображением Соломонова храма. Мастер велит новопринимаемого «предать трем мытарствам»: его обводят два раза вокруг ложи с зажженными свечами, «с употреблением притом сильном ветре и в воздухе огня» (sic), потом вводят его на особую для того приготовленную гору, чтобы скинуть его с горы, что и исполняется. Затем следует присяга с приложением Соломоновой печати и другими странными обрядами, например целованием у гранметра левой ноги три раза. Относительно символов донесение говорит, что ложа имеет три светила:

«первое светило гранметр, второе – небо, третье – звезды, а у оного ж гранметра в подножие луна и т. д.».

Изложение донесения вообще очень бессвязно и запутанно; доноситель, вероятно, многого не понял или передал не верно. Но, во всяком случае, из донесения видно, что в обрядах уже не было той простоты, которую мы видели в старом английском ритуале, и что новейшие усовершенствования вошли в значительной степени. Заметим, впрочем, что до сих пор еще не определено, какого рода была ложа, описанная Олсуфьевым, в которой «гранметром» был Роман Илларионович Воронцов. Если это и не была ложа какой-нибудь из французских систем, то могла быть по крайней мере ложа, обряды которой были переделаны по французским образцам.

Глава V

Времена Екатерины II. – Высшие степени. – Клерикат. – Система Мелиссино. – Тамплиерство. – Система Циннендорфа. – Новое утверждение английских лож. – Соединение елагинских и рейхелевских лож

Положение масонства в первые годы царствования Екатерины II очень неясно. Есть только отрывочные и не полные сведения. Так, в бумагах И.П. Елагина, находящихся в Государственном архиве, остались документы, указывающие, что в Петербурге существовала тогда ложа Счастливого согласия (der glьcklichen Eintracht), которая обратилась (15 декабря 1762 г.) к берлинской ложе Трех глобусов с просьбой о признании ее. Берлинская ложа, от 7 апреля 1763 г., прислала это признание на имя не названного в бумаге великого мастера и братьев ложи, где одобрила ее работы и объявила ее своей ложей-сестрой. К письму братьев берлинской ложи прибавлено было официальное свидетельство о законности петербургской ложи и правильности ее работ. Далее из этой переписки находится в бумагах Елагина еще письмо от великого мастера Трех глобусов к великому мастеру и братьям Счастливого согласия с изъявлением готовности поддерживать переписку (в мае 1763 г.) и письмо, того же времени, от «покрывателя ложи» (tuilleur) Трех глобусов в ложу петербургскую, с просьбой уплатить луидор за изготовление футляра для патента, присланного ложе Счастливого согласия, и еще прислать что-нибудь (den beliebigen Douceur) для него самого, при чем он предлагает, наконец, поставлять в ложу орденские знаки, передники и т. п.

Далее, в 1764 г., во время следствия над Мировичем, этот последний на допросе показал только на одного соучастника в его деле – поручика Великолуцкого пехотного полка Аполлона Ушакова. Когда стали разыскивать Ушакова, то оказалось, что он был послан с казенными деньгами к князю М.Н. Волконскому и на дороге утонул в реке. Взяты были его бумаги. В них оказались следующие масонские вещи. Во-первых, листок с изображениями двух колонн, треугольника, молотка и других масонских знаков, составляющих принадлежность так называемого ковра. Во-вторых, на лоскутке бумаги отрывок масонского катехизиса с надписью «апрантифской», т. е. ученический[58].

Можно думать, таким образом, что масонство не прерывалось со времени Елизаветы. Вскоре оно начинает выказываться яснее, без сомнения, потому, что расширяется самая его деятельность. Число его прозелитов становится больше, масонские связи размножаются, и к нам быстро начинает передаваться то брожение, которое в то время происходило в европейском, особенно немецком масонском мире.

Когда в 1750–1760 гг. стали особенно распространяться так называемые «высшие степени», т. е. к трем степеням английского масонства начали прибавляться новые степени новейшего изобретения, порожденные фантастическими наклонностями масонства или интригой, – эти новые системы и степени получали известность и у нас, возбуждали любопытство и, наконец, бросали корень и утверждались в русских ложах. За границей русские вступали в эти новые степени; так, граф Мусин-Пушкин отставил от английской системы, вступил в тамплиерство; другие приносили французские степени и т. п. В то же время иностранные масоны, особенно немецкие, являлись в Россию, в остзейские города и Петербург, и вели свою пропаганду, по убеждению или по интриге, и в скором времени породили даже оригинальные русские попытки таких же изобретений.

Высшие степени имели у нас, как и в западных ложах, большой успех, потому что, если только им верили, они представляли много завлекательного. Большинство «членов» ордена было из людей, по своим понятиям или по складу ума склонных к чудесному, и когда в них укоренялась мысль, что глубочайшая истина хранится где-то в сокровенной тайне и может быть получена только посредством посвящения, то набрать себе всевозможных «градусов» становилось в них самым естественным стремлением. Так это действительно и было; наши масоны, как известно по историческим свидетельствам, употребляли всевозможные усилия, тратили огромные деньги на то, чтобы собрать все существующие степени и масонские секреты и отыскать между ними истинное масонство. Так было с Елагиным, князем Репниным и многими другими; тем же искательством занят был и Новиков… Для людей светского образования и высшего общества высшие степени были привлекательны и своей внешней формой. Мы сказали уже, что почти все они были рыцарские, по связи с тамплиерством, крестовыми походами и т. п. Разноцветные ленты, ордена, символы (так называемые «регалии»), торжественные обряды с рыцарским характером, громкие титулы, переименование в латинские псевдонимы – все это, принимаемое за чистую монету, было любопытно, льстило самолюбию и аристократическим притязаниям. Когда наши масоны отправляли своих депутатов на Вильгельмсбадский конвент в 1782 г., они замечали в своей записке, что тамплиерские градусы с их пышными церемониями, рыцарским одеянием, крестами, кольцами, епанчами (т. е. мантиями) и пр. очень нравились в России, как нации военной, где только знатное дворянство занималось масонскими работами.

Наконец, и самое содержание «градусов», их символика и толкования были располагаемы обыкновенно так, что и с этой стороны они способны были возбуждать любопытство посвящаемых. «Высшая степень, – говорит один из опытных знатоков масонства, Фесслер, – есть мистерия, составленная в новейшие времена из различных церемоний, символических формул и гиероглифических образов, где церемониям, формулам и гиероглифам придается нравственное значение, но раскрытие их настоящего смысла и полные разъяснения обещаются только в другой, еще высшей степени… И это обещание ведется от одной степени к другой до тех пор, насколько в той или другой системе кажется необходимым символически предуказывать свои последние и высшие разъяснения в большем или меньшем количестве высших степеней. Эти последние и высшие разъяснения, которые таким образом составляют заключительный камень целой системы, сами по себе не что иное, как выдуманная история ордена, противоречащая всякой действительной истории, не выдерживающая никакой поверки и критики и изобретенная теми, которые не умели иначе удовлетворить все более и более возрастающему любопытству братьев или руководились прискорбным убеждением, что люди везде любят обман больше, чем истину, и даже хорошее хотят видеть только через покров обмана».

Это понято было еще в конце XVIII столетия, когда чрезмерность обманов и иезуитские наклонности высших степеней обратили на них внимание людей, не склонных к таинственностям и достаточно сведущих в истории. Первые внимательные критики уверились в совершенной пустоте высших степеней, и первым делом реформы масонства была отмена этих высших степеней, – по крайней мере там, где это было возможно. Таково было реформаторское движение в Германии, начавшееся еще с 1780-х гг., в пору сильнейшего развития высших степеней, и постепенно приобретавшее больше и больше последователей. Любопытно, что и наши московские масоны в упомянутом послании на Вильгельмсбадский конвент (1782 г.) с большим пренебрежением отзываются о высших степенях, какие бывали в русских ложах до введения тамплиерского ордена. Упоминая о прежних формах масонства, они замечают: «…вели нас из степени в степень, из коих одна другой были гораздо жалчее. Множество из наших братьев, особливо из имеющих первейшие чины в империи, получили от них отвращение или, наскучив употреблять более во зло святость присяги, от них отказались. Наконец сообщили нам О. Т. (т. е. орден тамплиеров), и тогда возвратилась надежда в сердца наши…» Эта надежда потом также ослабела. Можно было бы отдать справедливость проницательности наших масонов, если они способны были увидеть, что их высшие степени были одна «жалчее» другой; но, к сожалению, их проницательность не дошла до конца, потому что в конце концов сами они остановились едва ли не на самой жалкой из всех систем высших степеней, т. е. на розенкрейцерстве…

Высшие степени удержались до последнего времени и господствовали всего больше во французских ложах, где и в XVIII столетии они развились всего обширнее: одна из французских систем считает до 99 степеней. Как велика была страсть к высшим степеням, можно судить по тому, что один из лучших французских знатоков масонства, Рагон, всю цифру существовавших высших степеней считает до 900.

Понятно, что история их очень запутана, и в особенности при крайней отрывочности известий о нашем масонстве в настоящую минуту еще не легко было бы проследить в точности историю тех высших степеней, какие существовали в русских ложах.

Одним из первых примеров высшей степени, или первым, был так называемый «шотландский мастер» (maitre ecossais), или шотландское масонство, «екосские градусы», как это называлось у нас. Как видно по некоторым исследованиям, в этой шотландской степени не было ничего шотландского, кроме имени; изобретение ее сделано во Франции и связано с деятельностью упомянутого Рамзая. Шотландский мастер составил 4-ю степень, которая распространилась очень сильно и удержалась в этом виде в большом числе систем. Во Франции появляются в первый раз и степени с рыцарским характером. Около 1750 г. установилась тамплиерская система, развившаяся потом особенно в Германии, под гермейстерством Гунда, Фердинанда Брауншвейгского и Карла Гессен-Кассельского. Затем в 1754 г. основалась во Франции целая система высших степеней, так называемый Клермонтский капитул, далее, дополнявшая тамплиерство система клериката или духовных степеней; шведская система, которая еще раньше тамплиерства воспользовалась рыцарским элементом из французского источника и т. д.

В нашем масонстве высшие степени появились, вероятно, уже очень рано. О самом Кейте рассказывалось, что он еще в 1734 г. принес из Англии шотландский орден Св. Андрея (связанный с особенной масонской степенью), который носили в Гамбурге в 1735 г. на зеленой с красными краями ленте. Но историки подвергают сомнению этот факт на том основании, что до сих пор не найдено никакого следа масонских работ в Гамбурге раньше 1737 г. Любопытно только, что имя Кейта, играющее роль в основании русского масонства, уже соединяется с историей первых высших степеней.

Есть основания предположить, что французские степени шотландской и клермонтской системы были тогда известны русским масонам в той или другой форме; нововведения распространялись довольно быстро в континентальных ложах, и в русском масонстве можно принимать французские влияния по всему характеру тогдашних нравов и модного образования. Самые названия ордена и степеней были французские и иногда удерживались в такой форме до очень позднего времени, например слова: «масон», «апрантиф», «гранметр», «екосский градус» или «метр екосе», т. е. maоtre ecossais, елюсский градус, т. е. maоtre йlu, избранный мастер, и т. п. В упомянутых показаниях Михаила Олсуфьева приводится уже степень «метра екосе».

Когда явилась к нам тамплиерская система, опять трудно сказать, но, вероятно, также давно. Русские члены тамплиерского ордена встречаются уже вскоре по основании этой системы и даже с известным значением в ней. Такой пример представляет граф Алексей Мусин-Пушкин-Брюс (1732 г.). В 1760-х гг. он был русским уполномоченным в Лондоне, потом имел дипломатическое положение в Германии и в 1766 г. (по другим указаниям, в 1765 г.) вступил в Гамбурге в систему строгого наблюдения: 19 августа этого года он сделан был ком-туром Крейцштейна, 26 августа начальником (praepositus) префектуры в Ивенаке (Гамбурге), cum facultate induendi, т. е. с правом посвящать других в рыцарство, и в январе 1767 г. он получил достоинство советника тамплиерского ордена. Его орденское имя было eques ab Elephante. Якоби, тогдашний секретарь VII, т. е. немецкой, провинции тамплиерского ордена, в своих записках отзывается о Мусине-Пушкине как о «ревностном и умном члене ордена» и рассказывает о его предложении основать масонско-тамилиерскую колонию в Саратове, куда в то время направлялись немецкие поселенцы. План не состоялся, по словам Якоби, только по нерешительности и слабости гермейстера, т. е. барона Гунда. Для тамплиеров план был особенно интересен и важен потому, что в это самое время они заняты были своим так называемым «Экономическим планом» (по которому высшие орденские должности должны были соединяться с бенефициями, т. е. с известными доходами и т. п.) и вообще старались дать ордену место и роль в практической жизни, с тенденцией, о которой мы имели случай упоминать. Дальнейшие сведения о графе Мусине-Пушкине говорят, что по отъезде из Гамбурга он в 1777 г. вступил в капитул Темпельбург, т. е. в Курляндскую отрасль тамплиерства в Митаве, и деятельно заботился о распространении в России системы строгого наблюдения.

Во время Семилетней войны, через французских офицеров, клермонтские степени проникли в Пруссию, и ревностным распространителем их стал, между прочим, один из известнейших масонских шарлатанов и обманщиков того времени, пастор Роза. Круг его похождений касался и России. Роза объезжал Германию с целью распространения новой системы (которую называют и его именем), главный капитул которой был в Берлине, и, по некоторым известиям, основал подчиненный капитул этой системы в Риге. С этим проникали уже и первые образчики масонского колдовства. Роза хвалился, что знает scientias divinas datas, алхимическое приготовление золота, даже магическое hominum factio и т. п.

В 1760-х гг., со вступлением на престол Екатерины, в русском масонстве открывается особенно оживленная деятельность. Это довольно понятно, если мы вспомним, что первые годы этого царствования отличаются открытым заявлением либеральных начал тогдашнего просвещения; императрица гордилась тем, что она «позволяет мыслить» и позволяет говорить, и естественно, что, когда она сама, с своими придворными, переводила Мармонтелева «Велизария», которого преследовали во Франции, она могла смотреть сквозь пальцы на масонские затеи, где ревностно участвовали и многие из ее наиболее приближенных слуг. Есть смутные известия, что в 1763 г. она велела собрать сведения о масонстве и тогда благоволила к масонской ложе Клио[59].

Русское масонство этого времени входит в новые связи и даже тесным образом замешивается в интриги, происходившие в немецких ложах.

Такова была история тамплиерского клериката, изобретенного Штарком и наделавшего много шуму в масонском мире.

Иоганн Август Штарк (1741–1816) был, без сомнения, одним из самых наглых интриганов, действовавших в масонских ложах конца XVIII столетия. В разгаре тамплиерских затей Штарк явился на масонскую сцену с новым изобретением. Это был тамплиерский клерикат, т. е. мнимая духовная или церковная отрасль тамплиерского ордена, единственно владеющая настоящими знаниями и тайнами ордена. Люди простодушные или находившие в том выгоду поверили ему, но уже скоро клерикат возбудил сильные сомнения и ожесточенные нападения против Штарка: обман становился слишком наглым, и клерикат, своими формами и своими историческими ссылками показывавший страшные католические наклонности, бросал подозрительную тень на своего представителя, который был профессором протестантской теологии и потом обер-гоф-предигером при одном протестантском дворе. Его стали считать тайным католиком и иезуитом.

Штарк был шверинский уроженец, учился в Геттингене, в 1763–1765 гг. жил в Петербурге, где был учителем в Petrischule и где, как полагают, был принят в масонскую систему Мелиссино; в 1765–1768 гг. он жил в Англии, в Париже (где состоял в королевской библиотеке переводчиком для восточных рукописей и где, говорят, тайно обратился в католичество) и в Германии; в 1768 г. опять воротился в Петербург и основал здесь светский тамплиерский капитул «Феникса», к которому, как полагают, присоединил уже и клерикальный, существовавший, однако, не долго. Затем, в 1769–1777 гг., он был профессором теологии, обер-гоф-предигером и генерал-суперинтендентом в Кёнигсберге; но положение его здесь становилось, по-видимому, трудно, и он перешел в 1777 г. в Митаву, профессором философии при тамошней академии. В Митаве он прожил до 1781 г., когда он перебрался наконец в Дармштадт, где его масонские покровители доставили ему звание обергоф-предигера, советника протестантской консистории и, наконец, баронское достоинство. Там он оставался до своей смерти, и отсюда он вел полемику с своими противниками, беспощадно на него нападавшими, когда наконец история клериката стала разоблачаться… Это, впрочем, не помешало Штарку сохранить влияние и авторитет при дармштадтском дворе.

Штарк был масоном еще с 1761 г. Он приобрел, как говорят, большие сведения в масонских вещах; любил говорить таинственно о высокой древности ордена, о великих его тайнах, чудесных силах и знаниях, которыми он обладает. Он внушал своим друзьям и адептам веру в чудесное, в магию и духовидение, вступал в сношения с лейпцигским шарлатаном Шрепфером, который занимался тогда вызыванием духов и у которого, между прочим, искал магических познаний один из главных начальников немного позднее явившегося розенкрейцерства Бишофсвердер.

При каких обстоятельствах Штарк придумал клерикальную систему, до сих пор не разъяснено вполне, и сведения о ней неясны и противоречивы. Между прочим, он рассказывал, что клерикальный капитул (capitulum dericorum regularium) основал в Петербурге шотландец лорд Вильямс, что он, Штарк, был членом этого капитула, который он перенес потом в Висмар (городок в Северной Германии) и в Кёнигсберг. В 1767 г. Штарк вступил в первые сношения с тамплиерским гермейстером, бароном Гундом, предлагая соединить высшие степени тамплиерства с его клерикатом; при этом он представил патент, выданный ему в 1766 г. мнимым клерикальным начальником Пиладом. Штарк утверждал, что светское тамплиерство не имеет настоящих высших знаний и тайн ордена, которые чудесным образом сохранились только в клерикате; этот клерикат скрывался до сих пор, но теперь отыскался, и Штарк, для блага самого ордена, предлагал соединение светской и духовной его отрасли. Клерикат должен был зависеть от одного гермейстера, мимо всех других орденских властей, но должен был получить также известные преимущества. Соглашение состоялось, и клерикат основался: его обряды отличались особой, почти церковной торжественностью, напоминавшей католические церемонии.

Мы не будем пересказывать подробностей этого основания клериката, не имеющих отношения к русским ложам. Довольно упомянуть некоторые обстоятельства. Когда Штарк сделал свои предложения тамплиерскому гермейстеру – открыть ему клерикальные таинства ордена, то барон Гунд послал к нему в Висмар одного из членов тамплиерской администрации, фон Прангена, вместе с своим секретарем Якоби, который и оставил довольно обстоятельные записки об этом посольстве. Пранген (род. в 1737 г.; это был вюртембергский офицер, взятый в плен пруссаками в Семилетнюю войну) был крайне доверчивый масон; перед тем он скомпрометировал себя этой доверчивостью в скандальном деле обманщика Джонсона, вследствие чего был даже на время исключен из ордена; немудрено, что он не понял и нового шарлатана, с которым ему пришлось иметь дело. Штарк посвятил его в клерикальную степень со всеми потребными церемониями, но, когда от него пожелали более положительных указаний о клерикальных таинствах, Штарк стал говорить, что для открытия их ему нужно сначала съездить в Петербург, где будто бы находятся более посвященные члены клериката. Прежде чем дело успело достаточно разъясниться, тамплиерские начальники (Шубарт) известили циркуляром братьев об открытой мнимой отрасли ордена, – и, несмотря на позднейшие разоблачения, многие из тамплиеров остались уверены в этой басне, что и доставило Штарку многих влиятельных покровителей. Это был вообще человек вкрадчивый, умный и ловкий, с большими сведениями, хорошо изучивший масонскую орденскую историю и практику. Составляя свою подложную историю мнимой клерикальной отрасли тамплиерства, он ловко воспользовался существовавшей легендой тамплиерского ордена, сумел дополнить ее новыми, как будто вероподобными, фактами и подробностями в клерикальном смысле, – так что тамплиерские братья были, кажется, подкуплены этой баснословной историей, в которой они не подозревали подделки. Случилось, однако, что Пранген, в то самое время, когда Штарк действительно отправился в Петербург (1768 г.), поступил на русскую службу и осенью 1768 г. в Петербурге встретился со Штарком. Этот последний, в своих окончательных переговорах с Гундом, утверждал относительно клерикальных тайн следующее: что эти тайны сохранились в флорентинской отрасли тамплиерства, где был гермейстером лорд Саквилль († 1769); и что оттуда эти тайны перенесены в Петербург Наттером, известным в то время резчиком на камне и гравером († 1763), который поселился в Петербурге в 1762 г. Называя Саквилля гермейстером строгого наблюдения в провинции Италии, Штарк ссылался на него еще в 1775 г., когда тот давно умер, притом Саквилль, хотя действительно был мастером масонской ложи во Флоренции, сколько известно исторически, не только не имел, но и не мог иметь никаких клерикальных преданий. Сам Наттер в то время умер, и поэтому ссылаться на него было довольно удобно. Пранген, встретившись в Петербурге с Штарком, должен был убедиться, что в Петербурге нечего искать клериката. Штарк уже находился несколько времени в Петербурге и, по словам Якоби, «успел уже, не особенно почетным для себя способом, перессориться с большей частью тамошних масонов строгого наблюдения. Относительно клериката оказалось, что «тайный клерикальный начальник» Пилад был просто малообразованный часовщик Шюргер, который служил Штарку простым орудием: этот клерикальный начальник не умел даже хорошенько подписать своего орденского имени (Pilades вместо Pylades). Штарк просто предварительно говорил или писал ему то, что тот должен был выдавать потом за свои высшие клерикальные сообщения.

Дальнейшая история клериката принадлежит уже истории германского масонства; впрочем, мы встретимся с ней еще далее. Замечательно, что уверенность в его существовании сохранялась довольно долго у ревностнейших тамплиеров; Штарк ловко уклонялся выступать лично в обширных масонских собраниях защитником своей системы и обыкновенно выставлял других. Так, на конвенте в Коло, в 1772 г., явился тамплиер фон Равен, которого Штарк успел сделать начальником клерикальной отрасли (приором): появление Равена в клерикальном облачении и полукатолическая церемониальность его должности на иных произвели впечатление, в других возбудили протестантские сомнения или вызывали смех. Но вообще дело, несмотря на всю изворотливость Штарка, с самого начала было подозрительно и не удалось; к 1777 г. клерики официально отстранились от ордена и их деятельность прекратилась. Штарк пропагандировал с тех пор тайные науки, магию и вообще мистическое колдовство, и это, вместе с изобретением клериката, долго составляло предмет масонской полемики, о которой мы упомянем дальше.

Если еще нельзя фактически проверить рассказы о том, что Штарк имел в Петербурге особые тамплиерские связи, что в Петербурге был очаг клериката и т. д., то эти рассказы показывают, однако, что в Петербурге было уже тогда какое-то масонское движение.

Бёбер, в упомянутой записке о русском масонстве, излагает дело таким образом. Когда Елагин получил из Англии патент на достоинство великого провинциального мастера в России, то под его управлением основалось несколько лож в Петербурге, в Москве, также в Риге и Ревеле, «которые все называли себя ложами Слабого наблюдения» (lata observantia, в противоположность Строгому, stricta observantia) «и по своим собственным бумагам работали во всех степенях». Затем о деятельности Штарка говорится так: «В 1768 г. известный Штарк основал ложу Строгого наблюдения под названием „Феникс“, и в следующем году к ней приступила также и ложа упомянутого Слабого наблюдения, которая носила имя Истинного постоянства (Der Wahren Bestдndigkeit) и работала под молотком, т. е. управлением, некоего Селлина (конечно, того самого, имя которого упоминается во времена Петра III), приступила, как говорится в находящемся у меня протоколе ложи Феникса, убедившись в своих прежних заблуждениях. Кажется, однако, что эта связь продолжалась недолго, потому что упомянутый протокол кончается собранием 9 декабря 1769 г.».

По другим сведениям, довольно неопределенным, Штарк 23 июня 1768 г. основал в Петербурге префектуру Строгого наблюдения, светский капитул Феникса, или что тамплиерство было введено в Россию в 60-х гг., когда строгое наблюдение принесено было в Петербург из ложи Трех львов в Висмаре (это была именно ложа Штарка и его друзей, основанная в 1767 г.) и что тогда же был учрежден капитул, где великим мастером был купец Людер. Напротив, другие говорят, что он сам узнал высшие степени тамплиерства из подобного учреждения, существовавшего в Петербурге уже раньше. Великим мастером в этом Capitulum Petropolitanum называют, как мы сказали, купца Людера, а в числе членов его поименовывается немало людей из высшего слоя общества, например генерал Болтин, генерал Бороздин, новгородский наместник граф Брюс, князь Юрий Владимирович Долгорукий, обер-прокурор в Москве князь Гагарин (он был прокурором уже впоследствии), камергер князь Куракин, тайный советник князь Несвицкий, «президент» Ржевский, сенатор князь Щербатов, также граф Разумовский, граф Строганов. Некоторые из этих имен мы уже встречали в масонских ложах времен Елизаветы; другие играют более или менее важную роль и в дальнейшей истории нашего масонства.

В Курляндии в это время уже существовала префектура строгого наблюдения, под названием Темпельбург, в Митаве.

Это была одна из первых по времени префектур тамплиерской системы, которая имела вообще большой успех у курляндского дворянства. Тамплиерский капитул был основан также в Риге. В 1772 г. курляндские тамплиеры имели уже своего представителя на масонсном конвенте в Коло, и вообще отличались большой ревностью к ордену, но приор курляндских тамплиеров фон Фирксе относился недоверчиво и враждебно к Штарку.

Об упомянутом нами Прангене (eques а Pavone) Якоби рассказывает дальше в своих записках, что в Петербурге Пранген, встретившись опять со Штарком, хотя и потерял надежду узнать таинственных высших начальников системы, но все-таки одушевлен был ревностью к ордену, и «при содействии некоторых тамошних (т. е. петербургских) братьев основал светский капитул», и затем отправился к своему назначению: он принят был в службу ротмистром в Московский карабинерный полк. Полк его находился тогда на турецкой границе, и Пранген остался там на все время турецкой войны до заключения мира и состоял адъютантом при князе Голицыне и графе Румянцеве. Основанный им «светский капитул» есть, вероятно, тот же самый «Феникс», учреждение которого приписывается Штарку. Вообще это было, кажется, первое формальное утверждение тамплиерской системы в русских ложах.

Известия о влиянии французского масонства на русские ложи того времени до сих пор очень ограниченны; но что влияние было, в этом едва ли можно сомневаться, припомнив вообще сильное влияние французских нравов и нередкие путешествия в Париж, уже тогда получившие свою притягательную силу для русского барства. Известно, что в 1773 г. граф А.С. Строганов уже участвовал на масонском конвенте, который устроен был герцогом Шартрским (будущим Egalitй) в Париже для организации французского Grand Orient. Далее Новиков в своих показаниях упоминает, что во время переезда его в Москву (1779 г.) там были, между ложами других систем, «одна или две ложи настоящих французских и у них (т. е. лож) было (по его словам) французское масонство, которое мы все, так называвшиеся тогда рейхелевские масоны, совершенно презирали и почитали за глупую игру и дурачество». Мы упомянем дальше о личных связях многих из русских аристократов того времени с Сен-Мартеном, связях, которые не остались, быть может, без влияния и в русских ложах[60]. Эти непосредственные последователи Сен-Мартена и почитатели его книги и были, собственно, мартинисты – название, которое потом совсем неверно прилагали к Новикову и его друзьям.

Около того же времени, именно около 1765–1768 гг., основана была в Петербурге особая система с высшими степенями, собственно русского изобретения. Это система Мелиссино. Младший брат куратора Московского университета, артиллерийский генерал Мелиссино вообще играл значительную роль в русском масонстве и, между прочим, занимал важное место в Великой Провинциальной ложе Елагина: как говорят, он ввел свою систему в ложе Скромности, в Петербурге, в которой он председательствовал. Эта система, кажется, не выходила за пределы России, но была, однако же, довольно известна: в 1780-х гг. некто Корсицкий или Коржицкий, бывший русский офицер, живший пенсией во Львове и посвящавший в высшие степени известного Фесслера, сообщал ему и систему Мелиссино; Леннинг подробно описывает ее в своей «Энциклопедии»; Фишер о ней говорит в своих воспоминаниях, о которых мы упоминаем дальше; иностранные историки называют ее одной из самых странных систем с высшими степенями. Составлена она была, конечно, под влиянием той страсти к высшим степеням, которая овладела тогда почти всем европейским масонством и легко могла оказать влияние на масонскую голову с предприимчивостью и фантазией, каков был, судя по отзывам, Мелиссино. Один из немецких современников или, по крайней мере, близких к тому времени масонских писателей, Фишер (издатель «Элевзиний»), знакомый с положением русских дел, описывает Мелиссино (родом он был грек) «высоким худощавым человеком, с блестящими глазами и с богатыми дарованиями. Он с одинаковым совершенством держал ложу на четырех языках и имел притом прекрасную наружность и увлекательное красноречие»[61]. Фишер полагал, что в системе Мелиссино и заключается источник, который навел Штарка на мысль о клерикате; он думал, что Штарк мог именно познакомиться с этой системой во время своего пребывания в Петербурге. Другие считают предположение неосновательным, потому уже, что клерикат по времени считают старее системы Мелиссино. Впоследствии, в конце царствования Екатерины, Мелиссино закрыл свою ложу вследствие приказания императрицы.

К началу 70-х гг. относится появление в русских ложах системы Циннендорфа, которая только недавно перед тем образовалась в Германии, как особенная отрасль тамплиерства. Ревностным деятелем этой системы в Петербурге был гвардейский генерал-аудитор Рейхель, вступивший в русскую службу в 1770 г. и отношения которого с Новиковым указаны в книге Лонгинова.

В распространении системы Циннендорфа действовал в наших ложах, кроме Рейхеля, еще Розенберг, также из приезжих иностранцев. Имя Розенберга встречается, между прочим, и в биографии Новикова, который имел с ним разные масонские отношения, и мы сообщим о нем несколько биографических подробностей из немецкой масонской литературы. Розенберг, собственно говоря, был один из тех авантюристов, которые находили в масонстве только средство для устройства своих личных дел; так отзываются о нем новейшие масонские историки, и такое же впечатление он оставил, по-видимому, и в наших старых масонах, по крайней мере, они чувствовали к нему некоторое недоверие. Георг Розенберг, бывший ротмистром в отряде волонтеров Люкнера, еще во время пребывания в Германии заявил себя ревностным последователем Циннендорфа в его масонской реформе; неизвестно, руководился ли он при этом какими-нибудь вопросами убеждения. Принятый в масонство в Дрездене, еще в 1752 г., Розенберг в 1763 г. в парижской ложе La Candeur получил высшие французские степени, и в Мене, в течение трех недель, приобрел степени chevalier d’Orient, d’Occident и de l’Aigle. С кучей французских «градусов» он явился в Гамбург, соединился там с другими братьями и, опираясь на свои мнимые полномочия, открыл самовольно свою ложу Трех (золотых) роз, из-за которой он вошел в резкий спор с властями строгого наблюдения, не признававшими за ним таких прав. Потом он, вместе с двумя другими братьями того же характера, обратился за конституцией, т. е. за формальным утверждением своей ложи, к Циннендорфу, который в то время уже основал свою систему. Циннендорф действительно дал им конституцию, со старшинством от 24 января 1770 г., хотя самая просьба их отправилась в Берлин только в августе.

Способ действий Розенберга был не совсем удовлетворителен: одни говорили, что он захватил кассу ложи; другие винили его только в том, что он принимал в свою ложу без разбора (это доставляло доход); но вообще он так запутался в денежных делах ложи, что против него начались серьезные жалобы, вследствие которых, перед его внезапным отъездом в Россию, против него приняты были «очень неприятные меры». Его отъезд, вероятно, и произошел от желания избегнуть этих мер. Любопытным фактом в деятельности Розенберга в Гамбурге было, однако, то, что в 1771 г. он в своей ложе ввел в масонство Лессинга. В Россию Розенберг приехал в 1774 г., в Петербурге умел сойтись с Рейхелем, но хорошие отношения между ними удержались недолго, так как Розенберг хотел пользоваться масонскими связями только для своих личных целей. Так, сообщается факт, что за свое путешествие в Швецию он заставил заплатить себе 1400 руб. прежде, чем выдал полученные им акты. В то время, когда начались в наших ложах несогласия и недоразумения относительно зависимости от Швеции, Розенберг разошелся с начальниками лож и был исключен из ордена в декабре 1781 г., вместе со своим братом Вильгельмом. Этот Вильгельм был секретарем посольства при Куракине во время поездки последнего в Швецию в 1776–1777 гг. По исключении из ордена Розенберг поселился в Петербурге и жил пособиями от «братьев». Пока в Петербурге еще работала ложа Аполлона, он жил в ее доме. В 1798 г. он умер, и немногие остававшиеся братья похоронили его на свой счет. По системе циннендорфской или рейхелевской, как у нас ее называли, основаны были уже вскоре несколько лож. В немецких и наших источниках мы находим о них такие указания: в 1771 г., 12 марта, учреждена была ложа Аполлона, в 1772 г. ложа Гарпократа в Петербурге, Военная ложа (1773) там же и ложа Изиды (12 октября 1773 г.) в Ревеле. В то же время основана была в Петербурге ложа Горуса, в которой мастером стула упоминается Нартов (по другим указаниям, она принадлежала Елагинскому союзу; Нартов, – конечно, тот же, который упоминается в масонской переписке 1780-х гг., изданной Ешевским). В 1776 г. упоминается основание (петербургской) ложи Ла-тоны, где мастером стула был [Новиков]; и в том же году гвардейский капитан Иван Чаадаев (дед П.Я. Чаадаева) основал ложу Немезиды[62].

Еще некоторые сведения о рейхелевских ложах мы находим в показаниях Новикова, во время следствия 1792 г. Имена лож здесь не названы, и потому показания Новикова довольно трудно сличать с приведенными сейчас сведениями; кроме того, Новиков делал только общий счет ложам, не указывая перемен, происходивших в их составе и характере.

Он считает в «рейхелевском масонстве по берлинскому акту» следующие ложи:

1. Немецкая ложа, где великим мастером был барон Рейхель, а после Розенберг («помнится, майор»). В 1792 г. Новиков не знал, существует ли она и собираются ли ее члены. Это была собственная Рейхеля ложа Аполлона.

2. Ложа князя Николая Никитича Трубецкого, о которой Новиков замечает, что она уничтожилась.

3. Ложа Ивана Артемьевича Артемьева (сенатского обер-секретаря). О ней Новиков также полагает, что она уничтожилась.

4. Ложа Андрея Андр. Нартова (д. ст. советника), о которой Новиков также не знал, собирается ли она (ложа Го-руса).

5. Немецкая ложа в Ревеле, о которой он ничего не знал. Это была, конечно, ложа Изиды.

6. Ложа самого Новикова, которая уничтожилась по отъезде его из Петербурга: «члены ее разошлись, – замечает Новиков, – кроме показанных с нами» [ложа Латоны].

7. Ложа майора Дубянского, в которую, по словам Новикова, «при соединении с Иваном Перфильевичем (т. е. при соединении рейхелевских лож с елагинскими) определен был (мастером) в 1776 г. Александр Васильевич Храповицкий». Ложа Дубянского была, вероятно, та ложа Астреи, где началось первое знакомство Новикова с масонством.

Под этой же рубрикой упомянуты еще две ложи: Льва Васильевича Тредьяковского и Василия Ивановича Крюковского, которые, по-видимому, также надо относить к рейхелевским.

В числе членов первых названных семи лож показаны, между прочим, И.А. Тейльс, И. Дмитревский, Л.В. Тредьяковский; в двух последних ложах названы А.А. Ржевский, Ф.И. Глебов, граф А.С. Строганов и барон Строганов.

Перечисляя первых, Новиков замечает: «Все сии с нами в связи не были, кроме двоих, которые там и показаны с нами». О ложах Тредьяковского и Крюковского замечено: «Сии члены и ложи, при Шварце, были несколько времени с нами в соединении, но как началась и кончилась сия связь, упомнить не могу; а помню, что тогда были они в переписке с кн. Николаем Никитичем Трубецким».

В записке Бёбера о русском масонстве сообщаются еще такие сведения о рейхелевских ложах. Ложа Аполлона основана была Рейхелем без сношения с провинциальным великим мастером и встретила большое одобрение между знатными лицами. Но работы почему-то остановились (кажется, по случаю отъезда Рейхеля в Москву); тогда явился в 1774 г. Розенберг, управлявший прежде в Гамбурге ложей Трех роз, и, по убеждениям Рейхеля, вновь открыл работы в ложе Аполлона, и деятельность ее так расширилась, что в короткое время с ней соединилось пять русских вновь открытых лож – между прочим, Латоны и Озириса, – которые приняли акты этой ложи и работали в одном с ней помещении. В эту ложу вступил в 1776 г. и Бёбер. Но работы ее были интенсивны недолго, так как Рейхель, поссорившийся с Розенбергом, убедил членов упомянутых лож стать под управление великого провинциального мастера (это был тогда Елагин), который не только признал бы их акты подлинными, но и ввел бы такие акты в остальных зависящих от него ложах. Таким образом, ложа Аполлона осталась одинокой.

Таковы до сих пор сведения, какие имеются о рейхелевских ложах. Мы скажем дальше о том, в каких отношениях находились они к елагинским, а пока напомним только о том, как относился к ним Новиков. Он говорит в своих показаниях, что те (елагинские) ложи, которые он сначала узнал, не удовлетворяли его и что в первый раз он нашел настоящее учение в ложах рейхелевских. По-видимому, Рейхель принадлежал к числу масонов, серьезно понимавших свое дело, и этому надо приписать его влияние, как на Новикова, так и вообще на елагинские ложи.

Обратимся теперь к ложам елагинской системы.

Рядом с распространением циннендорфской системы, или рейхелевских лож, возобновлялась и первоначальная английская система. Это было так называемое «общество елагинской системы». В общих чертах их отношения состояли в следующем. В масонстве того времени, как мы видели, происходило уже довольно путаницы, и около 1770 г. является в русских ложах сильное стремление получить более правильную организацию и ввести в ложи известную дисциплину. Таким образом, мы встречаем известие, что в 1770 г., 22 мая, в Петербурге открыта была великая провинциальная ложа (т. е. административный центр) по сношению русских масонов с Берлинской ложей Royal Iork. Эта ложа, называвшаяся прежде De l’Amitiй, давно была в натянутых отношениях к своей ложе-матери, и, когда ей в 1765 г. случилось принять в масоны проезжавшего через Берлин герцога Йоркского, она приняла название Royal Iork zur Freundschaft. В то время шла в Берлине пропаганда тамплиерства; ложа Трех глобусов приняла его, но Royal Iork отказалась и, при посредстве герцога Иоркского, получила (кажется, в 1767 г.) конституцию от английской Великой ложи и перешла к ней; при этом Великая ложа не справилась, однако, работает ли принятая ею ложа по английским законам и обычаям. (Акты и обычаи этой ложи остались, таким образом, прежние.)

Какие акты и кем именно получены были от ложи Royal Iork в Петербурге, остается не совсем ясно. Заметим, что в том же 1770 г. эта ложа имела связи с Циннендорфом, который, отступив в то время от строгого наблюдения, или тамплиерства, основывал уже свои ложи и даже, с королевского разрешения, назвал свою систему Grosse Landesloge aller Freimaurer von ganz Deutschland, которой он хотел придать значение тем, что вступил в сношения с английской Великой ложей. Он сделал это через посредство ложи Royal Iork, которая позволила ему работать в своем помещении, так что это имело такой вид, будто в основании его системы лежат английские акты. Впоследствии (1773 г.) он добился (не совсем правильно, по-видимому) формального договора с английской Великой ложей, который подчинял все английские ложи в Германии его Великой ложе, под гроссмейстерством герцога Людвига Гессен-Дармштадтского.

Эта ли неопределенность отношений Ройяль-Йорка к английской Великой ложе или еще другие обстоятельства подействовали на наших масонов, но, по-видимому, вновь устроенная (1770 г.) русская провинциальная ложа не удовольствовалась этим косвенным и отдаленным отношением к источнику масонства и старалась вступить в прямые связи с лондонской Великой ложей. Вследствие этого состоялось назначение И.П. Елагина великим мастером Петербургской провинциальной ложи, о чем в 1772 г., 28 февраля, великий секретарь заявил в лондонской Великой ложе.

В бумагах Елагина, находящихся в Государственном архиве, хранится, между прочим, и пергаментный диплом, выданный ему тогда от лондонской Великой ложи на это звание и подписанный 26 февраля герцогом Бофортским. Диплом обязывает Елагина представлять отчеты ложе-матери, назначать собрания, праздновать День Иоанна Крестителя и присылать к казначею ложи-матери сбор с каждой вновь открываемой ложи в 3 фунта и 3 шиллинга. По показаниям Новикова, английское масонство, находившееся под управлением Елагина, получено было «от какого-то лорда Питера». Разноречие объясняется близостью времени. Генри Соммерсет, герцог Бофортский, был гроссмейстером Великой ложи с 1767 по 1772 г.; а с 4 мая 1772 г. по 1 мая 1777 г. гроссмейстером был Роберт Эдуард Питер (Petre), барон Writtle, так что при этом последнем могли быть сделаны какие-либо последние формальности для утверждения Елагина, присылка документов и т. п. Лорд Питер занимает важное место в истории английского масонства. Между прочим, он дал известному масонскому писателю Престону одобрение на издание его классической масонской книги Illustrations of Masonry, 1772 г., которая была вообще первым изданием, какое было разрешено Великой ложей после «Конституции» Андерсона. Тот же гроссмейстер дал одобрение и книге Гучинсона Spirit of Masonry, которая была впоследствии у нас переведена, хотя эта книга не считалась потом строго нравственным изложением английского масонства, как вообще в это время Великая ложа, как говорят, не хранила строго старого предания.

Таким образом, началась вторичная связь русского масонства с английским: первая, относившаяся больше к иностранцам, жившим в Петербурге, с течением времени, вероятно, ослабела, вместе с наплывом чужих систем и размножением русских масонов разного характера. С назначением Елагина, который ревностно предан был теперь масонству, утвердилась прочнее и английская система, а впоследствии, когда в нашем масонстве распространился мартинизм, а потом розенкрейцерство, то прежние системы, и елагинская в особенности, разумелись под именем старого масонства[63].

В показаниях Новикова под управлением Елагина показаны следующие ложи:

1. Провинциальная ложа.

2. Собственная ложа Елагина [ложа Муз].

3. Ложа Владимира Игнатьевича Лукина (по ошибке, конечно, здесь поставлено имя Влад. Иван. Лукина) [Урания].

4. Ложа П. Ив. Мелиссино [Марс, позже – Скромность].

5. Ложа Ивана Вас. Несвицкого [Беллона].

6. Английская ложа [Parfaite Union].

7. Ложа Я.Ф. Дубянского [Астрея].

8. Ложа в Архангельске [св. Екатерина трех подпор].

9. Ложа во Владимире, при графе Романе Ларионовиче Воронцове, который сам находился в Провинциальной ложе, а этой ложей, как припоминает Новиков, управлял секретарь Воронцова Петр Иванович Берг.

Новиков замечает, что под управлением Елагина были и другие ложи в Петербурге и других городах, но он их не помнит. Он не мог также сказать, существуют ли эти ложи и бывают ли в них собрания. Он называет затем имена некоторых членов елагинских лож, которые мог припомнить (А.Л. Щербачев, С.В. Перфильев, А.А. Ржевский, И.Б. Леццано, доктор Эли, П.С. Свистунов и других) и действительно встречающиеся в списках самого Елагина, о которых скажем дальше.

Указания Новикова должны относиться ко времени до соединения елагинских лож с рейхелевскими, так как он перечисляет их особо, следовательно, до 1776 г., когда последовало это соединение.

По другим источникам мы находим следующие сведения о елагинских ложах. Из диплома, данного Елагиным на учреждение ложи Муз в июне 1772 г., видим, что провинциальным великим наместным мастером был при Елагине в этом году (т. е. с самого основания Главной ложи) Роман Воронцов, а провинциальным великим секретарем – Василий Майков, известный в то время поэт.

Затем в протоколах ложи Урании личный состав Главной Провинциальной ложи представляется за 1773–1774 гг. в следующем виде: великий провинциальный мастер – Елагин, великий провинциальный наместный мастер – граф Р.Л. Воронцов, 1-й и 2-й великие провинциальные надзиратели – А.Л. Щербачев, генерал-майор и князь Иван Васильевич Несвицкий (или Несвижский), тайный советник и камергер; великий провинциальный хранитель сокровищ – С.В. Перфильев, генерал-майор; великий провинциальный меченосец – Ф. Фрезе; великий провинциальный секретарь – В.И. Лукин. Состав Главной ложи, по-видимому, изменился после соединения с рейхелевскими ложами, как увидим далее.

Ближе определить ложи, принадлежавшие елагинской системе в первой половине 70-х гг., довольно трудно по известным теперь данным.

Собственная ложа Елагина была, по-видимому, та самая ложа Муз, о дипломе которой мы упоминали. По другим сведениям, она же, вероятно, называется ложей Девяти муз или Трех муз, причем упоминается, что мастером стула был в ней сам Елагин и что собрания ее, как и собрания Главной провинциальной ложи, происходили в его доме на Елагином острове.

Ложа Лукина была одной из первых лож, учрежденных под управлением Елагина. В сентябре 1772 г. шестнадцать членов ложи Муз условились составить новую ложу «уединенных», как они себя наименовали; предположение их было утверждено масонскими властями в Петербурге 31 января 1773 г., и 16 марта последовало открытие самой ложи, названной ложей Урании. Мастером стула был в ней выбран Лукин. В собрании рукописей графа Уварова (№ 243) сохранились подлинные протоколы этой ложи на русском языке до 1 июля 1775 г.

Под управлением Мелиссино находились в разное время различные ложи. Новиков в своем показании, вероятно, имел в виду ложу Скромности (Verschwiegenheit), о которой говорит Бёбер в своей позднейшей записке о русском масонстве. В протоколах ложи Урании Мелиссино назван еще великим мастером ложи Марса в Яссах: это была, конечно, временная ложа, существовавшая в ту пору, когда Мелиссино находился при армии в Молдавии (в 1774 г.). По словам Бёбера, ложа Скромности Мелиссино и ложа Урании Лукина были самые многолюдные, наиболее уважаемые и великолепные[64].

Ложа князя Несвицкого [ложа Беллоны, как об этом можно судить по дневнику А.Я. Ильина].

Английская ложа, т. е. состоявшая из англичан и, вероятно, других иностранцев, была, может быть, та самая Parfaite Union, которая в английском масонском календаре (см. выше) названа первой правильной ложей, основанной в России, т. е., вероятно, получившей в то время свою конституцию прямо из Лондона, еще до основания Главной провинциальной ложи. Parfaite Union основана была, по тому же известию, в июне 1771 г.; мастер стула и большинство членов были английские купцы, жившие в Петербурге.

Ложа Я.Ф. Дубянского называлась ложей Астреи. Просьба о ее учреждении подана была Дубянским и некоторыми другими членами, большей частью иностранцами, в марте 1775 г., и 30 мая того же года Лукин передал Дубянскому присланную от Елагина конституцию новой ложи, и ложа Астреи была тогда же открыта. Это была та ложа, в которую вступил Новиков [в начале своих масонских исканий].

Ложа в Архангельске, носившая имя св. Екатерины, существовала еще с 1766 г., состояла преимущественно из купцов и работала на немецком языке. В 70-х гг. она подчинилась Елагину, и новое учреждение ее считалось с 14 февраля 1775 г.

О ложе во Владимире мы не имеем еще других сведений.

Новиков говорит о своих показаниях, что, кроме названных, им были открыты еще и другие ложи этой системы в Петербурге и других городах. Действительно, в протоколах ложи Урании и в других источниках называются еще другие ложи елагинской системы, например «Клио» в Москве (это имя уже встретилось нам выше); «Минерва» в Сагодурах, в Молдавии; «Эрато» в Петербурге, уже существовавшая в марте 1775 г., где мастером был князь Александр Иванович Мещерский, приятель Державина.

Мы докончим, насколько возможно, этот список елагинских лож дальше, когда будем говорить об отношениях елагинской системы к появившейся в конце 70-х гг. шведской системе, и теперь остановимся на отношениях первой к рейхелевской системе.

С официальным утверждением елагинской системы и с введением циннендорфской, или рейхелевской, русские ложи главным образом разделились между этими двумя формами и управлениями (кроме того, существовали, кажется, чистое тамплиерство, ложи французского устройства и, может быть, система Мелиссино). Но раздельное их существование длилось недолго и кончилось соединением рейхелевских лож с елагинскими, под управлением Елагина. Указания о том, как именно совершилось это соединение, до сих пор не вполне ясны.

Елагин, рассказывая в своей записке о масонских делах, говорит следующее: «Аглицкая великая ложа, где и как сохраняет свои таинства, того… ни обществу нашему, ниже самим зависящим от нее и в самом Лондоне находящимся неизвестно. Следовательно, надлежит весьма достойным учинитися, и к тому приобрести еще друга, чрез которого бы удобе возможно было достигнуть до хранилища. Она раздает одни токмо на постановление лож грамоты, повелевающих работать в первых трех иоанновских степенях, да и на сии работы письменно ничего не сообщает, хотя притом и не воспрещает работы высших степеней, какие кто из мастеров восприять заблагорассудит. Ведает она, что первые три степени суть совершенное содержание всего целого учения нашего» и проч.

В бумагах Елагина, находящихся в Государственном архиве, есть несколько рукописей, которые заключают в себе изложение не только так называемых символических или низших иоанновских степеней, но и высших степеней (на французском и немецком языках), по-видимому, главным образом высших степеней французского происхождения. К сожалению, эти рукописи описаны недостаточно Пекарским, который привел только краткое их оглавление. На одной из рукописей есть помета: «Гиероглифы, из Лондона присланные».

Пекарский не разъясняет, какое значение могли иметь эти «гиероглифы» и насколько сходны или несходны находящиеся, по-видимому, в «гиероглифах» ритуалы низших степеней с теми русскими ритуалами, которые также есть в бумагах Елагина и о которых мы скажем дальше. Судя по приведенным сейчас словам Елагина об английской Великой ложе, он не получил от нее собственных ее ритуалов, а присланные «гиероглифы» могли быть ему сообщены только частным образом, для сведения о том, что делается в других масонских системах. Елагин и вообще сам собирал материалы подобного рода.

Рядом с этим в бумагах Елагина находится собрание масонских уставов и ритуалов на немецком языке (а затем и русских переводов с них, сделанных Елагиным). Это были уставы и ритуалы, принадлежавшие рейхелевской ложе Аполлона, как видно по печатям, приложенным к этим рукописям. На одной из рукописей помета: «Berlin, 1770»; на другой назван Петербург и тот же год. Эти пометы должны означать время получения этих материалов в Берлине и доставления их в Петербург. Это были акты циннендорфской системы, и нахождение их в бумагах Елагина надо объяснять (как и предполагал Пекарский) тем обстоятельством, что эти две системы вступили наконец в соединение.

Ложи Елагина первоначально относились к Рейхелю с недоверием. Из протоколов ложи Урании видно, что елагинские ложи считали систему Рейхеля «шизматической» и, чтобы принять к себе ее членов, сначала требовали от них отречения от своей прежней системы. Но с течением времени этот взгляд изменяется. До членов елагинских лож стали доходить слухи, что в Петербурге есть истинное масонство и что оно привезено из Берлина Рейхелем, и Новиков был в числе тех членов елагинской системы, которые сблизились с Рейхелем прежде всего[65]. Рейхелева система произвела на них совсем иное впечатление, чем их собственные ложи. Когда, за отсутствием Рейхеля, Розенберг (около 1775 г.), по их просьбе, учредил для них новую ложу рейхелевской системы под управлением Чаадаева и им даны были акты трех степеней (циннендорфские), то «между сими актами, – говорит Новиков, – и прежними английскими усмотрели мы великую разность, ибо тут (в рейхелевских или циннендорфских актах) было все обращено на нравственность и самопознание, говоренные же речи и изъяснения произвели великое уважение и привязанность». В то же время Новиков и его товарищи услышали, что в Москве Елагин со всеми своими ложами ищет соединения с Рейхелем и его ложами.

Это соединение действительно состоялось: 3 сентября 1776 г. ложи обеих систем соединились в Великую Провинциальную или Национальную ложу. Великим провинциальным мастером всего русского масонства был Елагин; наместным великим мастером был граф [Никита] Иванович Панин; в числе главных должностных лиц Великой Провинциальной ложи за это время называют генерал-лейтенанта П.И. Мелиссино, генералов Леццано и Николаи, барона Унгерн-Штернберга, Бутурлина и других. Большая часть этих имен встречается в числе важнейших членов елагинских лож. Ложи стали называться соединенными; впрочем, многие остались и неприсоединенными. По некоторым известиям, эти соединенные ложи реверсом, данным 3 сентября этого года, признали и главенство берлинской (потсдамской) ложи Минервы, основанной в 1768 г. Циннендорфом.

Число соединившихся под управлением Елагина лож полагают до двенадцати. При общих собраниях каждая ложа была представляема мастером стула и обоими надзирателями; собрания эти происходили по четвертям года, так же как Елагин предписывал это и в дипломе, данном ложе Муз, и собирались в доме Елагина, на Елагином острове.

При этом соединении Елагин, как мы упоминали, обещал признать подлинность актов рейхелевских лож и предлагал ввести эти акты в остальных зависевших от него ложах. Действительно, он занялся рейхелевскими актами, принадлежавшими ложе Аполлона. В бумагах его сохранился перевод ритуалов для первых трех степеней масонства (1777 г.). Эти ритуалы употреблялись потом и в других ложах и, по всем вероятиям, были введены в то время Елагиным в его собственных ложах. Далее, в бумагах Елагина мы находим, по-видимому, и дальнейшие «градусы» циннендорфской системы: немецкие рукописи, указанные Пекарским, пятая, шестая, седьмая и восьмая книги, заключающие в себе вопросы или катехизис для шотландских учеников и товарищей, для шотландских мастеров, для рыцарей востока и для рыцарей запада, – эти рукописи представляют, кажется, не что иное, как высшие циннендорфские степени. Циннендорф взял свои высшие степени, как известно, из шведской системы; только он получил их не вполне, именно вместо полных девяти только семь, которые и заключаются в этих рукописях: шотландские ученики и товарищи, или, иначе, избранные братья или черные братья, – 4-я степень; шотландские мастера – 5-я; рыцари востока – 6-я и рыцари запада – 7-я степень. Эти степени также были переведены Елагиным, и в бумагах его сохранился, кроме того, реестр, из которого можно заключить, что Елагин намеревается ввести шотландские и, вероятно, также другие высшие степени и в своих ложах.

Далее, в его бумагах сохранилась и еще одна высшая степень. В особой рукописи его коллекции находится: Das Achte Buch. Fragen fьr die vertrauten St. Johannis Brьder, которая, быть может, есть 8-я степень шведской системы, по тому подразделению, какое было дано ей вновь в 80-х гг. прошлого столетия. Наконец, в бумагах Елагина есть бумаги, книги и акты других систем, отчасти и в переводе на русский язык. Но, по-видимому, эти другие акты служили для него только предметом любопытства и не имели практического значения.

Глава VI

Масонские понятия Елагина

Мы приводили выше рассказ Елагина о вступлении его в масонство и о впечатлении, какое оно на него произвело. Не знаем, какие именно были те ложи, с которыми он тогда познакомился; вероятно, это были ложи английской системы; но хотя он нигде не упоминает, чтобы сам принадлежал к какой-нибудь иной системе, он, в течение своего масонского поприща, мог узнать и другие системы, которые к нам проникали, как знал систему рейхелевских лож; наконец, он знал высшие степени по актам, которые собирал с великим трудом и большими издержками, но в своих ложах оставался верен английской системе.

С внешней стороны он и устоял на этом; но с внутренней стороны, в самой сущности дела, он имел ту же судьбу, какая постигла наше масонство вообще, особенно в его лучших представителях новиковского кружка. Елагинская система кончила тем же фантастическим мистицизмом, и точно так же не сохранила смысла старого английского учреждения.

Как мы выше сказали, английская Великая ложа не давала никаких письменных «актов» или ритуалов и ограничивалась только сообщением «Конституций». На этот счет она вообще была очень беззаботна. «К сожалению, – говорят масонские историки, – Великая ложа слишком мало заботилась об учреждениях и отношениях братства в других странах, куда, однако, оно было принесено из Англии, и потому, когда с ней искали связей и сношений, она много раз делала самые прискорбные ошибки, которые являются совершенно необъяснимыми, если не приписать их самому грубому незнанию положения масонских дел вне Англии»[66]. Елагин знал этот способ действий англичан и так говорит об английской Великой ложе: «Ведает она, что первые три степени суть совершенное содержание всего целого учения нашего, а сего точно ради письменно не только их не дает, но и писать и вырезывать, инако как токмо для действия мелом обрисовать, запрещает законами». Этого действительно строго требовала масонская клятва, и в английских ложах, в течение, кажется, всего XVIII в., не был в употреблении даже «ковер», принятый уже очень рано в континентальных ложах. Елагин находит также, что показывает «сия книга (конституции) то, что все системы, все высшие степени суть выродки и уроды, не знающими прямого существа из нее по большей части произведенные»[67]. Он утверждает, что проверил это и собственным опытом. Сделавшись великим провинциальным мастером русских лож, он счел своей обязанностью еще больше стремиться к «разрешению таинственного узла», т. е. к полному уразумению масонства. Он отовсюду собирал все, что мог приобрести из учреждений и постановлений ордена в Европе. «За безумно истраченные деньги, – говорит он, – собрал я громады писаний, громады начертаний и планов, громады так называемых высших степеней и обрядов», но во всем этом он не нашел ничего удовлетворительного и увидел здесь одни умствования, иногда «острые и разумные», иногда нелепые, увидел множество заблуждений и «мрак, витийственным бредом предлагаемый», а всего больше корыстолюбие, прикрывавшееся великолепием лож и дорого стоящих принятий, «в которых за взятое у приемлемого существенное золото обещевается ему в награду способ к изобретению мечтательного злата». Таким образом, Елагин, по-видимому, устоял против произвольных нововведений, щедро рассыпанных в высших степенях; в своих ложах он решился не допускать их. «Узнав подробно все обманы, не мог я приступить к преподаванию высших степеней и доныне (т. е. до 1786 г., когда это писано) еще никто от меня ниже четвертые степени не восприял[68], тем паче что к действительному учению нашему токмо первых трех довлеет». Это было совершенно в духе английского масонства. Оно всегда относилось недоверчиво к высшим степеням, и единственное исключение составляла упомянутая выше степень Royal Arch, которая явилась у старых масонов как дополнение к степени мастера, но которой вовсе не принимали новые масоны Великой ложи. Правда, высшие степени проникали с течением времени и к англичанам, и отдельные члены с высшими степенями были терпимы, но в собраниях лож эти высшие степени не имели никакого особого значения и шли зауряд. В 1787 г., в то самое время, когда Елагин писал свои записки, лондонские масоны Великой ложи праздновали особенно торжественным образом День святого Иоанна, и в протоколе были положительно отвергнуты «все введенные иезуитами степени масонства, тамплиерская система, Royal Arch и подобные отклонения, происшедшие с начала (XVIII) столетия»[69].

Восставая против систем высших степеней, Елагин всего сильнее вооружается против розенкрейцерства, или так называемой им карлсбадской системы, которую он считал гибельным суеверием, обманом и даже тайным иезуитством; он не находит достаточно слов для его обличения.

Итак, по-видимому, Елагин должен был сберечь простоту английского взгляда на дело. На деле этого, однако же, не было. Елагин сохранял, сколько мог, внешность английского масонства, отвергал высшие степени, обличал карлсбадскую систему, и при всем том мы видим его, в конце концов, в сущности, на той же самой дороге, по которой шли московские розенкрейцеры… Как ни может это показаться неожиданным, это было, однако, естественно по тогдашнему положению нашей образованности, при котором мог так сильно развиться и исключительный мистицизм новиковского круга. Те же внутренние побуждения, темное искание каких-нибудь новых общественных и нравственных начал, та же беспомощность относительно науки и бедность образовательных средств действовали здесь и принесли тот же результат, т. е. фантастический мистицизм.

Масонские понятия Елагина, извлеченные им из его долговременной опытности, достаточно ясно высказываются в оставшихся от него бумагах, в особенности в его собственных творениях. Из этих творений напечатано было несколько отрывков, на которых мы и остановимся.

В этих бумагах находится несколько книг начатого Елагиным обширного трактата о масонстве, под заглавием: «Учение древнего любомудрия и богомудрия, или Наука свободных каменщиков из разных творцов светских, духовных и мистических собранная и в пяти частях предложенная И. Е., великим российские провинциальные ложи мастером». На отдельных частях этого сочинения выставлены 1786–1788 гг.; это было то время, когда в особенности распространялась новая система, розенкрейцерство, которая возбуждала особенное негодование Елагина и от которой он хотел предохранить учеников его собственной школы. Поводом к составлению книги Елагин сам указывает то обстоятельство, что свободные каменщики, состоявшие под зависимостью «аглицкие всемирные ложи», поколебались новой карлсбадской системой и возомнили, что в ней и находится истинное учение. Братья говорили Елагину, что ложи, следующие новой системе, утверждают, что старое каменщичество есть чистое заблуждение и потеря времени, а что «давно взыскуемое таинство» находится именно в ложах этих новых систем; поэтому братья стали убедительно просить Елагина открыть им чистосердечно: правильна ли их старая система, или надо им искать истины в новых ложах, и если старая правильна, то чтобы он открыл им, «чего они от толь продолжительного упражнения их, кроме неудобь вразумительных гиероглифов, непонятных символов и прекословных иносказаний, ожидать долженствуют». Елагин стал опасаться, что братья увлекутся в заблуждение; он согласился на их требование и принялся за труд. Он выбрал достойнейших братьев, которым он нашел возможным передать свои познания о масонском учении, и составил «повествование, сказующее, что оно знаменует? Откуда оно? Как до нас достигло? И достойно ли вероятия и внимания нашего?».

Мы извлечем прежде всего из книги Елагина, насколько она до сих пор известна, его исторические понятия о масонстве, его мнения об английской системе и о распространении высших степеней.

Учение наше, говорит Елагин, родилось не от вымыслов ума человеческого, но от Бога, ибо оно есть слово Божие; потому новые системы и новые постановления никак не могут стать против него: они могут ослепить на некоторое время слабость людей любопытных, но бессильны поколебать ревность просвещенных. «В Англии и Шотландии, с самого постановления ордена свободных каменщиков, не было никаких существенных изменений, ибо в недрах сестр сих прямое существо его пребывает. Но во Франции и Немецкой земле неудобь сказуемо, сколько в коротких временах великих последовало перемен и с ними умствовании и заблуждений». Англия дала свои конституции и в Берлин, и в Брауншвейг, и в Стокгольм, и никому не дала при этом больше трех степеней, но не закрывает своих таинств от достойных, и предоставляет им искать их, как некогда в Египте. «Устрашенные таковой трудностью вначале, пылкие французы, а потом глупые (Sic) германцы прибегли одни – гордясь остротой разума, другие – омрачаясь корыстью к разнообразным вымыслам, которые показуют одних во многочисленности высших степеней суетность и пышность, других в сооружении систем горделивое корыстолюбие. Так произошли блестящие французские в высшей степени принятия, к которым без разбора всякого звания люди и самые невежды допускаются[70]. Так возродилась прежде шведская система и от нее циннендорфская, потом гундова[71], подлинно собачья, ибо она есть стрикс-обсерванская – жадная, алчная и сребролюбивая, а из сея похитившая общую казну и требуемого в ней отчета союзным ложам не давшая химерические системы. Умыслив и прилепясь к похитителям, экс-иезуиты постановляют ныне… и уже постановили новую неизвестного начальства неизвестную систему».

В этих словах Елагин разумеет розенкрейцерскую систему, и далее характеризует ее следующими чертами: «Сия неисповедуемыми обещаниями учения, у них одних токмо существующего, укрепляет легковерие братства, возрождая из тлеющегося иезуитского пепла мечтательного феникса. Они, называя братиев свободными каменщиками, определили над ними беспредельную начальствующую власть, покоряющую и разум, и волю. Она даже до того связует их свободу, что не могут братия, строгим их законам подвергнувшиеся, за собственное сребро свое, вопросить, где обитают старцы их, где их премудрое училище и собор, кто их начальники, в руках которых законодательная сия власть господствует? Одно только является к омраченному братству снисхождение, что покоренные ложи могут знать, кто их префект, а префект ведает, кто и где их провинциал; провинциальная же ложа имеет счастие знать единого в каком-нибудь немецком городе с нею сносителя или корреспондента, который ее донесения доставляет недоведомому собору и от него насылает повелительные решения. Столько известно мне из чтения вышедших против сей системы и от нее писаний, которые многое и об учении ее извещают. Такая скрытная власть не самое ли хитрое и злокозненное иезуитами отвращение верных сынов от их отечества и подданных от законные власти и государя и т. д.?»

Мы возвратимся дальше к этому обличению розенкрейцерства и заметим пока, что оно замечательно совпадало с тем мнением об этом предмете, какое несколько времени спустя обнаружилось и в правительстве.

Успех розенкрейцерства в то время так смутил Елагина, что для противодействия ему он и предпринял свои беседы.

Этот труд был для Елагина уже не первым случаем разъяснения масонской мудрости, потому что еще прежде он начал писать толкования на знаменитую книгу Сен-Мартена «О заблуждениях и истине». Книга эта, судя по словам Елагина, произвела сильное впечатление в тогдашнем образованном обществе и породила самые разнообразные отзывы: одни считали ее сумасбродною, другие – вредным иезуитским ухищрением, третьи – исчадием иллюминатства. Елагин видел в этих нападках на книгу «сущее невежество» и презрительно говорит о хулителях, обращавших «самую важнейшую премудрость в глумление и шутку». Между прочим, она заинтересовала графа Н.И. Панина, который, однако, не понимал «сокровенного смысла» этой книги и спрашивал о ней мнения Елагина. Последний сказал ему, что книга «мыслящему явно открывает истинные познания как в любомудрии, так и в богомудрии» и что, словом, она символически излагает настоящее учение масонства. Он принялся объяснять Панину сокровенную мудрость, по тот опять не удовлетворился «словесными объяснениями, которые к отверстию (sic) глубокомыслия творцова (т. е. автора, Сен-Мартена) недостаточными ему казались», и тогда Елагин принялся писать примечания к труднейшим местам и написал их так много, что они могли составить целую книгу. Но Панин тем временем умер, и Елагин не успел сообщить ему своей мудрости… Она и должна была теперь войти в его записки, которые он начал составлять по требованию «братьев».

Известные до сих пор отрывки сочинения Елагина представляют только введение, предварительный рассказ Елагина о его собственных масонских исканиях и заключение первой части. Но и в этих отрывках, а также и в других бумагах Елагина мы найдем достаточно указаний о том, как Елагин понимал содержание масонского учения и в какие страны направлялись его мысли. Мы упоминали выше, как прошел первый период его легкомысленного отношения к масонству, период сомнений и вольнодумства. Когда затем он стал беседовать с людьми «состаревшимися в масонстве» и с чужестранными братьями, он мало-помалу приобрел высокое мнение о масонском таинстве и, наконец, был уже недалек от настоящего розенкрейцерского мистицизма. Прежде всего Елагин указывает на знакомство с каким-то англичанином, о котором говорит с великими похвалами. Это был путешественник, недолго бывший в России; Елагин узнал от него, что масонство есть таинственная наука, которая редко кому открывается; что Англия не сообщает о ней письменно ничего, что тайна эта хранится в Лондоне, в особенной ложе, «древнею называемой», что очень немногие братья знают эту ложу и что быть посвященным в ее таинства чрезвычайно трудно. Не знаем, так ли действительно говорил англичанин, но Елагин утвердился в этом понятии; по крайней мере, он не один раз упоминает о «таинствах» английской ложи; веря в английскую систему, он не увлекся и высшими степенями. Древняя ложа, о которой говорил ему приезжий англичанин, была, вероятно, Lodge of Antiquity, одна из четырех старых лож, соединение которых в 1717 г. составило лондонскую Великую ложу и послужило началом масонства. Эта ложа считалась действительно самой старой, и начало ее относимо было к незапамятным временам, откуда и ее название. Около этого времени мастером стула был в ней упомянутый выше Престон (1742–1818), один из самых авторитетных английских писателей о масонстве, который в свое время пользовался большой славой. Его книга Illustrations of Free-Masonry (1772 г. и много других изданий) считается одним из главнейших произведений масонской литературы и лучших кодексов английской системы. Между тем Елагин познакомился с другим братом, имени которого также не называет и который был посвящен в «истинные масоны». Этот брат также утверждал, что масонство есть «древнейшая таинственная наука, святою премудростию называемая», что она существует от начала веков, закрытая иносказаниями и символами, что она никогда не придет в забвение и не подвергнется изменению; что это та самая премудрость, которая хранилась у патриархов, потом хранилась в храмах «халдейских, египетских, в училищах Соломоновых, Ессейском[72], Синайском, Иоанновом», потом «новою благодатию в откровении Спасителя преподавалась», наконец, что эта самая премудрость пребывала «в ложах или училищах Фалеевом (т. е. Фалесовом), Пифагоровом, Платоновом и у любомудрцев индейских, китайских, арабских, друидских» и т. д. Вся эта масонская мифология была уже сильно распространена в то время и переполняла масонские рассуждения о древности ордена и глубине его мудрости, особенно в системах с высшими степенями. Историческое изложение в «Конституциях» Андерсона уже затронуло эту тему о древности масонского братства, но еще не без искренней простоты средневековой легенды. Впоследствии эта тема развивается при помощи мнимой истории, в легенду вставлены были ученые ссылки, археологические толкования, еврейская и классическая эрудиция, без всякой критики, чего, впрочем, и не намечали братья, обыкновенно в науках весьма неглубокие. Преимущественно отличались в этом немцы и французы, но английская литература также представляет подобные воображаемые истории масонства, какова, например, книга Гучинсона, перевод которой, между прочим, появился в числе тайных изданий новиковского кружка и которая, как увидим, занимала также и Елагина.

Елагин, услышав эту генеалогию масонской мудрости от «истинного масона», был совершенно поражен «столь избыточественным содержанием таинств»; и убедился в своем полном невежестве и бесплодной потере времени в ложах, – он не знал до тех пор ничего подобного… Он принялся за дело. «Брат» руководил его своими толкованиями и назначил ему на изучение мудрости пять лет, в течение которых он ревностно читал Писание и отцов церкви, изучал древних мудрецов: «Пифагор, Анаксагор, Сократ, Эпиктет, Платон, Ермий Трисмегист и сам Орфей, Гомер и Зороастр, с помощию Геродота, Диодора Сицилийского, Плутарха, Цицерона, Плиния и многих им подобных влияли в душу мою новые и спасительные размышления». Пусть, впрочем, не подумает читатель, что Елагин действительно углублялся в настоящую классическую древность; через несколько строк он выражает сожаление, что не мог читать этих произведений в подлиннике, и говорит, что, вероятно, все-таки не достиг бы «воззрения на отдаленное храма премудрости здание», если бы «всевышний Архитект» не даровал ему просвещеннейшего учителя и совершенного друга в некоем Станиславе Эли.

Елагин отзывается об этом Эли самым восторженным образом. По словам его, это был человек, совершенный в науке масонской и врачебной науке, «в знании языка еврейского и каббалы превосходный, в феозофии, в физике и химии глубокий»; наконец, по свидетельству Елагина, это был автор книжки «Братское увещание». По-видимому, он долго был руководителем Елагина, который говорит, что он преподал ему многое «или паче сказать и ныне (1786 г.) продолжает преподавать» все, что нужно «к разумению таинственного смысла и речений инозначащих». Имя доктора Элы названо в показаниях Новикова в числе членов елагинских лож, но, но всей видимости, он был розенкрейцер. Книжка его, о которой нам уже случалось упоминать, представляет весьма характерный образчик розенкрейцерскаго, мнимо глубокого, теологического и алхимического вздора.

Клосс в своей библиографии отнес ее прямо в разряд розенкрейцерских сочинений (имени автора Клосс не знал). Что характер наставлений этого «совершенного друга» был именно таков, можно судить уже и по тому, что Елагин говорит о нем. Вследствие наставлений Эли перед ним несколько открылся тот свет, «который при начальном в орден наш вступлении освобожденным от перевязки глазам нашим показуется», – говорит он, намекая на завязывание глаз вступающему масону. Елагин утверждает, что он преодолел тьму гиероглифов и символов, проник их смысл и «проразумел предания египетские, писания творцов, Des erreurs et de la veritй, Tableaux naturels Веллинга (Welling von Saltz), Роберта Флуктиба (Schutzschrift fьr Rosenkreutzer-Gesellschaft), Элиас Артиста (Elias, Buch der Welt) в его истине и заблуждениях и прочих, таинственными называемых». «Сим способом», замечает Елагин, объяснились для него притчи Священного Писания, «открылось несумненное слова или первенца сына Божия воплощение», его пришествие в мир, страдание и смерть, «его живоносного креста таинство» и проч. «Труба Иоанна Евангелиста, глас вопиющего в пустыне Иоанна и вещания апостолов, благовествующих мир и новую благодать человеку» наполнили его душу верою и святым почитанием. «Словом, посредством объявленных (т. е. указанных выше) пособий и чрез них откровенным светом, который и во тме, как говорит Богослов, светится, постиг я несколько царственную науку[73] нашу», – она царственна потому, говорит Елагин, что она есть премудрость, которая «глаголет дарственное» по Соломону.

Так довершились искания нашего провинциального великого мастера. Елагин сознается, что только «несколько постиг», потому что всю эту науку едва ли возможно постигнуть кому-нибудь из смертных, и убеждает братьев, что если свет еще имеет для них приманки, если желают они получить почести и власть в ордене, то пусть они лучше не пускаются в тернистый путь этой многотрудной науки, потому что вместо веселья потребуется здесь неусыпное прилежание и бдение, вместо «приятных Волтеровых сочинений» займет время темная глава из Исаии пророка, а вместо почестей и власти «часто кротость, унижение, повиновение и смирение встречаются».

Очевидно, что Елагин приходит к тому же мистическому пиетизму наших розенкрейцеров. В самом деле, в чем состояли «пособия» Елагина, на основании которых он проразумел таинственную премудрость? Они приводят нас именно к тем же источникам, из которых питались московские розенкрейцеры; в книгах, перечитанных Елагиным, мы узнаем произведения, наполнявшие ту огромную мистическую литературу, печатную и рукописную, явную и тайную, которая произведена была в последние десятилетия прошлого века и в начале нынешнего, в особенности трудами новиковской школы, под влиянием розенкрейцерских тенденций. Наставник Елагина, «в каббале превосходный и в феософии глубокий», указывал ему те самые книги, которые в то же время переводились и печатались в Москве, в видах розенкрейцерской системы, как переведено было и собственное произведение этого наставника, «Братские увещания». Та пестрая смесь старой и новой мистики, алхимии, магии и т. п., которая переполняет розенкрейцерскую литературу, повторяется и в «пособиях» Елагина. Книга Сен-Мартена, которой он придавал такое значение, была самой лучшей школой мистического суеверия и в этом смысле совершенно сходна с розенкрейцеровскими книгами. «Роберт Флуктиб» есть Флодд (Fludd, в латинской форме de Fluctibos, 1574–1637), ревностный проповедник старого розенкрейцерства, выросшего, как мы упоминали прежде, в начале XVII столетия из фантастической выдумки или сатиры Валентина Андреэ. Флодд написал целую массу мистико-теософских и алхимических сочинений, которые пользовались большой репутацией между английскими и немецкими пиетистами и алхимиками XVII в. и снова были пущены в ход новыми розенкрейцерами второй половины XVIII в. Флодд был уверен в действительном существовании розенкрейцерского общества, выдуманного Андреэ, и в защиту своего мнения написал названную Елагиным апологию. Когда основалось новое розенкрейцерство, эта апология была переведена с латинского на немецкий одним ревностным розенкрейцером и издана в 1782 г. Вероятно, около тех же времен, когда Елагин изучал Флодда под руководством Эли, появилась на русском языке его «История микрокосма», розенкрейцерский трактат, который, в огромном фолианте, находится в числе рукописей Публичной библиотеки. На русском языке существовали также и «маго-кабалистические и теозофические сочинения» Георга Веллинга[74]. Такое руководительство не могло миновать своей цели, и Елагин также углубляется в туманный пиетизм и в толкования мистических букв и символов, что он считал глубоким богомудрием, «Таинство креста», может быть, также недаром отмечено им в числе вещей, которые открылись его разумению; это таинство разъяснялось в особенной розенкрейцерской книжке, имевшей у нас несколько переводов.

В бумагах Елагина остались следы этих мистических изучений. Так, сохранились здесь черновые работы Елагина о книге Сен-Мартена, например «Объяснение таинственного смысла в Божественном писании о сотворении Селенные, служащее ключом к разобранию книги Истинны и Заблуждений» и т. п.; несколько тетрадей с мистическими толкованиями еврейских слов с египетской азбукой; собрание мистических и каббалистических чертежей, выкладок и рисунков; различные мистические книги и рукописи; наконец, ритуалы различных высших степеней, например французской chevalier de l’Aigle, K. D. S. (вероятно, Kadosch), английский Royal Arch, что Елагин неправильно перевел «Царские архитектуры»; подложный масонский катехизис Генриха VI Английского, будто бы изданный Локком, и пр. Если эти последние собственно масонские вещи служили Елагину только предметом любопытства, для расширения его масонской опытности, то нет сомнения, что другие рукописи и книги, мистические и каббалистические, служили для его собственного поучения в таинственной науке. Ряд сочинений, которые мы здесь встречаем, достаточно определяет направление его занятий.

В тетрадях Елагина мы находим выписки из Марсилия Фицина, из Евгения Филалефа (Eug. Philaletha, или Thom. Vaughan, английского мистика XVII в.); немецкую рукопись, заключающую мистическое сочинение с именем Гермеса Трисмегиста и русский перевод этого сочинения: «Гермеса Трисмегиста познание естества и в нем откровенного великого Бога» и пр. Далее встречаются здесь Occulta occultissima, das ist grцstes und hoechstes Geheimniss aller Geheimnisse и проч., и также Cabala mystica Naturae, worinnen die principia derer Characterum erцffnet und angewiesen werden и прочие, оба сочинения Германа Фиктульда, плодовитого алхимиста и «герметического» писателя, сочинения которого встречаются и в русских переводах, в масонских рукописях с XVIII в.; «Theosophisch-mago-cabalistisches А. В. С.», сочинение, помеченное 1787 г. и как будто писанное в Петербурге.

Одна из рукописей Фиктульда помечена как принадлежавшая Рейхелю, у которого Елагин, по-видимому, также заимствовал познания в «таинственной науке». В тех же бумагах находится, между прочим, и письмо Рейхеля к Елагину от 1 июня 1786 г., на немецком языке, где помещен разбор книги: Microcosmische Vorspiele des neuen Himmels und der neuen Erde. Рейхель хвалит автора этой книги и говорит, что он был «истинный друг человека».

Из вещей собственно масонских заметим еще печатное издание: Geheime Figuren der Rosenkreuzer, aus dem 16-ten und 17-ten Jahrhundert etc., которое было подстать алхимической литературе, и книгу Гучинсона, о которой мы имели случай упоминать. Эта книга находится среди бумаг Елагина в рукописном переводе: «Дух масонский в нравственных и объяснительных поучениях, сочинение Вильлиама Гутшисона, изданное в 1775 году в Лондоне» [перевод отличается от того], который был издан новиковским кружком.

Основные понятия масонства английской системы, конечно, должны были совершенно затеряться среди таких занятий алхимической мудростью и еврейской каббалистикой: Елагин бродил здесь как в лесу, и все масонские понятия превратились у него в почти им не понимаемый мистицизм и в проповедь смирения и повиновения, ту же проповедь, которая в других казалась самому Елагину «суеверным пустосвятством»… Судьба подшутила над Елагиным тем, что в то самое время, когда он обвинял «суеверное пустосвятство» новиковского кружка, побудившее духовную и светскую власть к «истреблению собраний» и навлекшее «мрачную дворского негодования тучу», – в число шести розенкрейцерских книг, запрещенных при разборе 1786 г., попали и «Братские увещания» его руководителя и друга Станислава Эли.

Таким образом, елагинская система сводилась к тому же знаменателю, и это явление характерно для истории образования за то время. Мы говорили уже, что масонство было одною из первых попыток самостоятельной деятельности общества, и в этом смысле оно должно было неизбежно отразить в себе общее положение вещей. Силы русского общества были еще очень невелики, положительное образование крайне слабо, так что эти люди, задав себе серьезные вопросы религии, нравственности и общественных обязанностей, стали легкою добычею мистического пиетизма и фантазерства, которые вообще всего легче овладевают мало вооруженными умами. Многие из людей, ставших потом ревностными масонами, перед тем бывали крайними вольнодумцами, как сам Елагин, как Лопухин; но они отказывались от вольнодумства, кажется, очень легко потому что и вольнодумство их не имело никаких корней, не опиралось на собственную, логически обдуманную мысль. Они бывали одинаково слабосильны и в том и в другом направлении. Но в мистицизме они больше находили себя в своей сфере, потому что мистицизм именно и гонит всякую рассудительную мысль и они успокаивались в нем окончательно. Для русских братьев это успокоение облегчалось тем, что пример этого подавало им множество чужеземных братьев, все-таки сохранивших в их глазах некоторый особый авторитет, несмотря на всю привязанность многих из них к национально-русскому, как это было у Новикова. Скептическое сомнение и критика на них не действовали не потому, чтобы скептицизм XVIII в. (мы говорим об истинных представителях его) был несостоятелен, а потому, что он был им не по силам. В самом деле, несостоятельность, которую мы видим в этом скептицизме теперь, – видим благодаря тому, что современная наука ушла дальше его положений, – в то время далеко не была очевидна, а люди нашего общества в особенности не были в силах опровергнуть его логическим образом. Они просто уходили, отвертывались от него, как ученик от трудной задачи, или, наконец, воображали, что против французской философии можно было бороться каббалистикой и немецким розенкрейцерством…

Последующее поколение масонов, воспитавшееся на взглядах Елагина или Новикова, осталось почти на том же самом пункте развития; так, напр., было у Лабзина, Невзорова и других людей этого стиля. Другие воспитанники новиковской школы пошли дальше и уже скоро освободились от нелепых крайностей своих предшественников, как, напр., Карамзин и другие. Но любопытно, что и в этом поколении еще осталась известная неопределенность теоретических понятий, наклонность к туману, и если не было пиетизма, то явилась сантиментальность – черта, в значительной мере наследованная от предыдущего периода.

Глава VII

Русская Национальная ложа шведской системы. – Столкновение с елагинскими ложами

В 1776 г. состоялось, как мы видели, соединение елагинских лож с рейхелевскими; но едва был устранен один раскол, как открылся новый. С 1777 г. начинаются переговоры между одной частью русских масонов и шведской Великой ложей; целью этих переговоров было введение шведской системы и основание новой Великой ложи, на этот раз в зависимости от Швеции.

Прежде чем перейти к этой истории, мы остановимся еще на елагинских ложах, чтобы досказать историю распространения елагинской системы.

Это была вообще едва ли не самая распространенная в русских ложах система. Мы привели выше ряд лож, к ней принадлежавших; но, кроме того, было много других лож, основанных в 70-х гг. и позднее и державшихся елагинской системы в то смутное время, когда русское масонство было в полном брожении и делилось между елагинской системой, шведской системой, тамплиерством и розенкрейцерством.

Так, в 70-х гг. XVIII столетия упоминаются следующие ложи, основанные вновь по системе Елагина или к ней присоединившиеся:

Аполлона, в Риге.

Изиды, в Ревеле.

Zur Wohlthдtigkeit, в Петербурге.

Трех мечей, в Москве.

Аписа, в Москве.

Трех христианских добродетелей, в Москве.

От Елагина получил разрешение на основание ложи в Могилеве и известный Шварц, впоследствии первый начинатель нашего розенкрейцерства.

В 1780-х гг.:

Астреи, в Риге.

Konstantin zum gekrцnten Adler, в Риге.

Надежды невинности, в Ревеле.

Северной звезды, в Архангельске.

В 1790-х гг.:

Малого света, в Риге.

Ложа в Шклове и другие[75].

Но нераздельное господство елагинской системы было непродолжительно, и шведская система явилась ей сильным противником. Как шло дело введения у нас этой системы, до сих пор не вполне ясно, и мы можем пока только указывать хронологическую связь фактов…

Вскоре после соединения елагинских лож с рейхелевскими произошли в нашем масонстве разные несогласия, так что Великая ложа не могла оказывать больших успехов. Есть известия, что Рейхель отстранился как от Розенберга, так вообще и от лож, так как, по его мнению, в соединенных ложах оказывались различные несправедливости. Князь Трубецкой, который был прежде с ним в связи и желаниям которого не удовлетворяло верховное управление Елагина, переехал в Москву и перенес туда основанную им ложу Озириса, а также ложи Изиды и Латоны. Эти пересаженные в Москву ложи привлекли внимание высшего дворянства, например людей, как князья Щербатов, Долгорукий, Гагарин, Голицын, Волконский, граф Салтыков и др. Георг Розенберг, поссорившись с Рейхелем, поссорился и с Елагиным, так что он со своей ложей Аполлона не присоединился к Провинциальной ложе, но продолжал работать сам по себе, до тех пор, пока ему представился случай примкнуть к другой русской Великой ложе, которая уже готовилась в то время.

Рассказывают, что дело началось еще в 1776 г., когда князь А.Б. Куракин отправился 30 сентября в Стокгольм для официального извещения шведского короля о вступлении великого князя в брак с вюртембергской принцессой Софией-Доротеей (Марией Федоровной); что старшая ложа соединенных, т. е. елагинско-рейхелевских, лож воспользовалась этой поездкой князя Куракина и дала ему рекомендательное письмо к главной стокгольмской ложе, прося ее «князя Куракина во все градусы масонские принять» и с ним прислать их. Затем, по словам Новикова, по возвращении князя Куракина оказалось, что он и князь Гагарин приняты во все градусы и от шведской ложи даны «акты и диплом на все российские ложи», начальником которых и сделан был князь Куракин, передавший это начальство князю Гагарину.

По рассказу Бёбера в его записке о русском масонстве, в этом деле опять играл какую-то роль Георг Розенберг. В его ложу Аполлона, оставшуюся тогда в стороне от соединенных лож Елагина и Рейхеля, вступил барон Пфейф, большой авантюрист, и Розенберг завязал через него переписку с его братом, игравшим значительную роль в шведском капитуле, и получил от него уверение, что в Швеции были бы очень рады оказать русским братьям содействие к получению больших познаний. По словам Бёбера, это и послужило поводом к тому, что Куракин, посланный в Стокгольм в 1777 г. (1776?), действовал там в интересах русского масонства и при своем возвращении привез с собой конституции для старошотландских, шотландских и национальной лож, со многими так называемыми «клейнодами», или символическими масонскими украшениями[76].

Говорят далее, что для исполнения плана присоединения русских лож к шведской системе воспользовались и пребыванием в Петербурге шведского короля Густава III. В честь его, 26 и 27 июня 1777 г., происходили блестящие собрания в Розенберговой ложе Аполлона: по словам Рейнбека, это были почти публичные празднества, на которых присутствовал король со многими лицами своей свиты.

В елагинских бумагах Государственного архива сохранилось несколько писем, относящихся к этому делу.

Это, во-первых, французские письма князю Куракину от Кауница-Ритберга, от 2 июня, 23 августа и 5 сентября 1777 г.; во-вторых, черновое французское письмо Елагина к неназванному «депутату шведской великой ложи», которым, вероятно, был тот же Ритберг. В первом из писем Ритберг обещал доставить Куракину бумаги, которые должны прибыть вместе с королем, т. е. Густавом III, которого тогда ждали в Петербурге. При втором он сообщал Куракину письмо от герцога Зюдерманландского (полученное им от князя Белосельского) и просит Куракина показать это письмо сенатору Елагину, князю Гагарину и сообщить его содержание генералу Мелиссино и «двум его надзирателям» (т. е. надзирателям его ложи); Куракин должен был увидеть из письма герцога причины, которые его замедлили и которые останавливают «завершение дела», и письмо должно было дать Куракину оправдание (dйcharge) относительно лиц, настаивающих, вероятно, на этом завершении дела. Из третьего письма можно, кажется, заключить, что «дело» состояло в основании капитула (для высших степеней шведского масонства), что Куракин, со своей стороны, сделал все, что нужно было для этого, но что основание замедлилось на несколько времени только вследствие повеления высшей масонской власти (т. е. герцога), которое распространяется на все вообще капитулы. Затем относительно русских масонов вообще, которые не знают и не должны знать о капитуле, Ритберг пишет, что от самого Куракина будет зависеть поставить их на настоящую дорогу: от него зависит дать им, чрез признанного ими гроссмейстера, шведские акты (которые Куракин мог получить от Розенберга) и законные конституции и ввести их в сношения со Стокгольмской ложей, и они могут быть уверены, что получат все относящееся к их степеням совершенно так же, как в Швеции. Если они не захотят работать по этим шведским актам, то это будет их вина, а не вина князя Куракина и не шведской Великой ложи. Затем Ритберг завершал свое поручение и говорил, что не имеет больше дела до масонства, не имеет больше ничего сообщить, а что те акты, какие у него были и какие могут находиться только в руках капитула, князь Куракин получит тотчас, как только капитул будет установлен.

Письмо Елагина, адресованное депутату шведской Великой ложи, по-видимому, рассчитывало на дипломатическую тонкость. Он отвечает на письмо депутата и «с полнейшею братскою нежностью» принимает участие, выраженное этим депутатом к «нашему соединению»[77], и затем, высказав свою приверженность священным таинствам, замечает, что делает все зависящее от него, «чтобы легкие узы нашего ордена соединяли души и сердца истинных масонов в наибольших добродетелях». Это последнее, вероятно, должно было служить шведскому депутату ответом на его предложения о шведской системе. Далее Елагин обещает внушить управляемым им братьям чувства признательности и дружбы к шведской Великой ложе, благодарит ее за доверие, оказанное к его рекомендации, когда она «приняла достойного брата Куракина в высшей степени и сделала для него доступными самые высшие знания ордена». Но чтобы высказать свое мнение относительно того, что ему по доверенности сообщил кн. Куракин, Елагин желает дождаться актов, ему обещанных, чтобы вникнуть в них, – «прежде удовольствования вас вполне лучами блистающей авроры нашей божественной мудрости, я хочу сказать от первой степени до последней».

Из этих отрывочных известий мудрено, конечно, составить точное понятие о ходе этого дела. Мысль о сношениях со Швецией является, по-видимому, из двух источников, во-первых, из интриги Розенберга и, во-вторых, из желания масонов «соединенных лож» получить дальнейшие степени, по той дороге, на которую уже выводило их соединение с Рейхелем и где сам Рейхель уже не мог вести их далее. Из письма Елагина видно, что он сам, как великий мастер, рекомендовал Куракина в Швецию и, по-видимому, сам участвовал в упомянутом желании. Елагину сообщены были и те сведения, которые приобрел Куракин, и те бумаги, которые доставлялись через Кауница-Ритберга. Но затем в Елагине явились какие-то сомнения; быть может, слишком высказались властолюбивые побуждения шведской Великой ложи. Как бы то ни было, он не участвовал в дальнейшем ведении этого дела и не вступил в союз со Швецией.

Дело, вероятно, тянулось очень долго. Фактическое основание новой Провинциальной ложи совершилось уже только в 1779 г., и последние формальные утверждения получены были из Швеции только в 1780 г.

Подробности об основании ложи также не вполне еще ясны[78].

Рассказывают, во-первых, что князь Куракин, возвратившись в 1777 г. в Петербург, сообщил высшие степени шведской системы князю Гагарину, генералу П.И. Мелиссино, барону Унгерн-Штернбергу и купцу Егеру (Iдger). Многие из лож, работавших под управлением Елагина, обратились, кажется, в первое же время к шведской системе, как, например, петербургские ложи Благотворительности (Zur Wohlthдtigkeit) под начальством Фрезе, Феникса под начальством Гагарина, Св. Александра под начальством Куракина и Шмелинга, ложа Zu den drei Streithammern, основанная Бёбером в Ревеле. После этих приготовлений, 25 мая 1779 г., основана была Провинциальная ложа русской империи под управлением князя Гавриила Гагарина (впоследствии обер-прокурора в Сенате в Москве), с утверждения герцога Карла Зюдерманландского, как гроссмейстера шведского капитула, и с согласия орденских властей русской Великой ложи. Эта новая Провинциальная ложа русской империи называлась также русской Национальной ложей.

Цель шведской Великой ложи состояла, как говорят, в том, чтобы удержать русскую Великую ложу в зависимости от Швеции; в этот план вошли в особенности князь Куракин и Георг Розенберг. Новообразованная провинциальная ложа тотчас же открыла свою деятельность и начала с того, что разослала по всем русским ложам циркулярное предложение присоединиться к ней. С этим приглашением соединялась угроза, что в противном случае ложи будут объявлены незаконными и подвергнутся опале и отлучению. Циркуляр исходил от великого секретаря Бёбера.

Так говорится в одних показаниях. По другим сведениям, основанию Провинциальной ложи предшествовало учреждение шведского капитула. В одном позднейшем масонском документе сказано, что князь Куракин вывез из Швеции акты и конституции и что первым учреждением по шведской системе в Петербурге был капитул Феникса, основанный еще в 1778 г. и находившийся в полной зависимости от Швеции. В шведском патенте, выданном в 1780 г., о котором мы скажем сейчас, упоминается конвенция 10 апреля 1778 г. (acte de convention), которая, по-видимому, и была первым формальным договором о подчинении русских лож Швеции: вероятно, на основании той же конвенции учрежден был и названный выше капитул Феникса.

Затем, к 1780 г. относится шведский патент на учреждение в Петербурге директории. Этот патент, на французском языке, выданный Карлом Зюдерманландским, наследным принцем Шведским, в качестве великого провинциального мастера VII и IX провинций (т. е. Швеции и России), подписан был 1780 г., в 9-й день 5-го месяца, в Стокгольме, и подлинник его находится теперь в собрании масонских документов Московского музея. Эта инструкция излагает в начале свои мотивы следующим образом:

«Принимая во внимание похвальную и блестящую преданность и рвение, которые обнаруживают братья достопочтенного капитула, основанного нами в Петербурге, к общему благу нашего св. ордена, с первой минуты, когда мы рассудили за благо возжечь у них свет, и имея в виду местность Российской империи, обширное пространство которой требует, для сохранения доброго порядка и точного исполнения наших святых законов, надзора более внимательного и который мог бы предупредить или быстро исправить злоупотребления и беспорядки, какие могли бы проникнуть как в масонские ложи, так и в различные капитулы, могущие впредь быть учрежденными в этой империи: мы сочли нужным, согласно тому, что было условлено в ст. второй Договора (Acte de Convention) 10 апреля 1778 г., учредить в Петербурге директорию, которая бы не только наблюдала за сохранением законов, статутов и обрядов святого ордена, но также разрешала и судила все раздоры, какие могли бы возникнуть между братьями, как масонами, так и тамплиерами, работающими над распространением и поддержанием света, и которые, по этой причине, не должны доходить до сведения профанных судей, не принадлежа к их ведению (ressort).

С этой целью мы хотели дать достопочтенным братьям, имеющим составить вышеупомянутую директорию, следующую инструкцию, которая, будучи основана на древних законах и обычаях, во все времена принятых и учрежденных в нашем св. ордене, послужить им руководством, по которому они на будущее время будут наведывать и специально управлять всеми делами, какие будут иметь какое-нибудь отношение к св. ордену Х. Иер. (Храма Иерусалимского) на всем пространстве империи всея России».

В 1-й статье сказано, что так как капитул петербургский известен братьям только под именем Великой Национальной ложи, то директория, которой будет принадлежать управление этой ложей, будет носить имя Совета Великой Национальной ложи.

По ст. 2-й, господство шведской Великой ложи ограждается следующим условием: «Так как директория России зависит единственно от великого провинциального мастера IX провинции (или России, т. е. от герцога Зюдерманландского), то она обязывается к точному соблюдению всех статей Договора 1778 г.; «и никогда не делать по собственной воле (de son propre chef) никаких новых учреждений, мер или перемен, не испросив и не получив предварительно согласия великого провинциального мастера» и проч.

По ст. 9-й, великий префект, председатель директории, должен быть известен братии под именем великого провинциального мастера. При его отставке или смерти назначение нового префекта совершается великим генеральным мастером всего ордена (Grand Maоtre Gйnйral de tout le St. Ordre) из числа лиц, представляемых великим провинциальным мастером IX провинции…[79]

Таковы отрывочные известия об утверждении Национальной ложи шведской системы, доставляемые иностранными источниками и немногими официальными документами. Инструкция 1780 г., по-видимому, только давала последнюю форму управлению, которое, собственно, утвердилось ранее, вероятно, с первого основания капитула, в 1778 г. Приведенная нами дата учреждения ложи, 25 мая 1779 г., не встретилась нам в других источниках, но в июне того же 1779 г. упоминаются циркуляры Провинциальной ложи, приглашавшие братьев к присоединению. Этот год и был, вероятно, годом формального установления и начала действий Провинциальной ложи.

Шведская система при самом начале имела, кажется, значительный успех.

Новиков в своих показаниях считает в ней следующие ложи:

1. Капитул петербургский, с префектом, князем Г.П. Гагариным.

2. Капитул московский, о котором Новиков верно не знал, был ли это особенный капитул или переведенный в Москву с переездом туда князя Гагарина.

Далее несколько лож:

1. Великая ложа с великим мастером князем Гагариным.

2. Провинциальная ложа в Москве, великим мастером которой был князь Ю.В. Долгорукий.

3. Ложа Александра Матвеевича Карамышева.

4. Ложа Алексея Яковлевича Ильина.

Новиков не мог припомнить других лож, какие были еще в шведской системе в Петербурге, Москве и иных городах, и относительно названных им замечал, что, сколько ему известно, они (в 1792 г.) больше не существуют.

Мы имеем еще два других списка лож шведской системы: один в немецких показаниях масонской энциклопедии, другой – в показаниях русского масона Бёбера, вошедших также в эту энциклопедию: здесь число лож гораздо значительнее.

Ложи шведской системы или подлежавшие Национальной ложе князя Гагарина показаны здесь следующие:

1. Аполлона – уже известная нам ложа Розенберга, в Петербурге.

2. Феникса – это было название, принадлежавшее петербургскому капитулу.

3. Благотворительности или Пеликана, в Петербурге, под начальством Фрезе. (Эта ложа названа у Бёбера Mildthдtigkeit zum Pelikan, и, кажется, она же, в других случаях, называется Zur Wohlthдtigkeit.)

4. Святого Александра, в Петербурге, находившаяся (в это время или раньше) под начальством князя Куракина и Шмелинга.

5. Пламенеющей звезды (Zum Flammenden Stern), в Петербурге.

6. Горуса, в Петербурге (по показанию «Энциклопедии»).

7. Латоны и

8. Озириса, указанные Бёбером как находящиеся в Петербурге. Показание, кажется, не точное: ложи этого названия находились в Петербурге, но еще до основания Провинциальной ложи шведской системы были перенесены в Москву.

9. Трех мечей (Zu den drei Degen), в Москве.

10. Трех (христианских) добродетелей, в Москве.

11. Аписа, в Москве.

12. Нептуна, в Кронштадте, основанная 12 января 1781 г., где мастером был известный адмирал Самуил Грейг[80].

13. Трех секир (Zu den drei Streithammern), в Ревеле.

14. Военная ложа в Кинбурне.

15. Ложа в Пензе, по показанию Бёбера, который, впрочем, не мог припомнить ее названия.

16. Наконец, сюда же причисляет Бёбер, как и Новиков, Провинциальную ложу в Москве, которая, по словам Бёбера, основана была из Петербурга: главою ее был князь Ю.В. Долгорукий, «под управлением которого были многие новоучрежденные ложи».

В приведенном списке читатель заметит имена лож, появляющиеся впервые в шведской системе; другие перешли сюда из лож елагинского союза. Подробности этого столкновения двух систем пока еще мало известны; об нем может дать некоторое понятие рассказ немецких историков о том, как шведские нововведения приняты были в ложах остзейских городов.

Мы упоминали о циркуляре, разосланном от великого секретаря Провинциальной ложи, Бёбера, с приглашением приступить к новой системе. Ложи немецких остзейских провинций, рассказывает немецкий историк, вовсе не были склонны тотчас последовать этому приглашению. Давно уже существовавшая в Ревеле ложа Изиды, которой прислан был Бёбером циркуляр от 26 июня 1779 г., объявила прямо, что не присоединится к новой Великой ложе; вследствие этого, 24 августа последовало исключение этой ложи в акте, который адресован был к ложе Zu den drei Streithammern и подписан Георгом Розенбергом и Бёбером. Вместе с Изидой отказалась присоединиться к Провинциальной ложе и ложа Zum Schwert в Риге, получившая свое утверждение из Брауншвейга. Мастер стула в этой ложе, Бальтазар Бергман, ссылался на то, что ложа его была признана со стороны лож в Германии, Италии, Франции, Англии и Швеции; впрочем, он был не безусловно против соединения с новой русской Великой ложей. Действия русской Национальной ложи князя Гагарина главным образом направлены были против Циннендорфа, как это видно из следующего места в циркуляре, посланном к рижским ложам: «Великая ложа должна желать заявления, не подчинены ли все эти ложи, – не находящиеся ни в списках шведских лож, ни в списках соединенных немецких лож, – управлению некоего Циннендорфа в Берлине, который, как это может засвидетельствовать Великая ложа, по самым положительным основаниям объявлен был обманщиком и публично указан, как таковой, всем добрым братьям. Поэтому Великая ложа весьма желает, чтобы документальное утверждение, о сообщении которого просили ложу, происходило не от названного здесь виновника столь многоразличного зла, или, по крайней мере, чтобы в случае, если бы это было по несчастию так, ложа отныне отказалась от всякого с ним соединения и подчинилась бы той дирекции, законность которой была правильно признана всеми сведущими в делах ордена». Поэтому и от каждого посетителя из циннендорфской ложи, если он желал получить доступ в ложу, принадлежащую к Национальной ложе, требовали, чтобы он клятвенно засвидетельствовал, что впредь отказывается от всякой дальнейшей связи с циннендорфской ложей. Из остзейских лож только одна, Zu den drei Streithammern, в Ревеле, присоединилась к Национальной ложе; зато рижские ложи, Apollo, Castor, Zum Schwert, Isis в Ревеле и Pollux в Дерпте, остались в прежней связи под управлением Елагина.

Между тем и внутреннее положение самой Провинциальной ложи князя Гагарина, кажется, с самого начала было не совсем благоприятно. В августе 1780 г. она получила из Швеции все регалии – т. е. всякие масонские символы, орудия и украшения масонской обрядности, в разных системах несколько особенные, – которых у нее еще не было, но после первого успеха она не усиливалась. Рассказывают, что между руководителями ее, особенно между Георгом Розенбергом и князем Гагариным, произошли несогласия, главным образом, по вопросу о зависимости от Швеции. К этому присоединилось и то, что в Стокгольме 15 марта 1780 г. последовало назначение герцога Карла Зюдерманландского первым начальником ордена (Vicarius Salomonis) седьмой и девятой провинций, – к этой последней принадлежала и Россия. Русские ложи, стоявшие под управлением Елагина и Гагарина, возражали против этой зависимости, тем более что подобное положение русских лож возбудило серьезное опасение в императрице Екатерине. Вследствие такого положения вещей Национальная ложа приостановила свои работы. Сам князь Гагарин должен был оставить Петербург и отправился 10 ноября 1781 г. в Москву; перед тем Национальная ложа постановила еще исключение братьев Розенберг – тех самых людей, которые играли такую деятельную роль в основании этой ложи.

Бёбер в своей записке сообщает следующие частности об этом неблагоприятном положении дел в Провинциальной ложе. «Эта новая связь (т. е. масонская связь со Швецией), – говорит он, – привлекла к себе очень многих из знатных лиц, и это возбудило в императрице некоторое подозрение, в особенности потому, что князья Куракин и Гагарин были известные любимцы великого князя (Павла Петровича), и она выразила свою щекотливость по этому предмету сначала сатирическими брошюрами, из которых одна называлась «Противонелепое общество»[81], а потом по поводу одной статьи, напечатанной в Гамбургской газете, и выразила так громко, что тогдашний обер-полицеймейстер, бывший членом ордена, посоветовал нам остановить работы (т. е. масонские собрания) и покинуть прекрасно устроенное помещение ложи. Куракин и Гагарин, под предлогом некоторых поручений, были удалены из Петербурга, и наши ложи оставались в бездействии, между тем как Мелиссино, Лукин и остальные елагинские ложи смело продолжали свои работы. Только одна ложа Благотворительности (Mildthдtigkeit zum Pelikan) осмелилась, несмотря на то, снова начать действия после короткого промежутка времени, так как коллежский советник Фрезе, человек весьма уважаемый, управлявший этой ложей в качестве мастера стула, с разных сторон получил уверения, что опасаться больше нечего[82]; и так как вследствие того эта ложа стала в некотором смысле ложей-матерью, то она основала в 1781 г. новую ложу, под названием Zum Eichthal.

В 1783 г. русское масонство получило новое направление, к которому дал повод некто Шварц, – т. е. известный профессор, друг Новикова, глава русского розенкрейцерства.

Причина, почему Екатерина возымела некоторое недоверие к этим ложам, заключалась, по всей вероятности, в том, что их начальниками были любимцы великого князя и она опасалась каких-нибудь опасных политических сплетений от связей их с герцогом Зюдерманландским. Князь Куракин, как мы дальше упомянем, замешан был в дело о предположении выбрать великого князя главой русского масонства. Удаление князя Куракина и Гагарина, по-видимому, совершенно успокоило Екатерину.

Переезд князя Гагарина в Москву нанес, однако, сильный удар всей нашей шведской системе. В Москве князь Гагарин устроил капитул шведской системы или перенес туда существовавший в Петербурге; в это время основалось, кажется, несколько новых лож его системы в Москве, но авторитет системы оканчивался. В Москве в это время всего сильней обнаружилось в масонском обществе стремление к самостоятельности и к приобретению, наконец, масонских познаний. Представителем этого стремления был круг Шварца и Новикова. В этих видах они основали тайную сиентифическую ложу Гармонии.

Московские масоны надеялись, что Швеция, не давши России самостоятельности, доставит русскому масонству, по крайней мере, высшие орденские познания; но все их ожидания обманулись. Они уже скоро увидели, что, «несмотря на все обещания Швеции и на все старания князя Гавриила Петровича Гагарина, она нам ничего не сообщает и что письма, которые оттуда пишут, наполнены политических учтивств и больше ничем»; притом они знали, что «самовластный поступок г. (герцога) Зюдерманландского в сооружении 9-й пров. и приписании к ней России и большей части Европы вооружил весь орден против него», кроме того, они стыдились «покорения российского братства братству шведскому» и знали, «что самое сие покорение, а наипаче требование безумных шведских бр., когда-нибудь могут великий удар в России ордену сделать»; наконец, московские братья услышали, что собирается всеобщий масонский конвент для уничтожения беспорядков и несогласий в ордене (это был Вильгельмсбадский конвент), и нашли, что «не может быть удобнее случаю освободить российское братство от всякого подчиненства»[83]. Московские масоны, в бытность князя Гагарина в Москве, пригласили его в свою ложу Гармонии, объявили ему свои желания и свои сомнения о Швеции: «Он на все согласился, сделался почетным членом ложи Гармонии, одобрил предмет исканий и с тем расстался»[84].

По известным теперь данным не видно в точности, какие отношения установились между шведским масонством Гагарина и московскими ложами, когда последние получили на Вильгельмсбадском конвенте 1 сентября 1782 г. учреждение особой масонской «провинции» для России на свою долю. Из переписки московских масонов известно, что они не были с ним в ссоре: «Мы все силы употребляли соединить его с собою, но успеть в том не могли; однако мы с ним не в ссоре, но он ни во что не входит и не мешается»[85].

Впоследствии, в ответах Вибелю, мы находим, однако, известие, что после признания России особой провинцией на Вильгельмсбадском конвенте князь Гагарин не без некоторого затруднения покорился новому порядку вещей, «присоединился в 1783 г. к 8-й провинции с большей частью лож, от него зависевших, и сделался управляющим мастером матери-ложи Феникса в Москве»[86].

Упомянутая ложа Коронованного пеликана, с Фрезе и Бёбером, не приступила к этому союзу, и в переписке московских масонов мы находим, без сомнения, поэтому очень недружелюбные отзывы о Фрезе. Московские масоны считали дело свое русским и в противниках своих видели немцев, равнодушных или враждебных русскому интересу.

Бёбер остался ревностным приверженцем шведского масонства, которое и возобновилось потом в царствование Александра, когда (в 1807 г.) восстановлена была ложа Коронованного пеликана.

Глава VIII

Общие замечания об историческом значении личности и деятельности Новикова

После описанных волнений в нашем масонском мире наступил в русских ложах новый фазис, гораздо более замечательный. Центром франкмасонского движения стал Николай Иванович Новиков, и его деятельность, выступивши за пределы ложи, в обширной степени простиралась на общественную жизнь и литературу. В нашей новейшей истории он стоит едва ли не первым человеком, который если не сам исключительно создал, то сосредоточил и оживил нравственно-общественное движение, исходившее из самостоятельных начинаний общества, а не из одних официальных указаний. До него наша общественная жизнь, образование и литература были почти только выполнением программы, данной петровской реформой, выполнением, не выходившим за пределы предписанных правил и образцов. С Новикова к этой официальной инициативе, едва ли не в первый раз, присоединяется инициатива общественная, которая действовала с теми же целями гражданского улучшения и образованности, но уже сама, независимо, пыталась определять свою точку зрения, свои средства и приемы. Мы вовсе не хотим этим сказать, что до Новикова не действовали замечательные личности, посвящавшие себя служению общественному благу; вовсе нет – были такие личности, даже несравненно более талантливые, как Ломоносов, были люди, которые столь же искренно и с своего рода увлечением трудились для общества, как целый ряд писателей, в литературе и в историческом изучении ставивших первые вопросы общественного самосознания, например Сумароков и многие другие; в трудах этих людей была иногда и значительная степень самостоятельного суждения, в результатах были полезные следствия, распространялись полезные знания, возбуждалась любовь к образованию. Но деятельность этих людей оставалась по преимуществу индивидуальной; они не создавали школы, не увлекали за собой людей общества на определенную практическую деятельность в смысле одной идеи; просвещение продолжало оставаться официально академическим или школьным, или – в высшем кругу – чужим, французским; литература в своем воспитательном значении продолжала походить на те книги, корректуру которых держал еще сам Петр Великий своей царской рукой; приобретавшиеся знания и понятия не расширялись дальше тех, которые требовались как первая, элементарная необходимость для государственного хозяйства. Словом, общество еще утопало в государстве; индивидуальные силы, возбужденные реформой, стали являться на ее поддержку и укрепили ее в сознании более образованного класса, но собственная инициатива общества сделала еще мало. Эта инициатива обнаруживалась только в редких отдельных случаях, еще не успела найти себе ни определенной дороги, ни ясной цели и не умела соединять людей для свободного стремления к образованию, для общественной самодеятельности в тех задачах, которые до тех пор исключительно себе присваивало государство. Между тем государство могло успешно достигать целей национального развития только при условии, когда оно могло иметь за эти цели и самодеятельность общества; а для развития этой самодеятельности нужно было, чтобы заявила себя индивидуальная личность, свобода нравственной человеческой природы, которая только при известном просторе развития могла обнаруживать свою плодотворную энергию. На деле эта нравственная свобода личности имела в жизни слишком мало места, а ее законные и естественные требования слишком мало укладывались в существовавшие рамки официальных порядков; но общественная самодеятельность была возможна только на этом условии, – и создать ее было именно тою задачей, которая предстояла русскому обществу в XVIII столетии, после усвоения реформы Петра. Заслуга первой широкой попытки к разрешению этой задачи в значительной мере принадлежит Новикову, и этим, в общих чертах, определяется его историческое значение. Путь его был указан обстоятельствами времени; Новиков мог сильно ошибаться в средствах, которые должны были вести к этой цели, во многом он положительно заблуждался, но заслуга его тем не менее остается высокой; он искренно и преданно служил общественному благу и жертвовал этому служению своим трудом и своей личной безопасностью.

Личность Новикова и судьба его, в главных чертах, достаточно известны. Его масонская деятельность разъяснена была биографией, написанной Лонгиновым, и материалами, изданными Историческим обществом, Пекарским и проч.

Мы не будем останавливаться на фактических подробностях биографии, на его происхождении, скудном первоначальном воспитании, недостаточность которого сказалась потом и в его зрелые годы, на его службе, сначала в Измайловском полку, потом при известной комиссии для составления нового Уложения; предполагаем известной и его первую журнальную и потом издательскую деятельность и напомним вообще только главные данные. Его издательская деятельность началась в 1769–1774 гг. изданием сатирических журналов, которые вошли тогда в моду – как говорят, не без влияния прямого желания императрицы, которая хотела развлечь внимание публики и отклонить его от шедшей тогда турецкой войны; хотя можно думать, что, принимая сама участие в этих журналах, императрица могла просто следовать своим вкусам – именно в то время весьма либеральным – и, сама с охотой занимаясь литературными развлечениями, она, быть может, просто желала иметь для этого несколько оживленную арену.

Прекратились потом эти журналы не оттого, что прекратилась турецкая война, а оттого, что произошла некоторая перемена в настроении императрицы: вызванное ею литературное движение не совсем ответило ее ожиданиям. Журналы Новикова, в особенности знаменитый «Живописец», представили уже зачатки той совершенно серьезной сатиры, которая так редка в нашей литературе, хотя за этой литературой и считаются большие сатирические свойства. Эти журналы не понравились. Еще раньше, чем Новиков окончательно оставил свою сатиру, вероятно уже чувствуя непрочность этого направления по обстоятельствам литературы, от него не зависевшим, он обратился в другую сторону, где если не надеялся принести более непосредственной пользы, то ожидал гораздо больших удобств для самого труда. Это были его исторические издания и собрания старых памятников: «Словарь о российских писателях», «Древняя российская идрография», «Древняя российская вифлиофика» и пр. Затем подготовлялся новый период деятельности Новикова, окончательно определившийся с 1779 г. Это – период масонства и мартинизма, время дружбы и союза с Шварцем, Дружеского общества и Типографической компании, наиболее оживленный, занятой и влиятельный период в трудовой жизни Новикова, окончившийся катастрофой 1792 г., которая разрушила литературные и филантропические предприятия Новикова и его друзей, нанесла им огромные потери, нанесла еще более сильный нравственный ударь самому Новикову и окончательно прекратила его деятельность. В 1796 г., по вступлении на престол императора Павла, Новиков был освобожден из Шлиссельбургской тюрьмы и прожил еще лет двадцать тяжелой жизни. Но старое время уже не вернулось.

В этом отделе его биографии, естественно, сосредоточивается главнейший интерес. Это был, по преимуществу, масонский период деятельности Новикова.

Историки нашей литературы, говоря о масонстве Новикова, нередко принимают его мистицизм, во-первых, за направление, резко отделяющееся от его первой деятельности, за совершенно новый период в истории его понятий; во-вторых, склонны считать этот мистицизм ненужным, случайным заблуждением, в которое странно было впадать неглупому человеку. Мы думаем иначе и именно относительно первого полагаем, что между этими двумя предполагаемыми периодами вовсе не было такого резкого и глубокого различия, как представляют, а что, напротив, один весьма последовательно развивается в другой; и относительно второго мнения мы полагаем, что новиковский мистицизм, говоря исторически, не только был совершенно естественным явлением, но в обстоятельствах тогдашнего общества был даже серьезнее, нежели то представляли себе его противники. Мы объясним это дальше.

Развитие понятий Новикова в самом деле было очень последовательное, без всяких внезапных перерывов и без всякой «перемены направления». Как было уже сказано, образование Новикова, по его собственному признанию, было очень недостаточно; и этот недостаток, к сожалению в то время слишком общий, становился весьма серьезным недостатком в человеке, способном так глубоко предаваться общественному интересу и нравственным требованиям, как Новиков. В людях посредственных и ничтожных такой недостаток безвреднее, потому что самые дела их посредственны и ничтожны; в людях талантливых и с практической энергией этот недостаток только усиливает ошибку, если они впадают в нее. У Новикова это действительно увеличило силу его личного заблуждения, – хотя, впрочем, от такого же заблуждения вовсе не были свободны и более образованные его друзья; назовем хотя Шварца и Лопухина или других аристократических членов ордена, которых модное образование не спасало от фантастики, – так что можно делать весьма естественное заключение, что обыкновенное тогдашнее образование, пожалуй, также не могло бы не спасти Новикова от его заблуждения. Этот недостаток в личном развитии Новикова высказался не вдруг; он обнаружился в полной силе только впоследствии, именно тогда, когда перед ним стала задача теоретического определения и положительного установления его принципов. В первое время, когда эти вопросы теории и идеала еще не выросли до настоятельного требования, Новиков руководился в своих взглядах на общественные отношения непосредственными внушениями честного доброжелательного сердца. Дело его развития и общественная деятельность начались с весьма простого и естественного нравственного чувства. Его журнальная сатирическая деятельность – которую он начал молодым человеком 25 лет и которая составляет одну из лучших страниц в истории русского общественного развития – была вызвана именно этим глубоким чувством, слишком оскорбленным жалкой действительностью и горячо желавшим других, лучших порядков и отношений. В этом журналисте – весь журнал которого составлял в год маленькую книжку, и то наполовину занятую почти обязательными панегириками, – мы видим замечательно смелого представителя нравственных требований, уже явившихся в сознании лучших людей, писателя, возмущенного светской пустотой и общественной несправедливостью и ищущего справедливости и просвещения. Достаточно припомнить некоторые страницы его журналов, чтобы составить себе определенное понятие о его стремлениях. В посвящении «Живописца» императрице (как автору комедии «О, время») он выражает желание, чтобы «дарованная вольность умам российским» была употреблена на пользу общества; он указывает недостатки и пороки этого общества и обращается к Екатерине с словами: «Истребите из сердца своего всякое пристрастие; не взирайте на лица: порочный человек во всяком звании равно достоин презрения. Низкостепенной порочный человек, видя осмеваема себя купно с превосходительным, не будет иметь причины роптать, что пороки в бедности только одной пером нашим угнетаются. А превосходительство, удрученное пороками, в первой раз в жизни своей восчувствует равенство с низкостепенными». Он указывает автору комедии «О, время» обширное поле для исправления нравов, осмеяния пороков и предрассудков; и из его пожеланий видно, что сатира, существовавшая тогда в русской литературе, казалась ему еще слишком тесна и ничтожна. Он дает чувствовать и всю трудность своего собственного положения, когда говорит императрице: «Вы открыли мне дорогу, которой я всегда страшился; вы возбудили во мне желание подражать вам в похвальном подвиге – исправлять нравы своих единоземцев». В одном из следующих листков журнала он представляет картину жалкого положения литературы, в которой «годится в писатели даже он, человек, который российской грамоте учился у дьячка, который и сам не знал никаких правил, а о грамматике и не слыхивал…». Правда, замечает он, «некоторые ненавистники письмян (т. е. литературы) нового вкуса утверждают, что ко всякому сочинению потребен разум, учение, критика, рассуждение, знание российского языка и правил грамматических», – но все это пустяки, замечает он: «посмотрите только на молодых наших писателей, вы увидите, что они никогда вашим не следуют правилам…» Знание русского языка, учение – все это ненужный вздор, по мнению этих «молодых писателей», от лица которых говорит здесь автор, иронически причисляя себя к их числу. Он также считает знание не нужным, и в этом мнении многие крепко его поддерживают, напр., поддерживают «благородные невежды, ветреные щеголи» – и люди старого века. «И вы, добрые старички, вы думаете о науках согласно со мною, но по другим только причинам. Вы рассуждаете так: «Деды наши и прадеды ничему не учились, да жили счастливо, богато и спокойно: науки да книги переводят только деньги: какая от них прибыль, одно разоренье! Детям своим вы говорите: „Роста только велик, да будь счастлив, а ум будет. Прекрасное нравоучение! неоспоримые доводы!“»

Эта глубокая ирония, или «отрицание», по нынешнему способу выражения, вполне раскрывает перед нами, как хорошо понимал Новиков всю ограниченность тогдашнего русского просвещения и ничтожество литературы, занимавшейся пустяками, для которых годились даже совсем безграмотные писатели, каких он изображает. Он чувствовал, что литература имеет серьезные задачи, требующие от писателя знаний, таланта, критики; но ничего подобного не оказывалось в русской литературе – печальное сознание, которое не один раз повторяется у лучших деятелей нашей литературы, и повторяется совершенно естественно.

Так же мало утешительного Новиков видел и в отношении самого общества к делу просвещения. Ряд картин, которые он проводит перед читателем, поражает своей безотрадной правдивостью. Светский щеголь – тип Екатерининских времен, едва ли достаточно понятый историками нашей литературы во всем его объеме, – доказывает, что ему и без наук совершенно хорошо, что из них, пожалуй, еще стоит внимания стихотворство, потому что иной раз может прийти охота написать (любовную) песенку. «Я бы начал обучаться оному, да то беда, что я не знаю русского языка. Покойный батюшка терпеть его не мог; да и всю Россию ненавидел: и сожалел, что он в ней родился» и т. д., – характеристика тех избалованных и извращенных людей, которых так много бывало в XVIII столетии и которые отличались только совершенной негодностью для служения обществу и уменьем проживать в свое удовольствие огромные поместья.

Образование вовсе не нужно и «Худовоспитаннику», «которого вся наука в том состоит, чтобы уметь кричать: „Пали! коли! руби!“ – и быть строгим до чрезвычайности к своим подчиненным». Но без науки ему, однако, не повезло и в службе. «Вместо большого чина, дают ему деньги… Он идет в отставку и говорит: достоинства не награждаются! Худовоспитанник приезжает в другую неприятельскую землю, а именно во свое поместье.

Служа в полку, собирал он иногда с неприятелей контрибуцию, а здесь со крестьян своих собирает тяжкие подати. Там рубил неверных, а здесь сечет и мучит правоверных. Там не имел он никакие жалости; нет у него и здесь никому и никакой пощады…» Далее, науки нисколько не нужны модной щеголихе, не нужны Кривосуду и т. д.

Крепостной вопрос выставлен вообще в такой резкой форме, как это редко случалось в русской литературе. Дикие нравы и своеобразное мировоззрение захолустья изображены в нескольких страницах «Писем уездного дворянина к сыну», с такой наблюдательностью, которая, по нашему мнению, далеко заслоняет комедии Д.И. Фонвизина, потому что здесь картина не испорчена никакой утрировкой. «Отпиши, Фалалеюшка, что у вас в Питере делается: сказывают што великие затеи. Колокольню строют, и хотят сделать выше Ивана Великого; статошное ли это дело; то делалось по благословению Патриаршему, а им как это сделать. Вера-то тогда была покрепче, во всем, друг мой, надеялись на Бога, а нынче она пошатнулась, по постам едят мясо, и хотят сами все сделать; а все это проклятая некресть делает: от немцов житья нет! Как поводимся с ними еще, так и нам с ними быть во аде… Нынче и за море ездить не запрещают, а в Кормчей книге положено за это проклятие. Нынче все ничего; и коляски пошли с дышлами, а и за это также положено проклятие; нельзя только взятки брать, да проценты выше указанных: это им пуще пересола; а об этом в Кормчей ничего не написано… Меня отрешили от дел за взятки; процентов больших не бери, так отчего же и разбогатеть: вить не всякому Бог дает клад; а с мужиков ты хоть кожу сдери так немного прибыли. Я, кажется, таки и так не плошаю, до што ты изволишь сделать…» – в этих немногих чертах читатель видит настоящий, неподдельный XVIII в.

Упомянем наконец переписку с «пречестным отцом Тарасием», который в письме к «Живописцу» сетует о развращении века и замечает относительно его самого: «Мы же ничесо же противу тебе дерзаем рещи, яко и сама, являешися чтити священный чин духовный, и весь причет церковный. Аще же что возмниши написати во обличение иноческого жития блюди себе, да не како…» Живописец отвечает ему между прочим, в его же тоне: «Оле безумия нашего! поучати бо токмо навыкохом, а не поучатися. Всяк, аще и юный, дерзновенно укоряет брата своего, и затыкает ушеса своя, егда рекут ему: ты кто еси, судяй. Возведи, премудрый старец, очи твои окрест тебя и виждь братию твою. Семо поучают: а где же поучаются? онде исправляют: и где исправляются? не исправятся убо поучаемые, дондеже не исправятся поучающий. Но блюду себе, по словеси твоему, да не како…» Эта небольшая переписка весьма характерна для определения понятий Новикова в этом отношении и очень хорошо объясняет, почему он мог увлекаться мистицизмом, который находил он в масонстве. Очевидно, что уже с самого начала своей деятельности он чувствовал себя неудовлетворенным относительно религиозной нравственности.

Заметим, наконец, что уже здесь Новиков с большим интересом говорит об обществе для печатания книг, уже здесь дает место самому решительному отрицанию французской философии, которую считал атеистической и безнравственной. В «Живописце» помещено довольно туманное описание сна (форма, к которой любили тогда обращаться), где автор описывает сначала мудрых людей, заботящихся о здравом воспитании, и восклицает: «Благополучна та страна, где юношество к пользе государя, ко благосостоянию общества, ко преодолению господствующих в народе предрассуждений и к собственному своему благополучию хорошо воспитывается». Затем следует любопытное место, которое мы выпишем вполне, потому что оно, кем бы ни было написано (статья подписана: «отечеству своему всякого блага желающий Р…»), дает довольно ясное понятие о взглядах Новикова на французскую философию, которую он, очевидно, смешивал с ее отрепьями в тогдашнем русском модном воспитании: «По удалении моем из оных садиков (где автор видел образчики мудрого воспитания), увидел я вдали огромные храмы: но лишь только стал я приближаться к одному из них, то встретили чрезвычайно ласково как меня, так и других для богомолия идущих людей мудрецы, которые то французскими, то русскими выражениями по физике доказывали, что солнце, луна, звезды, земля и все вообще строение мира могло получить свое бытие и без посредства Божия. Многие из тех, которые твердо знали французский язык (вспомним, что Новиков по-французски не знал), принимали доказательства их за справедливые и, не входя в храм, возвращались домой с сердцами грубыми, памятозлобными и равномерно как на друзей, так и на недругов своих неугасимою ненавистию пылающими. Другие, напротив того, не слушали мечтательных и богопротивных их доказательств, но проходили, оглядываясь на них с презрением, во внутренность храма. С сими последними вошел и я и, имея покорное сердце к Существу непостижимому для разума человеческого, безднами заблуждения окруженного, со слезами просил его, дабы обратил на путь истинный заблудших моих сограждан. Отсюда пошел я вослед за незнакомым стариком, который, идучи, тихо ворчал про себя следующее: – Неужели и во всех государствах такие произрастают от наук плоды? – Никак! – Науки приносят обществу великие пользы и связывают его самыми крепкими узами здравого рассудка: они учат жить добродетельно и Богу достодолжное воздавать почтение; а что люди, не исследовав еще совершенно и того, что всегда у них в глазах, желают знать и сокрытое черною завесою от слабого их зрения, тому причиною собственное их безумие. Так, подлинно так, продолжал он, и этой заразы ничем другим предупредить не можно, как только частым напоминанием молодым людям того, что кто Бога забывает, тот верно навлекает на себя праведный его гнев».

Приведенные цитаты довольно полно и достаточно ясно выражают общественные и нравственные взгляды Новикова в эту первую пору. Содержание этих взглядов уже теперь составляют вражда к светской пустоте, т. е. отсутствию нравственных интересов, пламенное стремление к исправлению общественной несправедливости (и именно к улучшению быта крестьян), к рассеянию «предрассуждений» посредством воспитания и книг, крайняя вражда к французской философии, мало, впрочем, понимаемой, но вместе и недовольство духовными учителями, не умевшими исполнять своей обязанности. Одним словом, это была с самого начала религиозно-гуманная или филантропическая точка зрения, и ей он остался верен до конца. По самому характеру этого человека, все эти вопросы становились для него жизненным делом, а не пустым литературным хвастовством или дешевой сатирой – как это слишком часто бывало у его современников. К этим первоначальным понятиям могли привести Новикова его собственная чистая натура и влияние идей, уже проникавших в нашу литературу из европейского настроения: если в литературе и в самых официальных актах говорилось уже о благодетельности наук, о возвышении человеческого достоинства образованием, об улучшении нравов и искоренении невежества, то честно думающий человек легко мог вывести из этого заключения, какие мы видим в понятиях Новикова. Отсюда его борьба против общественной несправедливости, невежества и «предрассуждений». При этом он не мог не видеть всей нелепости модного образования на французский лад, которое, кроме немногих исключений, конечно, было пародией настоящего образования; но, не владея хорошенько понятиями этого образования и будучи сам человеком патриархального воспитания, он был не в силах понять его настоящего смысла, и, обличая модных франтов, он смешал с ними и новую французскую литературу, которая, по его мнению, их воспитывала. При своей недоступности для него и при сильном противоречии его традиционным убеждениям, французская литература и ее идеи легко могли представиться ему чем-то вроде превышения власти со стороны разума, выходом из должного повиновения, легкомыслием или дерзостью: из того, что он слышал о французской философии, Новиков заключал, что она безбожна, а он отличался искренней религиозностью; в ней представлялся ему один грубый материализм, когда он сам искал возвышенного религиозно-нравственного идеала.

В этом искании и заключается объяснение его внутреннего развития. Человек, отдавшийся подобной идее, естественно становился сатириком в своем отношении к общественной действительности и мистиком, когда ему надо было решать внутренние личные вопросы. Новиков был и тем и другим без всякой «перемены направления».

Как человек патриархальный, как человек положительно незнакомый с лучшими успехами тогдашнего знания и неприготовленный к принятию научных истин, он должен был искать идеала мистического; он не способен был ни к модному неверию или индифферентизму, потому что искал нравственного удовлетворения, а для неверия не видел и достаточных оснований; с другой стороны, его не удовлетворял и корреспондент его Тарасий, – и потому с этой стороны он был вполне открыт новым влияниям, которые могли затронуть бы в нем эту струну. Такие влияния явились, и он сделался масоном.

Масонство прежде всего давало ему мистическую религиозность, которая казалась ему широкой, потому что открывала далекие перспективы знаний таинственных и оттого еще особенно привлекательных, – и вместе нравственный кодекс, отвечавший его давнишним стремлениям: эта новая религиозность казалась ему выше традиционных понятий и нравов; а в нравственном кодексе масонства он именно встречал уважение к человеческому достоинству, взаимную любовь и помощь, призывы к совершенствованию и освобождение от мелочей и грязи жизни. То «истинное» масонство, которому Новиков хотел собственно следовать, удовлетворяло его и тем, что совершенно отстраняло всякие политические вопросы, от которых он положительно уклонялся; религиозная терпимость масонства оставляла ему спокойную совесть относительно его православных обязательств и, вероятно, казалась ему вещью, достойной возвышенного значения религии; национальная и сословная терпимость ордена, нравственная равноправность людей была делом просвещенных понятий, к которым он издавна был склонен, – вспомним, например, его обращения к автору комедии «О, время» и его постоянную мысль об угнетенных классах. Наконец, он находил в масонстве и подтверждение своих враждебных отношений к свободному мышлению: религиозность масонских лож, уже в самом начале оттененная мистицизмом, в его время уже сильно заражена была мистическими элементами; ретроградные политические интриги, овладевавшие орденом, оставляли ретроградный след и в самых теоретических воззрениях масонства, и в этой форме масонство становилось положительно враждебно просветительным стремлениям: таков был мартинизм и, всего больше, розенкрейцерство; в меньшей степени таковы же были и все предшествовавшие мистические формы масонства, с которыми был знаком Новиков, – и потому он был удовлетворен масонством и с этой стороны.

Таким образом, вступление в орден не было для Новикова отказом ни от какого из основных его убеждений; скорее напротив, это было полное завершение их, утверждение их в прочное, положительное учение. Ново было здесь только то, что масонство выводило его на определенную общественную деятельность, где он с решимостью, какой не было у других, взял на себя инициативу дела.

Новиков в первый раз вошел в ложу еще в 1775 г. С этого времени его издательская деятельность (журнал «Утренний свет») принимает мистическо-религиозный характер, и он начинает свое филантропическое поприще основанием двух училищ для бедных детей и сирот. В начале 1779 г., убежденный своими московскими друзьями-масонами, кн. Трубецким и Херасковым, он переселяется в Москву, где Херасков, один из кураторов университета, предложил ему снять университетскую типографию. Новиков действительно снял ее, и с того же года началась его московская издательская деятельность, которая уже вскоре приняла весьма обширные размеры, в русской литературе еще не виданные до тех пор, и была решительно проникнута масонскими тенденциями. В то же время Новиков встретился с Шварцем. Это была одна из самых привлекательных и интересных личностей всего русского масонства – сильный мистик, но еще более, кажется, энергический филантроп и ревнитель просвещения; правда, Шварц также понимал просвещение в мистическом смысле, но он отличался от Новикова и других своих друзей элементом ученого образования, который, без сомнения, и сообщал в значительной степени Дружескому обществу его лучшие просветительные черты. Новые друзья стали действовать в одном направлении и для одной цели: некоторая разница в понятиях и, может быть, также во взглядах на формы масонского мистицизма не мешала их дружной деятельности.

Шварц, вероятно не без ближайшего содействия Новикова, основывает учительскую или Педагогическую семинарию, которая, между прочим, приготовляла и литературных исполнителей для масонских изданий. Рядом с этим начинаются и неблагоприятные обстоятельства и предзнаменования: императрица Екатерина уже находила в масонских делах поводы к неудовольствию и подозрениям, – но на первое время московский кружок стоял еще вне этих подозрений и продолжал свои предприятия. В начале 1781 г. масонский кружок основал в Москве Дружеское ученое общество: это были, прежде всего, Новиков и Шварц, затем двое князей Трубецких, князь Черкасский, Херасков, Татищев, Чулков, Тургенев, Кутузов и брат Новикова; впоследствии сюда вошли все деятельные московские масоны. В следующем году Дружеское общество открыто было официально и публично, с разрешения московского главнокомандующего, графа Чернышева, и с благословения митрополита Платона. К прежним учреждениям прибавилась Переводческая семинария при университете, служившая для переводных масонских изданий Новикова. Граф Чернышев, сам не чуждый масонства, был расположен к людям и предприятиям этого кружка очень благосклонно. Заседания общества происходили публично и привлекали многочисленных посетителей; общество мало-помалу расширяло круг своих действий. Поездка Шварца за границу (1781–1782 гг.) и сношения с немецкими масонскими центрами доставляли московскому масонству этого кружка самостоятельное положение орденской провинции, что, при настроении кружка, дало ему еще больше нравственной уверенности. Прежние искания русского масонства не приводили к желанному результату: ни елагинская, ни шведская система князя Гагарина не могли установить прочности масонского учения и учреждений. Теперь московские ревнители думали, что нашли источник тайн, верховных учителей и начальников «ордена». Это еще усилило их уверенность и предприимчивость. Указ 1783 г. о вольных типографиях доставил им новые средства: Новиков стеснялся пользоваться университетской типографией для своих чисто масонских изданий, а потому, тотчас после указа, основаны были две частные типографии Новиковым и Лопухиным, откуда главным образом и выходили специально масонские издания. К этому они присоединили еще тайную типографию, где издано было несколько, впрочем, немного, книг, которые предназначались, собственно, для избранного масонского кружка и которые впоследствии послужили одним из главных формальных обвинений против Новикова.

В начале 1784 г. умер профессор Шварц, еще молодым человеком, 33 лет. Это была существенная потеря для масонского дела, потому что Шварц был чрезвычайно ревностный, вероятно, самый талантливый и, наверное, самый ученый из всего Дружеского общества. Но дела Общества продолжали процветать. Рядом с Дружеским обществом появляется и, мало-помалу, заменяет его Типографическая компания, учрежденная в 1784 г. формальным образом между главными членами московского масонства, в виде коммерческого предприятия, в средства которого вошли капиталы, внесенные разными членами (до 60 000 руб.), и также целый огромный запас изданий Новикова. В то же время поддерживались разные филантропические заведения кружка, школы, больницы и т. п.

С 1785 г. стали обнаруживаться неблагоприятные внешние обстоятельства. Чернышев умер; место его, в звании главнокомандующего, занял Брюс, человек суровый и мало расположенный к филантропии. Как бывает очень часто, Брюс стал действовать наперекор тому, что делал его предшественник, и начал притеснять масонов, – или мартинистов, как их тогда чаще (хотя, как увидим, неверно) называли, – которым Чернышев покровительствовал. Около этого времени в Баварии поднят был иезуитами процесс против появившегося тогда ордена иллюминатов, и преследование этого ордена (такого же тайного, как масонство, но задуманного в просветительном смысле и потому ославленного масонскими иезуитами немецких лож за разбойничий вертеп), о котором тогда много говорили, вероятно, немало содействовало успеху наговоров Брюса и других недоброжелателей московского масонства, – хотя эти московские масоны были, по своим политическим понятиям, совершенные агнцы, и иллюминатов считали злодеями рода человеческого и своего ордена. У нас этого не понимали или не хотели понимать. Одно обстоятельство в особенности повредило московскому кружку. Императрица стала подозревать московских масонов в сношениях с великим князем Павлом Петровичем, который, как было известно, имел расположение к масонскому ордену. На деле эти сношения были редки и ограничивались, кажется, поднесением великому князю двух-трех масонских изданий умозрительно-мистического содержания. Но, как бы то ни было, со второй половины 1785 г. начинаются все более и более возрастающие строгости против «мартинистов».

Главнейшие факты этого преследования были следующие. В 1785 г. велено было Брюсу составить роспись книгам, изданным у Новикова, а митрополиту Платону «испытать Новикова в законе Божием» и рассмотреть новиковские издания. Отзыв Платона (январь 1786 г.) говорил с высоким уважением о христианских качествах Новикова и одобрял почти все книги, изданные Новиковым (преимущественно религиозно-нравственные, в числе которых были и сочинения самого Платона), – Платон отозвался непониманием масонско-мистических книг и сильно осуждал несколько сочинений, «гнусные и юродивые порождения энциклопедистов», которые вышли также в числе других из типографии Новикова и потом, однако, не были поставлены ему в вину. Впрочем, обвинение было уже высказано вперед в новом указе (от 23 января 1786 г.), присланном еще до получения донесений Платона, где повелевалось объявить Новикову, что типографии заведены для печатания полезных книг, а не сочинений, «наполненных новым расколом (т. е. масонством) для обмана и уловления невежд»; в другом указе, присланном от того же 23 января, повелевалось также иметь надзор за школами и осмотреть больницу, заведенную в Москве людьми, составляющими «скопище известного нового раскола». В том же 1786 г. является новая мера, хотя и общая, но, главным образом, направленная против Новикова; велено было отобрать из книжных лавок все книги, «до святости (т. е. до религии) касающиеся» и напечатанные не в синодальной типографии. Самая крупная цифра книг, отобранных по этому указу, приходилась на долю новиковских изданий; многое, вероятно, было сожжено; впрочем, важнейшие из масонских книг, изданных в тайной типографии, уцелели от обоих осмотров; от первого они ускользнули, потому что были спрятаны особо, а затем были перевезены в деревню князя Черкасского. Этот последний удар был опять очень тяжел; он, уже окончательно, отнимал у масонов возможность продолжать свое дело в прежнем направлении: книги религиозные или касавшиеся до «святости» составляли главный отдел в их изданиях и главное средство для распространения дорогих им мистических идей. Но Типографическая компания не могла бросить книжных предприятий: они были начаты слишком широко, интересы были слишком далеко заведены и спутаны, чтобы можно было ликвидировать дела, – тем более еще, что ликвидация должна была быть крайне убыточной, когда предприятие главным образом держалось именно тем, что стало теперь чистой невозможностью. Таким образом, дело продолжалось. Новиков, в 1788–1789 гг., жил уже почти постоянно в своей деревне, но все еще управлял делами компании, и после мероприятия 1787 г. опять обратился к тем историческим и археологическим изданиям, какие были первым предметом его издательских предприятий. В этой новой исторической серии является второе, значительно распространенное издание «Вифлиофики», «Деяния Петра Великого» Голикова, «Летопись о мятежах» и прочие издания, которые еще до недавнего времени были необходимыми книгами для людей, занимавшихся русской историей. В 1788 г., вероятно по каким-нибудь новым доносам на Новикова, императрица запретила вновь отдавать ему университетскую типографию по истечении срока его аренды в 1789 г. Эта новая аренда, конечно, и не состоялась: Новиков простился со своими читателями в «Московских ведомостях» и кончил дела с университетом. Недолго продолжалась и Типографическая компания. Обстоятельства становились все тяжелее; события Французской революции отразились паникой и при русском дворе, как нам ни странно теперь читать, что в то время в России могли быть какие-нибудь опасения подобного рода. Но тут же случилось «дело Радищева» – как известно, совершенно одинокого мечтателя, который был простосердечен до того, что находил в это время возможным печатать книгу вроде своего «Путешествия». Императрица сочла его за «мартиниста», тогда как это был человек, образовавшийся по просветительной литературе того времени. В Москву назначен был между тем новый главнокомандующий Прозоровский, старый фрунтовой генерал, видевший всю политическую мудрость в строжайшей дисциплине, человек надменный по характеру, ограниченный по уму и плохо образованный, о назначении которого Потемкин писал императрице так: «Ваше величество выдвинули из вашего арсенала самую старую пушку, которая будет непременно стрелять в вашу цель, потому что своей собственной не имеет. Только берегитесь, чтобы она не запятнала кровью в потомстве имя вашего величества». Нечего и говорить, что опять это был недруг масонского кружка. Новиков и его друзья остались без покровителей: прежние сотрудники императрицы, свидетели лучших лет ее царствования, Панины, Чернышев, Бибиков, гр. Орлов, Теплов, Олсуфьев и др., уже не существовали в это время, и общество Новикова не могло иметь с этой стороны помощи, какую могло бы иметь прежде. В 1791 г. Типографическая компания наконец закрылась под давлением обстоятельств, за невозможностью делать что-нибудь при столь неблагоприятных предзнаменованиях и под тяжелыми и крайне несправедливыми подозрениями. В этом году императрица уже думала об аресте Новикова и послала в Москву графа Безбородко исследовать положение дела, дав ему полномочие арестовать Новикова, если найдет к этому основание. Безбородко, очевидно, не желал брать на себя дело, казавшееся ему несправедливым, и не воспользовался своим полномочием, к большой досаде Прозоровского. Но это не надолго отсрочило развязку. В 1792 г. она совершилась. Назначено было следствие о действиях Новикова и его товарищей: он был внезапно арестован и вскоре отправлен под конвоем в Шлиссельбург, на допросы к Шешковскому; его захваченные бумаги разбирал в Москве кн. Прозоровский и важнейшее из них отослал в Петербург. В бумагах нашелся документ, решивший судьбу Новикова: это была записка известного тогда архитектора Баженова о разговорах его с великим князем Павлом Петровичем, к которому он был несколько близок. Баженов, который был в связях с новиковским кружком, раза два-три представлял в. князю несколько масонских изданий, что было обыкновенным подношением для приобретения некоторой благосклонности, и притом выполняемым с великой осторожностью, конечно, по известным отношениям императрицы к вел. князю. Баженов передавал в особых записках свои разговоры с Павлом Петровичем и, по-видимому, сильно прикрашивал их в смысле масонских желаний. Но в последний раз (это был, кажется, третий) в. князь отозвался даже о масонах очень недружелюбно. По всему судя, разговоры были совершенно незначительные, и, когда императрица, получив записку Баженова (переписанную и слегка исправленную или сокращенную в копии), показала ее Павлу Петровичу, ему легко было отклонить всякое подозрение о каких-нибудь связях с «мартинистами» одной коротенькой, пренебрежительной запиской, которою Екатерина, по-видимому, совершенно убедилась. Но времена были таковы, что легкой тени подозрения, что масоны желали завлечь в свой круг великого князя, было довольно, чтобы видеть в Новикове величайшего преступника, мало того, чтобы он сам, со всякими заклятиями, также признал себя таким преступником. Он без суда был заключен на 15 лет в Шлиссельбургскую крепость; при нем позволено было находиться только одному из его молодых друзей. Это было в 1792 г. Книги, захваченные у Новикова, подверглись новым пересмотрам, результатом которых было то, что из принадлежавших ему книг 1964 отданы были в Духовную академию, 5194 – в университет, а 18 656 – было сожжено. Но в 1796 г. воцарился Павел I, и Новиков был тотчас освобожден. Он прожил еще в своем деревенском уединении до 1818 г. и умер 74 лет.

Таковы общие черты этой истории. Мы сообщим дальше некоторые подробности «дела Новикова», которое составляет такой печальный и, к сожалению, такой характеристический эпизод в истории русского образования.

В исследовании о подобном предмете перед нами являются вопросы: каким образом в русском обществе, столь мало развитом и только что разбуженном реформой, еще с половины прошлого столетия могло начаться движение, которое приобретает при Новикове такие обширные размеры? Какой был смысл этого движения, что привлекало к нему людей русского общества и привязывало к нему? Какие были его результаты и какие могли бы явиться еще, если бы оно не было прервано? Вообще, к какому роду общественной деятельности принадлежали стремления Новикова и были ли они в целом полезны или вредны?

Это существенные вопросы, на которых должен остановиться исследователь, желающий определить значение Новикова и примкнувшего к нему общественного кружка. Мы привыкли уважать имя Новикова, несомненно и заслуживающее большого уважения, но исторически мы еще не определили, в чем же состоит заслуга Новикова, где ее сущность и где ее границы, потому что она имеет свои очень необходимые границы. Принцип, которому служил Новиков, нельзя принимать на слово: этим принципом, в конце концов, стал мистицизм. Он имел у нас свою благоприятную сторону в литературных и филантропических трудах Новикова и свою зловредную и позорную сторону в подвигах Магницкого и ему подобных: самая деятельность Новикова имела стороны, где она перестает внушать сочувствие и дальнейшее развитие которых могло уклонить на вредную дорогу наше общественное образование. Далее, известные вкусы и понятия, когда они доходят до размеров общественного направления, как это было в масонстве новиковского кружка, не могут быть приписываемы ни моде, ни личному влиянию одного человека, увлекающего других своею энергиею и талантом: для того чтобы образовалось такое направление, нужны более обширные причины, нужно, чтобы общественное настроение было к нему способно, могло дать ему пищу и опору. Таким образом, вопрос о Новикове, как замечательнейшем представителе масонского движения в его время, сводится к целому вопросу о состоянии русского общества во второй половине XVIII в.

Новиков, убежденный своими друзьями, вступил в масонство в 1775 г., в одну из петербургских лож елагинской системы. К этой поре особенного оживления русского масонства оно стало больше и больше вступать в отношения с немецкими ложами, и, наконец, к тому времени, когда начинается ревностная масонская деятельность Новикова, оно окончательно подпало немецким влияниям и усвоило себе те крайности масонских тайноучений, которые господствовали в то время в немецких ложах. Мы постараемся дальше показать, что это происходило очень последовательно. Как скоро наши масоны стали на дорогу таинственных учений, они, естественно, должны были стремиться к тому, чтобы сколько можно полнее овладеть этими учениями. Сношения с английскими ложами были редки, да и мало удовлетворяли наших масонов по части мистических секретов; между тем до них доходили слухи о других «системах», будто бы обладающих глубокими тайными знаниями. Это еще больше раздражало возбужденное воображение, и у наших масонов являлось понятное желание определить свое положение между этими различными системами и выбрать себе между ними наиболее надежное руководство. По мере того как усиливались их ожидания, возрастали в них доверчивость и легковерие, и, наконец, они остановились на той форме масонства, которая с наибольшим мистическим фанатизмом или с наибольшею наглостию выдавала их за непреложную и единственную истину.

Новиков не удовлетворялся елагинскими ложами, в которых было мало учения, был предубежден против «строгого наблюдения», которому приписывались скрытые политические цели, – при его основании и действительно существовавшие. Но эта осторожность не избавила Новикова от заблуждений другого рода. В Москве, куда он переехал в 1779 г., Новиков, после новых исканий масонской тайны и новых недоумений и волнений, сделался наконец розенкрейцером – последователем одной из самых шарлатанских и нелепых систем немецкого масонства. Это розенкрейцерство и наполнило все самые деятельные годы его, весь московский период его жизни, и Новиков остался, кажется, ему верен до последних дней.

В наше время не трудно видеть, где было больше правды, какое из двух направлений тогдашней мысли ближе подходило к истинным путям человеческого развития, – идеи тогдашнего «просвещения» (как ни были они преувеличенны) или необузданное фантазерство и обскурантизм мистиков. Новиков впал в печальное и вредное заблуждение, но мы знаем его, однако, за человека, глубоко преданного интересам человеческой мысли, и потому его заблуждение становится знаком времени, тем более что это заблуждение разделяли и много других людей, достойных уважения по своим нравственным качествам. Масонство было для этих людей исканием тайн о божестве, природе и человеке, и его успех показывает как то, что в обществе действительно были пламенные стремления к разрешению представлявшихся ему нравственных и общественных вопросов, так и полную беспомощность этих людей. Роль нашего масонства была особенно печальна в этом отношении. В Англии нас всего меньше поражает эта несообразность средневекового фантастического братства среди XVIII в., после Бэкона, Ньютона, Локка, Толанда и других свободных мыслителей: английское масонство было своим, туземным произведением, держалось в жизни на тех же правах, на каких держится в Англии столько других остатков от Средних веков, и притом, главное, оживлено было новыми религиозно-нравственными воззрениями. Во Франции и Германии орден был поставлен уже иначе; но в Германии он нашел, однако, подготовленную почву и мог установиться, хотя и получил новую окраску и едва ли не в большинстве понизился в уровне своих первоначальных идей. Правда, здесь начинаются уже нелепые и вредные злоупотребления мистицизма, доходившие до сумасбродства, но, с другой стороны, эти вещи имели свой противовес в разумном прогрессе. Во Франции масонская мистика никогда не поднималась до сильного влияния в обществе; в Германии, которая оказала наиболее сильное влияние на брожение умов в России, рядом с крайностями пиетизма и мистического масонства, уже действовали рационалисты и «просветители»; начинали свое поприще Шиллер и Гёте, полагались основания Кантовой философии. Даже оставаясь в чисто масонской среде, наши масоны, если бы были несколько серьезны, уже и в то время могли бы найти себе лучших руководителей; потому что к периоду 1780–1790 гг., в Германии, в самых ложах и в масонской литературе, уже развилась сильная реакция против мистического обскурантизма. В 1778 г. Лессинг издал свои замечательные «Разговоры для масонов» (Gesprдche fьr Freimaurer), где он думал осмыслить масонство широкой идеей о служении делу общего счастья, идеей терпимости и братского облегчения общественных тягостей и неравенств. В то же время обнаруживается различным образом стремление к совершенному преобразованию искажавшегося «ордена»: к периоду 1780–1790 гг. относятся и попытки иллюминатов, усилия Николаи, Боде, литературная и масонская деятельность Гердера, стремления Эклектического союза; в конце столетия начинаются и реформаторские труды Шрёдера, Фесслера, вскоре начинаются и научные исторические попытки разъяснения масонства.

Совсем иное положение было у нас: образование еще только делало свои первые шаги, и люди, искавшие разрешения своих нравственных недоумений, впадали в мистицизм, даже не имея почти возможности выбора, и никакого критериума, по которому они могли бы установить свои понятия. И мы едва ли, например, имеем большое право обвинять Новикова за то, что он, по-видимому, так легко обошелся без критики: эта критика не всякому была по силам, для нее требовалась известная подготовленность мысли, известная степень настоящих знаний, а отсутствие этих знаний было общим свойством и недостатком целого времени. Где было Новикову учиться у рационалистов или у Лессинга, когда эти рационалисты, этот Лессинг и до сих пор недоступны вполне русской литературе; когда в самом образованном классе нашего общества до сих пор – через сто лет после того, как Новикову приходилось принимать свое решение, – большинство не в силах уразуметь точки зрения Лессинга? Но все-таки, скажут на это, Новиков был через меру легкомыслен и легковерен, когда доверялся розенкрейцерству, которое, кроме обскурантизма, рекомендовало еще только бессмысленную алхимию, добывание философского камня и прочий каббалистический вздор, о котором странно говорить… Но припадки подобного легкомыслия были болезнью века. Это было время европейской знаменитости графа Сен-Жермена, Калиостро, иезуитских чудотворцев, время Сен-Мартена, Сведенборга, масонских вызывателей духов и прочих, которые находили себе веру в европейском образованном обществе. Это легкомыслие мы встретим и в знаменитостях тогдашнего литературного мира. Новиков мог верить в алхимию и магию, когда Лафатер, европейская знаменитость, чудо философского глубокомыслия, перед которым преклонялся образованный свет Европы, когда этот Лафатер верил во всякий бессмысленный метафизический вздор, верил в патера Гаснера и Калиостро, писал сантиментальные послания к одному и говорили комплименты второму, который над ним же смеялся. И однако же Лафатер имел перед собой все средства знания и критики и мог бы научиться в этих вещах здравому смыслу… Не забудем, наконец, другой стороны масонства, которая сохранялась в его уставах при всех его отклонениях в теософию и мистику: это – братская любовь к людям. Между масонами были люди, искренно понимавшие эту сторону своего учения, способные к глубокому убеждению, готовые служить общественному благу, – и для этих людей принцип нравственного закона и человеколюбия должен был получать особенную силу и мог доставлять им полное нравственное удовлетворение. Новиков, несомненно, принадлежал к числу этих убежденных людей: таковы были и друзья его Шварц, Лопухин, Гамалея, Тургенев и, вероятно, еще многие другие, о которых мы мало знаем, чтобы сказать это о них столь же утвердительно.

История обращения Новикова в масонство, рассказанная им самим с очевидной искренностью в следственных показаниях, представляет именно и эту беспомощность мысли и познаний, и горячее стремление узнать истину и настоящий путь к полезной деятельности, а в то же время и боязливые опасения навлечь какое-нибудь неудовольствие властей. Он знает свое время – и потому крайне опасается всего «политического» и всячески от него удаляется, он рад, когда узнает, что в «истинном» масонстве действительно нет политического, что оно имеет только нравственные цели.

Вступая, наконец, в масонство, он уступил убеждениям своих друзей, которые, по всей вероятности, желали иметь его в ордене, как человека умного и с энергией, который не остался бы только зрителем. Он сделался членом общества в ту смутную его пору, когда оно доискивалось источника знаний, которых у него недоставало. Новиков колебался и впоследствии говорит о борьбе, которая тогда совершалась в нем: «Находясь на распутии между вольтерианством и религией, я не имел точки опоры, или краеугольного камня, на котором мог бы основать душевное спокойствие, а потому неожиданно попал в общество», т. е. в масонство. На него подействовало то, что он слышал о возвышенных целях ордена, но все-таки он хотел сначала увериться в деле и вступил в масонство только на условиях: «чтобы не делать никакой присяги и обязательства, чтобы мне открыть три первые градуса наперед, и если я найду что противное совести, то чтобы меня не считать в числе масонов», – что и было сделано по его желанию. Вступивши в орден, он, вероятно, несколько успокоился относительно его смысла и целей: вскоре он вошел окончательно в дело и стал посещать ложи. Но тогдашнее положение масонства не удовлетворяло его: ложи производили на него такое же впечатление, как некогда на Елагина, потому что «в собраниях почти играли масонством, как игрушкою, ужинали и веселились, и хотя в ложах и делались изъяснения по градусам (т. е. смотря по разным степеням масонства) на нравственность и самопознание, но они были весьма недостаточны и натянуты». Неясность толкований таинственного и высокого предмета только раздражала любопытство. Новиков искренно желал «основать» на чем-нибудь свое душевное спокойствие, и вскоре он увлекается в мудреные поиски за «истинным» масонством. Понятно, что он долго его не находил и что затронутая фантазия искала таких форм масонства, в которых были бы признаки высшей мудрости; он действовал даже не без критики и отвергал многие системы, которые имели успех в русском обществе. Елагинская система не удовлетворяла его по ограниченности тайных знаний; «стрикт-обсерванские градусы», т. е. тамплиерство, казались ему подозрительны политически; французское масонство он считает за «глупую игру и дурачество»; но он слышит в то же время, что там-то есть «старое масонство», и снова волнуется и ищет. Политические тенденции он отвергает совершенно; он удаляется от «строгого наблюдения» и впоследствии всеми силами оберегается от иллюминатов, которые, по словам его, «суть истинные и злейшие враги масонского ордена» и могут почитаться «злодеями человеческого рода». В следственных ответах Новикова остались, несомненно, правдивые черты его тогдашнего настроения, когда он с тревожною любознательностью искал разрешения задачи: трогательные черты этой внутренней борьбы странно поражают нас, когда мы вспомним, в какой обстановке приходилось Новикову писать свои признания, кто принимал эти признания, как писавшему приходилось сдерживать ощущения, невольно им овладевавшие при воспоминаниях, – чтобы не сказать лишнего слова… Вот, например, разговор его с упомянутым выше бароном Рейхелем, от которого Новиков, в первое время своего масонства, доспрашивается сущности ордена: «В сие время быв однажды у барона Рейхеля и разговаривая через переводчика (Новиков не знал по-немецки), не помню кто был, о всех разделениях и разных партиях в масонстве, спросил я у него в самых сильных выражениях: Я не прошу вас о вышних градусах, ниже о изъяснении масонства, потому что я решился терпеливо ожидать, упражняясь, сколько могу, в нравственности, самопознании и исправлении себя, но прошу вас, дайте признак мне такой, по которому я мог бы безошибочно узнать истинное масонство от ложного, чтобы нехотя не зайти в ложное; что я по сему признаку верно следовать буду, – но что ежели он мне даст несправедливый, то он Богу ответствовать будет. Под именем истинного масонства разумели мы то, которое ведет посредством самопознания и просвещения к нравственному исправлению кратчайшим путем, но стезям христианского нравоучения; – и просил его о том со слезами. Он также со слезами сказал мне, что он охотно это сделает и скажет верно, и сказал: всякое масонство, имеющее политические виды, есть ложное; и ежели ты приметишь хотя тень политических видов, связей и растверживанья слов равенства и вольности, то почитай его ложным. Но ежели увидишь, что чрез самопознание, строгое исправление самого себя, по стезям христианского нравоучения, в строгом смысле, нераздельно ведущее;

чуждое всяких политических видов и союзов, пьянственных пиршеств и развратности нравов членов его; где говорить о вольности такой между масонами, чтобы не быть покорену страстям и порокам, но владеть оными, – такое масонство, или уж есть истинное, или ведет к сысканию и получению истинного; что истинное масонство есть, что оно весьма малочисленно, что они не стараются нахватывать членов, что они, по причине великого в сии времена распространения ложных масонов, весьма скрытны и пребывают в тишине:

ложные масоны всего этого не любят. За сей совет готов я ответствовать пред Богом». Нет сомнения, что подобные представления о масонстве, как нравственном совершенствовании, как работе, над исправлением самого себя, – в небольшом, тесном кругу и в тайне, – составляли существенную черту в масонских понятиях Новикова и что в таком стремлении его с самого начала и была причина его позднейшего, так скоро им овладевшего, увлечения розенкрейцерством. Около того же времени он встречается с князем Репниным, таким же искателем масонской истины, и между ними происходит разговор того же рода. «В 1776 или 1777 году, в бытность князя Петра Ивановича Репнина в Петербурге (а знаком ему сделался в бытность мою на короткое время в Москве, кажется, чрез брата моего, и один раз обедал у князя Петра Ивановича Репнина и он меня очень обласкал), был я у него и по причине его болезни и обедал у него один:

узнав, что я масон, он сказал, что и он масон, что он, в разных государствах бывши, искал масонства и что, не жалея денег, старался он доставать всевозможные градусы, но всегда находил лживые. Но, наконец, познакомился с одним человеком, – а где, не сказал, – который дал ему понятие такое, что истинное масонство скрывается у истинных розенкрейцеров, что их весьма трудно найти, а вступление в их общество еще труднее, что у них скрываются великие таинства; что учение их просто и клонится к познанию Бога, натуры и себя; что много ложных обществ, называющихся сим именем, что много шарлатанов и обманщиков называются сим именем, и потому-то весьма трудно найти истинных: и многое говоря, заключил, что счастлив тот, кто найдет истинных, а на сей конец хотел он познакомиться с бароном Рейхелем, чтобы узнать его. Я спросил его, что он нашел и вступил ли? На сие он мне сказал, что он имеет об них хорошее понятие, и хотел после еще говорить, но не было случая». После, в 1782 г., такие же рассуждения с Шварцем по поводу розенкрейцерства, которое Шварц предлагал принять московскому кружку: какой «предмет», т. е. цель этого ордена? Нет ли в нем чего противного христианскому учению или против государей и т. д.

Розенкрейцерство было последним пунктом, на котором остановился кружок Новикова, быть может, не без влияния рассказов князя Репнина, а главным образом по убеждениям Шварца. В глазах Новикова и его друзей эта форма имела, вероятно, то преимущество перед другими, что она не заявляла никаких прямых политических тенденций и что вместе с тем эта форма представляла обширный запас мистической фантастики.

Чем же могла быть общественная деятельность, построенная на подобных основаниях? Мы уже замечали, что успех нашего масонства, – в свою самую деятельную пору вполне мистического, – прежде всего обнаруживал бессилие общества перед иным, более определенным и критическим решением вопросов религии, нравственности и общественной жизни. Мистицизм есть то же суеверие, как программа и общественное направление, быть может еще более вредное, чем суеверие народной массы, потому что это – суеверие людей, считающихся образованными и, конечно, могущих быть такими. Как и суеверие, мистицизм не способен стоять рядом с положительной точной наукой, не выдерживает ее критики и оттого инстинктивно боится науки и отвергает ее. Такова и была, действительно, среда, в которой мистическое масонство находило наибольшее число своих ревностных адептов. Люди с строгим логическим умом или владевшие точными знаниями не могли быть масонами мистического толка. Императрица Екатерина, по положительности своего ума, должна была не любить масонство, – хотя бы оно и не возбуждало в ней политических подозрений. С другой стороны, оно должно было быть популярно между умами, вышедшими из простого невежества, но еще мало воспитанными настоящей наукой. Условия русского общества XVIII в. вполне способствовали успеху подобного направления. Образованность была еще слишком слаба; единственный университет, основанный только в 1755 г., едва выходил из размеров средней школы; литературное влияние, в смысле просвещения, ограничивалось небольшим кружком читающей публики, – и если при этом уровне образования в обществе являлась уже некоторая потребность вдумываться в трудные вопросы о человеке и природе и зарождалась первая попытка нравственного самосознания, то мистицизм довольно естественно представлялся той формой, в которую могли уложиться эти стремления. Образование наше было вообще заимствованное, и из тех различных форм и направлений, которые к нам приходили из европейского источника, оно усваивало более или менее то, что соответствовало существующему уровню умственной зрелости, что было но вкусу и по силам.

Так было и здесь. Когда эта форма была вывезена к нам из-за границы, она была принята прежде всего людьми того легкого образования, которое было тогда почти единственным светским образованием, но которое уже могло открывать возможность и более серьезных интересов. Но и здесь масонство было сначала всего больше только модной забавой и развлечением, «братья» собирались в «столовые ложи» для ужинов и приятного препровождения времени, и только у немногих является более серьезное понимание дела. Еще несколько лет, и эти люди ездят по Европе, «не жалеют денег» на разыскание драгоценной тайны и считают «счастливым» человека, которому удается найти ее. Этим людям, без сомнения, искренно хотелось найти истину… Сам Новиков не представляет исключения из числа людей, которые искали истины в масонстве, не имея возможности найти ее иным путем. Его собственное образование было скудно, он ограничен был в своем чтении одними русскими книгами, которые сто лет тому назад давали очень немного пищи и для ума, и для сердца; и нельзя не видеть большого исторического смысла в его признании, что масонство явилось для него исходом «на распутии между вольтерианством и религией». Это была, следовательно, первая популярная философия, какая была по силам для людей обиходного образования в половине XVIII в.[87] Естественно, что при тех умственных средствах, каковы были средства значительного большинства в образованном классе, нельзя было бы и думать о более глубоком и логическом направлении. Для общества с ограниченным кругом образования и чуждого серьезной науке масонство было наиболее доступным содержанием из того, что представляли иностранные источники; оно и было принято.

Сообразно с этими тесными размерами умственного развития в обществе, представлявшем среду для деятельности Новикова, и сообразно с теми нравами, которые делали общество безгласным и бесправным при патриархально-деспотическом характере жизни, были очень скромны и размеры самой инициативы. Действия Новикова были крайне осмотрительны, даже робки. Отдаваясь делу искренно и готовясь трудиться для раз принятого принципа, он долго медлил этим принятием, он опасливо осматривался, не нарушает ли каких правил и запретов. Он видел, что, как бы этот принцип ни был невинен и безобиден в этом смысле (в своих показаниях он несколько раз повторяет, что масонство есть не больше как только «самосознание, строгое исправление самого себя, по стезям христианского нравоучения»), он представлял в русской жизни нечто новое и невиданное, к чему отнеслись бы на первый раз с известным недоверием. Едва ли можно сомневаться в том, что Новиков действительно считал принятое им учение только более глубоким пониманием и деятельным выполнением истинной, церковной нравственности, – приблизительно в том смысле, как думали немецкие пиетисты, но только несравненно менее смело и последовательно, чем они; и митрополит Платон, исполняя данное ему поручение «испытать Новикова в вере», вероятно, с полной уверенностью мог написать в своем донесении императрице: «Молю всещедрого Бога, чтобы не только в словесной пастве, Богом и тобою, всемилостивейшая государыня, мне вверенной, но и во всем мире были христиане таковые, как Новиков»; но во всяком случае, Новиков чувствовал, что его масонство вводит новый элемент в общественный обиход и отсюда его мелочная, бдительная и боязливая осторожность.

Он был, по-видимому, хорошо знаком с русскою жизнью и знал, что существующие нравы крайне непривычны к подобным вещам, что самый невинный принцип, выставленный перед обществом как независимое личное убеждение и как программа общественной деятельности, рискует большими опасностями. Если, с одной стороны, в поисках за «истинным масонством» он ищет удовлетворения самому себе, старается обеспечить важность своих личных мнений, то, с другой, он старается обеспечить себя и от упомянутых опасностей, – он ожидал, что «истинное» масонство и в этом отношении даст ему большую уверенность. Почти тягостно читать в его признаниях рассказ обо всех этих страхах и недоумениях. Масонство была вещь, не запрещенная законом; уже давно было Новикову положительно известно, что в масонских ложах собирается «не малое число знатнейших особ в государстве», что главная ложа управляется «его высокопревосходительством» Иваном Перфильевичем Елагиным; друзья заверяют его, что в ложах не делается ничего законопротивного, – но он, тем не менее, ограждает себя всевозможными предосторожностями и от «ложного масонства», и от малейшего нарушения правил государственной полиции или господствующей религии. Его понятия были вполне ортодоксальны в обоих отношениях, и, вступив в ложу, он думал, что ее секреты могут совершенно мириться с его совестью… Конечно, другие так не затруднялись: они смело вступали в орден, устраивали ложи, носили титулы и остались потом здравы и невредимы, потому что для них дело и кончалось титулами и обрядами. Для Новикова вступление в ложу было началом деятельности, где он – хотя крайне скромно и безобидно – хотел, однако, идти своей дорогой, вне официальной программы и начальственных приказов; его мелочные предосторожности дают нам мерку тогдашней общественной деятельности, и эту мерку не должен забывать историк того времени.

Итак, умственные средства, с которыми началась деятельность Новикова, были ограниченны, по целому состоянию тогдашнего образования; его действия были крайне умеренны и боязливы, потому что общество не давало начинающему никакой гарантии, не обещало никакой поддержки в трудную минуту. В самом содержании его пропаганды было много туманной фантастики и мистицизма, враждебного истинной науке и отвращавшего от нее. Печально за судьбу русского образования – видеть, что люди достойные, доброжелательные и преданные общественному благу приходили к тому, что поучались алхимии и каббалистике у немецких шарлатанов и обскурантов и закрывали глаза на то, что было истинного и глубокого в лучших проявлениях просветительной европейской мысли; что, желая трудиться для просвещения, они сами ставили ему помехи и препятствия и в то время, когда европейская мысль, давно бросив средневековый хлам, установляла идеи, на которых должно было потом основаться новое развитие общества и образованности, эти люди хватались за этот самый средневековой хлам…

При всей этой ограниченности и беспомощности, в понятиях и предприятиях Новикова и его друзей были, однако, стороны, по которым эти люди имеют несомненное право на место в истории успехов русского образования: им, во всяком случае, принадлежит самостоятельная инициатива, которую можно считать первым обширным примером общественной самодеятельности со времен реформы; служение нравственным интересам общества, не вызванное никакими официальными указаниями, а внушенное инстинктом обязанности к обществу и внутренним убеждением. В деле Новикова история его борьбы за идею принимает особенно печальный и возбуждающий участие характер еще и потому, что, вообще говоря, он действовал очень умеренно (мы объясним дальше, почему не имеют особенного значения те нарушения закона о печати, из которых сделали главное формальное обвинение против него); он принимал, с своей стороны, все описанные выше меры предосторожности, делал все уступки (например, при самом начале правительственных неудовольствий изъявил готовность совершенно оставить ложи, если бы от него потребовали этого, – но этого не потребовали), – и, несмотря на то, подвергся жестокому преследованию. По той упомянутой нами черте его убеждений, которая также получала в масонстве свое практическое выполнение и состояла в стремлении к нравственному улучшению сограждан, в братской любви к людям, Новикова и его друзей можно назвать филантропами в лучшем смысле этого слова. Благотворительная деятельность новиковского кружка есть факт; достаточно прочесть записки Лопухина, чтобы видеть, как в людях порядочных масонство становилось источником тех гуманных отношений к людям, человеколюбия и веротерпимости, которые так мало были вразумительны для старого русского общества и которые так полезно было бы ему уразуметь. Те же филантропические побуждения лежали в основе образовательной деятельности Новикова. В обществе XVIII в., которое под внешними манерами европейского образования еще сохраняло так много старой грубости, подобные труды были отрадным проблеском лучших возникающих понятий. Наконец, что деятельность Новикова не приняла другого, более верного по своим основаниям, пути, это было в значительной мере не личной ошибкой, а следствием странных условий времени, и в особенности отсутствия прочного образования в целой среде. Мистицизм после времен Новикова еще раз выдвинулся на сцену в нашей общественной истории, и какой язвой для общества мог он сделаться, будучи поставлен официальной программой, показали времена Магницкого, двадцатые годы XIX столетия. Явившись тогда в роли господствующего элемента, он вполне раскрыл свои ненавистные свойства, объем которых едва ли и теперь вполне известен, хотя о Магницком писано уже не мало. Но исторически этот мистицизм, сколько мы думаем, нельзя производить от новиковского масонства. В этот промежуток времени прошло очень много новых влияний, которые могли заслонить собой масонство новиковского кружка. Правда, от времен Новикова не прерывалась филиация понятий и личные связи с людьми новых поколений, но при всем том можно, кажется нам, освободить память Новикова от нарекания, что его пропаганда отразилась в необузданностях обскурантизма двадцатых годов. Личность Новикова остается чистой в наших глазах; по своей печальной судьбе Новиков, хотя и мистик, остается деятелем и, к сожалению, мучеником русского Просвещения.

Глава IX

Мистика. – Мартинизм

Мистицизм составлял вообще одну из главнейших особенностей нашего масонства, как был сильно распространен и в европейском обществе XVIII в. Оставив в масонстве первоначально только оттенок его идеальных тенденций, мистицизм потом все сильнее и сильнее проникал в него особенно в континентальных ложах, где он находил поддержку в туземном пиетизме и дошел до крайних пределов во второй половине XVIII в., когда все направления европейской мысли достигли последней степени напряжения.

Название мистицизма прилагается вообще к тому нравственно-религиозному взгляду, который принимает, что ясное понятие о божестве, природе и человеке невозможно для обыкновенного человеческого познания, что этого понятия не дают и положительные религии и что оно достигается непосредственным приближением к божеству, чудесным единением с высшим божественным миром, которое происходит вне всякой деятельности сухого рассудка. Таким образом, основной чертой мистицизма является сильно возбужденное религиозное чувство и предположение полного бессилия разума, постигать высокие и таинственные истины (из которых мистик делает свою исключительную принадлежность) без помощи высшего внутреннего света. Чем сильнее возбуждаются в человеке эти сверхъестественные стремления и чем меньше он находит помощи в разумном знании и мышлении, тем больше он склонен впадать в мистицизм. Мистик живет только чувством и фантазией, и стремление знать истину естественно превращается у него в фантастическое желание проникнуть в сверхчеловеческий мир и найти успокоение в единении с «причиной всего», божеским духом…

Это настроение может иметь много различных степеней, от спокойной религиозности, которая ищет личного нравственного удовлетворения, до крайней неясности мысли, блуждающей в теософском тумане, до чрезмерного возбуждения, переходящего в патологический экстаз и галлюцинации, или до фанатического ожесточения, отвергающего всякие права человеческого разума и переходящего в крайний обскурантизм. Различные степени и характеры мистицизма как направления определяются различными обстоятельствами – целым характером времени, степенью его знаний, общественными условиями, дающими мистицизму дорогу в те или другие классы общества; как личное свойство, мистицизм вызывается в общих указанных условиях и собственноличными особенностями и болезненными неправильностями организации, которые делают людей склонными к подобной фантастике. Все проявления мистики трудно, конечно, подвести под одно точное определение, и мистические направления в общественной жизни могут подлежать разной исторической оценке.

Исторически судьба мистицизма представляет необозримо длинную летопись господства его над человеческою мыслью и трудной борьбы, которую вела против него рациональная наука. Представления мистического характера являются у всех народов при первом выходе их из грубого фетишизма в более идеальные религии. Эти представления и вообще остаются наиболее популярным разрядом понятий в массах, которые по степени их умственного развития всегда представляли удобную почву для особого рода народного мистицизма.

Но мистицизм играл свою роль и в обществах цивилизованных, как литературное и философское направление. Главнейшей эпохой этого рода был александрийский период, когда историческое развитие греческой философии завершилось неоплатонизмом и другими школами, искавшими в мистике исхода из философского скептицизма. Мистика, в значительной мере выходившая из этого александрийского источника, стала господствующим характером средневекового мировоззрения. С тех пор роль мистицизма не прекращалась до самого последнего времени и в литературе, где он являлся продолжением старого предания и новой реакцией или против сухого школьного догматизма, или против крайностей материалистической философии (как в период немецкого пиетизма и в XVIII в.) и в общественной массе, где он соединялся с алхимией и магией или производил более или менее экзальтированные религиозные секты. В этой своей истории мистицизм получал иногда смысл оживляющей оппозиции против умственного застоя и нравственного гнета, но в конце концов, если ему случалось приобретать силу и власть в обществе, он всегда переходил в преследование науки и свободы мысли. Обе эти роли играло и мистическое масонство XVIII в.

Мистика ведет к обскурантизму очень естественно. Мистицизм ставит себя вне и выше обыкновенного мышления, единственным руководителем своим признает личное чувство и внутреннее созерцание; поэтому мистицизм и точное знание противоположны по самой сущности. Таково и было действительно их историческое отношение. В Средние века господство мистицизма было упадком всех начатков точной науки, которые были оставлены классической древностью; все прежние результаты научного знания оставались бесплодны или забыты; в умах исчезла способность смотреть на предметы с научной точки зрения. «Так, – рассказывает историк науки, – вместо того, чтобы относить события внешнего мира к пространству и времени, к осязательной связи и причинам, люди старались подвести такие явления под духовные и сверхчувственные отношения и зависимость; они относили их к высшим разумным существам, к теологическим обстоятельствам, к прошедшим и будущим событиям в нравственном мире, к состояниям ума и чувств, к созданиям воображаемой мифологии и демонологии. И таким образом их физическая наука сделалась магией, их астрономия сделалась астрологией, изучение состава тел стало алхимией, математика стала созерцанием духовных отношений чисел и фигур и философия сделалась теософией». Мистицизм так верен себе, что эти превращения науки в фантастические блуждания мысли таким образом повторяются у масонских мистиков XVIII столетия, несмотря на все то, что было уже сделано наукой после Средних веков. Тот же писатель говорит дальше о характере средневекового взгляда на науку следующими словами, которые буквально прилагаются и к мистическим кружкам в XVIII в: «Различные результаты наклонности человеческого ума к мистицизму, нами указанные (астрология, алхимия, магия и т. д.), составляют выдающуюся характеристическую черту умственного мира в течение многих веков. Теософия и теургия новоплатоников, мистическая арифметика пифагорейцев и их преемников, предвещания астрологов, притязания алхимии и магии довольно ясно выражают собой общий характер и наклонности тогдашнего образа мыслей относительно философии и науки. Правда, бывали более сильные умы, которые в большей или меньшей степени сбрасывали с себя эту массу обманчивых и пустых идей; но, с другой стороны, в толпе и между людьми немыслящими мистицизм часто доходил до таких крайностей суеверия, о которых мы с трудом можем составить себе понятие… Господствовавшие представления были произвольны и неопределенны, и они рассматривались с болезненно-возбужденной фантазией и энтузиазмом, которые не подчинились здравому и спокойному размышлению ни на каких условиях. Эта мысль, управлявшая энтузиазмом, некоторым образом заменила разум, создавая веру; но мнения, приобретенные таким образом, не имели прочного значения; в них не было постоянного напоминания старых истин и твердого основания для новых. Опыт напрасно собирал свои запасы… и люди так были заняты сверхъестественными сокровищами, которые должны были свалиться для них с облаков, что они мало замечали или не замечали вовсе тех богатств, которые они могли бы найти возле себя»[88].

Тот же историк справедливо находит весь период средневекового мистицизма бесплодным для точного знания, потому что мнимые открытия алхимиков в химии были только случайными находками, для которых алхимист не знал никакого разумного объяснения. И мистические науки Средних веков не вдруг уступили свое место новой науке. Со времен Возрождения им наносимы были сильные удары со стороны гуманизма, который возвращал умы к положительности древних, и со стороны точных наук, которые уже начинали владеть оружием правильного научного метода, разрушавшего мало-помалу все прибежища старого суеверного невежества. Но в XVII столетии Кеплер, которому так много обязана астрономическая наука, все еще верил в астрологию: так медленно совершалась победа.

В течение XVII и XVIII вв. здравые знания сделали, однако, такие успехи, что, кажется, трудно было бы представить себе, чтобы после Галилея и Ньютона, после Декарта, Локка, Спинозы, после резких вызовов английского и французского скептицизма в умах второй половины XVIII в. могли сохранить место те представления о мировом порядке, какие мы находим в масонском мистицизме и какие приличны были разве только Средним векам. И однако же, во второй половине XVIII в. распространение мистицизма привело опять к алхимии, магии, мистической арифметике и каббалистическим умствованиям. Нельзя представить себе более резкого примера соединения в одной эпохе двух противоположных вещей.

Это объясняется тем, что мистицизм обращался к тем слоям общества, которые в точных науках были очень слабы, но соблазнялись перспективой получить знание тайн природы. Для этих людей тайна природы все еще являлась, как в Средние века, в виде секрета, известного немногим избранным, в виде удивительного фокуса и волшебства. Понятно, что мистики этого разряда способны были с озлоблением обрушиваться на ту науку, которая и тогда раскрывала алхимические нелепости и называла их по имени. Мистики-лицемеры, распространявшие магию и алхимию по особенным соображениям, были, конечно, еще злейшими врагами науки, потому что она мешала их планам. Те и другие не уставали обвинять науку в легкомыслии (за непризнание мистического глубокомыслия), в вольнодумстве и безбожии, и даже приводили тогда и после к гонениям против рациональной науки, как было, например, в конце XVIII столетия в Германии и в период бурбонской и иезуитской реставрации в XIX в. почти во всей Европе.

Возвращение новейших мистиков к алхимии и магии было весьма последовательно. Мистические фантазии неподвижны и долговечны, в противоположность развивающемуся движению науки. Глубочайшие знания открываются мистику не путем изучения, а после известного религиозного искуса, путем самоуглубления, созерцаний и непосредственных вдохновений; и мистики, разделенные многими веками научных открытий, могли, однако, совершенно сходиться в своих воззрениях, потому что путь их был один и тот же. Относительно происхождения своих тайноучений новые мистические секты ссылались всего чаще на глубочайшую древность и верили в преемственность тайны, соединяющую новейшие времена с этой древностью. И здесь опять та же противоположность науке: последняя мало-помалу накопляет запас своих истин, начиная с простейших наблюдений и доходя потом до широких обобщений; в мистике, напротив, полнейшее знание приписывается древности: новые времена и люди не прибавляют ничего и только сберегают в тайне, известной немногим, старое сокровище и стараются подготовить и других посвященных хранителей этого сокровища.

Вместе с этим мистики, естественно, готовы видеть отрывки древних сверхъестественных знаний во всяком мистицизме старых времен, какой им случается узнать; так, для масонских мистиков XVIII в. получали равный авторитет и средневековые мистики, и мистики III–IV столетий. В сущности, они удовлетворялись без особенного разбора всяким умозрительно-фантастическим туманом, поэтому в масонском мистицизме XVIII в., европейском и русском, почти нет возможности разграничить определенные направления: идеально-фантастическая философия, вроде Бёма, шла рядом с каббалистикой и алхимией, сведенборгизмом и животным магнетизмом Месмера, с вызыванием духов, добыванием золота и философского камня и с чудесными исцелениями. Все роды сверхъестественного совершались в мистических кружках Европы XVIII в.; у пиетистов были свои «вдохновенные» и делатели золота; Гаснер производил чудесные исцеления; Шрепфер вызывал духов; даже в XIX столетии баронесса Крюднер пророчествовала.

Чтобы ближе ознакомиться с характером источников, откуда почерпался мистицизм нашего масонства, мы остановимся на двух школах, которые у нас имели особенный успех и влияние. Одна школа была французская, это – мартинизм. Другая, немецкая, – розенкрейцерство.

Слово «мартинизм», которым обозначали учение французского мистика Сен-Мартена, очень долго служило самым обыкновенным названием для нашего мистического масонства. Мартинистами в особенности называли членов и последователей новиковского кружка. Сен-Мартен пользовался у наших масонов большим уважением, вероятно с самого появления его книги «О заблуждениях и истине» (1775 г.), хотя книга была издана по-русски уже позднее (1785 г.). Книга Сен-Мартена говорит о всевозможных сюжетах религии, общественной жизни, естествознания, политики, нравственности и т. д.[89], но не представляет, впрочем, полной и последовательной системы. Сам автор также не есть крайний представитель мистицизма, потому что одарен еще некоторой долей осторожности, старается смягчать резкость мистицизма, когда он переходит у других в род грубого волхвования, хотя в глубине души все-таки верит в него. Среди сумасбродств Пасквалиса, Сведенборга, Эккартсгаузена, Лафатера и крайнего легкомыслия людей, веривших во всякие шарлатанства, его можно иногда принимать за умеренного. Мир, по представлению Сен-Мартена, есть эманация божественного Слова, которое он понимает не в христианско-догматическом, а в каком-то гностическом смысле, дающем больше простора для фантазии.

Эманацией объясняется особенный мир духов, который вообще играет такую важную роль в мистицизме и изучение которого составляло для Сен-Мартена, как для множества других фантастов XVIII в., предмет мучительных усилий. В этом понятии о мире духов находится центр тяжести в учении Сен-Мартена. В общих чертах дело состояло в следующем. Вселенная и человек оживотворяются одним общим принципом, из которого эманируют спиритуальные силы. Эти силы действуют и во внешней природе, и в человеке; низшие силы управляют материальной природой, высшие – умственной жизнью человека. Человек выше природы и вообще ближе к этим высшим силам, и величайшее усилие его духовных способностей должно состоять в «великом деле» (grand њuvre), о котором Сен-Мартен всегда говорит крайне неопределенно и уклончиво и которое, без сомнения, должно было состоять в стремлении к непосредственному слиянию с высшими силами, чем и достигается тогда знание тайн создания и божества. Сен-Мартен не дает ближайшего объяснения темным выражениям о возвышении в высшие сферы, но иногда нельзя не видеть в них весьма определенного смысла – экстаза, духовидения и галлюцинаций[90]. Силы, управляющие материальной природой, не суть физические законы, как мы понимаем их теперь, а действующие спиритуальные существа. Мистики вообще смеялись над материальным изучением веществ природы и сожалели о «школьных» химиках, которые тратят напрасно время, потому что не изучают духа веществ (esprit, spiritus), в котором, однако, и заключается их сущность: сами мистики говорят о духе соли, духе Меркурия и т. д.; и эти духи, объясняя материально природу и ее чудесные тайны, вместе с тем получают у них отвлеченное и нравственное значение, так что химический термин есть также нравственное или теософическое положение, как в средневековой алхимии… Спиритуальные силы имеют различные градации: между миром земным и высшим спиритуальным, к которому стремились все желания мистика, есть средний мир, имеющий свои области различного спиритуального достоинства, – иные из них имеют даже свои опасности, потому что исполнены сетями и соблазнами. Не все умеют отличать истинный путь в высшие сферы, и истинное «просвещение» (в мистическом смысле) есть трудный подвиг. Человеку мудрено отрываться от земной ограниченности, и ему необходимы для этого особенные усилия. Здесь начало теургии, мистических обрядов и приемов, потому что усилия, которыми достигалось сверхъестественное ведение, были, несомненно, не только усилия чувства и отвлеченной мысли, но и известные материальные способы. К этому направлены все пламенные стремления мистиков древних и новых; мистики были уверены, что могут достигать особенного сверхъестественного развития способностей физических и нравственных, необыкновенных вдохновений, сношений с высшими существами, дара предвещания и экстаза и т. д.

Что для приобретения этих способностей употреблялись материальные способы, это не подлежит сомнению, хотя мистики относительно этого очень скрытны, и Сен-Мартен, даже в дружеской переписке с посвященными, говорит об этом так темно, что часто невозможно понять, о чем, собственно, идет речь. Один из компетентных знатоков дела, знаменитый Эккартсгаузен – которым зачитывался впоследствии гоголевский почтмейстер – прямо утверждает, что на человеческом языке нет слов, какие нужны были бы для объяснения этих вещей. Таково было и «великое дело» Сен-Мартена. Его учитель в масонстве и мистике, Мартинец Пасквалис, ревностно занимался теургическими операциями; ученик его, аббат Фурнье, рассказывает, что своими практическими упражнениями он достиг наконец чудесных видений. Духовидение Сведенборга было предметом великого удивления.

Быть может, Сен-Мартен был только умереннее в этом отношении. Он не был расположен к Месмеру, которого считал «материалистом, но материалистом, владеющим большим могуществом»; Сведенборг казался ему более сильным в «науке душ», чем в «науке духов»; он восстает против «мнимых миссий» и «мнимых манифестаций» (ясновидение, магнетизм, сообщения с низшими духами): ему самому представлялись более возвышенные цели, сближение с более высокими сферами, и достигать их ему хотелось, по-видимому, без грубых материальных приемов. Тем не менее он проходил школу Пасквалиса и впоследствии занимался какими-то таинственными операциями с графом д’Отривом (d’Hauterive), который приобрел себе потом большую славу этими делами: он, говорят, достиг до «физического знания деятельной и разумной причины» (или «Слова») и приобрел способность освобождаться от своего тела во время своих мистических восхождений в высшие спиритуальные области. Сеансы Сен-Мартена с ним не могли иметь другой цели. Из его высшей мудрости остался еще его «Трактат о числах», нечто вроде мистической арифметики или опыта в каббалистике, где он признает за числами мистическое значение («каждое число выражает божественный закон, или спиритуальный – добрый или злой, или стихийный» и т. д.), причем критикует приемы других счетчиков[91]. Несмотря на отказы от грубого мистицизма, он все-таки остается вполне мистиком: под конец он стал крайним почитателем Якова Бёма и вместе удивляется его ученику Гихтелю, человеку и писателю наполовину, если не вполне, сумасшедшему.

Сен-Мартен отделяется несколько выгодно от других мистиков своего времени и несомненным литературным талантом, который среди фантастического тумана обнаруживается иногда чертами ума и наблюдательности. Он умел уважать Руссо, удивляться Вольтеру, «cet homme extraordinaire, qui est un monument de l’esprit humain»; он мог вступать в диспутации с сенсуалистом Гара‡, оставаясь на почве логики, что было бы совершенно невозможно для многих других людей этого разбора. При всем том он совершенно не понимает науки и относится к ней враждебно. В книге «О заблуждениях и истине» он силится доказать тщету обыкновенной науки и возбудить к ней недоверие: он не понимает, каким образом «люди, знающие сладость разума и духа, могут хоть на минуту заниматься материей». Эта материя отомщала за себя: Сен-Мартену приходилось становиться в весьма глупые положения, которые характеристично представляют и всю роль мистицизма. Биограф Сен-Мартена рассказывает, что он, как, вероятно, очень многие другие мистики, был неприятно поражен открытием планеты Урана: новая планета совершенно расстраивала принятое мистическое число семь, на котором было построено много самых капитальных мистических умозрений. Сен-Мартену приходилось иметь и другие неприятные встречи с областью науки. Кажется, еще прежде этого открытия Урана Сен-Мартен, желая пропагандировать свои идеи и в самом ученом мире, хотел побеседовать об этих вещах с знаменитым астрономом Лаландом. Звезды играют важную роль в мистических соображениях, и Сен-Мартен воображал, по-видимому, что они с Лаландом занимаются одним делом или что он, Сен-Мартен, поможет Лаланду понять вещи как следует. Но Лаланд не захотел и слушать его…[92] Он радуется, впрочем, что, несмотря на эту неудачу, его идеи часто «подтверждались» в его беседах с «другими» людьми; эти «другие» были светские маркизы, шевалье, герцогини и подобные знакомцы Сен-Мартена в Париже, в Англии, Италии, Эльзасе, где бывал Сен-Мартен, и, наконец, многие русские, которых он также имел в числе своих друзей. В сущности, Сен-Мартен отказывается от всех земных наук, потому что они принадлежат низшим способностям, и заботится только о «небесных»: он даже нападал на ревнителей религии за то, что они пренебрегают или бессильны творить чудеса.

Мораль Сен-Мартена столько же туманна. Нравственное совершенствование сопутствует, по его понятиям, возвышению в высокие спиритуальные сферы. Сен-Мартен не дает никакого определенного нравственного кодекса; его не было и в лекциях о морали, читанных им в 1774 г. в лионской ложе благотворительности. Мораль его стоит вообще на религиозно-мистическом основании; как человеку нечего искать знания в книгах, так нечего искать там и правил морали; он найдет их в самом себе, потому что он есть отражение высшего Начала, и руководством должен служить ему внутренний свет. Человек не должен забывать своего высокого человеческого достоинства; должен стараться, чтобы и другие также уважали его: любовь к ближнему является сохранением чистоты самого Начала, которое оживотворяет человека.

Вот образчик мистицизма, который одно время был великим авторитетом для нашего масонства. Мистические идеи шли к нам вообще широкой струей, разными путями: через прямое посредство лож, через личные сношения и путем литературы. Теперь еще трудно сказать, насколько Сен-Мартен имел влияние на наше масонство через пропаганду лож, принимавших его взгляды; но личное влияние его не подлежит сомнению, а тем больше влияние литературное. Книга его произвела большое впечатление в мистических кружках, и наши масоны недаром, конечно, получили название мартинистов. В биографии Сен-Мартена мы находим несколько русских имен в числе его друзей. Особенный друг и почитатель его был князь Алексей Голицын; далее упоминаются Воронцов, Кошелев, Зиновьев, Скавронский, граф Разумовский и др. Между ними Сен-Мартен находил людей, способных подниматься до его возвышенных умозрений, как, например, Воронцов. С одним из Репниных, вероятно с фельдмаршалом, Сен-Мартен был в переписке.

Мы видели выше, что книга Сен-Мартена нашла великого поклонника в тогдашнем великом мастере русских лож, Елагине, который принялся за ее истолкование для «братьев». Но в особенности название «мартинистов» присоединялось к масонам новиковского круга[93], вероятно, потому, что книга Сен-Мартена и у них пользовалась авторитетом. Ими же она была переведена и на русский язык. Название «мартинистов» так и осталось специально за ними, хотя в 80-х гг., собственно говоря, уже нельзя было называть мартинистами: их мнения о Сен-Мартене изменились. Впоследствии наши масоны отзываются даже как будто свысока о книге Сен-Мартена. Так, князь Трубецкой в письме к Ржевскому, в 1783 г., насмехаясь над хвастовством масона Рибаса, который хвалился, что знает «внутренние познания ордена», – говорит: «Видно, что для него природа скачок сделала, и, поступая везде постепенно, его, яко избранного из всех смертных, вдруг учинила совершенным; нет… Когда же он называет познанием (этих внутренних орденских тайн) размышления и толкования иероглифов, подобно книге Des Erreurs et de la Veritи, я вам скоро изобилие таких толкований доставлю; и кто, подобно Рибасу, думает, что он по оным имеет внутренние познания, тот уподобляется мальчику, начертившему из Вобана чертеж и потому воображающему быть уже инженером». В это время московские масоны полагали себя уже гораздо дальше мистики Сен-Мартена, потому что вступили в настоящий «внутренний орден», т. е. в розенкрейцерство, где, по их убеждению, и заключались высшие теоретические и практические таинства ордена, наследованные от Адама и патриархов.

Глава X

Розенкрейцерство. Его начало; возобновление в конце XVIII в. в Германии; введение его в Москве

Розенкрейцерство была последняя форма масонского мистицизма, на которой остановился московский кружок. Розенкрейцерством завершилось искание «истинного масонства», так долго занимавшее московских масонов, и на нем Новиков, по-видимому, остановился окончательно.

По своему внешнему отношению к масонству розенкрейцерство было одним из тех наростов, которые пристали к масонству в XVIII столетии и вносили в него свои собственные тенденции, употребляя для этого новые прибавочные степени. Новые степени и выдавались обыкновенно за настоящую масонскую тайну; они возбуждали любопытство, привлекали прозелитов, а также открывали путь для тех интриг и обмана, которые бывали их целью. В низших степенях розенкрейцерство сохранило обычное масонское содержание, – настоящее дело заключалось в дальнейших степенях.

Розенкрейцерство есть одно из тех фантастических произведений мистицизма, которыми так богаты были XVII и XVIII столетия. Первое появление этого имени относят к 1614 г., – но только имени, потому что собственно розенкрейцерство явилось тогда только как проект общества. Автором этого проекта был Валентин Андреэ. Среди религиозных и политических смут начала XVIII в. он, как говорят, возымел мысль об обществе, которое составилось бы для всеобщего преобразования и улучшения государственных и церковных отношений и воспитания, в противодействие гностическому мистицизму, который в то время имел много приверженцев в Германии, и вместе в противодействие схоластической теологии: он сам хотел основываться на чистом учении Писания. Этот план он изложил в нескольких книгах, и в одной из них рассказана следующая история. Христиан Розенкрейц, к имени которого привязана вся история этого общества. Розенкрейц, т. е. истинный христианин с его радостями и страданиями в жизни, изображаемыми розой и крестом, родившийся будто бы в 1388 г., был молодой дворянин, который, оставивши свой монастырь, отправился в Святую землю и затем в Дамаске, Египте и Феце узнал таинства физики, математики и магии. Возвратившись в Германию, он построил себе прекрасный дом (domus Scti Spiritus) и для основания братства Розы и креста выбрал себе трех друзей из прежнего монастыря, с которыми он и хотел начать труд своей мировой реформы; затем он выбрал еще четырех, которые, получивши должные наставления, отправились трудиться для той же цели на деле. Члены общества должны были собираться раз в год в доме общества для отчета о своей деятельности; каждый должен был при жизни выбрать себе преемника; в течение ста лет общество должно было сохраниться в тайне. В награду за участие в деле обещалось обладание высшими знаниями и, при нравственно чистой жизни, безболезненность; смерть и место погребения должны были быть скрываемы. Общество существовало сто двадцать лет под управлением Христиана и его преемников, и после того в доме общества найдена была могила Розенкрейца с различными мистическими фигурами и предметами и с книгами, заключавшими в себе таинства ордена. Андреэ приглашал ученых исследовать правила братства, а государей и подданных, богатых и бедных, призывал вступать в него: в церковном отношении для этого нужно было признание евангельского Христа и принятие двух таинств, в политическом – признание немецкой Римской империи; делание золота, считавшееся высшей задачей тайной философии, здесь отклонялось на том основании, что братство хотя и могло делать золото, но могло сделать много других вещей, гораздо лучших.

Итак, история Розенкрейца есть просто роман, в котором Андреэ хотел изложить свои задушевные стремления. Этой истории другие приписывают только чисто сатирическое значение. Валентин Андреэ был уважаемый писатель своего времени, духовный поэт и сатирик. В религиозном настроении, которое диктовало его фантазии о братстве Розы и креста, существенными предметом его стремлений было практическое христианство и нравственное улучшение общества; везде, где можно, он устраивал благотворительные общества и учреждения; его идеалом была строгая нравственная дисциплина женевского кальвинизма[94]. Сатира против бесплодных умствований теософов и схоластической теологии наполняет всю его писательскую деятельность. Его книги о розенкрейцерстве имели странную судьбу; читатели, возбужденные религиозными вопросами и приученные к теософской таинственности, приняли фантазию Андреэ за действительно существующий орден, который и произвел разнообразные толки: одни восставали против него, другие увлекались характером нового братства и желали быть его членами, например алхимисты Майер, Шпербер, английский мистик Флодд и др. Андреэ издал потом несколько сочинений, в которых старался разъяснить дело, но впечатление было уже произведено. Разные значительные люди вступили в сношения с Андреэ, чтобы действительно основать орден, чему, однако, помешали тревоги Тридцатилетней войны. Тем не менее мистики и алхимисты овладели планом Андреэ, и с 1622 г. появляется действительное розенкрейцерское общество с разветвлениями в Германии, Голландии, даже Италии. Члены его именовались истинными розенкрейцерами, называли основателем своего ордена Христиана Розе, в своих собраниях надевали голубую орденскую ленту с золотым крестом и розой. История этих розенкрейцеров еще мало определена; несомненно, что в их обществе приобретают господство идеи полного мистицизма и алхимии.

Этому розенкрейцерству XVIII в. принадлежит целая обширная литература, немецкая, английская и французская, литература теософии, алхимии и магии. В ней полагалось несомненным существование таинственного братства, рассказывались удивительные истории об их знаниях, о появлении между людьми и т. д. Все это рассказывалось с полным убеждением: указывались места, лица, видения удивительных незнакомцев, которым оказывалось по нескольку сот лет, которые владели богатствами, неизвестно откуда происшедшими, владели сверхъестественными знаниями и потом исчезали так же таинственно, как появлялись. О некоторых алхимиках говорили, что они принадлежали к ордену и знали его тайны. Впоследствии все эти истории и эти теософско-алхимические книги розенкрейцеров были приняты их новейшими продолжателями как предания их ордена[95].

Некоторые историки масонства, следя за историей этих розенкрейцеров XVII в., думали даже, что розенкрейцерские общества послужили началом самого масонства.

Новое видоизменение розенкрейцерства обязано своим появлением тем интригам, которые овладели немецкими ложами со второй половины XVIII столетия. Трудно сказать, какими путями соединялись все элементы, составившие это новое розенкрейцерство, сколько было здесь суеверного невежества, легковерия и сознательной интриги; но не подлежит сомнению, что все эти черты присутствовали в его образовании. Оно появилось в 1756–1768 гг., сначала в Южной Германии (гнезде иезуитства), выдавая свой орден за высшие степени масонства и утверждая, что настоящая глубокая тайна масонства именно заключается в той теософии, алхимии и магии, которые открываются в высших розенкрейцерских степенях. В Германии ревностным деятелем его был лейпцигский шарлатан Шрепфер, фокусник вроде Калиостро, довольно долго морочивший свою публику вызыванием духов и после некоторых неудач кончивший жизнь самоубийством, но в особенности Вёлльнер, впоследствии прусский министр. Под влиянием последнего розенкрейцерство утвердилось в берлинской ложе Трех глобусов, где сначала алхимические и теософские таинства ограничивались, по-видимому, только теорией, посвящением в «теоретические братья» или «теоретический градус», но потом на этом градусе основана была целая алхимическая и магическая иерархия (Juniores, Theoretici, Practici, Philosophi, Minores, Majores, Adepti Exempti, Magistri и Magi). Вёлльнер, мистик и ханжа, был одним из важнейших лиц ордена: он усердно занимался каббалистикой и магией и этим прельщал легковерного Фердинанда Брауншвейгского. Другой алхимик и розенкрейцер подобного свойства, Бишофсвердер, довел шарлатанство до последнего бесстыдства.

Иог. Кристоф Вёлльнер (в тамплиерстве eques а cubo) (1732–1800) начал свое поприще предигером в небольшом местечке близ Берлина и под конец был государственным министром и министром духовных дел при Фридрихе-Вильгельме II. Его историческая репутация самая незавидная: это был обскурант, своим «эдиктом о религии» и введением цензуры уничтоживший терпимость и просветительные стремления Фридриха Великого. Его время было временем гонения против всякой живой мысли: его гонению, между прочим, подпал и Кант. Его роль в придворной сфере была крайне сомнительная, его союзниками были люди положительно дурные, и действия его не оправдываются тем обстоятельством, что в своих розенкрейцерских фантазиях он был, как говорят, искренен, т. е. действительно верил во все те нелепости, какие проповедовал. Так, он верил в шарлатанские обманы масонского авантюриста Гугомоса на Висбаденском конвенте в 1776 г.; верил в рассказы о духовидениях и волшебной бутылке другого шарлатана, Лосса, занимался сам магией и вызыванием духов, что мало рекомендует и его здравый смысл, и государственные способности.

Его достойным сотоварищем был Бишофсвердер (1741–1803), сначала саксонский камергер и шталмейстер принца Карла Курляндского, потом офицер прусской службы при Фридрихе II, доверенный человек наследного принца, а при Фридрихе-Вильгельме II – военный министр. Как и Вёлльнер, он принадлежал к системе строгого наблюдения (где назывался eques а grypho), но не удовлетворился ею и искал в масонстве алхимии и магии. Когда Шрепфер показывал свое искусство в Лейпциге, Карл Курляндский послал Бишофсвердера испытать это искусство; но посланный сделался одним из ревностных приверженцев этого обманщика, в которого совершенно уверовал. Когда Шрепфер застрелился, Бишофсвердер привязался таким же образом к его преемнику Фрелиху, потом к Гугомосу; этот последний выдавал себя за единственно знающего подлинные таинства тамплиерского ордена, и Бишофсвердер собирался сопровождать Гугомоса в его путешествии на остров Кипр, где будто бы жил настоящий гроссмейстер ордена. Но Гугомос предпочел бежать, потому что другие члены Висбаденского собрания успели понять его проделки. Алхимия и магия Бишофсвердера кончилась приготовлением возбуждающих средств и вызыванием духов: тем и другим он эксплуатировал своего короля.

В истории новиковского кружка упоминается, в числе заграничных братьев, некто дю Боск. Это был Франц дю Боск, игравший важную роль в берлинском розенкрейцерстве, купец, саксонский камеррат, член тамплиерской системы и основатель ложи в Лейпциге. В тамплиерстве он носил имя eques ab arbore frugifera и принадлежал к числу наиболее влиятельных членов его. В Лейпциге он был, между прочим, в связях с тем же Шрепфером, которому давал денег, кажется, в ожидании вознаграждения от его алхимических предприятий. Впоследствии, по вступлении на престол Фридриха-Вильгельма II, дю Боск переселился в Берлин, где и играл значительную роль в розенкрейцерских делах. По показаниям Трубецкого, с дю Боском имел сношения в Берлине Кутузов, который был посредником в переписке Трубецкого с орденскими властями.

Барон Шрёдер, принадлежавший к интимному кругу московских розенкрейцеров, считается у немецких историков авантюристом сомнительного свойства. Шрёдер одно время жил в Варшаве, где управлял масонской ложей, потом, в 1773 г., отправился в Гамбург и, наконец, сделался агентом розенкрейцеров в Москве. По смерти Шварца он стал, как известно, начальником московского розенкрейцерства, под именем Sacerdos. Впоследствии он восстал в Берлине против розенкрейцеров и вызвал силанум, или прекращение работ. Немецкие историки рассказывают анекдот, что, когда заболел Шварц, Шрёдер поскакал на курьерских в Берлин, чтобы достать от Вёлльнера розенкрейцерское универсальное лекарство, и получил его, но оно пришло уже поздно; потом оказалось, что доза лекарства была бы смертельна. По нашим известиям, Шредер поехал в Берлин уже только по смерти Шварца, для извещения орденских властей; и если этот анекдот не достоверен фактически, то он все-таки характеристичен, потому что был совершенно возможен.

По смерти Фридриха Великого (1786) Вёлльнер и Бишофсвердер, оба эти деятеля «соломонских наук», сделались министрами и вместе с госпожой Риц (графиней Лихтенау), которой они были клиентами, играли самую позорную роль в истории прусского двора и прусской политики.

Розенкрейцерство, наряду с другими подобными явлениями, вызвало в людях рассудительных живейшие опасения и противодействие. Берлинские просветители (Николаи и его друзья) видели в розенкрейцерстве положительную интригу, в «тайных начальниках» ордена, в строгом «повиновении», которое требовалось от его членов, находили признаки иезуитства. Позднейший писатель, вполне компетентный для внутренней истории немецкого общества, говорит об этих мнениях так: «Что Николаи и его друзья были вообще правы в своих опасениях относительно тайного проникновения папизма, это достаточно доказали наступившия вскоре времена романтиков. Что они были правы в частности, когда утверждали продолжающееся втихомолку существование иезуитов и их большое влияние на тайные ордены, а через них дальше, и когда они опасались нового помрачения умов даже в протестантских странах, – это доказали реакция иезуитов на юге Германии и успехи розенкрейцерства в Берлине, тотчас по смерти великого короля (Фридриха II), – успехи, последствия которых Николаи пришлось испытать на самом себе. Люди, как Броннер, хорошо знавший положение вещей на юге и совершенно посвященный, как Форстер, который сам участвовал в розенкрейцерстве на севере, – это такие свидетели, голос которых в особенности заслуживает внимания. Последний тем более, что сначала совершенно враждебно относился к „просвещению“ и к Николаи… А Форстер, как будто против воли, признавался, что берлинские просветители, т. е. Николаи и его друзья, не без основания чуяли здесь интриги папизма». Сам Николаи впоследствии, когда можно было свободнее и яснее говорить о тогдашних временах, так рассказывает об общественном положении розенкрейцерства:

«…В то время в Германии, и особенно в Берлине, пустил корни и так называемый орден Златорозового креста, когда наскучили маскарады тамплиерства… Но вместо этого шутовства здесь люди еще более вредным образом попались в руки „неизвестных начальников“, через посредство системы розенкрейцерства; потому что эта система (как и всякое дело ловких „неизвестных начальников“) в конце концов совпадала с тамплиерством в своей высшей степени, именно – в магическом клерикате! Правда, я тогда еще не знал подлинного происхождения, обширного распространения и могущества шарлатанского ордена розенкрейцеров; я еще не видел с точностью, как он мог распространить столько свою силу посредством невероятно последовательной связи всех его частей: впоследствии я достаточно узнал все это, чтобы возненавидеть этот столько же хитропридуманный, сколько наглый обман (bьbische Betrьgerey), больше, чем какое-нибудь другое тайное общество, рожденное из недр „неизвестных начальников“. Но я и тогда уже имел случай столько узнать об этом ордене, что мог видеть, что через него, кроме раздора и ненависти, распространялись также суеверие, теософия, магия, духоведение, католицизм и алхимия. В особенности распространялась также и нелепая вера в крайне древнее происхождение ордена.

Уже с 1783 г., многие лица делали предположения о близкой смерти Фридриха Великого и по этому поводу строились различные проекты. Директоры розенкрейцерских кружков в Берлине довольно ясно высказывались в дружеском обществе, какое влияние их орден получит при новом правительстве, не только через уничтожение всякого, от них не зависящего, масонства, но и относительно многих других предметов в государстве. Люди, знавшие положение дела, легко могли видеть возможность такого результата, а последующее время показало также несколько и действительность, в особенности же обширные планы «неизвестных начальников».

В это последующее время Вёлльнер и Бишофсвердер сделались при новом правительстве министрами. Чтобы показать, чем было на практике это прусское розенкрейцерство, которое грозило приобрести у нас влияние, мы приведем некоторые подробности словами также близкого свидетеля Шлоссера:

«Старый прусский король умер 17 августа 1786 г.; его наследник, Фридрих-Вильгельм II, по своей природе, вследствие соблазнов и воспитания, уже весьма рано пал так же глубоко, как Людовик XV пал только в зрелых летах. Он, как Людовик XV и как многие мужчины и женщины, преданные чувственной любви, был весьма привержен, как говорится, к церкви. При этом он был во власти своих любовниц и их родственников, а такие люди, как Бишофсвердер и Вёлльнер, фанатики, мистики и ханжи, мистифицировали его для своих целей… Вёлльнер, Бишофсвердер, Риц и сообщники их никому, кроме своих креатур, не давали хода… Дочь валторниста Энке, которую король обвенчал с своим камергером Рицем, исполняла такие же дела, как Помпадур, обязанностью которой было, как известно, заботиться о Людовике XV, как только она одна то умела. Риц сделалась главным лицом в государстве, и что там творилось, какую роль играла она под именем графини Лихтенау, – она рассказывает нам устами своего защитника. Книга, ею продиктованная, низкая и бесстыдная, наполненная отвратительными и подлыми документами, издана в XIX столетии (Apologie der Grдfin Lichtenau. Leipz, 1808)…

В это время (в 90-х гг.) царствование Фридриха-Вильгельма походило на конец царствования Людовика XV; прусский король, так же как и Людовик, надеялся примириться с Богом за прегрешения плоти – слепою верою и диким мистицизмом. Вёлльнер, который сначала хоть по наружности должен был сдерживаться, потому что король не хотел тотчас высказаться реакционером, окружил себя толпой слепо верующих, издал так называемый религиозный эдикт и неистовствовал против рационализма… Если бы кто захотел писать скандалезную хронику или сатиру вместо истории, то прусская история времени Фридриха-Вильгельма II представила бы для этого такой же богатый материал, как и история Людовика XV… Одни письма Мирабо содержат в себе значительный запас сплетен, истинных и ложных; а после 1806 г. появилась, как известно, целая библиотека сочинений о прусской придворной истории. Уже общеизвестные рассказы о ежедневной жизни короля, слабого от чувственности и фантазии и поэтому обладаемого суеверием и мистицизмом, достаточно соблазнительны; тайная история скандалов того времени заняла бы многие томы». Со вступлением на престол Фридриха-Вильгельма III (в 1797 г.), когда, по словам Шлоссера, «произошла благодетельная перемена при дворе и в частных делах королевской фамилии, потому что король и его супруга были образцами семейных добродетелей и истинной религиозности», достойная графиня и Бишофсвердер должны были немедленно оставить Берлин; вскоре за ними удален был и Вёлльнер. Розенкрейцерство кончилось.

Такова была настоящая сущность и практическая общественная ценность мистической школы, у которой думало под конец поучаться масонство новиковского кружка. Мы не будем входить в дальнейшие подробности о других видоизменениях европейского мистицизма, проникшего в наши ложи, – из сказанного нами уже достаточно ясно, какого рода тенденции грозили овладеть нашим масонством, подобно тому как они овладели масонскими ложами в Европе. Наше масонство было очень восприимчиво ко всем подобным влияниям; мы видели, что в нем принимались самые разнообразные системы: английская, шведская, французская, разные немецкие, – и хотя не все могли утверждаться прочно и некоторые, после известной критики, положительно отвергались, но все могли оставлять следы своего присутствия. В ордене были люди, крайне преданные его интересам, – мы называли циннендорфиста Рейхеля, розенкрейцера Шварца, князя Репнина и др.; московские мистики имели даже постоянного делегата при очаге розенкрейцерства, и этот делегат, Кутузов, быть может, сделался бы иерофантом новых мистерий, если бы смерть не унесла его. Не без влияния должны были оставаться и странствующие искатели истинного масонства, и любители мистики, как кн. Репнин, Голицын, Воронцов, Строганов и т. д. Очень вероятно, что этими путями должно было переходить к нам много разнообразных мистических воззрений, и наши масоны должны были познакомиться с обширным запасом мистических идей и книг, в которых им указывали истинную мудрость. Мы увидим дальше, что запас в самом деле представлялся огромный. Распространение масонских идей в русском обществе пошло двумя путями – посредством лож и литературным образом. В то время как масонские секреты могли распространяться только в ограниченной среде избранных и испытанных людей путем посвящения – литературная пропаганда могла действовать на всю массу общества, подготовляя его к настоящим тайнам. Предприимчивость и ревность Новикова явились средством для действия на общество в духе масонства.

До каких же размеров шел мистицизм Новикова и особенно его крайняя форма – розенкрейцерство? Мы, кажется, имеем возможность сказать, что этот мистицизм не дошел до своих последних пределов, как это было в западных мистических сектах и ложах; наше розенкрейцерство остановилось, сколько мы знаем, на первых степенях. Прямое показание Новикова говорит следующее: «О делании золота, искании камня философского и прочих химических практических работах предписанных, во взятых бумагах, хотя и находится там: но как из нас не было никого еще, кто бы практическое откровение сих работ знал, то посему все предписания и оставались без всякого исполнения. Пред отъездом же Кутузова из Берлина сказано было; о чем в показаниях моих не упомню в которых местах упомянуто, что Кутузов в Берлине будет научен и наставлен между прочим и в практических химических работах; но исполнилось ли сие обещание или нет, не знаю, а слышал я от князя Трубецкого, что Кутузов писал к нему, что он упражнялся в практических работах». «В магии и каббале и не могли из нас никто упражняться, как то по бумагам видно, находясь в нижних только еще градусах, и мне о сих науках, кроме названия их, не известно. А в химии должны были мы уже упражняться, но не начинали и но неохоте, и потому, что ни первых оснований показать нам было еще некому». Это показание едва ли можно заподозривать, потому что после смерти Шварца, после удаления Шрёдера, при отсутствии Кутузова, до самой смерти остававшегося за границей, не было, кажется, никаких прямых связей, через которые новиковский кружок мог бы получить дальнейшие практические степени розенкрейцерства. Новиков и его друзья, вероятно, и не покушались делать золото и искать философский камень: он избавился от этих последних нелепостей, – хотя, по всему видно, считал их возможными. То же впечатление оставляют показания Трубецкого, Лопухина и Тургенева. Лопухин признается относительно «философского дела, о котором говорится в герметических книгах», т. е. относительно алхимии и магии, что «дела сего он никогда не опровергал, не имея довольно разуму доказать себе невозможность оного»… «Но ежели оно возможно, думал я (прибавляет к этому Лопухин), не отрицая сей возможности по мнению о бездне и непоколебимости всех сокровищ божественной премудрости творений ее (sic), то и сие дело без-полезное быть не может». Эта грамматически темная фраза едва ли не выражает темноты самой мысли Лопухина об этих вещах; от Лопухина в этом отношении не отличались, вероятно, и другие. Впоследствии, в «Духовном рыцаре», Лопухин относит к «антихристовой церкви» тех «духовных сластолюбцев», которые «прилежат к тайным наукам не по любви к истине, но для удовлетворения самолюбию своему», которые «прилепляются к златоделанию, к продолжению греховной своей жизни, к упражнениям в буквах теософии, каббалы, алхимии» и пр., – из чего прямо следует, что к этой антихристовой церкви он не причислял тех, кто занимался подобными вещами не для удовлетворения самолюбию своему, а по любви к истине: очевидно, что здесь говорят в нем воспоминания недоученного розенкрейцерства и что пристрастие к игре тайными знаниями он скрашивает аскетической «любовью к истине», – потому что он тут же говорит об истинной химии, тайной философии, божественной алхимии и магии, – пустая фразеология, которая была бы просто глупа, если б не находилось людей, которые делали ее орудием обскурантизма. А это, к сожалению, было.

Точно так же, как мы не предполагаем у наших розенкрейцеров какого-нибудь практического знания и занятий алхимией и магией, – кроме разве немногих элементарных попыток, принадлежащих их низшим «градусам», – мы не предполагаем, чтобы им известна была и та гнусная закулисная интрига, над которой работали их руководители, берлинские розенкрейцеры. Мы не знаем для этого никаких данных, и, кажется, не имеем оснований заподозривать показания всех наших розенкрейцеров, единогласно отвергающих в своем (т. е. московском) ордене всякие политические тенденции. «Повиновение великому мастеру, – показывает Лопухин, – и откровенность ему, я и все, сколько мне известно, благомыслящие (члены) общества нашего принимали только в смысле, до науки касающемся; если же бы кто стал от меня требовать чего противного моим обязанностям христианина и верноподданного, то я не только бы отбежал от него, как от опаснейшего врага, но и открыл бы его правительству… И после во всех актах (ордена) не видел ничего, которое бы могло открыть мне хотя тень подозрения на то, чтобы оные обеты (розенкрейцерская присяга) учреждены были в виде обращения их на отношения политические, и ежели б одну тень оную приметил, то возгнушался бы всем институтом, яко богопротивным. Также если бы из членов оного, от кого-либо услышал расположение обращать те обеты на такой смысл, то бы почел его извергом, которого не только удалиться, но правительству открыть должно и полезно». Он, несомненно, так и думал. До политических идей наше общество еще слишком далеко не доросло в те времена, и наши розенкрейцеры в этом отношении остались, конечно, совершенными младенцами, в сравнении с их берлинскими наставниками. Наставники внушали им покамест только одно – вражду к иллюминатам, о которых наши масоны думали не иначе как об извергах рода человеческого. С официальной точки зрения за это их можно было бы только похвалить. Впоследствии мы скажем еще об этом предмете, а теперь обратимся к литературной деятельности новиковского кружка, которая под конец стала главнейшим орудием мистическо-масонской пропаганды.

Масонство, как система понятий, распространялось двумя способами: посредством лож, т. е. прямого посвящения, и посредством литературной пропаганды, и этим последним путем понятия распространялись, конечно, сильнее, потому что книга относилась к гораздо большему числу людей: эти читатели (если книга на них действовала) еще не становились, правда, непосредственными членами общества, но по характеру воззрений они уже мало отличались от них и были приготовлены к дальнейшим откровениям масонской мудрости. Через литературу масонство становилось гораздо более обширным явлением, чем если бы оно ограничивалось распространением лож: поэтому Новиков, как деятельный и предприимчивый издатель, приобретает первостепенное значение в истории русского масонства и в распространении мистических идей, – отголоски которых слышатся во все время царствования Александра.

Литературную деятельность нашего масонства, вероятно, безошибочно можно назвать эклектической. Издания новиковского кружка не представляют одной строгой системы; напротив, при основном мистическом характере они имеют весьма разнообразные оттенки. Это было естественно: во-первых, самый мистицизм допускает огромное разнообразие произвольной фантастики, которое одинаково удовлетворяет мистика, недостаточно самостоятельного, т. е. не выбравшего себе одной определенной idйe fixe; во-вторых, русский мистицизм как тенденция и был именно слишком нов и мало самостоятелен, – и потому в самых различных источниках искал удовлетворения для своей блуждающей мысли. Наконец, русское масонство, как орденская «система», долго не устанавливалось в одну прочную форму, и избранный московский кружок только с 1782 г. остановился на розенкрейцерстве, т. е. на низших степенях его.

Издания Новикова, выражавшие его мистическое направление, представляют, главным образом, книги троякого свойства[96].

Во-первых, в эти издания входили книги, не имевшие, собственно, никакого отношения к масонству, но отличавшиеся мистическими свойствами; в числе их новиковский кружок считал творения христианской философии и книги аскетические. В этом пункте наши масоны как бы примыкают к общепринятой церковной литературе, и примыкают совершенно искренно, потому что, кроме того, что наши масоны могли оставаться строго православными, как оставался Новиков, – в частности, масонство, в их глазах, сближалось с церковью и тем обстоятельством, что обряды ордена, а следовательно, и их таинственный смысл представляли, по их мнению, большое сходство с обрядами греко-восточной церкви. При общепринятом тогда мнении о незапамятной древности масонства и о том, что масонство было первоначально именно формальной религиозной мистерией, нашим масонам приходила в голову мысль искать объяснения масонских таинств в монастырских архивах. В своем ответе на циркулярное положение гроссмейстера, приглашавшее депутатов русских лож на конгресс в Вильгельмсбаде и предлагавшее предварительные вопросы о сущности и формах масонства, они выставляли на вид это свое мнение и полагали, что наши древние церковные эмблемы, полученные из Греции, и писания восточных отцов церкви, объясненные в этом смысле, придали бы масонству особенное уважение. Вероятно, не без связи с этим обстоятельством в одном из немецких масонских изданий 1785 г., посвященном П.А. Татищеву, помещено, между прочим, «описание одного мистического изображения в Софийском монастыре (sic) в Киеве…». Конечно, упомянутое сходство можно было найти только при особенном желании, и давать ему подобное объяснение – только при неисправимом масонском увлечении, но наши масоны искренно думали, что оно есть, и должны были предполагать, что оно не случайно и имеет свою причину в древнем источнике, общем для обоих учреждений. Мы увидим дальше, что книги о разных древних религиозных таинствах составляли важную принадлежность масонской библиотеки. Таким образом, общепринятые мистическиие и аскетические книги совершенно естественно стоят в новиковских изданиях рядом с подобными книгами, имеющими положительный масонский оттенок. К первому из означенных нами отделов мы именно относим эти общепринятые книги, которые соответствовали мистическим стремлениям масонства, и те, которые хотя и не были общеприняты и даже казались сомнительными с православной точки зрения, но вовсе не составляли «орденских» книг, т. е. писанных в специфически масонском смысле.

Так, например, из типографии Новикова выходили различные писания Василия Великого, Иоанна Златоуста, Григория Назианзина, Дионисия Ареопагита («О небесной иерархии»), Иустина Философа (1782–1787); далее: Блаженного Августина (несколько книг), Лактанция, Ансельма, Фомы Кемпийского (1783–1787), книги Дмитрия Ростовского, Феофана Прокоповича, архиепископа Платона; далее, целый ряд религиозно-мистических поэм: «Избиение младенцев» Марино, с итальянского (1779); «Авелева смерть» Геснера; «Искушение Авраамово», с немецкого; «Иосиф» Битобе (пер. фон Визина, 2-е изд.); «Потерянный рай» Мильтона, пер. с фр. (1780); «Даниил во рве львином» Мозера (1781)[97]; «Плач или нощные размышления о жизни, смерти и бессмертии, с присовокуплением двух поэм: «Страшный суд» и «Торжество веры», известного английского меланхолика Эдуарда Юнга, пер. с нем. (1785); «Любопытное и достопамятное путешествие христианина и христианки к блаженной вечности» Иоанна Бюниана, т. е. знаменитый Pilgrim Progress Джона Бёньяна, и собрание сочинений этого писателя (1786); «Мессиада» Клопштока (1785–1787); «О происхождении зла», поэма Галлера, пер. Карамзина (1786); наконец, ряд книг по мистической философии: «Рассуждение против атеистов и неутралистов» Гуго Гроция (1781); «Христианин, воин Христов и победоносное оружие» Эразма Роттердамского (1783); «Об истинном христианстве» Иоанна Арндта, книга, пользовавшаяся великим уважением у наших мистиков (1784); «О познании самого себя» Иоанна Масона (1783, 2-е изд. 1786), также книга очень уважаемая[98]; «Естественная богословия или доказательство бытия Божия и свойств Божиих, почерпнутых из дел творения» Дергама, пер. с фр. (1784), также книга авторитетная[99]; далее, «Божественная и истинная метафизика» Пордэджа, английского последователя Якова Бёма, пер. с нем. 1787 г. и др.

Мы назвали в этом отделе книги Арндта, Масона и др., которые, собственно говоря, не принадлежат к «орденской» литературе, но тем не менее имели в глазах наших масонов тоже «орденское» значение. Иоанн Арндт (род. 1555, ум. 1621), книга которого, как известно, была издана и запрещена еще при Анне и теперь вышла вновь, был кальвинистический аскет XVI–XVII вв., по самому времени не имеющий отношения к масонскому обществу; но его мистическая нравственность (которая, надобно сказать, была искренняя и по-своему возвышенная нравственность, а не мораль берлинского розенкрейцерства) до такой степени отвечала мистическим наклонностям, которые овладевали масонством больше и больше, что Арндт стал классическим авторитетом масонского мистицизма. То же надобно сказать о современнике Арндта, знаменитом башмачнике Якове Бёме (1575–1624). Это был мистик по преимуществу, быть может, замечательнейший из всех, какие появлялись в новой европейской литературе, по чрезвычайной силе фантазии и гениальным проблескам трансцендентальной мысли. Бём не раз выдавал свое сочинение за прямое божественное вдохновение, a мистики XVIII в., сами искавшие духовидения и экстазов, не сомневались, что это было так: Сен-Мартен считал себя недостойным завязать сапог его (что и было справедливо, потому что французский писатель XVIII века мог бы быть рассудительнее) и в последнее время начал переводить его сочинения на французский язык; для наших масонов он был крайним пределом мудрости, которую они, впрочем, едва ли могли понять. Бём имел много ревностных приверженцев; и в Англии, еще в конце XVIII в., почитательница его Джени Лид (Jane Leade) основала особое общество для изучения его сочинений, а Пордэдж приобрел у мистиков большой авторитет своими комментариями к Бёму. В русскую литературу сочинения Бёма проникли еще в конце ее старого периода; они обращались между масонами в рукописях, и новиковский кружок, не решаясь (или же только не желая перед посторонними) выдавать их прямо за «орденские», считал их крайне полезной школой для воспитания мистицизма. Эти и подобные книги были переходом к прямому посвящению и к чисто масонской литературе.

Во-вторых. Собственно масонские книги, писанные масонами и в чисто масонском смысле, до сих пор еще не были рассмотрены в историко-литературном отношении в их полном составе, а это могло бы очень наглядно определить пути, которыми распространялся у нас масонский мистицизм. Трудность определительного вывода об этом предмете в настоящую минуту увеличивается тем, что книги эти, печатавшиеся нередко тайно, подвергавшиеся запрещениям, конфискациям и истреблению, потом потерявшие интерес, сделались чрезвычайно редки; другие масонские сочинения и переводы ходили только в рукописях между адептами. Наши масоны, как и естественно, должны были особенно заботиться об усвоении того обширного материала, какой уже представляла западная масонская литература. Из масонской переписки 1780-х гг., приведенной у Ешевского, мы действительно видим, что собирание различного масонского материала составляло для наших масонов предмет внимательнейших забот, и автор одного письма радуется, что московский архив их так богат, как едва ли какой-нибудь другой в Европе[100]: русские масоны, искавшие этого материала, по-видимому, не возбуждали к себе недоверия, какое имели друг к другу западные ложи различных систем. Точно так же русская масонская литература того времени есть почти исключительно переводная и эклектическая. Мы назовем важнейшие издания новиковского кружка, относящиеся к масонству вообще.

По вступлении в орден Новиков издавал журналы: «Утренний свет» (1777–1780), «Московское ежемесячное издание» (1781), «Вечерняя заря» (1782) и «Покоящийся трудолюбец» (1784), посвященные тому содержанию, которое Новиков считал полезным для нравственного воспитания общества. Выбор нравоучительных статей и рассказов, наполняющих эти журналы, делался уже под прямым влиянием масонских вкусов и может характеризовать эти вкусы, как многое из упомянутого нами выше в первом отделе. Но затем являются и издания чисто масонские, относящиеся прямо к ордену, выражающие его мысли, защищающие его от обвинений, приготовляющие ко вступлению в него. Вот несколько таких книг: «Карманная книжка для В. К. (т. е. вольных каменщиков) и для тех, которые не принадлежат к числу оных» (1783); «Простосердечное о молитве наставление» (1783); «Дух масонства; нравоучительные и истолковательные речи Вильгельма Гучинсона» (1783); «Апология или защищение ордена вольных каменщиков» (1784); «О заблуждениях и истине» Сен-Мартена (1785); «Опыт о таинствах и подлинном предмете свободного каменщичества» (в «Магазине свободно-каменщическом», 1784. Т. I. С. 25–61); «О древних мистериях и таинствах, бывших у всех народов» (1785); «Новая Киропедия» Рамзая (1785) и множество других.

Само собою разумеется, что масонская тайна нисколько не раскрывалась в этих изданиях; напротив, ее старательно прятали или же только самыми неопределенными и неясными намеками давали понять читателю, что если бы он вступил в орден, то нашел бы в нем раскрытие всех глубочайших истин, о которых он и не подозревал. Вместе с тем можно встретить здесь и филиппики против ложного масонства, в том роде, как ужасался и избегал его Новиков. Обыкновенно эти книги представляют нравственно-религиозные рассуждения с оттенком масонского мистицизма, насколько это возможно сделать для посторонних, или защиту масонских принципов от различных обвинений. «Дух масонства» и книжки о древних таинствах более или менее прямо объясняют древнее происхождение ордена, идущее от первых времен мира. «Дух масонства» объясняет и самую символику масонской ложи и ее обрядов. «Апология» защищает общие основания масонства с нравственной и общественно-политической стороны, не касаясь никакой специальной системы. «Карманная книжка» наполнена общими нравственными изречениями и рассуждениями, которые также могли бы относиться ко всякой системе, и т. п.

В-третьих. Особый отдел можно, наконец, составить из книг, носящих на себе более или менее резкий оттенок розенкрейцерства, или алхимической фантастики. Книги эти могли бы быть и не чисто розенкрейцерского происхождения, потому что, как мы видели, алхимические наклонности уже издавна сопровождают мистику, и сама старая средневековая алхимия была не только практической наукой добывания золота, но вместе и высшею тайною философией и теософией. И в самом масонстве алхимия и магия появляются, кроме розенкрейцерства, и в других «системах». Здесь мы ставим подобные вещи под розенкрейцерскую рубрику потому, что в нашем масонстве они должны были служить в особенности этому его оттенку, как изложение понятий, признаваемых в тесном кружке московского розенкрейцерства, и, вероятно, как средство к дальнейшему расширению его впоследствии. Этих книг в особенности много является именно с того времени, когда в новиковском кружке утвердилось розенкрейцерство.

Сюда принадлежат следующие издания: «Должности братьев З. Р. К. (Злато-розового креста), древние системы, говоренные Хрисофироном в собраниях юниоратских», и пр. (1784); руководство для низших степеней розенкрейцерства (Хрисофирон было масонское имя [Гёрунга]); «Речи, говоренные в присутствии Н. Н. братом Розового креста», напечатанные, вероятно, в тайной типографии около того же времени; «Gemma Magica, или магический драгоценный камень, то есть краткое изъяснение Книги Натуры по седми величайшим листам ее, в которой можно читать Божественную и Натуральную Премудрость, вписанную перстом Божиим». М., тип. Лопухина, 1784 – один из самых характеристических образчиков алхимического и теософического вздора, в который верили наши простодушные мистики; здесь изложена целая система алхимического и теософского естествознания, по характеру совершенно средневековая и отличающаяся крайней фантастикой и, конечно, крайним невежеством; «Краткое извещение о невидимом существе и о находящихся в неизмеримом его пространстве тварях добрых и злых, также звездных и стихийных духах, о происхождении духов, существ и действии их» (вероятно, 1784); «Магикон» (также); «Химическая псалтирь, или Философические правила о камне мудрых» Парацельса – знаменитого средневекового врача, алхимика и теософа (1784); «Хризомандер, аллегорическая и сатирическая повесть различного и весьма важного содержания» (1783), аллегорическое наставление о «великом деле», т. е. добывании золота и философского камня. Сюда же надобно отнести и следующие книги: «Шестидневных дел сего мира тайное значение, открытое в зерцале при древней и Моисейской философии: какое есть свойство верхних и нижних вод, как оттуда все имеет происхождение свое» и проч. (без года и места печатания); «Колыбель камня мудрых, описанная неизвестным шевалье» и проч. М., 1783; алхимико-мистическое описание приготовления философского камня; «Словарь библейский и эмблематический»; «Крата Репоа, или Описание посвящения в тайное общество египетских жрецов» (1784) – одна из тех фантастических книг, которые масоны старых времен принимали за чистую монету и из которых они извлекали аргументы о древности своего ордена; описание египетских таинств снабжено, как следует, египетскими именами мест, божеств, жрецов и фантастическими подробностями и вместе сохраняет известную степень сходства с масонскими обрядами, а также и с розенкрейцерской мудростью и магией – из чего и извлекались упомянутые аргументы. Сюда же относятся и «Братские увещания к некоторым братиям свободным каменщикам» (1784), которые в туманно-алхимическом стиле розенкрейцеров говорят о духе, об изучении человека и природы и т. п. Все эти книги очень редки. Наконец, сюда же принадлежит целый разряд рукописных переводов, как, например, «Платоново кольцо, или Физико-химическое изъяснение природы» и т. д., которому придавалось значение классической книги розенкрейцерского учения, и другие.

Русские сочинения, о которых мы скажем дальше несколько слов, представляют вообще мало оригинального в сравнении с различными перечисленными здесь иностранными источниками: очевидно, что в этих источниках были существенные образцы, дальше которых наши масоны едва ли в состоянии были идти на пути алхимического фантазерства.

Из этого одного перечета так называемых «масонских книг» читатель может видеть, что эти книги, идущие из самых различных исторических периодов и настроений, никак не могут представлять собой одной цельной системы понятий, которую можно было бы счесть определенным кодексом убеждений нашего масонства; между тем каждый из этих разрядов имел свое положительное значение в глазах русских масонов, – очевидно, потому, что все оттенки мистицизма сливались для них в одну туманную теософию, какая, собственно, и требовалась для смутных понятий нашего масонства, совершенно лишенного всякой серьезно-научной опоры. Прежде всего, любопытно встретить здесь мистические и аскетические книги древних веков христианства. Присутствие здесь этих книг, конечно, не случайное, и то упомянутое нами выше обстоятельство, что московские масоны находили в обрядах ордена сходство с церковными преданиями и символами, показывает, что Новиков, вероятно, совершенно искренно думал, что масонство вполне идет «по стопам христианского нравоучения». Вспомним здесь и тот не лишенный особого значения факт, что архиепископ Платон, хотя и не соглашался с некоторыми умствованиями наших масонов, но вообще относился благосклонно к деятельности новиковского кружка, давал свое благословение на открытие Дружеского общества и вполне благоприятно отзывался о христианском характере понятий и жизни Новикова. Заметим и высокое уважение Платона к графу Чернышеву, покровителю московского кружка и также, кажется, бывшему масоном. Итак, Новиков, по всей вероятсти, думал, что его масонство есть только более глубокое понимание и практическое применение традиционных истин религии. Мы приведем дальше отрывки из его мнений за последнее время его жизни, из которых видно, что нравственная сторона его понятий развивалась в нем в положительный аскетизм, а розенкрейцерские представления о природе – для поверки (а затем, конечно, и для полного отвержения) которых он не имел даже самых элементарных научных сведений – перешли у него в поразительно-нелепое суеверие.

Таким образом, одним из элементов, составляющих круг понятий новиковского масонства, была религиозная мистика, в которой Новиков надеялся оставаться вполне верным православному преданию.

Далее. Мы видели, что различные масонские системы сохраняли обыкновенно три основные, так называемые иоанновские, степени старого английского масонства. Самые ритуалы несколько изменялись в различных системах, но они удерживали первоначальный основной характер, а вообще представляли собой символику нравственных понятий и того, что называлось тогда естественной теологией; в эту символику уже издавна входили легендарные подробности, напр., воспоминания о строении Соломонова храма, но вовсе не было ни алхимии, ни магии. Наше масонство принимало этот ритуал в той или другой редакции и вместе с тем принимало представления старого английского масонства, свободного от позднейших извращений и примесей. Это была, без сомнения, наиболее здравая доля масонства, которая могла иметь свое нравственное влияние. Итак, вторым элементом нашего масонского кодекса понятий являются идеи старого английского масонства, идеи естественной теологии и уважения к человеческому достоинству, с которым соединялось требование братских отношений к людям.

В изданиях кружка найдется не мало примеров присутствия этого элемента. Такова книга Гучинсона, переведенная в самом разгаре масонских предприятий Новикова и сохраняющая черты английского масонства. Она состоит из объяснения масонской символики, толкования истории человечества с масонской точки зрения и специальной масонской наукой считает не алхимию, а геометрию, как это и следует по средневековым воспоминаниям[101].

Принятие в орден членов всех вер, всех национальностей, сословий и общественных положений, сохранившееся из старого масонства, предполагало особенное расширение национального чувства в чувство космополитическое, религиозную терпимость и понятие об общественно-нравственной равноправности; вместе с тем орден заявлял о своем повиновении государству. Масонские книги говорили об этом совершенно положительно.

«По обязательствам нашим, – говорилось в книгах, признаваемых нашими масонами, – смотрим мы на мир, яко на общий дом. Должность наша повелевает нам оказывать любовь и дружбу всем чадам дома сего. Не наше звание (т. е. обязанность) пещись об особливых мнениях каждого, и мы бы были уже не члены, но Деспоты, разрушающие всеобщую тишину, ежели бы от всех требовали согласия с нашими мыслями; превосходною любовию обращаемся мы к тем, кои соединены с нами крепчайшим союзом, не делая из того заговора или шайки. О противящихся воле всеблагого Домодержца сожалеем; но между тем не равно мы почитаем христианина с жидом с язычником или магометанином. Христианский закон мы почитаем единым и необходимым путем, учрежденным от Бога к приведению нас к вечному блаженству, и превозносим (т. е. предпочитаем) из христиан тех, кои имеют чистейшие и правде сходственнейшие понятия; впрочем, отдаем каждого его собственному уверению (т. е. убеждению). Никакое общество, по мнению нашему, не состоит без законов, без головы и членов, кои вообще обязаны споспешествовать благу целого по возможности своей. Все состоят в отношении одного к другому, так, как члены тела. Ежели ноги не хотят ходить, то кровь приходит в огустение.

Если уста не хотят принимать пищи, то тело будет чувствовать в соках недостаток. Где все члены откажутся от обязанностей своих, там и премудрый разум не может распределять и назначать действия. Итак, то, что требуем мы от членов наших в рассуждении нашего общества, то самое должны они и государству оказывать. Ибо не перестают они быть членами государства сего, хотя купно они и нашими суть, и мы бы, конечно, ничего доброго от них не могли надеяться, ежели б не восхотели они, каждый по своему состоянию и знанию, совестным образом исполнять то, к чему они, яко члены государства, обязаны суть.

Обязанности наши требуют от членов наших доброго поведения по правилам христианского и естественного предписания; правила наши основываются на добродетели. Кто преступить то, к чему он, яко человек и яко христианин, обязан, тот, конечно, преступает и наши законы, становясь гнилым общества членом, которого отрешить должно. Вольный каменщик, сказующий о всех сих должностях, оные хваля, одобряет перед другими, а сам не исполняет, подобен указующему прямой путь, но стоящему неподвижно на своем месте.

Вот истинное понятие о наших обязательствах в рассуждении религии, государства и нравов»[102].

О религиозной терпимости та же книга говорит в другом месте:

«Вольнокаменщической орден не имеет целию своею никаких в христианстве толков. До франкмасонов, яко вольных каменщиков, разные сии пункты, до разных дел принадлежащие, отнюдь не касаются. Обращать к христианству не наше дело, но духовных. Права их для нас столь священны, что мы никак вмешиваться в них не желаем. Уверение и обращение есть дело Божие. Нам ли, слабым, толиким порокам и заблуждению подверженным людям, властвовать над душами других людей? Мы идем в сем случае тем путем, который сообразнейший есть и Божеству, и Натуре. Натура во всех своих делах разнообразна: ни один цветок на другой не походит; и сей-то различности наиболее дивиться должно; ибо, несмотря на то, все соединено общим союзом. Так для чего же и нам принуждать к совершенному сходству в мыслях. Всюду и здесь разнообразие да послужить в честь Богу. Довольно, что связуют нас союзы человечества и христианства: довольные причины к человеколюбию, братолюбию и терпению (т. е. терпимости).

Законы терпения почитаем мы делающими честь человечеству и истинной вере…

Неужели в сем находят что-либо наказания достойного?.. Я думаю, что сие было бы несправедливо… Кто нас за сие осуждает, тот весьма еще удален от пути добродетели, естества и от учения, Божеством проповедуемого».

В своих практических отношениях наши масоны оставались верны этой космополитической веротерпимости: они совершенно спокойно принимали орденские установления от иностранцев, в их собственной среде действовали протестанты… И это не лишено своего значения; если у аристократических масонов такая веротерпимость могла иметь свое основание в индифферентизме, который способно было внушать модное воспитание, то Новиков был здесь человек патриархальных преданий…

В другой книге понятие о внутренней сущности масонства и значении его в обществе передается в таких словах:

«Просвещения (т. е. наблюдения, опыты) столетия нашего довольно научают нас, что человек развращен и что причину сего надлежит искать в общественном состоянии. Погрешности первого воспитания, ужасное различие благ счастия, а сверх сего еще страсти, от могущества и знатности рождающиеся, испортили первоначальные чувствования натуры в человеческом сердце; через то сделали они его несчастным и оплакивания достойным. Некоторого рода метафизика, которая чем более надута была софизмами и заблуждениями, тем высочайшею и основательнейшею почиталась, запутала разум человеческий еще и с другой стороны. Посему основатели масонства главною целию поставили себе то, чтоб возвратить человеков к первой их натуральной доброте и заставить законы натуры прозябнуть паки в сердцах их в величайшем совершенстве. Сия была также цель религии; ее же стараются достигнуть и гражданские законы всех возможных образцов правления. Может быть, Свободному только каменщичеству известны были истинные к достижению сего способы.

Итак, намерение сего общества есть то, чтоб образовать человека разумным, кротким и добродетельным; а в сем отношении старалось оно рассеять его заблуждения, умягчить нравы его безвинным в жизни удовольствием, вспомоществовать ему и подкреплять его в его потребностях.

Все члены общества сего суть Братия, и ни языки, ни одежды, ни мнения, ни достоинства, ни состояние, ни богатства ни малейшего не делают между ними различия. Равенство есть первый их закон. По сей системе весь свет почитается якобы республикою; каждая нация есть фамилия, и каждый член сын оной. А как все особенные члены общества сего суть Братия, Братия, предположившие себе действовать разумно и добродетельно, – то должны они любить друг друга и помогать один другому, поступать с другими людьми так же честно и пристойно и быть добрыми, верными гражданами государства.

Человечество (т. е. человеколюбие), сия изящная и благородная добродетель, объемлющая все другие, составляющая предмет здравой философии и основание христианства; она есть душа каменщиков»[103].

Это человеколюбие – опять верно сохраненная черта первоначального масонства – также находило у наших масонов практическое выполнение, особенно у Новикова, в котором эта черта, еще до поступления в орден, была существенной чертой личного характера. После вступления в орден он устраивает, вместе с другими, несколько филантропических заведений, сначала в Петербурге, потом в Москве: это были благотворительные школы, семинарии при университете, больница, аптека, посылка молодых людей за границу и распространение книг. Рассказывают, что он раздавал свои издания и даром, чтобы приохотить к чтению, и покупал по несколько переводов одной книги, чтобы не отталкивать молодых людей от литературных занятий. Его горячее участие к народному бедствию (голод в 1787 г.), вызвавшее известный поступок богача Походяшина, который отдал в распоряжение Новикова большие деньги для раздачи неимущим, показывает, что масонское «человечество» (для этого понятия, как видим, еще только придумывалось русское слово) было для него не одной фразой. Упомянутая выше «Апология», оправдывая орден от разных взводившихся на него обвинений, приводит (по словам автора, с дозволения орденских властей) следующий отрывок из масонской присяги: «Быть сострадательному ко всем человекам, а особливо моим братьям; повиноваться власти, законам государства, в котором я живу, быть ему верну, добродетельну и готову на службу его, делать добро и ненавидеть зло, и вообще, таковым быть, каковым вольному каменщику приличествует». Этот мотив постоянно повторяется в масонских книгах, переводных и русских. Нет сомнения, что в этом виде понимал и Новиков свои обязанности к государству и обществу, и называть его филантропическую деятельность его «промыслом», как она была названа, значило наносить ему слишком незаслуженное и несправедливое оскорбление.

Масонские понятия, о которых мы говорили до сих пор, были положительным нравственным содержанием, которое могло иметь свои благотворные применения в общем уровне русской жизни, – правда, общество наше уже встречало некоторые подобные понятия в своей новой литературе, но встречало только обрывочно и случайно и еще не видело, чтобы они излагались как требование, как глубокое убеждение и практически выполняемое правило. В этом смысле масонские правила терпимости и человеколюбия, выставляемые как нравственное обязательство каждого мыслящего члена общества, – эти правила были в русской общественной жизни особенно нужным и благотворным возбуждением.

Но затем в содержании нашего масонства мы встречаемся и с другой, оборотной, стороной дела, с теми крайними преувеличениями мистицизма, переходившими в шарлатанство и наглость, о которых мы достаточно говорили выше. Этот новый элемент масонского мировоззрения – мистическое блуждание мысли – занимает, к сожалению, слишком много места в нашем масонстве и крайне повредил в нем и тому, что было в нем действительно полезного и благородного. Как и другие черты нашего масонства, его преувеличенная мистика была вещь заносная и у нас тем более прискорбная, что средства русской литературы были слишком слабы, чтобы оказать ей должное сопротивление. Иначе было, например, в Германии, где этой преувеличенной мистике сопротивлялись люди из самого ордена, как Бистер, Боде, Николаи, Фёрстер и т. д., не говоря о рационалистах и людях точной науки вне ордена… Но если и в самой Германии критика благоразумных людей не могла удержать фантастического легковерия, то наше общество и сами масоны прежде всего оказывались против этой фантастики совершенно беззащитными. Мы выше замечали, что само старое масонство своими легендарными элементами уже подавало поводы к этим преувеличениям, которые совершали люди слишком ревностные не по разуму или наглые обманщики и которым верили люди простодушные. Если уже старое масонство говорило о том, что познание истины идет по преданию от древности и от строения Соломонова храма, то при увлечении орденом естественно являлись мнимоисторические исследования этой традиции:

Соломонова храма было не довольно, заговорили о египетских жрецах и халдеях, усердные люди стали искать египетских и халдейских таинств и напали на алхимию. За Андерсоном, за «Естественным богословием» Дергама, за Иоанном Масоном и Арндтом последовательно шли Бём и Пордэдж, и за ними Сен-Мартен и розенкрейцерство. Мы также говорили, что наши масоны, по-видимому, далеко не дошли в этом направлении до своих наставников, но, обращаясь к их книгам, мы находим все-таки чрезвычайно странные вещи, «Теоретический градус Соломонских наук» и подобные наставления, которыми наглые берлинские интриганы снабжали простодушных москвичей[104], открывали путь ко всевозможным фантастическим нелепостям, и ужасающий объем этих нелепостей мы поймем только тогда, когда представим себе, что всем этим вещам благочестиво и серьезно верилось. Московские масоны искали мудрости в «Хризомандере», в «Химической Псалтыри» и других подобных книгах, выше нами перечисленных; их западные наставники выкапывали в библиотеках мирно покоившиеся книжки средневековых алхимиков и почерпали в них средства для приготовления Diavolini и для распространения обскурантизма, а простодушные москвичи нетерпеливо дожидались, когда им пришлют новый «градус», выкраденный у этих алхимиков. Правда, москвичи не занимались деланием золота и исканием философского камня, но эти вещи, однако, были «предписаны» и не исполнялись (как говорит Новиков) только потому, что из них «не было никого еще, кто бы практическое откровение сих работ знал». Новиков не говорит, чтобы это было невозможно. Правда, Лопухин причисляет к «антихристовой церкви» тех, кто «прилежит к златоделанию», но мы видели, что главную причину осуждения составляет мотив: если это делается из суетного любопытства; но «истинная алхимия» и «Божественная магия» пользуются у него высоким уважением. Мы уже замечали, что это разделение или это смешение понятий объясняется самими свойствами алхимического языка, который смешивает терминологию материального химического процесса с терминологией нравственной и метафизической. Наши масоны научались этому в своих книгах и в «градусах», которые именно и старались прикрывать свои алхимические нелепости мнимыми высшими целями и таинственной философией. Для образчика алхимической метафизики мы приведем несколько отрывков из книжки, писанной для профанов или готовящихся к высшим знаниям: книжка смеется над невежеством тех грубых алхимиков, которые не знают настоящего способа изыскивать тайны «натуры».

«Вот пример, весьма к сему приличный! Древние мудрецы, писавшие о философском камне, говорят о соли, сере и меркурии. Химисты, не разумея их загадочных и иносказательных речений и не ведая философской (sic) соли, серы и меркурия, работают без размышления наудачу, и вместо куч золота и всеобщего врачества вырабатывают себе дрожание членов и нищенскую суму…

Итак, не довольствуйся никогда одним звуком аллегорических слов; но старайся и тщись испытать внутренний смысл оных, по примеру древних…»[105]

Отсюда следует, по-видимому, что автор понимает алхимию как метафизическую науку, скрывающую под химическими терминами гораздо более глубокий смысл, чем, собственно, выражают эти термины. Он продолжает в том же стиле: «Таким образом, например, истинный испытатель из слова „соль“, а знающий древние химические знаки из сего знака (знак соли), коим древние соль означали, видят более о соли вещей, нежели сколько могут научить нас все новейшие описания солей и разделения их на роды (основанные на наружных видах, вкусе и видимых, но еще не основательно познанных действиях). Ибо познание во внутренность вещей вселенной существенной соли, которую сыны Гермеса (sic) солию натуры называют, есть для большей части химистов еще глубоко сокровенное таинство. Ищущий истины алхимист рассматривает искусство свое совсем из другой точки зрения, нежели новые плавильщики: тот изыскивает сам даже до средоточия земли (Centrum terrae); а не довольствуется так, как сии, раздроблением таких тел, кои в лавках и аптеках купить можно» и т. д.

Весь этот туман, прикрашенный дальше ссылками на Гермеса Трисмегиста, говорившего иносказательно о соли, на библейские изречения и т. п., рассчитан, конечно, для профанов или для начинающих, какими были и наши масоны, и если отсюда еще мудрено было научиться алхимии, то это было уже хорошей программой обскурантизма и удовлетворительным средством для внушения людям, доверчивым к этой мудрости, самых диких понятий о вещах или даже для совершенного умопомрачения. Способ, которому следует «истинный испытатель» природы и божественной премудрости, объясняется дальше так: «Мы должны отнизу вознестися выспрь, извне обратиться внутрь себя, естьли хотим надеяться достигнуть высокого и глубокого познания», а это делается следующими, образом:

«Читай, брат мой, читай священное творение, читай его постепенные следствия, читай его ясным внутренним оком мудрых, имущих око свое во главе (курсивы в подлиннике), как говорит премудрый Соломон. Читай не спешно, как читает большая часть чтецов, спешащих только до другого листа скорее дочесться. Читая неправильно на сем листе, не можешь ты надеяться пользы на другом листе, разве обратишься назад; итак, читай правильно и сначала. Если желаешь читать историю сотворения, то придержися первого стиха:

Bereschith bara Elohim eth haschamajim weeth haaretz;

и читай его несколько лет, а потом уже читай далее. (В примечании прибавлено: «Когда же ты сие, и далее, основательно прочитал, тогда читай там, где еще ничего не писано».) Если же ты не чтец Священного Писания и краткозрящ для примечания шагов натуры, – то по крайней мере делай небольшое физическое и нравственное рассмотрение себя самого: ибо самого себя имеешь ты всегда при себе» и т. д.

Не знаем, говорится ли это в прямом смысле или опять аллегорическом, есть ли это мистификация или симптом помешательства… Книжка написана, очевидно, в розенкрейцерском духе. В одном месте она говорит о великой мистической силе имени Iehowah, которому дает каббалистические числовые толкования и которое было также могущественным «grand nom» для Сен-Мартена.

Мы не будем пускаться в исследование алхимических секретов нашего розенкрейцерства; они были простым повторением западных образцов, которые, в свою очередь, брали эту мудрость, в значительной степени, из готовых средневековых источников. Из немногих подробностей, нами указанных, читатель может достаточно видеть свойство этих странных подновлений алхимии и каббалистики, имевших притязание построить высшую философию и строивших ее на совершенном отрицании здравого смысла.

Нам остается сказать несколько слов о масонских сочинениях самого кружка. Книжки, изданные им, представляют мало самостоятельного; это – повторение общемасонских и потом розенкрейцерских тем, вражда против «злоупотреблений разума», мистическая теософия и защита ордена. Таковы книжки: «Рассуждение о злоупотреблении разума некоторыми писателями» (1780–1787) Лопухина – тетрадка в несколько страничек с ребяческими обличениями энциклопедистов; «Духовный рыцарь, или Ищущий премудрости» (1791) его же – маленькая книжка, где напечатан и «Нравоучительный катехизис истинных франкмасонов», составляющий апологию ордена против несправедливых обвинений и представляющий масонов истинными христианами и верными подданными; его же книжка «О внутренней церкви», изданная уже при Павле (1798) и наполненная обычным туманным мистицизмом. Книжка Тургенева «Кто может быть добрым гражданином и подданным верным?», изданная сначала по-французски и уже после (в 1796) по-русски, есть опять апология ордена, доказывающая, что таковым гражданином и подданным именно бывает масон. Журнал новиковского кружка «Магазин свободно-каменщический» (1784) заключает в себе, кроме упомянутого прежде «Опыта», рассуждения и речи, говоренные в ложах и главным образом трактующие о специальных нравственных обязанностях масона в ордене: о доверенности к ордену и мастерам, о повиновении, о скромности, о любви к отечеству и т. п. Тема повиновения повторяется довольно часто, и это усиленное требование повиновения едва ли не стоит в связи с розенкрейцерством, потому что «неизвестные начальники» именно требовали от розенкрейцеров слепого повиновения и предостерегали их от употребления собственного разума. Затем в «Магазине» помещен целый ряд масонских хоров и песен, где воспеваются Екатерина, Павел, восхваляются орден и его мудрые правила, обличаются пороки и вольнодумство, перед которыми затворяется ложа:

Беги от нас, злой вольнодумец,

Распутный, мест сих удались!

Беги, неистовый безумец,

Безбожник адский, здесь не зрись! и т. п.

Упомянем еще последнего могикана этой литературы новиковского кружка, книгу «Письма С. И. Г.» (в 2 ч. М., 1832). Это были письма Гамалеи, верного друга и товарища Новикова, писанные им к одному другу и представляющие характеристический образчик понятий, на которых окончательно остановились московские розенкрейцеры[106]: это была довольно странная помесь христианской мистики и строгого аскетизма с воспоминаниями тайной философии, – письма изобилуют цитатами из Священного Писания, понимаемыми в самом мистическом смысле, и, когда рассуждения автора касаются внутренней человеческой природы, мы видим, что он остается верен фантастике Сен-Мартена и розенкрейцерства. Но несравненно любопытнее помещенные в этой же книге письма Новикова к Карамзину, по поводу издания сочинений этого последнего. В одном из писем Новиков выражает свое несогласие с философией Карамзина и находит в ней «более пылкости воображения и увлекания в царство возможностей, нежели основательности». Мы увидим сейчас, в чем он полагал основательность. Речь идет по поводу писем Мелодора и Филалета и разговора их о счастии, где в Мелодоре Новиков узнает самого Карамзина, а в Филалете – его друга Петрова, воспитанника новиковского кружка и, между прочим, переводчика «Хризомандера». Затем Новиков сам рассуждает об истинной философии – такой, какою она должна быть, по его мнению. Мы приведем это рассуждение, потому что оно чрезвычайно характеристично определяет последний пункт, к которому пришли наши розенкрейцеры, – старые, мнимо философские притязания мистического масонства и странное положение, в которое приходилось им становиться перед здравым смыслом и самыми элементарными понятиями науки.

«Философия холодная мне не нравится, – говорит Новиков. – Истинная Философия, кажется мне, должна быть огненна, ибо она небесного происхождения… И у меня есть свой Филалет, Англичанин, Философ Средних веков, но не школьный. В одном из своих писаний говорит он, между прочим: „Покажите мне науку, которая была бы совершенным, а не поддельным отпечатком творения! Которая могла бы вести меня прямым путем к познанию истинного Бога! Чрез которую мог бы я исследовать всеобщие и невидимые сущности, Ему подвластные! Науку, чрез которую могу я верно прийти к познанию всех тайн, в натуре скрытых! Такова есть та наука, в которой физика Адама и всех патриархов состояла и которая ему была открыта“.

Ежели кто захочет согласиться умом и сердцем со мнением моего Филалета, что, кажется, и должно сделать, ибо он это не выдумал, но только переговорил слова других, – так философия вашего Филалета должна остановиться и призадуматься. Я так думаю, что пока двое беседующих не будут совершенно согласны в началах и основании, то все разговоры их будут бесполезны. Какие же начала? А вот какие: что есть Бог? Что есть Бог в единице? Что есть Бог в Троице? Что есть натура? Одна ли есть натура или более? Таковым ли видимый или чувственный мир вышел из рук Божиих, каким мы его видим, или был инаков? Что есть небо и одно ли оно или более? Впечатлена ли троичность Божия во всей его твари или нет и как мы сие разуметь должны? Как сотворен человек, из чего, из каких частей и почему сказано о нем, что он сотворен по образу Божию и по подобию? Казалось бы, и одного выражения довольно было, но положено два. Также почему Моисей сказал, что Бог сотворил Адама в мужа и жену, а известно по его же словам, что Адам уже существовал, когда Евы еще не было, и что Ева уже сотворена была из ребра Адамова, тогда, когда Адаму уже нужно было спать? О каких верхних водах и нижних сказывает Моисей, что Бог отделил верхние воды от нижних? Как мы это должны разуметь?.. Один ли существует видимый или чувственный мир, или есть другие миры? Солнце и все планеты и звезды принадлежат к видимому миру; где же обитают Ангелы? Где Божественный Престол? С позволения наших почтенных астрономов, они изволят бредить, находя более семи планет[107], находя и видя неподвижные звезды и жалуя их в солнцы. Ни больше ни меньше семи планет быть не может, понеже Бог их сотворил только семь и наполнил их силами, каждой приличными. Неподвижных звезд быть не может, ибо неоспоримая истина: что не имеет движения, то мертво, понеже жизнь есть движение. Они пожаловали и самое солнце в наиленивейшую планету бездейственную, ибо что не имеет движения, то не имеет и действия. Как же мы должны разуметь слова Давидовы, который говорит, что Бог в солнце положил селение Свое; и далее, что солнце, яко жених, выходит из чертога своего, и яко исполин, предприемлет путь от края небесе до края небесе, и нет места, которое бы укрылось от теплоты его, и проч. Что есть философия и откуда она? Изобретена ли человеком или дана от Бога человеку? Ежели она изобретение человеческое, то она человеческа, а мнения человеческие суть весьма переменчивы. На моем веке во всех науках несколько система переменилась; да я уверен, что и ныне существующие системы не долго устоят и переменятся в другие, новые; нам любезнее всего новое, новое и новое. Нынешние физики, не довольствуясь четырьмя стихиями, которые Бог сотворил четыре только, а не более, совсем их разжаловали из стихий; за то только, что, по их высокой науке, что может делиться, то не есть стихия. Какая слепота и какое нищенское понятие о стихиях[108]. Однако они наградили нас почти сотнею стихий. Химики все прежнее отбросили и наделили нас какими-то газами, т. е. пустыми словами, не имеющими ни значения, ни силы. И кто может все их бредни исчислить?

Не письмами, но фолиантами разве можно описать оные.

Любезные древние философы и Патриархи не так разумели философию…»

Слова Новикова едва ли еще требуют комментариев. Это был, конечно, обскурантизм, хотя, повторяем, эта темнота мысли и бедность знаний могут найти больше «облегчающих обстоятельств» в истории русского общества, чем может находить ненавистный обскурантизм европейских мистиков XVIII и XIX вв., и у нас – обскурантизм Магницкого. Новиковский кружок находился в заблуждении по незнанию, в котором до известной степени не был виноват; но европейские обскуранты, как Сен-Мартен и подобные, были совершенно виноваты в незнании, если действовали по незнанию, или же, как Вёлльнер и его розенкрейцеры, виноваты были в прямой злоумышленной вражде к просвещению, когда действовали с сознательной иезуитской целью распространять невежество и развращать общественную нравственность. Когда в XIX столетии, в период господства меттерниховской реакции, обскурантизм стал целой системой, он становился уже настоящим преступлением против просвещения и народов, преступлением, для которого нет никаких оправданий.

Мы видели, как глубоко упал новиковский кружок в вопросах о науке и просвещении. Тем не менее при всей крайности мистицизма, овладевшего масонством, за ним остается известная доля положительного нравственного влияния. Прежде всего, не все масонство было розенкрейцерским, и сами розенкрейцеры не изменяли и не мешали тем преданиям старого масонства, на которые мы выше указывали и в которых было много нравственно полезного для общества, только что начинавшего серьезно задавать себе нравственные вопросы. И у нас это влияние масонства, быть может, было ценнее, чем в западном обществе, потому что самая жизнь была беднее и ограниченнее. Для европейского масона общественная жизнь представляла несравненно больше умственных и нравственных интересов; на литературной и ученой арене шла открытая борьба, которая втягивала все сильные умы и характеры, – масонство во многих случаях становилось только предварительной элементарной школой, из которой общественный человек выходил на более широкое поприще, оставляя тесную сферу закрытой и окруженной молчанием ложи для живых вопросов, волновавших массу общества, и для прямой практической деятельности. Так это действительно и было: Гёте, Шиллер, Гердер, Николаи, Лессинг прошли через ложи, как через элементарную школу, которая не осталась для них без теплых впечатлений. У нас дело стояло иначе: общественная мысль едва зарождалась, и масонские идеалы, как ни были они отвлеченны и неясны, дольше могли оставаться единственным нравственным руководством и стремлением. Это была особенно популярная форма нравственного воспитания. Как нечто невиданное и неслыханное, оно могло иметь успех между людьми, неспособными ни к какой другой форме нравственного обуздания. В самом деле, московские масоны, посылая свои мнения на Вильгельмсбадский конгресс, говорят, что обряды тамплиерской системы, особенно сложные и пышные, производили большое впечатление на русских, как «нацию военную», где в первое время поступали в члены ордена люди из знатного дворянства, которое, будучи «воспитано весьма чувственным образом», всего лучше понимает подобные способы «показывать ему отношения умозрительные». Понимаемое сколько-нибудь серьезно, масонство способно было оставлять в этих людях благотворные впечатления. Вступая в ложу, новый член уже на первых шагах встречал оригинальную фантастическую символику, которая завлекала воображение и своим нравственным смыслом могла возбуждать хоть какую-нибудь работу сознания.

С тем же характером являлась перед читателем и масонская книга. Книги собственно «орденские» в публику не пускались, а в других, при всем их мистицизме, проходили, однако, мотивы о нравственном достоинстве человека, о национальной и религиозной терпимости, о нравственной равноправности людей, о человеколюбии, обязательном для мыслящего человека, и т. д., так что перед читателем являлся нравственный идеал, в первый раз проповедуемый с увлечением и настойчиво. Каков бы ни был этот идеал в его последней редакции у розенкрейцеров новиковского кружка, во многих книгах и в обыкновенной практике лож сохранялись его основные понятия, и это, конечно, были понятия просвещенные и прогрессивные: эти относительно широкие религиозные воззрения (во всяком случае, выходившие из обычной мерки), сознание человеческого достоинства, космополитическое чувство связи с целым человечеством едва ли не в первый раз являлись теперь в кодексе литературных идей в такой положительной форме. Определяя это нравственное влияние масонства, мы не должны в особенности забывать свойства той среды, в которой ему приходилось действовать: эта среда, очень верно нарисованная «Живописцем», не может не входить в расчет при оценке его исторического значения. «Более полная разработка материалов одна может определить, – замечает Ешевский, – в какой мере мистическое направление могло способствовать смягчению нравов и распространению просвещения; но уже одна самоотверженная деятельность Н.И. Новикова служит лучшим доказательством того, как значительно было влияние этого направления. Кто знает, до какой степени влиянием членов мистических обществ может объясниться гуманный характер правлений Екатерины II и Александра I?» Такое влияние едва ли подлежит сомнению; мы думаем только, что оно основано на нравственной, а не на мистической стороне масонского содержания, на преданиях старого английского масонства, а не на розенкрейцерстве.

В нравственной оценке нашего масонства должна быть принята во внимание и другая сторона его, которая, едва ли справедливо, до сих пор упускалась из виду. Мы уже замечали, что в деятельности Новикова было то нового для русского общества, что эта деятельность была свободной общественной инициативой. Каково бы ни было собственное содержание понятий Новикова, он, во всяком случае, заявлял права индивидуальной свободы мысли против обязательности авторитета, до тех пор господствовавшей в так называемом образованном классе без возражений. Заявление его было, как мы видели, до последней степени скромно; оно беспрекословно подчинялось всем существовавшим официальным условиям, но затем, в этих определенных границах, оно требовало необходимого простора для развития личных нравственных стремлений. Противники Новикова не понимали, что это заявление было естественным последствием того, что общественная мысль начинала пробуждаться и, по обыкновенным законам развития, сама искала формы для своего выражения и что для успеха дела (если он был желателен) надо было дать ей возможный простор и средства высказаться; эти противники поддались личной антипатии, не хотели допустить ни содержания, ни формы этой мысли или, если отчасти одобряли содержание, не допускали формы и приемов. Новикова нельзя было упрекнуть с легальной точки зрения (и впоследствии его можно было упрекнуть только в неважных вещах); но им уже хотелось обязать его к ходячим мыслям и ходячей морали; под конец его совершенно заставили замолчать и прекратить всякую деятельность. Это было крайне прискорбным событием в истории русского общественного развития и крайне вредным антецедентом для последующих времен. Если только легальные требования, в сущности, исполнялись, общественное явление должно было быть предоставлено его собственному течению: если направление было ошибочно, полезнее было бы дать ему высказаться, и оно всегда нашло бы в самом обществе противодействие, которое лучше всего раскрыло бы его ошибки, и тогда в результате сохранились бы только его лучшие и благотворные стороны, которых, например, даже противники не отвергали в нашем масонстве. Насильственная остановка часто имеет свойство только укреплять те принципы, против которых употребляются подобные средства, и вызывать другие насилия. Следующий исторический период принес господство тех идей, которые накануне преследовались, и это господство едва ли приобрело от того мягкости и умеренности: случалось, как известно, совсем напротив… Личность и деятельность Новикова тем, в особенности, и интересны для нас, что он мистик, враждебно относившийся к разумной науке, и, наконец, почти готовый обскурант – своими убеждениями и деятельностью именно выражал эти требования свободы мысли и общественного развития. Как это ни странно, но в этом именно и заключается историческое значение труда Новикова и нравственный интерес его личности, потому что в самом содержании его понятий, как мы сейчас видели, было слишком много странного и непривлекательного. К сожалению, противники Новикова, желавшие заставить его идти по рутинной дороге, не видели, что просвещение под ферулой всегда будет только пародией на просвещение: становясь в первый раз на ноги, оно, конечно, может иногда падать, но ему надо предоставить свободу двигаться, и оно окрепнет само, не будет нуждаться в помочах, и только тогда оно будет прочным национальным просвещением и даст настоящие плоды.

В следующих главах мы остановимся подробнее на этих отношениях деятельности Новикова и рассмотрим характер нападений на него противной стороны и свойство его последнего процесса.

Глава XI

Литературная борьба Екатерины II с масонством

В конце царствования императрицы Екатерины II московское масонство понесло удар, который совершенно остановил его общественную деятельность и произвел подавляющее действие на всех остальных масонов. Этот удар был не случайным неудовольствием власти, а, напротив, результатом давнишнего и постоянного недоверия и вражды. Откуда же шли они – это недоверие и вражда?

Первоначальное процветание, а потом падение новиковского кружка были явлением общественным, и в этом смысле, кроме ближайших причин и личных отношений, в которых часто ищут их единственного объяснения, они имели свои более отдаленные и более обширные причины. Историки замечают, что императрица не любила масонов, что ей непонятно и неприятно было это увлечение фантастикой и что она уничтожила масонскую деятельность Новикова, подозревая в ней политическую, враждебную ей тенденцию. Это правда; но до последних событий императрица терпела эту фантастику; она боролась против нее самым правильным и почетным оружием – литературным; масоны бывали в ее ближайшей обстановке[109]. С другой стороны, при следствии по делу она должна была убедиться в несостоятельности своих преувеличенных опасений; тем не менее Новиков был осужден, и осужден тяжелее всех других, потому что относительно его ближайших товарищей удовольствовались коротким московским допросом, ограничились приказанием им жить в своих деревнях, а Лопухина, участвовавшего с Новиковым в тайном печатании масонских книг, даже оставили в Москве.

Дело в том, что Новиков был и, естественно, должен был казаться самой сильной личностью московского кружка и настоящим представителем направления: если у других (особенно у богатых аристократов) масонство могло быть прихотью или модой, у него оно объяснялось только убеждением (по мнению императрицы – злонамеренностью). Это и привлекло на него особенную бурю. Но масонство вообще не имело под собой почвы в русском обществе, и ему трудно, даже невозможно было держаться: при императоре Павле, который даже покровительствовал масонам, гонимым накануне, ложи оставались, однако, в бездействии; при Александре они открылись снова, масонство расширилось, как никогда прежде, но тем не менее в 1822 г. ложи были опять закрыты, и, кажется, уже навсегда.

Историческое объяснение этих фактов заключается в том, что здесь встречались два различных начала, взаимное отношение которых может служить меркой внутреннего развития общества, начало авторитета или административной опеки и начало общественной самодеятельности. В своем крайнем смысле первое исключает собою второе, как это и бывает в обществах с слабым внутренним развитием; и чем больше оба начала сближаются и чем больше развивается объем второго, тем больше общество, развивая внутренние свои силы, становится способно к прочному гражданскому процветанию.

Новиковский кружок, как мы не раз замечали, именно представляет собой попытку общественной самодеятельности в новом русском обществе, созданном петровской реформой, и судьба его, как судьба целого русского масонства, служит указателем того положения, в каком стояло тогда это начало в русской жизни.

Времена были еще крайне неблагоприятны для общественной самодеятельности. При Екатерине переживал самую блестящую эпоху тот старый общественный порядок, который основан был еще московской централизацией и представлял крайнее развитие правительственной опеки над всеми сторонами общественной жизни. Принудительный характер петровской реформы, за который осуждали ее славянофилы, сам был еще наследием старинной государственной практики; реформа еще усилила государство материальными средствами европейской образованности. Век Екатерины продолжал ту же систему опеки, которая, под влиянием просветительных идей XVIII столетия, направилась теперь и к нравственному улучшению общества, но опять только по предписаниям того авторитета, который управлял и внешней жизнью государства.

Стремления правительственной опеки к улучшению внутреннего быта и нравов (любопытным памятником которых остался знаменитый «Наказ») и постепенное развитие самого общества действительно породили в обществе потребность нравственного улучшения. Но необходимое условие действительного нравственного успеха заключается в самостоятельной работе общества, от которого в этом случае невозможно требовать, чтобы оно следовало исключительно чьей-либо одной программе: напротив, ему необходим известный простор и свобода выбора. А здесь, в положении русского общества второй половины XVIII в., это условие было почти немыслимо: по господствующему началу опеки, первое несогласие во взглядах, первое решение того или другого вопроса, независимое от этого начала, должны были повести к столкновению, в котором слабая попытка самодеятельности должна была пасть. Так это и случилось с деятельностью Новикова.

Подобные примеры повторяются и во многих литературных событиях того времени. Припомним журналы 60—80-х гг. XVIII в. Сатирические листки, появившиеся с конца 60-х гг., уже скоро стали возбуждать неудовольствие императрицы, потому что переступали границу, какую она предполагала для литературных упражнений. Переписка Д. Фонвизина с автором «Былей и небылиц» окончилась очевидным неудовольствием, и брюзгливый «дедушка», выведенный в «Былях» представителем старых, более благоразумных времен, крайне раздражен на людей, которые стали рассуждать слишком смело и «о всем мире косо и криво пекутся».

Обратив внимание на тон извинений Фонвизина после известных ответов автора «Былей и небылиц» на его вопросы, мы достаточно поймем, что это уже перестало быть литературным состязанием, и, если мы не ошибаемся, письмо произвело в Екатерине только презрение к его автору. Свободного выражения мыслей, конечно, нельзя было и ожидать. При одном из своих ответов Фонвизину автор «Былей» замечает: «Сей вопрос родился от свободоязычия, которого предки наши не имели» (очевидно, вовсе не поощряя этого свободоязычия); а на объяснительное письмо Фонвизина, просившее автора «Былей» обличать пороки, автор замечает, что из «Былей» «строго исключается все то, что не в улыба-тельном духе и не по вкусу прародителя моего» (упомянутого брюзгливого «дедушки»), «либо скуку возбудить могущее»[110].

Конечно, такая программа была весьма неблагоприятна для противоречий, особенно упорных.

А таким упорным противоречием невольно, при всей осторожности, становилась издательская и масонская деятельность новиковского кружка. Характер этих изданий не подходил под программу; издания выражали образ мыслей, составившийся вне ее, и стремились (худо ли, хорошо ли) вызывать общество на серьезные нравственные вопросы. Масонские мнения были неприятны императрице, но масоны считали себя вправе как держаться их в душе, так и излагать их литературно, когда на них не только еще не падало запрещения, но масонство имело полную терпимость. Стеснения масонской деятельности начинаются с тех пор, как орден перестал быть игрушкой и начинал делаться известной нравственной силой.

Таков был общий смысл положения масонства. Оно было открыто всяким случайностям, потому что, как пример общественной инициативы, оно вообще не имело никаких прочных прав существования[111].

С самого начала масонство показалось посторонним людям вообще чем-то подозрительным: как новость, нарушавшая старину, оно порождало недоверие, смысл его был непонятен. При Елизавете графа Головина формально допрашивали о его масонстве; позднее к масонству несколько привыкли, но в массе общества оставалась подозрительность и вражда. Для людей старого века «фармазон» был столько же ненавистен, как «волтериянец», – хотя это должны были быть люди весьма различного свойства. Как понимали масонов в известном слое общества, довольно видно из той «псалмы», о которой упомянуто выше: масонов обвиняли в каком-то ужасном нарушении общественных правил, религии и нравственности.

Другого рода нападения на орден нашли себе место в литературе.

Главное и почти исключительное место принадлежит здесь сочинениям императрицы Екатерины; она несколько раз возвращалась к этому предмету, и поданный ею пример был, конечно, главным поводом и к литературным выходкам против масонства у других, например и у Державина. Первым нападением императрицы была брошюра в несколько страниц, под названием: «Тайна противо-нелепого общества (Antiabsurde), открытая непричастным оному»; она была издана в 1780 г., хотя помечена 1759-м г.[112] По указанию Бёбера, брошюра вызвана была начавшимися перед тем связями русских масонов со Швецией. Это – нередко весьма остроумная пародия масонского ритуала, заключающая в себе, во-первых, «Известие» о начале противо-нелепого, т. е. противного масонским нелепостям общества («общество сие начало свое восприяло в то самое время, в которое общий рассудок в свет ввошел», т. е. здравый смысл, esprit commun); во-вторых, «Обряд принятия» и, в-третьих, «Катехизис». Масонским странностям в этой пародии противополагается здравый смысл. Вот несколько примеров.

«Ложа принятия должна быть комната, которая бы отнюдь не походила на корчму, а тем менее на лавку площадных врачей».

Первое намекает на застольные собрания масонов или так называемые столовые ложи, которые были особенно в ходу в начале нашего масонства, как мы выше упоминали; второе указывает, вероятно, на символические принадлежности ложи и масонского наряда, хотя сравнение, взятое не из русских нравов, едва ли было метко.

«Мушьи ножки, начерченные мелом, и прочие детские игрушки, или шалости, навсегда из оной изгнаны».

Это намекает, вероятно, на масонский чертеж, который для принятия нового брата чертился мелом на полу ложи и изображал масонские символы; этот чертеж делался также особо, и его просто клали на пол; это так называемый «ковер» (tapis).

«Принимаемый входит с своим вводителем, не имея глаз завязанных и во всей одежде для того, что почитается неучтиво и неблагопристойно в честной беседе быть обнаженным».

Масонский ритуал в обряде принятия требовал завязывания глаз принимаемому и обнажения груди и одного колена.

Далее, принимаемого подводят к начальнику противонелепого общества, дают ему вынимать из корзины разные тетради и спрашивают его мнения об их содержании. Принимаемый находит в корзине (конечно, брошенные туда противо-нелепыми людьми по негодности) тетради, пародирующие масонскую мудрость, церемонии и костюмы: «скаска о кикимарах, о бабе-Яге, в которой нет ни капли общего рассудка и коими над людьми издеваются»; дальше: «шарлатанство, двадцать раз об одном повторяемое, которое более ни к чему не служит, как только к ежедневному умножению числа в обман вдающихся»; «болтанье и детские игрушки сколь скучные, столь отвратительные; маскерады и смешные украшения всякого рода, всякие нелепости, с вопросами и ответами, им подобными». Принимаемый на все отвечает, что это скучно, нелепо и «скаредно».

Затем начальник объясняет новопринятому: «Государь мой! Наше общество не посылает своих денег к чужестранцам; мы дружелюбно и весело вместе ужинаем; теперь от вас зависит число наше умножить; другой раз вы заплатите ваш рубль. Если у нас остаются деньги, мы помогаем ими бедным людям, которые с нами в одной земле живут. Не забывайте никогда, что человеческий здравый рассудок препятствует видеть мечтания, а разум вдаваться в небылицы».

В «Катехизисе» начальник и принимаемый, между прочим, говорят так:

«Вопрос. В какую игру дети с завязанными глазами играют?

Ответ. В жмурки.

В. Одни ли малые дети в сию игру играют?

О. Малые и также большие…

В. Кто таковы те большие дети, о коих вы сказали?

О. Те, кои, беспрестанно обманывая других, многократно сами в обман вдаются…

В. Что противополагается общему рассудку и правилами прямого рассуждения?

О. Химеры, привидения и исступления.

В. Что противополагается строгой точности?

О. Пустые и неясные слова…

В. Что такое есть, которое в просторечии называется обезьянством?

О. Необычайные и странные телодвижения». (Под этими последними разумеются условные приемы и телодвижения, по которым масоны узнавали друг друга и которые употреблялись в ложах при разных обрядах.)

Эта пародия вполне выражает взгляды императрицы на масонство: ей не нравились его мистический туман и внешние странности; ей не нравилось и то, что масоны посылают деньги чужестранцам, тогда как члены противо-нелепого общества помогают бедным, живущим с ними на одной земле. Но пародия по разным причинам не была убедительна: личная антипатия автора была заметна, но сущность дела не была еще опровергнута.

Кто доказал тогда нашим масонам, что орден есть только игрушка и произвольная выдумка? Они знали, напротив, что ему придается высокий авторитет, что он имеет множество последователей в Европе, между людьми даже высокого общественого положения, людьми образованными, которых они могли считать не легко способными вдаваться в пустой обман; что многие из государей Европы были его членами и оказывали ему покровительство. Орден, как учреждение, по их мнению, чрезвычайно древнее и закрытое для профанов, мог, естественно, иметь свои внешние отличия, обстановку и символы; они могли казаться смешны для посторонних, но это не лишало их внутреннего значения. Его символы были исполнены нравственного смысла, превышавшего ходячую мораль. Наконец, посылка денег чужестранцам могла не считаться делом особой важности; посылки были невелики, и притом масоны могли указать на гораздо большие деньги, которые отдавались таким же чужестранцам за пустую модную роскошь или которые тратились для поощрения «безбожных» писателей, как Вольтер или Дидро, ненавистных тогда не одним масонам.

Приравнивая масонов к малым детям, а их легенды к ребячьим сказкам, пародия так развивает еще этот аргумент:

«Вопрос. Какие сказки кормилицы сказывают детям?

Ответ. Сказки о домовых дедушках и о кикимарах.

В. Забавны ли они или нравоучительны?

О. Никак, они наводят лишь зевоту, и все тут.

В. Что делали в таких случаях благоразумные воспитательницы в половине осьмогонадесять столетия?

О. Оне запрещали сказывать сказки о кикимарах и прочая».

Это, конечно, еще меньше решало вопрос. Во-первых, зачем запрещать, если сказки наводят лишь зевоту, а другой опасности не представляют? Во-вторых, если может быть благоразумной педагогической мерой запрещение нескладных сказок маленьким детям, то для несколько взрослых запрещения, как известно, цели не достигают: они заставляют только делать запрещаемое тайком, что бывает еще хуже, потому что вводит недоверие и лицемерие. Для больших детей нужны объяснения, а такого объяснения наши масоны не получали.

В том же тоне написаны и три комедии императрицы Екатерины против масонства, теософии, духовидения и магнетизма. О комедиях «Обманщик» и «Обольщенный» (обе 1785) сама императрица пишет к Циммерману: «Первая весьма живо представляет Калиостро (коего я никогда не видывала, ни его жены, хотя она здесь и была), а другая – им обманутых». Третья комедия была «Шаман Сибирский» (1786), для которой, по словам самой императрицы, послужила основой статья Энциклопедии Thйosophes[113].

Это была целая систематическая полемика. Комедии императрицы переводились на французский и немецкий языки; императрица писала о них Циммерману, что, как известно, служило для нее только своего рода средством полуофициально делать известными свои мысли о том или другом предмете. Она писала к Циммерману с мнимой откровенностью о политических предметах, будучи уверена, что письма будут прочитаны на иностранной почте или будут распространены самим Циммерманом. Она говорит с ним и об этих комедиях и посылает к нему их переводы. Екатерине, очевидно, хотелось не только обличить заблуждения своих подданных, но и кольнуть немецких масонских мистиков, у которых те поучались. Циммерман играл тогда роль esprit fort, человека без предрассудков, и сам полемизировал одно время против мистиков. В статье своей против страсбургских магнетизеров он упоминает о сибирских шаманах и пишет императрице комплименты по поводу ее комедии. «Я очень рада, – отвечает она, – что вы хорошо отзываетесь о „Сибирском Шамане“, ибо сама очень люблю эту пьесу, но опасаюсь, что она никого не исправит. Нелепости стойки; содержащиеся же в сей пьесе сделались модными. Большая часть немецких принцев думают, что слепо предаваться сим фиглярствам принадлежит к искусству жить в свете… Сии новые заблуждения принудили у нас сдурачиться таким людям, которые прежде сего не были дураками…»[114] Описывая татарских имамов, виденных ею в Крыму, она замечает: «Между ними есть такие люди, кои вертятся до тех пор, пока не упадут в обморок, и все кричат: алла гюе; такие очень близки получить вдохновение, а следовательно, не очень далеки от шаманов сибирских и немецких…» О первых двух комедиях императрица пишет Циммерману: «Наша публика весьма полюбила сии две пьесы, которые и в самом деле очень забавны. Я для того к вам сие пишу, чтоб вы знали, как здесь обходятся с иллюминатами. Говорят, что Германия ими наполнена, и это, я думаю, по моде, потому что французы восхищаются такими бреднями…» Наконец, в письме 1788 г.: «Думаю, что ученики Калиостровы столь же безопасны, как и Магометовы… Это секта слабых умов и фанатиков»[115].

Комедии императрицы достаточно известны, и мы извлечем из них только обвинительные пункты, ради которых они написаны. Сибирский шаман, вывезенный в Петербург, возбуждает в столице великое удивление: он колдует, угадывает людские характеры по чертам лица, лечит мудреные болезни и т. п. Благоразумное лицо комедии, выведенное, по обычаю, и здесь, рассуждает обо всем этом так: «Глупость и невежество везде видит колдовство тут, где смысл обыкновенный их краток находится». Комедия есть piиce d’intrigue, и шаман играет роль, какую исполняет во французских комедиях ловкий интриган-слуга: он соединяет любящие сердца и, собственно говоря, этим делает хорошее дело. Но порок должен быть наказан, и комедия все-таки кончается криминально: шамана берут под стражу. Вина его в том, что он выманивал деньги у легковерных, завел шаманскую школу и, между прочим, устроил следующее: «Сказывают, будто он у какой-то купеческой вдовы выманил денег и обещал ей показать мужа наяву, и для того приводил к ней два дня сряду нарочно наряженных бородачей, коих она, испугавшись, приняла за мертвого сожителя», и этот обман потом открылся. Но насколько виноват был шаман в чужой глупости? Он не сам приехал из Сибири в столицу, его вывезли другие, которые, собственно говоря, и должны бы быть в ответе, но казнь пала на одного шамана, и если другие преступления шамана были похожи на приключение с купчихой, исполненное комизма, то автор едва ли бы не лучше достиг своей цели (исправления нравов), если бы оставил дело на почве смешного, а не сводил его к уголовному суду; да кроме шамана занялся бы и купчихой. С уголовным судом, особенно старинным, комизм прекращается.

В «Обманщике» комедия опять не выдерживает без уголовного суда. Лицо, изображающее Калиостро, говорит мистический вздор, беседует с духами, варит золото хозяину дома (где его дружески приняли) и для этого отбирает у хозяина настоящее золото и алмазы и с ними исчезает. В конце комедии полиция, однако, излавливает его и отдает в руки правосудия.

В «Обманщике» собрано, кажется, всего больше подробностей, принадлежащих собственно русскому масонству. Главное лицо комедии, Радотов (radoter – болтать), есть именно мартинист, как их тогда представляли. Он ведет себя странно. Жена его боится, чтобы он не сошел с ума: он говорит не так, как другие, в мыслях есть связь, но они странны. На вопрос, не жалуется ли он на болезнь, жена отвечает: «Боли всякой он весьма рад, как собственно своей, так и людей посторонних», потому что, по словам его, «болезнь есть благое самое состояние» (указание на мистический аскетизм, какой был у наших масонов). Дальше: «На прошедшей неделе пропали у нас часы со стола, у меня табакерка; пришли ему про то сказать, он с улыбкой молвил только: хорошо, кому ни есть годятся» (есть подобные рассказы о друге Новикова Гамалее). «Он уклоняется от того, что нам кажется хорошо, весело, приятно; равномерно и от людей и дел». Началось это с ним «с тех пор, как последний раз был в отпуску: на дороге, что ли, встретился с каким-то человеком, которого он привез сюда; с ним он запершись сидит долго и приводит к нему еще несколько людей, коих имена и состояние мало кому известны. Одеты они дурно, говорят языком невразумительным, лицами бледны, от голода ли то, не ведаю; но когда с ним обедают, тогда для них вдвое пить и есть изготовить надлежит».

Благоразумное лицо комедии говорит о нем так: «Я его почитаю обманутым… Он доискивается вещей таких, кои давно в свете известны, что найти нет возможности, и точно всего того, что исстари замыкалось под разумным словом суемудрия… Похоже на то (что он бредит), ибо он варит золото, алмазы, составляет из росы металлы, из трав нивись что: домогается притом иметь свидание с какими-то невидимками, посредством разных шалостей и сущих ребячеств, коими разумный свет прежних веков и нынешнего смеется… Голову свернули ему каббалические старые бредни; для разобрания каких-то цифров достал он еврейского учителя, которого он почитает за весьма великого знатока… сей бедный Жид потаенно здесь торгует в лоскутном ряду».

Нелепостями Радотова заражена и его дочь. Бабушка ее рассказывает: «Пришла ко мне в горницу внука моя Таисия, увидела на столе передо мною стоит стакан с цветами; она начала целовать листочки, я спросила: на что? она на то сказала, что на каждом листе душек обитает!.. И будто на булавошном конце несколько тысяч умещается!.. Я от страха обмерла!.. Век чего мы боялись!.. Предков наших в ужас приводило… от чего отплевывались… с чем ныне самовольно окружаются! И щенки уже возятся!.. Развращение ведь это сущее!»

Наконец, еще одна черта: «Они в намерении имеют потаенно заводить благотворительные разные заведения, как то: школы, больницы и тому подобное, и для того стараются привлекать к себе людей богатых», на что одно из благоразумных лиц комедии замечает: «Дела такого роду на что производить сокровенно? когда благим указанием открыты всевозможные у нас к таким установлениям удобства». То же лицо выражается вообще относительно масонства: «Колико отдаляется в жизни кто от принятых уже повсюду правил, толико приближается он к колобродному воображению».

Как видим, сюжет и здесь сводится опять к тому же мотиву, именно к воровству-мошенничеству, которое в конце комедии открывается и наказывается уголовным порядком. Сравнивая содержание комедии с общественным явлением, изображение которого было ее целью, мы найдем, что автор переступал меру: он слишком явно хотел уронить масонство и представить его в пошлом виде; комическая сила исчезала за очевидным его раздражением. Каково бы ни было масонство того времени, но свести его на одно разбивание баулов с деньгами и нескладный «сумбур» в речах было слишком преувеличенно. Масонство состояло не в этом, и не люди «неизвестного состояния» были его заводчиками: правда, в нем появлялись и авантюристы, но, главным образом, свои люди из высшей аристократии пускались в ревностные поиски за масонством, как, например, русские друзья Сен-Мартена, Воронцов, Репнин, Скавронский, Голицын, Кошелев, как другие искатели масонской и розенкрейцерской алхимии…

Далее, насколько нравственные стремления масонства отступали от принятых уже правил, мы видели выше в истории личных понятий Новикова: нередко бывало то, что эти отступления вызывались именно более высокими нравственными требованиями, каким не удовлетворяла принятая мораль; масонский аскетизм в некоторых случаях уже доходил до отрицания крепостного права. Самая масонская фантастика могла находить оправдание в условиях нашей образованности. Что, например, хотел сказать автор словами бабушки о сущем развращении ее внучки? «Развращение» состоит только в том, что бабушка, как женщина старого века, боялась разговором о духах накликать нечистую силу. Если внучка уже смело говорит о духах, то это был даже некоторый успех – конечно, еще плохой, но, во всяком случае, не хуже старого. «Разумный свет», правда, мог смеяться над такими ребячествами (притом над ребячествами не только внучки, а еще более самой бабушки); но средства русского образования были, к сожалению, еще не так велики, чтобы массу общества можно было слишком винить за те или другие предрассудки; а главное, настоящее образование поощрялось очень умеренно, и сам автор «Былей и небылиц» бывал очень недоволен, когда в образованных людях проявлялись свойства, которых «наши предки не имели».

Новое поколение было, однако, лучше старого уже в том, что все-таки думало об учреждении школ, больниц и т. п. Благоразумное лицо комедии и здесь упрекает масонов, что они делают это потаенно. Это обвинение не вполне точно: масоны действительно окружали свое общество таинственностью (хотя она, по словам самой императрицы, похожа была на театральную тайну, о которой говорят так, что всем слышно, и, кроме того, эта тайна во многих книгах напечатана), но свои больницы и школы наши масоны учреждали вовсе не потаенно, а, напротив, совершенно откровенно: об них печаталось и во всеобщее сведение.

Наконец, известная доля этих обвинений была уже разъяснена самими масонами. Мы уже говорили, что масса общества питала предубеждение против них; масоны знали о нерасположении императрицы и еще до появления комедий воспользовались для своей защиты апологиями ордена, являвшимися в западной литературе масонства. Такова «Апология», из которой мы уже приводили отрывки; по мнению масонов, она, вероятно, достаточно опровергала обвинения, какие взводились на них с общественно-политической точки зрения. Мы приведем ее главнейшие аргументы[116].

Упомянувши сначала разные неблагоприятные мнения, существовавшие тогда об ордене, и сказав о действительных недостатках некоторых братьев и «ложных масонов», автор берется, однако, защищать орден от обвинений несправедливых и ведет защиту почти так.

Масонов обвиняют, что они скрывают свое учение в тайне, что поэтому их тайна есть, вероятно, «тайна злобы»; что так как правительство не знает этой тайны и масонское общество существует без разрешения правительства, то оно составляет государство в государстве и, следовательно, не должно быть терпимо. Автор отвечает за это, что тайна есть не в одном масонстве и одна тайна не может ничего говорить против ордена: государственные люди также имеют и скрывают свои тайны, а их никто, однако, не винит; и масоны употребляют тайну потому, что не всем людям доступно учение, подобное их учению, и тайна нужна именно для того, чтобы сохранить его в чистоте. Масонов вовсе нельзя упрекнуть в том, что они составляют status in statu, как можно было упрекнуть в этом иезуитов, это, конечно, самое опасное и вредное обвинение для ордена, но оно положительно опровергается тем, что в ордене находятся самые важные государственные люди, и даже самые государи (как, например, император Франц), которые, конечно, не могут быть врагами государству; притом братья обязываются повиноваться государственной власти, что должно было бы освободить их от подозрений.

Масонам говорят, что их общество безполезно, что каменщики строят уже давно, по их счету чуть не с сотворения мира, но еще никогда ничего не выстроили, следовательно, государству эти люди бесполезны и оно имеет право изгонять их. Автор отвечает, что мудрено судить о том, о чем нет сведений, и что глухие считают бесполезными музыкантов, а слепые живопись. Против масонов существует предубеждение, и это самое заставляет их скрываться; люди предубежденные не хотели признавать и явных хороших дел масонства, которые были, однако, оценены там, где масоны могли существовать открыто, именно в Англии и Швеции. Достаточно, если орден улучшает своих собственных членов, которые продолжают принадлежать государству; этим орден приносит свою пользу.

«У вас, – говорят масонам, – сборище всяких людей, состояний, возрастов, народов и ремесл. Таковая смесь нельзя, чтобы не колебала от Бога и натуры основанный порядок и наблюдала точно закон каждого, и сонмище ваше тем опаснее, что оно покрывает всю землю». Мы привели выше рассуждение «Апологии» о религиозной терпимости, защищающее орден относительно «всяких вер». Автор говорит дальше, что если б орден держался относительно «состояний» противоположного правила и принимал не всяких людей, а только, например, одних государственных людей, одних военных, одних мещан, духовных или одних «подлых» людей и т. д., то из этого еще легче было бы составить ужаснейшие обвинения в вещах, опасных для государственного спокойствия, в заговорах, ересях и т. п. Если бы в орден принимались одни молодые люди или также принимались женщины, то явились бы обвинения в разврате и пр. Главное же основание этого масонского обычая в том, что масонство не снимает с человека никаких его общественных обязанностей и он, будучи в ордене, остается гражданином по-прежнему.

Об этих общественных отношениях «Апология» говорит следующим образом:

«Может быть, и уволят нас, наконец, противники наши от такого порицания, но порядок, скажут, в обществе таковым смешением нарушается.

Было бы так, если бы обязательства наши освобождали нас от прочих обязательств. Государь и начальник не рушат своих обязательств. Вне ложи он остается таковым, и сын, подданный и слуга не забывают должностей своих. Обязательства ордена обязывают их к большей приверженности, повиновению и верности вне ложи. Не разрушает орден союз должностей светских и порядка, Богом установленного, не колеблет. Знаем мы, сколь сей нужен; не колеблет, но паче утверждает. Для чего не делали таких укоризн первому христианскому обществу, кое не меньше из разного рода людей, возраста и пола состояло и которого члены также братьями именовались?»

Наши масоны вполне принимали эти аргументы и позднее сами выставляли их доказательной защитой своего общества (например, И.В. Лопухин, И.П. Тургенев).

Мы упомянем еще два-три литературных факта, заявлявшие также некоторое противодействие масонству со стороны общества, весьма, впрочем, слабое.

В 1784 г. вышла книжка «Масон без маски», имевшая целью осмеять орден. Книжка, очевидно, английского происхождения, но переведена с французского: к русским обстоятельствам она вовсе не приходилась, и даже давала не очень дурное понятие о целях масонства. Автор является бывшим масоном; он бросил общество, потому что нашел в нем одни ребяческие обряды, скрывающие за собой праздное препровождение времени: ложу он представляет клубом, куда люди собираются пить портер и толковать о политике, о вере и обо всем на свете. Он подробно описывает обряды (низших степеней), осмеивая масонские хитрости, употребляемые с целью производить впечатление на новичка. В предисловии и в самой книге он издевается над масонством, но в самом начале дает о нем такое понятие: «Масонство было прежде сего собрание людей избранных, которых дружба соединяла и поощряла взаимно подавать помощь друг другу в нуждах, а ныне оное не что иное есть, как общество таких людей, кои любят роскошь и пиры и кои приемлются без всякого разбору в состоянии или достоинстве… Приятно бы было, если бы история сохранила нам имя того человека, который первый положил камень в основание сего обширного здания. Сей человек, коему должно приписывать по справедливости бессмертие, имел просвещенный разум и чистое сердце. Он усмотрел, что все люди равны и что ничего не достает к их благополучию, как токмо чтобы они сами хотели оного достигнуть чрез взаимную и искреннюю любовь. И поелику страсти человеческие и достоинства (т. е. различие общественных положений) препятствуют успеху нашего благополучия, то он надеялся, изгнав оные, возвратить прежнюю неповинность и выдумал на сей конец систему, которой идею, по моему мнению, взял он из Платоновой системы». В своем современном масонстве автор находит много недостатков, но сам называет их «печальным злоупотреблением», «следствием слабости человеческой и несчастия времен». Понятно, что такое осуждение масонства не могло повредить ему; книжка описывала чужие недостатки и высоко ценила самую сущность масонства…

Естественно было ожидать, что обличительные пьесы императрицы вызовут услужливых подражателей. В 1786 г. явилась (совсем плохая) комедия неизвестного автора «Мнимый мудрец», где выводится обманщик-алхимист, который учит «самопознанию» (намек на книгу Иоанна Масона), приводит в своих речах целые тирады из книги «О заблуждениях и истине», напечатанные курсивом, чтобы читатель как-нибудь не проглядел того, что долженствовало быть обличением, благоразумное лицо опять обличает обман и т. д.

Из других нападений на масонство, явившихся около этого времени, упомянем разве о стихах Державина. Как известно, Державин не любил масонства, и в своих восхвалениях императрицы он не забывает упомянуть:

К духам в собранье не въезжаешь,

Не ходишь с трона на Восток,

т. е. в масонские ложи; в оде «На счастие» он колет мартинистов стихом:

Весь мир стал полосатый шут,

Мартышки в воздухе явились.

Но эти и подобные выражения не дают основания предположить, чтобы Державин в самом деле стоял выше мартинистов по своим понятиям. Название «мартышек» взято было из чужих рук, именно из комедии императрицы Екатерины. Его собственные метафизические понятия не отличались особенною ясностью, и насмешки над масонством не помешали ему потом писать натянутые оды на мальтийский орден, впоследствии известным образом сменивший масонство.

Собственно говоря, единственным настоящим возражением против масонского мистицизма явилась тогда любопытная книга, происхождение которой до сих пор не разъяснено. Это «Исследование книги о заблуждениях и истине» или опровержение знаменитой книги Сен-Мартена, составленное будто бы обществом одного губернского города и напечатанное будто бы в Туле[117]. Здесь уже давно предполагали мистификацию и думали, что книга обязана своим происхождением желанию и участию правительства. Это более чем вероятно. «Исследование» весьма обстоятельно рассматривает книгу Сен-Мартена, опровергает ее мистику научными фактами, обличает ее «каббалистическое вранье», пустую таинственность и самохвальство. Это было именно такое оружие, каким следовало бы сражаться против масонского мистицизма. Предисловие рассказывает, что издатели думали выдать книгу еще раньше (предисловие в читанном нами экземпляре действительно имеет вид припечатанного к книге после), говорит о появлении (1785) и успехе книги Сен-Мартена между русскими читателями и о желании «особливого общества» противодействовать этому ее влиянию. В самой книге упоминаются русские подробности, например случай в Турецкую войну 1770 г., случай, происходивший в Петербурге в 1782 г., но такие вещи могли бы быть присоединены и к чужой книге. В самых опровержениях автор или авторы обнаруживают большое знакомство с исследованиями историческими и естественно-научными, ссылаются на Галилея, Мопертюи; на Бюффона, Боннета, Бургава, Винслова, Глаубера, Бехера, Шталя; на Пристлея и Лавуазье, Бойля и Маркграфа, приводя иногда самые их учения; показывают знание истории, мифологии и древностей и т. д., вообще, такую эрудицию, которой невозможно предположить в обществе губернского города. Нам кажется, что книга носит на себе следы перевода.

Жаль только, что «Исследование» явилось слишком поздно и слишком единично. К тому времени наши масоны (или их избранный кружок) считали себя уже ушедшими дальше этой книги: они отзывались о ней несколько свысока и могли и не придать цены ее опровержению. Литературная полемика была бы, конечно, единственным достойным оружием против масонского мистицизма; и она могла бы найти себе, к сожалению, слишком обильную пищу в масонских изданиях, выходивших от московского кружка.

Глава XII

Немецкие обскуранты и просветители XVIII в.; их взаимная полемика; влияние их на русское масонство

Мнения императрицы Екатерины всегда были неблагосклонны к мистицизму, но не всегда они были так решительно враждебны к масонству, как это было в последние годы ее царствования. Этому враждебному настроению содействовали и домашние обстоятельства, и посторонние.

Императрица Екатерина признавалась, что не понимает «Мессиады» Клопштока, т. е. даже наиболее умеренного мистицизма из того, что предлагали русской публике московские издатели; она гораздо лучше понимала французских рационалистов и скептиков, хотя вообще очень легко отказывалась от их теорий в практических случаях. Во взгляде на мистицизм она сходилась с французскими и немецкими «философами». Она интересовалась положением дела в европейском обществе и сама желала участвовать в той борьбе, которая шла, особенно у немцев, против мистической пропаганды. Она посылала к Циммерману и, вероятно, к другим переводы своих комедий против мартинистов; в переписке с Циммерманом не раз возвращается к этому предмету, с удовольствием говорит о своей литературной войне против «иллюмината» Калиостро… Все эти отношения, очевидно, оказывали свое влияние на ход ее мыслей о русском мартинизме, который она постоянно приравнивала к европейскому мистицизму.

В немецкой литературе 80-е гг. XVIII в. были в особенности временем оживленной литературной борьбы против мистики и обскурантизма. Эта борьба велась отчасти на почве масонства, к которому обе стороны имели известные отношения. Мистические секты масонства, розенкрейцеры с их алхимией и магией, с их проповедью слепой веры и слепого повиновения «неизвестным начальникам», шарлатаны и фантазеры, вроде Калиостро, Шрепфера, патера Гаснера, Лафатера, Сведенборга, Сен-Мартена, стали возбуждать серьезные опасения людей здравомыслящих, которые, кроме помрачения умов мистикой, опасались прямой иезуитской пропаганды и тайного католичества[118].

Одним из ревностнейших обличителей этого рода обскурантизма был друг Лессинга, Николаи, издатель «Всеобщей немецкой библиотеки», затем Гедике и Бистер, издатели «Берлинского ежемесячного журнала» (Berlinische Monatsschrift), Боде и др. Они усердно выводили наружу алхимические затеи, за которыми прятался, по их мнению, криптокатолицизм или, во всяком случае, нарушение протестантской свободы исследования, вместо которой внушалась слепая вера. Обскуранты, со своей стороны, выставляли себя защитниками покидаемой религии и обвиняли своих противников в неверии и материализме. Одно обстоятельство очень помогло им в этом. В половине 80-х гг. произошло в Баварии раскрытие и уничтожение ордена иллюминатов, основанного Вейсгауптом в масонских формах, в оппозицию иезуитскому и розенкрейцерскому обскурантизму; этот орден в некоторых своих представлениях впал в другую крайность, довольно резкий радикализм, и, когда из взятых бумаг ордена открылось, что к числу иллюминатов принадлежали и некоторые из масонов-рационалистов, как, напр., Николаи и Боде, это дало их противникам желанный повод кричать об их зловредности для общественного спокойствия, потому что баварские экс-иезуиты, уничтожившие орден иллюминатов, прокричали о нем как о страшном заговоре против веры и престолов. Это изобретение было особенно эксплуатировано после 1789 г. Но еще до этого слово «иллюминат» получило значение чего-то крайне ужасного:

иллюминатам приписывались страшные замыслы и злодеяния, их готовы были обвинять во всевозможных происках и преступлениях. Но вместе с тем это слово было и очень двусмысленно, потому что с немецкими иллюминатами стали смешивать, в сущности, им совершенно противоположных французских illuminйs, как называли секту последователей Мартинеца Пасквалиса, учителя Сен-Мартена, и самого Сен-Мартена, секту теософско-магического характера, весьма близкую к розенкрейцерству; во французском употреблении слова illuminйs под ним разумелись и мистические шарлатаны, вроде Сен-Мартена, Калиостро и т. п. Сыпалось множество перекрестных обвинений раздражительной брани и преувеличений, и хотя общие понятия обеих сторон были довольно определенны, но человек посторонний, недостаточно вникавший в спор, мог не понять взаимного положения сторон. Так и случилось с императрицей. Путаница этой борьбы осталась, по-видимому, не совсем ясной для нее; а в последние годы к этому присоединилась у нее вообще крайняя подозрительность ко всему умственному движению европейского общества, и ей пришлось наконец стать в очень сильное противоречие с ее собственными прежними мнениями и действиями.

Казалось бы, однако, что императрица должна была довольно близко знать это движение в Германии, потому что и сама не раз в него вмешивалась.

В 1787 г. императрица приказала перевести на русский язык книгу госпожи фон дер Реке о пребывании Калиостро в Митаве в 1779 г., только что изданную в Берлине Николаи. Императрице хотелось видеть на русском языке новое и на этот раз фактическое обличение шарлатана, против которого она писала свою комедию. История этой книжки заключается в следующем. Госпожа фон дер Реке, принадлежавшая к одному из известнейших аристократических домов Курляндии, знала Калиостро в Митаве, где он прожил несколько времени до своего приезда в Петербург. Калиостро совершенно овладел доверием ее отца и дяди, графов Медем и их ближайшего кружка; чтобы действовать на женскую половину этого общества, он завел в их доме ложу для дам (так называемая maзonnerie d’adoption), куда вступила и госпожа Реке, и производил здесь свои магические фокусы. Ее отец и дядя были давнишние масоны, были преданы алхимии, и Калиостро нашел в них самых ревностных и доверчивых прозелитов. Сама госпожа Реке также вполне была убеждена в магической силе Калиостро, несмотря на предостережения некоторых благоразумных друзей, и переменила свое мнение только после, когда стала хладнокровнее обдумывать его поступки и прислушиваться к известиям о его дальнейших похождениях. В 1787 г. она решилась напечатать свою книжку о Калиостро, где поместила свои записки 1779 г. и рядом с ними en regard свои комментарии 1787 г., обличавшие шарлатанство, которое она прежде не понимала. Она думала теперь о Калиостро так же, как говорили о нем берлинские просветители.

Госпожа Реке, по словам ее, решилась издать свою книгу, несмотря на то что многие, особенно родные, отговаривали ее от этого, отчасти представляя ей неприличным вмешиваться в подобные дрязги по ее положению, а также и опасаясь, как говорит она, «чтобы кроющиеся повсюду злодеи, и меня так же, как вечной памяти достойного Ганганелли, тайным ядом не отравили». Она считала Калиостро тайным орудием иезуитов и говорит, что не издала бы своего сочинения, «ежели бы я не была совершенно уверена, что кроме Калиостро, Шрепфера и Гасснера есть еще многие тихим образом повсюду ползающие орудия властолюбивых иезуитов, которые множество честнейших людей обольщают ложными обещаниями о доставлении им сверхъестественных сил и наподобие Калиостро заводят общества, дабы помощию оных достигнуть до своего намерения, которое в том состоит, чтоб слепою верою и слепым послушанием покорить людей под свое иго» и пр. Госпожа Реке упоминает, что Калиостро внушал ей особенно великое почтение к слову «Егова» (grand nom Сен-Мартена) и к буквам J. H. S. «Теперь я довольно понимаю, – говорит она, – что оные буквы не что иное суть, как известный J. H. S., знак иезуитского ордена», и замечает, что «сим еще подтверждается многими уже принятая сия догадка, что Калиостр был точно высланец (т. е. эмиссар, агент) из общества иезуитов, которые чрез него желали действовать в Петербурге», что она считает, вообще, совершенно возможным предположением[119].

Госпожа Реке желала, чтобы издателем ее книги был именно Николаи, который тем охотнее взялся за этот труд, что книга совершенно подходила к его собственным взглядам: притом в это время, в 1787 г., в Берлине уже начали господствовать розенкрейцерские министры Фридриха-Вильгельма II, глава и «Маг» ордена Вёлльнер, товарищ его и ученик Шрепфера, Бишофсвердер и проч. Сам король был первым приверженцем магии в тогдашнем Берлине. Николаи мудрено было теперь вести прямую борьбу против берлинского обскурантизма, и он воспользовался случаем говорить против него косвенно по поводу Калиостро. Николаи написал предисловие к книжке, где, изложивши свое мнение о Калиостро и отдав похвалу любви к истине и искренности госпожи Реке, осторожно рекомендует этот пример некоторым из своих соотечественников и желает им одержать над собой такую же победу, какую умела одержать над своим прежним заблуждением госпожа Реке и которая им также принесла бы великую пользу. По мнению Николаи, Калиостро есть умышленный обманщик, который, без сомнения, «нарочно послан от самого коварного общества для положения основания какому-нибудь будущему предприятию». «Я бы мог еще много говорить, – замечает он дальше, – о Калиостровой неудобопонятной магической системе (которая, хотя и наполнена темными и обоюдными загадками, однако ж я ее нарочно понимаю), также о весьма удивительном ее согласии со столь славною и весьма малым числом людей понимаемой книгой: Des erreurs et de la vйritй». Он обращает внимание на то, с какой хитростью Калиостро старался согласить свою магию с христианской религией; и, замечая, что Калиостро, как видно из рассказов госпожи Реке, очень ловко и часто ссылается на тексты Ветхого и Нового Завета и что у католиков светским людям запрещается читать Библию, выводит отсюда, что Калиостро должен быть католический поп и, стало быть, тем легче иезуит, чем считала его и госпожа Реке. Николаи указывает при этом, какой вред происходит от такого хитрого смешения лжи с истиной, темных магических фантазий с чистыми и ясными понятиями «благочестивого и мудрого христианства».

В следующем, 1788 г. госпожа Реке написала другую книжку подобного содержания, также изданную в Берлине Николаи и опять заслужившую внимание императрицы. Эта книжка направлена была против знаменитого в свое время дармштатского гоф-предигера Штарка, которого берлинские просветители в особенности обвиняли в иезуитском обскурантизме и криптокатолицизме.

Мы упоминали прежде о деятельности Штарка и о тамплиерском клерикате. Было ли это действительное иезуитство – трудно сказать, но, во всяком случае, это была затея, рассчитанная на масонское легковерие и имевшая целью доставить клерикам влияние и связи. Штарк действительно устроил свои личные дела… По мнению самих масонов, клерикат имел тот же смысл, как розенкрейцерство, и они думали, что в своих высших степенях обе системы сводятся к одному «магическому клерикату», в руки одних и тех же «неизвестных начальников», т. е. иезуитов; способ действий – один и тот же, помрачение умов магическими и алхимическими бреднями и внушением слепой веры. Интриганство Штарка возмущало, однако, людей здравомыслящих. Так было, по-видимому, уже в Кёнигсберге; когда он жил в Митаве, тамошний тамплиерский приор вынужден был жаловаться на него орденским властям, но клерикальный начальник уничтожил эту жалобу; другие документы, говорившие против Штарка и находившиеся в архиве тамплиерской директории, были уничтожены по желанию герцога Брауншвейгского. К концу 70-х гг. шарлатанство клериката обнаружилось для самих тамплиеров; в 80-х гг., дело начало всплывать и для большой публики, и против Штарка, который не хотел отказаться от роли в масонстве, началась резкая полемика, продолжавшаяся целые годы. Штарк, между прочим, сам вызывал нападения, для него совсем невыгодные: в 1785 г. он написал или издал, без своего имени, масонский роман Saint-Nicaise, где, между прочим, отзывался непочтительно об основателе тамплиерства, бароне Гунде, тогда уже умершем. Задетые тамплиеры ответили в Anti-Saint-Nicaise, который в том же стиле изобразил доктора и обер-гоф-предигера Штарка, воспользовавшись для изображения его собственными письмами, уцелевшими в орденском архиве. В то же время за это дело ревностно взялись и берлинские просветители, которым была ненавистна эта пропаганда магического и клерикального обскурантизма, которую они считали солидарной с такой же пропагандой берлинских розенкрейцеров. Одним из ревностнейших преследователей Штарка был Николаи; издатели Berlinische Monatsschrift, Гедике и Бистер, в течение нескольких лет занимались разъяснением истории доктора Штарка; с обеих сторон выходили целые книги обвинений и защиты, и Клосс в своей библиографии мог наполнить целый отдел полемикой, имевшей предметом этого деятеля.

Госпожа Реке знала Штарка во время пребывания его в Митаве и в разгаре полемики нашла нужным подать и свой голос. Она в свое время также считала его человеком необыкновенным и слушала его мистические откровения и теперь рассказывала о них так же искренно, как незадолго перед тем о Калиостро. Ее свидетельства не были благоприятны для Штарка. Этого профессора теологии обвиняли, между прочим, что в 1773 г. он находился в сношениях с вызывателем духов Шрепфером (это был содержатель кофейни в Лейпциге, кончивший жизнь самоубийством, когда стали раскрываться его плутни); Штарк утверждал, что он хотел только «разузнать» Шрепфера, чтобы потом «обличить» его. Хотя и такое разузнаванье не совсем шло к его теологической профессии, но госпожа Реке рассказывает, что, напротив, Штарк, еще в 1780 г., совершенно серьезно и в убедительном тоне представлял ей Шрепфера человеком, владеющим сверхъестественными силами, а о его преемнике, мало тогда известном Фрелихе, говорил, что, быть может, он будет еще более велик, чем Шрепфер[120]. Штарк, по рассказам госпожи Реке, внушал вообще своим адептам наклонность к чудесному и с особенным жаром таинственно рассказывал ей о магических событиях, между прочим, что однажды он сам видел сверхъестественное блистание, когда в соседней комнате одному из его больных друзей, видимо, явился Христос. Магия, некромантия и духовидение играли большую роль в его наставлениях и историях, и он пользовался вообще большим значением в мистических кружках Митавы.

«Г. Штарк, – говорит госпожа Реке, – в Митаве (1777–1778) был очень деятелен в известных тайных обществах (т. е. масонских ложах); у людей, которые думали, что еще можно было получить великие таинства от неизвестных начальников, особенно из Франции, он вообще считался за важного человека, который должен знать настоящие неизвестные источники таинств, и потому на него смотрели с тайным благоговением. По крайней мере, он не делал ничего, чтобы отклонять от себя такое мнение или уменьшать оказываемое ему от этого благоговение; напротив, он действительно имел учеников в мнимых тайных науках, и его поэтому не без основания подозревали, что он подавал своим ученикам надежды, которых не исполнял».

В 1779 г. в Митаве было таким образом два магика, Штарк и Калиостро, и, хотя, по рассказам госпожи Реке, это были люди совершенно одной школы, они встретились, однако, враждебно, как соперники по промыслу. Каждый из них не советовал доверяться другому, называя действия другого «черной магией» и считая свою «белой» или божественной. «Один, – говорит госпожа Реке в книжке о Калиостро, – остерегал учеников своих от таких заклинаний, кои действуют чрез воскурения, а другой от тех, при которых шпага употребляется. Господин доктор Штарк мог бы любителям истины наилучшим образом изъяснить связь сего дела».

Относительно иезуитства, в котором обвиняли почтенного доктора теологии, госпожа Реке рассказывает в своей книжке о нем, что «кардинал Борджиа, бывший префект коллегии пропаганды, сам говорил знатным путешественникам, что теперь главнейшее местопребывание и круг действий иезуитов на севере и что некоторые иезуиты даже занимают места протестантских проповедников». Далее, что «один курляндский дворянин встретил у того же кардинала Борджиа такие сведения о Курляндии и ее политическом и церковном состоянии, которые привели его в изумление и подтвердили догадку, что римский двор и пропаганда должны иметь весьма хороших корреспондентов и здесь…».

Роль Штарка в русском масонстве остается до сих пор очень темная. Относительно пребывания в Митаве заметим, что к этому времени (1777–1781) относится поездка Шварца из Могилева в Митаву, где, как слышал тогда Шварц, находится особенно уважаемое старое масонство. Между этими «курляндцами», с которыми Шварц остался в сношениях и после, он, вероятно, знал и Штарка. Впоследствии в числе масонских изданий новиковского кружка были и книги Штарка, например упомянутая «Апология»; быть может, Штарку принадлежит и книга «О мистериях», переведенная Петровым. Не знаем, мог ли Шварц видеть Штарка во вторую свою поездку, но любопытно, что рекомендация к берлинским розенкрейцерам, определившая дальнейшее направление масонских лож, была получена Шварцем в Митаве. Заметим еще, что Карамзин, отправлявшийся в свое путешествие в 1789 г., был знаком с полемикой, которая происходила тогда между берлинскими «просветителями» и Штарком; в Берлине он виделся с Николаи, в Дармштадте он очень желал видеть Штарка и не увидел только потому, что Штарка в то время там не было. Карамзин вовсе не был на стороне Николаи, напротив, все его сочувствие принадлежит Штарку; говоря о нем и вспоминая преследования его врагов, он приводит даже стихи Шекспира, изображающие «безумство злословия». Это расположение к Штарку было вывезено, без сомнения, из Москвы.

Императрица также, по-видимому, интересовалась полемикой против Штарка. Когда госпожа Реке послала ей свою книжку против дармштадтского обер-гоф-предигера, императрица выразила в письме к госпоже Реке удовольствие, доставленное ей чтением этой книги. Екатерина даже сама приняла участие в полемике; перу императрицы следует приписать французскую брошюру против Штарка, изданную в 1789 г. под следующим заглавием: Lettre de Mr. Starckowsky а son ami et parent, M. Starck а Darmstadt, а Moscou (6 Aoыt) 1789».

Большое значение, как было уже сказано, придавала Екатерина и своей, направленной против мистицизма, переписке с Циммерманом.

Доктор Циммерман (1728–1795) был известный в свое время врач, а главное, «философ» во вкусе XVIII в., знаменитый своей книгой «Об уединении» (в те времена считавшейся классической), далее, автор книги «О народной гордости», нескольких книг о Фридрихе II и т. д. Книга «Об уединении» доставила ему расположение императрицы Екатерины. Циммерман, почти как Вольтер или Дидро, был модным писателем в одном круге европейского общества, как Сен-Мартен, Калиостро, Лафатер были модными людьми в другом, а иногда, впрочем, и в том же самом. Лучшие сочинения Циммермана были написаны им в 1755–1764 гг., но затем в 80—90-х гг. «он впал в ипохондрию, говорят его биографы, которая произвела в нем мрачный взгляд на вещи;

так, он вообразил себе, что мнения многих из его современников о политике и религии происходят из одного тайного ордена» (иллюминатства), которому он придавал в своей фантазии небывалые размеры и ужасающие свойства. «К этому ордену, – продолжают его биографы, – принадлежали, по его мнению, многие из немецких ученых; Циммерман думал, что от этого ордена произошла даже и Французская революция. В особенности в последние годы своей жизни он крайне резко нападал на членов этого мнимого союза и вооружался против многих достойных ученых, чем почти совершенно подорвал свою прежнюю славу. Так и в нескольких своих книгах о Фридрихе Великом он позволил себе распространять о политических предметах много показаний не вполне и даже совершенно фальшивых и чрезвычайно сурово судить о людях других мнений, и это, конечно, не способно было увеличить его славу…» Циммерман был человек крайне тщеславный, и в его ипохондрии, кажется, именно участвовало его неудовлетворенное самолюбие. Он не понимал новой начинавшейся литературы; его самолюбие страдало, когда в литературной славе его заслоняли другие; по мнению Шлоссера, это был и вообще человек, неспособный к серьезному пониманию вещей и, следовательно, очень способный руководиться внушениями мелкого самолюбия.

Итак, роль Циммермана была в те годы не наилучшая. В первое время, в половине 80-х гг., когда началась его переписка с императрицей, он еще не страдал ипохондрией, и в его письмах есть замечания, не лишенные справедливости, и похвальная умеренность; но уже и здесь заметно, что он не совсем понимает те отношения, о которых говорит, однако, решительным и судейским тоном.

В письме к императрице от 15 февраля 1786 г. Циммерман, по поводу комедий императрицы и Калиостро, говорит о чрезвычайном распространении алхимии и магии и замечает, что в Германии им преданы общества столь многочисленные и страшные, что было бы мудрено открыто смеяться над ними на сцене, и, однако же, говорит он, государи должны исправлять эти нелепости комедиями, а не эдиктами. Это замечание очень резонно. Дальше Циммерман хвастливо рассказывает, что «философы» (может быть, берлинские рационалисты) будто бы упрашивали его объяснить императрице вредные последствия этого духа времени, потому что, по их мнению, за алхимистами и волшебниками прячутся экс-иезуиты, которые стремятся проникнуть во все кабинеты, и что с их господством могут снова явиться во всех столицах Европы костры и убийства. Такие опасения имели будто бы «философы», и, конечно, фанатизм и наглость экс-иезуитов (достаточно обнаружившиеся уже вскоре) могли возбуждать серьезные опасения. Но Циммерман отказался исполнить их просьбу и ответил им, что императрица сочтет его за сумасшедшего, если он будет делать ей подобные представления, и что в случае надобности она выставит против таких вещей разве только хорошую труппу актеров.

Все это было прекрасно, хотя Циммерман был вовсе не прозорливее «философов», тем больше, что сам находил страшными те общества, которые выбирали своим оружием алхимию и магию. Но прошло немного времени, и Циммерман обратил самые злостные обвинения против тех самых людей, которые, при всей трудности дела, боролись против этой страшной алхимии и магии.

Глава XIII

Иллюминатство и московские мартинисты в представлении Екатерины II

Французская революция произвела в Германии тревожное настроение и переполох: партии высказались определеннее, журналистика приняла консервативно-аристократическую окраску, обскуранты нашли давно желанный случай с мнимым правом восстать против «просветителей», которых они нагло стали обвинять теперь во всех беспорядках и бедствиях революции: испуганное общество плохо соображало, насколько такие обвинения могли быть основательны. Берлинские розенкрейцеры, занявшие теперь министерские посты, преследовали рационалистов; их братья по духу, венские экс-иезуиты и журналисты, как Гофштеттер, Гашка и др., с яростью накинулись на тогдашних немецких писателей, защищавших права здравого смысла против пропаганды суеверия и умственного отчаяния.

Теперь, между прочим, снова стали раздувать обвинения против «иллюминатов». Этот орден, уничтожение которого в Баварии в 1785 г. доставило такую радость баварским экс-иезуитам, теперь почти уже не существовал. После закрытия ордена имя Николаи оказалось в числе членов, и Штарк тотчас воспользовался этим случаем, чтобы выставить своего преследователя человеком неблагонамеренным и опасным; Николаи разъяснил (в 1788 г.) свое участие в ордене, который был для него только предметом любопытства и в котором он видел один невинный проект, составленный без знания людей и неприменимый. Но теперь обвинения поднялись вновь: иллюминатов объявили зачинщиками всего французского возмущения; журнал Николаи, знаменитая в свое время «Всеобщая немецкая библиотека», подвергся преследованию розенкрейцерских министров; австрийский экс-иезуит Штаттлер в 1791 г., в особом сочинении, доказывал, что главные положения французской революционной конституции взяты из идей «Всеобщей немецкой библиотеки»; наконец, к розенкрейцерам, экс-иезуитам и Штарку присоединился и доктор Циммерман. В «Отрывках о Фридрихе Великом» (1790) он вопиял о тайном обществе, имеющем целью ниспровержение государственного порядка, и причислял к этому тайному обществу людей, оказавших истинные заслуги немецкому образованию и, конечно, весьма далеких от революции. Циммерман писал к императору Леопольду о безумии нашего века и призывал правительства восстать против воображаемого чудовища.

Вопли обскурантов имели тем больше успеха, что общество было сильно встревожено: события революции шли в такой быстрой и резкой прогрессии, представляли такой необычайный пример общественного возбуждения, что действовали ошеломляющим образом даже на людей серьезных, заставляя отчаиваться в добрых качествах человеческой природы. Только немногие проникали в истинные причины переворота и видели в нем то, чем он на деле был, т. е. результат целой длинной истории. Циммерман совершенно не понял этого и стал повторять нелепые обвинения обскурантов. В борьбе с иллюминатами Циммерман встретился с известным в свое время писателем бароном Книгге, игравшим не совсем благовидную роль в учреждении иллюминатского ордена, и Шлоссер так сопоставляет эти две личности:

«Этот барон фон Книгге, примкнувший к иллюминатам в 1780 г., принадлежал к тем немецким знаменитостям, которые умеют совершенно обмануть мир, – известно, что такая дорога гораздо лучше ведет к славе, нежели истинное достоинство, понятное только для немногих. В этом он был похож на своего антагониста, доктора Циммермана, состоявшего гофратом и лейб-медиком при ганноверском дворе. Оба они бесчисленными знакомствами, важничаньем и поверхностным, рассчитанным на публику, читающую романы, писательством умели составить себе имя и приобрести влияние… Книгге, будучи камергером в Веймаре, живши во Франкфурте и Гейдельберге, – центрах мистицизма и масонства, познакомился со всеми средствами, нужными для достижения той цели, которая кажется высшей целью жизни таким людям, как Циммерман и он. Чтобы все испробовать, Книгге перешел даже из протестантов в католики, а потом опять из католиков в протестанты. Пользоваться мистицизмом и масонством, духовенством и философами – для него было все равно, все годилось для его цели. Циммерман, напротив, поставил себе такую цель, что находил выгоду смертельно ненавидеть все это, и в последние годы XVIII в. эта ненависть, обратившись в монополию, довела его до помешательства. Оба они, и Циммерман и Книгге, достигли своей цели, – имена их стали славны во всей Европе. Сначала Книгге играл большую роль во всех орденах, потом стал писателем. Долго он странствовал по Германии, наслаждаясь жизнью, которую кончил в Бремене, в звании обер-гауптмана и схоларха. Циммерман получал ордена и другие почести от многих государей… Сначала он писал только о том, что знал наконец о всевозможных вещах, в которых ничего не понимал, – именно последние книги и принесли ему наиболее славы. Все газеты хвалили его толстую книгу „Об уединении“; масса публики считала его одним из своих оракулов; но каждый порядочный человек, владевший пером и обладавший глубокими мыслями и истинным одушевлением, видел в нем только презренного пустозвона, – таким изобразил его величайший сатирик Германии, гёттингенский натуралист Лихтенберг».

Таков был оракул, авторитет которого, конечно, для многих определял точку зрения на события и на умственное движение в Германии… К сожалению, мы знаем только одну часть переписки императрицы с Циммерманом; но переписка еще продолжалась в 1791 г., и судя по тому, что писал тогда Циммерман в своих книгах и что писал к императору Леопольду, можно полагать, что эта переписка имела не весьма благоприятное влияние на мнения императрицы: в последние годы Германия казалась императрице переполненною самыми вредными людьми…

Для ближайшего знакомства с положением умов в Германии, по которому делались заключения и о московском масонстве, нужно сказать несколько слов о много раз нами упомянутом ордене иллюминатов, которому в 80-х и 90-х гг. XVIII в. приписывались самые ужасные качества и, именно, возбуждение Французской революции. Для наших масонов этот орден был предметом страха и ненависти, членов его они считали извергами, и потому отрицательно он получает важность и для определения нашего масонства. Лонгинов в своей книге дает об нем самое странное понятие. Основываясь на масонских сведениях и упустив из виду более спокойные исторические свидетельства, он изобразил иллюминатов точно так же, как в старину изображали их венские и берлинские, иезуитские и розенкрейцерские обскуранты.

На деле орден иллюминатов вовсе не был ни так зловреден, ни так обширен, как представляла его старинная репутация. Орден, по своим формам и происхождению, был результатом тех же стремлений к общественно-нравственной деятельности, от которых произошло и распространение масонства; только вместо мистики и клерикально «рыцарских тенденций», овладевших масонством, он хотел служить свободе мысли и здравому просвещению; для своей пропаганды, иногда впадавшей и в радикальные крайности, он воспользовался ходячими формами масонства. В те времена «просвещенного деспотизма» невозможность открытой деятельности для общественно-нравственных интересов вообще замыкала людей в условные тайные общества, братства и союзы; устройство этих обществ складывалось опять в форме начальства и опеки, непривычка к самостоятельности заставляла искать «мастера» или даже «неизвестного начальника», повиноваться каким-то «отцам», как это последнее было у розенкрейцеров. Иллюминатство не отличалось здесь от всяких других «систем» масонства, но содержание ордена, или его «градусов», было иное. Спор между отживающими преданиями и новым просвещением во второй половине XVIII в. становился более и более резким. Масонство было уже протестом против формальной религиозности и нравственности и хотело освежить их внушением гуманистических понятий;

но оно делало мало или ничего для настоящего просвещения, в особенности когда первоначальное масонство сильно испортилось в разных новых системах, в тамплиерстве, клерикате, розенкрейцерстве и т. д. В 70-х гг. XVIII в. уничтожение иезуитского ордена показало обширность его разветвлений и не прекратило растлевающего влияния обскурантизма, которому орден служил так верно и которым пользовался так ловко. В обществе явилось сознание о необходимости противодействовать этому злу, и одним из результатов этого сознания было основание иллюминатства. Орден иллюминатов также принял масонскую форму: это была, во-первых, единственная привычная и допущенная тогда форма общественной деятельности, которой новый орден хотел только дать лучшее направление; во-вторых, она облегчала пропаганду готовыми приемами.

Орден основался именно в той части Германии, которая была гнездом иезуитства и розенкрейцерства и где всего сильнее чувствовалась нравственная духота – в Баварии. Основатель иллюминатства, профессор в Ингольштате Адам Вейсгаупт, был сам воспитанник иезуитов, но Вейсгаупт возненавидел воспитателей. Он вступил в университет в 1773 г., тотчас по закрытии иезуитского ордена, и получил кафедру канонического права, принадлежавшую прежде иезуитам, и, кроме того, читал лекции нравственной философии в смысле тогдашнего немецкого «просвещения». Притеснения экс-иезуитов мало-помалу навели его на мысль о противодействии, которое должно было действовать такими же тайными и систематическими средствами, какими пользовались сами иезуиты по тогдашней страсти к тайным братствам и вследствие примеров, полученных в воспитании. Вейсгаупт задумал сделаться Лойолой, но для целей просвещения. Эта мысль была, конечно, фантазией; в самом исполнении было много странного и даже вздорного, что свидетельствовало о недостатке практической рассудительности и чему помогали, впрочем, и другие деятели иллюминатства, в числе которых явились и люди вроде упомянутого Книгге.

В своих позднейших записках Вейсгаупт оставил подробный рассказ об основании ордена, любопытным образом рисующий тогдашнее положение умов. Для своих планов он думал сначала обратиться прямо к масонству, но нашел здесь тамплиерство и алхимию; это заставило его думать об основании своего особого общества, особенно когда на его глазах один алхимист вербовал в свою ложу молодых людей и, между прочим, его университетских слушателей, в которых Вейсгаупт видел надежду лучшего дела. Он решился спасти их от бессмысленной нелепости, и последнее решение внушено было ему чтением известной в свое время книги «О заслуге» Аббта (рано умершего талантливого писателя), полной одушевленными призывами к служению родине и общему благу и представляющей любопытный образчик тенденций немецкого просвещения 60-х гг. XVIII в.[121] Под этими впечатлениями Вейсгаупт составил «статуты перфектибилистов», название, которое он, впрочем, скоро переменил на название «иллюминатов» (просвещенных). Основной целью ордена он ставил господство разумности; второстепенной целью были взаимная помощь между членами ордена и облегчение средств к просвещению: орден должен был бороться с бесплодным и фальшивым педантизмом, с нетерпимостью, с дурным воспитанием, с общественным угнетением. Для постепенного приготовления членов ордена к этой деятельности должна была служить лестница степеней. Низшие степени предназначались для изучения морали, истории и знания людей;

здесь рекомендовалось чтение книг, служащих для образования сердца, – из поэтов особенно баснописцы, из моралистов – Сенека, Плутарх, Адам Смит, Базедов, Аббт, Лабрюйер. В высших степенях указывались книги по «политике и религии», и именно указывались крайние французские философы: Робине‡, Гельвециус, «Система природы», но впоследствии эти материалисты, кажется, уступили место влиянию Руссо.

Во внешнем устройстве приняты были масонские формы, но сказалось и влияние иезуитского воспитания основателя. Вейсгаупт хотел один стоять во главе ордена, потому что, по собственным его словам, Лойола, Доминик и Франциск не сделали бы своего дела, если бы подчинились внушениям своих товарищей. От иезуитства заимствован был также взаимный надзор между членами, стремление приобретать последователей между сильными и богатыми людьми (хотя, впрочем, это была общая и естественная наклонность тогдашних братств) и прямо высказанное оправдание средств целями. Из масонства взята была таинственность и торжественность церемониала, которую Вейсгаупт считал нужной, чтобы действовать на воображение адептов, особенно между католиками.

В первые годы орден похож был на фантастически задуманную школу для католической молодежи, школу, которая, по свидетельству беспристрастных людей, имела в низших степенях очень здравое и полезное действие.

Вторую эпоху в существовании ордена составило время его обширного распространения за пределы Баварии, в Северную Германию, когда деятельным членом его стал барон Книгге. Барон был большой знаток в масонских делах, и по его влиянию орден был преобразован: к первым «минервальским» степеням, которые, по мнению Книгге, не могли вполне удовлетворить более образованных северных протестантов, прибавлена была целая масонская система, именно сначала общепринятые «иоанновские степени» и затем еще третий, высший класс, степени «мистерий». В этой форме надеялись легче распространять орден между собственными масонами (как, например, распространялось розенкрейцерство). За распространение ордена взялся Книгге, и орден действительно уже вскоре имел большой успех на севере Германии. Теоретические положения ордена определялись в целую систему, основанную на идеях тогдашней «философии», проникнутую уверенностью в силе просвещения, которому некогда предстоит исправить много зол, отягощающих человечество. Как ни отдаленны были цели ордена, но общий характер его идеалов привлекал множество последователей, между прочим, истинно достойных людей, как Дальберг, Федер, Николаи и др., которые, по словам Шлоссера, вступали в иллюминатство именно из негодования на вторжение мистицизма и обскурантизма в масонство. Последователи ордена были во всех слоях общества: в числе их были герцог Веймарский Карл Август, известный друг и покровитель Шиллера, Гёте, Виланда; герцог Эрнест Готский; наследный принц Август Саксен-Готский; герцог Фердинанд Брауншвейгский, другие владетельные князья, аристократы и министры, гёттингенские профессоры Коппе, Мертенс; знаменитый педагог Песталоцци и даже Гердер и Гёте.

Иллюминатский рационализм и скептицизм скоро был открыт теми, кого всего ближе касался, т. е. баварскими экс-иезуитами, которые употребили все средства для его подавления. Орден давал оружие против себя и в личных недостатках своих руководителей и в некоторых подробностях системы. Вейсгаупт впадал в крайности и, как личный характер, по-видимому, мало способен был внушать сочувствие; по крайней мере, Шлоссер ставит его на одну доску с своекорыстными интриганами Книгге и Цваком. Основатели иллюминатства выдавали свой орден за старое учреждение, и хотя это был слишком обычный тогда масонский обман, но он, во всяком случае, компрометировал орден. Еще более могли компрометировать его стремление превращать массу членов ордена в слепое орудие начальника, оправдание средств целями или излишний радикализм в отвлеченных вопросах, что успело отдалить от него многих членов. Поэтому когда баварское правительство захватило бумаги ордена и раскрылись подобные мистификации и иезуитские приемы Вейсгаупта, то настоящие экс-иезуиты и мистификаторы нашли здесь прекрасный случай прийти в благородное негодование и прокричать о безнравственности всех вообще людей, принадлежавших к ордену. Люди простодушные этому и поверили: они забыли только, что эта безнравственность была еще больше у тех, кто теперь строго осуждал ее, что оправдание средств целями было основным и постоянным принципом самих иезуитов, которым они пользовались гораздо больше, чем иллюминаты (если только пользовался кто-нибудь из них, кроме Вейсгаупта, Книгге и Цвака); что розенкрейцеры, не задумываясь над средствами, привлекали к себе людей столько сильных, как король Прусский и т. д. Вейсгаупт в сравнении с ними был только наивен тем, что высказывал прямо то, что они старательно скрывали, и, кроме того, его бумаги были захвачены целиком, а розенкрейцерских бумаг захвачено не было. Далее, излагая в своих программах дальнейшие перспективы человеческого развития, иллюминаты предавались мечтаниям о всеобщей свободе и равенстве людей во вкусе Руссо: экс-иезуиты прямо обвинили их в стремлении к низвержению порядка, престолов и алтарей. Трудно было, конечно, поверить, что подобному занятию мог предаться Фердинанд Брауншвейгский, или Карл Август Веймарский, или почтенные профессоры гёттингенского университета, или Гердер и т. д. Но люди легковерные или находившие в том выгоду продолжали этому верить, и как будто даже с некоторым основанием. Между иллюминатами могли встретиться люди, которые принимали мечтания буквально, как между розенкрейцерами были люди, ожидавшие, что от Вёлльнера они могут получить мудрость Моисея и Аарона. «К сожалению, – замечает Шлоссер, – в числе баварских старшин иллюминатства, как всегда бывает, когда люди от грубейшего суеверия переходят к противоположной крайности, находилось слишком много людей, вместе с католицизмом отвергнувших и все теологические принципы».

Экс-иезуитские обскуранты в Баварии употребляли все средства, чтобы раздуть дело об ордене и заподозрить целое общественное направление; курфюрст Карл Теодор был тогда в руках иезуитов; их шпионы проникли в орден и представили ужасающие доносы. Но преследование началось не вдруг: в 1784 г. в Баварии запрещены были все тайные общества; в 1785 г. Вейсгаупт был лишен кафедры и, предчувствуя опасность, бежал из Баварии.

«Тогда, – рассказывает немецкий историк, – выпущена была свора ищеек и доносчиков… Читая документы о показаниях, какие делали перед судом Уцшнейдер, аббат Реннер, проф. Грюнбергер, патер Козандей (шпионы и обвинители ордена), приходишь в ужас от этого сплетения лжи. Все юридические формы были произвольно брошены в сторону. Следствие производилось особой придворной комиссией, которая одна делала донесения двору и от него получала приказания. Какого рода были эти следователи, об этом свидетельствует анекдот, сообщаемый одним из достойнейших иллюминатов, бароном Меггенгофеном, в его „Истории и Апологии“: генерал Бельдербуш встретил обвиняемого словами, что вредность ордена доказывается уже тем, что он рекомендует своим членам чтение всех старых языческих книг (он разумел древних классических авторов). В Баварии началась совершенная облава. Все, кто были членами ордена или имели отношение к кому-нибудь из членов, были лишены своих должностей; часть обвиненных подверглась изгнанию».

Орден обвинялся в самых ужасных преступлениях, в стремлении низвергать троны и алтари, в отравлениях и убийствах; иллюминаты представлены были извергами рода человеческого. Баварское правительство, захватив бумаги ордена, напечатало их и разослало к различным европейским дворам; но даже в самой Германии ни одно правительство не нашло нужными строгих мер против ордена, к каким приглашала Бавария[122]. Напротив того, сам Вейсгаупт, голова которого была оценена в Баварии, нашел гостеприимство и покровительство у герцога Готского и писал здесь свою историю и защиту ордена; другие иллюминаты были тотчас приняты на службу Иосифом II; даже в Пруссии иллюминаты остались целы и невредимы, и Николаи в 1788 г., несмотря на господство розенкрейцеров в правительстве, мог еще вести полемику об ордене с Лафатером и Штарком. До взрыва Французской революции еще не было того страха, который потом вызывал в Германии, и в других странах, крайнюю подозрительность против всякой свободной мысли.

Но орден тем не менее упал: публичность раскрыла его ошибки и делала невозможным сохранение и лучших его частей, тем больше, что благоразумные люди еще раньше указывали на несообразность – вести дело просвещения путем масонских таинственностей. Он исчез мало-помалу и сам собой… Но в литературе роялистской эмиграции и консервативных партий – не понимавших причины падения старой Франции, – в числе любимых сюжетов остались обвинения против тайных обществ, в которых эта литература видела единственную причину бедствий Франции. Такова была особенно знаменитая книга аббата Баррюэля и современная ей книга Робизона: это были два главнейших источника, из которых долго после реакционеры заимствовали свои обвинения против просвещения и либеральных учреждений и с помощью которых они пугали общественное мнение[123].

Каковы бы ни были ошибки иллюминатства, позднейшие историки отдают справедливость его просветительным стремлениям. Здравые идеи, выраженные в его программе, находили искреннее сочувствие между самыми «почтенными людьми; на молодых людей низшие минервальские степени действовали самым благотворным воспитательным образом: «многие минервалы, – говорил впоследствии один из близких свидетелей, – до сих пор с благодарностью и глубоким чувством вспоминают, как эти школы оживляли их трудолюбие, пробуждали и развивали любовь к наукам, вливали в сердце восприимчивость ко всему доброму и благородному». «Несмотря на злоупотребление, которому подвергались тайные учреждения иллюминатства, – говорит Шлоссер, – орден этот очень сильно содействовал внесению света в средневековый мрак мрачнейших областей Германии». С такой же исторической похвалой говорят об ордене позднейшие масонские писатели.

Такова была сущность этого ордена, которому приписано было множество небывалых преступлений и который никогда не имел настоящей политической деятельности. Главнейшими обвинителями явились те обскуранты, которые сами составляли, по словам госпожи Реке, «невидимое общество, которое весьма заботилось, чтобы разум в тине суеверия погрузить, дабы чрез то мало-помалу можно было ему удобнее над землями и народами владычествовать». К ним присоединился, как мы видели, и Циммерман.

К сожалению, мы не имеем пока никаких сведений о том, были ли у нас последователи иллюминатства. Вышеприведенное известие Вейкарда о князе Репнине есть, вероятно, недоразумение[124]. Масоны новиковского кружка, по наставлениям своих берлинских «отцов», простодушно считали иллюминатов извергами человеческого рода, хотя Новиков замечает, что, по словам самих «отцов», в иллюминатстве «набрано много и доброго», только оно служит для «прельщения». «Отцы» прислали московским братьям статуты иллюминатов, по которым бы можно было узнать их на случай, если бы они как-нибудь между ними оказались (как бывало в Германии, где иллюминаты скрытно проникали в ложи, надеясь распространить там свое учение[125].

Есть основание думать, что эта литература взаимных обвинений не оставалась без влияния на понятия императрицы; сама она, по-видимому, вникала ближе в характер споривших сторон, а потому и было возможно влияние с обеих точек зрения. Впечатления собирались в разное время и, не проверяемые ближе, породили наконец в императрице общее и полное недоверие ко всему брожению умов в 80—90-х гг. Отношение ее ко всему этому было, кажется, такое же смутное, как у ее корреспондента Циммермана. Уже прежде она привыкла связывать русское масонство с тем, что слышала и читала о мистических сектах и других партиях в Европе, и в последнее время – когда она решала судьбу новиковского кружка – перенесла на московские события свою крайнюю, но неопределенную подозрительность, забывая все различие между двумя разрядами понятий, между шарлатанским или простодушным мистицизмом и стремлениями к просвещению и, что еще важнее, забыв всю громадную разницу между русской жизнью, только что начинавшей свое развитие, и умственной жизнью европейского общества.

В своих комедиях против Калиостро и теософов в 1785–1786 гг. императрица выводит на сцену мартинистов и в то же время называет Калиостро иллюминатом, по тому же смешению понятий, вследствие которого многие считали тогда Калиостро агентом иллюминатов Вейсгаупта; но несколько времени спустя, в 1787–1788 гг., императрица поощряет книги госпожи Реке; сама, как предполагают, пишет брошюру против врага иллюминатов Штарка; в 1788 г. настоящий иллюминат, Николаи, издававший книги госпожи Реке, издает в Берлине немецкий перевод трех комедий Екатерины II против мистиков с панегириком императрице в предисловии. Но вскоре она выслушивает нелепые нападения и доносы Циммермана на тех же самых «философов», нападения совершенно во вкусе Штарка и розенкрейцеров. В 1790 г. императрица считает Радищева мартинистом, хотя он в самой книге смеется над масонским мистицизмом. В 1791 г. императрица не советует князю Голицыну посылать детей для образования в немецкие училища, «ибо во многих из них теперь ученые разделились на два класса, равно для общества вредные»: одни – явные безбожники, другие – лицемерные мартинисты… Когда произошла Французская революция, то при всеобщем неумении объяснить себе причину событий все приписывалось тайным обществам: франкмасоны, иллюминаты и якобинцы стали синонимами. Княгиня Дашкова еще долго после этих времен воображала, по примеру Баррюэля, что «несчастная Франция» была вовлечена в свои бедствия «иллюминатами и мнимыми философами», не имея никакого отчетливого понятия ни о тех ни о других и забывая, что, собственно говоря, в числе «мнимых философов» особенно видное место принадлежало именно ее любимцу, Дидро: ей казалось, что это были какие-нибудь другие философы, а не именно те, которые писали «Энциклопедию». Князь Прозоровский во время своего следствия всячески выискивал у наших масонов сходство с французскими революционерами.

Поворот мнений относительно «философов» пришлось испытать и самой императрице; ей самой нужно было оправдывать свои отношения к ее прежним любимцам.

Сохранилось одно ее письмо к кому-то (от 1789 г.), заключающее в себе оправдание ее прежней переписки с Вольтером: императрицу упрекало в этом какое-то третье лицо, судя по обстоятельствам, вероятно, архиепископ Платон, который, как известно, очень не одобрял французской литературы, и в особенности таких ее представителей, как Вольтер; императрица старается доказать, что в переписке не было ничего предосудительного и что здесь она заботилась всего больше о славе России.

В деле Новикова представился подобный же случай. В числе вопросных пунктов, предложенных обвиняемым и, как известно, составленных под надзором самой императрицы, один из важных вопросов был по поводу книги «О народной гордости». Книга считалась особенно вредной; обвиняемые от нее отказывались, ссылаясь на незнание о ней; Новиков узнал ее только тогда, когда ему показали ее на допросе. Книга напечатана была в их компанейской типографии, и Новиков утверждает в своем показании, что имеет о ней только «весьма темное и конфузное воспоминание», что книги этой не читал и что она отдана в печать «только по одной цензуре», – а кем принесена, не помнит. «И когда, – говорит он в своем показании, – мне из сей мерзкой книги (места) показаны и прочтены, то я ужаснулся, что такая книга у нас напечатана (и) здесь паки дерзаю призывать всесвятейшего Бога во свидетели в том, что я сей книги, до показания мне оные здесь, не читал и совершенно не знал содержания ее; намерения к расследованию столь мерзких понятий не имел» и т. д. Быть может, книга действительно прошла через их типографию случайно, как много других немасонских книг, и что места, прочитанные из нее Новикову, были «противны и мерзки по собственным его понятиям». Книга написана в духе отрицательной философии XVIII в. и своим скептическим отношением к разным видам национальной гордости или самолюбия, а также религии могла показаться резкой по тогдашним, да и по нынешним русским понятиям. Но любопытно, что автор этой книги был не кто иной, как тот же доктор Циммерман – когда еще не впадал в «ипохондрию».

По всем различным и неясным впечатлениям, нами отчасти указанным, императрица пришла наконец к мысли, что масонская пропаганда новиковского кружка имеет свои политические замыслы. Некоторые факты тогдашней литературы, перетолкованные в таком же смысле, как «Вадим» Княжнина и «Путешествие» Радищева, еще увеличили ее подозрительность; и если она считала Радищева «мартинистом», чем он не был, то это показывало, какой неопределенно-опасный смысл давала она этому слову, и было дурным предзнаменованием для настоящих мартинистов. Все их действия уже окрашивались в ее глазах этим светом, и, когда явился малейший повод в письме Баженова, указывавшем на некоторые отдаленные отношения масонства к великому князю Павлу Петровичу, императрица дала полный простор к враждебному отношению к мартинистам: она сочла их якобинцами.

Глава XIV

Конец новиковского кружка

Крайняя нелюбовь Екатерины к масонам более всего объясняется, конечно, тем общественным характером масонства, который особенно обнаруживался в последние годы, и главной жертвой гонения недаром стал именно человек, который своей личной энергией развил этот общественный характер масонства, хотя в масонском чиноначалии он не имел первого места и хотя проступки, послужившие к его обвинению, были и проступками целого кружка в равной степени. Его отличало от других только нравственное превосходство.

Нескольких примеров будет достаточно, чтобы видеть, в каком отношении масонство было нарушением «принятых правил» и старых преданий.

Основой масонского движения, как мы не раз замечали, было именно нравственное пробуждение самого общества. Лопухин прямо указывает цель, к которой они стремились: «надобно человеку морально переродиться»[126], и потребность этого перерождения возбуждалась в них яркими недостатками окружающей жизни. Их нравственные стремления приняли пиетистическую форму. Они ставили очень высоко свою пиетистическую мораль, когда в обществе они не встречали ничего ей равносильного и когда она представлялась им единственным исходом из противоречий господствующей морали, хладнокровно мирившей внушения любви на словах и несправедливость и насилие на деле. Мы понимаем теперь: их разрешение противоречия было неглубоко; их преувеличения уже тогда стали предметом насмешек, но господствующие понятия не находили достаточно опровержения для их основного идеала, и он явился протестом, сначала неприятным, потом ненавистным.

Наглядным примером того, как эти стремления встречались с господствующей моралью, могут служить многие рассказы Лопухина. Он был, по склонности, весьма нищелюбив. «С того времени, – говорит он, – как я, по счастию, узнал, в чем состоит истинная добродетель (т. е. со времени вступления в масонство), уже я старался склонность оную обращать на исполнение закона сей добродетели». «Помощь ближнему… особливо воспитывает дух в чистой любви, которая есть магнит, привлекающий вездесущего Духа Божия, готового всегда соединиться с духом человеческим, а в сем соединении состоит все истинное просвещение и блаженство… Но князь Прозоровский отменный был неохотник до такой морали, и подаватели милостыни казались ему бунтовщиками».

Филантропическая и образовательная деятельность целого кружка, благотворительные школы, стипендии, даровая раздача лекарств, книжная торговля и даровая раздача книг и т. д. – вся эта деятельность была первым примером подобного рода в новом русском обществе, и по «принятым правилам» ее объясняли только злоумышлением; помощь Новикова бедным во время голода была названа его «промыслом», как Прозоровский подавание милостыни считал бунтом.

Старым привычкам противоречило и сближение в ложе людей различных общественных положений: Прозоровскому это казалось революционным «равенством».

Личные характеры под влиянием масонства развивались в такую сторону, которая опять делала этих людей оригиналами или отщепенцами. Таков был Гамалея, известный масон этого кружка, один из ближайших друзей Новикова и один из трудолюбивейших переводчиков мистических книг. Аскетизм был для него твердым принципом, строго проводимым и в практическую жизнь; и удивительно еще то, что такой человек мог при графе Чернышеве занимать место начальника его канцелярии. Гамалея был настоящий бессребреник. Слуга однажды обокрал его и бежал. Когда его поймали, Гамалея сказал ему: «Видно, мне не суждено иметь людей, отпускаю тебя, и вот деньги, которые ты взял; ступай с Богом». Раз ночью он встретился с ворами, которые потребовали у него часы и кошелек; он спокойно отдал их и, пришедши домой, стал молиться, чтобы воры не употребили отнятого на что-нибудь дурное. За его службу хотели дать ему 300 душ крестьян, но он отказался на том основании, что не знает, как управиться и с одной своей душой, и боится взять на свое попечение еще триста чужих. Такие рассуждения не могли не поражать в то время, когда крестьяне раздавались чрезвычайно щедро.

Представляя редкий в то время пример сознательного и самостоятельного «убеждения» как правила жизни, масоны вместе с тем представляли пример постоянства в этом убеждении. Были, конечно, и между ними люди, легко смотревшие на дело и легко его покидавшие, но было немало людей, оставшихся верными ему и в те периоды, когда масонство не существовало открыто. Так действовали масоны не только в Москве и Петербурге, но и в провинциях: в Ярославле, Казани, Орле, Вологде и проч. Образчик масона, занесенный судьбой в провинциальную жизнь, представляет, например, известный в свое время масон Иван Панаев, о котором рассказывается в записках его сына, известного идиллика В.И. Панаева[127]. Бывши в 70-х и 80-х гг. XVIII в. деятельным «братом» и «мастером» в Петербурге, Панаев не оставил и в Перми своей пропаганды в филантропическом, образовательном и пиетистическом смысле. Он поддерживал сношения с масонами новиковского кружка, получал от них масонские книги, снабжал ими своих приятелей и, по словам записок, «в особенности любил руководствовать молодых заблудших людей и многих поставил на путь истинный». При открытии народных училищ Панаев вызвался принять в свое заведование пермское народное училище и заботливо управлял им.

С этим стремлением пробуждать нравственные интересы и содействовать распространению образования у масонов соединилось теплое отношение к возрастающему поколению: как Тургенев обратил внимание на Карамзина, так Панаев открыл в Перми и вывел на дорогу Мерзлякова. В масонском кружке молодые люди, в качестве «учеников мудрости», должны были находить приготовление к будущей деятельности в смысле известного принципа, сближались с людьми старшего поколения, иногда с важным общественным положением, испытывали нравственно-общественные влияния, какие прежде ограничивались школой или составляли дело случая.

Когда жил еще Шварц, ко всему этому присоединялся особый курс лекций философско-исторического содержания, конечно еще более усиливавший авторитет масонского кружка для молодой аудитории. Некоторых воспитанников своих они посылали, наконец, за границу. Таково было отношение московского кружка к той молодежи, которую они собирали около себя в качестве семинаристов и стипендиатов, переводчиков и т. п. Так, в переписке Карамзина с его другом Петровым слышатся эти масонские влияния, быть может еще недостаточно указанные в умственном характере Карамзина; они любопытны и в Петрове, человеке с несомненным умом, склонным к критическому скептицизму, с начитанностью и сведениями, – которого даже странно видеть в этой обстановке. Самый кружок, по-видимому, до конца остался на своей колее крайнего мистицизма, но люди нового поколения, как Петров, имеют уже более обширный горизонт, обнаруживают значительное знакомство с европейской литературой, восхищаются Шекспиром, следят за литературной борьбой в немецкой литературе: отправившись за границу, Карамзин имел уже довольно определенные понятия о немецкой литературе, ее партиях и т. д. Перед отъездом Карамзин, как говорят, заявил масонскому кружку, что его мысли приняли иное направление и поэтому он уже не может причислять себя к их обществу; и любопытно, что кружок хотя и пожалел об этом, но сохранил к нему дружелюбное отношение – терпимость, какой не имела обыкновенно масонская братия.

Понятно, что в обществе, большинство которого жило в патриархальной, порядочно грубой простоте, люди, будившие сонную неподвижность, задававшие новые вопросы, отделявшиеся от массы, легко могли возбуждать к себе то неприязненное чувство, о котором рассказывает Лопухин. Если было немало людей, которые сочувствовали многим стремлениям кружка и подчинялись нравственному его влиянию, то для огромного большинства масоны стали почти предметом ненависти. Меры, принятые властями, согласовались с понятиями массы.

Когда в половине 80-х гг. XVIII в., по смерти З.Г. Чернышева, стала высказываться неблагосклонность высших сфер к масонству, обвинения и нападки посыпались с особым ожесточением. Мы передадим только некоторые подробности словами Лопухина, которые, изображая характер времени и взгляды самих масонов, вместе с тем представляют, во многих случаях, и действительное историческое оправдание масонов.

«Люди, как бы почитающие себе за должность осуждать других и порицать то, что совсем не знают, распускали разные о нас толки. Шум был велик, потому что людей таких много, и еще больше тех, которые столько же охотно верят всякому дурному о других, сколько не хотят поверить доброму.

Порочили особливо тайность общества и его собраний. Для чего, говорили, тайно делать хорошее? Ответ на это легок. Для чего в собраниях так называемых лучших людей или публики не только никогда не говорят, да и не можно говорить, о Боге, о добродетели, о вечности, о суете жизни, о том, сколь порочны люди и как нужно им заботиться о нравственном своем исправлении и проч.?

Между тем коварство и алчность к наградам за выслуги, на клевете и вреде ближнему основанные, старались представлять нас подозрительными и для спокойства общего не безопасными. Таким образом действующих во мраке наветничества было не мало. Но один хитрейший на то время вельможа и царедворец, в часы колебания своего могущества, которое и в нем не могло быть беспрестанно неподвижным, хотя при разных переворотах и жизнь его скончалась среди блеску оного, для поддержания себя выдумал навлечь подозрение на существовавшую будто бы связь с обществом нашим у ближайшей к престолу особы.

Искусно внуша такое подозрение, искусно же не допускал он и до розыска, вероятно, для того, что, не имев сердца, жестокого, при всей своей политической нещадности, не хотел он жертвовать людьми, никакого зла ему не причинившими, каковые жертвы подобные ему характеры приносят себе только тогда, когда сие необходимо требуется их интересами, для которых они, кроме себя, всем жертвуют.

Сие вероятно; а известно то, что розыск бы обличил его выдумку, которая тогда обратилась бы во вред ему самому. Итак, он старался только питать вселенное им подозрение, выставляя себя за знающего все, что в государстве происходит, с тем, что когда он хранитель особы государыниной, то ей нечего опасаться…»[128]

Следствия подозрений долго ограничивались тем, что запечатывали, пересматривали, запрещали изданные масонами книги; Новикова велено было испытать в законе Божием; Лопухин подвергся гонениям от московского главнокомандующего Брюса.

«…В конце 1784 г. открылись давно уже продолжавшиеся негодования и подозрения двора против нашего общества. Коварство, клевета, злоба, невежество и болтовство самой публики питали их и подкрепляли. Одни представляли нас совершенными святошами; другие уверяли, что у нас в системе заводит вольность; а это делалось около времени Французской революции. Третьи – что мы привлекаем к себе народ и в таком намерении щедро раздаем милостыню. Иные рассказывали, что мы беседуем с духами, не веря при том существованию духов[129], и разные разглашали нелепости, которым столько же неблагоразумно верить, сколько непохвально распускать их. Однако все сии слухи имели свое действие, сколь ни были они ложны и один другому противны; ибо и святые, и бунтовщики, и проказники, и суеверы, и замысловатые обманщики: всего этого, рассуди, нельзя связать хорошенько.

У страха глаза велики. Вот от чего прямо родились и возросли негодования оные и подозрения. А сему содействовали доверенность к наветам, обычай слушать шпионов, которые должны необходимо лгать, потому что ежели они будут правду доносить о тех, коих подозревают напрасно, то естественно потеряют несчастную к ним доверенность и с нею корысть свою; обычай также полагаться на искусство полиции, которая почти всегда строит свою фортуну на беспокойстве жителей, вместо того чтобы ей сохранять их покой.

Много также действовали предубеждение и ненависть, которыми с невежеством исполнены люди против строгой морали и всякой духовности, коими отличались издаваемые нами книги.

Все сие усилилось началом революции в Париже в 1789 г., которой произведение тогда приписывали тайным обществам и системе философов; только ошибка в этом заключении была та, что и общества оные, и система были совсем не похожи на наши…»[130]

Лопухин разумеет здесь иллюминатов, относительно которых он естественно разделял упомянутые нами преставления, внушенные розенкрейцерами и иезуитами; и наши масоны, вполне справедливо отвергая всякую солидарность с иллюминатами, в свое время имели для себя в этом отношении полное оправдание. Но, рассуждая об этом в своих записках, Лопухин прибавляет мысль, вероятно появившуюся у него еще в то же время; он показывает, что, в сущности, такой причине даже и нельзя было бы приписывать французского переворота.

«Впрочем, – говорит он по поводу иллюминатов, – главною причиною революции ставить самую оную философию и общества, похоже, мне кажется, на то, как иногда больные, изнурив себя и все соки испортив невоздержностью и неосторожностью, не желая признаваться в прямых причинах своих болезней, стараются их приписывать каким-нибудь неважным посторонним случаям, в коих они невинны и которые бы для них совсем нечувствительны были, если б расслабленное тело их не было уже готово разрушиться: злоупотребление власти, ненасытность страстей в управляющих, презрение к человечеству, угнетение народа, безверие и развратность нравов: вот прямые и одни источники революции…»[131]

Мы почти с изумлением встречаем такое ясное понимание у человека с розенкрейцерским мистицизмом в голове, и это дает новый намек на то, как много могли эти люди расходиться с ходячими понятиями того времени. Большинство и высшие сферы думали тогда совершенно иначе; они не умели представить себе ясно страшного брожения, охватившего во Франции целые общественные массы: считаться с этим было трудно, а по старым привычкам нужно было найти виновных, как бы ни было трудно понять, что несколько человек могут быть виной брожения и безумств целой страны. Виновных, конечно, и находили между теми, кто прежде возбуждал к себе недоверие в людях консервативного свойства. Над обвинениями не задумывались: в Германии, а потом в остальной Европе обвинили иллюминатов, а одним из главных оснований обвинения был тот факт, что около 1788 г. в Париже было двое иллюминатов (между прочим, упомянутый нами обличитель Сен-Мартена, Боде); у нас обвинили мартинистов.

Это обвинение почти непонятно по тому крайнему неведению русской жизни, какое оно предполагает в обвинителях. В самом деле, нужно было слишком мало понимать эту жизнь и зарождавшиеся в ней умственные и нравственные стремления, чтобы свести деятельность и тенденции нашего масонства на революционные затеи и исполнителями революционных замыслов счесть Лопухина и его друзей. Но обвинения были, однако, не шуточны. В 1792 г., когда начались допросы, князь Прозоровский положительно подозревал и выведывал у Лопухина – о связях с якобинцами! Князь Прозоровский обвинял масонов в иллюминатстве, но Лопухин объяснил ему всю разницу между ними и этим обществом; на допросе он выспрашивал у Лопухина о переписке с «французами», и, когда Лопухин подтвердил, что переписка была, Прозоровский был в восторге: он был уверен, что добился сознания в связях с якобинцами. Между ними произошел следующий разговор: «Это хорошо, что вы чистосердечны, да и дело уже известное. Скажите, пожалуйста, о чем же и когда вы к ним писывали?» – «Не упомнишь, – отвечал я, – всего, о чем и когда». – «Однако, сколько можешь вспомнить». – «Ну, я писывал к ним, чтоб прислать табаку, вина, конфект, сукна какого-нибудь, игрушек в подарки детям». – «Вы шутите, – сердясь, говорил мне князь. – К каким же французам вы писывали это?» – «К лавочникам здешним; а то к каким же?» – «Нет, вы были в переписке с якобинцами». – «А ваше сиятельство были с ними в переписке?» – «Может ли это быть, чтоб я с ними переписывался?» – говорил он. «Так знайте же, – сказал я ему, сидя и гораздо не учтивясь, – что в чести, в верности государю и отечеству я никак вам не уступлю, и не смейте мне делать таких вопросов»[132]…

Этот разговор весьма наглядно показывает, какое громадное расстояние было между фактами и тем значением, которое придавала им подозрительность власти. И это был вовсе не единственный случай такого взгляда на вещи. В то время находилось за границей трое русских членов московского кружка: Кутузов, который жил в Берлине для розенкрейцерских занятий, Колокольников и Невзоров, которые ездили за границу за счет Лопухина учиться медицине. В начале 1792 г., когда разрешалось дело Новикова, эти последние, кончив свое учение и получив степень докторов медицины, возвращались в Россию. За границей они по самым принципам и наставлениям Лопухина не вступали в какие-нибудь ложи или другие общества, из опасения «ложного масонства» или тогдашних зловредных идей; они строго выполнили наставление, но тем не менее с ними произошли следующие вещи, рассказанные Невзоровым: «…Мы с покойным товарищем своим В.Я. Колокольниковым, живя еще в голландском Лейдене, получили от благодетеля своего И.В. Лопухина письмо, в котором он нас уведомляет, что в России некоторые злоязычники расславляют, что будто бы мы в Париже (в котором мы не только тогда, но и никогда не были) были из русских в числе депутатов во французское Национальное собрание с поздравлением французов с революционными их предприятиями. И в 1792 г. в марте месяце привезли нас в Петербург и в Невский монастырь под именем якобинцев, как я после узнал… Смешнее же всего и грешнее то, что покойный Степан Иванович Шешковский в Алексеевском равелине при петербургской крепости допрашивал нас и, конечно, по повелению, от чего произошла Французская революция, сие чудовищное произведение кровопийственной философской просвещенной политики, против чего всего именно благодетельные наши учители и наставники, истинные свободные каменщики, и учением, и примерами, и сочинениями, и всеми заведениями именно шли, в чем я ручался тогда письменно своею головою…»

Из всех показаний, вообще данных в этом процессе, нельзя было не видеть, что масоны были совершенные агнцы в политических делах; их ответы исполнены были такой преданности, что нужно было крайнее и до последней степени несправедливое предубеждение против них, чтобы считать их опасными. Припомним здесь, что в числе предполагаемых агентов и посредников с якобинцами поставили было и Карамзина!

Наконец, едва ли можно сомневаться, что так же точно к весьма простым вещам сводилось и существенное обвинение – по сношениям масонов с великим князем Павлом Петровичем. Что основной пункт обвинений лежал именно здесь (чего не хотели дать заметить обвиняемым) и что он имел такие именно, а не другие размеры, в этом убеждают уже слова записок Лопухина. «Прочие вопросы (т. е. вопросные пункты по обвинениям, кроме этого), – говорит Лопухин, – сочинены были только для расширения той завесы, которая закрывала главный предмет подозрения, а предмет сей столько же казался важным, сколько в основании своем мечтателен был». Мысль о том, что было бы полезно иметь во главе русского отдела ордена такое важное лицо, являлась еще при Шварце; но к этому не было, однако, принято положительных мер, а в особенности, судя по тону всех показаний об этом предмете, не делалось ничего предосудительного. Обвиняемые почти одинаково показывают, что мысль о внимании к ордену со стороны этой особы доставляла им удовольствие, но что этими помышлениями дело и ограничивалось. Всего больше, по-видимому, говорил на эту тему в их кружке архитектор Баженов, имевший сношения лично с великим князем, но едва ли точно принадлежавший к тесному кружку розенкрейцеров; со стороны кружка в этом отношении все дело состояло в посылке нескольких изданных им книг. По словам Трубецкого, сам Новиков много раз говаривал, что Баженов «фанатик, которому кажутся небылицы», – понятно, что они действительно едва ли бы доверили такому человеку какой-нибудь план в этом смысле. Наконец, самое письмо Баженова об этом предмете, составлявшее главнейший corpus delicti, было писано еще в 1787 г.

Притом из показаний Лопухина можно видеть, что и самое отношение великого князя к ордену не было безусловно удовлетворительно. Лопухин говорит в своем показании так: «Редкая посылка от Новикова к этой особе книг чрез архитектора Баженова и разговоры сего последнего с нею не казались мне заслуживающими никакого худого внимания (sic). Слова особы сея, сколько я слышал, переданные чрез Баженова Новикову, изъявили ее благодушие и склонность к упражнениям в христианстве, мнение сперва о упражнениях наших не худое, а потом сумнение и подозрение нас в намерениях нечистых. Сим последним мнением я оскорблялся – как то естественно; ибо я почитал упражнения мои чистыми, и в чистоте сей уверен был, зная, однако ж, что особа та не могла ведать точно основания нашего, имея сведение только по немногим разговорам с Баженовым и по слухам. Сожаление сие мое мне было тем естественнее, чем важнее особа, как естественно наибольше желать одобрения своих мнений и дел от важнейших особ». В записках Лопухин замечает об этом в своем показании: «Написал ответ мой так справедливо и оправдательно, что после много сие, конечно, участвовало в причинах благоволения ко мне оной высокой особы».

Что у наших масонов легко могла явиться подобная мысль, это совершенно понятно: в западном масонстве они видели множество примеров участия или главенства в ордене разных коронованных или владетельных лиц; притом о великом князе они знали или предполагали, что он посвящен в орден. Они даже и не скрывали вовсе мысли о том, как благодетельно было бы подобное обстоятельство для ордена. В примечании мы приводим отрывок из книги, изданной масонами еще в 1784 г.; правда, книга издана была собственно для своего кружка, но выраженная мысль уже конечно переставала быть тайной[133]. В последнее время, как мы заметили, эта мысль, вероятно, была и совсем оставлена: самый кружок начинал падать, и в 1791 г. Типографическая компания была уничтожена самими компаньонами. Дело Новикова выросло до своих прискорбных размеров только вследствие посторонних обстоятельств и чисто личных впечатлений императрицы. Тревожные события времени усилили до крайней степени давнишнее недоверие к проявлениям общественной мысли, и, может быть, пробудившиеся воспоминания о прошедшем, о придворных переворотах старого времени дали новую пищу подозрительности, и без того выраставшей с летами: все это способно было совершенно закрыть настоящий вид новиковского дела.

Рассказав об аресте Новикова, об отвозе его окольными дорогами в Шлиссельбург, о великих предосторожностях, принятых во время переезда, с целым гусарским конвоем, Лопухин замечает в своих записках: «Я описываю подробности сии для того, чтоб представить, как действовали: можно прямо сказать, что с тенью своею сражались».

Князь Прозоровский надеялся, что его наградят за совершенный подвиг; но несколько ошибся в ожидании. Императрица, по окончании дела, быть может, в глубине души увидела его сущность в более должном свете. В начале 1793 г. Прозоровский приехал в Петербург. Храповицкий записал в своем дневнике, что, после представления Прозоровского, императрица обратилась к Храповицкому со словами: «Знает ли он (Прозоровский) сам зачем приехал?» Потом, не дождавшись ответа, прибавила: «Он приехал сиречь к награде за истребление мартинистов». Ее слова были похожи на иронию, потому что князь Прозоровский в это время никакой награды не получил. Но вовсе не поправилось и положение мартинистов.

В чем же состоял процесс Новикова? При начале дела его предполагали отдать на правильное «законное суждение»[134], но процесс ограничился допросами у Прозоровского и Шешковского; «законного суждения» не было, и дело кончилось заключением Новикова в Шлиссельбурге. Мы указали выше, почему самая тяжкая участь досталась из всего кружка только Новикову. Его ближайшие друзья, товарищи и соучастники, иногда по делам ордена даже более компрометированные по тогдашним понятиям, отделались легкими взысканиями, Лопухин был освобожден совсем. Уже это обстоятельство показывает, что следствие для самых предубежденных людей не представило достаточного повода к преследованию, и, однако же, в решении 1 августа 1792 г. о Новикове и его друзьях (хотя эти последние понесли только легкое взыскание, и, в сущности, были оставлены в покое) говорится как о «преступнике и его сообщниках»; деятельность их характеризована как «вредные замыслы», побуждения – «дух любоначалия и корыстолюбия», свойства их последователей – «крайняя слепота, невежество и развращение», средства – «плутовство и обольщение».

Лонгинов подробно разбирает предметы обвинений и показания Новикова и во всей массе инкриминаций и подозрений находит, собственно, одну вину – по своему свойству, конечно, не заслуживающую такого наказания, какое постигло Новикова, – именно тайное напечатание нескольких масонских сочинений и продажу книг, раз запрещенных, в чем Новиков прямо повинился, – как и другие, которые отчасти в этом участвовали, отчасти знали это. Остальные преступления были мнимые и между прочим заключались в вещах, составляющих простую обыкновенную принадлежность масонства, каковы были, напр., масонские сношения, обряды, знаки и т. п.; тогда как масонство вовсе не подвергалось никаким формальным запрещениям. Далее «замечательно (говорит Лонгинов), что, судя по ответам Новикова, его вовсе и не спрашивали об издании книги, заключавшей в себе раскольнические сочинения, которая, однако, служила главным поводом к его аресту». В чем заключалось настоящее, неохотно высказываемое обвинение, т. е. «уловление в свою секту известной особы», мы выше видели.

Разбирая показания Новикова, данные на допросе, и сличая их с фактами, биограф его старается определить степень искренности показаний и находит, что Новиков «не обманывал в них», но «не говорил ни слова о том, о чем его не спрашивали»; иногда «изменяла ему память», отчего происходят некоторые ошибки; наконец, Новиков «старался смягчать обстоятельства, которые могли ему повредить, и, напротив того, преувеличивать несколько все то, что говорило в его пользу».

И затем биограф продолжает: «Обвинять ли его за это? Предоставляем судить о том читателю, прося его, однако, вспомнить, что ответы на вопросы Шешковского писаны больным человеком, не совершившим никакого государственного преступления, схваченным внезапно, переведенным в дальний крепостной каземат и поставленным лицом к лицу с беспощадным сыщиком, в эпоху всеобщего страха».

Наш вопрос кажется странным: если Новиков, не совершивший никакого государственного преступления, был поставлен в такое положение, – думать о подобном обвинении можно только становясь на точку зрения Шешковского. После того как Новиков сознал свою единственную вину – указанный выше проступок, и если все остальное, о чем его допрашивал Шешковский, вовсе не запрещалось законом и не было преступлением, что же оставалось ему еще делать? Беспристрастный читатель истории Новикова едва ли станет думать о каком-нибудь подобном обвинении. Ему скорее представится то печальное положение, в какое становился здесь Новиков, как представитель известных потребностей общественного развития и его деятель: вне указанного проступка между обвиняемым и его инквизитором не было правильного юридического отношения; напротив, это были люди совершенно разного рода, не имевшие одного общего языка. Новиков мог искренно и справедливо сознавать в себе глубокую преданность благу своего отечества – в деятельности никогда не запрещенной законом и нашедшей сильный отголосок в обществе; его сыщик не понимал и никогда не мог понять этого, – не думаем, чтобы молчание Новикова о том, «чего не спрашивали», могло быть в этом случае юридическим вопросом. Можно только жалеть, что история трудных процессов общественного развития приносит примеры таких встреч и таких печальных контрастов.

Этот нравственно-юридический смысл дела Новикова был уже совершенно ясен для самих современников. Вспомним фразу Потемкина, который предостерегал императрицу при назначении ею в Москву князя Прозоровского, долженствовавшего решить дело мартинистов. Безбородко, еще при жизни императрицы (в 1794 г.), говорил Лопухину, с которым только тогда познакомился, что «дело сие несоответственно ея славе». Карамзин в записке, писанной им о Новикове для императора Александра в 1818 г., при всей нарочитой мягкости своей фразы, называет Новикова «невинным страдальцем», «жертвою подозрения извинительного, но несправедливого».

Эта тяжелая судьба и память преследования надолго закрыли деятельность Новикова той неизвестностью и молчанием, которые покрывают еще многие события и явления нашей новейшей общественной истории. Современники и ближайшие поколения считали его имя опальным, и историческое изучение только постепенно начало раскрывать этот любопытный эпизод в судьбах русского образования. Когда праздновался столетний юбилей Московского университета – к истории которого имя Новикова так тесно привязано – и когда выходили издания, посвященные истории этого университета, опала еще лежала на имени Новикова: «имя Новикова, – замечает Лонгинов, – казалось столь запретным, что редактору этих изданий, покойному С.П. Шевыреву, стоило величайших трудов, чтобы провести в печати, и то с урезками, некоторые сведения об этом замечательном деятеле». Только в конце 60-х гг. XIX в. литература выдвинула этот исторический эпизод, хотя изучение его все еще остается весьма неполным.

Тем не менее, при всей опале, имя Новикова никогда не забывалось. В двух-трех словах, которыми упоминали о нем вначале, потом в кратких и сухих биографиях, оно постоянно называлось как высокое имя русской литературы; и в этих отзывах, без спора признававших значение Новикова, несомненно, сказывались традиции 80-х гг. XVIII в. – того времени, когда Новиков занимал господствующее положение в общественно-литературном движении. Его имени отдавалось уважение и тогда, когда еще никто не определил суммы и значения его деятельности и когда его еще боялись называть.

Эта деятельность разделялась, вообще, на три различных предмета, в которых, однако, Новиков постоянно одушевлялся одним господствующим стремлением. Он предпринимал и совершал исторические труды, собирание и издание памятников старой истории и литературы, руководясь историческим чувством, которое в изучении прошлого указывало ему одно из орудий общественного развития. Он брался за сатиру, часто горькую и язвительную, стараясь этим указанием вопиющих недостатков общества внушить ему стремление к лучшему и более совершенному. Наконец, он стал ревностным масоном – но и здесь им руководит та же мысль о служении обществу: блуждая в масонских символах и иероглифах, он думает, что находит те же символы в преданиях русской старины; веря в древность и глубокий смысл ордена, он старается глубже утвердить его на русской почве, дать масонству национальную самостоятельность, усвоить его русской жизни, так что и здесь, в одном из самых странных увлечений «западом», какие только может представить история русского образования, он, как все лучшие люди, увлекавшиеся «западом», остается верен главному стремлению – служить своему обществу.

Результат, оставшийся в русской литературе от масонской деятельности Новикова и его кружка, производит сам по себе странное и тяжелое чувство. Этот результат, который должен представлять собой плод задушевных стремлений и многолетнего труда, есть масса книг, преисполненных туманным мистицизмом, грубым незнанием, ребяческими заблуждениями, фантастическим суеверием, где мы только с трудом отыскиваем то первоначальное побуждение, которое выполняется здесь в таком извращенном виде. Но если бы мы даже не знали ценных исторических трудов Новикова, дающих ему, независимо от всего остального, почетное место в истории литературы, и если бы знали только автора «Живописца», ставшего после мрачным мистиком, мы нашли бы разъяснение этого странного развития, совершавшегося без указаний и поддержки в среде, почти лишенной образования, и история громадного, хотя в большей степени совершенно фальшивого, труда показала бы нам в масоне Новикове деятеля, имеющего все права на сочувственное воспоминание. Преследование, доставшееся ему на долю, усиливает это сочувствие, как всегда, когда преследованию подвергается сильное и чистое убеждение.

Наконец, преследование, упавшее тяжелым ударом на личную судьбу Новикова, не уничтожило его дела – опять исторический факт, множество раз повторявшийся в судьбе общественных понятий. Мистическая школа, отчасти выросшая под влиянием московского кружка, отчасти развившаяся независимо, имела свой новый период процветания в царствование Александра I. На этот раз процветание мистицизма отличалось уже другими свойствами: то, с чем можно было мириться у Новикова в 80-х гг. XVIII в., приняло в начале XIX в. самые антипатичные формы, становилось положительным вредом для общества и, конечно, не найдет в истории тех оправданий, какие может найти мистицизм Новикова.

Итак, ближайшее изучение открывает в деятельности Новикова слишком много слабых сторон, состоящих в фантастическом мистицизме и отрицании настоящей положительной науки, и эти заблуждения Новикова, сами по себе очевидно вредные для дела образования, до сих пор едва ли даже оценены во всем их объеме; но с той относительной точки зрения, которая необходима в историческом решении, в новиковском мистицизме мы все-таки можем видеть известный успех относительно той неподвижности и отсутствия живых умственных интересов в массе общества, едва начинавшей сознательную жизнь в новых условиях петровской реформы.

Как целое общественное явление, литературная судьба Новикова дает и свой исторический урок, – потому что теоретический вывод из исторических данных может быть и практическим указанием – для тех, кто бы захотел советоваться с историей. Из этой литературной судьбы можно, кажется, вывести, что общественно-литературный успех и влияние, подобное влиянию и успеху Новикова, бывают результатом не одной личной тенденции отдельного человека, но обнаруживают зреющие наклонности и стремления самого общества; и что с тех пор, как общество перестает быть нерассуждающею массой и начинает свою самодеятельность, ему становится необходим и должен быть предоставлен известный простор, терпимость и свобода мышления, если только мы желаем, чтобы эта самодеятельность могла стать настоящею сознательною общественною силой: организм общества, не совершенно слабосильного, сам правильно совершит процесс развития, и только при самостоятельной работе мысли общество может научиться верно различать «заблуждения и истину» и деятельность его достигнет прочных результатов.

Приложения

[XVIII и начало XIX в.]

I

Материалы для истории масонских лож

В истории наших масонских лож XVIII и первой четверти XIX в. до сих пор остается много неясного, события все еще представляются отрывочно, разные масонские направления остаются довольно смутными. Между тем масонское движение любопытно, как одно из первых самостоятельных проявлений нашего общества в смысле известной нравственной тенденции; оно обнимало весьма значительную часть общества, упорно держалось в течение нескольких десятков лет, выказало большую деятельность в своих практических предприятиях.

Нельзя сказать, чтобы для этой истории не было материалов. Многое из ее документов, без сомнения, погибло безвозвратно; масонские ложи и масоны не один раз подвергались преследованиям начиная со времен Елизаветы Петровны и до 1826 г., – при этом было, конечно, истреблено или растеряно много документов, личные воспоминания исчезали даже для самих адептов. При всем том осталось и до сих пор немало разного рода письменного и печатного материала в наших библиотеках, материала еще далеко не разработанного; многое, вероятно, еще сбереглось и в частных руках, у потомков людей, принадлежавших к масонскому обществу и сохранивших от истребления свои документы. Желательно было бы, чтобы лица, владеющие подобным материалом, сберегли его, передавая в общественные библиотеки или сообщая тем, кто занимается этой историей.

В настоящем случае мы хотели указать некоторые материалы, которыми мало еще пользовались историки масонских лож. Большие собрания масонских рукописей находятся в Публичной библиотеке в Петербурге и в Публичном и Румянцевском музее в Москве, – оба принадлежавшие обширной масонской библиотеке и архиву. В Публичной библиотеке, кроме большего числа рукописей, надобно указать еще целую библиотеку масонских и мистических печатных книг на иностранных языках, которая принадлежала некогда известному в свое время масону, графу М.Ю. Виельгорскому, и где находится много редких и замечательных изданий. Рукописное собрание Публичной библиотеки в 1869 г. умножилось другой масонской коллекцией, принадлежавшей известному Ф.И. Прянишникову, в свое время также масону. Обе рукописные коллекции Публичной библиотеки состоят главным образом из рукописной масонской литературы конца XVIII и начала XIX столетия: сочинений масонских или отнесенных к масонству, трактатов об ордене, творений по мистической философии и морали, по алхимии, каббалистике и магии. Собственно исторического и документального здесь немного. Таковы, в коллекции Прянишникова, протоколы различных степеней ложи Умирающего сфинкса, работы лож, несколько уставов и ритуалов, отдельные исторические заметки. Несравненно богаче и разнообразнее московское собрание, доставшееся Публичному музею от покойного профессора Ешевского. Это большой масонский архив, принадлежавший некогда великому мастеру одного отдела русских лож, времен императора Александра, С.С. Ланскому. В нескольких сотнях нумеров коллекция Московского музея заключает в себе разнообразные документы. Это был официальный архив, и значительную долю его составляют протоколы и дела лож, союза Великой Провинциальной ложи, – с восстановления лож при Александре и до закрытия их в 1822 г.

Длинный ряд фолиантов наполнен официальными делами, документами и перепиской, по которым можно с подробностью ознакомиться с деятельностью лож этой системы. Другой отдел архива составляет обширное собрание уставов и ритуалов, представляющих богатый материал для изучения масонских обычаев и обрядов. Далее, как в Публичной библиотеке, находится здесь большая коллекция масонской литературы по различным разрядам мистических учений. Далее, один из важнейших, в историческом отношении, отделов этой коллекции – до сих пор единственный в своем роде по богатству материала – есть собрание частной переписки масонов. Наконец, большое собрание грамот, дипломов и разных вещественных принадлежностей масонства – масонские эмблемы, костюмы, картины, принадлежности ложи и т. д.[135]

Наконец, можно упомянуть еще третью, менее, кажется, значительную коллекцию масонских материалов, находящуюся в Архиве Министерства иностранных дел[136].

Несмотря на богатство московской коллекции, она осталась до сих пор почти не тронутой исследователями. Единственный раз воспользовался ею Ешевский, когда она еще находилась у него, и притом воспользовался одной небольшой ее долей. Мы имели, к сожалению, только короткое время в своем распоряжении, чтобы ознакомиться с этой коллекцией, которая могла бы доставить материал для целого обширного исследования.

В настоящем случае мы не имеем иной цели, кроме общего указания на интерес тех материалов, которые остаются еще неразработанными в рукописях Публичной библиотеки и Московского музея. Мы упомянем, кроме того, еще об одном небольшом собрании масонских бумаг, за сообщение которого обязаны Е.И. Ламанскому.

1. Розенкрейцеры

Возникновение розенкрейцерской системы масонства в Москве было рассказано Ешевским и Лонгиновым; мы указывали в другом месте общий характер этой системы, в которой к обыкновенному масонскому мистицизму примешалось особенное пристрастие к тайным наукам, алхимии и магии. Розенкрейцерство введено было у нас московским профессором Шварцем, который, во время поездки 1781 г. в Германию перед Вильгельмсбадским конвентом, познакомился в Берлине с представителями этой новой системы. Шварцу показалось, и его товарищам в Москве также, что они нашли наконец давно отыскиваемые таинства, которых тщетно искали в разных других системах масонства. На Вильгельмсбадском конвенте Россия признана и объявлена была VIII особой провинцией ордена, подчиненной только одному гроссмейстеру ордена; но это приобретение, заслуга которого принадлежала московским масонам, не столько их радовала, сколько розенкрейцерство, которое они случайно при этом отыскали.

В исследованиях Ешевского изложено содержание переписки московских масонов, из которой открываются обстоятельства возникновения розенкрейцерства. Но материал еще не был им исчерпан, и в нем найдется еще многое для подробной истории розенкрейцерства. Так, в рукописях музея остались различные уставы, наставления, так называемые катехизисы розенкрейцерства, книги, которые рекомендовалось читать, переписка и т. п.

Упомянем сначала рукопись, заключающую общие положения розенкрейцерского ордена: «Верховно-братским избранием, силою и властию утвержденное вступление в первый класс достохвальнейшего ордена Златого розового креста, по последней главной реформационной конвенции составленное для благого употребления всех достойных братьев, имеющих право вводить и принимать других мастеров Сияния Света и Потерянного Слова. С братского согласия издано в лето Господне 1777» (18 листов, писанных рукой С.С. Ланского) [Рум. муз. № 2169].

В той же коллекции находится другой, более старый перевод этого сочинения («От верховнейше-братской избрания-мощи и силы утвержденный вход в первый класс» и проч.), который имел также другое заглавие: «Сильные увещания, извлеченные из истинных писаний высокоосвященного ордена Злато-розового креста» и проч. [№ 2168]. Немецкий оригинал называется: «Von Obristbrьderlicher Wahl, Macht und Gewalt bestдttigter Eingang zur ersten Classe des preiswьrdigsten Ordens vom Goldenen Rosenkreuze и пр., или: Starke Erweise aus den eigenen Schriften des hochheiligen Ordens der Gold- und Rosenkreuzer» и проч.

Далее, имеется два перевода других постановлений розенкрейцерства: «Извлечение поучительных орденских постановлений З. Р. К. древней системы, которые учреждены при последней главной преобразовательной генеральной конвенции лета Господня 1777-го по братскому согласию и введены во всех округах[137] для соблюдения братского порядка и для точнейшего исполнения всеми к ним принадлежащими орденскими сродственниками» [№ 2169] (писано рукой Ланского, 15 листков, заключающих только две главы). Более старый перевод этих постановлений: «Перечень наставительных ордена положений З. Р. К. древней системы» и проч. (75 с.; пять глав) см. [№ 2168].

В первом переводе имеется также: «Таблица, каким образом катехизировать при принятиях или иных больших и малых обыкновенных конвенциях, также пред столом и после оного» (11 листков) [№ 2169].

Другая любопытная рукопись, в которой собраны были С.С. Ланским разные розенкрейцерские документы, между прочим, письма Коловиона, указанные Ешевским[138], в музейном каталоге значится под [№ 1954].

Коловион было розенкрейцерское имя, или одно из имен, Н.И. Новикова, и письма его к «начальнику» – как видно из писем, розенкрейцерскому – очень любопытны в историческом смысле. Они, правда, еще не открывают всей сущности отношений, существовавших в нашем розенкрейцерском обществе, но, во всяком случае, характеризуют их. Кто был начальник, на это в письмах нет прямых указаний. Но это был начальник московский, так как Новиков говорит о «словесных объяснениях» с ним (в первом письме пункт 8-й, во втором пункт 6-й). Судя по обстоятельствам, это был, вероятно, известный агент берлинских розенкрейцеров, барон Шрёдер, который, по смерти Шварца, стал управляющим московскими розенкрейцерами и посредником в сношениях с берлинскими властями ордена. Письма были писаны, по-видимому, в 1784 г., и по смерти Шварца, который упоминается как «в Боге почивающий»; но странным образом в первом же из этих писем говорится о Шварце как о живом человеке: Коловион объясняет начальнику, что не может передать Шварцу некоторых дел (как начальник того желал), так как Шварц очень обременен. Чем объясняется это противоречие, мы не понимаем. Могла произойти путаница при переписывании этих документов.

Письма Коловиона, как увидит читатель, очень похожи на настоящую исповедь, где не только сообщается общее душевное состояние, но и отдельные случаи, где человек самым откровенным образом высказывает свои желания, сомнения или раскаяние. Действительно, розенкрейцерские порядки требовали подобной исповеди. Наставления ордена постоянно говорили о необходимости полнейшего повиновения начальникам, безусловного доверия к ним, ненарушимой скромности, молчания и т. д. Об этом пространно и настоятельно говорили поучения Хризофирона, [Гёрунга], которые переведены были тогда на русский язык: тема эта повторяется беспрестанно и в тех письменных упражнениях, над которыми трудились и у нас адепты «теоретического градуса» и которых довольно много осталось в рукописях. В одной из речей Хризофирона упоминается, что младшие должны доставлять начальникам каждую четверть года подобные отчеты о себе, по которым начальники и сообщают им потом свои ободрения и увещания, наказывают или награждают их. Противники розенкрейцеров в Германии не упустили указать в этом новую примету скрытно-католических тенденций и удивлялись, что розенкрейцеры – это мнимые протестанты, требуют исповеди четыре раза в год, тогда как сам святой отец довольствуется только одной. Письма Коловиона едва ли не были такими отчетами за четверть года.

Ешевский заимствовал из этих писем только отдельные фактические указания; но письма еще не были ни разу напечатаны в полном составе, и мы нашли не лишним привести их в известность. Относительно формы писем следует заметить, что по правилам розенкрейцерской переписки «сверху получаемое писание называется отпуск, а снизу вверх – уведомление. Писать должно по пунктам: 1, 2, 3 и так далее.

Если ответствуется, то не должно ничего упоминать, что содержится в пункте, но просто ответствовать, например, на 1-й (то-то и то-то), на 2-й, на 3-й и т. д.». Таким образом, пункты, выставленные в письме Новикова, предполагают соответственные вопросы со стороны начальника. Наконец, в письмах встречаются отдельные слова (имена), писанные шифром, нам неизвестным; в подписи перед именем Colovion стоят также, по-видимому, два слова (имени), написанные двумя различными шифрами.

Три письма Коловиона к Начальнику

O. C. D. A. N. S. E.

Высокопочтеннейший!

Высокодостойный начальник!

С радостным сердцем получил я, в. д. Н., отпуск ваш под № 1 и, воссылая недостойное мое благодарение ко Всемогущему, Всеправедному и Всемилосердному, Триединому Богу за бесчисленные щедроты, которые от божественной десницы милосердие Его толь щедро, изобильно и пребогато и в толико краткое время, чрез высокославных начальников наших излиял Он и изливает на отечество наше: да будет пре-прославлен во веки веков милосердый Бог и Отец всякого милосердия и всякого утешения, и с истинною покорностию моею сие первое уведомление пишу.

1) Благодарю и прославляю всемогущую десницу Всемилосердого Спасителя нашего, что даровал Он и дарует по милосердию своему и мне, недостойнейшему и худшему, отчасти уразумевать как существо святой работы Христова ордена[139], так и высокие наставления в Боге почившего отца моего Гаргануса[140], чрез ваши, и. д. Н., словесные наставления и поучения, так и сей первый ваш отпуск.

2) Повеление ваше, в. д. Н., относительно к сочинению описи, в каком положении дела типографические находятся, со всеми подробностями, к тому необходимо нужными, начато мною и в. п. бр. Шварцем исполнением, и приготовлением всего к тому нужного; я спешить буду привести сие к концу, как только скоро возможность будет и при уведомлении моем к вам с покорностию представлю. Свидетельствуюсь совестью, что сие бремя удручает меня, и я с крайним нетерпением ожидаю того, чтобы я при сем деле был только поверенный и исполнял бы повеления, что по действительному учреждению компании исполниться может. Наиискреннейше признаюсь, в. д. Н., что сие страдание, как наказание, я действительно заслужил, ибо при начале заведения сих дел я многое делал по умственности и тем самым распространялось сие дело весьма обширно; частию же и непредвиденные происшествия столь увеличили оные, что силы одного человека не могут объимать его. Но как ни тяжко бремя сие, однако повеления ваши и волю высших наших высокославных начальников с истинною покорностию исполнять во всю жизнь мою буду и молю Спасителя моего, да дарует Он мне силы, по божественным словам у св. Павла, благодарить Бога и Отца о всякой скорби нашей и верить, что Он, по милосердию своему, все на пользу нашу строит.

3) Касательно до поручения дел в. п. бр. Шварцу, я тотчас исполнил и поручил ему весь магазин книжный, контору, лавку и все счеты, как новые, так и старые; в исполнение чего он уже и вступил. Но как повеление ваше, в. п. Н., было, чтобы поручить ему и типографические дела, то на сие с покорностию моею представляю: a) Ежели поручить ему же дела типографические, то он столь обременится, что невозможно ему будет всего исполнить, ибо и порученные уже теперь ему дела столь обширны, что едва ли не все займут его время, хотя это часть только; к тому же кажется мне, что по тихости его нрава и нежной чувствительности не может он с пользою исправить и сие дело; да кажется мне также, что и в самом порядке дел сих гораздо полезнее поручить сие другому. б) Для сего кажется весьма способным мне брат иоанновский мастер Алексеев, с которым я о сем говорил и который охотно берет на себя сию должность и хочет для сего взять увольнение от службы. В смотрении за типографическими делами главнейшее и беспокойнейшее есть то, что беспрестанно иметь смотрение за рабочими людьми, чтобы они приходили ка работу, чтобы исправно работали и чтобы не было кражи и напрасного медления и остановки в деле; также и разбирать беспрестанно их ссоры и проч., ибо вам, в. д. Н., частию известно, что большая часть рабочих людей, по прежнему за ними несмотрению, избалованы и пьяницы, то и смотрение за ними должно иметь строгое, и сие с покорностию моею представляю на благоизволение ваше. Вообще же о будущем производстве дел типографических со всеми частями оных, по сочинении генеральной описи состоянию всех дел, будем мы обще с в. п. бр. Шварцем трудиться сделать план, который при уведомлении моем представлю рассмотрению вашему.

4) Искренно и чистосердечно признаюсь пред вами, в. д. Н., что драгоценные столбы, на коих св. о-н основывается, т. е. любовь к Богу и ближнему, не разумел я, или лучше сказать: худо и неправильно разумел оные и думал, что человек сам собою может любить Бога и ближнего; даже и был в заблуждении, что я исполнял оные, то благодаря с пролитием слез моего Спасителя, что дал Он мне восчувствовать и познать слепоту мою; дал Он мне уразуметь и ощутить, что любовь есть дар Божий, который ощущать и наслаждаться оным дарует Он святым своим, сего сладчайшего наслаждения и бедных грешников; бывают минуты, в кои ощущают они любовь к ближним своим и имеют сладчайшее упование и любить Бога. Но минуты сии скоротечны. Ежедневно, вставая и ложась, приношу я к Отцу светов, во имя Сына Спасителя нашего, недостойную молитву мою о даровании сего сладчайшего ощущения любви и благодарю милосердого Спасителя моего за то, что не редко дарует Он мне, по милосердию своему, сильное хотение любить ближнего и Бога. Спаситель наш в божественном слове своем изъясняет нам, что больше сей любви нет, да кто положит душу свою за други своя, и сию святую и божественную истину запечатлел Он положением души своей за други свои, за всех грешников, – но коль чужд еще я сей божественной любви! Часто еще, весьма часто и рано встать и поздно лечь и в слякоть пойти для друга своего не хочется. С пролитием слез пишу я сии строки; благодарю Спасителя моего и вечно благодарить и прославлять буду милосердие Его, что в известной вам, в. д. Н., болезни моей и после оной даровал Он мне такие ощущения и чувства, коих я чужд был. Сколь сладостно, радостно и восхитительно и мгновенное ощущение смирения, за которым следует любовь.

Такие ощущения, кои часто гордость, часто слепое упрямство, часто своенравие от меня закрывали. Уверен я, в. д. Н., что чистая и непорочная молитва милосердых и мудрых отцев наших и высокославных начальников ходатайствует за нас и привлекает на отечество наше милосердие и благословение Всемогущего, – молитва сих истинных священников единой истинной и невидимой церкви Христа Спасителя нашего, которым обещал Он, по милосердию своему, пребыть с ними до скончания мира, которым дал Он ключи и вязать и решить.

5) Искренно исповедую, в. п. Н., что в полученном мною от вас отпуске касательно до сего пункта многое мне открывалось в рассуждении минувших дел и так же точно и в рассуждении домашних моих и показало мне, что всякая умственная осторожность, тщание и попечительность суть суетны и часто бывают поводом к тому самому, от чего предостерегаемся, ибо я точно для предупреждения только таковых беспорядков домашних, всех посторонних, имеющих до меня дело, во всякое время к себе пускал и пускаю, и деньги сам платил, и весьма часто подтверждал, чтобы ни одному человеку не отказывали, но тотчас бы пускали ко мне или сказывали, когда я в кабинете; но со всем тем открыл я несколько таких случаев. Я сделал ныне еще наистрожайшее подтверждение о сем и буду употреблять всю возможность для прекращения сих, часто терзающих меня беспорядков.

6) Относительно же к братьям, а наипаче к брр. Филусу и Виваксу[141], я неоднократно беседовал с каждым из них, в рассуждении насмешек их о бр. Татищеве. Сильный Бог даровал мне на то время и силу, и кажется мне, что в бр. Филусе открыл предубеждение против бр. Тати[щева]; но он столь был тронут сим, что с того времени ни одного раза не приметил я в нем сего проступка. Что же принадлежит до бр. Вивакса, признался он чистосердечно, что он проступался в сем по неосторожности и неосмотрительности, приставая только к речам других, или, лучше сказать, от пустой болтливости; но благодаря Спасителя нашего, что и он живо ощутил мерзость сего порока, и не приметил я, чтоб он в рассуждении бр. Тат. после сего когда-нибудь проступился. Вообще же оба они с того времени весьма приметно стараются оказывать противное прежнему их поступку.

7) Относительно к 7-му пункту вашего, в. д. Н., отпуска, т. е. о распространении любви в сердце моем, к искоренению грубости и ласковой приемности ко всякому человеку, с искренним и чистосердечным признанием доношу, что я все силы, даруемые мне по милосердию Спасителя, употребляю к сему, чувствую, однако, что еще часто и ныне проступаюсь в рассуждении грубости и ласковости; но благодаря милосердого моего Спасителя, что в ту же минуту и чувствую сии проступки, раскаиваюсь, стражду внутренно о сем и прошу и молю милосердия Его, да подкрепить оно меня в сем искренном и истинном хотении моем быть со всяким ласкову, ни с кем грубу и стараться отпущать от себя всякого довольным. Неоднократно ощущал я, высокодостойный начальник, сладость чувства сего, чтобы хотеть всякого любить, хотеть всякого довольным отпустить, хотеть быть ласкову со всяким. Хотение сие часто производило возможность исполнить: исполнение же самое давало новые силы и новое к сему стремление; но и сие самое хотение почитал я милосердием Спасителя. Вообще, в. д. Н., с известной вам болезни моей, я ощущаю в себе, по милосердию Спасителя, великую перемену. С сего времени я почитаю новую эпоху в жизни моей; в сие время и с сего времени столь живо ощутил я милосердую десницу Спасителя, исторгшего меня из челюстей ада и из когтей сатаны, так что, несмотря на то, что когда я рассматривал должности мои и каковым быть я должен, то гнушаюсь и мержу собою; но когда взгляну на то, что я был прежде, то слезы раскаяния и благодарности проливаются. И теперь омываю уже донесение мое слезами. Буди вечно хвалим, прославляем и превозносим, милосердый Спаситель грешников, св. о-н Его и наши мудрые и милосердые отцы и высокославные начальники. Верю я и уверен, что их чистыми и непорочными молитвами, в которых они истинно подражают образу их милосердого Спасителя, и что они, по божественным словам у св. Павла, яко крепкие носят немощи бессильных, ощущаем толикия милосердии Божии.

8) Касательно до изъяснения вашего, в. д. Н., мне, что каждый R. C. должен быть раб своего слова и что обещанное им должно быть непременно, есть для меня весьма сильный урок, ибо, как я неоднократно словесно вам, в. д. Н., признавался, что сие напряжение держать свое слово, худо мною выразуменное, было источником многих моих действий, о коих я теперь наиискреннейше раскаиваюсь, ибо, как вам известно, что беспрерывное помешательство в делах типографических и сильные расстройки по сим делам, со стороны университета происшедшие, так запутали все сии дела, что не мог уже я их обозреть, ни удержать в руках своих и по неосторожности, более же по умственности, желая поправить оные, часто умножал только их; а к тому же, что не имел я, да еще и ныне едва иногда имею твердость отказать в несправедливых требованиях, постарался в то же время их удовлетворять, часто принужден был не исполнить своего обещания и в справедливых требованиях. Сверх того, как по известным вам бывшим обстоятельствам, не мог я делать свободных оборотов в денежных делах, то от всего сего произошло, что я боялся дать слово и отказывал в таких делах из страха только, что, может быть, не сдержу слова, которые после с удобностию исполнял. Я смею уверить вас, в. д. Н., что я все дарованные мне от Бога силы начинаю употреблять к тому, чтобы сие предписание ваше мог всегда исполнять в точности. Бог да благословит и, по милосердию своему, да поможет мне исполнить оное.

9) Буди препрославлен, милосердый Спаситель наш, за толикое милосердие его к отечеству нашему, которое явил Он чрез милосердых отцев и высокославных начальников наших, дозволением печатать мистические книги. Что касается до цены, по которой их продавать, так и о расположении и заведении особой типографии в институтном доме для печатания таких книг для братьев, то я должностию моею ощущаю о всем оном делать словесное уведомление, ибо нам весьма часто будут нужны скорые решения, то и невозможно, кажется мне, обо всем оном делать письменных донесений. На сие ожидаю я вашего повеления.

10) Касательно же до предписания вашего, в. д. Н., о скрытности начальников, смею уверить вас, что я и сам исполняю и всем брр., мне вверенным, вкореняю и подтверждаю сие весьма часто и, благодаря за сие Спасителя, кажется, что все мы строго сие исполняем.

11) Предписание ваше, в. д. Н., в 11-м пункте вашего отпуска, чтобы остерегаться не говорить пред неизготовленными еще и не стремящимися жаждущим сердцем о тех истинах, кои каждый R. C. почерпает в сердце своем, чрез действие духа св. о-на, я по силам моим всем брр. давно вкоренил и ныне то же делаю; но относительно к себе исповедаю чистосердечно, что сия св. истина, сильно мною почувствованная и худо выразумленная еще при жизни блаженного, в Боге почивающего отца моего Гаргануса, который неоднократно оную проповедовал, была, так сказать, причиною, или праведнее сказать: на сей истине я пал в заблуждение, что и было уже причиною ко многим заблуждениям, так что я весьма мало уже говорил даже и с брр. о-на и, так сказать, сделался было нем; но, благодаря моего Спасителя, и сие во мне приметно истребляется. При сем также было и то причиною, что я истинно ощущал и ныне живо ощущаю недостоинство и скверность мою, и что все брр. много раз достойнее и лучше меня и что все они искуснее в познаниях, и больше книг читали, и с лучшим успехом, и проч., и проч., а от сего самого и не смел я говорить с ними, а еще менее наставлять их.

Но слова божественные у св. ап. Павла: «буяя мира, немощная мира и худорожденная мира и уничиженная мира избра Бог» пролили в рассуждении сего свет в душе моей, и я ощутил, что сие, по наружности казавшееся мне доброе чувство происходило из весьма нечистого источника, т. е. что я думал делать сие своими силами и также иногда от скрытной зависти. Вот какие мерзкие порождения дьявола смеют принимать на себя вид смирения или уничижения[142]. Часто и весьма часто по милосердию Спасителя дознавал я, как хитро может сатана преображаться в ангела светла; но сие от того, что глаза наши уже были омрачены и не могут видеть уже, «яже суть Духа Божия и яже духа лестча». Ощутил я, по милосердию Спасителя, что мы долженствуем только не знать, что говорить, и не уметь, как говорить и признать недостоинство свое и ничтожность и сделаться, так сказать, ничем, т. е. прийти в основание истинного смирения и вздохнуть из глубины сокрушенного сердца к Божественному Учителю ничтожных, неученых, простых младенцев, то скоро зачинимся мы, по благодати Его, трубою, в которую Он будет учить и просвещать (не могу я выразить словами, в. д. Н., что я при сем чувствую); но сколь часто после сего падаем мы, приписывая из сего себе хотя нечто. Милосердый Спаситель да сохранит нас от искушения сатанинского и да избавит нас от лукавого.

12) Последний пункт отпуска вашего, в. д. Н., приемлю я спасительным для меня наставлением, как в рассуждении себя самого, так и брр., вверенных мне, и исповедаю искренно, что пролил он свет на многие мои недоумения и сомнения. Содержащееся в нем частию, хотя и весьма слабо, исполнил я в рассуждении себя и в рассуждении брр. моих. Верую истинам, в нем содержащимся, и прошу, именем милосердого Спасителя моего, да дарует он силу брр., мне вверенным, успевать более и более постигать и ощущать сии св. истины и деятельно последовать Спасителю, который есть путь, истина и живот, и св. Его орудиям столько, сколько благоволит Он, по милосердию своему, даровать нам сил к исполнению звания нашего, св. должностей и всех пунктов пресв. присяги, учиненной нами Ему и крестоносному и св. Его о-ну на всю жизнь нашу.

Сим конча, заключаю да Б. и. Е. с. б. с. н. препоручаю себя и брр., мне вверенных, вашим, в. д. Н., молитвам и с истинною покорностию и преданностию остаюсь верно послушнейший о-на сродственник яко истинный Frater Roseae et Aureae Crucis.

Colovion[143].

O. C. D. A. N. S. E.

Высокопочтеннейший начальник!

Верховно-братский отпуск ваш под № 2 я получил и с покорностию моею на оный ответствую.

1) Медленность и долгое молчание на первый ваш, в. п. Н., отпуск всеискренно признаю я и сам неизвиняемыми по уяснении сего обстоятельства. Подлинно, я должен был все оставить, хотя бы и все дела от того расстроиться должны были, но исполнить как возможно скорее повеление моего начальника; но я уповаю и надеюсь, что вы, в. п. Н., отпустите мне сию[144], не от нехотения, но от худего выразумения происшедшую погрешность. Если б я сначала исполнил то, что делал после, т. е. донес бы о невозможности скоро сделать сей описи, то не заслужил бы сего праведного выговора, и я при сем самом случае ощущаю, что наказание делаем мы сами себе, а не начальники наши. Я прошу и молю ежедневно милосердого Спасителя моего, да дарует Он мне, по милосердию своему, силы исполнять в точности все должности звания моего и буду впредь все дарованные мне от Бога силы употреблять к точнейшему и строжайшему исполнению всех ваших повелений. Милосердый Бог и Отец Господа нашего Спасителя Иисуса Христа, по милосердию своему, да поможет мне исполнять сие мое всеискреннейшее желание.

2) Требованную вами, в. п. Н., опись мы кончили, которую при сем под лит. А на российском и немецком языке прилагаю. Мы старались с возможною точностию оную сделать, но совсем тем не сомневаюсь я, чтобы не нашлись в ней ошибки. Весьма вероятно, однако, то, что сии ошибки будут не к ущербу, но к пользе компании.

3) Повеление ваше, высокопочтенный начальник, в рассуждении брата – [145] я исполнил; говорил с ним обстоятельно, назначил ему – [146] (250) руб. годового жалованья, комнату и стол, чем он совершенно доволен. Он обещал порученную ему должность с наивозможнейшею ревностью и прилежанием исполнять. Сегодня подаст он прошение о увольнении его и как скоро опростается назначенная ему комната, то переедет он и вступит в отправление должности. Я весьма надеюсь на прилежание, усердие и дарования сего молодого человека.

4) Касательно § 4 вашего, в. п. Н., отпуска, в котором вы распространили еще объяснение на соблюдение слова своего, приемлю за нужное мне наставление и всекрайнейше буду стараться, сколько милосердый Спаситель поможет, исполнить сие самым делом, ибо не довольно того, чтобы мы признавали только, но должны исполнять самим делом, по словам божественным: «не слышатели только, но творцы закона, сии оправдятся».

5) Типография для печатания мистических книг совсем уже учреждена и вступила действительно в работу, и теперь печатаются две книги: 1) W. Простосердечное о молитве наставление. 2) Гучинсона, Дух каменщичества. Впрочем, о подробностях в сих делах, по случающимся нуждам, по дозволению вашему, в. п. Н., буду я изъясняться с повеления[147].

6) На § 8 вашего, в. п. Н., отпуска я испрашиваю позволения ответствовать особым уведомлением, тем паче что о истинах, в нем содержащихся, обещали вы, в. п. Н., подробнее объяснить в словесной беседе. Сим конча, заключаю да Б. и Е. С. б. с. н. препоручаю себя и брр., мне вверенных, вашим, в. п. Н., молитвам и с истинною покорностью остаюсь вернопослушнейший о-на сродственник, яко истинный Frater Roseae et Aureae Crucis.

– — Colovion[148].

O. D. D. A. N. S. E. В. С. Б. И. Н. Б. Н.

Высокопочтеннейший начальник!

1) Воссылая недостойные моления мои ко Всевысочайшему Отцу небесному, что благоволил Он, по неизмеримому милосердию своему, допустить нас еще праздновать квартальную конвенцию, которую мы, во имя Всемилосердего Спасителя, удостоились праздновать, вместе со всеми истинными сынами мудрости, к чести и прославлению св. Его имени.

2) Как еще первые теперь препровождаю к вам, в. п. H., калкулационные таблицы, то, признаваясь искренно, как в собственном моем невежестве, так и в ошибках, которые в оных находятся, испрашиваю верховного братского вашего извинения, уверяя притом, что делал их по лучшему моему разумению. При сочинении оных живо ощущал и недостоинство свое, и сколь мало еще знаю я и себя самого, и брр., мне вверенных.

3) Прилагаю при сем, в. п. Н., петиты[149] под шестью номерами: под № 1 и 6, взятые мною; под № 2, 4 и 5, взятые бр. Филусом, и под № 3, взятый бр. Елиомасом[150], испрашивая дальнейшего препровождения оных к высокославным начальникам нашим.

4) Прилагаю также, по повелению вашему, в. п. Н., росписи: 1) книгам, которые есть у меня; 2) актам, кем которые переведены и переводятся кем именно; 4) книгам, которые в публичной типографии напечатаны, на отечественном и на иностранных языках; 5) книгам, которые в тайной типографии напечатаны и печатаются[151].

Сим конча, заключаю и да Б. и Е. п. с. н. б. препоручаю себя и брр., мне вверенных, вашим, в. п. Н., молитвам и с истинною покорностью и преданностью остаюсь вернопослушнейший о-на сродственник, яко истинный Frater Roseae et Aureae Crucis.

Colovion[152].

Петиты:

№ 1. Alexius Lodijensky. Авг. 18, 1784.

№ 2. Peter Lopuchin. 4 июля 1784.

№ 3. Andreas Werewkin. 17 сент[ября] 1784.

№ 4. Basilius Kolokolnikow, 21 сент[ября] 1784.

№ 5. Maximus Newzorow. 22 сент[ября] 1784.

№ 6. Basilius Bajenow. 26 сент[ября] 1784.

Мы рассказывали в другом месте, каким образом берлинское розенкрейцерство, уже вскоре после своего появления, обратило на себя внимание своими тенденциями, которые, по разным основаниям, казались подозрительны людям просвещенным и рассудительным. Розенкрейцеры рекомендовали и распространяли нелепую алхимическую и магическую литературу, и вместе крайний пиетизм и вражду к существующей науке. Они представляли собой партию ретроградов и обскурантов, от которой тем больше можно было опасаться вреда, что деятели ее имели значение при прусском дворе и могли иметь – а потом, при Фридрихе-Вильгельме II, и действительно имели – влияние на государственные дела. Немецкие «просветители» не могли не восстать против розенкрейцерской алхимии, подозрительно смотрели на тех «неизвестных начальников», на которых ссылались розенкрейцеры, и, вероятно, серьезно опасались, что за всем этим скрывается хитрая политическая интрига. «Просветители» полагали, что розенкрейцерство есть скрытная пропаганда католичества или даже что в розенкрейцерах скрываются иезуиты. История гоф-предигера Штарка и изобретенного им «клериката» подтверждала подобные опасения, и так как «орденские» дела творились вообще в большом секрете, то противникам розенкрейцеров приходилось с большим усилием отыскивать их деяния и тенденции, чтобы вывести их на свет: естественно, что воображение их могло преувеличивать размеры дела, – но они вовсе не ошибались в сущности розенкрейцерского обскурантизма, потому что «орденские дела» оказывались, действительно, вредным обскурантизмом всякий раз, как только они приобретали практическое значение.

Такими противниками розенкрейцеров были известный книгопродавец и писатель Николаи, Боде, издатели журнала Berlinische Monatsschrift Гедике и Бистер и т. д., которые ставили себе особенной задачей разоблачение этого шарлатанства. Одни старались сделать это в литературе, разъясняя должным образом розенкрейцерские писания; другие следили за розенкрейцерами в масонских ложах и т. д. Так, например, сделано было упомянутое нами издание «Речей» Хризофирона «без позволения начальников», где к этим речам присоединены были обличительные комментарии; так, Боде напечатал «Сильные увещания» (около 1787–1788 гг.), т. е. раскрыл для публики розенкрейцерские тайны.

Много этих врагов розенкрейцерства вступило в орден иллюминатов, основанный около того же времени в Мюнхене с специальной целью противодействовать помрачению умов вследствие распространения множества мистических сект, шарлатанства и предполагаемого иезуитства. Вейсгаупт, чтобы придать более силы своей борьбе, принял для своего ордена обычные масонские формы, но вложил в них то содержание, какое давала либеральная и просветительная философия конца XVIII в. Это движение вскоре оказало действие на ложи, и потому мистические масоны старой школы и особенно розенкрейцеры возопили против зловредных людей и учений, проникших в самый орден и извращающих самые его основы. Иллюминаты стали для них в особенности предметом благочестивого ужаса; розенкрейцеры, действительно, боялись их, называли их исчадиями ада и даже буквально говорили, что они действуют на погибель ордену, по наущениям дьявола. Они стали усиленно предостерегать своих учеников и адептов против иллюминатства и достигли того, что, например, московские розенкрейцеры говорили о нем с настоящим ужасом. Разоблачения, устроенные противниками розенкрейцеров, доводили последних до того, что они находили нужным прекращать на время свои работы, переменять свои «лозунги» и т. п. Очевидно, эти разоблачения производили между ними переполох.

Берлинские розенкрейцеры старательно остерегали от иллюминатов и своих московских учеников: они сделали это при первом введении своей системы в Москве, и затем еще раз повторили свои предостережения впоследствии. Сюда именно относятся следующие два документа, которые мы берем из той же музейной рукописи [№ 1954], где Ланской, по-видимому, собирал важнейшие предания старого розенкрейцерства. В этой рукописи циркуляр против иллюминатов отнесен ко времени около 1787 г. По словам Новикова в его следственных показаниях, предостережение сделано было в конце 1786 г., через Шрёдера, а в 1787 г. возвещено было так называемое «молчание» или «бездействие» ордена (silanum) – «по причине великого распространения пронырств иллюминатов»[153].

Выписка из писания (отпуска) В…. П…. к Д…ОО

I. Иллюминаты, во многих странах Европы рассеявшиеся, суть весьма вредоносная секта, враждующая на царство Иисусово и на истинный орден[154], долженствующий особенно поспособствовать к распространению Божественного Царства сего, для чего и стараются они всевозможными образами уловлять души и отвлекать от истинной чистой христианской религии, стремясь к разрушению всех связей, нужных к содержанию богоугодного порядка в обществах, требующего любви и повиновения к государям и властям, от них учрежденным; стараются они внушать злое стремление к необузданной независимости от светской и духовной власти. К исполнению всех оных пагубных своих намерений тщатся они достигать размножением заразительного их сообщества проповеданием и книгами, наполненными нечистым светом их ложных просветителей. Внемлите же, принадлежащие к Богу посвященному собратству истинных Р. К. и к кровавому знамени Агнца. Внемлите, именующие имя Иисуса и любящие Господа и Мастера своего: внемлите, братья! Каждый из час, кто сие читает или слышит, восприими ныне пред лицем Всеведца вновь твердое намерение навсегда в округе[155] своем, во всех своих профанских отношениях, рачительно защищать дело Божие и орденское[156].

Станем на пролом и не пропустим ни малейшего случая противустать врагу. Премудрость и благость Божия сами подадут нам сии случаи и все полезные средства доставят, и напоследок верно увенчает Бог наше искреннее старание благословением своим. На Него возложим упование наше, и крепкая вера да воспаляет непрестанно молитву нашу, дабы Милосердый помиловал род человеческий, толь драгоценно искупленный Сыном Его, и дабы не удалось душеубийце владычествовать на земле Божией.

II. Подтверждается вящшее старание о успевании в орденской морали, которой теория состоит в истинном познании, как совлекаться ветхого Адама для облечения в нового; практика же в деятельности сего. Учение и образ Спасителя и Мастера нашего Иисуса Христа, который есть путь, истина и живот, содержит в себе все правила и исполнение оной великой науки крестной, в коей назидает классическое учение орденское. Из сего учения должны братья знать, что основание его есть мораль оная и существенный успех в теории и практике ее должен предшествовать ясному и бескровному откровению в ордене великих тайн натуры, кои суть стяжание очищенных и верных орудий в божественной экономии орденской.

(Сей циркуляр получен около 1787 г.)

Эта последняя заметка если сделана Ланским, то, конечно, по рассказам старых масонов. Затем следует другая статья – о которой мы не знаем, составляет ли она продолжение предыдущего или особый документ:

Копия с повеления,

силою которого все управляющие начальники округов и окружные надзиратели, доколе от высоких н. о. [начальников ордена] что другое повелено будет, должны[157]:

1) Поелику бывшие доселе тайные братские письмена или шифры 1-го, 2-го и 3-го класса, так же как лозунги и проходные слова Юниората[158] ныне текущего десятилетия секте иллюминатов преданы были и как сие к различным обманам многих добрых братьев и к дальнейшему поползновению на некоторые о[рден]ские таинства послужить и во зло употреблено быть может, то всем брр. яко о[рдено]м запрещенные и proscribiret[159] запретить и отнять; притом

2) Отныне всех тех, кои впредь таковые употреблять будут, за присоединенных к иллюминатам признавать и из всякого братского союза исключить и отдалить, а напротив того:

3) Нашим братьям первых юниоратских градусов, как то: юниорам, теоретикам и практикам, как одним, так и другим, прежде бывшие шифры философов, которые мы ныне употребляем и которые отныне тайным юниоратским писанием для всех брр. реченных 3 первых градусов суть, для законного употребления поручить и предписать. В то же время, для юниоратов, доныне бывший лозунг Реш в новый лозунг переменяется т – [160]. Впрочем, долженствуют все брр. вообще и особенно быть спокойными; иллюминатам никакого явного препятствия не делать, ниже уличать, но добрые души, в силу первого и второго пункта присяги, только с великою осторожностию и мудростию, от таких злых когтей сохранить тщиться; и притом долженствуют они для своего собственного путеводства ведать, что все иллюминаты для избрания ко вступлению в истинный орд. неспособными признаны, и потому те, которые, однако, к нам введены были и по исполнении ресепции сей толико вредной секты далее придерживались, самым тем (ipso facto) полному исключению подвержены суть.

В том рукописном материале, который находится в собраниях Публичной библиотеки и Московского музея, есть обильное количество данных для знакомства с той литературой, которая служила пищей нашим масонским мистикам и розенкрейцерам. Но, к сожалению, от конца XVIII столетия осталось немного сведений о внутренней, интимной жизни розенкрейцерского кружка. Сведения, которые находятся в следственных показаниях Новикова и его товарищей, страдают обыкновенно неполнотой, неискренностью, даже прямой скрытностью, какие свойственны вообще подобным показаниям и были особенно естественны в этом случае, где Новикову и его товарищам приходилось выдавать драгоценные им «орденские» секреты перед людьми, которые были им не только совершенно враждебны, но должны были казаться и грубо-невежественными в глубоких истинах их учения. В рукописном материале только изредка встречаются исторические указания о деятельности розенкрейцерских кружков.

Так, было упомянуто Ешевским сведение о кружке теоретического градуса «на востоке Вологды». Протоколы заседаний этого градуса (без заглавия) начинаются с 12 апреля 1791 г. и продолжаются до 21 мая 1792 г.; всего здесь семь протоколов [Муз. № 2167].

В рукописях Публичной библиотеки сохранились работы другой провинциальной ложи того же теоретического градуса, именно орловской ложи, основанной в 1784-м или 1785 г., где главным действующим лицом был тогдашний орловский вице-губернатор и ревностный масон, Захар Як. Карнеев (в 1810 г. член Государственного совета, позже – попечитель Харьковского учебного округа, † 1828 г.)[161]. Работы этой ложи находятся в двух сборниках Публичной библиотеки (F. III. № 47. 160 листов и № 48. 177 листов): эти сборники не имеют никакого заглавия и сплетены из отдельных тетрадей, и только на корешке отпечатаны заглавия – «Рассуждения 1789 года» и «Рассуждения 1791 года».

В начале первого из этих сборников находится «Выписка» из наставления для теоретических братьев: «о Боге», «о натуре», «о хаосе», «о стихиях вообще» и т. д. Затем, в отдельных тетрадях, следуют речи, читавшиеся в собраниях теоретического градуса. Речи обращаются к «достопочтенным и любезным братьям» и трактуют о различных предметах христианской и специально розенкрейцерской морали, о тех обязательствах, какие лежат на людях, «введенных во внутреннейшая храма соломонских наук», о требованиях данной ими присяги, о различных вопросах «орденского» учения, – рассуждения на различные тексты писания, по случаю празднования Дня святого Иоанна Крестителя. В речах нередки выписки из «богомудрых мужей», в особенности из Якова Бёма.

Всего, в обоих сборниках, помещено почти до сорока подобных речей, большая часть которых подписана Захаром Карнеевым; несколько речей принадлежат Григорию Нелединскому, говорившему, «чтобы исполнить волю дост. почт. главного надзирателя».

В нескольких местах встречаются среди речей заметки: «тут читали теорет. брр. рассуждения свои», – так что сборники эти почти имеют вид протоколов орловской ложи. Григорий Нелединский был, по-видимому, брат ревностный, – его рукой написан целый ряд масонских рукописей в коллекции Публичной библиотеки[162].

В сборнике 1791 г. мы находим, между прочим, речь Карнеева в память одного масона, который пользовался большим уважением в розенкрейцерском кругу, некоего Краевича. «Вина собрания нашего, дост. почт. и люб. брр., – говорил Карнеев, – есть смерть почетного нашего члена, достойного тсор. брата Ни. Але. Краевича, представльшегося от земли в вечную жизнь в 24 день сего [июня] месяца в 6-м часу по полудни, сиречь в самое то время, когда милосердствующий о спасении нашем Господь и Спаситель наш благоволил недостойным нам собравшись здесь едиными усты и единым сердцем молить, благодарить и хвалить Его, яко единого Бога» и проч. (лист 53–54).

Об этом Краевиче упоминает, между прочим, Лопухин в той любопытной переписке со Сперанским (1804–1806 гг.), где он знакомил его с своею мистическою мудростью, посылая ему для его назидания разные «предрагоценные» книжки. В том числе была книжка Rйvйlations, о которой Лопухин говорит: «Rйvйlations etc. – перевод с русского манускрипта некоторого Краевича, который подлинно имел Bцhmi’ческое просвещение, но больше ничего не написал. Вспоминается мне в сей момент, что есть у вас эта книжка и русской оригинал от Федора Петровича…» (Лубяновского)[163].

Чтобы оценить похвалу просвещению Краевича, надо вспомнить, что Яков Бём, которого в то время усердно переводили Гамалея и другие, пользовался у розенкрейцеров величайшим уважением и авторитетом. Это французское издание «Rйvйlations» очень редко и известно нам только по каталогу библиотеки графа Уварова. Этот великолепный каталог (Bibliothиque Ouvaroff. Catalogue Spйcimen. Sciences secrиtes. M., 1870), напечатанный только в 75 экземплярах и не находящийся в продаже, представляет вообще множество важных библиографических указаний в описании редкого собрания графа Уварова. В этом каталоге мы находим (№ 155–156) два издания книжки: «Les Fruits de la Grвce, ou les Opuscules spirituels des deux F. M. (francs-macons) du vrai Systиme» etc. 1790, или по другому изданию… «Opuscules spirituels de deux amateurs de la Sagesse», с текстом из Иоан. III, 3. 7. Два масона, бывшие авторами этих «Плодов Благодати», были Лопухин и князь Н.В. Репнин. На с. 67–90 этой книжки помещены «Rйvйlations faites au Fr. С……», те самые, о которых Лопухин писал Сперанскому, т. е. откровения Краевича.

Эти сочинения Лопухина, книги Репнина и Краевича находятся, на русском языке, в рукописи Публичной библиотеки Q. III. № 67. Это есть сборник масонско-мистических статей, составленный в 1790-х гг. и названный на корешке: «Разные духовные сочинения». Не имея под руками французского издания, для сличения статей мы ограничимся библиографическими указаниями. Здесь, на л. 33, помещены «Плоды Благодати или духовные мысли двух любителей премудрости», с текстом из Евангелия Иоанна III, 3; статья кончается на обороте 65-го листа («конец запискам»). Далее, л. 66: «Прибавления» (с текстом из Евангелия Иоанна VIII, 36) – «Некоторые исторические сведения о св. к.», т. е. свободных каменщиках.

Лист 69: «Выписка из пастырского Послания к истинным с. к. древней системы 5785». На обороте л. 72: «Что есть быть христианином и принадлежать к церкви или к невесте Агнца», в вопросах и ответах. На обороте л. 75: «Примечание бр. к, касательно № 1 отделения мыслей его, которые не могли быть напечатаны прежде». В этой последней статье рассказывается, как автор желал испытать: «Не могу ли разными моими духовными движениями и направлением их в вере к невидимым предметам внутренних миров истинно увидеть те вещи, кои я видел там и там в описаниях пером некоего писателя». Для этого автор, «находясь в глубочайшем суботном положении», начал делать «конвулсивные движения» и наконец добился своего, т. е. пришел в экстатическое состояние. Он описывает свои ощущения и оканчивает так: «Здесь речь моя должна прерваться, ибо невозможно описать, в каком стройном и, можно сказать, бессмертном состоянии моего тела я находился».

Затем помещены «Некоторые черты о внутренней церкви и проч. 5792-го года» Лопухина, и ряд других статей мистического содержания, наконец, на л. 189 следуют опять: «Писания и откровения просвещенного б. К.» («1789 году, апреля 2-го дня внутренно открылось б. Н. К.» и проч.). Здесь повторены некоторые из статей, помещенных выше на листе 33 и след., но в другом варианте чтения, – между прочим, и рассказ об экстатическом опыте. На листе 196 написано карандашом заглавие: «Луч Благодати» и следуют одиннадцать писем мистического содержания; под одним из них подписано Н. К. и карандашом добавлено: «Краевич»; при первом письме (как здесь говорится) была послана одна из предыдущих статей, 1789 г., 2 апреля[164].

Наконец, на л. 205–213 находятся «Беседы, кратко записанные братом Д[митревским], которого оный просвещенный б. был несколько времени водителем» – девять бесед мистическо-орденского характера: под «оным просвещенным братом» разумеется, конечно, опять Краевич[165].

В масонских бумагах московского Румянцевского музея встречаются также отдельные указания о старых временах нашего розенкрейцерства. Розенкрейцерские предания верно сохранялись адептами этой школы и, отчасти, переходили в наследство к новым масонам. Старые розенкрейцеры вообще были упорными мистиками. В царствование Александра они почти не участвовали в новых ложах, к которым, по крайней мере сколько известно до сих пор, не приступали ни Новиков, ни Гамалея, ни Лопухин, ни Поздеев, ни Карнеев и проч.; но они сохранили великий авторитет у новейших мистических масонов и имели большое косвенное влияние на новые ложи. Так, глубокое почтение питали к старым розенкрейцерам С.С. Ланской и граф Мих. Ю. Виельгорский, которые главным образом руководили Великой Провинциальной ложей. Великим авторитетом их был О.А. Поздеев, собрание писем которого, находящееся в Московском музее, представляет любопытный материал для истории масонства и для истории общества александровских времен. В руках Ланского собрались остатки розенкрейцерского архива, и он сам старательно списывал многие его документы.

В переписке С.С. Ланского есть указания на его сношения и с другими старыми масонами, последними почитателями и друзьями Новикова и Шварца. Так, в письме одного неизвестного его корреспондента есть упоминания о Новикове и Шварце (сборник писем к С.С. Ланскому), [Муз. № 1965–1966]: «Благодарю вас, – пишет он, – за книгу: Отверзтые врата Рецеля, по благости Господней в манускрипте давно мне уже известную и которую и покойный блаженной памяти благодетель мой Н. Ив. весьма уважал»[166]. Далее, он упоминает книгу «L’amour glorifiй», «посыланную некогда истинными брр. в Англию и с благодарностию и там принятую; а после и здесь, но недостаточно и с пропусками (видно, от тогдашней цензуры) по-русски напечатанную» и «ко благу братства и в благочестии упражняющихся весьма важную»[167]. В том же письме о семействе Шварца: «По верной любви к покойному блаженной памяти благодетельному орудию для отечества нашего Ив. Ег. Шварцу и заботясь о бедном (а паче по кончине Веры Николаевны) состоянии вдовствующей супруги его, прибегаю к вам с напоминовением о предложении ей и на сей год благодетельной помощи вашей и посредством вашим». Вера Николаевна есть, вероятно, дочь Новикова.

В собрании Московского музея находятся, между прочим, записные книжки Ланского и Виельгорского[168], куда они вносили собственно масонские достопримечательности, а в особенности заметки о беседах с О.А. Поздеевым. Здесь – выписки из его писем, из редких масонских писаний, им указанных и сообщенных, заметки о прежних временах и т. п. В последние годы своей жизни (он умер в 1820 г.) Поздеев жил в Вологодской губернии, кажется, на своем стеклянном заводе, и там в 1813–1815 гг. посещали его преданные ученики и поучались.

Поздеев, в своих беседах, сообщал им чисто розенкрейцерские «познания» и наставления. Для примера приводим несколько указаний. В одном месте он сообщает сведения о розенкрейцерской литературе. Мы рассказывали в другом месте, как розенкрейцерство имело свой источник в сочинениях Валентина Андреэ, в начале XVII столетия, – сочинениях, которые говорили о таинственном ордене этого имени и которые, по мнению одних, были мистической фантазией Андреэ, а по другому мнению – имеющему за себя весьма большие основания, – имели только сатирическую цель, осмеяние мистической алхимии и магии. Но фантазия Андреэ именно понравилась людям, над которыми он хотел смеяться, и розенкрейцеры имели огромный успех. Тема Андреэ была разработана этими людьми, и уже вскоре составилась из розенкрейцерства новая особая школа алхимиков и магиков, которая от начала XVII столетия сохранилась в разных формах до конца XVIII в. Берлинские розенкрейцеры составляли одну из таких новейших отраслей этой школы: чтобы выделиться в нечто высшее и самостоятельное и поддержать традицию мнимой старины своего ордена, они представляли его как учреждение, основанное при последней главной преобразовательной конвенции (Haupt und Reformations-Convention). Розенкрейцеры почувствовали, однако, неудобство для их целей в сочинениях Андреэ или увидели это неудобство из чужих указаний, и теперь они старательно отклоняли от себя связь с этими сочинениями. Это было очень естественно.

В записной книжке Ланского (Муз. № 855. Л. 16) мы находим следующие сведения о розенкрейцерской литературе, записанные, без сомнения, со слов Поздеева:

«Под именем Ф. Рзнкрц. напечатанные книги: Fama Fraternitatis; Chymische Hochzeit; General Reformation der ganzen Welt; Confessio Fratrum (все это – книги Андреэ) и пр. суть отчасти совсем подложные, частию же весьма испорчены. Они о-ми бр. (орденскими братьями) непризнаны.

А. В. С. der Weisen есть раздробленное без связи извлечение из сочинений истинных мудрых, однако ж и писатель и издатель оного не есть о-й брр.

Из о на вышедшие книги суть: Basilii Valentini, Arnold de Villanova, Raimund Lullii, Paracels., Rogerus Baco, Isaac Holland, Sendivogius, Graf[169] Bernhard, Helmont, Monte Snyder, Hermetischer Triumph, и многих других писателей тайных наук времен прошедших, или Plumenek’s Erцf. unter Einfluss etc., Compass der Weisen, Freimaurerische Versammlungsreden des G. u. R. C., и Annulus Platonis».

Здесь собраны главнейшие сочинения по тайным наукам, имевшие авторитет у розенкрейцеров; нечего говорить о том, насколько достоверна историческая ссылка, что указанные книги «вышли из ордена»: довольно того, что сюда зачислен Рожер Бакон.

Рядом с приведенными заметками о книгах Ланской записывает: «И. А. привезены из В.-Ш. в 1783 г. Работы по ним продолжались оный и последующие годы до 1789, когда открылось гонение». Речь, конечно, идет о каких-то актах – вероятно, первых степенях розенкрейцерства, вывезенных Шварцем. Известие о продолжении работ вплоть до 1789 г.

не сходится с показаниями розенкрейцеров на следствии, когда они говорили, что работы, почти или совсем, прекратились еще ранее этого времени.

В записной книжке Виельгорского (Муз. № 853) отмечено, из разговоров с Поздеевым, сведение об управлении розенкрейцерством в Петербурге. Сведение относится, конечно, к восьмидесятым и девяностым годам прошлого столетия: «…После доктора Звераки начальником был брр. в П. – Алек. Андр. Р. – , а потом уже Лен…» Первый начальник петербургских братьев есть, конечно, тот Зверяга, имя которого упоминается в переписке московских масонов с петербургскими[170]; второй есть известный петербургский масон того времени Алексей Андр. Ржевский, известный из той же переписки; третий (начальные буквы его имени написаны очень неясно) есть, вероятно, Ленивцев, крайний мистик, который впоследствии был членом комитета библейского общества.

В другой книжке Ланского (Муз. № 854) мы находим выписку из письма И.А. (т. е. того же Иосифа Ал. Поздеева) к П.С. [Лихонину?] от января 1813 г. Здесь говорится, между прочим: «Что вы по службе и по московским обстоятельствам принуждены сделаться петербургским жителем, то, видно, уже так надобно, тем паче что и дом ваш отнят. Что делать? Власть на то Господня, а между тем Бог уготовал вам знакомых, кои вам полезны по вечности и по времени, то видно и назначается вам место тут. Сердечной мне Бел… пошел на выгодное место из Петербурга, и там очень прилежал ко времянной экономии, но Бог не того требует; взят преждевремянно, кажется, по летам в вечность, ибо не здесь наше гнездо…» К обозначенному здесь имени сделано такое примечание: «Бел… был некогда назначаем путеводителем для петербургских брр. и, может быть (есть ли бы оставался в сем городе), не допустил бы А.А. Ленивц. с последователями передаться Грабианке, опаснейшему проповеднику Авиньонцев, кои столь глубоко пустили корень, что и теперь многих стараются делать последователей, и в сем намерении успевают».

В записных книжках находятся, наконец, и некоторые подробности розенкрейцерского учения, которые Поздеев передавал своим ученикам. Посещая его, они делали выписки из его розенкрейцерских редкостей, записывали его изречения, иногда весьма курьезные и характеристичные. Так, здесь находятся выписки из Феофраста Парацельса, «Пимандра» Меркурия Трисмегиста, из книги «о явлениях духов по смерти» и т. п. или делаются выписки «из бесед»; т. е. бесед с Поздеевым.

Так, в декабре 1813 г. Ланской записывает розенкрейцерские толкования о меркурии, сере и соли, или духе, душе, теле, – о том, что «в X степени открывается значение имян Божиих по разным свойствам Его: Адонай (значит) сотворил мир; Елогим – свойство правосудия, коим и ныне мир правится; неизрекаемое же имя содержит в себе все свойства и означает то состояние, когда все будет во всем», о том, что «когда священник или дьякон во время отправления литургии кадит, то, обходя жертвенник и выходя из алтаря чрез Царские врата, описывает сию фигуру o» (т. е. алхимическую фигуру меркурия).

Следуют мистические толкования о человеке. «Адам из первого совершенства своего, или из образа и подобия Божия, пал тремя степенями, из духовного (человека) в зидерического, а из зидерического в грубо плотского». «В мастерской степени принимаемый повергается во гроб тремя же ударами, а восстает посредством 5 мастерских пунктов – пяти язв всевысочайшего Мастера». «В каждом человеке находятся духовный человек, зидерический и плотской. В духовном человеке, зидерическом и плотском суть три начала: дух, душа и тело. Адам пал в духовном, зидерическом и плотском состоянии и увлек в падении своем все потомство свое. Восстание должно произойти по трем началам, как духовного, так по трем началам зидерического и плотского человека. Вот почему предписывают нам созидать духовный храм Соломонов чрез 3 раза 3».

К этим толкованиям о падении Адама можно прибавить еще замечание, записанное Виельгорским, «о целомудренном лобзании, в котором человек сообщает магически тинктуру[171] для зачатия человека – так, как Адам некогда. Теперь же тинктура сообщается чрез грубый канал и проч.».

В заметках Ланского помещено особое небольшое рассуждение «о достижении к сверхнатуральному состоянию», т. е. тому, которого успешно достигал Краевич. «В сем состоянии, – говорится здесь, – являет им (людям, его достигшим) Бог великую милость и чрезвычайные дарования, и не можно сказать, коликая любовь и истечения благодати проистекают им от Бога. Они часто чувствуют соединение со Христом, присутствие святого Духа и самих святых ангелов; они вкушают Бога и благость Его и потому часто столько освобождаются от тварей, что забывают все позади их существующее, и почти и себя самих уже не ощущают, понеже они превращены во Христа и суть один дух с ним, и блаженно в Боге погрузилися и погубилися. Гражданское их хождение потом уже не на земли и не в земле, но в небе и к небу…»

При этом сообщаются мистические средства и рецепты для достижения этого состояния (Муз. № 854).

Наконец, речь заходила и о практических вопросах. Из переписки Поздеева, находящейся в Москосковском музее, видно, что и Ланской, и Виельгорский в своем управлении Великой Провинциальной ложей постоянно обращались к нему в важных вопросах, и масонские дела беспрестанно обсуждаются между ними. Здесь мы ограничимся одной заметкой в книжке Виельгорского (Муз. № 853), кажется, в марте 1814 г.: «Если случится говорить с государем[172], – советовал Поздеев, – то должно бы так говорить с ним, н. п. М. – (т. е. масонство) приуготовляет ему людей верных, знающих, бескорыстных, боящихся Бога и приверженных ему, и О… (т. е. орден) мысли даже не позволит войти, могущей противной быть верности…» Далее: «С ерцогом действовать как?» Разумеется здесь, конечно, герцог Александр Виртембергский, который принимал участие в тогдашних масонских делах. Ответ Поздеева: «NB. Наедине ему говорить наравне о M.» (т. е. масонстве). «Отклоняться от такой должности, которая может быть вредною бр. занятиям».

2. Авиньонское общество Нового Израиля

Около восьмидесятых годов XVIII столетия образовалось в Авиньоне мистическое общество, принявшее имя Нового Израиля или Народа Божия и соединившее в себе всевозможные виды мистического фантазерства: участники его занимались алхимией, каббалистикой, магией, вызывали духов, имели видения, сообщались с небом, пророчествовали. Лонгинов рассказал историю главного представителя этой мистической секты, польского старосты или графа Грабянки, который в семидесятых годах сошелся в Берлине с одной сектой алхимиков и теософов и отчасти под ее влиянием, отчасти, вероятно, по собственным мистическим наклонностям предался магии и деланию золота, потерял на этом свое состояние и, наконец, вместе с своими сотоварищами основал в Авиньоне упомянутое общество. Как мы сказали, здесь были всевозможные образчики мистики и шарлатанства, и в конце концов общество изобрело целую фантастическую религию, с своими догматами и обрядами, своим первосвященником, пророками и т. д. Грабянка был царем Нового Израиля и главным посредником для сношений с небом. Одним из основных положений этой религии было ожидание близкого наступления тысячелетнего царства – тот хилиазм, который вообще был тогда очень распространен у мистиков; но кроме того, как говорят, у Грабянки была мечта и о царстве более материальном – он мечтал сделаться польским королем; говорят, однако, что он остерегался высказывать эту надежду своим русским последователям.

Грабянка, в течение многих лет, действовал в Авиньоне с различным успехом. Секта его находила много приверженцев, получала от них значительные средства, падала, возникала вновь. С восьмидесятых годов она продолжалась до владычества Наполеона: в храме, который Грабянка устроил для своей религии, совершались обряды, пророчества, толкования снов. Но кредит Грабянки наконец стал падать: ему переставали верить и его религиозные последователи, и люди, у которых он занимал деньги. Новая религия наконец обанкротилась. Тогда Грабянка придумал отправиться в Россию, в надежде поправить свои дела. Он нашел некоторые денежные средства в Польше и около 1805 г. прибыл в Петербург, где и поселился.

Расчет был не совсем без оснований. Еще в Авиньоне Грабянка имел русских последователей. Так, в 1788 г. присоединились к его секте адмирал С.И. Плещеев, князь Н.В. Репнин и П.И. Озеров-Дерябин, хотя первые двое через некоторое время вышли из общества, вероятно прослышав о некоторых его шарлатанствах, превышавших меру. Грабянка надеялся найти новых последователей. В Петербурге еще раньше его явились барон Лефорт, бывший в Авиньоне канцлером братства, и госпожа Доттиньи, которая еще раньше бывала в России, в Авиньоне играла «великую матерь» или первосвященницу Нового Израиля и теперь выписана была вновь в Россию вдовой Плещеева, в качестве гувернантки или компаньонки. Лефорт еще до приезда Грабянки в Петербург успел сблизиться с Плещеевой и поселиться у нее. Вообще, когда Грабянка явился в Петербург, около него составился значительный кружок последователей, в котором он и повел свою проповедь. Лонгинов говорит, что Грабянка нашел Плещееву «предубежденной» против него; но, по рассказам очевидцев, последователи его оказались прежде всего в кругу знакомых этой самой Плещеевой; у нее самой происходили собрания секты; у нее проживал Лефорт. Вероятно, она только держалась несколько осторожнее, чем другие. Упомянутый очевидец, Муромцов, называет в числе последователей Грабянки М.И. Донаурова, П.И. Озерова-Дерябина, М.А. Ленивцева, А.Ф. Лабзина. Дерябин был из прежних учеников Грабянки, между прочим имевший связи с розенкрейцерами и игравший некоторую роль в новом масонстве. Ленивцев, вероятно, брат известного розенкрейцера, который был, после Зверяги и Ржевского, начальником петербургских розенкрейцеров, – а несколько позднее является членом комитета библейского общества. Лабзин – известный мистик, начавший в это время (1806) издание своего «Сионского вестника», вскоре остановленное и возобновленное им потом, спустя несколько лет.

История секты Грабянки до сих пор очень темна; рассказ Лонгинова, почерпнутый, по-видимому, из масонского источника (он не указан автором), мало объясняет обстоятельства происхождения секты и действовавшие при этом личности, потому что предположение одной эксплуатации Грабянки алхимистами не объясняет всего дела. Пернетти и Брюмер (как называет Лонгинов; вернее, кажется, Брюмор), главнейшие сотоварищи Грабянки в Берлине и потом в Авиньоне, могли эксплуатировать его, но далеко не в этом одном было дело. Пернетти (род. 1716, ум. 1801 г.) играл роль в масонском мире и независимо от своих связей с Грабянкой. Бенедиктинский монах, дом Пернетти был издавна мистиком и алхимистом, автором нескольких сочинений мистико-герметического содержания (например Les Fables Egyptiennes et grecques dйvoilйes etc. 2 v. Paris, Berlin, 1758 и друг. изд), много путешествовал, между прочим, с известным Бугенвиллем (он оставил описание этого путешествия: Histoire d’un voyage aux оles Malouines), был библиотекарем в Берлине, где, говорят, произошло первое его знакомство с Грабянкой. Кажется, еще задолго до этого знакомства, в 1766 г. Пернетти основал особую герметическую секту, которая известна была в особенности под именами Illuminйs d’Avignon, и Acadйmie des Vrais Maзons, где была своя особая система степеней (1, Vrai maзon. 2, Vrai maзon dans la voie droite. 3, Chevalier de la Clef d’Or. 4, Chevalier de l’Iris. 5, Chevalier des Argonautes. 6, Chevalier de la Toison d’Or). По словам одного масонского историка, эта академия впоследствии – по-видимому, после своего упадка в Авиньоне – приняла название Académie russo-suédoise, из чего предполагали, что она соединилась с «алхимическими капитулами», которые существовали тогда в этих государствах[173]. Это известие относится, конечно, к тем связям, которые были сделаны Грабянкой с нашими масонами. При основании Нового Израиля Пернетти был уже древний старик. История авиньонских иллюминатов, относительно которой мы не имеем теперь под руками ближайших данных, в рассказе Лонгинова представляет много неясного, между прочим, и со стороны их отношений к инквизиции, к Риму и т. д. Наконец, еще не вполне ясны и действия Грабянки в кругу русских мистиков.

В этом последнем отношении к некоторому разъяснению дела может служить статья, встреченная нами в одном сборнике Московского музея (№ 852). Это сборник масонских заметок Виельгорского, один из тех, о которых мы говорили выше. Поставленная в этих сборниках рядом с различными наставлениями, изречениями, письмами Поздеева, выписками из его книг и рукописей, эта статья – «Краткое известие о новооткрывшемся обществе» – по всем вероятностям, была сообщена Виельгорскому Поздеевым в числе тех вещей, которые этот последний сообщал своим ученикам для увеличения их масонских знаний и опытности.

В «Кратком известии» повторяется (с несколькими неважными вариантами) та самая «прокламация», которая приведена в рассказе Лонгинова и которая давала предварительные сведения об обществе для тех, кого желали в него привлечь, но в музейной рукописи к этой прокламации присоединены «замечания» или опровержения по пунктам. Из содержания этих замечаний не трудно видеть, что они вышли из лагеря розенкрейцеров. Общество Грабянки являлось им прямой конкуренцией и не могло быть им приятно; оно уже издавна завлекало русских мистиков, как Плещеев, Дерябин, князь Репнин, теперь оно переманило к себе Ленивцева, Лабзина – одного из самых деятельных мистиков. Розенкрейцеры сочли нужным вооружиться против Грабянки, потому что «неутвержденные знакомые их колебались и не ведали, куда пристать». Им досадно было, с другой стороны, что Грабянка хотел «созидать на чужом основании», т. е. обращать в свою пользу людей, ими самими воспитанных. Любопытно, наконец, что в своих возражениях они не оспаривают хилиазма, – они сами ждут близкого пришествия Антихриста и тысячелетнего царства; в сверхъестественных деяниях авиньонского братства они видят не простое шарлатанство и обман, а «какомагию», т. е. чернокнижие и содействие злых духов.

Краткое известие о новооткрывшемся обществе

Замечание на оное[174].

1. Общество сие носит имя Народа Божия или Нового Израиля.

На 1-й пункт.

Новый Израиль, всякий христианин, исполняющий заповеди и кающийся в слабостях своих и тем порождающий в себе нового благоговеющего к Богу человека.

2. Учредилось оно в 1778 г., сперва в Берлине, а потом в Авиньоне.

На 2-й пункт.

В оное время были там Богом просвещенные мужи, кои бы нам, если бы это было праведно, возвестили бы о сем учреждении и от них сие не могло укрыться[175].

3. Цель его возвестить по повелению Божию второе и близкое пришествие Господа Иисуса Христа и славного Его царствия на земли.

На 3-й пункт.

Близкое пришествие Господа давно уже возвещено, и нам весьма известно, что шестая тысяча лет в конце ее[176].

4. Наименование сие приняло оно от самого учреждения своего, ибо оно учреждено не человеками, а самим Богом, благоволившим открыть изволения и планы свои о нынешних последних временах людям, наименее ожидавшим тех милостей и даров, коими беспредельное милосердие Его облагодатствовало их. Таким образом, быв избраны и учреждены самим небом, они не могут инако почитать себя, как его народом, Новым Израилем, и само небо всегда их так называет.

На 4-й пункт.

Аще планы временные, то мы, предаясь в волю Господню, на Него уповаем и в политические дела времени не входим, а вечные планы[177] к спасению всего мира давно уже по бесконечному его милосердию открыты. Да открытие сими господами пророками и о временных планах не сбывается, слава Богу, так как они одному нашему знакомому, а именно покойному князю Репнину, открывали конец мира еще до знакомства его с нами, т. е. до 1802 г.[178], который, присоединясь к о-ну, знакомство и переписку с ними, так как и Плещеев, бросили.

5. Под словом Небо разумеют они все царствие небесное, все посредствующие существа между человеком и Богом, ангелов, архангелов и святых (кроме стихийных и астральных духов, кои сюда не входят), которые находятся в сношении с ними и сообщают им определения небесные.

На 5-й пункт.

Те, кои ведают о мастерском слове, тем дана милость надеяться иметь великих князей неба своими в возрождении[179] помощниками. В том токмо познающим себя и нужда, а планы временные, паки повторяется, нам нейдут, ибо в правилах познания себя самих властям предержащим следует повиноваться, кои все суть от Бога.

6. Сие сношение или сообщение называют они корреспонденциею с небом, которая состоит в слове или голосе ясном и внятном, как внутреннем, так и наружном, и в видениях и откровениях пророческих, причем не только ангелы и святые и от мира отшедшие блаженные души, но и сам Господь иногда является и говорит с ними; в чем объявляющий сие уверяет честию, верою и совестию своею, яко сам то испытавший.

На 6-й пункт.

Советовано тем, кои 30-летним опытом даже уверены в своем пути, остерегаться призывать видения, кои могут быть весьма опасны. Слово же, голос называемый ясный и внятный, кольми паче с небом, ясно показывает путь, на коем был Шведенборг, прикосновенный Елиасу Артисту, из коих первый был обманут видением и словами, полученными им, до такой крайности, говоря сам, что Спаситель осквернен был прародительским грехом, то и мысль оная есть мерзость запустения и начало ее из ада; а прочие заблуждения до того, что, сам делая вопрос, для чего бы Спаситель воплотился здесь на земле, а (не) в других планетах, отвечает: для того, что здесь есть книгопечатание[180]. А второй, т. е. Елиас, в писаниях своих утверждает везде в натуре Спасителя и в человеках даже, дабы выиграть их доверенность, а притом наводить сомнения, и тем отвергает пришествие его во Иудею и смерть крестную, в коей вся состоит сила и без нее не было бы величайшего Совершишася.

А о Спасителе мы и не смеем даже так дерзко говорить, а тем паче осмелиться в видениях его и разговорах с ним выставлять честь и совесть нашу во свидетельство, кои как они глубоки у господина Грабианки, мы оставляем каждому самому судить, ведая из Священного Писания, каково было видение сносно Иоанну Богослову, который говорить (Апок. гл. I, ст. 17), когда увидел Спасителя: «Падох к ногам его яко мертв». То когда Иоанну Богослову было узрение Спасителя таково, то кто поверит поляку и проповедующему ныне из Франции, что он видает Господа Иисуса небес и земли, и с ним разговаривает. Это ему и его чистоте кажется так легко, как и проповеднику Эккартгайзену поместить в один реестр Иоанна Богослова и Пинетти. Это показывает, что они только высокопарными словами стараются сделать больше прозелитов, а сами внутренно не имеют страха, потому что так равняют с собой высочайшую силу небес и земли.

7. Сия корреспонденция посредством правил и наставлений, данных о том самим небом, так для них удобна, что они могут делать вопросы и получать ответы о самых маловажнейших, по-видимому, предметах, имея к тому так называемые малые и большие средства и ключи высшей науки.

На 7-й пункт.

Корреспонденцию с небом посредством правил и наставлений и малых и больших средств мы ведаем весьма опасною; кольми паче с небом; а в ключах вышней науки, хотя мы их знаем, не имея отнюдь нужды спрашивать о чем[181]; тем паче что вера и преданность наша ко Спасителю обеспечивает нас, имея правила ясные и учение удобне коренительное, а целью – возрождение[182], на коем, когда Богу угодно, по сообразности нашей в чистоте нравов, сами вышние жители приидут без призывных ключей, а до тех пор имеем в виду соделывать себя лучшими, взирая на пример, явленный нам на Голгофе, о имени которого всяко колено повинятся; почему не имеем нужды беспокоить жителей вышнего неба; а с нижними сноситься, не получа власти, мы не смеем и, имея веру в акции, не желаем.

8. Общество сие, будучи не человеческое изобретение, и управляется не человеками, но оною корреспонденциею. Ни один член ни вступить в оное, ни остаться в нем не может без явного на то соизволения небес. Но бесконечная благость Господа, хотяще всем спастися и учредившего сей новый свой народ для блага всего человеческого рода, не отказывает в сей милости никому, приходящему с чистым и прямым желанием истины и твердою решимостию служить Богу и ближнему, и придет время, что и все добрые сообщества и добрые люди присоединятся к сему Новому Израилю, когда именно надобно будет решиться из двух на одно: или стать под знаменем Иисуса, или пристать к стороне его противников.

На 8-й пункт.

Общество оное чем больше не человеческое, тем паче опаснее; а корреспонденции мы уже имеем, а именно: Св. Писание и веру, даже понимаемую и тремя книгами утверждаемую, а именно: Св. Писание, природу и человека, где по единому к нам недостойным милосердию недоумения в пути нет. А кто будет под знаменем Спасителя, на тех есть крест и будет паче тогда при конце мира, то есть гонение. А те, кои не с ним, те с Антихристом будут торжествовать, мняше службу Богу приносить.

9. Но как всякий человек без вышней помощи подвержен заблуждениям и обману и может иногда ангела лжи принять за ангела истины, то милосердие Божие попеклось и о сем, и дабы соблюсти их от ошибок, оградило их особенными способами к испытанию духов и всякого слова, видения и откровения, так что им вовсе невозможно погрешить в сем случае, если не нарушены будут правила, данные им на то самим небом, за строгим наблюдением которых, яко составляющих главнейшее преимущество общества, начальники общества бдят неусыпно.

На 9-й пункт.

О правилах даваемых мы не безызвестны; а что сами же говорят в этом пункте: «если не нарушены будут эти правила». А нам является уже нарушение правил веры, зачиная оные их правила употреблять, о коих сами же говорят, что оные правила и составляют главнейшее преимущество общества их.

10. На сей конец учреждено у них особое отделение или департамент, называемый Собор Пророков, состоящий из людей избранных и утвержденных самим небом, чрез который непременно должно пройти всякое слово, видение и откровение и быть строго испытано и очищено от всякого чуждого примешения темперамента или частного свойства объявляющего оное члена. Сверх сего, решение самого Собора представляется еще на утверждение небу и по утверждении уже оного небом, видение, откровение или слово объявляется в народе Божием за справедливое и верное.

На 10-й пункт.

Пророки бывали, есть и будут утверждаемы Богом, а не небом; чрез коих глаголы Божии не шли ни под какую цензуру других пророков, для чего сам Господь сказал: «Не прикасайтесь помазанным моим и во пророцех моих не лукавнуйте». То коли слово Божие, то оно не идет под цензуру пророков же. И выдающий сие краткое известие, если бы ведал, как глагол был чрез пророков, то сего бы не написал. И кому цензуровать глагол Всемогущего, ибо истинное пророчество бывает Духом Святым, и сказано, что: «от Святого Духа просвещаемы глаголаша святые Божии человецы». А когда решение Собора самого представляется на утверждение, да еще и небу, то, видно, эти господа пророки сами не уверены, что чрез них говорит Дух Божий, потому что должно решения их еще небу утверждать, то есть воям небесным; и оные же пророки сами делают определение и сами справляются с небом и сами о верности того свидетельствуют, то следует опасаться, чтобы ошибкою кто-нибудь не сделался Равальяком, мняще себе службу Богу приносити.

11. При сих предохранительных средствах и при том верном руководстве, общество сие без всякой хвастливости или надменности может сказать о себе, что оно обладает верным путем к достижению истин, как в рассуждении духовного и нравственного, так и физического. Все такие наивысочайшие, все таинства наисокровеннейшие оному открыты и легко открыты быть могут; и оно есть действительнейшее орудие в руках Провидения к уготовлению смиренных и верных душ для приближающегося Царствия Божия.

На 11-й пункт.

Наконец к достижению истины верен путь о-на и всякими многолетними опытами поверен и явлен. А что нет между русскими пророков, то дело не за путем, а за самими нами; то если в самый Авиньон приедем, то пророками не сделаемся, ибо туда себя же привезем. Таинства же милостиво открываются и нам, но мы знаем, что они нам настолько полезны, насколько успеваем в возрождении, без чего небо нам не есть средство войти в него; и оно же не далеко, а в нас самих.

12. Члены сего общества ныне рассеяны по разным землям по повелению небес, для положения основания народу Божию везде, где найдутся души возбужденные благодатию. Объявляющий сие получил повеление ехать для сего в Россию, а именно в Петербург.

На 12-й пункт.

На чужом оснований созидать не следует, яко и апостол Павел учит. И чем там созидать, где возбуждены уже благодатию и основание уже положено, то лучше потрудиться там, где о благодати не слыхивали, чем созидать основание на основании же: и в делах наружной войны есть беспорядок пересекать путь.

Сии сведения даются вам, яко любителю истины, ищущему ее с чистым намерением; дальнейшие подробности и пояснения принадлежат уже членам народа Божия, Нового Израиля; тем, которые прямо и надлежащим образом присоединены к оному будут, в чем не должно сомневаться о всяком истинном почитателе Богочеловека Иисуса, которые все, рано или поздно, непременно соединятся с сим народом, дабы составить одно стадо под одним пастырем.

Истина есть Христос, пришедший во плоти и давший нам себя в пример и помощь, чего для не видим надобности сноситься об нем с Авиньоном и поверять Св. Писание на цензуре тамошних якобы пророков. Оно не далеко, и оно же говорит: «Царство Божие внутри вас есть»; слова самого Спасителя. То куда идем, глаголы живота вечного имев и поучаяся не только от часу более и более понимать его, но и с утешением и с услаждением, коим и новый рождаемый в нас человек доволен и благодарить Господа своего Иисуса Христа, который от наружного его по воскресении видения отвращался и апостолов и, как скоро его узнавали, делался им невидим, обращая их тем внутрь их. Что есть вход к нему? вовнутрь всей твари, яко к центру, в коем открыт отец всего видимого и невидимого.

Обществ оных, кричащих ныне: се здесь Христос! или инде, много; и не утвержденные знакомые нам в своем пути колеблются и не ведают, куда пристать, и, Боже их помилуй, попадут на какомагов[183] или на иллюминатов. Ибо это краткое известие из Авиньона, а облако над святилищем было из Мюнхена, в коем не только сказано, что тайны все у них, да и что им дана власть управлять душами человеческими, то чему верить? тем или другим? а стыдно прельщаться словами, оставя опыт. В последние сии времена много флагов будут выкидывать с именем Иисуса Христа, но нам Священное Писание говорит: «Не имите веры, а явление Господа и Сына человеческого будет яко молния от поднебесной в день сей!» Тогда где будет с совестию своею сей граф Грабианка? И граф Калиостро, приехав в Петербург, адресовался к тем, кои любят учиться в познании человека, ведая, что чрез них больше можно сделать прозелитов, причем большая часть из них обманы его скоро открыли, а другие, обманувшись, верили в него весьма; но что это был за человек, после всем открылось.

3. Возобновление масонских лож при императоре Александре

Первое формальное разрешение лож при императоре Александре I и первые их отношения с официальной властью начались, кажется, в 1810 г. В это время все управляющие ложами призваны были к министру полиции и по высочайшему повелению взяты на рассмотрение все их акты. Взятые акты были потом возвращены Бёберу (главному руководителю Директориальной ложи Владимира к порядку) графом Разумовским, тогдашним министром народного просвещения, который таким образом также принимал участие в этом деле. Существование лож, ранее основанных, а вместе с тем и учреждение новых, было разрешено; но ложи поставлены были под официальный контроль: масонское управление обязано было представлять министру полиции отчеты о занятиях и о составе лож. Причиной, почему правительство обратило тогда внимание на ложи, масоны полагали, как говорят, донос, будто бы сделанный на них известным Фесслером. Как в точности происходило это дело, откуда действительно шла первая его инициатива, в чем заключалось рассмотрение актов и сделанные из того выводы, пока еще не раскрыто; и был ли действительно «донос», сказать трудно. В настоящем случае мы укажем несколько документов, имеющих отношение к этому рассмотрению актов и разрешению лож.

Эти документы находятся в коллекции московского Румянцевского музея, в сборнике различных масонских бумаг старого и нового времени. Из них еще не видно связи этого дела, но есть, однако, некоторые данные для разъяснения тогдашних масонских отношений.

Во-первых, любопытен здесь один документ, писанный по-французски. Это записка или доклад императору Александру (в черновой или в копии), писанный неизвестно кем, но, очевидно, в то самое время, когда поднят был вопрос о масонстве. Доклад или записка говорит о предмете, который уже имелся в виду и подвергался обсуждению. Приводим этот документ в переводе:

«Я счел долгом представить В. В-ву некоторые мысли относительно тех мудрых мер, которые В. В-во предполагаете употребить для устройства масонства. Они кажутся мне способными обеспечить успех ваших намерений.

Хорошее устройство масонства в империи должно принести две существенные выгоды:

1. Оно должно остановить увеличение испорченности нравов, установляя добрую нравственность, утвержденную на прочном основании религии.

2. Оно должно воспрепятствовать введению всякого другого общества, основанного на вредных началах, и таким способом образовать род постоянного, но незаметного надзора, который, по своим тайным сношениям с министерством полиции, доставил бы ему, так сказать, залог против всякой попытки, противной предполагаемой цели.

Чтобы установить это устройство способом верным, необходимо следовать двум началам, которые неизбежно приведут к желаемому результату:

1. Сколько возможно, скрывать действие полиции в ее присмотре, так, чтобы не только публика вообще или те, кто пытался бы вводить эти вредные начала, не подозревали этого надзора; по чтобы самые члены лож оставались в неведении, что они находятся под присмотром или покровительством правительства, и чтобы только начальники ордена участвовали в этой тайне.

2. Установить масонство во всей его первоначальной чистоте. Все то, что могли прибавить к нему в некоторых странах отдаленные обстоятельства, чуждые цели В. В-ва, должно быть рассматриваемо как подробности, чуждые для нас и которые легко отделить от существенной части.

Когда устройство этого ордена будет раз очищено и утверждено таким образом, было бы необходимо образовать центр соединения, к которому примыкали и где сходились бы все учреждения этого рода, какие могли бы образоваться внутри империи в каком бы то ни было месте.

Эти учреждения сделались бы и единственным предохранением против зла, которое могло бы проникнуть в страну путями, удаленными от присмотра, установленного в столице; и сделались бы удобством надзора для общей полиции (la police gйnйrale des moeurs), которое трудно было бы заменить каким-нибудь другим средством.

Этим центром соединения была бы ложа-мать, основанная в столице.

Всякая другая ложа в империи, не учрежденная этою ложей-матерью, не должна бы быть терпима.

Эти меры, государь, проводимые благоразумно и втайне, обеспечили бы успех предположенного плана, так что намерение В. В-ва было бы совершенно исполнено».

Трудно угадывать, кем могла быть представлена эта бумага, но в конце концов дело было устроено именно так, как предлагалось в этой записке.

В том же сборнике мы имеем другой документ, относящийся к этому делу, – самое объявление министра полиции начальникам петербургских лож. Читатель заметит, что в этом объявлении есть общие черты с предыдущей запиской.

От министра полиции начальникам масонских обществ, в СПб. существующих

Начальникам существующих здесь масонских обществ известно, что правительство, зная их существование, не полагало никаких препятствий их собраниям. С своей стороны и общества сии заслуживают ту справедливость, что доселе не подавали они ни малейшего повода к какому-либо на них притязанию.

Но неосторожностию некоторых членов, взаимными лож состязаниями и некоторою поспешностию к расширению их новыми и непрестанными принятиями бытие сих обществ слишком огласилось. Из тайных они стали почти явными, и тем подали повод невежеству или злонамеренности к разным на них нареканиям.

В сем положении вещей и дабы положить преграду сим толкованиям, правительство признало нужным войти подробнее в правила сих обществ и удостовериться в тех основаниях, на коих они могут быть терпимы или покровительствуемы.

Цель истинного масонства не может быть никому предосудительна. Правительство надеется, что начальники обществ откровенностию своею докажут, что они знают сию цель и искренно желают ее достигнуть.

На сей конец с начальниками сих обществ учредятся доверенные и от обыкновенных полицейских мер совершенно чуждые сношения. Правительство изберет от себя двух особ, знанием и степенями своими в масонском деле известных. С сими двумя лицами, под непосредственным наблюдением министра просвещения, каждый начальник ложи войдет в сношения и изложит им в духе доверенности и братства правила, основания и систему своей ложи.

Между тем именем коренного закона всем масонским ложам общего, назначается: 1) чтоб с сего времени до последнего окончания всех вышеозначенных сношений приостановлены были во всех ложах новые членов принятия; 2) чтоб сношения с начальниками лож, от правительства установляемых, были сохраняемы каждым из них лично в совершенной тайне не только для публики, но и для членов самых лож.

Всякое о сем разглашение обратится в сущий вред самим сим обществам.

В С.-Петербурге,

августа ««дня,

1810.

Далее, мы находим в сборнике сведения о петербургских ложах, собранные, вероятно, министром полиции, вследствие упомянутого высочайшего повеления.

Собранные сведения от начальников лож: Жеребцова, Виельгорского и Сергеева

Ложа Жеребцова, под названием Loge des Amis Rйunis, имеет 50 членов действительных и 29 почетных, коим реестр при сем прилагается.

Жеребцов принят был в Париже, во время консульства, и получил там патент и акты, по которым он управляет здесь сию ложу.

Сношений, однако ж, никаких, по уверению его, с французскими ложами он не имеет.

В ложе сей должны быть 5 родов собраний:

1) приемные;

2) фамильные, или хозяйственные для внутренних распоряжений;

3) учебные;

4) праздничные;

5) печальные.

В похвалу сих братств сказать должно, что они делают много благодеяний, посещают тюрьмы, помогают бедным и проч.

Все акты, протоколы собраний и проч. из сей ложи получены.

Ложа Виельгорского, под названием Loge de la Palestine, не имеет никаких особых правил, а работает по системе Жеребцова.

Весь их архив, мне доставленный, состоит в нескольких тетрадях, выписанных из актов вышепоказанной ложи.

Членов 75, коим список при сем прилагается.

Ложа Сергеева учреждена была в 1805 г. под названием Пеликан, потом разделилась на три ложи, кои, следуя шведской системе, находятся под управлением четвертой, Директориальной.

Сии три соединенные ложи, под названиями:

Елизавета, управляемая Сергеевым;

Александр, управляемая Розенштраухом;

Петр, управляемая Еллизеном.

Директориальная, Владимир, под управлением действительного статского советника Бёбера.

Членов в 3 соединенных ложах, ныне здесь находящихся, 114, коим список при сем прилагается.

Все акты и протоколы собраний получены.

Замечания. О первых двух ложах, Жеребцова и Виельгорского, заметить должно: что система их ничего осудительного в себе не заключает, что бумаги их состоят из одних обрядов и церемониалов; что учения в них мало и предмету никакого, в чем сами начальники согласуются. Оба признавались мне, что они никакой точной цели не имеют и масонской тайны никакой не ведают.

В таком положении никакая ложа существовать долго не может. Занимаясь одними наружными обрядами, церемониалами и приемами, в продолжение времени занятие сие членам, конечно, покажется скучным; и тогда или вовсе ложа должна рушиться, или превратиться в общество шумное и непристойное, в коем главной целью собраний будет ложа столовая. Примеры такого ходу бывали везде, где масонские ложи учреждались не на истинном и твердом основании.

Но сверх того заметить следует, что система сия весьма удобна к получению всякого направления, как полезного, так и вредного. В добром намерении она может быть обращена к полезной для нравственности цели. В противном она же может сделаться средством к распространению вредных и опасных внушений.

О системе трех соединенных лож сказать должно, что она полнее французской и весьма близко подходит к истинному масонству. Следственно, с некоторым исправлением и пополнением легко может принять надлежащее и желаемое направление.

Документы, мне доставленные от всех начальников, вручены для подробнейшего их рассмотрения чиновникам, к тому назначенным.

Наконец, в том же сборнике находятся и списки членов тех лож, о которых упоминается в предыдущих бумагах, т. е. списки 1810 г. (актов и протоколов собраний здесь нет). Эти списки дают понятие о составе тогдашних лож.

В ложе Amis Rйunis, работавшей по французской системе Жеребцова, с высшими степенями, мы находим, между прочим, следующих лиц.

В степени Rose-Croix (это – французская степень с именем розенкрейцерства, которой не следует смешивать с немецким розенкрейцерством) были: герцог Александр Виртембергский, Алекс. Жеребцов, граф Станислав Потоцкий, граф Александр Остерман-Толстой, генерал-майор Ник. Бороздин, Оде-де-Сион и проч. В степени «рыцарей Востока», chevaliers d’Orient, упомянут сам Балашов, министр полиции (!). В степени «великих шотландцев», grands Ecossais, назван в числе других Сергей Ланской. В степени «избранных», йlus (эта степень называлась в старину «элюсской»): граф Иван Воронцов, граф Дмитрий Зубов, церемониймейстер двора Иван Нарышкин, князь Павел Лопухин, коллежский асессор Василий Пушкин и прочие. В степени мастера: граф Ярослав Потоцкий, граф Гераклиус и Луи Полиньяки и прочие. В другом разряде мастеров (каких неизвестно) назван Александр Бенкендорф. Далее следуют товарищи и ученики. В числе почетных членов – Фесслер, отставной генерал-лейтенант Кушелев, Боэльдье (композитор), Дальмас (французский актер и отчасти литератор). Членами-основателями этой ложи названы: Жеребцов, Остерман-Толстой, Оде-де-Сион, Карбоннье, Чанлиц, Бернар, Чекалевский.

В ложе Палестины, находившейся в управлении Виельгорского и которой список помечен сентябрем 1810 г., мы находим, между прочим, и более высокие французские степени, чем в предыдущей.

На первом плане – Шаррьер де-Монтеран, который по «гражданскому» своему положению был не более как гувернер у того же министра полиции, а по масонскому достоинству был Grand Chevalier Elu Kadosch, prince de Liban et de Jerusalem, «великий избранный рыцарь Кадош, князь ливанский и иерусалимский». Доктор Беньи был Grand Chevalier Ecossais, prince de Jerusalem, потом Rosecroix Виельгорский; далее chevaliers d’Orient, chevaliers йcossais, в числе которых упомянут уроженец Меца, инженер Pierre Dominique Bazaine (отец маршала второй империи). В числе йlus мы находим князя Александра Ипсиланти. Между «учениками» забавно встретить известного тогда ресторатора – Тардифа. В низших степенях большей частью были французские и немецкие купцы, артисты и т. п.

В соединенных ложах Елизаветы, Александра и Петра, под управлением Великой Директориальной ложи Владимира, названы следующие лица; великим мастером Директоральной ложи был Бёбер; великими и наместными мастерами в ложе Елизаветы были действительный статский советник Сергеев и генерал-майор Синицын; в ложе Александра – Розенштраух и Риземан; в ложе Петра – Эллизен и Свенске. В числе других членов названы генерал-лейтенант Кушелев, профессоры Кайданов, Фесслер, Лоди, Гауэншильд, камергер Жеребцов, граф Зубов, кавалерии поручик князь Лопухин, семеновские и преображенские офицеры, иностранные купцы, доктора и прочие. В числе почетных членов – сенатор Кутузов, Лабзин.

Как происходило рассмотрение актов и к чему именно оно привело, здесь нет о том достаточных сведений. Выше мы упомянули известие, что акты лож были возвращены Бёберу, управляющему «соединенными ложами». Что касается других лож, то, например, ложа Палестины не получала свои акты еще в октябре 1811 г.; наместный мастер этой ложи обращался (8 октября 1811 г.) к графу Разумовскому с просьбой об их возвращении и с вопросом, может ли ложа, получив документы, возобновить принятия членов, остановленные больше года; Разумовский рекомендовал ему обратиться с этой просьбой к министру полиции.

В биографии Сперанского барона Корфа есть сведения, что около того самого времени Сперанский был назначен членом в особо учрежденный от правительства комитет для рассмотрения масонских дел и что вследствие того он «с ведома правительства» принят был в масонские обряды под председательством доктора Фесслера. Едва ли сомнительно, что это было то самое рассмотрение масонских дел, в котором мы видим участвующими министра полиции Балашова и министра народного просвещения графа Разумовскаго. Последние были уже знакомы с предметом, и Балашов был даже сам «братом» в ложе Соединенных друзей, только Сперанскому надо было приобрести необходимые масонские познания, чтобы участвовать в рассмотрении, – и для этого, вероятно, послужило посвящение Фесслера. Кто был еще в комитете, мы пока не знаем. В приведенной выше бумаге сказано, что для подробнейшего рассмотрения масонские документы были отданы (министром полиции) назначенным для того чиновникам. Вероятно, к этому подробнейшему рассмотрению относится один документ, находящийся в том же сборнике Московского музея.

Это копия записки (написанной первоначально, очевидно, по-французски) о масонских ложах в Петербурге, составленной Розенкампфом и Фесслером (на 44 с. в лист). Не входя в подробности, мы укажем только общее ее содержание. Авторы записки или донесения делят его на две части: первая излагала тогдашнее состояние лож; во второй они обещают говорить об истинном масонстве и о средствах уничтожить масонские злоупотребления. Указав вначале, что петербургские ложи основаны по двум системам: шведской и французской (как упомянуто выше), записка представляет нечто вроде истории масонства, довольно подробной, с изложением разных систем, разных обманов, происходивших в ордене, как, например, в системе тамплиерства. В заключение собственная мысль авторов высказывается таким образом: «Истинное масонство соображается со всяким христианским учением и, какое бы масоны ни исповедовали, оное стремится возбудить во всех человеках чувства прямо благочестивые и христианские и сберечь их от фанатизма и лживой mysticitй, не вводя в иноверие…» Упоминая о разнообразных системах масонства, записка говорит: «…Мы знаем обряды по крайней мере 50 градусов различных систем (во Франции), которые все не иное что, как выродки (modification) и перемены, больше или меньше глупые, нового аннинского масонства или системы Клермон. Германия представляет по крайней мере столько же примеров, и потребны целые книги, дабы изобразить различности[184] сей части гистории заблуждения ума человеческого. Оканчивая сие донесение, мы надеемся изложить в другом представлении истинную систему древнего масонства и способы, какие правительство может употребить не только для избежания злоупотреблений, в которые впали касательно сего предмета во всех землях, но что можно воспользоваться масонством и для просвещения целой нации».

Мы не находим в сборнике Московского музея этого «другого представления» об истинной системе древнего масонства, но встречаем статью, которая могла иметь сюда отношение. Это – статья, где излагается система берлинской ложи Ройяль-Йорк, введенная Фесслером в этой ложе еще в первую пору его масонской деятельности в Германии, около 1798 г.

Представление об истинной системе масонства, исходящее от Фесслера, могло естественно быть в связи с его собственной системой, с которой он выступил в немецком масонском мире, и если статья о ложе Ройяль-Йорк не была его «представлением», то появление ее в ряду указанных документов едва ли было случайно. Эту свою систему Фесслер, без сомнения, сообщал и Сперанскому при его посвящении. В музейном сборнике статья помещена под заглавием «Каменщическая система ложи[185] Ройяль-Йорк, посвященная дружбе и представленная в том виде, в каком составлена бр. Фесслером».

Перечисленные документы не объясняют пока всей истории официального рассмотрения актов и действий лож, существовавших в Петербурге в 1810 г., и потом разрешения их на последующее время; но очевидно, что Фесслер и Розенкампф играли довольно деятельную роль в этой истории, и, припомнив рассказы Штейна, занесенные в его биографии, о том, как в то время Сперанский, склонный к мечтательному мистицизму и веривший в возрождение мира посредством тайных обществ, вступил в сношения с Фесслером и Розенкампфом, дом которого сделался центром масонских лож, и о том, как Фесслер составлял для Сперанского проект соединения в одно целое всех тайных обществ, т. е. всех масонских лож, – припомнив эти рассказы, можно думать, что они должны относиться именно к тому предмету, о котором идет речь в указанных документах: дело только преувеличено в рассказах Штейна, и то, что он считал частным делом Сперанского, Розенкампфа и Фесслера, имело официальную подкладку.

Сами масоны, над которыми Фесслер был здесь поставлен как бы судьей, относились к нему, кажется, очень недружелюбно. Они, конечно, опасались его нововведений, грозивших их преданиям и собственному их значению; как выше сказано, они приписывали самое начало этого дела его доносу и с своей стороны принимали против него свои меры. Во всяком случае, к нему были враждебны те масоны, которые принадлежали к старой школе и придавали большое значение высшим степеням, потому что Фесслер не верил в высшие степени и старался устранить их в своей реформе масонства. В другом месте мы упоминали, с какою злостью говорит о Фесслере один из главных представителей высших степеней, Бёбер.

В сборнике Московского музея есть два документа, в которых остались следы враждебных отношений, порожденных вмешательством Фесслера в масонские дела. Один из этих документов – короткая биографическая записка о Фесслере на немецком и русском языке, где изображается в весьма неблагоприятном свете его личный характер и его масонская деятельность. Другой документ есть русский перевод письма, писанного к Бёберу одним из значительнейших берлинских масонов, к которому тот обращался за сведениями о Фесслере.

Ответное берлинское письмо помечено ноябрем 1810 г.; письмо Бёбера писано было в конце сентября, следовательно, в самом разгаре этой истории. Из двух этих документов мы вполне приведем последний, как более любопытный:

«Высокопочтенный и любезный брат,

Почтенное письмо Ваше, от 20 сентября, получено мною 1-го сего месяца. К сожалению, я не был дома, когда г. советник Мейер принес мне оное. Он велел мне сказать, что охотно берется доставить вам ответ мой, который я ему собственноручно и вручу. Извините, что я не прежде отвечал вам и что пишу к вам с братскою искренностию; первое потому не мог прежде исполнить, что хотел сперва иметь верное сведение о Фесслере, а второе сделал в надежде вступить с вами в теснейшую связь и сношение.

Я помню, любезный брат, что назад тому 28 лет я имел честь познакомиться с вами в то время, когда вы проезжали или возвращались из Вильгельмсбада; но я думаю, вы ошибаетесь в годе, ибо мы встретились у покойного брата Циннендорфа, который умер в 1782 г.[186] Впрочем, как бы то ни было, мне все очень приятно начать с вами переписку. С большим участием и с искренним удовольствием видел я из письма вашего и из приложенного при оном, в каком положении теперь в России древний и высокопочтенный наш орден. Желаю от всего сердца вам и почтенному братству успеха в начинающих работах ваших. Да не прервутся никогда оные.

Наша матерь-ложа почтет себе за честь вступить в сношение с вашею Директориальною ложею Владимиром; для сего нужно лишь вашей Директориальной ложе изъявить нашей матери-ложе свое желание; письмо ваше адресуйте ко мне, и я берусь сие исполнить. Пожелайте также вступить в связь с прочими двумя здешними матерями-ложами: я с удовольствием помогу вам в том, ибо три берлинские матери-ложи между собою соединены и находятся в совершенном согласии[187].

Касательно желания вашего, любезный брат, знать о Фесслере, отнесся я к одному из братьев Королевско-Йоркской ложи, дабы увериться, что то, что я сказал вам, есть истина. Он сообщил мне следующее: по приезде Фесслера в Берлин посетил он здешние ложи, и, когда предложения его Государственною ложею были отвергнуты, тогда обратился он к Королевско-Йоркской ложе. Его представили братьям как совершенного каменщика. Едва побывал он в ложе несколько раз, как объявил, что нужно исправить или преобразовать наружные (formes) работы. Любя объясняться иносказательно, он при сем случае сказал: „Ложи сравнить можно с садами: сады сии я посещал только в Берлине, в других садах находил одни дикие и ядовитые растения, такие, которые требуют совершенной перемены. У вас нашел я все в лучшем порядке, – ограда только не прочна; исправьте ее, дабы ничто нечистое не могло взойти, и тогда ваш сад будет прекраснейший и едва ли где был лучше“. Итак, Фесслеру поручено было исправить. Через несколько времени явился он с новыми обрядами, которые всеми были одобрены и приняты. Когда работы производились уже некоторое время по сему ритуалу, один из братьев, которому Фесслер давно казался подозрительным, объявил, что обряды сии напечатаны в системе прагских лож. Фесслер отвечал: „Это справедливо; он сделал сие с намерением, дабы не могли его упрекнуть, что он издал для масонства собственное свое произведение“. Он требовал потом от братьев принять древнюю англинскую систему с некоторыми переменами, введенную в Гамбурге Шредером, что и исполнилось: по сей системе и работает Королевско-Йоркская ложа. Из сего ясно видно, что ни первая, ни последняя перемена не есть собственно Фесслерова, ибо он лишь предлагал оные. Будучи обвинен во многом, его исключили из ложи. Например: один крещеный жид объявил желание быть приняту; при баллотировании большинством голосов ему было в том отказано. Фесслер дал ему рекомендательное письмо в Гамбург, в котором пишет, что противная партия отвергнула сего человека, но он просит о его принятии. Вследствие сей рекомендации новокрещеный жид принят был в каменщики и, возвратясь в Берлин, тотчас явился в Йоркскую ложу, дабы быть допущеным к работам. Ему в сем воспрепятствовали, за что жид жаловался своей ложе, и дело сие объяснилось тем, что рекомендательное письмо Фесслера доставлено как акт в ложу.

В другой раз передал он брату, имевшему только три иоанновские степени, самые высшие градусы; объявил о нем братьям, что он, высокопочтенный брат, испытал его в их присутствии и брат сей принят был в члены самых вышних степеней. Когда узнали о сем, он оправдывал себя разными софизмами, между прочим сказал, что не он ложе, а ложа ему предписала скромность, что он свободен употреблять по своему произволению то, что есть собственность его духа. Бытность его в ложе ознаменована спорами и гонениями. Все, знающие Фесслера, единогласно жалеют, что сердце его не соответствует его разуму.

Нам известно теперь, что Фесслер хотел сначала присоединиться к нам[188]; но он не мог бы в том успеть, потому что мы всегда догадывались, что он не был никогда истинным образом принять. По крайней мере известно то, что при первом своем посещении ложи в Силезии не мог в том представить законные доказательства и был допущен по поручительству одного из первых братьев ложи той. Из сего видим, что выдаваемая им система за свою, не есть его, а мнимая древняя аглинская, введенная в Германии гамбургским братом Шредером. Я говорю мнимая, ибо ничем не доказано, чтоб сия система была истинно древняя аглинская; слышанные мною о том доказательства так слабы и даже, смею сказать, так смешны, что непонятно, как благоразумные люди могут на них основываться. Положим, что шестьдесят лож в Германии приняли систему сию, но все же не Фесслерову, а древнюю аглинскую; едва ли половина сего числа лож работают по сей системе, и то не в одно время. Он старается под смиренной ложью приобресть себе последователей в России, ежели это ему удастся. Вот что пишет он в Германию: „Вся Россия приняла систему его. Сим хочет он наиболее здесь выиграть и утвердиться“.

Довольно, а может быть, и много рассуждали мы о сем человеке; лучше поговорим о том предмете, который гораздо для меня занимательнее, а именно об образовании ваших лож. Вы пишете мне, что три соединенные ложи, работающие во всех сообщенных вам градусах, по прежним шведским актам, состоят под управлением матери-ложи, Владимиром названной. Но неизвестно мне, о каких градусах вы говорите и сколько их сообщено вам; хотя, по известным знакам и по некоторым названиям, я догадываюсь. Ежели вы имеете больше трех иоанновских степеней, то я не понимаю, как могут все три ложи работать в высоких степенях; сие несогласно с шведскими актами, а еще менее с прежними, до их преобразования[189]. По сим актам работы в степенях, превышающих иоанновские степени, производятся в особенной ложе.

В надежде, что переписка наша не прекратится, я прошу вас на сие сообщить мне объяснение.

В ожидании пребуду с совершенным почтением и искреннею любовью, почтенный и любезный брат, ваш покорнейший слуга

Ф. Кастилло.

Берлин,

23 ноября 1810 г.

Я сообщаю при сем описание нашей ложи».

Имя, которым подписано это письмо, вернее есть Кастильон. Этот Кастильон (Фридрих, собственно Сальвемини), род. 1747 г. в Лозанне и умер 1814 г., был профессором математики в Ritteracademie и директором философского класса Берлинской академии наук, а по масонской деятельности он в 1782–1789 и в 1799–1814 гг. был гроссмейстером в берлинской Grosse Landesloge.

История возобновленных петербургских лож за первую пору их существования до официального утверждения в 1810–1811 гг. до сих пор темна. В материалах Московского музея, какие мы имели возможность пересмотреть, нам встретилось только небольшое число указаний на деятельность лож до и около этого времени.

О ложе Сергеева упомянуто было в «сведениях» 1810 г., что она была основана в 1805 г., под названием ложа Пеликана. Эта самая ложа носила и другое название – Александра, и от нее получили свое начало две другие ложи: Елизаветы, которой Сергеев и управлял в 1810 г., и Петра, которая находилась под управлением Эллизена. В материалах Московского музея сохранились протоколы этих трех лож, писанные по-немецки и по-русски, с 12 сентября 1810 г. до 19 апреля 1811 г. [№ 1884]. Между прочим, 11 октября 1810 г. Сергеев открыл, по-русски, праздничную ложу для празднования основания ложи Александра (следовательно, 11 октября 1805 г.), и в это торжество включено было празднование основания двух других лож – «так как ложа Пеликана дала им начало и повод». Из другого указания видно, что ложа Елизаветы основана была 1 июня 1809 г.[190]

В списках членов этих лож упоминаются члены, принятые в ложе Александра в 1807 г. Великий мастер ложи Елизаветы, Александр Сергеевич Сергеев (действительный статский советник), принят был в Москве, в 1780-х гг., и управлял ложей Елизаветы с 1809 до 14 июня 1811 г. Наместный мастер той же ложи, генерал-майор Федот Дан. Синицын, принят был в 1783 г. и был наместным мастером Елизаветы с 1809 г.

Эллизен принят был в ложе Александра в 1809 г. В то же время был принят там Иван Семенович Орлай.

В переписке Карамзина с Дмитриевым упоминается какой-то шевалье де Месанс, который вербовал в Москве масонов, «ссылаясь на петербургскую моду» (письмо Карамзина от 19 февраля 1811 г.). Это имя встретилось нам на одном издании масонской песни ложи Палестины, слова которой были написаны Месансом, а музыка – Боэльдьё.

О Жеребцове упомянуто было выше, что он принят был в Париже во время консульства и управлял ложей Соединенных друзей по полученному там патенту и актам. В делах Великой Провинциальной ложи находится одна бумага, писанная Жеребцовым в марте 1817 г., где он упоминает, что уже 14 лет управляет молотком – принадлежностью мастера. По другим указаниям, ложа Соединенных друзей была основана 10 июня 1802 г.

Мы увидим далее, что уже с первых годов возобновления лож были в Петербурге разные высшие масонские учреждения, составляющие принадлежность французской и шведской систем, которые у нас были приняты и обе были богаты высшими степенями. В собрании масонских дипломов Московского музея есть следы этих высших учреждений, хотя не раньше 1811 г. Так, был в Петербурге верховный капитул Горы Фавора, от имени которого выдан был одному масону диплом на степень chevalier d’Orient (в начале 1812 г.): этот диплом подписали упомянутый прежде Шаррьер де Монте-ран, Виельгорский, С. Ланской, Ржевский и другие. Далее, существовал верховный капитул Иерусалима, от имени которого выдан был диплом С. Ланскому, в январе 1811 г. Ланской (в то время 34 лет), член ложи Соединенных друзей, прошедший уже степени frиre йlu, йcossais и chevalier d’Orient, получал этот диплом на степень chevalier prince de l’Aigle et du Pйlican, parfait Maзon libre d’Hйrйdon, sous le titre de souverain Prince RoseCroix. Этот диплом подписан Жеребцовым, одним «prince de Jerusalem», одним «prince du Royal secret 32» и прочими[191]. Громкие титулы, которые мы здесь видим, унаследованы были большей частью от тех старинных систем, которые распространялись с половины прошлого столетия, особенно во Франции, и вводили множество новых степеней, с таинственными легендами и напыщенными названиями.

Эти «избранные братья», «рыцари Востока», «князья Розового креста», «князья Иерусалима» и прочие повторяются в многоразличных системах высших степеней, но здесь принадлежат, кажется, к двум французским системам более позднего образования, так называемым rite franзais или moderne, и rite йcossais ancien et acceptй. Степень «prince du Royal secret 32» была именно 32-я степень в системе rite ancien et acceptй, состоявшей из 33 степеней.

Другие высшие степени, существовавшие в наших ложах, принадлежали шведской системе. В московском собрании находится подобный документ несколько более позднего времени: это – латинский диплом (1815 г.), выданный от «викария Саломона» и членов «верховного совета» на основание шотландской директории. Викарием Саломона был Бёбер.

4. Директориальная ложа Владимира и Великая Провинциальная ложа

Мы рассказывали в другом месте, каким образом ложи, образовавшиеся в первые годы царствования Александра, соединились в один союз под управлением Великой Директориальной ложи Владимира к Порядку. Первый союз составился из трех соединенных лож – Александра, Елизаветы и Петра, основанных по шведской системе, и открытие Директориальной ложи, под управлением старого масона Бёбера (некогда секретаря старой Провинциальной или Национальной ложи шведской системы, 1779 г.), произошло на основании конституционного патента, полученного прежде из Швеции для Великой Национальной ложи.

В 1810 г., как мы видели, рядом с этими соединенными ложами шведской системы, существовали две ложи французской системы – Соединенных друзей и Палестины. Эти последние в 1811–1812 гг. также присоединились к Директориальной ложе, которая таким образом имела в своем управлении все существовавшие тогда ложи, кроме «работавших в тиши мартинистов». В 1813 г. к Директориальной ложе приступили и возобновленные в это время старые ложи – Изиды в Ревеле и Нептуна в Кронштадте (последняя возобновлена 21 октября 1813 г.).

Это согласие и единство продолжались до 1814 г., но в этом году они были нарушены; в масонском кругу начался раскол, который кончился тем, что Директориальная ложа потеряла свое исключительное господство и вместо одной образовались две Великие ложи, между которыми и разделилось управление масонскими «мастерскими»: это были прежняя Директориальная ложа Владимира, вскоре преобразовавшаяся в Великую Провинциальную ложу, и Великая ложа Астрея, которая уже скоро получила явный перевес над Провинциальной.

Причиной разделения было то, что в наши ложи проникло новое представление о масонстве, которое развилось тогда особенно в Германии и имело главными своими представителями Шрёдера и Фесслера. Эта школа хотела оживить масонский союз новыми, более определенными идеями о его достоинстве и назначении и потому, между прочим, отвергла масонскую иерархию высших степеней, которые справедливо казались ей пустым и даже вредным извращением первоначального простого масонства. К этому последнему школа и хотела возвратиться, дополнив его основные учения по требованиям нового времени. Директориальная ложа, как мы видели, была преисполнена высшими степенями, французскими и шведскими: здесь были рыцари Розового креста, рыцари Востока, иерусалимские принцы, был викарий Саломона и т. д. Против этого старого хлама и восстали в наших ложах люди, которые успели познакомиться с движением, происходившим в ложах немецких. Владельцы высших степеней, конечно, не желали отказаться от высоких титулов, которых добивались некогда с великими усилиями и которым, без сомнения, привыкли придавать большое значение. Уступки и соглашения ожидать было трудно, и разделение должно было совершиться. Дело началось в 1814 г., а в половине 1815 г. основана была, на особых началах, Великая ложа Астрея.

Самым деятельным представителем нового взгляда и, кажется, первым начинателем дела был доктор Е.Е. Эллизен, в качестве мастера стула управлявший ложей Петра к истине. В материалах Московского музея находится документ, который заключает в себе изложение оснований, послуживших причиной разделения. Это письмо Эллизена к Бёберу, великому мастеру Директориальной ложи, в июле 1814 г., где Эллизен высказывает весьма решительно свои взгляды и новые требования. Приводим вполне это письмо, представляющее довольно любопытные разъяснения для истории тогдашних лож[192]:

«Высокопочтенный брат Бёбер! Высокопросвещенный префект капитула Феникса и обер-мейстер шотландской св. Андрея ложи под названием св. Георгия!

Долголетнее учение и чрезвычайные отношения удостоверили меня, что так называемые высшие степени нимало не состоят в связи с первоначальным чистым свободным каменщичеством; что они не только что в высочайшей степени излишни суть, но даже и вредны; что они, вместо облагороживания человеческого сердца, имеют последствием явное развращение нравов и легко могут сделаться вредными для государства.

Более и более возникающее просвещение имело также последствием, особливо в последние годы, отменение оных во всех прочих землях европейских, и с постыженным удивлением взирают ныне на мелочный торг церемониями и на разнообразное сплетение сумасбродства, которые чрез долгое время столько могли иметь приверженцев.

Сии приключения подтвердили мое давнее о сем мнение, а единообразие в мыслях со мною всех почти сведущих иноземных каменщиков превратило оное в твердую уверительность; также сильные и основательные выражения против всех высших степеней одной светлейшей особы, к нашему союзу принадлежащей, с которою я имел недавно разговор, побудили меня к решительному намерению явно следовать собственному моему убеждению, а вероятно, и желанию нашего, не менее иноземных, просвещенного и благодетельного правительства, и потому отойти от всего того, что за третью степень распространяется, и так отказаться формально, совершенно и навсегда от должности моей яко командора, от сочленства в капитуле и в шотландской ложе. Притом поставляю себе долгом изъяснить пространнее в нижеследующем побудительные причины мои и объявить мое желание, чтобы они от всех командоров и капитуляров приняты были в благосклонное, серьезное и общее рассуждение. Я никак не хочу кому-либо навязывать моих видов и убеждений, но, с другой стороны, ожидаю, что для всякого истинного и проницательного каменщика точною признанная истина будет драгоценнее всего.

Убедительнейшие возражения, кои против высших степеней сделаны быть могут, проистекают из истории их происхождения. Когда в начале прошедшего столетия свободное каменщичество во второй раз привезено было из Англии, известны были только три символические степени. Вскоре потом услышали об одной шотландской рыцарской степени, которая (как то неоспоримо доказывается в одной, мною ныне читаемой книге) учреждена была, иезуитами совершенно руководствуемым, Иаковом II, когда он был еще герцог Йоркский, для достижения цели своей. Появились многие отрывки сея шотландские рыцарские степени, из коих составили степень и, за дорогие деньги, продавали ее. Сия новая рыцарская степень возбудила любопытство, которым обманщики весьма хорошо умели воспользоваться для частных намерений своих. Прежде сего еще, в Англии, а особливо в Шотландии, было свободное каменщичество злоупотребляемо иезуитами для составления себе партии. Но они скрывали намерения свои под разными формами, распускали в Англии и во Франции, что свободное каменщичество есть продолжение Тамплиерского ордена, коего начальники из духовенства имели великие таинства и сокровища. Сие делал Рамзей, который учинился католиком; но когда и сия уловка не возымела желаемого последствия, то, в продолжение некоторого времени, должно было розенкрейцерству играть главную роль; тогда восстали глупцы и обманщики в великом числе и соорудили на сказках несколько степеней высших. В Семилетнюю войну продавалось уже оных 47, в коих начал творить свои действия Клермонтский высокий капитул в иезуитской коллегии, в Страсбурге находившейся, учрежденный. Сие заблуждение увеличено было фальшивым монетчиком, предшественником господина Гунда, основателя строгого наблюдения (Stricte Observantz), коей чадо есть шведская система. Циннендорф, признанный обманщик, составил систему сию из Клермонтского высокого капитула, из строгого наблюдения и из собственных своих выдумок, чрез кои, однако же, оба те сплетения обмана и нелепости иного ничего не приобрели, как токмо более систематический вид. Король Густав Шведский хотел публично восстановить Тамплиерский орден, хвастал великими магическими познаниями и искал заманить немецких тамплиеров и получить от них важные денежные суммы. Но необыкновенное приключение открыло обман, и Chapitre Illuminй короля Шведского потерял свою славу премудрости и истины, а может быть, и нечто более. Тут стали искать помощи и совета в Италии, и при дворе претендента узнали, что вся история тамплиеров подложна. На всеобщем конвенте в Вильгельмсбаде 1783 г.[193], когда просвещеннейшие каменщики изо всех европейских земель собраны были под председательством герцога Брауншвейгского, были объявлены за обман по сие время продолжающиеся рыцарские игрушки и высокие степени и начертана новая к обстоятельствам времени приличнейшая система единого истинным признанного символического масонства. (Читай переписку, в манускрипте, короля Шведского с герцогом Фердинандом Брауншвейгским; шведских лож с Великой ложей в Берлине; акты Вильгельмсбадского конвента и прочее.) Хотя на Вильгельмсбадском конвенте тамплиерство именно объявлено и признано ложным и подкинутым, но и по сей день продолжается в Швеции (там, может быть, по причинам, коих основания искать надо в политике государей ее, чему некоторые происшествия придают вероятие) и в других местах, где оное введено было, как то, например, и здесь в Петербурге. В Швеции дают кровь из раны Христовой в маленькой сткляночке; далее показывают мощи, состоящие из перста св. Иоанна, в вознаграждение много истраченных денег и времени. Истинно странное воздаяние за те многие иезуитские присяги и католические церемонии, которые чрез столько лет делались. Довольно и даже до самой скуки доказано каменщикам и миру, что чрез высшие степени ни в какое время ни малейшего не произведено добра; что нелепые церемонии давно уже сделались презрительными в понятиях всякого мыслящего каменщика и большей части публики, а нередко бывали поприщем злобных, праздных и лживых людей и что все целое с начала до конца есть иезуитизм. Тот, кто имеет иезуитский ключ, видит сие из обрядов при приемах, из каждого слова и из каждой морали. Кто захочет убедиться в этом, пускай прочтет: Bodes Gutachten, 2 Theile, in f., Manuscript; Levesque, des Rapports de l’homme, Liv. III, chap. II; Knigge’s Glaubens-Bekenntniss eines Mannes, der 25 Jahre im Orden gegдngelt wurde; Knigge’s Glaubens-Bekenntniss nach neun Jahren bestдtigt; Signatstern, 5-er Theil; Fessler’s Kritische Geschichte der Freimaurerey; Die Akten des grossen Hamburger Logenvereins; Wurmb’s (Ministers in Sachsen), Testament an seine Sцhne, in Manuscript; Beleuchtung der Truggestalten in freimaurerischer Hьlle; Krause’s Drei дltesten Kunsturkunden, 2 Theil, и прочее.

Кому недостает времени самому основательно изучаться масонской истории, тот да поверит по крайней мере примеру двух просвещеннейших наций, англичан и немцев, кои отменили высшие степени, как совершенно вредные человечеству и государству. Не должны ли непременно убивать нравственность, заглушать уважение к присяге, к Священному Писанию и к религии те четыре присяги, кои берутся с кандидата при приеме его в каждую высшую степень самым торжественным образом; говорю, четыре присяги о ничего не значащих церемониях и баснях, кои притом даже не тайны, но всем школьникам известны и смешны стали. Если кто хочет видеть опасность, коей угрожается государство высшими степенями, то да вспомнит о произведенной 1772 г. в Швеции перемене в государственном правлении королем Густавом с помощию высокопросвещенных каменщиков, умалчивая о других происшествиях, в сей земле событие имевших; да вспомнит о циркуляре, коего герцог Орлеанский при начале Французской революции старался разослать по орденским начальникам и т. д.

Если влияние некоторых немногих орденских начальников может употреблено быть к добру, то и противное сему не подлежит сомнению. Всякое тайное влияние и из темноты происхождение свое имеющее уважение исчезнут, когда подымется завеса, которая чрез высшие степени скрывает истину от большого числа братьев и их делает если не слепыми, то терпеливыми орудиями тех, кои на крайнейшем конце за оной завесой сидят. Да и всегда можно узнать птицу по перьям. Учредители высших степеней суть иезуиты: Роза, отрешенный священник; сумасбродный, католиком сделавшийся барон Гунд; Шреп-фер, Гугомос, Ионсон, Штарк, Плуменек, Циннендорф, Вельнер и прочие, коих нравственную или интеллектуальную цену каждого одним словом разрушить можно. Все были апостолы иезуитов; все были злые, утонченные обманщики или жалостно обманутые; однако ими одними высшие степени вырождены и распространены. Время положило уже страшный приговор на людей сих; состав их по большей части погружен в презрение и ежедневно более и более разрушается. Выдавать себя за последователя их, после признанной и испытанной правды, совсем противно уверению и совести нижеподписавшегося, который обо всем вышесказанном может представить убедительнейшие доказательства и который, как то само по себе разумеется, в вышесказанном не целит частно на здесь в Петербурге производимое каменщичество, а говорит о высших степенях вообще.

В нашем первоначальном договоре, правда, сказано: „Мы сохраняем орден Тамплиеров только как одежду“, но это пустые токмо слова, когда мы сохранили по-прежнему и церемонии, и акты.

К тому же акты высших степеней не были предъявлены правительству, следственно, от оного не одобрены и не приняты, а посему здешняя шотландская ложа и капитул не имеют даже исключительного права раздавать высшие степени.

По вышеозначенным причинам почитаю я моим долгом как христианин, гражданин и каменщик, следуя моему образу мыслей, отказаться от всякого скопления с капитулом и шотландской ложей, прошу Вас, высокопочтенный брат, сие мое решительное намерение, как префект и шотландский обер-мейстер, объявить почтенным сочленам обоих отделений; мне же как можно скорее доставить реверс в том, что я просил выйти из оных. Впрочем, я оставляю сей союз с любовью ко всякому члену в особенности, прося, чтоб и меня из оного отпустили в покое и не приписывали бы словам моим и намерениям дурного толкования.

Для избежания же всяких произойти могущих недоразумений объявляю я, как мастер стула Иоанновской ложи Петра к Правде, подчиненной здешней Директориальной ложе, что я и ложа[194], коей я правлю, нимало не намерены разрывать сношений обыкновенной иоанновской ложи, под конституцией реченной высокопочтенной Директориальной ложи работающей; но что мы, напротив того, верно будем держаться актов 3 степеней и книги законов, вами, высокопочтенный и высокопросвещенный брат Бёбер, подписанных, напечатанных и печатью Директориальной ложи скрепленных, поколику законы сии не будут касаться до локальных отношений, которые всегда всякой иоанновской ложей по особенным ее обстоятельствам учреждаемы быть могут и поколику высокопочтенная Директоральная ложа будет оказывать уважения и справедливости ложе Петра к Правде. Что же принадлежит до предметов уверения и ученого исследования, то повторяю еще раз, что я никому не хочу навязывать своих убеждений и удостоверений ложи, к коей я принадлежу, но требую равномерно, как старый св. каменщик 3-й степени и как мастер стула, для себя и для членов ложи моей, чтоб и всякий другой человек и каменщик с толикою же терпимостию и со мною обходился. Вследствие же разговора, который я недавно с вами, высокопочтенный брат, имел, объявляю я откровению как св. каменщик, что я никакому члену ложи моей не воспрещу говорить истин в речах, с должной благопристойностью излагаемых, хотя бы они касались до масонских событий и мнений.

Если же покажется предрассудительно дать право сие мне и членам ложи Петра к Правде, если вышесказанное принято будет противно намерению моему или же если вздумали бы забыть должную терпимость к чужим мыслям и уверениям, то я нисколько не остановлюсь сие настоящее объявление столь же неукоснительно предъявить правительству, как вам и всем высокопросвещенным членам капитула, даже оное напечатав и более распространив со всеми нужными ссылками и доказательствами, сообщать почастно каждому брату мастеру, мне знакомому или пожелающему оное читать.

Егор Эллизен.

16 июня 1814 года».

Этот документ представляет исходную точку того разделения, которое привело к учреждению двух Великих лож. Вследствие несогласий, возникших по поводу нового взгляда, Бёбер сложил с себя звание гроссмейстера Директориальной ложи; новый выбранный гроссмейстер, граф Шувалов, не принял на себя этой должности, и наконец выбран был новый великий мастер, граф В.В. Мусин-Пушкин-Брюс. При нем вопрос разрешился.

Мы не имеем пока подробностей этого дела и не встретили их в официальных масонских материалах Московского музея, – но, вероятно, некоторые разъяснения найдутся в обширной, еще не разобранной переписке. Общий ход дела состоял в том, что при новом гроссмейстере в Директориальной ложе постановлена была полная терпимость к существующим и принятым масонским системам. На этом основании Эллизен открыто ввел в своей ложе защищаемую им систему трех степеней, и за ним последовали ложи Изиды в Ревеле и Нептуна в Кронштадте. Этот успех новой системы должен был еще увеличить столкновения между нею и владельцами высших степеней, так что, когда в Иоаннов день (24 июня) 1815 г. приступлено было к учреждению для Директориальной ложи нового устава (в замену прежнего, неполного и утвержденного только на год), оказалось совершенно невозможным примирить притязания двух партий. Кончилось тем, что Директориальная ложа была закрыта и ее место заняли, с согласия правительства, две равные по правам и независимые Великие ложи: предложение об основании двух лож сделано было Бёбером.

В рукописях Московского музея [№ 1885] находятся, между прочим, писанные по-французски протоколы Великой Директориальной ложи за последнее время ее существования, и здесь мы встречаем следы неустройства, происходившего тогда в ложах. На первое время подвергалось опасности самое существование Директориальной ложи. Из протоколов видно, что, когда вследствие упомянутых несогласий возникла мысль об основании Астреи[195], граф Мусин-Пушкин-Брюс объявил, 11 августа 1815 г., что Директориальная ложа должна считаться закрытой. Братья высших степеней, принадлежавшие к этой ложе, не хотели признать власти Мусина-Пушкина: «Принимая во внимание, что закрытие этой великой мастерской (atelier) может быть постановлено только нашим августейшим государем, который ее уполномочил (а autorisйe), и что ложи, оставшиеся верными обряду, который известен этому великодушному императору, не могут выбрать более совершенного устроителя (rйgulateur) их трудов, чем эта масонская власть», братья решили возобновить деятельность великой мастерской и выбрать должностных лиц. На это дал согласие и высший орденский совет. На таком основании старая Директориальная ложа была преобразована, и в заседании 10 ноября 1815 г. определен новый состав властей Великой Директориальной ложи.

Бёбер дал полномочие управлять работами собрания графу М.Ю. Виельгорскому, и в состав управления были выбраны следующие лица: великий мастер новой Директориальной ложи – А. Жеребцов (не раз упомянутый выше); 1-й и 2-й великие наместные мастеры – Виельгорский и Павел Шувалов; 1-й и 2-й великие надзиратели – Корф и Сергей Ланской; великий канцлер – Буденброк; великий маршал – Станислав Потоцкий и пр.[196]

Состав лож, принадлежавших к Астрее и Директориальной ложе, определился только к концу 1815 г. С 1810 г. существовавшие тогда ложи (кроме мартинистов) распределялись, вообще, таким образом:

В следующие годы к Директориальной ложе присоединились ложи французской системы и вновь восстановленные Изиды и Нептуна, и она оставалась единственной высшей властью:

К концу августа 1815 г., или к основанию Астреи, ложи распределились следующим образом между двумя новыми союзами:

Но это положение удержалось недолго. Астрея стала брать перевес и с этого же года начала усиливаться отчасти новыми, ею самой основанными ложами, отчасти переходившими к ней из союза Директориальной ложи. Так, в сентябре Астрея основала ложу Избранного Михаила, а в октябре к ней присоединилась одна из старейших петербургских лож – Александра.

Взамен того Директориальная учреждала новые ложи. Протоколом ее от 10 ноября 1815 г., утверждена была ложа Пламенеющей звезды (de l’Etoile Flamboyante). Через несколько дней, 26 ноября, постановлено было возобновление ложи Трех коронованных мечей (von drei gekrцnten Schwertern), в Митаве. В тот же день Директориальная ложа дала свое согласие на просьбу об учреждении новой ложи Трех добродетелей в Петербурге; инсталляция, т. е. официальное открытие которой, последовала уже 11 января 1816 г.

Прежде чем излагать дальнейшие перемены в составе этого союза, остановимся на внутренних делах самой Директориальной ложи[197]. В следующем, 1816 г., 19 мая, происходили, в присутствии Бёбера, новые выборы должностных лиц. Великим мастером Директориальной ложи вновь был выбран Жеребцов; 1-й и 2-й великие наместные мастера были Виельгорский и Николай Бороздин; 1-й и 2-й великие надзиратели – Репьев и Арсеньев; великий канцлер – Буденброк; великий маршал – Ржевский. Но за отсутствием Жеребцова, находившегося в Митаве, дела лежали на Виельгорском.

Одним из первых вопросов представлялся для Директориальной ложи вопрос об отношениях ее к Астрее.

В собрании 2 августа 1816 г. читано было письмо Жеребцова из Митавы. Он желал, во-первых, чтобы Директориальная ложа вступила в дружественные отношения с Великой ложей Астреи, признанной правительством; во-вторых, чтоб назначен был один «брат» для предварительных переговоров с графом Мусиным-Пушкиным, – afin d’йviter toute fausse dйmarche; и, в-третьих, чтобы «посланы были протоколы Директориальной ложи министру (т. е. министру полиции Вязмитинову), так как эта формальность не была исполнена с тех пор, как он удалился из нашего востока». Первое из этих предложений принято было 16 голосами против 5, и Бёбер, бывший в собрании, первый подал голос за союз с Астреей. По второму выбран был тайной баллотировкой Оде-де-Сион, которому самым настоятельным образом поручено было, в сношениях с графом Мусиным-Пушкиным, ничем не компрометировать достоинства Директориальной ложи.

В следующем собрании, 8 августа, не было ни Жеребцова, ни Виельгорского, который отсутствовал, кажется, в Петербурге. Оде-де-Сион имел разговор с Мусиным-Пушкиным и заявил, что сообщение Директориальной ложи, если будет сделано, принято будет Астреей с искренним братским чувством и что Пушкин уверен, что Астрея заключит этот союз. При этом С. Ланской объявил от имени ложи Елизаветы, что она желает дождаться Виельгорского, которому она дала свое доверие, для того чтобы высказаться относительно союза с Астреей. Сомнение этой ложи заключалось в том, что «это сближение с братьями, которые раз уже нас покинули и приняли другие системы, т. е. другие дороги, требует самых глубоких размышлений». По мнению Оде-де-Сиона, достоинство Директориальной ложи не дозволяло обращать внимание на это заявление, и Директориальная ложа должна исполнить сама свое постановление. Это и было принято большинством.

Кроме ложи Елизаветы, предубеждение против союза с Астреей обнаружилось и в ложе Соединенных друзей. Четверо из ее братьев восстали против решения Директориальной ложи, вычеркнули свои имена из списка ложи и перешли в ложу Елизаветы, которая приняла их. Директориальная ложа нашла нужным прибегнуть к мерам строгости; она постановила (25 августа) наказать протестовавших исключением из всех, управляемых ею лож, одного – на шесть месяцев, остальных на три месяца.

Между тем приехал Жеребцов. В собрании 5 сентября он объявил от имени ложи Соединенных друзей, что она забывает проступок упомянутых братьев и что ее достоинство удовлетворено постановлением Директориальной ложи; на этом основании братьям дана была амнистия. Жеребцов сообщил Вязмитинову сведения о Директориальной ложе, чего не делал Виельгорский около года, – и предложил написать Вязмитинову благодарственное письмо за его внимание к ордену…

Сентября 19-го происходило, под председательством Жеребцова, экстраординарное собрание. Великий мастер говорил речь, в заключение которой великие надзиратели, по его приказанию, объявили «братьям», что Директориальная ложа Владимира закрывается и что ее заменяет Великая Провинциальная ложа. Вместе с тем установлены были основания союза с Астреей и подчиненными ей ложами. Затем учреждена была (24 октября) комиссия из мастеров лож, под председательством Жеребцова, для пересмотра (прежде действовавшего) устава Великой ложи, и 4 ноября 1816 г. происходило собрание всех лож для торжественного открытия или инсталляции управляющей Великой Провинциальной ложи. Председателем этого торжественного собрания был граф Станислав Потоцкий (министр народного просвещения в Царстве Польском, гроссмейстер польского Востока), как представитель верховного орденского совета; присутствовали также и члены лож союза Астреи, например члены лож Петра, Палестины, Михаила Избранного и Александра.

В собрании 14 декабря снова явился вопрос о сношениях с Вязмитиновым. Жеребцова опять не было, и с министром виделся Виельгорский. Вследствие этих разговоров Виельгорский объявил «братьям», что отныне ложи должны сообщать ему, как великому наместному мастеру, – для представления министру, – в течение 24 часов имя и фамилию, возраст, место рождения, занятия и место жительства каждого вновь принимаемого члена; кроме того, ежемесячно доставлять ему отчет о всех работах ложи, с кратким изложением произносимых речей и т. п., – для представления начальству.

В протоколе Великой Провинциальной ложи 13 января 1817 года (или, по масонскому летосчислению, 5816 г., 13-го дня XI месяца) записано, что Великая ложа Астрея выразила желание, чтобы для утверждения их дружественных связей Провинциальная ложа назначила с своей стороны уполномоченного, чтобы установить основания договора и определить взаимные права и обязанности обеих лож. Полномочие дано было Провинциальной ложей Виельгорскому. В результате этого явился формальный «Акт взаимных отношений двух Великих лож на Востоке C.-Петербурга», заключенный 12 декабря 1817 г. обеими ложами, в лице своих великих мастеров, великих чиновников, великих официалов и членов [Рум. муз. № 1890].

Так водворилось наконец согласие. Договор был необходим, потому что в отношениях лож легко могли являться поводы к несогласию. Провинциальная ложа, вообще, отставала от Астреи, и вскоре различные ложи начали дезертировать из первой во вторую.

С 1816 года состав союза Провинциальной ложи является в следующем виде. В конце этого года, 24 октября, утверждена была просьба об основании новой ложи Трех светил, которая и была инсталлирована 4 декабря. В том же октябре принята, условно, просьба об основании новой ложи – Трех секир (Trois Masses d’armes) в Ревеле. Но 11 декабря уже началось дело о двух ложах, которые отделялись от союза Провинциальной ложи: это были ложи Соединенных друзей и Пламенеющей звезды, которые в начале следующего года и были приняты в Астрею. Ревельская ложа Трех секир также оказалась в союзе Астреи. Ложа Трех коронованных мечей, в Митаве, не получала разрешения от остзейского генерал-губернатора Паулуччи.

В 1817 г., взамен отпавших, основались новые ложи: в марте этого года утверждены просьбы об основании ложи Дубовой долины и ложи Северных друзей в Петербурге; началось дело об учреждении ложи Северной звезды в Вологде. С 24 ноября заявлено было об основании ложи Ищущих манны в Москве, которая и была инсталлирована в конце года. В том же ноябре началось дело об учреждении ложи Эвксинского Понта в Одессе.

Но в следующем, 1818 г. уже началось дело об отходе ложи Северных друзей, которая и была принята в Астрею. В том же году или еще в 1817-м перешла в Астрею и митавская ложа Трех коронованных мечей. В декабре 1818 г. открыта была, впрочем, новая ложа – Орфея.

В 1819 г. заявлено было желание основать ложу Вновь воз-жженного светила у трех колонн, в Нижнем Новгороде, – о которой не знаем, была ли она открыта.

В 1820 г. упразднена была давно утвержденная, но совсем не открывавшаяся вологодская ложа Северной звезды.

Мы остановимся теперь на отдельных ложах и соберем некоторые указания об их внешней судьбе, а также о тех исторических материалах, в которых более или менее сохранились подробности их действий.

1. Ложа Соединенных друзей (Les Amis Rйunis). Основана была 10 июня 1802 г., по французской системе, которая была вывезена из Франции Жеребцовым. В 1810 г., когда документы лож проверялись министром полиции и особым комитетом, эта ложа состояла под управлением Жеребцова, независимо от Директориальной ложи; в 1811-м или 1812 г. приступила к этой последней.

Речи, говоренные в этой ложе на французском языке, в 1810–1811 гг., находятся в рукописях Московского музея [№ 1969]. В той же коллекции, в связке печатных масонских листков, встретилось нам издание французских песен этой ложи: «Hymnes et Cantiques pour la R. Loge Des Amis Rйunis а l’O. de St.-Pйtersbourg. A Jerusalem. L’an 5810 de L. v. L. (de la vraie lumiиre)». 56 страниц нот со словами.

С 11 декабря 1816 г. началось дело об отпадении ложи Соединенных друзей от Провинциальной ложи. Просьба о принятии в союз Астреи поступила 28 февраля 1817 г. В союзе Астреи Соединенные друзья оставались до конца существования масонских лож.

Ритуал мастерской степени этой ложи (на русском языке), от того времени, когда эта ложа принадлежала к Астрее, находится в рукописи Публичной библиотеки (Q. III. № 30, лист 39).

В 1816–1817 гг., когда шло дело о переходе Соединенных друзей в Астрею, мастером в этой ложе был Жеребцов; 1-м и 2-м наместными мастерами Оде-де-Сион и Павел Арсеньев; 1-м надзирателем Прево-де-Люмиан и пр.

2. Ложа Палестины. Основана до 1810 г. (кажется, 4 марта 1809 г.) по той же французской системе[198]. В 1810 г. управлял ею Виельгорский. В 1811 или 1812 г. она присоединилась к Директориальной ложе Владимира, но в 1814–1815 гг., когда начался спор о высших степенях, она придерживалась нового взгляда и при учреждении двух великих лож, вступила в Астрею.

Речи, произнесенные в этой ложе в 1810–1811 гг. на французском языке, находятся в рукописи Московского музея [№ 1970]. Выше мы упоминали печатное издание этой ложи: «Cantique», со словами Мессанса и музыкой Боэльдьё.

3. Ложа Александра (Alexander zur Mildthдtigkeit des gekrцnten Pelikans). Основана была в 1805 г. по шведской системе, несколькими старыми масонами, и название ее взято было от одной прежней ложи этого имени. Вместе с происшедшими от нее ложами Петра и Елизаветы эти три соединенные ложи находились под управлением Директориальной ложи Владимира, великим мастером которой был Бёбер. В 1810 г. ею управлял Розенштраух. Протоколы этой ложи с 15 сентября 1810-го до первых месяцев 1811 г. находятся в рукописи Московского музея, вместе с протоколами лож Петра и Елизаветы [№ 1884].

При основании новых Великих лож ложа Александра в октябре 1815 г. перешла к Астрее.

4. Ложа Петра к Истине (Pierre а la Vйritй, Peter zur Wahrheit). Произошла, до 1810 г., от ложи Александра к Коронованному пеликану; работала по шведской системе и в числе соединенных лож была под управлением Директориальной ложи. В 1810 г. мастером стула был в ней Эллизен. Немецкие протоколы первых месяцев 1811 г. (с 7 января) находятся в рукописи Московского музея [№ 1884].

При основании Великих лож эта ложа на первом плане приступила к Астрее.

5. Ложа Елизаветы к добродетели. Произошла до 1810 г. (кажется, 1 июня 1809 г.) от ложи Александра; работала по шведской системе и была в числе соединенных лож. С 1809 по 14 июня 1811 г. мастером стула был в ней старый масон А.С. Сергеев; наместным мастером – также старый масон Ф.Д. Синицын.

Эта ложа оставалась всегда в союзе сначала Директориальной, потом Великой Провинциальной ложи.

В 1816–1817 гг. мастер стула был в ней Виельгорский, на-местный мастер – Сергей Ланской, 1-й надзиратель – Корсаков.

В 1818 г. мастер стула – С. Ланской; наместный мастер – Андрей Римский-Корсаков; 1-й и 2-й надзиратели – Роман Щулепников и Петр Кайсаров.

В tableau 1819–1826 гг. названы: мастер – С. Ланской; на-местный мастер – Щулепников; 1-й надзиратель – П. Кайсаров и прочие.

Относительно этой ложи в Московском Румянцевском музее находится большое количество исторического материала, именно: a) Устав этой ложи, 1817 г. [Муз. № 1916] и «Должности мастера ложи, наместного мастера, обоих надзирателей и офицеров совершенной и справедливой ложи св. Иоанна, под названием Елизаветы к добродетели», подписаны великим провинциальным мастером Михаилом Велегурским (Виельгорским), великим канцлером графом Григорием Чернышевым и т. д. и, наконец, великим мастером (вероятно, ложи) С. Ланским (в Публ. библиотеке F. III. № 19). б) Протоколы, на русском языке с 12 сентября 1810 г. до начала 1811 г. [Муз. № 1884]. Затем почти полные протоколы работ ученической, товарищеской и мастерской степени, с 1811 до 1822 г. [Муз. № 1917–1925]. Также черновые протоколы, протоколы хозяйственного комитета, подписи членов, посещавших ложу, 1817–1822 гг. и проч. [Муз. № 1926–1928]. в) Дела ложи 1811–1822 гг. [Муз. № 1929–1932]. Приходо-расходные книги, журналы входящих и исходящих бумаг, списки членов и проч. [Муз. № 1933–1935]. г) Речи, говоренные в ложе Елизаветы, в 1810–1822 гг. Протопоповым, Ланским и другими [Муз. № 1969]. «Речь, пис. И.А. (т. е. Поздеевым) для произнесения графом М.Ю.В. (Виельгорским) в ложе Елизаветы при вступлении его в должность м. с. (мастера стула) апреля 3-го 1815», находится в записной книжке С. Ланского (Муз. № 855, лист. 20–21). д) Сборник переписки по ложе Елизаветы: письма к Левенгагену и др., 1811–1814 гг. Между прочими, находятся здесь письма Эллизена, Егора Кушелева и проч. [Муз. № 868].

6. Ложа Пламенеющей звезды (de l’Etoile Flamboyante, Zum flammenden Stern). Протокол Великой Директориальной ложи о ее учреждении, 10 ноября 1815 г. [Муз. № 1885]. В 1816 г. мастер стула был в ней барон Корф; наместный мастер – Буденброк. С 11 декабря 1816 г. уже начинается дело об отпадении Пламенеющей звезды от Великой Провинциальной ложи; просьба о принятии в Астрею поступила 3 марта 1817 г. Астрея тогда же приняла ее, на что последовало и согласие министра полиции Вязмитинова.

7. Ложа Трех добродетелей (Trois Vertus). Утверждение на основание этой ложи дано было Директориальной ложей братьям Ржевскому, Павлу Ланскому, Павлу Лопухину. Сергею Волконскому и др., которые все были члены лож и желали основать новую ложу. Это утверждение состоялось 26 ноября 1815 г. Инсталляция новой ложи происходила 11 января 1816 г.: кроме должностных лиц Директориальной ложи, при этом присутствовали члены лож: Елизаветы, Соединенных друзей и Пламенеющей звезды. Мастером стула Трех добродетелей назначен был Ржевский, надзирателями Лопухин и Волконский; потом (в мае 1816 г., при поверке выборов) мастером был опять выбран Ржевский; наместным мастером – Павел Ланской; надзирателями – Лопухин и Михаил Ланской.

Эта ложа осталась до конца в союзе Великой Провинциальной ложи, и в масонском архиве Московского музея сохранились от нее следующие документы: a) Устав [Муз. № 1936]. б) Протоколы заседаний 1815–1820 гг., на французском и русском языках [№ 1937]. в) Входящие и исходящие бумаги, дела 1816–1822 гг. [Муз. № 1938–1941], и списки членов 1815–1819 гг. [Муз. № 1941].

8. Ложа Трех коронованных мечей (Zu den drei gekrцnten Schwertern, Trois Epйes Couronnйes), в Митаве. Возобновление этой ложи, существовавшей в Митаве в прошлом столетии и прекратившей работы уже 22 года, постановлено было Директориальной ложей 26 ноября 1815 г., под председательством Виельгорского. Дело началось тем, что несколько масонов, в том числе и бывших членов старой митавской ложи, собрались (в Митаве) под председательством Жеребцова и просили о восстановлении ложи под прежним ее названием и по статутам Директориальной ложи.

Существование этой ложи было, однако, очень затруднительное. Генерал-губернатор остзейских провинций, маркиз Паулуччи, закрыл эту ложу (основанную во время его отъезда в Италию) по своем возвращении в край, и его мера удостоилась высочайшего одобрения. В марте 1817 г. Жеребцов, в письме к Виельгорскому из Митавы, выражает, между прочим, сожаление, что эта ревностная ложа, состоящая в союзе Провинциальной ложи и которой он считает себя членом, была изглажена из союза без всякого извещения, – потому что хотя маркиз Паулуччи и не дал ей разрешения, но это не должно было исключиться из памяти Великой Провинциальной ложи.

Вероятно, вследствие этих последних недоразумений и неудовольствий, в следующем, 1818 г., а может быть, еще и раньше, ложа Трех коронованных мечей перешла уже в союз Астреи.

9. Ложа Трех секир (Zu den drei Streithammern, Trois masses d’armes) в Ревеле. В 1816 г. 24 октября, принята была Великой Провинциальной ложей просьба нескольких братьев из Ревеля об основании новой ложи; но принята с условием, если братья примут ритуал Провинциальной ложи. Но или братья не приняли этих ритуалов, или произошли другие недоразумения, и ложа Трех секир к Иоаннову дню 1817 г. является в союзе Астреи.

10. Ложа Трех светил (Trois Flambeaux). В протоколе Великой Провинциальной ложи, того же 24 октября 1816 г., записано, что несколько братьев просили об основании новой ложи под этим названием и что решено было приготовить для них конституцию и зачислить новую ложу в союз под № 6. Инсталляция происходила 4 декабря 1816 г. Мастером стула назначен Евреинов; наместным мастером – Дмитрий Зубов; 1-м и 2-м надзирателями – Петров и Рубец.

11. Ложа Северной звезды в Вологде. Дело о ее основании началось 26 февраля 1817 г. (см. Дела Провинциальной ложи). Затем нам встретился след этой предполагавшейся ложи в бумагах Астреи; это бумага, писанная в Астрею от братьев имеющей учредиться ложи Северной звезды на востоке Вологды, с благодарностью за присылку Code des Lois Астреи и с просьбой о руководстве: бумага (от 19 октября 1817 г.) подписана избранным для управления будущей ложей мастером Алексеем Волоцким. Но с января 1820 года явился уже вопрос о закрытии ее, и 29 мая 1820 г. Великая Провинциальная ложа упразднила эту вологодскую ложу – «по причине непроизводства в оной работ со времени ее учреждения» (см. Дела Провинциальной ложи).

12. Ложа Северных друзей (Les Amis du Nord). Эта ложа основана была вследствие отпадения Соединенных друзей от Провинциальной ложи и должна была заменить отпавшую ложу; как следующая дальше ложа Дубовой долины должна была заменить отпавшую тогда же ложу Пламенеющей звезды. Дело об учреждении лож Северных друзей и Дубовой долины началось 5 марта 1817 г., и в делах Провинциальной ложи сохранился доклад Виельгорского Вязмитинову обо всем этом деле, с просьбой испросить разрешение государя на то, чтобы оставшиеся члены обеих отошедших в Астрею лож могли продолжать свои труды по-прежнему под управлением Великой Провинциальной ложи, – и удовлетворением этой просьбы «доказать нам, что союз под Провинциальною ложею пользуется равными с Великой ложей Астреей преимуществами и что в глазах правительства члены сего союза на счету самых верных русских подданных, преданных своему государю, любящих отечество и спокойных граждан, занимающихся масонством, как приятным и полезным для ума и сердца упражнением, утверждающих нас во всех наших обязанностях в рассуждении гражданской и духовной власти в империи Российской» (Дела 1818 г.). Ложа Северных друзей учреждена была для французского языка.

Но и эта ложа не долго оставалась верна своему союзу. С 1 июня 1818 г. начинается дело о переходе ее в Астрею, где она и показана уже в списках на 1818–1819 гг.

13. Ложа Дубовой долины. Мы говорили сейчас о поводе к ее основанию: просьба о ее учреждении представлена была семью членами ложи Пламенеющей звезды (между прочим, Утехтом, Герландом и др.), которые не хотели переходить в Астрею со своей отпавшей ложей (Дела 1817 г.).

Эта ложа работала на немецком языке и оставалась до конца в союзе Провинциальной ложи.

14. Ищущих Манны (Chercheurs de la Manne), в Москве. Дело об учреждении ее началось с 24 ноября 1817 г.; инсталляция происходила 7 декабря того же года (Дела Провинциальной ложи [Муз. № 1893]). Речи, говоренные в этой ложе в 1818 г., в рукописи Музея [№ 1970].

В списке членов этой ложи за 1819–1820 гг. названы: мастер стула – Сергей Павлович фон Визин; наместный мастер – Курбатов; 1-й надзиратель – Камынин; ритор Алексей Ос. Поздеев; 1-й стуарт – Василий Львович Пушкин (названный членом ложи Елизаветы). В числе почетных членов – А.И. Дмитриев-Мамонов (гусарский ротмистр, 2-й великий надзиратель Великой Провинциальной ложи и на-местный мастер ложи Трех добродетелей). Вероятно, к этой ложе относятся предположения, высказанные в переписке Ланского и Виельгорского об устройстве в Москве масонского кружка из лиц, живущих в Москве и принадлежащих к петербургской ложе Елизаветы, – между ними было и несколько мастеров, и из числа их преимущество отдавалось Дмитриеву-Мамонову.

15. Ложа Эвксинского понта в Одессе. Дело об учреждении этой ложи началось того же 24 ноября 1817 г. [Муз. № 1893]. Ритуал ее, на немецком языке, в рукописях Музея [№ 1989].

16. Ложа Орфея. Дело об основании ложи этого имени, для работ на французском языке, началось с 1 декабря 1818 г.; инсталляция ложи 8-го того же декабря, причем она записана в список лож за № 9. При учреждении ложи назначены в ней: мастер стула – граф Григорий Иванович Чернышев, действительный тайный советник; наместный мастер – А.П. Римский-Корсаков; 1-й и 2-й надзиратели – А.П. Мансуров и И.Г. Кругликов.

От этой ложи сохранилось значительное количество документов: a) Устав, Lois pour Ia loge d’Orphйe, 1818 г. [Муз. № 1942]. б) Протоколы ученической, товарищеской и мастерской степени и подписи членов за 1818–1822 гг. на французском языке [Муз. № 1943–1944]. Дела, журналы входящих и исходящих бумаг, списки членов, за 1818–1822 г. [Муз. № 1945]. в) Речи, говоренные в этой ложе в 1818–1819 гг., черновые и беловые [Муз. № 1969, 1972–1973]. г) Ритуал этой ложи на французском языке, в трех книгах [Муз. № 1987].

17. Ложа Вновь Возжженного светила у трех колонн, в Нижнем Новгороде. Письмо некоторых братьев о дозволении иметь ложу этого имени находится в делах Великой Провинциальной ложи, под и марта 1819 г.

Так как система Великой Провинциальной ложи была система высших степеней, то за обыкновенными так называемыми иоанновскими ложами следовали еще ложи и собрания высшего порядка. Так, в союзе Провинциальной ложи было несколько так называемых шотландских лож св. Андрея, для масонов, имевших высшие степени после мастера. Это были: ложа Александра златого льва и ложа Сфинкса. Выше была еще упомянута шотландская ложа св. Георгия, которой обермейстером был Бёбер.

От первой сохранилось несколько документов, именно: протокол заседаний 4-й и 5-й степени, 1817–1820 гг., журнал входящих и исходящих бумаг и списки членов [Муз. № 1949].

От ложи Сфинкса остался список членов [там же]. В собрании масонских дипломов Московского музея есть латинский диплом, выданный от этой ложи Сфинкса (fraternitas S-ti Andreae a munificentia ad Sphyngem) в апреле 1815 г., и где означены следующие чины: m. magister moderans (великий мастер) – Жеребцов; magister legatus (наместный мастер) – Корф; primus и secundus invigitans praefectus (1-й и 2-й надзиратели) – Мельников и Евреинов; затем orator, introductor (вводитель), thesaurarius (казначей), rituum magister (обрядоначальник), administer primus и secundus (хранители алтаря) и secretarius.

В 1818 г., по представлению Римского-Корсакова в верховный орденский совет (от 27 ноября), началось дело об основании новой шотландской ложи в Одессе, которая должна была назваться ложей Трех царств природы (des Trois Rиgnes de la nature). В собрании дипломов сохранилась черновая французского диплома, от имени президента и членов шотландской директории, на основание этой ложи Трех царств природы. Членами основателями ложи являются: А. Римский-Корсаков, du nombre de St. Jean; Ланжерон и другие – du nombre des chevaliers d’Occident; потом еще несколько maitres йcossais и freres йlus.

Для управления шотландскими ложами существовало особое собрание – шотландская директория. В 1818 г. для директории утверждены были новые законы: проект этих законов, составленный в верховном орденском совете, послан был в директорию, и затем законы подписаны советом 7 октября 1818 г.

В масонском архиве Московского музея находятся следующие документы, касающиеся шотландских лож: a) законы и статуты этих лож; б) речи, говоренные в них; в) ритуалы шотландских лож, катехизисы, инструкции должностным лицам, – 4-й, 5-й и 6-й степени, рыцарей Востока и Иерусалима, – старого времени и новые.

От шотландской директории сохранились следующие документы: a) Законы ее, в двух экземплярах; правила для шотландской директории или матери-ложи св. Андрея; б) Дела и протоколы директории за 1817–1826 гг. [Муз. № 1947]; бумаги по казначейству, кассовая книга, книга для записи сбора с членов шотландских лож, сбор для бедных [Муз. № 1948].

Высшим учреждением шотландского масонства был капитул Феникса. Нам не встретилось сведений о его прежнем составе. В 1817 г., 5 октября, произведены были новые выборы, по которым он является в составе следующих членов:

Префект – А.А. Жеребцов.

Блюститель короны – Герланд.

Блюститель лампады – граф Зубов.

Блюститель меча – Павел Ланской.

Блюститель наугольника – Евреинов.

Блюститель хоругви – Павел Ржевский.

Блюститель шпор – Утехт.

1-й блюститель храма – Левенгаген.

2-й блюститель храма – Щулепников.

Канцлер – граф Чернышев.

Затем назначены были еще два обрядоначальника, два герольда, секретарь и казнохранитель.

За отсутствием префекта субпрефектом назначено быть графу Виельгорскому, а в случае его отъезда править командору Сергею Ланскому.

Протоколы и переписка капитула Феникса за 1817–1819 гг. и списки членов его за 1818 г. находятся в собрании Музея [№ 1950].

Отдельно от капитула является еще Верховный орденский совет, о котором нам встретились сведения опять только за последнее время, 1817–1820 гг., хотя он упоминается и раньше [Дела его в Муз. № 1950].

В 1819 г. в высшем управлении ордена является новое изменение. В протоколе верховного совета от 3 апреля этого года внесено следующее известие: председатель совета (Виельгорский) «после подробного изъяснения всех обстоятельств, происшедших в союзе нашем и допустивших великие изменения в орденском правлении», объявил, что он, как командор, вместе с другим командором, С. Ланским, «возобновили древнесуществовавшее высшее правление ордена, и отныне имеет оно именоваться Верховной директорией, которая состоять будет единственно из командоров». Братья 8-й степени будут составлять совет капитула Феникса, как власть исполнительную, на что советь получит особый регламент. Председатель объявил, что некоторые братья уже введены в Верховную директорию, другие будут введены, но их имена останутся неизвестными, а Верховная директория будет «вынаружена» только в двух ныне известных командорах, так как третий командор, Eques а Leone armato (Бороздин), отсутствует.

Это новое учреждение имело, кажется, в виду сосредоточить управление орденом; какие обстоятельства вызвали эту перемену – остается пока неясно; но в числе их едва ли не были упомянутые нами постоянные отпадения лож, и наконец отпадение той ложи, которою управлял Жеребцов и вместе с которой сам великий мастер Провинциальной ложи перешел также в Астрею.

Жеребцов, по-видимому, пользовался большим уважением в союзе Провинциальной ложи как старый масон, владевший высокими степенями, и как один из первых восстановителей масонства при императоре Александре. Несмотря на то что он долго отсутствовал, из Петербурга его продолжали выбирать в великие мастера и оставляли во главе управления. Но наконец явились недоразумения. В начале 1817 г. произошло отпадение ложи Соединенных друзей и переход их в Астрею. Причиной этого отпадения был раздор по поводу упомянутого прежде Дальмаса, который подвергся обвинению в том, что продал за 300 рублей мастерскую степень какому-то Смирнову, оказавшемуся человеком недостойным. Жеребцов, который был мастером в ложе Соединенных друзей, оправдал этого Дальмаса, хотя обвинение было очень справедливо. Поэтому, когда отпадение совершилось, Виельгорский, управлявший за отсутствием Жеребцова Провинциальной ложей, обратился к нему, в письме от 21 марта 1817 г., с вопросом, желает ли он остаться в союзе Провинциальной ложи и быть ее великим мастером или быть при ложе Соединенных друзей в Астрее и тогда, следовательно, потерять звание члена Провинциальной ложи. Жеребцов отвечал из Митавы, от 27 марта, что он слагает с себя звание великого мастера, по своему недостоинству, защищался, однако, что он имел право оправдать Дальмаса. Упомянув о своем 14-лет-нем управлении молотком (т. е. управлении в качестве мастера), Жеребцов заявлял, что со дня закрытия им Соединенных друзей (в союзе Провинциальной ложи) он считает себя членом митавской ложи Трех коронованных мечей, состоящей в союзе Провинциальной ложи; но выражает при этом сожаление, что эта ложа изглажена из союза, – потому что, хотя она и не получила разрешения от маркиза Паулуччи, это не должно было исключать ее из памяти Великой Провинциальной ложи, от которой она долго ждет ответа на свои вопросы. Таким образом Жеребцов привел формальное основание, по которому он продолжал оставаться в союзе Провинциальной ложи, и вместе делал ей упрек в несправедливости. Отказ его, кажется, не был принят, потому что в конце 1817 г. мы опять видим его во главе капитула Феникса. Но в конце 1818 г. вопрос возобновился (тем временем и ложа Трех коронованных мечей перешла в Астрею). В собрании Верховного орденского совета, 7 октября 1818 г., читана была копия письма Жеребцова из Митавы в ложу Северных друзей, в мае 1818 г., где он дает свое согласие на переход и этой ложи в союз Астреи. Таким образом, все ложи, где Жеребцов был членом, находились в Астрее, но по законам Провинциальной ложи членом капитула и совета можно было быть только состоя действительным членом в одной из под-ведомых ей лож, и потому решено было не считать больше Жеребцова ни членом Верховного совета, ни председателем капитула Феникса. Должность префекта решено было заступить Виельгорскому. В заседании 13 ноября 1818 г. постановлено было, по случаю выхода Жеребцова, написать ему от имени Верховного совета благодарственный адрес за время нахождения его в союзе Великой Провинциальной ложи.

Упомянем, наконец, о сохранившихся в архиве документах самой Провинциальной ложи. Эти документы следующие:

a) Подлинный устав Великой Провинциальной ложи, 17 мая 1817 г.; Должности и права правительствующих лиц иоанновских лож; Акт взаимных отношений обеих Великих лож, 1817 г. [Муз. № 1888–1890].

б) Дела Великой Провинциальной ложи, 1816–1822 гг.

В этих делах находятся, между прочим, выписки из протоколов подведомственных ей лож, так что по ним можно следить историю также и тех лож, от которых не сохранились подлинные и полные протоколы [Муз. № 1891–1899]. Журналы входящих и исходящих бумаг, за 1816–1822 гг. [Муз.

№ 1900–1903]. Протоколы заседаний Великой Провинциальной ложи за 1817–1822 гг. [Муз. № 1904–1905]. Протоколы совета Великой Провинциальной ложи, за 1819–2182 г. [Муз.

№ 1907].

в) Подписи членов, бывавших в собраниях ложи. Списки членов. Выписки из протоколов лож союза, составлявшиеся для представления правительству. Дела казначейские; экономическое постановление между иоанновскими ложами 12 сентября 1819 г.; положение и протоколы братской вспомогательной кассы [Муз. № 1906, 1909–1915].

г) Речи, говоренные в Великой Провинциальной ложе Ланским и другими, за 1817–1822 гг. [Муз. № 1969].

Списки членов, находящиеся в этом масонском архиве, дают возможность в подробности видеть, наряду с прочим, и личный состав масонского круга Великой Провинциальной ложи. Мы уже называли многие лица из этого круга. В числе имен более или менее известных и замечательных мы встречаем здесь имена многих декабристов и также многих лиц, известных впоследствии своею литературной или служебной деятельностью. Укажем несколько примеров.

Так, в числе действительных членов ложи Amis Rйunis за 1816 г. находятся имена гвардии офицеров: Петра Чаадаева, Александра Грибоедова, Авраама Норова, генерал-майора Александра Бенкендорфа, полковника Пестеля. В одном из списков Грибоедов означен 1-й степенью; Пестель и Чаадаев – 5-й степенью.

Несколько известных имен встречаются в ложе Трех добродетелей. В подробном списке этой ложи, с 11 января 1816 по 1 ноября 1819 г., означены, между прочим, следующие лица с указанием их масонских прохождений.

Князь Сергей Григорьевич Волконский, генерал-майор, принят был в орден в 1812 г., в ложе Соединенных друзей, в Петербурге, был одним из учредителей ложи Трех добродетелей; вторым надзирателем в ней с 16 января 1816 до 1 февраля 1817 г. и первым надзирателем с 1 февраля 1817 до 14 июня того же года.

Князь Илья Андреевич Долгорукий, офицер гвардии, принят был в 1814 г. в ложе Соединенных друзей; с 11 января 1816 до 17 апреля 1817 г. был в ложе Трех добродетелей сначала секретарем, потом вторым стуартом и вторым надзирателем. Закрыл работы с 22 декабря 1818 г.

Князь Сергей Петрович Трубецкой, офицер гвардии, принят 25 января 1816 г. в ложе Трех добродетелей, повышен во 2-ю степень 4 января 1817 г., и в 3-ю 8 февраля 1817 г., был в этой ложе наместным мастером с 19 августа 1818 до 28 апреля 1819 г., и затем состоял в ней почетным членом.

Князь Александр Ипсиланти, генерал-майор, принят был в 1810 г., в ложе Палестины, присоединен к 3-й степени 19 декабря 1816 г. и в 1820 г. не числился более членом.

Матвей Иванович Муравьев-Апостол, гвардии офицер, принят в ложе Соединенных друзей, повышен (в ложе Трех добродетелей) во 2-ю и 3-ю степень 26 декабря 1816 и 11 января 1817 г., затем был в числе отсутствующих и 3 мая 1820 г. исключен.

Сергей Иванович Муравьев-Апостол (род. в Петербурге 28 сентября 1796 г.) принят 2 января 1817 г. в ложе Трех добродетелей, повышен во 2-ю и 3-ю степень 24 апреля и 10 июня 1817 г. С 14 июня того же года был обрядоначальником этой ложи и 22 декабря 1818 г. закрыл работы.

Никита Михайлович Муравьев, гвардии подпоручик (род. в Петербурге 19 августа 1795 г.), принят 30 января 1817 г. в ложе Трех добродетелей, повышен во 2-ю и 3-ю степень 27 февраля и 12 апреля 1817 г.; с 14 июня 1817 г. был ритором в этой ложе и 22 декабря 1818 г. закрыл работы.

Павел Иванович Пестель, гвардии офицер, присоединен к 3-й степени 6 февраля 1817 г. и в 1820 г. не числился более членом.

Александр Николаевич Муравьев, полковник, принят в ложе Елизаветы; с 17 апреля 1817 г. был избран в ложе Трех добродетелей во вторые надзиратели; с 14 июня 1817 по август 1818 г. был наместным мастером; затем показан находящимся в Москве.

Петр Иванович Колошин, гвардии прапорщик (род. в Костроме 11 октября 1795 г.), принят 18 апреля 1817 г., повышен во 2-ю степень 3 июня 1817; затем показано, что членом больше не числится.

Авраам Сергеевич Норов, гвардии офицер, принят 10 февраля 1819 г., повышен во вторую степень 6 сентября 1819 г.[199]

В протоколах капитула Феникса, по 4-й степени, мы находим, между прочим, следующие подробности относительно Александра Ник. Муравьева, любопытные как образчик масонских связей русских лож. В заседании капитула 17 марта 1817 г. Виельгорский объявил, что член управляемой им ложи Елизаветы мастер Муравьев, полковник свиты его величества, «во время пребывания его, по военным обстоятельствам, в 1814 г. во Франции, в городе Мелюне, познакомился с братом Больтренталем, членом верховной митрополии Гередона[200] и четырех европейских востоков; что сей брат Больтренталь, заметив в брате Муравьеве потребные качества, сообщил ему 7-ю степень». Виельгорский представил капитулу подлинное свидетельство, выданное Муравьеву Больтренталем 9 апреля 1814 г., отозвался самым благоприятным образом о его поведении и качествах и ходатайствовал, чтобы Муравьев был признан в высоких степенях, представляя притом, что отличные дарования этого брата и его ревность к ордену подают надежду, что он может быть очень полезен для ордена. Капитул по этому ходатайству определил утвердить Муравьева в 6-й степени, но с тем, однако, чтобы он сперва был баллотирован в шотландской ложе Александра в 4-ю степень, и когда все шары окажутся белыми, то был бы приведен к присяге; затем таким же порядком баллотирован в 5-ю степень и также приведен к присяге. После этого управляющий шотландскою ложей Александра должен был сообщить о нем шотландской директории, которая представит капитулу, и тогда уже постановлено было созвать капитул, ввести в него Муравьева и, сняв с него еще присягу, признать его в 6-й степени и действительным членом капитула.

Действительно, имя Муравьева стоит в списках шотландской ложи Александра. Великим мастером в этой ложе сначала был тот же Виельгорский, с учреждения ее до 8 ноября 1818 г.; потом его сменил С.С. Ланской. Оба они были в числе ее учредителей. В списке действительных членов находятся: князь Сергей Григорьевич Волконский, принятый в шотландское братство в ложе Сфинкса и находившийся в ложе Александра с 17 февраля 1817 г., в 5-й степени; далее, Александр Николаевич Муравьев, вступивший в ложу с 22 марта 1817 г. и признанный в том же году в 4-й и 5-й степенях; далее, Сергей Львович Пушкин, принятый в шотландское братство в ложе Александра, получивший 4-ю степень 22 июня 1817 г. и 8 ноября 1818 г. выбывший в ложу Сфинкса, и т. д.

5. Инструкция Вибелю (1818) и Устав петербургской директории (1780)

В масонском архиве Московского музея находится, между прочим, любопытный документ 1818 г., заключающий в себе несколько исторических сведений о старых русских ложах шведской системы, которые до сих пор были мало известны. Этот документ есть инструкция, данная в 1818 г. в Берлине одному немецкому масону, Вибелю, отправлявшемуся в Петербург, которому поручалось собрать сведения о русском масонстве; при инструкции помещены и сведения, полученные Вибелем в Петербурге на ее вопросы. Документ называется: Instruction fьr den Hochw. Br. Wiebel auf seiner bevorstehenden Reise nach Russland. На немецкие вопросы инструкции написаны, en regard, ответы по-французски.

Ешевский приводит следующие сведения о Вибеле. Это был лейб-медик короля Прусского Фридриха-Вильгельма III и член берлинской Landesloge. Когда в 1822 г. бывший прусский министр, граф Гаугвиц, некогда ревностный масон (ему приписывается у наших масонов «Пастырское послание» 1785 г.), подал на Веронском конгрессе императорам Александру и Францу и королю Прусскому записку о вреде масонских лож и необходимости их закрытия – записку, следствием которой было закрытие лож в России и Австрии, – прусские масоны в страхе ожидали закрытия и своих лож. Но король Прусский призвал к себе Вибеля и поручил ему успокоить «братьев», что он сохранит им свое прежнее покровительство, если они останутся в должных границах.

В 1818 г. Вибель должен был сопровождать прусского короля в Петербург. Берлинские масоны воспользовались этим случаем и дали Вибелю поручение осведомиться о состоянии ордена в России. В начале инструкции находятся краткие сведения о русском масонстве за прежнее и новейшее время и затем поставлен ряд вопросов, на которые Вибель должен был получить ответы от петербургских братьев. Кроме вопросов исторических о связях русских лож со Швецией, инструкция занята главным образом вопросами о внешнем устройстве петербургского капитула, его обрядах, символах и т. п., по которым берлинские масоны хотели, конечно, судить об источниках и связях русского масонства. Конечной целью осведомления было узнать, не представится ли для прусской Landesloge возможности завязать отношения с Бёбером и с Директориальной ложей Владимира (т. е. в то время с Великой Провинциальной ложей): «…такое соединение, – говорится в инструкции, – было бы весьма благотворно для пользы ордена и могло бы положить предел успехам так называемой древнеанглийской Шрёдеровой системы, которая все больше и больше распространяет свои ветви».

Мы упоминали выше о переписке Бёбера с Кастильоном. Вибель, как видим, был адресован именно к той из русских Великих лож, которую берлинская Landesloge находила себе сочувственной, по общей им обеим вражде к системе Шрёдеровой.

Ответы, как мы сказали, писанные по-французски, находятся в музее в двух экземплярах: один был подлинный или черновой и писан, кажется, Ланским; в другом ответы переписаны при полном тексте самой инструкции. Тут же находится французское письмо, писанное, по-видимому, к Вибелю Виельгорским, где довольно темно говорится о трудном тогдашнем положении масонства[201].

Какие были последствия сношений берлинской Landesloge с нашей Великой Провинциальной ложей, происходивших через посредство Вибеля, об этом нам пока не встретилось положительных указаний; но в переписке нашей Великой ложи есть следы продолжавшихся связей с Берлином, и в Музейном сборнике разных печатных документов иностранных лож есть также списки членов берлинских лож. В этих последних нам встретилось и имя Вибеля: Joh. Wilh. Wiebel, Leibarzt Sr. M. des Kцnigs und General-Staabs-Arzt der Armee, упомянут в числе почетных членов иоанновской ложи Zur Pilgrim в Берлине, 1819–1820 гг. и, как мастер стула, в ложе Минервы в Потсдаме.

Мы опустим первые страницы инструкции и приведем только вопросы и данные на них объяснения и ответы.

1. Кем и когда основан был петербургский капитул Феникса?

Капитул Феникса основан был первоначально королем Шведским (Карлом XIII), как это видно из подлинного патента, находящегося в нашем архиве под следующими заглавием: «Инструкция для директории, основанной в Петербурге, данная в Стокгольме 9 мая 1780»[202]. В конце находится подпись короля и подпись графа Бильке. Акты и конституции привезены были князем Александром Куракиным (бывшим посланником русского двора в Вене и Париже). Покойный князь Гавриил Гагарин был назначен префектом и великим национальным мастером – достоинства всегда нераздельные (как это явствует из 9-й статьи инструкции), – и сам капитул известен был братьям-масонам под именем Великой Национальной ложи (по 1-й статье той же инструкции). Капитул основан был двумя годами раньше директории, то есть в 1778 г., и был в полной зависимости от Швеции; эта зависимость была тем более стеснительна для русских братьев, что не вознаграждалась познаниями, которых петербургский капитул тщетно ожидал и которых Швеция, вероятно, более не имела, потому что самый глава ее сделался жертвой обманов одного негодяя (frippon), история которого слишком известна, чтобы много о ней распространяться. Когда на Вильгельмсбадском конвенте Россия, во внимание к ее обширному пространству и к большому числу лож, ревностно в ней работавших (по строгому наблюдению), признана была за 8-ю провинцию ордена, Москва и в особенности ложа-мать Трех знамен сделалась центром провинциального управления. Акты, принятые ею для трех иоанновских степеней, занимают середину между строгим наблюдением и шведской системой. Вскоре потом князь Гагарин, не без некоторых затруднений, подчинился новому порядку вещей, присоединился в 1783 г. к 8-й провинции с большей частью лож своей юрисдикции и сделался управляющим мастером матери-ложи Феникса в Москве.

Одна из лож (Коронованного пеликана), которые не хотели отделиться от Швеции и где брат Бёбер был членом, продолжала работать до того времени, когда все масонские работы в России прекратились по повелению императрицы Екатерины. Это была та самая ложа, которую хотели возобновить в 1809 г. несколько братьев (принадлежавших к шведской системе и тайным главой которых был брат Любер) и в которой брат Бёбер вследствие их настояний сделался впоследствии великим мастером. Ее новым отличительным названием стало название Александра благотворительности коронованного пеликана (Alexandre а la Bienfaisance au Pelican couronnй). Для того чтобы образовать открытое (ostensible) масонское управление, эта самая ложа была разделена на три, то есть из ее недр образовали еще две ложи: Елизаветы к добродетели для русского языка и Петра к истине для французского языка, и эти три ложи составили тогда Великую Директориальную ложу Владимира к порядку (zur Ordnung). Хотя уже в то время брат Бёбер и другие считали себя вправе сообщать высшие степени, капитул Феникса, собственно говоря, был формально восстановлен уже только в 1811 г., когда к Великой Директориальной ложе присоединились ложи Соединенных друзей и Палестины, чтобы составлять только одно целое. Это можно считать за вторую эпоху этого капитула[203].

2. Откуда получил он свои познания, ритуалы, акты? Из Швеции или из другого источника?

Покажется довольно очевидным, что все познания, которые петербургская префектура могла получить из Швеции (предполагая, что последняя была в состоянии сообщить нечто большее, чем символы и исторические объяснения, которые даже и не восходят к особенно высокому началу), что эти познания необходимо должны были перейти вместе с ее начальником (префектом и великим провинциальным мастером Гагариным) в 8-ю провинцию. Однако же несколько бумаг, обладание которыми было больше интересно и любопытно, чем полезно и законно, несколько подлинных актов и ритуалов остались в руках братьев, которые не последовали примеру префекта, и эти масонские обрывки (которые притом шли не далее 7-й степени), переходя из рук в руки, вместе с познаниями, более или менее обширными и всегда принадлежавшими лично этим братьям и основанными на их хорошей или дурной памяти, сделались краеугольным камнем, на котором вновь воздвигли храм в Петербурге в 1809 г. По основному договору (Grund-Vertrag), который был сообщен в. п. бр. Вибелю, видно, что в принципах и мнениях этих братьев не было ничего положительного и реального и что в этом первом достоверном акте формального возрождения шведской системы в Петербурге они согласились скорее в том, что не было масонство по их понятиям, нежели в том, чем оно должно быть, и еще менее в том, что оно, в сущности, есть[204]. Брат Любер, который в этом акте объявлен гермейстером в благодарность за то, что он продолжал управлять русско-шведским капитулом, сам этот брат имел только отрывки о высших степенях. Ослабленный летами и излишествами стола, он не мог даже принимать деятельного участия в делах ордена, которые поручены были бр. Бёберу, как его помощнику или префекту. По всему этому не трудно будет судить об основании, на котором должно быть утверждено все здание масонства, возобновленное и терпимое с этого времени в России[205].

Что касается до настоящего положения капитула Феникса, которое можно считать его третьей эпохой, управляющие им братья сохранили по внешности высшие шведские степени, но они ничего не ждут от Швеции, потому что имеют счастие знать источник истинного орденского учения, тот благотворный источник, который в более счастливые времена оплодотворял не одну масонскую страну, который однажды уже разлился в нашем отечестве и в котором утоляли свою жажду наши предшественники на царственном пути, – плодотворный источник, который еще изливает свои сокровища на всех детей св. Иоанна, поистине жаждущих мудрости; единственный источник и без которого масонские поля бывают только бесплодной пустыней[206]. Дальнейшие более существенные разъяснения относительно этого пункта требуют совершенно особенных отношений. Пусть Великий Архитектор Вселенной сам приведет братьев, привязанных к духу истинного каменщичества, к более тесному соединению как для их взаимного блага, так и для того, чтобы противопоставить плотину опустошительному потоку духа нововведений, который царствует в масонском мире и который, умножая с каждым днем число своих приверженцев, более и более удаляет несчастных каменщиков от самой возможности узнать их истинное происхождение.

3. Приобрел ли он, вместе с своим конституционным актом и с своим дипломом (Freiheitsbrief), право учреждать другие капитулы и на каком расстоянии от Петербурга сообщено ему это право? На 81–49 или 27 миль?

По данной ему инструкции, полномочия капитула простирались только на Россию.

4. Находится ли он в связи с другими иностранными капитулами? И в таком случае как называются они и где имеют свое местопребывание?

Капитул не имел никаких связей с другими капитулами. Швеция предлагала восстановить эти связи, но это не имело никаких последствий. В настоящее время следуют тому же правилу, потому ли, что не знают места, где имеют местопребывание другие капитулы, или потому, что не уверены в том духе, который, быть может, совершенно уклонился от первоначального учреждения.

5. Имеет ли он сведения о первом первоначальном Великом орденском капитуле[207] и о его местопребывании?

Основной договор (Grund-Vertrag), очевидно, доказывает, что брр. Бёбер и другие основатели не знали о первоначальном капитуле.

6. Полагает ли он, что есть только один главный орденский мастер (Haupt-Ordens-Meister) и что все другие только его викарии? И где он мог бы иметь свое местопребывание?

Мы не знаем, какого мнения были относительно этого предмета наши бывшие начальники. Что касается до нас, мы думаем, что один из первых вопросов, делаемых при открытии ложи, достаточно показывает, где находится место единого великого мастера ордена. Что касается его викариев или его органов, истинные викарии суть те, которые всего более приближаются к его качествам и его намерениям и которые жили ранее и после его пришествия в мир, чтобы просветить его и приготовить людям путь, который приводит их к первоначальному совершенству.

7. С своими актами получил ли он также полную, письменную историю всех капитулов?

Капитул при своем возобновлении в 1809 г. не имел, кажется, ничего значительного об истории капитулов.

8. Тамошний обер-мейстер носит ли имя викарий Саломона или мудрого из мудрых? Имеет ли петербургский обер-мейстер право выбирать по своему усмотрению своих двух помощников, 1-го и 2-го архитектора, или же этот выбор происходит, как у нас, по известному законному порядку? Например, что мастер капитула делается обер-мейстером и получает преемником второго мастера (Unter-Meister), последний заменяется первым блюстителем короны, а это место, при вакансии, достается старшему орденскому чиновнику?

Брат Бёбер был объявлен викарием Саломона своими собратьями; это единственное основание (titre) его достоинства. В настоящее время советом и капитулом управляет префект; за ним следует субпрефект, за этим канцлер, потом вице-канцлер и командоры (Grands-Croix). Должности и достоинства назначаются Верховным советом.

9. Есть ли в тамошнем капитуле особенная почетная скамья, предназначаемая как почетное место для обер-мейстера и других чиновников, которые по старости сложили с себя должности?

10. Украшения (Schmuck) обер-мейстера похожи ли на наши, именно состоят ли они в цепи, украшенной 9 иоаннитскими крестами и на которой висит крест с красной эмалью? На этом кресте находится ли с одной стороны треугольник, с буквами R. N. F., а с другой стороны черное кольцо между………..[208] с буквами S. T. P.? Имеют ли эти буквы историческое или аллегорическое истолкование и какое? Или же орденский крест петербургского мастера имеет другие буквы, именно в треугольнике B. W. F., а в кольце P. S. T. P.; какое значение имеют эти буквы, если они таковы?

11. Командоры или Grands-Croix (Gr.-Kreuze) составляют ли особый Conject; выбираются ли они из 9 высших чиновников обер-мейстером; получают ли они особенные, другими степеням неизвестные познания? Носят ли они на шее светло-красную ленту с красным крестом, на котором в медальоне находится буква В., и что это В. означает?

12. Находится ли в петербургском капитуле 9 или 13 низших чиновников?

13. Имеют ли старейшие рыцари Востока, называемые Seniores, особенные преимущества и только им одним принадлежащие украшения?

Так как вопросы 9—13 относятся главным образом к подробностям степеней, д. п. бр. Вибель будет в состоянии отвечать на них, потому что бумаги, к ним относящиеся, были ему сообщены.

Что касается 9-й степени, то с ней не связывались никакие особенные познания. Это был только титул, который давал право заседать в Верховном совете (der Hohe Ordensrath, le conseil sublime), который должен был держать кормило правления ордена.

14. Ob im dortigen Kapitel eine schwarze Kugel auf bestдndig ausschliesst, ohne dass man nachfragen dьrfe, von wem und warm sie eingeworfen ist?

Non est[209].

15. Есть ли также в петербургском капитуле и духовная отрасль, именно 1 приор и 2 капеллана, как в Швеции? Могут ли занимать эти места только действительно духовные лица, или же поручают эти места и людям светским? Имеют ли они особые правила своей должности (Amts-Verrichtungen), обладают ли особенно им принадлежащими привилегиями, носят ли особые украшения и приобретают ли им только сообщаемые познания? При какой степени начинается эта духовная отрасль и при принятии рыцаря Запада происходит ли посвящение в капелле?

Духовная ветвь существует в нашей системе (не должно смешивать ее с настоящим клерикатом тамплиеров, которого тайный капитул был основан в России и о котором мы имеем в руках довольно любопытный акт), но в нашем капитуле был всего только один брат из духовных. В настоящее время мы больше не имеем такового. Притом мы полагаем, что брат, достойный уважения по чистоте своих нравов, может, за недостатком священника, исполнять его должность при посвящении, которое совершается в капелле.

16. Происходит ли принятие архитекторов по какому-нибудь ритуалу? И кроме принятого между ними акта (Erkennungs-Act), получают ли они еще другие познания?

У нас нет (степени) архитекторов.

17. На сколько книг (Logen-Bьcher) разделены акты, которые петербургское братство получило из Швеции? На двенадцать ли и какое содержание 11-й и 12-й книги? Было бы очень желательно иметь полный указатель этих 12 книг и их содержания.

Число книг, присланных Швецией, нельзя определить, потому что они были, вероятно, рассеяны (dissйminйs), как вследствие различных преследований и переменчивых обстоятельств, испытанных орденом в России, так и вследствие смерти многих братьев. Впрочем, к какой пользе послужил бы длинный список степеней и книг, которые похожи на тело без души, когда истинный смысл, в них скрывающийся, не сообщается тем, кто имеет к тому возможность и власть? Самые степени, которые, по-видимому, содержат и указывают возвышенные предметы словами и благочестивыми обрядами, не всегда исходят из очень чистого источника. Кроме того, бумаги или письменные документы и проч. могут теряться, попадать незаконным образом в недостойные руки.

Истинные предания ордена и его таинств не подлежат подобным правилам и не боятся переменчивых обстоятельств, которые так часто потрясают преддверия масонского храма, где столько тысяч масонов ищут, и часто бесплодно, тайную нить, которая должна руководить их в этом лабиринте и привести их к святилищу. По самым достоверным документам, Россия не Швеции обязана высшими познаниями в масонстве.

18. До какой степени идут катехизисы (Frage-Bьcher)? Есть ли такие книги при степени высших чиновников и в еще более высоких отделениях?

Катехизис идет до 7-й степени включительно.

19. Наконец, было бы очень желательно, чтобы бр. Вибель убедил высокопочтенного бр. Бёбера доверить ему шифр степеней Капитула для снятия копии, чтобы мы могли сравнить его с тем шифром, какой есть у нас.

Никогда не было совершенно определенного шифра, хотя капитул имеет их несколько в своем архиве.

Общий взгляд на наш нынешний союз

1. Все иоанновские ложи, находящиеся под управлением Великой Провинциальной ложи, работают в трех степенях по ритуалу, введенному в 8-й провинции в 1783 г. Этот ритуал носит все признаки чистого источника, указанного в статье, которая отвечает на 2-й вопрос и которая представляет самые удовлетворительные результаты сердцу и уму ищущих (aspirants), давая положительное направление их размышлению и их нравственной деятельности.

2. Ложи шотландские (ложи: Сфинкса и Александра златого льва) работают по шведским ритуалам. Все касающиеся их дела вверены шотландской директории, которая сама находится в непосредственной зависимости от Верховного совета, которому подчинен также капитул Феникса. Совет разделяется на две палаты (chambres); первая состоит из братьев 9-й степени, а вторая из братьев 8-й степени. Обыкновенно он собирается в этой последней степени.

Ритуалы капитула очень полны, до 7-й степени включительно.

3. Наконец, цель братьев, управляющих союзом Великой Провинциальной ложи, есть поддерживать с Божиею помощью древнее и истинное свободное каменщичество между немногочисленными, но верными брр., которых Провидение вверило их попечению. Они надеются, что Великий Архитектор Вселенной, во внимание к тому благу, которое должно произойти отсюда для их отечества, благословит их слабые труды и что истинный свет сохранится и распространится в России, несмотря на мрак, который старается затмить его, но который не может и никогда не будет мочь понять его и еще менее восторжествовать над ним.

Да будет имя Верховного мастера всякой плоти благословенно во веки веков.

Затем братья, продиктовавшие эти строки, поручают себя братской любви братьев, которые будут читать их.

С.-Петербург, 4 июля 1818 г.

«Инструкция для директории, основанной в Петербурге» 1780 г., о которой упоминается в ответе наших масонов на первый пункт вопросов Вибеля, как мы заметили, сохранилась в масонском архиве, находящемся теперь в Московском музее [иностр. № 374]. Это один из немногих известных до сих пор официальных документов, представляющих сношения наших лож с иностранными великими ложами. Директория, здесь упоминаемая, была директория той шведской системы, утверждение которой у нас совершилось в 1776–1780 гг. «Инструкция» 1780 г. была, кажется, последним актом этого утверждения и составляла законодательство и правила управления для основавшихся у нас лож шведской системы.

Инструкция (в тетради, в лист и прекрасно переплетенная) написана на французском языке. Мы приведем ее в возможно точном переводе, как документ, дающий понятие о свойстве отношений петербургской Великой ложи, основанной в 1779–1880 гг., к шведскому «востоку», и об устройстве и управлении русских лож этой системы.

Герцог Карл Зюдерманландский (впоследствии Карл XIII, король Шведский), от имени которого дана эта инструкция, занимал тогда второе место в иерархии шведской системы; первое принадлежало самому королю, который, впрочем, в том же 1780 году передал герцогу все масонские полномочия[210]. Их отношения во время составления «Инструкции» мы увидим далее из самого документа.

«Мы, Карл, Божиею милостию наследный принц Шведский, Готский и Вандальский, герцог Зюдерманландский, наследник норвежский, герцог Шлезвиг-Голштинский, Стормарский и Дитмарский, граф Ольденбургский и Дельменгорстский, великий адмирал шведский, непременный генеральный визитатор и генеральный инспектор… св. Ордена Храма Иерусалимского, великий провинциальный мастер VII и IX провинций, в ордене называемый рыцарь и бр. проф. животворящего солнца, сим объявляем[211].

Что, принимая во внимание сколь похвальные, столь и блестящие преданность и усердие к общему благу нашего св. Ордена, оказанные братьями достопочтенного капитула, основанного нами в Петербурге, с первой минуты, как мы сочли нужным возжечь у них свет, и имея в виду местность Российской империи, обширное пространство которой, для поддержания доброго порядка и точного выполнения наших священных законов, требует особенного надзора, какой мог бы предотвратить или быстро исправить злоупотребления и беспорядки, могущие вкрасться как в масонские ложи, так и в различные капитулы, могущие впредь быть основанными в этой империи: Мы нашли необходимым, согласно с тем, что было постановлено во второй ст. договора (Acte de Convention) 10 апреля 1778 г., учредить директорию в Петербурге, которая не только наблюдала бы за сохранением законов, статутов и обрядов св. Ордена, но также разрешала бы и судила все несогласия, могущие возникнуть между братьями, как масонами, так и тамплиерами, которые работают с целью расширять и поддерживать свет, а потому и не должны подлежать ведению профанных судей, не принадлежа к их области (ressort).

На этот конец, мы хотели дать достопочтенным братьям, имеющим составить вышеупомянутую директорию, следующую инструкцию, которая, будучи основана на древних законах и обычаях, издавна принятых и установленных в нашем св. Ордене, послужит им руководством (rиgle), по которому они будут впредь иметь надзор и специальное управление всеми делами, имеющими какое-нибудь отношение к св. Ордену Хр. Иер. на всем пространстве империи всея России.

Надеемся, впрочем, что эти достойные братья своим повиновением и своей точностью в исполнении ее статей вполне будут отвечать нашему ожиданию и нежному доверию, какое Мы имеем к их рвению.

Ст. 1-я

Так как достопочтенный петербургский капитул известен братьям каменщикам только под именем Великой Национальной ложи, то директория, которой принадлежит управление (la rйgie) этим самым Капитулом[212], будет носить имя Совета Великой Национальной ложи.

Ст. 2-я

Директория останется навсегда учреждена и будет иметь пребывание в столице империи и составлена будет из следующих лиц: 1) великий префект; 2) канцлер; 3) вице-канцлер; 4) прелат Петербургского капитула; 5) начальник нововступающих (Senior Novitior); 6) великий хранитель; 7) декан; 8) прокуратор; 9) первый и 10) второй вел. инспект. храма; 11) великий казнохранитель; 12) Le Grand Hospitalier (или Dator Panorum); 13) великий герольд (Le Roi d’armes, или Heraldic. Magnus).

Директории, кроме того, будет позволено выбрать между рыцарями или же между друзьями Ордена двух лиц, из которых одно будет исполнять обязанности секретаря директории, а другое будет хранить ее архивы, не имея, однако, голоса в директории, и директория может придать им, в качестве помощников, 4 или 5 йcuyers, armigers 3-го класса, смотря по тому, как директория сочтет за нужное.

Префекты других капитулов, приезжая в Петербург, будут получать позволение присутствовать в директории, но без права голоса.

Кроме вышеупомянутых 13 членов, составляющих директорию, в директории всегда будет иметь место и голос один из представителей Великого капитула в Стокгольме, который будет назначен великим провинциальным мастером IX провинции, чтобы чрез это иметь еще более средств к поддержанию тесной связи и доброго согласия между двумя капитулами. Таким же образом один из представителей капитула петербургского, назначаемый великим провинциальным мастером, будет иметь то же преимущество в Великой директории в Стокгольме.

Но затем никому не будет позволено входить в директорию, под каким бы то ни было именем и предлогом, если только это не будет Magister Templi IX провинции или кто-либо нарочно посланный от великого провинциального мастера IX провинции.

Ст. 3-я

Каждый член, прежде чем начать заседания в директории, должен дать на Библии следующую присягу:

Присяга

Я, NN, обещаю перед Богом и клянусь св. Евангелием во всем сообразоваться и точно следовать тому, что мне предписывается в законах рыцарей тамплиеров и в особой инструкции, данной для директории в 1780 г. Я обещаю блюсти за сохранением прав и законной власти славного и достопочтенного великого мастера этой IX провинции; не допускать никогда, чтобы им нанесен был малейший ущерб, и повиноваться ему во всем, что не противно верности, повиновению и покорности, которыми я обязан моим законным государям и как светским, так и церковным законам этой империи. Я обещаю также употреблять все мои старания к быстрому и немедленному исполнению приказаний и повелений моего великого мастера, относящихся ко благу св. Ордена, придут ли эти приказания прямо ко мне, или от его имени, через Великую директорию Северного приората (du Prieurй Septentrional). Я обещаю, сверх того, поддерживать, сколько будет от меня зависеть, каждый капитул, каждую ложу, каждого рыцаря и каждого брата-каменщика в полном обладании прав, привилегий и преимуществ, им принадлежащих и со всевозможным вниманием предупреждать все, что могло бы принести малейшее нарушение доброго порядка, повиновения и братской дружбы, которые должны царствовать между братьями или членами нашего св. Ордена. Я обещаю держать все это свято и искренно, в силу креста, который я ношу, как подобает истинному свободному и верному рыцарю Ордена Храма нашего Господа Иисуса Христа.

И да будет надо мной милость Всемогущего.

Ст. 4-я

Так как директория России зависит единственно от великого провинциального мастера IX провинции, она обязана будет строго исполнять все статьи договора 1778 г. и никогда по собственной воле (de son propre chef) не делать никаких новых учреждений, не принимать никаких мер или изменений, не испросив и не получив предварительно согласия великого провинциального мастера. На этот конец директория будет поддерживать тесную корреспондецию с директорией Северного приората, имеющей пребывание в Стокгольме, сообщать ей не только все то, что могло бы каким-нибудь образом касаться общего блага Ордена, но также и все, что относится к частным делам лож и капитулов и что могло бы заслуживать внимания великого провинциального мастера. Поэтому Петербургская директория будет каждые полгода посылать Великой директории в Стокгольме точный отчет о ложах и капитулах, работающих на всем пространстве Российской империи, и в конце каждого года – краткий общий отчет о замечательнейших событиях, какие произошли в течение года, для доклада о том великому провинциальному мастеру.

Ст. 5-я

Каждая ложа каменщиков, как иоанновских, так и св. Андрея, называемая шотландской, и каждый капитул, который существует или будет впредь существовать на всем пространстве империи всея России, обязаны во всем и без замедления повиноваться директории, представлять ей точные донесения о своем состоянии, о способе своих работ, о своих экономических делах, о производимых ими принятиях и о том, как они исполняют приказания директории или великого мастера, которые будут им сообщаемы директорией, и никому не позволяется делать каких-либо нововведений, приводить в исполнение какой-либо проект без ведома и еще менее против мнения и без одобрения директории.

В случае нарушения (этой статьи) виновные подвергнутся наказаниям, установленным законами, и будут вычеркнуты и исключены (rayйs et bisquйs), как отщепенцы, изменники и клятвопреступники, из списка истинных, свободных каменщиков и верных рыцарей Храма.

Ст. 6-я

Директория наблюдает (fait exйcuter), чтобы во всех ложах и капитулах, находящихся в ее зависимости, исполнялись повеления, эдикты и распоряжения великого провинциального мастера, относящиеся к делам св. Ордена. С этой целью, как скоро дойдут до директории повеления великого мастера, она рассылает их в ложи и капитулы. Эти последние дают расписки в получении, с означением времени, на той же бумаге, и отсылают ее обратно директории для хранения в архиве директории, которая потом доносит об этом, с приложением копий, Великой директории Северного приората в Стокгольме.

Ст. 7-я

Никто не должен быть баллотируем для принятия в рыцари Востока, прежде чем капитул, где он предлагается, не пошлет предварительно его имени и его качеств в Директорию, для испрошения у Великого провинциального мастера согласия на эту баллотировку, и, получив это согласие, можно приступить к баллотировке и к принятию, сообразно с законами, на подобные случаи установленными.

Ст. 8-я

Так как директория имеет главное начальство и надзор за всеми кассами и экономией лож и капитулов, то последние обязаны в конце каждого полугодия отдавать директории отчет в их употреблении. Им положительно запрещается делать какую-либо чрезвычайную издержку без позволения директории, так же как и директория не вправе давать свое согласие на подобные издержки, не получив на то одобрения великого провинциального мастера.

Директория, сверх того, будет заботиться и будет в том ответственна перед великим провинциальным мастером, чтобы ежегодный взнос (rйtribution) девяноста девяти дукатов, определенный по 8-й статье Договора 1778 г., был в точности уплачиваем и очищаем.

Ст. 9-я

Каждый член директории, имея свою особенную должность, обязан сообразоваться с следующей инструкцией.

Великий префект

1°. Великий префект есть всегда председатель директории, где он имеет два голоса, и при равенстве голосов он решает. Он имеет право собирать директорию так часто, как сочтет это нужным для пользы Ордена, что должно делаться по крайней мере раз в месяц. Остальным братьям-каменщикам он будет известен под именем великого провинциального мастера, и ему принадлежит главное начальство (surintendance) над всеми ложами, которые работают на пространстве империи всея России. По его смерти или в том случае, если его должность останется вакантной вследствие его отставки, великий провинциальный мастер IX провинции, о том предварительно извещенный, представит великому генеральному мастеру всего св. Ордена[213] лиц, из которых великий мастер выберет одного, чтобы занять его место и ему наследовать.

2°. Великий префект имеет право присутствовать на всех великих конвентах Ордена, так же как и на всех провинциальных конвентах, где он всегда будет иметь голос, и, когда ему нельзя будет находиться там лично, он имеет право посылать туда представителя, но нужно, чтобы этот последний был всегда рыцарь, имеющий высшие степени[214].

3°. Он имеет также право управлять, открывать и закрывать капитулы, зависящие от его округа, если только не присутствует сам великий генеральный мастер всего Ордена, или великий мастер IX провинции; тогда это право принадлежит ему одному.

4°. Должность великого префекта пожизненна, если только он ее не оставит добровольно, и он всего более своим примером должен воодушевлять других братьев, выказывать свою ревность, свое повиновение и свою привязанность к их общему начальнику или великому провинциальному мастеру.

5°. Великий префект не может, по собственному произволу или без ведома директории, принимать никаких мер относительно управления лож и капитулов, и еще менее – учреждать новые, предварительно не испросив и не получив согласия великого провинциального мастера.

6°. Великий префект, как председатель директории, в особенности должен блюсти за охранением прав великого провинциального мастера и в особенности быть перед ним ответственным в быстрой передаче и исполнении его приказаний. Он должен также заботиться, чтобы донесения, какие директория обязана делать великому провинциальному мастеру, были посылаемы и отправляемы без замедления в назначенные сроки.

7°. Он должен также смотреть за поведением лож и капитулов своего округа, для того чтобы с точностью исполняемы были законы, обряды, церемонии и обычаи, принятые в Каменщичестве и установленные с первых времен общими и древними законами св. Ордена. Но в особенности обязанность его должности есть блюсти за поведением рыцарей и делать о том верное донесение в конце года великому провинциальному мастеру, с тем чтобы таким образом великий мастер мог знать всех братьев и вознаграждать их рвение ко благу и расширению св. Ордена, смотря по заслугам каждого.

Канцлер

1°. Канцлер будет заботиться о том, чтобы приказания директории различным ложам и капитулам были должным образом посылаемы; он будет также наблюдать за отправлением донесений от директории великому провинциальному мастеру и заведовать (aura le dйtail) всей корреспонденцией директории, как с великим мастером и Великой директорией Северного приората, так и с ложами и капитулами, находящимися в ведении директории.

2°. В директории он есть докладчик всех дел, приходящих от лож и капитулов. Поэтому он будет вести точный журнал делам, вносимым в директорию, так же как решениям и ответам директории. В другом журнале он будет отмечать все письма и приказания, исходящие от великого мастера, и ответы директории на упомянутые письма.

3°. Когда его место делается вакантным, директория представит великому провинциальному мастеру трех рыцарей, имеющих высшие степени, из которых великий мастер назначит одного ему в преемники. Впрочем, он будет действовать сообразно с тем, что предписано в масонских законах, где он носить имя великого канцлера Великой Национальной ложи.

Вице-канцлер

Вице-канцлер будет исполнять должность канцлера во время его отсутствия и вообще будет помогать ему в исполнении его должности.

В каменщичестве он известен под именем великого витии Великой Национальной ложи.

Прелат капитула

Прелат будет иметь попечение о том, чтобы в капитулах, зависящих от директории, совершаема была божественная служба в первую пятницу каждого месяца, по законам Ордена, и все духовные лица (ecclйsiastiques) ордена должны признавать его власть[215].

Начальник нововступающих (Chef des novices)

1°. Начальник или Senior Novitiorum будет ведать все проступки, какие были бы совершены против законов Ордена, и будет доносить о том директории.

2°. Он будет смотреть за поведением всех членов капитулов, как рыцарей, так и йcuyers, и, если бы случилось, что кто-нибудь мог забыть или пренебречь своими обязанностями, он должен сделать им по этому поводу замечания и увещания, и никто не вправе питать неудовольствие (prendre en mauvaise part) против Senior Novitiorum, так как этим он исполняет обязанности своего звания. Если, против всякого ожидания, кто-нибудь из братьев будет так несчастен, что впадет в какую-нибудь важную вину, которая может иметь свои последствия, Senior Novitiorum обязан немедленно известить о том великого провинциального мастера через посредство директории.

3°. Особенный надзор должен иметь Senior Novitiorum всего более над армигерами или Ecuyers всех классов. На этот конец он будет иметь точные списки (des rфles exacts), где будут означаться их положение в ордене, так же как и в профанном свете, и их нравственные качества, для того чтобы он всегда имел возможность доставлять по этому предмету необходимые объяснения, в случае если бы великий провинциальный мастер их потребовал. Ecuyers обязаны оказывать ему всякое почтение и всевозможное повиновение, как своему особенному начальнику.

4°. Кроме того, он должен еще употреблять все свое внимание на то, чтобы никакой человек с испорченными нравами или по иным причинам недостойный такой чести не мог быть предложен и допущен к баллотировке, для принятия в рыцари Востока и Иерус. Поэтому он должен прилагать свое мнение о каждом лице к тем представлениям, какие директория будет посылать великому провинциальному мастеру о лицах, предложенных к баллотировке в капитулах Востока.

5°. В каменщичестве он носит имя великого инквизитора Великой Национальной ложи, и он может быть судим только великим мастером.

Великий хранитель

1°. Великий хранитель должен иметь под своим надзором архив директории, в котором будут сохраняться все акты, относящиеся к св. Ордену, как общие и частные законы, ритуалы, декреты, приказания и письма великого мастера и проч.

2°. Впрочем, великий хранитель будет действовать сообразно с тем, что предписывается в следующей статье для декана и прокуратора, употребление которой разделяется между ими троими, смотря по требованию обстоятельств. Поэтому он известен братьям-каменщикам под именем первого великого визитатора Национальной ложи.

Декан и прокуратор

1°. Они обязаны как можно чаще делать визитацию в ложах и капитулах, зависящих от директории, чтобы видеть, производятся ли работы их сообразно с тем, что повелевается законами, и делать об этом верный доклад директории, таким образом, чтобы эта последняя имела возможность тотчас исправлять и устранять злоупотребления и беспорядки, какие могли бы вкрасться как в способе работ, так и во внутреннем управлении. При этом случае они должны рассматривать протоколы и журналы каждой ложи и капитула, так же как состояние их кассы, и не упускать из виду ничего, что могло бы заслуживать их внимания.

2°. Директория будет делать извлечение из донесений, ими сделанных, с замечаниями их о настоящем состоянии лож и капитулов и о переменах, какие могли произойти со времени последней визитации, и это извлечение будет посылаемо Великой директории в Стокгольме.

3°. Они известны в каменщичестве под именами второго и третьего великого визитатора Национальной ложи.

Великие инспекторы Храма (Inspecteurs du Temple)

Два великих инспектора Храма, известные братьям-каменщикам под именем великих надзирателей (Surveillants) Национальной ложи, заведуют всеми домами и зданиями, принадлежащими Ордену. Они имеют попечение об украшениях (ornements et dйcorations) как в ложах, так и в капитулах, чтобы они были сообразны с тем, что относительно их предписано в законах.

Великий казнохранитель

1°. Заведование и управление денежными суммами поручается великому казнохранителю. Поэтому все частные казнохранители лож и капитулов зависят от него, должны ему повиноваться и обязаны отдавать ему отчет в своем управлении так часто, как он потребует.

2°. Для этой цели он озаботится тем, чтобы иметь расписки (recettes) и документы о всех доходах и расходах Ордена, которые он каждую четверть года будет представлять директории, для того чтобы она имела возможность давать великому провинциальному мастеру все разъяснения, какие он от нее потребует.

3°. Он будет блюсти за взиманием доходов и особенно ежегодного взноса (tribut), который ложи должны посылать директории, под именем иоанновского взноса (tribut de St.-Jean). В ложах каменщиков он носит то же имя, как здесь.

Великий Hospitalier, или Dator panorum

Великий Hospitalier[216], известный под тем же именем братьям-каменщикам, имеет надзор за всеми благотворительными учреждениями, устроенными орденом, и за недостаточными братьями, о которых будет заботиться, чтобы они правильно получали то, что назначено на их содержание, по расчету (йtat), сделанному о том директорией. Поэтому в конце каждого года он будет представлять директории записку об их числе и их других обстоятельствах, чтобы директория, на основании этих сведений, могла распределить суммы, ассигнованные на это употребление, в начале следующего года. Эти суммы будут составляться отчасти из добровольных пожертвований великодушных и человеколюбивых братьев, но главным образом из сборов, какие должны делаться во все рабочие дни в ложах и капитулах перед тем, как братья будут расходиться. Эти деньги должны быть в каждую четверть года отсылаемы к великому Hospitalier, и он будет вести им особенный счет. Эти книги и отчеты, так же как отчеты великого Hospitalier, должны быть каждые полгода представляемы директории, которая будет поручать ревизию их двум из своих членов поочередно, и в конце года директория даст им приличные квитанции[217].

Великий Hospitalier будет иметь особенное попечение о немощных и больных Ордена, приглашая врачей и хирургов, находящихся в Ордене, подавать им всю возможную помощь.

Le Roi d’armes, или Heraldicus Magnus

1°. Le Roi d’armes[218] будет иметь заведывание и распоряжение всеми празднествами, какие будут торжествоваться в капитуле по обычаям, установленным законами Ордена. Он должен также обращать внимание на то, чтобы рыцари и Ecuyers были прилично и должным образом одеты и убраны в дни, назначенные для собрания капитула.

2°. Он должен представлять проекты и рисунки для гербов, имен и девизов братьев-рыцарей, которые будут потом посылаемы великому мастеру на его утверждение. После того как великий мастер утвердит их и возвратит в директорию, Le Roi d’armes вручит их рыцарям, сняв предварительно копии, которые внесет в особую книгу, с их именами, должностями и гербами, какие употребляются ими в профанном свете, и по смерти этого брата он прибавит сюда историю жизни или краткую биографию покойного.

3°. В каменщицком мире он известен под именем великого маршала Великой Национальной ложи.

Секретарь директории

Секретарь должен вести протоколы в директории и помогать канцлерам в ведении дел и корреспонденции; поэтому секретарь должен хорошо знать иностранные языки и вполне знать историю, законы, обычаи нашего св. Ордена.

Наконец, мы даем нашей любезной директории, сим нами установленной, в герб – серебряного орла на красном поле, сидящего на мозаичном паркете из песка и серебра. Направо он держит герб св. Ордена, именно красный крест на серебряном поле, а позади щита он держит зеленую пальмовую ветвь.

Над орлом находится золотой треугольник с лучами, в середине которого находится око. Кругом написано: Sigill. Dir. Capitulor. S. O. T. H. in Imp. Russ. inst. A° MDCCLXXX.

В заключение мы молим верховного и трижды Великого Архитектора Вселенной, да удостоит иметь под своей св. охраной нашу любезную директорию.

Дано в Стокгольме, MDCCLXXX, в IX день 5-го месяца, в нашем Вел. Совете на Востоке.

Карл – [219] Зюдерм.

I. O. D. Equ. IX Pr. Prof. а Sole vivificante».

Шведская система, которая установлялась этим законодательством в нашем масонстве, удержалась недолго. Князь Г.П. Гагарин, который был префектом капитула или великим мастером Национальной ложи, переселился вскоре в Москву, где получил новое назначение по службе, и здесь он был окружен новыми обстоятельствами. В 1782 г., после Вильгельмсбадского конвента, происходившего совершенно независимо от притязаний Швеции на масонское первенство, Россия объявлена была отдельной и независимой провинцией. Центр русского масонства оказался в Москве, где действовал новиковский кружок, заботами которого и было устроено это независимое положение нашего масонства. Князь Гагарин вскоре отказался от своих прерогатив; шведское масонство окончательно уступило московскому розенкрейцерству.

В Петербурге шведские прерогативы не были, однако, забыты, и несколько десятков лет спустя масонство шведской системы снова явилось на сцену при возобновлении лож в александровское время. Как это происходило, рассказывается в ответах наших масонов на инструкцию Вибеля.

6. Запрещение лож 1822 и 1826 гг

Известно, что в 1822 г. издан был указ, запрещавший масонские ложи и вообще тайные общества. От масонов и не-масонов требовались подписки о непринадлежности впредь к ложам и тайным обществам, и ложи должны были быть закрыты. В 1826 г. запрещение было повторено. До сих пор не были еще разъяснены причины издания указа 1822 г.: они заключались, по-видимому, главным образом в том предубеждении, которое умели за границей поселить в императоре Александре против европейского либерализма; когда началось там преследование тайных обществ, а также отчасти и масонских лож, русскому правительству казалось, что и наши ложи представляют такую же опасность. При этом нашли, кажется, повод к этой мере и в наших ложах, в каких-нибудь неосторожных словах или чем-нибудь подобном[220].

В материалах Моск. муз. [№ 1952] находятся два документа (в копии и в черновой), относящиеся к первому и второму запрещению лож, а именно ответная бумага С.С. Ланского к тогдашнему министру внутренних дел В.П. Кочубею, 1822 г., об исполнении им предписанного указом закрытия лож, и другая подобная бумага от 1826 г.

Первая из них состоит в следующем:

«Милостивый государь граф Виктор Павлович!

Вследствие почтеннейшего отношения вашего сиятельства от 6-го сего августа за № 565, с изображением в оном высочайшего его имп. в-ва повеления о закрытии масонских лож, честь имею уведомить вас, м. г., что по предмету сему учинены мною следующие распоряжения:

1) Состоявшие здесь под управлением Великой Провинциальной ложи пять масонских лож, под именами: 1) Елизаветы добродетели; 2) Трех добродетелей; 3) Трех светил (работавших на русском языке); 4) Дубовой долины к верности (на немецком языке) и 5) Орфея (на французском языке), 12-го сего месяца без всяких обрядов закрыты; а токмо объявлено о том мною всем бывшим в сие время членам тех лож.

2) От находящихся здесь налицо членов означенных пяти лож взяты, на основании упомянутого высочайшего повеления, подписки, кои, в числе 95, при сем честь имею препроводить.

3) О закрытии в Москве ложи под именем Ищущих манны (работавшей на российском языке), под управлением той же Великой ложи состоявшей, сообщено мною управляющему оной г. надворному советнику фон Визину; копия с сего отношения при сем прилагается.

4) К отсутствующим членам лож, здесь учрежденных, послан мною циркуляр, при сем в списке прилагаемый, о присылке ко мне подписок, кои, по мере получения, я буду иметь честь доставлять непосредственно к вашему с-ву.

5) Под управлением Великой Провинциальной ложи находилась еще одна ложа в Одессе, под именем Эвксинского понта (работавшая на российском и разных иностранных языках), в коей великим мастером был гр. Александр Федорович Ланжерон, а наместным мастером французский вице-консул Шале. Как известно мне, что ложа сия гр. Александром Федоровичем закрыта еще до состояния ныне высочайшего повеления, то Великая Провинциальная ложа не имеет уже с оною сношений, и потому и взятие от членов, составлявших одесскую ложу подписок, состоит вне моей возможности.

При сем долгом поставляю изъяснить вашему с-ву, что члены лож, под управлением Провинциальной ложи состоявших, преисполнены будучи верноподданническими чувствами (к) Государю Императору, всегда старались оные оправдать на опыте; в собраниях их по существу законов, руководствовавших Великую Провинциальную ложу, не допускались никакие политические толки, а всегда внушаемы были братьям правила, основанные на христианстве и исполнении гражданских обязанностей, нашему образу правления свойственных. Сношений же с другими тайными обществами у нас никаких не бывало и иметь их воспрещалось. Ныне члены, узнав чрез меня волю государя императора, в отношении вашего с-ва изъясненную, со всею готовностию во всяком случае беспрекословно повиноваться оной, охотно исполнили высочайшее повеление. О каковой готовности и верноподданнической преданности ко всемилостивейшему государю я осмеливаюсь покорнейше просить ваше с-во довести до высочайшего сведения его императорского величества.

С совершенным почтением и преданностию честь имею быть вашего с-ва покорнейшим слугою.

С. Ланской.

В С.-Петербурге

16 (или 17) августа 1822 г.

Его с-ву В.П. Кочубею».

При этом письме, как сказано, препровождались и подписки членов, в числе девяноста пяти. Затем, 2 и 30 сентября и 18 ноября, были доставлены Кочубею еще 83 подписки от членов лож Елизаветы, Трех добродетелей, Дубовой долины, Орфея и Ищущих манны.

Далее, в том же сборнике находится копия рескрипта императора Николая Павловича к министру внутренних дел В.С. Ланскому от 21 апреля 1826 г. о новом истребовании подписок относительно непринадлежности к тайным обществам и представления сведений о них, если бы таковые у кого оказались; и затем черновая ответная бумага (по-видимому, от того же С.С. Ланского) к министру об этом предмете. В ответной бумаге подробно прописано содержание документа 16–17 августа 1822 г. об исполнении высочайшего повеления императора Александра о закрытии тайных обществ и масонских лож, и затем говорится:

«После такового данного мною обязательства, согласно с высочайшею блаженные памяти государя императора волею, я никаких лож не посещал и не составлял.

Ныне же, во исполнение высочайшей воли, изъявленной в высочайшем рескрипте на имя г-на управляющего министерством внутренних дел д. т. с. Ланскова, 21 апреля сего года состоявшегося, к прежде данным мною подпискам нужным считаю присовокупить: что цель масонского общества, в коем я находился, как равно и тех лож, коими я управлял, была искание чистейшего познания Бога, человека и натуры. Меры же к достижению сей цели не иные были, как исполнение законов, духовною и гражданскою властию возлагаемых, не из страха казни и не из своекорыстных видов в ожидании наград, но из сердечного и нелицемерного стремления к добру. К сему клонились все упражнения масонов, принадлежавших к Провинциальной ложе, и подведомственных ей лож, о чем правительство ежемесячно было извещаемо в то время, когда собрания сии не были запрещены им. Все участвовавшие в сих собраниях с искренним желанием точного исполнения возлагаемых обществом сим обязанностей, на правилах христианской веры и верном служении государю и отечеству основанных, конечно, не изменили и не изменят сим священным обязанностям, от соблюдения коих временное благосостояние и вечное блаженство каждого человека зависит.

Других же тайных обществ я не знал и не знаю».

7. Масонские воспоминания Батенькова

В собрании Московского музея есть, между прочим, записка, писанная в 1863 г. известным декабристом Г.С. Батеньковым и заключающая в себе его воспоминания о старом масонстве. Эта записка была написана им по просьбе покойного московского профессора С.В. Ешевского и находится в сборнике бумаг, ему собственно принадлежавших.

Ешевский – которого мы имели случай знать лично в 1862 г., за границей, – был вообще из тех истинных ученых, каких, к сожалению, немного представляет история нашей неопытной науки. Это был питомец школы Грановского и Кудрявцева, человек того же нравственного типа, у которого наука не оставалась книжной штудией, который понимал ее истинную высоту, ее живой смысл и настоящие требования. История, составлявшая его специальное занятие, казалась ему по преимуществу таким знанием, которое близко касается нравственного сознания; это был для него не только комментарий к прошедшему, но и школа для укрепления нравственных понятий и правил. Естественно поэтому, что его научные интересы были очень обширны; он отличался весьма разнообразными сведениями, но, доходя до самых частностей в тех исторических предметах, которые были им изучаемы, он не был способен зарываться в одних этих частностях: понимая цельность науки, он старался освоиться с самыми различными областями истории, которые обыкновенно кажутся различными и отдельными специальностями. И надо сказать также, что он был достаточно свободен от тех условных ограничений, которым так легко подчиняются те, для кого занятие наукой бывает только чиновнической службой; его взгляды образовались свободно и развивались до последнего времени его жизни. Биография Ешевского, напечатанная при его сочинениях, к сожалению, мало рассказывает о развитии его мнений; но можно сказать, что русская история была понимаема им с таким же чувством живого значения науки: его интересовали самые далекие один от другого пункты этой истории, от пермских древностей до новейших явлений нашей общественной истории. Один из первых, если не первый, он приступил научным образом и к объяснению нашего масонства, и если еще не установил вполне этого исторического вопроса, то, во всяком случае, дал образчики критического взгляда и разработки фактов. Приобретение им масонского архива, сохранявшегося некогда в руках С.С. Ланского, одного из последних могикан Великой Провинциальной ложи, можно сказать, спасло для науки одно из важнейших, если не самое важное, собрание материала для истории масонства, – насколько, по крайней мере, они до сих пор стали известны. Ешевский начал изучать приобретенные им книги и рукописи и, по-видимому, возымел мысль о целой истории русского масонства.

Собирая уцелевшие документы масонства, Ешевский не ограничивался одним архивным материалом: он искал также живые воспоминания и предания. Случаи к этому представлялись. В конце 50-х гг. он был профессором в Казани; в то время выезжали из Сибири возвращавшиеся после амнистии декабристы, и здесь Ешевский, как видно, познакомился с Батеньковым. Эти возвращавшиеся были встречены с большим интересом в то время, которое само было исполнено светлых надежд и с участием обращалось к этим идеалистам старого века.

Личность Батенькова довольно известна. По свидетельствам его товарищей, это был один из самых заметных характеров между людьми тайного общества. Молодым человеком он, как многие из его товарищей, прошел прежде всего военную жизнь походов 1813 и 1814 гг., которая, но всей вероятности, и в нем оставила те же впечатления и заронила те же политические инстинкты. Воротившись домой, он продолжал службу инженером, но своим способом действий на службе приобрел известную репутацию «беспокойного человека» и получил вследствие того служебное назначение в Сибири; там он был замечен Сперанским, с ним вернулся в Петербург и, наконец, служил при Аракчееве. Его ценили, как человека умного и деятельного… Впоследствии его энергическая натура выдержала одно из самых тяжелых испытаний, какие только выпадали на долю людям, замешанным в тайном обществе. Несмотря на долговременное одиночное заключение и потом ссылку, он возвратился, как вообще его товарищи, человеком, в котором были еще живые стремления и теплое сочувствие к новым поколениям.

По обыкновению того времени, Батеньков прошел и через масонскую ложу. Нам не встретилось до сих пор сведений о том, где он был принят в первый раз; можно предполагать, что это было еще до 1814 г. Впоследствии мы находим его членом петербургской ложи Избранного Михаила, в союзе Великой ложи Астреи и потом в числе основателей ложи Восточного светила в Томске, учрежденной в 1818 г. и принадлежавшей к союзу той же Астреи. Записка его о масонстве была писана им уже в глубокой старости, за несколько месяцев до его смерти (он умер 29 октября 1863 г.). Это вещь, писанная наскоро, не перечитанная, назначенная в близкие дружеские руки; изложение ее неровно, язык неопределенный и туманный. Но при всех ее литературных недостатках, записка остается любопытным историческим документом. Вследствие темноты изложения – отчасти намеренной – мысль автора не всегда понятна; нередко воспоминания изменяли ему, но записка оставляет, однако, то общее впечатление, что масонство, отчасти затемнившееся в далеких воспоминаниях, было некогда для писавшего воспитательной силой и что оно до последнего времени сохранило для него свой таинственный авторитет. Нам ясно теперь, что автор преувеличивал его значение и содержание, но несомненно, что в те времена оно имело своих серьезных адептов, веривших в его силу: с ним они связывали понятия, служившие для них нравственным руководством, и если на самом деле оно и не давало им вполне определенных принципов, то возбуждало в них нравственную деятельность и искание идеала.

В начале записки Батеньков ссылается на какого-то своего друга, опытного в масонстве и от которого он заимствовал передаваемые сведения; но это, вероятно, ссылка фиктивная, которую употребил он для того, чтобы не являться самому рассказчиком того, что, по его старинным обязательствам, должно было быть им хранимо, как тайна.

В приведенном ниже тексте записка передается в точности; только в двух-трех местах (указанных точками) мы опустили по нескольку строк, вследствие большой неясности текста, которая безполезным образом затруднила бы читателя.

«Калуга, мая 20, 1863 г.

Исполняю по мере моих сил данное мною вам, дорогой Степан Васильевич, обещание, по предмету большого дела, которым вы так усердно заняты.

Прилагаю брульон на целых почти четырех листах:

В них большие чудеса,

Очень мало складу.

Может быть, и годно будет что-нибудь для вас, по крайней мере для склада мысли. Ежели нет, – бросьте: я не осержусь.

Простите только, ежели отнял несколько времени для прочтения, которое при моей акалиграфии может быть совершено и не без труда. По крайней мере примите как доказательство добрых моих к вам чувств и желания крепко сохранить приязнь, кстати и завязавшуюся на востоке[221].

Ежели вздумаете спросить меня о чем, то я готов к вашим услугам. Но вот какое обстоятельство: я на этой же неделе еду в деревню к Елагиным и пробуду там до августа. Во все это время адрес мой будет: Белев, Тульской губернии.

Право, нечего и говорить более о себе. Живу, пока живется – вот и все.

Преданный вам сердечно

Батеньков.

Калуга, мая 16, 1863 г.

I. Давно существует и распространено масонское братство, как с отдельными, но конституции своей, более или менее тайными ложами, так и соединенными в государствах под управлением их „великих востоков“. Однако о существенном их отправлении мало что известно в народной жизни, даже собственная их литература, печатная, но непубличная, в последнее время имеет более ученое, нежели истолковательное свойство.

Много есть понятных причин такому состоянию дела, между прочим и то, что для вникновения в него недостаточно простой пытливости, нескромности лиц или наружного обозрения. Надобно быть[222], знают в точности одни и весьма немногочисленные адепты, всецело и всем своим существом преданные своему призванию.

Сознают, однако, что общество это мирное, безвредно для общей жизни, человеколюбиво; в лучших членах своих умно, нравственно, чуждо суеверия, друг света и чтит Бога, как причину всего существующего.

В моей юности я любим был одним из усерднейших адептов и здесь привожу мои воспоминания из отрывочных по временам разговоров с ним.

Сказывал он, что при первом вступлении в ложу его поразила глубокая тишина и серьезное настроение собрания. Он почувствовал, несмотря на простоту обстановки, пребывание некоего особого древнего света, пред ним предстало таинство. Обозрев символические вещи, заметил, что они прошли чрез века и люди их не касались.

Приняв звание ученика, он смутился, видя необходимость сложиться вновь. Его поразило, что никто не может произнести слова, не получив на то позволения мастера, и наблюдаемая обязанность безмолвно и внимательно слушать, что говорит один из прочих. Все движения должны иметь геометрическую правильность. Символ ученика есть грубый булыжный камень, и упражнение его должно состоять в отвердении, чтоб быть годным в здание храма, посвященного вечному, духовному Существу. Самое это понятие должно быть приобретено вниманием к ходу работ и не преподается извне словами. Оно внедряется по временам легальными, испытующими, краткими вопросами мастера и обрядами приема, непрестанно надпоминающими[223] о важности и неизбежности смерти. Клятвы и присяги не дается, но надпоминается, что должно быть твердо и неизменно «честное слово», хотя бы и жизни то стоило.

Так ученик должен существенно упражняться, чтоб выработать в себе дисциплинарный склад и понимать речь братьев. Он должен вступить совершеннолетним. Для того это, чтоб человек занялся обработкой самого себя в зрелости дарований и сил и не стеснял своего ума и воли, избегал направлять их ко внешнему Авторитету.

II. Когда ничего нет вредного в масонстве, почему же оно так старательно скрывается и избегает всякой известности? На такой вопрос дан был ответ, что это перешло от таинств древнего мира. Самый образ работ, требующий тишины и углубления в самого себя, не может происходить в виду общей жизни и при открытых дверях. Притом требует такой осторожности хранимый ложею великий свет знания космической причины всему – бытия самобытного вседействующего Бога. Это тайна от мира, не могущего устроить себя сообразно с познанием истины. Она профанируется самою речью, употребляемою в общежитии, наполовину ложною и двусмысленною. Посему никакой рассказ о масонстве не дает точного и ясного понятия, для сего требуется быть масоном и употреблять те определенные термины, тот язык, который, подобно математическому, выработан и возделывается трудом мысли множества поколений. Обязанность таинств есть передать достигнутые понятия чрез смерть поколений, для их продолжения в цельности и чистоте.

В обыкновенной жизни оставляется между поколениями большой промежуток в знании, нравах и направлении. Таинство хранит последовательность, не выкидывает ничего полезного и не препятствует прогрессу, наблюдая его как вывод и без скачков. Должно стоять на незыблемой почве.

Таким образом, таинство необходимо для всякого долговечного общества, составляет его регулятор и критериум и, будучи основано на истине и человеколюбии, ничего, кроме света и блага, потребных для собственного себя сохранения, содержать в себе не может. К этому неспособны страстные увлечения общей жизни.

Так пред началом работ, чрез особенного члена, удостоверяется мастер, тщательно ли закрыты двери. Этот обычай наблюдался и в древней христианской церкви, где и по прекращении гонений, пред совершением освящения даров, над-поминается возгласом: „Двери, двери!“

Человек, основываясь на достигнутых понятиях истин и приобретенных познаний, обозревая всю задачу, предлагаемую состоянием и явлениями вселенной, убеждается, что в краткий свой век познать он может весьма малую часть из всей целости. Посему масонство внедряет разумное смирение, не возбуждает зависти, будучи чуждо гордости, и хотя нередко подвергалось гонениям от неразумной тирании, но сохранилось чрез многие века незапятнанным[224] юридическим обвинением.

Как познание самого себя и устройство жизни, чрез смерть проходящей, масонство называет себя работою и искусством, прилагая часто эпитет царственного.

III. Вторую степень составляют „товарищи“; им дан символом обтесанный кубический камень. Их упражнение – проверка и критика как приобретенных в мире познаний, так и употребляемого слова. Риторические иносказания и тропы, символические выражения и фразы должны быть еще раз обмыслены и ясно поняты… Так, на вопрос о цели масонства отвечают, что слово „цель“ переносно взято от стрельбы и не дает точного понятия, а по употреблению на игрищах не может быть применено к работам лож. Улыбается масон, ежели спросить его: какую роль играет их братство в жизни человеческой? Он скажет, что у них нет ничего театрального.

Очевидно, что такой пуризм мысли требует чрезвычайного труда; но с приобретением серии ясных понятий и убеждения нет и мысли о запрещении каких-либо книг, исследования учений и подлежат вниманию все действия человеческие. К Откровению, слову пророков и Евангелию относятся с благоговением, не стесняя ума и относя закон и догматы, как опеку, к потребностям внешней дисциплины мысли, чуждаются споров и, не считая себя замкнутыми в определенный круг, не видят пользы в фанатической пропаганде, не производящей внутреннего сосредоточения и устоя.

IV. Третью степень составляют „мастеры“; им присваивается действие волею на свой ум, память и воображение…

Сообразно с этим, символ мастера есть числительная доска с геометрическими фигурами и эстетическими контурами.

Трех мастеров достаточно в соединении, чтоб составить и открыть ложу. Они беседуют между собою об открытиях и зиждении в тайниках души и передают ее феномены. А как все это еще далеко от практического приложения в жизни, то заменяется обыкновенно обязательным благотворением.

Столовые ложи напоминают английские митинги; в них также нечто дельное, вопросы и решения, часто гипотетические…

Мастер ложи или председательствующий в ней инсталлируется по выбору всех братьев, составляющих довольно крепкий и серьезный союз. Они в жизни помогают друг другу, стараются о единомыслии и согласии, и без их общего голоса не может быть принят новый член, посвящение которого производится в ложе открытой, действием мастера. Он вооружен молотом, ударам которого все повинуются. Где, по обстоятельствам, мастер не может производить своих обрядов, там и не должна открываться ложа, как совершенная и справедливая. Таково повиновение этого братства предержащей власти.

V. Держащиеся древних преданий ограничиваются вышесказанными тремя степенями и даже в союзе с учреждаемым иногда великим востоком присвояют великим чиновникам только этот эпитет, но не дают никакой высшей степени. Кроме приемных в товарищи и мастера, ложи открываются и работают в ученических обрядах, также и великий восток, не имеющий права принимать новых членов или повышать в степени, есть ученическая ложа. Установление великих востоков[225] – более политическое для ответственности за соблюдение законных пределов пред государственною властию, по силе данного от нее диплома.

Это устройство известно теперь под именем шведской системы или вообще северной[226]. Французы, по побуждению своей фантазии, изобрели более 30 степеней, различают их только расширением и сложностию приемного ритуала и названиями, почти каббалистическими, не внося ничего существенного в работах. В сношениях же с ними лож шведской системы признаются и в них только три степени, и имеющие высокие титулы принимаются только в качестве мастеров и не могут являться в своих костюмах и со знаками так называемых высших степеней.

В открытой ложе каждый брат носит на груди принятый ею символический знак. Для распознавания же друг друга при внешних встречах имеют по своим степеням особые знаки, чрез прикосновение и жест. Допускается и употребление взора, но вообще это средство не одобряется, как трудно очищаемое от страсти.

Братья дают установленные и произвольные вклады в свою ложу на ее потребности и вносят червонец или лепту св. Иоанна ежегодно в великий восток, где он учрежден.

Женщины в работах ложи не участвуют. Им дается только подарок, в знак привета и дружбы, от вступающего вновь, из длинных белых лайковых перчаток.

Братья в ложе сидят с покрытою шляпой головою. Оружие в новейшее время не употребляется.

По трудности задачи нет сомнения, что не все масоны достигают ее исполнения, и даже немногим из них это может быть приписано; но неоспоримо, что она глубоко укоренена в натуре человека. Верные адепты устраняют всякое уклонение от ее сущности, подобно как французские степени, особливо потому, что они могут служить источником разнородных тайных обществ, идущих по другому направлению и прикрывающихся масонством, под несвойственными ему именами и стремлениями. Французский ритуал высших степеней наполнен напоминаниями о тирании Филиппа Красивого над иллюминатами. Масоны шведской системы признают его характером злопамятства и мести, чего сами никак допустить не могут, предоставляют суд над историей единому Богу и не видеть в рядах своих никого, на то уполномоченных. (Всем принадлежит только открытие законов и разумение факта…) Не почитают человеческую волю самобытною, но содержимою и движимою в космическом свете и наведенном Творцом на землю Духе; но при данном для руководства разуме, предваряющем действие, и при ясности слова справедливо ответственною. Изолированный материализм, как бы остроумны и утилитарны ни были плоды его работ, считают недостаточным к изъяснению, чрез их динамический процесс, красот природы, и для разумения явлений, понятия те считают истинными, в которых чувствуется присутствие света космической причины и точное единство с словом.

VI. Масоны сохраняют предание, что в древности убит злодеями совершенный мастер, и надеются, что явится некогда мастер, не умом только перешедший через смерть, но и всем своим бытием. Такое предание должно быть весьма неновое и составляет стимул надежды на высшее на земле просвещение и цивилизацию, на освобождение от неотвратимого жала смерти, при шествии судеб человеческих к свету и правде чрез тьму и рожденную в ней отрицательную природу зла, и ставят это в соответствие учению о прирожденном грехе.

Как бы то ни было, но такой способ мышления и склада жизни не заслуживает презрения. Я могу представить из опыта два значительных факта, избавившие меня от верной смерти.

1. В одном из сражений в 1814 г. в холодном и сыром январе месяце во Франции я, потерпевший многие раны и оставленный с трупами на поле сражения, был неприятельскими солдатами раздет до рубашки. Вслед за ними явились верхом два офицера французской гвардии и обратили на меня внимание, приникнув к лицу, удостоверились, что я жив, тотчас покрыли плащом убитого солдата и на своих руках донесли до шоссе, через расстояние не менее полуверсты. Там сдали на фуры, собиравшие раненых, и строго приказали отвезти в госпиталь ближайшего города и передать особенному попечению медика. Впоследствии я узнал, что обязан спасением положению своей руки, которою покрывал одну из главных ран случайно в виде масонского знака. Крайне горестно, что я не знаю и имен своих благодетелей.

2. Пробыв двадцать лет в секретном заключении во всю свою молодость, не имея ни книг, ни живой беседы, чего никто в наше время не мог перенести, не лишась жизни или по крайней мере разума, я не имел никакой помощи в жестоких душевных страданиях, пока не отрекся от всего внешнего и не обратился внутрь самого себя. Тогда (я) воспользовался методом масонов к обозрению и устройству представшего мне нового мира. Таким образом укрепил себя и пережил многократные нападения смерти и погибели.

VII. Полагаю, что сколько возможно мне в этих отрывочных сказаниях, до меня дошедших, и на языке, не соответствующем предмету, я дал хотя руководящее сведение к оценке наукою сущности масонства…»

В заключение автор приводит несколько строф одного масонского стихотворения, очень темного и запутанного.

Выше замечено, что о масонской деятельности Батенькова нет пока никаких сведений. Мы можем только сообщить несколько подробностей о той ложе, в которой он состоял во время своей службы в Сибири и которой он был одним из основателей. Это была ложа Восточного светила на востоке Томска.

Следующие здесь сведения об этой ложе заимствованы из небольшого собрания бумаг этой ложи и писем ее членов, оставшегося после покойного Н.И. Кусова и сообщенного нам Евгением Ивановичем Ламанским. Н.И. Кусов некогда принадлежал к ордену, и в то время, к которому относится эта переписка (в 1819–1821 гг.), он был членом ложи Избранного Михаила в Петербурге и, вероятно по связям с томскими масонами, – «наместным представителем» ложи Восточного светила при Великой ложе Астреи, к союзу которой принадлежала томская ложа.

Ложа Восточного светила основана была 30 августа 1818 г., как означено и на ее печати, изображающей горящий факел в треугольнике, на который спадают идущие от факела ленты и под которым означено время основания: 30.VI.5818.

В рукописном списке членов этой ложи упомянуты следующие лица, бывшие ее основателями: И.П. Горлов, И.Х. Трейблут, Ф.И. Гонигман, И.И. Нимейер, К.Х. Трейблут, И.Г. Иванов, Г.С. Батеньков.

Работала она по древней английской системе, на русском языке. Дни работ, по спискам 1820 и 1821 гг., были первый и третий четверг каждого месяца.

В списке, составленном 19 мая 1821 г., в этой ложе означены следующие должностные лица. Управляющий мастер – Николай Петрович Горлов, статский советник, томский вице-губернатор; наместный мастер – Иоган фон Трейблут, генерал-майор; 1-й надзиратель – Федор Иванович Гонигман, томский ветеринарный врач; 2-й надзиратель – Осип Ром. Балюра-Кондратьев, советник томского гражд. и уголовного суда; секретарь – Иван Иванович Коновалов, секретарь томской казенной экспедиции; вития – Василий Михайлович Кобылин, асессор губернского правления, и т. д. Остальные члены ложи также состояли из местных чиновников; тут были земские врачи, военный штаб-лекарь, главный смотритель при водворении поселенцев, смотритель градской больницы, земский исправник и т. д. Батеньков, тогда капитан корпуса инженеров путей сообщения, бывший прежде секретарем этой ложи, показан отсутствующим именно в Таганроге.

В официальных бумагах ложи Восточного светила, адресованных Кусову, идет речь о том, что Кусов, который был представителем Восточного светила при Великой ложе, отказывался от этого звания, и томская ложа старалась удержать его и на будущее время. В октябре 1820 г. она просила его остаться и впредь в этом звании с помощью предложенного им в представители графа Владимира Петровича Толстого; на этот конец послано было вместе и полномочие этому последнему. Кусов согласился на желание Восточного светила остаться представителем, и томская ложа в декабре посылает ему благодарственную грамоту; в то же время послана грамота для В.П. Толстого на звание второго представителя томской ложи.

В бумаге от 29-го числа XI месяца 1819 г., или от 29 января 1820 г., томская ложа, по требованию Великой ложи, извещает своего представителя, что «на предмет воспитания неимущих луфтонов[227]» в собрании томской ложи решено взносить ежегодно в Великую ложу по 50 рублей, которые за первый год и отправлены. При этом ложа Восточного светила, по поводу циркуляра Астреи от 3 августа 1819 г., замечает, что члены томской ложи вообще недостаточного состояния, как и все, вступающие в братство на здешнем востоке, которые вообще состоят из одних служащих чиновников, имеющих единственное содержание от небольших годовых своих окладов, и что по этой причине здесь нельзя увеличить взносов за прием, повышение и усыновление, а также иоанновских червонцев у ежегодных приношений от каждого члена: ложа определила, что для исполнения упомянутого циркуляра должны быть ежегодно производимы единовременные подписки, где каждый мог бы участвовать по своим обстоятельствам.

Затем, в бумагах находится несколько писем к Н.И. Ку-сову от Горлова и И. Трейблута, где опять идет речь о тех же масонских делах, но частным, дружеским образом. Мы выберем из них несколько подробностей.

В письме от 4 ноября 1820 г., где говорится об упомянутом выше представительстве Кусовым ложи Восточного светила, Трейблут пишет еще о закрытой в то время ложе Изиды: «Участь Изиды жалка, хотя она ее и заслужила. Но уничтожение (ложи), казалось бы, можно было смягчить до исключения из союза, а проскрипцию ббр. – до того же. Первое мне кажется несправедливым; второе безполезным и – даже невозможным. Кто один раз сделан мас., того никакая сила не может сделать уже немас., то есть изгладить из памяти его то, что немас. знать не должен, – и способно только ожесточить, отнюдь не исправить проступившегося, что с духом масонства совсем не сообразно. Но это одни лишь мысли, не долженствующие иметь никакого действия!»

В письме того же Трейблута, от 3 марта 1821 г., – о посылке денег. Кусову на расходы для томской ложи, и просьба о присылке списков лож. Далее: «…Никаких сведений мы давно уже не имеем, что производит в некоторых удивление и даже унылость. Исторические сведения нам тоже очень необходимы. Сделайте одолжение, поручите скопировать их на счет наш, хотя самые необходимейшие, и с подписью вп. бр. вел. секр., или, если нужно (что было бы и лучше), самого вел. м., доставьте поскорее… Впрочем, как п. (ложа) ваша работает на одном с нами языке и по той же сист., то думаю, вам не трудно получить их».

В письме от 17 марта 1821 г. Трейблут высказывает свою уверенность, что по всеобщей любви и почтению к их управляющему мастеру последний снова будет выбран управлять ложей, и просит Кусова предложить его, как выбранного четыре раза кряду, в «почетные великие чиновники» (Горлов был уже почетным членом лож Петра и Избранного Михаила).

Просьба повторяется в письме от 19 мая, так как Горлов действительно оказался выбранным в мастеры в четвертый раз. Повторяется также просьба о сообщении сведений: «Вообще мы уже очень давно не имеем никаких сведений, что всех брр. не мало беспокоит».

Наконец, Горлов был предложен (а потом и избран) в почетные члены Астреи. Трейблут пишет по этому поводу от 1 июля 1821 г.: «Мы все обрадованы тем очень. Это подает и мне надежду, по выслужении сего 4-го года в моем звании удостоиться сей отличной чести, которую, думаю, не совсем я не заслуживаю, будучи первою причиною основания здесь (ложи), прослужа 3 года с ряду 1-м надз., а на 4-й год будучи избран нам. маст. Надеясь на ваше братское расположение, я не буду более упоминать о сем».

В последнем письме, от 12 августа 1821 г., упоминается о Батенькове: «Теперь находится у вас в Петербурге один из достойных членов (ложи) нашей, инженеров путей сообщения майор Гавриил Степанович Батеньков. Он в свите сибирского генерал-губернатора М.М. Сперанского. Я адресовал его к вам в той надежде, что вы скажете мне спасибо за знакомство с сим достойным бр. По письмам его вижу, что он не успел еще быть у вас, будучи занят делами».

8. Постановление, принятое масонами в сентябре 1827 г., по случаю запрещения лож

С закрытием лож в 1822 г. прекращаются сведения о масонских ложах; до сих пор не было известно никаких данных о том, как было принято нашими масонами закрытие лож и насколько они ценили свои предания и хранили их после того. В собрании Московского музея нам встретился нижеследующий документ, относящийся к 1827 г. и доставляющий некоторые сведения об этом предмете. Этот документ остается пока единственным, и мы не имеем возможности прибавить к нему никаких объяснений. Из самого содержания можно только видеть, что постановление это сделано было масонами, принадлежавшими к союзу Великой Провинциальной ложи.

При рассмотрении настоящего положения нашего относительно братства естественно вознестись мыслию к источнику, из коего оно в России начало свое получило. Открывается по дошедшим преданиям, что масонство в отечестве нашем не имело ни надлежащего устройства, ни каких-либо знаний, до самой той благополучной эпохи, когда немногие, но внутренним голодом возбужденные и ревностно ищущие братья решились просить покойного И.Е. Шварца, а он решился принять предложение их, отправиться за границу для искания Света. Видно, что искание сие было с обеих сторон чистосердечно, бескорыстно и Богу угодно, ибо увенчалось успехом, который превзошел всякое ожидание. И.Е. Шварц возвратился в Россию со светильником, озарил им жаждущих света братьев, озарил столь живо, что отражение лучей разлилось даже на всю Россию и столь прочно, что еще и ныне, спустя 40 лет после сего счастливого события, находятся еще такие братья, кои желают у света сего согреваться, им питаться и возрастать.

С возвращением И.Е. Шварца устроился в братстве порядок, учредилось начальство, принесено новое и в России до того времени неслыханное учение. В порядке сем образовались новые ложи; прежде существовавшие пристали к нему. Но не долго сие продолжалось. Жизнь И.Е. Шварца была еще кратковременна. Однако, несмотря на сии, при самом начале постигшие братство, несчастия, несмотря на преследования правительства, обращаемые на наружные собрания, несмотря на последовавшее от сего рассеяние многих братьев, внутренняя сила осталась непобежденной и начальство постоянно сохранялось даже видимым образом, до тех пор, пока Богу угодно было вызвать из сего мира тех благодетельных мужей, коим оно было вверено.

Число братьев увеличилось в течение сорокалетнего неусыпного упражнения сих начальников; но с умножением членов открылись в братстве многие неустройства. Сколько начальники ни внушали своим братьям строгое и бдительное исполнение всех предписанных правил, а особливо скромности, но наставления их часто оставались бесплодными. Некоторые из прикосновенных к ним братьев, в противность установленного порядка, стали принимать других без надлежащей осторожности. Сии новопринятые, нередко побуждаемые к вступлению в братство частными видами, а более всего любопытством, скоро соскучили повторениями нравственного учения, практикование коего есть неизбежное приготовление к достижению высших познаний вечных божественных истин. Они начали искать удовлетворения своему любознанию неправильными путями, возымели дерзкое намерение уловить тайну, вместо того чтобы получить ее в награду за практическое исполнение самою премудростию предначертанных должностей. От одного руководителя переходили к другому, а часто и в одно время ходили слушать многих, подобно как в университетах слушают лекции у разных профессоров. Некоторые, постранствовав таким образом, оставили совсем братство; стали искать спасения или в наружных обрядах, или в наружной безобрядности, или у русских раскольников, либо у чужестранных фанатиков и новых проповедников. Иные же, набравшись несвязными отрывками из разнохарактерных разговоров, слепили себе ложные системы, передавали другим, прикрывая их наружностью братского учения, т. е. степенями и одобряемыми книгами; но всему оному дали свое толкование и раздачу производили не вовремя и без разбора. Впоследствии присоединилось к сему еще и то зло, что, когда по одолении врагов, вторгнувшихся в пределы нашего отечества, наружное благочестие сделалось модой, а безмолвная терпимость правительством лож масонских и расположение покойного императора Александра к некоторым мистическим писателям дали повод думать, что он принадлежит к братству, то все с жадностью обратились к книгам таинственного содержания. Все таковые, напечатанные в России во время процветания братства и уцелевшие от костров во время гонения на оное, для истребления их воздвигнутых, покупаемы были нарасхват. Иностранные книги того же рода появились обильно в книжных лавках; так что и едва вступившие в братство легко могли приобретать оные и ими питать суетное свое любопытство. Многие из таковых юных братьев, набравшись сим способом буквальными знаниями, в свою очередь сделались учителями и проповедниками, не подозревая и существования орденского порядка и нимало не заботясь о том, есть ли установленное о-м[228] начальство и не можно ли от него получить лучшее направление?

Сие явно продолжалось до того времени, когда правительство положило оному предел запрещением всех тайных обществ, а ныне, может быть, также продолжается, но только скрытнее. Между тем число истинных братьев со дня на день уменьшалось. Смерть похищала одного за другим, так что теперь едва ли найдется современник братского в отечестве нашем благоустройства.

Из вышесказанного можно извлечь заключение, что неустройство масонства в России прежде озарения оного светом премудрости происходило от недостатка в руководстве и материалах к просвещению. И ныне происходит оно от недостатка в руководстве, но и от преизбытка материалов.

Если же в то время искреннее искание, толкание и прошение братьев привлекли на них, по щедрому милосердию Бога, руководство внутреннее и наружное, то ныне, имея ведение о порядке, имея истинные степени (о коих тогда и на ум не приходило), неужели мы останемся при сих одних только наружностях, неужели не станем искать внутреннего просвещения? А если станем искать в страхе Божием, из любви к Богу и ближнему, то неужели благодать Господа и Спасителя нашего не услышит нас? Не пришлет нам Святого своего Духа утешителя? Да удалится такая мысль! Сему быть невозможно, если только мы сами не будем духа убивать буквою.

Скажем чистосердечно: мы теперь лишены видимых начальников, изустного от них поучения. Но мы не лишены, однако, руководства: мы находим его в истинных степенях, в правильных материалах на отечественном и на иностранных языках, завещанных нам от о-х отцов наших. Сверх того имеем в памяти чистое учение сих начальников, многими из нас из уст самих их слышанное, или от тех, кои имели счастие пользоваться оным от сих благодельных мужей.

Итак, будем в совокупности употреблять сии материалы. Будем общими силами продолжать сооружение стен того здания, коего основание столь превосходно и твердо положено было предками нашими. Каждому из нас предлежит обтесывание собственного своего дикого камня, а вместе с сим всем нам вообще, приготовление и других камней к строению сему годных.

Заключим союз любви, верности к о-у, чистосердечия и взаимного дружества в истинном духе собратства. Оставим всякую ложь, всякое притворство, самомнение, недоверие, всякую скрытность и все своекорыстные виды. Будем все вообще и каждый в особенности жить собственно Богу, Ордену и ближним.

Поставив предметом сего нового между нами союза взаимное себя подкрепление и утверждение в орденском порядке, руководствуясь постоянным и верным исполнением наставлений и учения, из него проистекающих, не должно упускать из виду и того, чтоб нам не быть подобными неверному рабу, скрывшему талант; напротив того, стараться полученный нами, не по заслугам нашим, а по единому неисчетному милосердию Божию, свет передавать другим правильно и постепенно.

Все ведения, какие мы по сему предмету получили, происходят из одного источника. Следовательно, для успешной передачи оных должно нам действовать однообразно, чтоб не было между нами разногласия и чтоб братья, ныне к нам прикосновенные и впредь присоединиться могущие, не могли бы такого и подозревать ни в поступках, ниже в разговорах наших.

Первым и неизменным правилом положим себе в основание ни в чем не отступать от находящихся в руках наших истинных актов. Не будем никакого предпринимать действия, к братству относящегося, без взаимного согласия, а потому, при свиданиях наших, каждый брат имеет предлагать общему совещанию мысли свои для блага и преуспеяния братства. Но так как мы живем не в одном месте и свидания наши не всегда могут быть определительны, то и нужно согласиться на некоторые предварительные положения, относительно теоретической степени, шотландской и 3 иоанновских степеней.

Итак, для собственного нашего руководства и для тех, кои после нас призваны будут к сим занятиям, сообразив все вышеописанное с правилами о-ского учения, в чистоте и святости коего мы уверены, начертали мы для вышесказанных степеней следующее постановление, от коего никто да не уклонится:

1. Работы производить по актам, исправленным и сверенным с подлинниками, утвержденным приложением к ним особой печати.

2. Вкралось в обычай давать всякому брату акты его степени, от чего число списков весьма увеличилось, и не мудрено, если они попадут в руки непосвященных. Для прекращения такого скромности противного действия отныне впредь акты списывать давать только тем братьям, коим будет вверено руководство других, с условием, чтобы они отнюдь никому не давали оных списывать, а желающим заниматься ими чаще сами бы им читали или при себе давали читать их. Но и сим братьям давать списывать акты неполные, а самое из них нужное, как то: по иоанновским степеням – приготовления к 3 степеням, устав свободных каменщиков, общие учреждения, законы. Шотландским мастерам, как братьям, оказавшим уже более опытов в верности и скромности, можно будет присовокупить катехизисы 3 степеней, объяснения ковров. Тем же из них, кои будут руководствовать другими, и приготовление к шотландской степени, которое дает объяснение иоанновских степеней и указание на чтение оным приличное. В сей же степени давать можно брр. понятие о других системах и степенях масонства, которые в архиве наше мл. находятся или находиться будут, сколько для ограждения их от опасных встреч, столько и для того, чтоб показать им, сколько все человеческие выдумки, от истинного источника удалившиеся, ошибочны и как в различных мнимо высоких степенях масонство лишается своего первоначального единообразия и чистоты.

3. При принятии или присоединении в четырех первых степенях клятвенного обещания не брать, а вместо оного довольствоваться честным словом принимаемого или присоединяемого, что будет умалчивать все то, что увидит и услышит. В теоретической степени вводимый должен дать присягу. Присоединяемому же напомнить оную и взять с него слово об умолчании всего того, что услышит, и всех тех лиц, коих увидит в собраниях.

4. Принятие, присоединение и повышение по всем сим степеням должны производиться не иначе, как с дозволения состоящего над теоретическою степенью начальства.

5. Главный предстоятель теоретической степени назначается высшим начальством, которое имеет полную власть в случае смерти предстоятеля заменить его, или даже сменить оного, если почтет за благо для пользы общей. В случае назначения его к другой обязанности оно одно имеет право определять лицо главного предстоятеля. Тогда теоретический брат, управляющий тремя иоанновскими и шотландскою степенями, подчиняется уже новому главному предстоятелю Т. С.

6. Одному из теоретических братьев поручается управление тремя иоанновскими и шотландскою степенями, которому руководствоваться предписанными правилами и законами. В случае какого-либо затруднения советоваться ему с Г. П., которому также сообщать он должен об упражнениях братьев своих по оным степеням, дабы сообразно их успехам можно было представлять их к повышению. Чрез главного же предстоятеля испрашивать и получать в 4-м пункте упомянутое дозволение. Теоретический брат, управляющий четырьмя степенями, будет особенно заниматься с руководствующими братьями и наставлять их, как лучше им действовать с прикосновенными им братьями.

7. Принадлежащими ныне к союзу нашему братьями признаются все те, кои прикосновенны были к Николаю Ивановичу[229]. Они должны оставаться при своих руководителях. Те же из них, кои таковых не имеют, должны поручены быть ведению опытных и знакомых им братьев. В иоанновских степенях известен им свой руководитель, в шотландской степени узнают шотландского председающего мастера, а в теоретической степени главного предстоятеля оной. Сим порядком наблюдется скромность; как степени, так и союз наш менее будут вынаружены.

8. Братьев других связей, которые пожелают с кем-либо из наших братьев сблизиться по предмету учения нашего, таковых весьма испытывать в чистосердечии их желания, и по достаточном уже опыте испрашивать позволение, как в 4-м пункте сказано, о присоединении их в ту степень, о которой они доказать могут, что правильно ее получили в ложе или от брата, имевшего право им дать оную. Таковым братьям предоставляется преимущество присоединения потому, что по одним актам с нами были приняты. По присоединении они вступают в общий порядок, союзу нашему предначертанный.

9. С братьями других систем обходиться насчет масонского учения как с посторонними и в случае оказываемого ими к просвещению вожделения, то начинать с ними с приготовления ученического.

10. Вообще должно приступать с крайней осторожностью к умножению числа братьев и увеличению прикосновенных к нам, как по причине существующего подозрения со стороны правительства, так и потому, что, разводя приготовительную школу, нам должно рачительно пещись о сохранении ее в чистоте, чтобы она не походила на скопища наружного масонства, самому себе преданного, орденского руководства лишенного и цели о-на совершенно противного.

11. Есть у братьев привычка, которая не менее вредна, как и списывание актов, о коем было упомянуто в 2-м пункте. Привычка сия состоит в том, чтоб брать и давать списывать пьесы и книги орденские кому бы то из братьев ни случилось. Она вредна потому, что одному руководствующему или председание в степени имеющему брату может быть известно расположение младшего брата, какому расположению сообразуясь должно давать пьесы и книги. Учение орденское не может иначе преподаваемо быть, как в порядке, а сей разделяет братьев на два класса: на поучающих и на учащихся. Ссуда пиесами и книгами питает только любопытство суетное и хвастливость. Обе сии слабости таковы, что могут заградить надолго и даже (чего Боже сохрани) навсегда путь к достижению искомого света. А потому и должно от сей привычки как себя, так и других братьев остерегать, вменив себе непременною обязанностию оказывать любовь, снисхождение и нелицемерное смирение всем ближним, а особливо братьям, какой бы связи, системы или звания ни были, но учить и учиться только тех и с теми, кого и с кем Божий промысл соединил нас теснейшими узами братского дружества.

12. Наконец, если б по неисповедимым судьбам Божиим последовало снятие наложенного на масонские ложи запрещения, то и тогда для братьев, к союзу нашему принадлежащих, должны все сии правила служить основанием к открытию иоанновских и шотландских лож, по истинным актам.

Если же, по каким бы то ни было причинам, не позволено было бы по актам сим работать или потребовано было бы подчинение какому-либо масонскому начальству, порядку нашему не принадлежащему, тогда в действиях таковых никому из нас участия не принимать, а оставаться всем нам в настоящем положении и в тишине спокойно продолжать занятия наши, имея всегда в предмете сказанное у Матф. VI. 33: «Ищите во первых царствия Божия и правды Его, и все сие приложится вам».

10 сентября 1827 г.

На этом останавливаются наши документальные сведения о русском масонстве. Мы не знаем, как и с каким характером оно существовало потом в русском обществе, что делалось и в том кружке, в котором составилось приведенное сейчас постановление, – к нам доходили только неясные указания и предположения о том, что масонство имело у нас своих адептов до самого последнего времени. Не касаясь вовсе этого последнего предмета, не подлежащего нашему, чисто историческому интересу, мы позволим себе упомянуть только, что в некоторое подтверждение этих указаний могла служить нам одна, случайно встретившаяся новая коллекция рукописей мистического содержания. Эта рукописная коллекция, заключающая до 12 томиков, состоит из сочинений, которые составляли в прежнее время обычную принадлежность масонской библиотеки. Это отдельные сочинения, отрывки, выписки, где мы находим некоторые сочинения Якова Бёма, извлечения из Пордеча, госпожи Гюйон, Пуаре, из жизнеописания госпожи Буриньон, из Таулера, краткую церковную историю и отрывки из большой церковной истории Готтфрида Арнольда (писателя, очень уважаемого пиетистами), «Речения философские» Югеля, мистический комментарий на Библию, наконец, отрывки из наших церковных мистических сочинений. Между прочим, к истории масонско-мистической литературы прибавляется здесь факт, что в этих рукописях находится новый перевод одного сочинения Я. Бёма, De Tribus Principiis, сделанный по французскому изданию 1802 г.[230]: этот перевод, деланный в 1853–1856 гг., есть, вероятно, самый новый из многочисленных переводов этого писателя, составлявшего высший авторитет масонского мистицизма. Наконец, в одном томике этой коллекции, записной книге, веденной в конце тридцатых и в сороковых годах, рядом с многочисленными выписками указанного рода разбросаны личные заметки, где упоминаются пиетистические беседы с каким-то наставником, упоминаются (в 1843) «связи», продолжающиеся «около двадцати лет», называется Витберг, как известный человек этого рода благочестия и т. п. Характер мнений, который можно наблюдать по этим выпискам и немногим личным заметкам, рассеянным в рукописи, совершенно соответствует тому суровому, аскетическому, даже мрачному пиетизму, какой мы имели случай видеть в «орденском учении» Поздеева и вообще последних розенкрейцеров.

Едва ли в этих «связях» и этом чтении не сказывались последние следы мистического масонства, процветавшего у нас в царствование Александра I.

II

Homunculus

Эпизод из алхимии и из истории русской литературы

Во второй части «Фауста», в первых сценах второго акта, действие происходит в прежнем ученом кабинете Фауста. Пораженный видением Елены, Фауст впал в бесувствие. Мефистофель осматривается в давно заброшенном кабинете, где сохранилась обстановка их первого знакомства; он звонит в колокол, и на звон, от которого дрожит галлерея, приходит помощник (famulus) Вагнера; Мефистофель заводит речь об его господине, который в отсутствие Фауста продолжал работать и стал знаменитым ученым. Мефистофель спрашивает:

Чем занят он? Кто Вагнера не знает?

В ученом мире он провозглашен

Из первых первым. Все вмещает он

В себе одном и мудрость умножает,

Чем молодость толпами привлекает

К глубокомудрым лекциям своим.

Один он всех студентов восхищает.

И альфа, и омега – все он им,

Соперников по славе он не знает,

Один меж всеми ярко он блестит

И Фауста известность затмевает,

Затем, что всех он выше здесь стоит[231].

Фамулус не понимает насмешки и защищает своего господина: напротив, Вагнер очень скромен; он высоко почитает Фауста, сохраняет в том же виде его комнаты, не знает только, куда он девался. Мефистофель желает повидать Вагнера, Фамулус отвечает, что это невозможно:

Никак нельзя: он занят важным делом.

Входить к себе он строго не велит.

Не выходя, по месяцам он целым

В своей рабочей комнате сидит.

Из всех ученых был он самым чистым,

А ныне смотрит сущим трубочистом.

Совсем теперь чумазым он глядит:

Глаза его от жару покраснели,

А лоб и нос и уши почернели.

Сидит себе, да колбами гремит.

Мефистофель велит, однако, сказать Вагнеру, что намерен ему помочь в его алхимической работе, и после разговора с бывшим учеником Фауста, теперь бакалавром – самонадеянным философом, в котором Гёте хотел посмеяться над крайним идеализмом Фихте, – он входит в лабораторию Вагнера. Это – комната в средневековом вкусе, с фантастическими неуклюжими приборами; Вагнер сидит у печки, занятый великим делом: он стремится разрешить таинственную и высшую задачу, какую ставила себе алхимическая наука, – в алхимической реторте, путем сложных манипуляций, должно быть создано подобие человека или маленький человек, Homimculus.

Звенит реторта! Грудь томится!

Дрожит от звона мрачный свод!

Да, неизвестность разрешится:

Моим томленьям настает

Конец. Уж свет во тьме сияет,

В реторте тлеет уголек

И ярко блещет огонек.

Да, луч из мрака выступает:

То как карбункул засверкает,

То превратится в белый свет.

Ужель достигнуть не придется

Мне цели?..

Когда вошел Мефистофель, Вагнер в тревоге сообщает ему, что «должно сейчас великое свершиться – творится человек». Мефистофель подшучивает, что не видит парочки и не будет ли ей здесь слишком дымно. Вагнер с негодованием объясняет, что дело идет вовсе не о том:

…должен человек, венец всего творенья,

Достойное себя иметь происхожденье.

Вагнер не спускает глаз с реторты, и из его слов можно видеть алхимическую процедуру творения Гомункула:

Надежды свет блистает нам из тьмы!

Смешавши сотни разных специй, мы

Все человека вещество сформуем

Смешеньем – да, смешением одним.

Потом его прилежно профильтруем

И перегонкой вновь преобразуем —

И так в тиши все дело совершим.

Смотрите: тайна все становится яснее,

А масса мутная в реторте все светлее!

Мы обнаружим все – наглядно объясним.

Что каждый тайною чудесною считает.

Организация в природе все свершает:

Кристаллизацией мы то же совершим.

Мефистофель подсмеивается опять, что в своих странствиях видывал кристаллизованных людей. Вагнер ничего не слышит и смотрит с восторгом в свою реторту:

Сияет, пенится, сверкает:

Одна минута все решает.

Сперва смешон великий замысл нам,

А там – глядишь – успели мы в старанье.

Отныне тот, кто здраво мыслит сам,

Мыслителя сработать в состоянье.

Звенит реторта! Вот ясней, ясней

Внутри ее: вот снова замутилось…

Не чудо ли? барахтается в ней

Мой человечек милый. Совершилось;

Раскрыта тайна; весь секрет открыт:

Чего ж еще желать нам остается?

Прислушайтесь: он что-то говорит.

Тс, тише! Речь в реторте раздается.

Наконец Гомункул создан – Мефистофель помог алхимическому чуду. Гомункул приветствует своего родителя, встречает Мефистофеля, как старого знакомца и старого плута.

…Ну что ж! ты кстати здесь, как раз,

Ты в добрый час пришел: я начинаю

Существовать – и действовать сейчас

Желаю страстно. Я готов к работе:

Ты можешь дать исход моей заботе.

Гомункул может жить только в своей реторте, но, по алхимическому преданию, гомункулы, как существа, созданные наукой, отличаются необыкновенными знаниями, имеют вместе с тем в своей природе нечто демоническое, – по тому и другому Гомункул близок и к Фаусту, и к Мефистофелю: Гомункул у Гёте действительно обладает глубокой проницательностью и вместе жаждою деятельности. Мефистофель указывает ему на Фауста, который все еще остается без сознания, и с этой минуты Гомункул деятельно вмешивается в его судьбу и становится его путеводителем. Гомункул в своей реторте вырывается из рук Вагнера, летит к Фаусту, рассказывает его сон и находит средство вернуть его к сознанию: надо раскинуть мантию пошире и перенестись в Фарсальскую долину, в классическую Вальпургиеву ночь, – в чем символически изображено стремление Фауста к античной красоте.

Вагнер при этих сборах спрашивает боязливо: «А как же я?» Гомункул успокаивает его, советует по-прежнему копаться в пергаментах, подбирать начала жизни и распределять их по расписанию:

Да, ты легко все можешь получить,

Найти награду за свои старанья:

Честь, долголетье, славу, деньги, знанье

И добродетель даже, может быть.

Появление Гомункула в судьбах Фауста дало много труда комментаторам Гёте, и один из них прямо говорит: «Что, собственно, должен представлять аллегорически Гомункул, это никогда не было достаточно определено комментариями. Ответ Гёте на вопрос Экерманна относительно этого своеобразного создания вовсе не решает этой задачи. Дюнцер называет его олицетворением неустанного стремления Фауста к идеальной красоте, и исчезновение Гомункула на классическом шабаше объясняет, как естественное, угасание этого стремления после того, как достигнута была его цель. Верно это или нет, но знаменателен тот факт, что этот результат усиленных исследований Вагнера должен служить Фаусту путеводителем в ту область, куда стремятся все его желания. Вместо того чтобы снова на многие долгие годы предпринимать свои независимые изыскания в таинствах природы, Фауст может теперь извлечь пользу из познаний, накопленных и собранных близорукими, лишенными фантазии, сухими специалистами, которые работали до него с педантическою добросовестностью, далеко не предчувствуя тех прекрасных применений, к каким могут послужить результаты их собственных исследований… Проницательный, богатый фантазией, остроумный гений несколькими смелыми синтезами обратит в величественное органическое единство весь тот хаос фактов, какой поставили в его распоряжение его менее известные предшественники»[232].

Представление о гомункуле Гёте заимствовал из алхимических преданий той эпохи, которой принадлежит и самая легенда о докторе Фаусте. Это XV–XVI столетия, промежуточный период между Средними веками и Новым временем, та странная эпоха брожения, в которую мало-помалу возникал переход от старого мистического суеверия к зачаткам научного исследования. Средние века, под влиянием византийской и особенно арабской учености, возбуждали мысль о жизни природы, ставили вопросы, каких, однако, не в силах была одолеть их наука, и на смену церковной мистической схоластики являлась теперь мистическая алхимия. Познакомившись с немногими процессами естественных сил, которые стали потом предметом физики и химии, ученые тех времен пришли к убеждению, что перед ними раскрываются величайшие тайны творения, и поставили себе задачей раскрыть эти тайны до конца: к простому объяснению явлений присоединилось желание отнять у природы тайну вещей, необходимых для человеческого благополучия. Так, алхимики искали универсального лекарства, исцеляющего все болезни и даже доставляющего бессмертие; искали философского камня, способного превращать все металлы в золото. Стремление уразуметь законы естественной жизни разрасталось в стремление постигнуть все таинственное в бытии человека, природы и самого общения человека с божеством: алхимия переходила, с одной стороны, в мистику, с другой – в магию. Начиная с XVI и до конца XVIII в., и даже переходя в XIX, образовалась громадная литература, где все эти течения сливались, где в систему чудной науки привлечены были и мистические предания восточной и античной древности, и создания христианской мистики, и первые опыты алхимии в Средние века, и предания о магических искусствах. Новейшие мистики, которых особенно много расплодилось к концу XVIII в., полагали себя полными обладателями тайн божества, природы и человека, придумывали «божественную алхимию» и «божественную магию», говорили тем же алхимическим языком, но придавали ему особое мистическое значение. В этой литературе XVIII в., как увидим, нашли отголосок самые странные фантазии и бредни алхимиков XVXVI вв.

От одного из знаменитейших писателей XVI в., родоначальников этой мистической алхимии, Гёте заимствовал представление о гомункуле. Это был знаменитый врач, химик и теософ XVI в. Парацельс (1493–1541), или полным именем:

Филипп Авреол Парацельс Феофраст Бомбаст из Гогенгейма. Он пользовался в свое время и после великою славой, оставил множество сочинений, и в литературе, о которой мы говорим, в литературе мистики и тайных наук, он был одним из великих авторитетов. Гёте в юности читал Парацельса, в одном из сочинений которого, «De generatione rerum», говорится о возможности алхимическим путем произвести искусственного человека; отсюда Гёте и взял мысль заставить Вагнера добиваться алхимическим путем сотворения Гомункула[233].

Это великое изобретение старинной алхимии стало известно в XVIII в. и у нас – в интимной литературе масонства.

Эта литература изучена до сих пор очень мало; между тем она могла бы доставить многие характерные черты для определения того мировоззрения, какое господствовало в наших масонских кругах конца прошлого и начала нынешнего столетия и тяготело, между прочим, над такими умами, как Н.И. Новиков. В другом месте мы имели случай указывать на этот обширный материал рукописной масонской литературы, который хранится в Публичной библиотеке в Петербурге и в Румянцевском музее в Москве.

Как известно, довольно значительное число масонских сочинений издано было Новиковым во времена Типографической компании и Дружеского общества; но гораздо большее число осталось неизданным, и в особенности это были те, в которых именно заключалось закрытое для непосвященных, интимное «орденское» учение. Известно также, что особливо деятельный круг масонства, где руководителями были Новиков и Шварц, в заключение своих исканий «истинного» масонства пришли к системе, которая была одною из самых странных форм масонства в конце прошлого века, – к розенкрейцерству. Гнездом его был Берлин, а отличительной чертой – необычайная смесь обскурантизма и суеверия, вместе с политической реакцией. В розенкрейцерстве как будто совместилось все то предание мрачного застоя, с которым боролось «просвещение» XVIII в., и со стороны наших искателей таинственной мудрости, хранилищем которой полагались масонскиие ложи, было делом простодушной и неопытной доверчивости искать этой мудрости в мутном источнике берлинского розенкрейцерства. Это последнее, как вообще позднейшие масонские «системы», совершенно отклонилось от старого предания английских лож и, в своей жажде открыть наконец «тайну», обратилось к той литературе мистики и тайных наук, о которой мы выше говорили. В область розенкрейцерства были привлечены и творения мистической философии, во главе которой стоял Яков Бём, и самые необузданные фантазии «божественной алхимии» и «божественной магии»: отвергая с пренебрежением простую алхимию и магию, будто бы только грубо материальные, розенкрейцеры на самом деле мечтали, однако, о добывании золота, философского камня и т. д., как мечтали и их московские ученики. В масонских рукописях упомянутых собраний находится целая масса переводов из этой мистико-алхимической литературы, между прочим, в прекрасно написанных и переплетенных экземплярах. Мы встретим здесь многочисленные переводы из Якова Бёма и других собственно мистических писателей, как Таулер, Пордеч, госпожа Гюйон и т. д., и затем, например, такие творения по мистической алхимии и магии:

«История микрокосма» Роберта Флюдда (по-английски Fludd, в латинском написании de Fluctibus: «перевод с латинского подлинника, напечатанного в 1619 году в Оппенгейме»), фолиант в несколько сот страниц, с отчетливо сделанными рисунками, объясняющими таинственные отношения чисел. История микрокосма объясняет отношения человеческой природы к мистическим началам естества и божественных сил и т. д.; рукопись новая, но перевод, без сомнения, XVIII в. Публичная библиотека. F. III. 18.

«Георгия Веллинга сочинения маго-кабалистическия и теозофическия», опять большой фолиант с рисунками алхимического и каббалистического свойства. Книга разделена на три части – о соли, сере и меркурии, но алхимия переплетена с мистическими толкованиями, например: «О исконичном или первобытном мире (de mundo archetypo)», «О состоянии человека по смерти и пременении тленного его тела в нетленное, как он в Едеме создан был; так же и о состоянии осужденных нетленных тел из начала мрака», «О заточении древнего змия, диавола или сатаны, и о первом воскресении и царстве святых», «О религии, ясными местами священного писания утвержденной и о истинной маго-кабале, на оном основанной» и т. д. На листе 165 замечено: «перевод с немецкого 1791». В конце прибавлены еще несколько алхимических статей: «Рассуждение о философском камне» Гензинга, «Алхимические вопросы» Анонима, выписки из «Небесной манны», «Non puis ultra veritatis, т. e. исследование герметической науки» и т. д. Рукописи Публичной библиотеки. F. III. 25. Другой экземпляр F. III. 41.

«Собрание новейших и достопамятнейших приключений, случившихся с разными чаятельно в живых еще находящимися адептами, и о их философической тинктуре, купно с пространною и чудною историею великого адепта Никол. Фламелла. Перевод с немецкого подлинника, напечатанного в Гильдесгейме в 1780 году, а на российской язык переложенного в 1795», – защита делания золота против «хулителей истины», «преданных предрассудкам прекословов». Самих алхимиков автор называет «священниками природы» и т. п. Рукописи Публичной библиотеки. F. III. 29.

«Описание Адама Сигизмунда Флейшера трех действующих основания-свойств человеческой души», и пр. «Печатана на немецком языке в благодатное лето Господне 1786». Обширный фолиант. Там же. F. III. 30.

«Откровенная герметическая наука, или новое магическое светило, в котором содержатся разные египетские, еврейские и халдейские таинства. 1787». (Переведено, вероятно, с французского, так как особенно мудреные слова приводятся в скобках по-французски.) Там же. F. III. 34.

«Двенадцать ключей брата Василия Валентина, монаха ордена св. Венедикта, которыми двери к древнему камню любезных наших предшественников отверзаются» и пр. Перевод с французского. Там же. Q. III. 23.

«Отверзтые врата тайной натуры и действующих свойств ея в добре и во зле… Также, что есть Эссенция вещей, и давно желанная всеми химиками к сведению первая материя философского универсального лекарства в пользу ищущим истинных спагирических и медицинских знаний – описано Д. Георгием Фридрихом Рецель» и пр. Там же. Q. III. 35. И другой экземпляр Q. III. 36.

«Три любопытные химические трактатца, названные Амвросия Миллера Райское зеркало, в котором видеть можно высочайшее врачевство, для уврачевания золота и человеков. Дом немецких стрелков, выписанных и вызванных всепервейшим Адамом, отцом всех нас, ко всем стрелкам, имеющим охоту в цель стрелять. Описание великие тайны камня, мудрых, яко от Бога вымоленные и полученные премудрости царя Соломона. Одним E. G. Q. J. R. V. M. D. E.». (Франкфурт и Лейпциг, 1704.) Там же. Q. III. 37.

«Нечто не для многих или нечто о герметической философии, основанной на таинствах божественной алхимии, в макро- и микрокозме. Hermesburg und Sophienstadt». Там же. Q. III. 48.

«Евангельская магия. – Рафаел, или врач Ангел. Сочинено по прошению некоего боголюбящего врача A. S. г. Авраамом фон Франкенбергом, рыцарем силезским, в 1639 году. Ныне же иждивением некоторых добрых сердец и споспешествователей в свет издано в Амстердаме 1676 года. Переведено с немецкого 1788». Рукопись написана с великой старательностью, испещрена еврейскими, греческими и латинскими цитатами и мистическими чертежами; образчик каббалистического сумбура. Там же. Q. III. 63.

«Раймунда Луллия Каббалистика, – в двух книгах». Там же. Q. III. 16.

Сборник алхимических статей. Там же. Q. III. 17.

«Граф Габалис или разговоры о тайных науках. Сочинение аббата Вильяра. В двух книгах». Там же. Q. III. 19. См. также Q. III. 65.

«Гермеса Трисмегиста Поемандр или о божественной силе и Премудрости древние Египетские фрагменты». Там же. Q. III. 25…

В этих указаниях из рукописей Публичной библиотеки далеко не исчерпана переводная алхимическая литература конца прошлого и начала нынешнего столетия: подобные творения находятся и в рукописях Румянцевского музея и других собраний[234]. Большинство этих произведений, несомненно, было переведено в кругу Новикова, и для будущих изыскателей предстоит задача выяснить подробнее эту деятельность новиковского круга… Но предание московских розенкрейцеров не прервалось с распадением Дружеского общества после ареста и заключения Новикова. Мы указывали в другом месте, что при Павле друзья Новикова и питомцы его школы, мистические пиетисты, стали по главе Московского университетского пансиона, были воспитателями нового поколения и передали ему долю пиетистической мечтательности, отражением которой была поэзия Жуковского. Но если в этой группе хранилась унаследованная от времен Дружеского общества любовь к просвещению, которая мирилась у Новикова с его мистицизмом, то была и другая группа, в которой розенкрейцерство переходило в прямой обскурантизм. Таков был О.А. Поздеев, который пользовался большим авторитетом в кругах, прикосновенных к масонству, таков был Захар Карнеев, впоследствии попечитель Харьковского университета, – его масонские творения находятся в московском и в петербургском собраниях. Розенкрейцерское предание перешло и к новому поколению масонов, которые, как граф М.Ю. Виельгорский и С.С. Ланской, специально поучались у Поздеева; от него они слышали, между прочим, и отрывки алхимической мудрости, в которую сам он верил… Мы не знаем подробностей о том, насколько посвящены были в розенкрейцерские таинства эти молодые представители масонства Александровского времени; но, быть может, с этими отголосками розенкрейцерства, слышанными Ланским, стоят в связи алхимические вкусы его близкого родственника (женатого на его сестре), кн. В.Ф. Одоевского, – конечно, князь Одоевский, благодаря серьезной школе, умел уже стать на научную точку зрения и заменить алхимию и магию натурфилософией Шеллинга и Окена.

Такие исторические разветвления старой мистики можно наблюдать на переходе от XVIII в XIX в., где новый расцвет мистицизма ознаменовался потом в деятельности Лабзина, библейских обществ и т. д.

В этой алхимической и магической литературе мы встречаем, наконец, творение, которое возвращает нас к Гомункулу. Это небольшая рукопись Публичной библиотеки (Q. III. 30), под названием: «Божественная магия. Наставление, представляющее важнейшие искусства древних израильтян, мудрецов и первых, так как и нынешних, истинных христиан. Каким образом оные приготовляемы и употребляемы были, – и ныне еще некоторыми весьма немногими людьми в тишине и страхе Господнем производятся и употребляются. В печать издана, украшена фигурами и свету сообщена L. V. H. Любителем тайной Божественной премудрости. Франкфурт и Лейпциг 1745 года»[235].

Эта книжка есть целое собрание магического волшебства. После предисловия, где объясняется великая важность этого сочинения, сообщается молитва, какую надобно творить перед началом каждого из описанных здесь действий: «О, великий Боже, Иегова, Фолль Иаг! (voll Jah), о Непостижимый Тетраграмматон, изливающийся Дух Премудрости! О Садаи!» и т. д. Затем описание магических орудий, – как «урим и тумим», приготовляемый из electrum magicum, из разных металлов и элементов разных царств природы и при известных обрядах доставляющий верующим видения всего того, что может быть нужно им и их обществу; как «магическое кольцо», которое открывает присутствие яда (тогда оно чернеет), присутствие врага (покрывается кровяными пятнами) и т. д.; с помощью урима можно знать также своего ангела-хранителя. Далее, наставления: «Как сделать Perpetuum Mobile Natorae (всегдашнее движение естества)?»; «О магических колоколах Ангелов для призывания седьми князей планет» и т. д.; «Как по оным семи планетам выливать магическия фигуры»; «Как из Electro magico сделать меч непобедимый»; «Как сделать металлический вопрошательный прут, чрез который получается все то, что скрывается под землею?». В конце рукописи прибавлены сведения о философском камне, который есть «врачевство Божественного происхождения, составленное из трех первых начал Природы, очищенных от грубой своей коры и доведенных до высочайшей постоянности» и пр.

В этой рукописи находится и приводимое ниже описание способа создать гомункула. По-видимому, этот рецепт отличается от рецепта Парацельса, которому следовал Гёте, и здесь алхимический процесс получил, кроме того, мистическое применение: создается не один человек – в доказательство того, как могущественна таинственная наука, – но два маленьких человека, которые должны олицетворять наших «прародителей», и в малом виде повторяется история творения и конца мира, – в доказательство того, «сколь тесно Священное Писание согласуется с естеством».

Это усиленное стремление усвоить фантастическую литературу мистики, алхимии и магии имеет свое историческое значение наряду с другими явлениями нашей литературы прошлого века. У нас не было ничего подобного тому движению, какое создало европейскую литературу; когда реформа открыла впервые новый путь для русской образованности, нам приходилось второпях усваивать новые литературные формы и содержание, а вместе с тем перенималось и много такого, что в самой Европе было только запоздалым отголоском прошедшего. Деятели нашей образованности, столь еще бедной и неопытной, были вынуждены идти ощупью и наугад: так, Дружескому обществу в его поисках за истиной встретилось розенкрейцерство, и через него пришла к нам эта масса алхимических и магических творений, которыми не только люди старого века, но даже и представители молодого поколения продолжали поучаться еще накануне самобытного расцвета русской литературы с деятельностью Пушкина, Грибоедова и Гоголя.

О философических человеках – что они суть в самом деле и как их рождать?

Сие происходит следующим образом: возьми колбу из самого лучшего хрустального стекла, положи в оную самой чистой майской росы, в полнолуние собранной, одну часть, две части мужской крови и три части крови женской; но заметить должно, чтоб сии особы, если только можно, были целомудренны и чисты; потом поставь стекло оное с сею материей, покрыв его слепой крышкой, сохранно на два месяца для гниения в умеренную теплоту, и тогда на дне оного ссядется красная земля. После сего времени процеди сей менструм, который стоит наверху, в чистое стекло и сохрани его хорошенько; потом возьми одну грань тинктуры из царства животных, положи оную в колбу, поставь ее паки в умеренную теплоту на один месяц, и тогда в колбе сей подымется кверху пузырек. Когда ты усмотришь, что покажутся жилки, то влей туда немножко твоего процеженного и согретого менструм и сохрани поспешно колбу, закупорив ее крепко, старайся токмо, чтобы не много шевелить оную, оставь ее паки бродить целый месяц, то оный пузырек будет делаться от часу большим; по прошествии 4 недель паки влей туда немного оного менструма, и сие делай четыре месяца сряду; однако ж, всякий раз вливай более менструма, нежели в начале. После сего времени, когда услышишь нечто шипящее и свистящее, то подойди к колбе, и, к великой радости и удивлению твоему, ты увидишь в ней две живые твари.

Здесь примечай. Ежели кровь, из коей приготовлен Occer и из которой выросли сии мущинка и женщина, взята из людей нецеломудренных, то мущинка будет половина зверь, – также и женщина будет снизу ужасного вида. Ежели же кровь сия взята от особ целомудренных и чистых, то ты будешь радоваться ими и взирать на них с сердечным веселием, сколь любезными естество их составило; но они будут не выше одной четверти аршина; однако ж шевелятся и движутся, ходят взад и вперед в колбе; в средине же вырастет деревцо, украшенное всякими плодами.

Ежели ты хочешь сохранить их и желаешь, чтоб они паче и паче возрастали; то возьми две грани астрального камня прежде, нежели оный увеличится, и столько же камни растений, сотри хорошенько обе тинктуры в твоем сохраненном менструм, налей оные несколько в колбу чрез трубочки, долженствующие быть на стороне колбы, дабы не было нужды часто открывать оные и не входил бы в нее воздух, которой вреден для сих тварей, и налей на самое дно оные, а потом заткни трубочки оные накрепко, и тогда вскорости начнут произрастать всякие травы и древа; однако ж ты должен каждый месяц подливать сим образом; и так можешь ты сохранить целый год. А по прошествии сего времени ты от них узнаешь все то, что тебе захочется знать из натуры; они будут тебя бояться и чтить, – но более шести лет жить они не могут, на седьмом году исчезают (кончаются).

Сие представляет тебе ясно, как первые наши прародители были в раю и как произошло их падение; ибо после шести лет ты увидишь, что сии твари, которые до сего времени от всего ели, исключая того цвета, который в самом начале показался в средине колбы, теперь начинают иметь желание также и от сего вкусить! И сего ради вверху гельма[236] составляется чад из облака (туман), который становится от часу сильнее, наконец делается красен, как кровь, и даже огнь начнет из себя выбрасывать; в сие время оба человека ползают и стараются сокрыться, и сие видеть весьма жалостно; но и сие паки преходит; однако ж, как скоро ты усмотришь в колбе сей знак, то не вливай более в колбу того менструма, которым ты сохранял доселе жизнь тварей твоих; засим последует в колбе великая засуха, все растлится, а человеки и умрут даже. По сем разверзется земля, начнет и огнь ниспадать с верху. Ужасно видеть сие! При сем случае, ежели колба мала, разрывается в куски и великой вред причиняет. Сего ради колба должна быть твердая и толстая, и чем больше, тем лучше, фигура же ее должна быть круглая. И так сие изрыгание огня продолжится целый месяц, потом настанет тишина, и все вместе стопится: ты увидишь в колбе четыре части одна над другою ссевшиеся; на верхнее не можно будет глядеть, по причине великого сияния и цветов; в средине хрустальная часть, за сею следует красная, как кровь, и в самом низу черный дым, беспрестанно курящийся.

Верхнее в колбе со многими красками представляет небесный Иерусалим со всеми его жителями; следующее за сим хрустальное изображает стекляное[237], третье показует красное великое стеклянное море, чрез которое должны проходить и очищаться те, кои в сей жизни не сотворили истинного покаяния[238]. Внизу представляется вечное осуждение, мрачное жилище диаволов и нечистивцев, и хотя б сто лет стояла у тебя земля сия, то беспрестанно б она курилась; но ежели землю сию положишь в реторту и дашь ей в печке огнь постепенный[239], то воздымется огненный горящий сублимат, которым легко все возжигается; если же, напротив того, выбросишь вон сию землю, то делается она илом, наподобие жабы, и ползет в землю[240].

III

Хронологический указатель русских лож от первого введения масонства до запрещения его (1717–1829)

1717 (около). Предание о том, что ложи свободных каменщиков возникли в России в царствование Петра Великого по возвращении его из чужих краев. Первая ложа была им основана в Петербурге [1?].

Записка Кушелева, 1821. С. 467; Handb. Bd. III. S. 106. Эту первую ложу относили еще к концу XVII в. (1698 г.) и мастером называли генерала Лефорта, но тогда не было Петербурга. Предание могло иметь в виду и последнее путешествие Петра Великого в Европу.

1731. Назначение капитана Джона Филиппса провинциальным гроссмейстером в России. Kloss. Geschichte der Freimaurerei in England. S. 123; Ешевский. С. 448; Gadicke. S. 420.

Acta Latomorum. T. I. P. 25: «La Maзonnerie est introduite en Russie par la Grande Logo d’Angleterre dans le cours do cette annйe. Il est vraisemblable, que les assemblйes furent trиs secrиtes» и проч.

1738–1744. Сношения берлинской ложи Трех глобусов с Петербургом. Gesch. der gr. National-loge der Preuss. Staaten zu den drei Weltkugeln. Berlin, 1840. S. 16.

1741. Джемс (Яков) Кейт, генерал русской службы, назначен провинциальным гроссмейстером для всей России, от своего брата Джона Кейта, лорда Кингстона, гроссмейстера в Англии. Kloss. Там же. S. 145; Handb. Bd. III. S. 106; Ешевский. С. 445, 446, 482.

1747. Допрос графа Ник. Головина в Тайной канцелярии о том, кто из русских в масонах? Кроме себя, он назвал гр. Захара и Ивана Чернышевых. Летоп. рус. литер. IV. C. 52; Пекарский. C. 3. [Гос. арх. VIII. № 206.]

1750. Упоминается ложа Скромности (zur Verschwiegenheit) в Петербурге. Handb. Bd. III. S. 107. [2]

Основана ложа Северной звезды (zum Nordstern) в Риге, двумя жителями Риги, принятыми в ложе Скромности датским министром Мальцаном. Latomia. XXI. 2. 114 fg. Handb. Bd. III. S. 66, 107, 109. [3]

В 1765 г. эта ложа перешла к системе строгого наблюдения и при этом приняла название ложи Меча, zum Schwert. (См. под 1765.)

(Около 1765). [Масонский сборник Signatstern, Bd. III. Berlin, 1804. S. XIV, упоминая гофрата Ничке (Nitschke) в Лауснице, называет его «основателем Салтыковской («теософско-герметической») системы в Москве».] См.: Ешевский. С. 448.

1756 (около). Показание Мих. Олсуфьева о масонской ложе в Петербурге, ее обрядах и членах. Летоп. рус. литер. IV. С. 49–51; Лонгинов. С. 93; Пекарский. С. 3–4 [Гос. арх. VIII. № 207].

1758. Масонское издание в Петербурге: «Rede, welche beim Schlьsse des 1758-ten Jahres in der Loge der Freymдurer in Petersburg ist gehalten worden von dem Br. А***» 4° (в Публичной библиотеке, в собрании Виельгорского). Kloss. Bibliographie der Freim. № 839, обозначает брошюру неверно [ему следует Wolfstieg № 6525]. Выписки из нее см. выше.

1762. Упоминается, вероятно, иностранная ложа Постоянства (zur Bestдndigkeit) в Петербурге, которой Петр III подарил дом. Известие, что он собирал масонов в Ораниенбауме. Handb. Bd. II. S. 551; Пекарский. С. 4–5. (См. под 1769.) О масонстве Петра III см. также записки Болотова. Т. II. С. 165. [4]

15 декабря. Петербургская ложа Счастливого согласия (der glьcklichen Eintracht) просит берл. ложу Трех глобусов о признании ее. (Извлечения из последовавшей переписки у Пекарского. С. 5–8.) [5]

1763. Упоминается ложа Клио в Москве. [6?]

Acta Latom. I, 82: «Масонство сделало мало успеха в России до 1762, когда лишен был престола имп. Петр III. В течение 1763 г. Екатерина II, потребовав сведений о цели масонских собраний, объявила себя покровительницей ордена в своем государстве и попечительницей (tutrice) ложи Клио в Москве. (Recharches sur les Initiations anc. et modernes. P. 157. Notice historique sur la F.-M. dans l’Empire de Russie, par M. Thory, Ms. des archives du Rite phil.)». Handb. Bd. II. S. 552; Лонгинов. С. 110.

Ложа Клио основана в 1774 г. (см. далее), и известие сомнительно или требует подтверждений.

Масонский авантюрист Роза в Риге. Maurerhalle. Altenburg, 1843. Bd. II. S. 147; Keller. Gesch. der Freim. in Deutschland. 2-te Ausg. S. 123–124.

1764. Масонские бумаги, найденные при следствии над Мировичем, у [Василия] Ушакова. Пекарский. С. 8—11. [Гос. арх. VI. № 400. Ч. 1. Л. 25.]

1765. Введена, от ложи Трех львов в Висмаре, тамплиерская система (Strict-Observanz), и основан капитул в Петербурге, где гроссмейстером был купец Людер. Здесь, как говорят, Штарк познакомился с высшими степенями. Handb. Bd. III. S. 108. [7?]

О Людере, в «Материалах для истории масонских лож». См. также 1768–1769 гг.

(Около 1765). «Полковник Мелиссино имел в Петербурге так называемый капитул и распространял свои особенные мнения (так назыв. система Мелиссино). Его система давно угасла». Gadicke. S. 334; Handb. Bd. III. S. 306, 307; Lenning, Encycl. der Freim. T. II; Лонгинов. С. 168. См. Рум. муз. иностр. № 444, две степени из системы Мелиссино. [8]

Ложа Меча (zum Schwert) в Риге. См. под 1750 г. В этой ложе был знаменитый Гердер. Упоминаются следующие издания ее: 1) Trauerrede von Br. Herder auf Hofrath Dr. Handtwig, M. v. St. der L. zum Schwerdte zu Riga, 1767. (Kloss, Bibl. № 1311) [Wolfstieg № 16036]. 2) Wie feyern wir das Andenken anderer wьrdig? etc. (Речь по поводу постановки портрета герцога Ферд. Брауншвейгского, в день И. Крестителя, 1779, в этой ложе). Kloss, № 1012. [Wolfstieg № 14917.] 3) Gesang zur Johannisfeyer der Loge zum Schwert in Riga, 1779. 8° [Wolfstieg № 6528]. (Два последних издания упомянуты в Neues Taschenbuch fьr Freymaurer auf d. J. Rostock, 1801. S. 79–80.) [9]

Об отношениях ложи к митавскому масонству см. Zeitschr. fьr Freim. Altenb., 1823. Bd. I. S. 7. При введении шведской системы ложа Меча отказалась подчиниться ей. Упоминается в 1791 г. у Пекарского. С. 124. Закрылась 7 февраля 1794 г. Handb. Bd. III. S. 66, 107, 109.

1766. Ложа Св. Екатерины в Архангельске, состоявшая преимущественно из купцов и работавшая на нем. языке. Лонгинов. С. 95. См. также под 1775 г. [10]

Граф Алексей Мусин-Пушкин-Брюс вступил в Гамбурге в ложу системы строгого наблюдения (под именем Eq. ab Elephante). Handb. Bd. III. S. 369.

1767. Ошибочное известие об основании одной ложи в Москве, вместо Варшавы.

1768–1769. Деятельность в Петербурге Штарка, основателя тамплиерского клериката. Основание ложи Феникса в Петербурге, Тамплиерской системы, и Capitulum clericorum regularium, и проч. Сведения об этом, очень спутанные: Handb. Bd. II. S. 552, Bd. III. S. 108–110 и пр.; Ешевский. С. 448. [11]

[Упоминаются в Риге ложи системы строгого наблюдения: Zum Pelikan, Zum goldenen Apfel и Zum Fьllhorn (Friedrichs, S. 19).] [12–14]

(До 1769). Существовала ложа Истинного постоянства (zur wahren Bestдndigkeit) в Петербурге, где мастером стула был некто Селлин. В этом году ложа, «убедившись в своих прежних заблуждениях», присоединилась к Штарковой ложе Феникса. Вероятно, та же, которая упомянута под 1762 г. Handb. Bd. III. S. 613. [15]

1770. 22 мая. Открыта Великая Провинциальная ложа в Петербурге, русскими масонами, по сношению с берлинской ложей Royal York. Лонгинов. С. 94. [16]

Основана, по словам Клавеля, ложа Двух орлов (des Deux Aigles) в Могилеве. Clavel. Hist. pittoresque de la Franc-Maзonnerie. Paris, 1843. P. 127. О какой-то ложе особого обряда, об ordre des deux Aigles, упоминается Acta Latom. T. I. P. 289, 290, 291 (в Могилеве). См. далее 1776–1777. [17]

1771. 12 марта. Основана ложа Аполлона; в Петербурге, генерал-аудитором гвардии Рейхелем, по циннендорфской системе (главная ложа этой системы) [См. Friedrichs. S. 23–39 и 44–46]. [18]

Перестав действовать через несколько времени, она опять была приведена в действие в 1774–1775 гг., когда мастером стула сделался в ней Георг Розенберг. Впоследствии Розенберг не приступил к соединению лож Елагина и Рейхеля и пристал к шведской системе князя Гагарина.

В 1777 г., 26 и 27 июня в этой ложе были устроены блестящие собрания в честь Густава III.

Ритуалы ложи 1770 и 1771 гг. изложены: Пекарский. С. 22–30. Это «немецкая ложа» Рейхеля в показаниях Новикова. СбИО. С. 146.

[1 июня]. Ложа английской системы Parfaite Union, в Петербурге. По указанию Freemasons Calendar 1777 и 1778 гг., это была первая правильная ложа в России (?); мастер стула [John Cayley] и большая часть членов были в ней английские купцы. Handb. Bd. II. S. 252. Bd. III. S. 107; Ешевский. С. 448. [19]

Это «аглицкая ложа», упомянутая Новиковым в показаниях; СбИО. С. 145.

1772. 26 февраля. Первая русская Великая ложа. Назначение Елагина, от Великой ложи в Англии, провинциальным гроссмейстером в русской империи. Freem. Calendar 1777–1778 г.; Handb. Bd. III. S. 107; Kloss, Freim. in Eng. S. 197; Ешевский. С. 448; Пекарский. С. 31. [20]

29 апреля. Ложа Марса в Яссах, основана от Великой ложи в Англии, во время Русско-турецкой войны. [21]. [Мастером стула в ней был Мелиссино – ркп. гр. Уварова № 243, под 12 и 26 апреля 1774 г.]; Handb. S. 52–53. Лонгинов. С. 95.

16 июня. Ложа Муз, в Петербурге. Она же называется ложей Девяти муз (и Трех Муз?). Это была собственная ложа Елагина, и собрания ее, как и Великой Провинц. ложи Английской системы, происходили в его доме, на Елагином острове. [22]

Другие указания относят ее основание к 1770 и к 1774 гг. Лонгинов. С. 94–96; Ешевский. С. 448; Freemasons Calehdar 1795; Handb. Bd. II. 552. Bd. III. S. 107; Пекарский. С. 35–36; СбИО. С. 145; [Friedrichs. S.. 41–42].

1772. 25 сентября. Первое начало ложи Урании, в Петербурге, елагинской системы; утверждение ложи дано было 31 января 1773 г., открытие происходило 16 марта 1773 г. [23]

Лонгинов. С. 94 и след.; Ешевский. С. 448; Kloss. Freim. in Engl. S. 208; Handb. Bd. III. S. 613. Это «ложа Лукина» в показаниях Новикова, СбИО. С. 145. Известие о ней 1787 Пекарский. С. 118–121. [В 1776 г. она перешла к шведско-берлинской системе.] Протоколы ложи [до 1 июля 1775 г.] в собрании ркп. гр. Уварова № 243. [Протоколы за 1776–1788 гг., по указанию Фридрихса, хранятся в Берлине в архиве Gr. Langeeloge. Протоколы на нем. яз. за 1781–1793 гг. в собр. ркп. гр. Уварова № 227.] К ложе Урании относятся следующие издания: 1) Rede in der Loge Urania zu Petersburg, gehalten heim Schlьsse des Jahres 5776. 4° (Klose, № 937) [Wolfst. № 6526]. 2) Bei dem Grabe Brs. Geo. Wilh. Hennings, Redners der L. Muse Uranie, von einem Br. der L. Hygea. St.-Pet. den 4 Mдrz 1786. 4° (Kloss, № 1376) [Wolfst. № 16149]. 3) Am Grabe Greigh’s, B.F. v. D. Petersh. 1788. 8° (в собрании Виельгорского; Kloss, № 1391) [Wolfst. № 15947]. 4) Freymдurerlieder, zum Gebrauch der E. Loge Muse Urania. St. Petersb. Schnoor, 1783. 8°. 2 страницы ненум. оглавл. и С. 51 с. (в собрании Виельгорского 1159, 1160, 1161; Kloss, № 1565) [Wolfst. № 39775]. 5) Auswahl von Freymдurerliedern. Durch die E. Loge Muse Urania gesammelt. MDCCLXXXVIII. 10 непомеч., С. 272 и 7 страниц указателя; CC песен; предисловие подписано буквой В, означающей, по указанию Клосса, № 1591 [Wolfst. № 39805], Бёбера. Экземпляр в собрании Ефремова.

Тамплиерская префектура в Курляндии, Темпельбург, посылает своего депутата на конвент в Коло. Handb. Bd. I. S. 194. [24]

1773 [в начале года]. Основана ложа Беллоны в Петербурге, по елагинской системе. [Ркп. гр. Уварова, № 243.] Лонгинов. С. 95; Kloss, Freim. in Engl. S. 208, Ешевский. С. 448. [25]

[Это – ложа Несвицкого в показаниях Новикова. СбИО. С. 145. См. Савва В.И. Из дневника масона. С. 15.]

[15 мая]. Открыта ложа Гарпократа (Harpokrates) в Петербурге, по циннендорфской системе. Handb. Bd. II, S. 552, Bd. III, S. 108. [Friedrichs, S. 29 и 40.] [26]

[Ложу открыл Рейхель, передавший затем молоток князь Н.Н. Трубецкому. Вторым надзирателем был князь Я.Н. Трубецкой. В 1777 г. мастером стула был И.Я. Артемьев.]

1773. 14 августа. Основана ложа Аполлона (Apollo) в Риге, Бётефюром (Boetefuer), [работавшая по циннендорфской системе. Friedrichs, S. 46–47]. Handb. Bd. III, S. 66, 110. [27]

Gadicke. Freim.-Lex. S. 412, считает датой ее основания 1772 г., сент. 30, и говорит, что одно время она принадлежала к Gr. Landesloge в Берлине.

Упоминание о ней в 1791 г., Пекарский. С. 124. Потом она упомянута в Neues Freymaur. Taschenbuch за 1804 и 1805 гг. Freyberg. S. 66, с замечанием, что мастером стула был в ней Вильг. Фридр. барон ф. Унгерн-Штернберг, но что теперь она не работает.

12 октября. Ложа Изиды (Isis) в Ревеле, основана князем Трубецким и Рейхелем по циннендорфской системе. В 1778 г. отказалась присоединиться к шведской системе князя Гагарина. Закрылась в октябре 1794. Handb. Bd. III. S. 60, 108, 109. [28]

[Бумаги ложи в Провинциальном музее в Ревеле.]

Gadicke. Freim.-Lex. S. 411, говорит, что она была основана от берлинской Landesloge в 1773 г., а в 1776 г. приступила к английской системе.

По словам Фишера, Изида работала по циннендорфской системе «in guter Ordnung» и в 1782 г. мастером стула был в ней Гартман (Zeitschr. fьr Freim. Altenburg, 1823 Bd. I, S. 7). От этого Гартмана, пастора, в 1786 г. представлен был Елагину отчет о состоянии ложи (Пекарский. С. 116–117. На с. 175 основание Изиды ошибочно отнесено к 1771 г.).

В царствование Александра I ложа Изиды была восстановлена и состояла в союзе Астреи.

В списках (tableaux) 1817–1819 гг. в ней означена система древнеанглийская; по записке Кушелева «Шредерова под названием старой английской». Работы на нем. языке. Мастер стула в 1817–1818 гг. Иог. Як. ф. Ризенкампф, в 1818–1819 гг. барон Иог. Фридр. ф. Унгерн-Штернберг. Прекратила работы с 1820 г. По словам Кушелева (С. 663), «по суду уничтожена 12 декабря 1820 года» – за неповиновение Великой ложе.

Основана ложа Благотворительности к пеликану (Mildthдtigkeit или Wohlthдtigkeit z. Pelikan) в Петербурге. [29]

Работала сначала под управлением Елагина, присоединилась к шведско-берлинской системе, затем подчинилась шведской. [Мастером стула в 1777 г. был хирург Дольст], позднее – Фрезе. Медаль на соединение ложи со шведскими у Мерцдорфа, Denkmьnzen. Handb. Bd. II, S. 552, Bd. III, S. 109, 110, 613. [Friedrichs. S. 43. Соколовская Т.О. Масонство. Т. II. С. 162.]

[Список членов ложи 1783 г. в ркп. гр. Уварова № 227; ок. 1785 г. Рум. муз. иностр. № 438.]

27 декабря н. ст. В собрании лож французского Grand-Orient назначена комиссия из трех членов для ревизии и новой редакции высших степеней: избраны были Bacon de la Chevallerie, baron de Toussainct и граф А.С. Строганов. Последний и потом участвовал не раз в делах французских лож. См. под 1785 г.

Hist. de la fondation du Grand-Orient en France, 1812, y Ешевского. С. 449; Acta Latomorum. T. II, P. 96, 206–214.

1774 [до?]. Ложа Трех сердец (в Петербурге?). Лонгинов. С. 95 [Ркп. гр. Уварова № 243]. [30]

(До 1974?). Военная ложа Минервы в Садогурах в Молдавии, по елагинской системе. Лонгинов. С. 95. [31]

[Мастер стула – барон Гартенберг. (Ркп. гр. Уварова № 243.) В 1777 г. ложа принадлежит к шведско-берлинской системе. Мастер стула – купец Дёринг. См. Friedrichs. S. 43.]

Выдано было бр. Вердеревскому позволение открыть где ему угодно ложу Талию. Лонгинов. С. 95. [32]

[В июле – сентябре 1775 г. ложа работала в Москве (Савва В.И. Из дневника масона. С. 6, 8); в 1777 г. – в Полоцке, присоединившись к шведско-берлинской системе (Friedrichs. S. 43).]

Ложа Клио в Москве, по елагинской системе. Вероятно, та же, которую Acta Latom. относят к 1763. Лонгинов. С. 95, повторяет это известие, упоминая и другое. Freemasons Galendar 1777 г. относит ее основание к 1774 г. (Handb. Bd. II. S. 353). [33]

Ложа La Rйunion des Etrangers в Москве, упоминается как основанная 25-го дня 8-го месяца 5774 г., в Calendrier Maзonnique, Pour l’an de la V.*. L.*. (vraie lumiиre) 5812. Paris P. 447. Книга – в собрании Виельгорского. [34]

1779 г. мастер стула – Mangeot, Fabriquant а la Slobode allemande.

[В сентябре? Ложа Равенства, под управлением князя Г.П. Гагарина, работала летом 1775 г. в Москве, а в 1776 г. – в Петербурге.] [35]

[О времени открытия ложи см. Лонгинов. С. 98. Ложа часто упоминается в дневнике Ильина. В 1777 г. состояла в шведско-берлинской системе, см. Friedrichs. S. 43.]

1774. 28 декабря. Ложа Скромности в Петербурге. Подлинный патент ее, за подписью пров. вел. мастера Елагина, вел. наместного мастера Романа Воронцова и вел. секретаря

Владимира Лукина, – в отделении рукоп. Публичной библиотеки. Медаль от 4 апреля 1775 г., у Мерцдорфа, Denkmьnzen etc. (Handb. Bd. II. S. 552). Лонгинов. С. 95. [36]

Это есть, без сомнения, ложа zur Verschwlegenheit (та ли, которая основана в 1750 г., или другая?), где мастером стула в 1770-х гг. упоминается Мелиссино (Handb. Bd. III. S. 613). Эта ложа упомянута как ложа Мелиссино в показаниях Новикова. СбИО. С. 145. К ней должны относиться известия 1787 г. Пекарский. С. 118–121.

Речи, произнесенные в этой ложе, в 1777–1779 гг., у Клосса № 1340. Издание песен этой ложи: Freymaurerlieder zum Gebrauch der Loge Verschwiegenheit in St. Petersburg, 1792, упомянуто у Ешевского. С. 409. [Другое издание песен ложи. 1777 г. – Wolfst. № 39741. Список членов ложи 1786 г. в Пубичной библиотеке. F. III. 35.]

1775, февраль. Ложа Св. Екатерины трех подпор в Архангельске [ведет переписку с елагинскими ложами]. (Сущ. с 1766 г., работая на немецком языке). [Ркп. гр. Уварова № 243; Friedrichs. S. 43.] [37]

В показаниях Новикова упоминается в числе елагинских лож. СбИО. С. 145. В письме нескольких масонов из Архангельска к ложе Урании в январе 1787 г. говорится, что эта ложа «не производит достодолжных священных работ и по несогласию братьев вовсе рушилась». Пекарский. С. 117.

Март. Существовала уже ложа Эрато в Петербурге, где мастером стула был князь А.И. Мещерский. Лонгинов. С. 95. [38]

30 мая. Ложа Астреи в Петербурге, основана от Урании (в нее вступил Новиков). Лонгинов. С. 100, 174. [39]

В показаниях Новикова Астрея названа как «ложа майора Я.Ф. Дубянского», СбИО. С. 145.

[Ложа Астреи была закрыта 22 марта 1776 г., вероятно, в связи с переходом Я.Ф. Дубянского к Рейхелевой системе (Савва. С. 12).]

Основана ложа Латоны в Петербурге [вероятно, по системе Рейхеля. Главную роль в ложе играл Новиков, именем которого она и обозначалась. Лонгинов. С. 75; Friedrichs. S. 40–41; Савва, 15]. [40]

Официальное ее открытие относится к 2 декабря 1775 г. Надпись на медали у Мерцдорфа, Denkmьnzen. Ешевский. С. 447.

[Впоследствии ложа была перенесена в Москву (в 1779 г.?).] В 1780-х гг. это была ложа-матерь, где префектами бывали князь Н. Трубецкой, Новиков, Лопухин. Ешевский. С. 498, 514, 540, 544, 560; Лонгинов. С. 167, 195.

В показаниях эту ложу Новиков называет «своею». СбИО. С. 147.

1775. Ложа Трех коронованных (венчанных) мечей (zu den drei gekrцnten Schwertern) в Митаве, по шведскому ритуалу. Handb. Bd. II. S. 326. [41]

Здесь, между прочим, действовал Штарк. Подробности об этой ложе в Altenburger Zeitschrift, 1823. Bd. I. S. 7–9; сочинения Верта, у Клосса № 3417–3418.

В царствование Александра I ложа была восстановлена в 1816 г., 29 января. Возобновление ее, после 22-летнего прекращения работ, постановлено было Директориальной ложей, под председательством Виельгорского, 26 ноября 1815 г. В 1818 г. или несколько раньше перешла в союз Астреи и в том же 1818 г. закрылась окончательно. По Кушелеву, мастером стула в ней был Федор Кейзерлинг, камергер. В 1821 г. она «токмо числится».

Подробности о ней см. в Материалах для истории масонских лож. См. также под 1816 г.

(Около 1775 г.). Ложа Горуса (Horus), в Петербурге, где мастером стула был статский советник Нартов. При введении шведской системы приступила к ней. [42]

Известно несколько речей, произнесенных в этой ложе бр. Панаевым в 1780 и 1781 гг., когда он был в ней мастером стула (Ешевский. С. 447, 543). [Рум. муз. № 1971.]

Потом ложа упоминается в немецких масонских календарях в 1786 (Handb. Bd. II, S. 552; Bd. III, S. 108, 110).

Это ложа Нартова в показаниях Новикова. СбИО. С. 147.

1775–1776. Ложа Немезиды в Петербурге; основана по циннендорфской системе. [43]

[Мастер стула в 1776–1777 гг. – А.В. Храповицкий. Friedrichs. 41; Савва. С. 15. Список членов ложи 29 дек. 1776 г. // Р. ст. 1909. № 1.]

1776. Основание тамплиерства в Москве через барона Беннинкса; Ешевский. С. 473.

[Вероятно, это ложа Candeur, в которой мастером стула был майор Беннигсен – Friedrichs. S. 43; Семека А.В. Масонство. Т. I. С. 146.] [44]

В 1781 г. московские масоны, усумнившись в законности Беннингсова основания, обращались к герцогу Брауншвейгскому. Ешевский. С. 473, 499.

2 марта. Ложа Озириса в Москве. Время основания показано на медали. Ее ставят в числе лож, подчинившихся шведской системе князя Гагарина, и упоминают, что она была сначала в Петербурге, а потом перенесена в Москву, Handb. Bd. III, S. 108, 110, 613. [45]

Сюда ли относится известие Новикова о соединении в Москве Трубецкого с Гагариным «на некоторых условиях»? (Лонгнов. С. 77).

В начале 1783 г. она возведена в степень третьей ложи-матери; префектом ее стал князь Н.Н. Трубецкой, и под его начальством были три младшие ложи. Ешевский. С. 447, 544, 560; Лонгинов. С. 167, 195, 196, 083. Ср. показания Новикова о ложах Рейхелевой системы: СбИО. С. 147.

3 сентября. Соединение елагинских и рейхелевских лож и признание главенства циннендорфовой ложи Минервы. Лонгинов. С. 103; Handb. Bd. III, S. 108, 109; [Friedrichs. S. 36–39].

Ложа Восходящего солнца в Казани. Ешевский. С. 546. Упомянута в немецком списке 1786 г. Handb. Bd. II. S. 101. [46]

Акты ложи 1778 г. шведской системы Публичная библиотека. F. III. 110–113. [Мастером стула в этой ложе с конца 1783 г. был И.И. Панаев. Обрядники ложи за его подписью в Историческом музее в Москве, собрание ркп. кн. Барятинского, № 277 и 284.]

1776–1777. Ложа [Геркулеса в колыбели] в Могилеве на Днепре. [47]

Основана Шварцем с разрешения Елагина; после поездки Шварца в Митаву преобразована по системе строгого наблюдения; позднее мастером стула в ней был А.И. Веревкин. В показаниях Новикова № 15. СбИО. С. 149. Лет. рус. лит. V. С. 53. Пекарский. С. 102, примеч. Лонгинов. С. 126. [Рум. муз. 1966, письмо М. Шулепникова.]

См. 1770 и 1778–1779.

1777. Сношения о введении Шведского масонства. Осмнадц. век, Бартенева. Т. II. С. 370–371; Пекарский. С. 61. Подчинение шведской системе многих лож. Лонгвинов. С. 105–106; Ешевский. С. 463; Handb. Bd. III, S. 109, 613.

1777 (до?). Ложа Братской любви (zur Bruderliebe) в Ревеле. Handb. Bd. III. S. 60. [48]

Издания: 1) Freimaurer-Lieder zum Gebrauche der L. der Bruderliebe in Reval, gestiftet von W(eimar), 1777. Kloss, № 1542 b. [Wolfst. 39742]. 2) Die drei Sдulen des Unbekannten im Lande (von Dr. Schumacher etc.), 1779, 1780. Kloss, № 424. [Wolfist. № 1010.]

(До 1777). Упоминается ложа Св. Александра в Петербурге, бывшая под управлением князя Куракина и Шмелинга; обратилась к шведской системе. В немецких списках упоминается в 1786 г. Handb. Bd. II, S. 552, Bd. III. S. 109–110. [49]

[До 1777?]. Ложа Постоянства (z. Bestдndigkeit) в Москве, шведско-берлинской системы. Мастер стула Сенглин. Friedrichs. S. 19 и 43. [50]

Ложа Дружбы (z. Freundschaft), в Москве, под председательством проф. Маттеи. [51]

Акты ее в Рум. муз. Инос., № 378.

1778. 6 апреля. Основана ложа Кастора (Castor) [или Дуба, Eiche] в Риге Гагемейстером, от немецкой Landesloge. При введении шведской системы отказалась подчиниться ей и (с 1785?) примкнула к елагинской системе. Handb. Bd. III. S. 66, 110. [52]

Упоминание о ней в 1791 г. Пекарский. С. 124. Упомянута в Neues Freym. Taschenbuch. 1804–1805, Freyberg. S. 67, и мастером стула назван Рейнгольд ф. Ренненкампф, но замечено, что ложа больше не работает. В Altenburg. Zeitschrift. 1823, Bd. I, S. 7 ложа названа Кастора и Поллукса.

[Одновременно с ложей Кастора и в соответствии с ней в Дерпте основана ложа Поллукса (или Липы, Linde). Friedrichs. S. 52–53.] [53]

9 ноября. Ложа Трех секир (Zu den drei Streithдmmern) в Ревеле, основана Бёбером по шведской системе, и одна из остзейских лож подчинилась Национальной ложе князя Гагарина. Закрылась 29 ноября 1785. Handb. Bd. III. S. 60, 109–110. [54]

Упомянута в Altenb. Zeitschrift, 1823. Bd. I. S. 7.

При Александре I с этим именем основана была в Ревеле новая ложа. См. под 1816.

(Около 1778). Ложа во Владимире, которой управлял секретарь графа Р.Л. Воронцова П.И. Берг. СбИО. С. 145. [55]

(Около 1778). Ложа Зеленого знамени (Friedrich zur grьnen Flagge) в Газенпоте. [56]

В сношениях с берлинской ложей Трех глобусов. Мастер стула Friedrich Ewald v. Fircks, Kцnlgl. Piltenscher Landrath,

Ritter dos St. Stanislaus Ordens, Erbherr auf Schloss Hasenpoth. В списке лож, соединенных под немецким гроссмейстерством, работающих в трех первых степенях, в Альманахе на 1779 г. (Almanach oder Taschenbuch fur die Brьder Freymдurer der vereinigten Deutschen und Schwedischen Logen auf das Iahr Christi 1779. 16° S. l, et. a.)

(До 1778). Ложа Красного орла (Ernst zum rothen Adler) в Митаве, старошотландской системы. [57]

Мастер стула Ernst Ioh. v. Fircks, Erbher anf Ockten und Lieben. Ложа показана в числе немецких лож в названном альманахе на 1779 г. Упоминание о ложе у Gadicke. S. 337.

Acta Latom. T. I. P. 135 (Франция): «Cette annйe, un ancien vйnйrable de la Mиre-Loge du comtat Venaissin, fonde, а. Montpellier, un chapitre sous le titre d’Acadйmie des Vrais-Maзons; ce chapitre prit ensuite la dйnomination d’Acadйmie Russo-Suйdoise, ce qui peut faire supposer qu-il s’associa avec des chapitres alchimiques qui existaient alors dans quelques villes de ces йtats».

Acta Latom., T. I. P. 136 (Германия): «В этом году начались интриги масонов Розового креста древней системы по поводу их мнимых верховных начальников, которые, по словам их, находились то на острове Кипре, то в Неаполе или Флоренции, то в России и на севере Европы».

1778–1779. Ложа в Могилеве, В.И. Полянского. Записки Добрынина // Р. ст. 1871. Т. IV. С. 110. [58?]

Отлична или нет от ложи Шварца и других лож, упоминаемых в Могилеве?

1779. Переезд Новикова в Москву. Закрытие его ложи в Петербурге и основание ее в Москве. Лонгинов. С. 77. СбИО. С. 156.

Апрель. Ложа Аписа в Москве, основана Елагиным по английской системе. Потом упоминается в числе принявших шведскую систему князя Гагарина. В 1786 г. уже не работала. Handb. Bd. II. S. 353, Bd. III S. 110. [59]

В «Аписе» вступил в масонство Багрянский. Мастером стула был князь Ю.В. Долгорукий, а в то время (1780) место его занимал князь Гавр. Петр. Гагарин. СбИО. С. 131.

1779. 25 мая. Основание Великой Провинциальной (Национальной) ложи по шведской системе, под начальством князя Гагарина, в Петербурге. Handb, Bd. III. S. 109, 110, 613; Лонгинов. С. 110; Ешевский. С. 463–465, 469–471, 511; Пекарский. С. 127. [60]

О ложах этой системы в показаниях Новикова, СбИО. С. 146. Кроме капитулов петербургского и московского, названы ложи князя Гагарина, князя Ю. Вл. Долгорукого, Ал. Матв. Карамышева, Ал. Як. Ильина и друг.

Ложа Трех христианских добродетелей (Zu den drei christlichen Tugenden), основана в Москве Елагиным по английской системе; потом упоминается в числе лож, принявших шведскую систему князя Гагарина. В 1786 г. уже не работала. Handb. Bd. II. S. 353, III. S. 110. [61]

Ложа Трех мечей (zu den drei Degen) в Москве, под управлением проф. Маттеи (переименованная ложа Дружбы). [62]

[В этой ложе был, кажется, известный проф. Шварц до перехода своего в ложу Трех знамен. Рум. муз. Инос. № 378. Handb. Bd. III. S. 613, 614.]

12 сентября. Ложа Нептуна в Кронштадте, основана по шведской системе; но в некоторых известиях говорится, что она перешла к этой системе от елагинской. Handb. Bd. II. S. 165, Bd. III. S. 109, 110, 613. [63]

Мастером стула был в ней адмирал Грейг, ум. в 1788 г. Немецкая речь на смерть Грейга: Am Grabe Greighs. Petersb. 1788, и русская: Слово на смерть В… д… Б… Грейха. Говоренное в П… 1788 года октября 29 дня членом Г… А. М. В Санкт-Петербурге». 8 стран., мал. 8°. Диплом, выданный на основание этой ложи 1779 г. IX месяца в 12-й день, от Великой ложи князя Гагарина, хранится в Моск. муз.

[Список членов ложи напечатан. Т.О. Соколовской. Море. 1907. № 8.]

(Около 1779). Ложа Пламенеющей звезды (Zum flammenden Stern), состоявшая в шведской системе князя Гагарина, в Петербурге. Handb. Bd. III. S. 110. [64]

(Около 1779). Военная ложа в Кинбурне, принадлежавшая к шведской системе князя Гагарина. Handb. Bd. III. S. 110, 613. [65]

В другом месте упоминается, что она была основана Репниным, но год поставлен 1799, конечно, по ошибке (Handb. Bd. III. S. 111).

1779 (около). Ложа в Пензе, принадлежавшая к шведской системе князя Гагарина. Handb. Bd. III. S. 613. [66]

Матерь-ложа Трех знамен, в Москве. Диплом П.А. Татищеву на звание мастера этой ложи подписан герцогом Бра-уншвейгским в 1779 г., и ложа существовала еще в 1785 г. Ешевский. С. 447, 544. [67]

Ешевский предполагает, что в нее могла быть включена ложа Коронованного знамени, потому что в сентябре 1783 г. эта последняя не упоминается в числе четырех матерей-лож (ср. Лонгинов. С. 195). Лонгинов. С. 144, неверно приписывает ложе Трех знамен французское масонство; Handb. Bd. II. S. 353, называет ее «старошотландской», а по новиковским показаниям, градусы ее были «четыре градуса шведских стрикт-обсерванские», полученные из Берлина (Лонгинов. С. 78).

Под начальством Татищева, по показанию Новикова, работали три ложи, из которых в одной мастером стула был сын Татищева; в другой, работавшей на немецком языке, был мастером купец Тусень (Лонгинов. С. 83). В других показаниях Новикова эта ложа Татищева упоминается под № 5. СбИО. С. 148.

(Около 1779). По показанию Новикова, были в это время в Москве одна или две ложи «настоящих французских». Лонгинов. С. 78. [68?]

(Около 1779). Ложа в Ярославле, основ. наместником А.П. Мельгуновым. Закрылась в 1788 г., конечно, со смертью Мельгунова († 2 июля 1788). Записки Лопухина. М., 1860. С. 39; Ешевский. С. 447; Лонгинов. С. 95, 290. [69]

Ср. рескрипт Мельгунову о том, чтобы в Ярославле в благотворительном заведении не допускалось «все колобродное, обманом или невежеством выдуманное». Р. арх. 1865. С. 945, 946.

1779–1780. Калиостро в Петербурге и Москве. Лонгинов. С. 133; Пекарский. С. 78.

1780. 9 мая. Инструкция, данная из Швеции, для директории [капитула Феникса,] учрежденного в Петербурге. Ешевский. С. 456 и след.; Материалы. [70]

(Около 1780). [Ложа Союза молодых воинов, на французском наречии говорящих (Sodalitium Tironum Militarium Gallico Idiomate loquens) – в шведской системе.] [71]

[Упоминается в акте узаконения 14 русских лож герцогом Карлом Зюдерманландским, 18 мая 1780 г. Соколовская Т.О. Капитул Феникса. С. 8, примеч. 2 и 96.]

Ложа Libanon в Курляндии. Упоминается в Handb. Bd. III. S. 107. [Работала, вероятно, в Либаве. Friedr. S. 76.] [72]

Основаны в Вильне: Провинциальная ложа Совершенного соединения; ложа Доброго пастыря (от берлинской Royal York, 5 окт. 1780 г.); Усердного Литвина и Храма мудрости (обе последние 17 октября 1780 г.); [Совершенной верности, по системе ордена Мопсов, из одних женщин.] Handb. Bd. III. S. 474; [Добрянский С.Ф. Масонские ложи в Литве. Зап. сев. зап. отд. Р. геогр. общ. Т. II. 1911.] [73–77]

[Список членов виленских лож 1781 г. см. в статье С.Ф. До-брянского; подл. в ркп. отд. Виленской Публичной библиотеки. Шкаф 11, № 4, кн. 3, 3.]

Эклектическая ложа Гармонии, в Москве, где соединились «братья» разных лож для лучшего устройства русского масонства. Шварц потом представил ее статуты герцогу Брауншвейгскому, который их одобрил. Ешевский. С. 471, 475. [78]

Полномочия, полученные Шварцем для его путешествия, даны были этой ложей. Лонгинов. С. 147, 179.

Ложа Дубовой долины (des Eichthals) в Петербурге, основанная от ложи шведской системы zur Wohlthдtigkeit или Mildthдtigkeit zum Pelikan, под начальством Фрезе. Handb. Bd. III. S. 613. [79]

Вероятно, это есть ложа Zum Eichthal в Hildesheimer Taschenbuch 1786 г., Handb. Bd. II. S. 552.

1781. Сентябрь. Отъезд за границу великого князя Павла Петровича в сопровождении князя Куракина и Плещеева. Предание, что в этом путешествии Павел был посвящен в масоны. Лонгинов. С. 159; Лет. рус. лит. Т. V. С. 49 [Engel, Gesch. des Illum.-Ord., 193].

Ноябрь. Переезд князя Гагарина в Москву и остановка работ его ложи. Handb. III. S. 110, 613; Зап. Храповицкого, в ЧОИДР. 1862. Т. II. С. 267, 268.

1781–1782. «Берлинское масонство». Путешествие Шварца на Вильгельмсбадский конвент и связи с берлинскими розенкрейцерами. Лонгинов. С. 175 и след.; Ешевский. С. 486, 524 и след. Новиков в своих показаниях насчитывает в берлинском масонстве в Москве и в провинциальных городах до девятнадцати лож. СбИО. С. 148–149.

1782 [август]. Признание России за самостоятельную провинцию ордена, в деяниях Вильгельмсбадского конвента. Handb. Bd. I. S. 198, 199; Ешевский. С. 486 и след.

6 ноября. Публичное открытие Дружеского общества. Цитаты у Пекарского. С. 189.

21 октября(?). Ложа Девкалиона в Москве, где мастером стула был С.И. Гамалея. [80]

Речи, произнесенные в этой ложе, напечатаны в «Магазине свободных каменщиков», 1784. Другие речи, 1782 и 1783 гг., упомянуты у Ешевского. С. 545, 563, и Лонгинова. С. 167. См. также Публичная библиотека. Т. III. С. 123, 124, 159–162 (Отчет за 1874 г. С. 30, 44–45). Вероятно, эту ложу Гамалеи подразумевает Новиков в своих показаниях под № 12. СбИО. С. 149.

Ложа Гигеи (Hygiea) в Петербурге. [81]

Ей принадлежат издания:

1) Rede gehalten am Installations-Tage der ehrwьrdigen Loge Hygea, vom Bruder Redner Kotzebue. St.-Petersburg im November 1782. Gedruckt auf Kosten der Loge bey J.K. Schnoor. В стихах; 12 с., мал. 8° или 12°. В Моск. муз. 2) Lieder fьr die g. und v. Loge Hygea, 1783. St.-Petersburg, gedruckt mit Breitkopfschen Schriften. Mit Bewilligung des Polizey-amtes. 30 с., мал. 8° или 12°, XXII песни; авторы: – B., K-z-b, Schl. Там же. 3) Bei dem Grabe Brs Geo. Wilh. Hennings, Redners der L. Muse Uranie, von einem Br. der L. Hygea. St.-Petersburg, den 4. Marz 1786. 4°. Kloss, № 1376. [Wolfst. № 16149.]

Упоминание об этой ложе в Hildesheimer Taschenbuch 1786. Handb. Bd. II. S. 552.

(Около 1782) – [Основана Елагиным ложа Конрадин в Петербурге. Friedrichs. S. 76]. [82?]

1783 (до). [Ложа Астреи в Москве, под управлением И.А. Барнашева.] [83]

«Ложи Астреи список всем брр. наличным и отсутствующим с показанием их степеней и должностей в масонстве и чинов в общежитии, 1783». Рум. муз. [№ 1882].

[Это ложа И.А. Барнашева в показаниях Новикова. СбИО. С. 148.]

1783. Апрель. Пергаментный патент на основание в Вологде ложи Северной звезды, выданный от имени учрежденной в Москве «Директории VIII провинции, именуемой России», за собственноручными подписями: старшего обер-маршала Петра Татищева, президента директории Николая Новикова и великого секретаря Ивана Шварца. [84]

Патент находится вместе с другими бумагами этой ложи в Румянцевском музее. См. Отчет за 1870–1872 гг. М., 1873. С. 56–57.

24 июня. Открыта ложа Золотого ключа в Перми, под управлением И.И. Панаева. [85]

Открытие ложи предполагалось еще в 1781 г. В ложе принимал участие Г.М. Походяшин. Закрылась она 20 сентября 1783 г. за отъездом Панаева в Казань.

Учреждение префектуры для петербургских масонов в зависимости от Москвы; префектом А.А. Ржевский. Ешевский. С. 512 и след. [86]

Матерь-ложа Коронованного знамени в Москве, где префектом был П.А. Татищев. Ешевский. С. 544.

Ешевский предполагал, что эта ложа соединилась с ложей Трех знамен. Вероятно, это есть тот «капитель Татищева», о котором упоминается в показаниях Новикова, под № 2. СбИО. С. 148.

(До 1783?). Ложа Сфинкса в Москве, под начальством князя [Г.П.] Гагарина. Ешевский. С. 545; Лонгинов. С. 196. [87]

По устройстве московского масонства, около 1783 г., эта ложа, прежде состоявшая в шведской системе, приступила к Московскому союзу и признана четвертой ложей-матерью: под ее начальством было несколько лож. Ешевский. С. 471, 510–511, 561; Лонгинов. С. 84. В Венском Journ. fьr. Freim. 1786 упомянуто, что эта ложа «работает только в 4-й степени». Handb. Bd. II. S. 552.

1784. 30 апреля. Учреждение в Москве директории для теоретической степени. Ешевский. С. 491–497. [88]

31 мая. Ложа Блистающей звезды в Москве. В «Магазине свободных каменщиков» в 1784 г. напечатана речь Новикова при инсталлации этой ложи. Мастером стула был здесь И.В. Лопухин. Ешевский. С. 545, 563; Лонгинов. С. 167. [89]

Отзыв Невзорова об этой ложе Библ. зап., 1858. С. 646. В показаниях Новикова № 10. СбИО. С. 149.

Ложа в Орле, под начальством вице-губернатора З.Я. Карнеева, приятеля Лопухина. Ложа была в главном управлении Лопухина и, по его показанию, существовала еще в 1792 г. Лонгинов. С. 215. [90]

В показаниях Новикова упоминается под № 14. СбИО. С. 149, 151. Лет. рус. лит. Т. V. С. 91.

«Работы» этой ложи в ркп. Публичной библиотеки. См. Материалы.

1784 (до?). Университетская ложа [Гермес] в Москве под управлением князя Н.Н. Трубецкого. Мастером стула одно время был П.И. Страхов. СбИО. С. 127, 133, 148. [Р. арх. 1901. Т. II. С. 301.] [91]

Ложа Св. Моисея в Москве. В «Магазине свободных каменщиков» за 1784 г. напечатана речь, говоренная в этой ложе; мастером стула был Ф.П. Ключарев. Лонгинов (с. 167), по-видимому, относит ее к 1782 г. или более раннему времени; 167. Ешевский. С. 545. О ней, вероятно, говорит Новиков под № 13. СбИО. С. 149. [92]

Ложа Светоносного треугольника в Москве. В «Магазине свободных каменщиков» 1784 г. напечатана речь, говоренная в этой ложе. Лонгинов (С. 167) относит ее к 1782 г. или раньше и мастером стула называет А.М. Кутузова. О ней в показаниях Новикова под № 11. СбИО. С. 149. [93]

Ложа Бессмертия в Киеве, основанная русскими офицерами. Она поступила в подчинение польского Великого востока и, по-видимому, не имела связи с петербургскими или московскими ложами. Лонгинов. С. 215–216. [94]

См. под 1787.

1 сентября. Учреждение Типографической компании московскими розенкрейцерами. Лонгинов. С. 216 и след.; Пекарский. С. 152–153.

Ложа Златого венца в Симбирске, основана И.П. Тургеневым, под надзором вице-губернатора Голубцова. Лонгинов. С. 144–145. [95]

Переписка, относящаяся к этой ложе: Бартенев. Осмнадцатый век. Т. II. С. 368–370. В списке членов упомянут, в степени товарища, Н.М. Карамзин.

1784–1785. Первая поездка Баженова от московских розенкрейцеров к великому князю Павлу Петровичу. СбИО. С. 117–119. [Барсков Я.Л. Переписка. С. XXV–XXVI.]

1785. Ложа Орфея в Рязани, основанная от московской ложи Трех знамен. Мастером назначен был О.А. Поздеев. Учредительный акт напечатан у Ешевского. С. 546–548, 562. [96]

Ложа Утренней звезды (zum Morgenstern) в Дерпте. Выше упомянута ложа Поллукса (1778) в Дерпте, принадлежавшая, по-видимому, к елагинской системе. В 1785, января 25, она примкнула к московской ложе Трех знамен и при этом получила название Утренней звезды. Handb. Bd. I. S. 240, Bd. III. S. 110. [97]

В Altenburg. Zeitschrift, 1823, Bd. I. S. 5 упоминается, что в Дерпте, как и в Риге, существовало циннендорфское масонство.

3 августа (или 3 октября). Военная ложа Минервы в Кременчуге. Находилась прежде в Польше (в Немирове?), потом, по выступлении оттуда русских войск, возобновлена в Кременчуге. [98]

См. письмо от этой ложи к петербургской ложе Конкордии, от 1786 г., в Моск. муз. и Дела Великой Провинциальной ложи. Там же. Март 1819.

В письме говорится о старании Минервы ограждать «храм» от невежд и от «недостойно носящих почтеннейшее имя масонов». Старание увенчалось успехом: «Открыли мы, – пишет Минерва, – что в здешнем месте были некогда развратные скопищи, одно под именем Марса, а другое Доброго пастыря». Первое уже рассеялось, хотя некоторые люди еще «смеют именовать себя масонами, оскверняя тем сие почтеннейшее имя», а другое «и до сего времени еще беспутствует». К каким ложам это относится? Ср. Яссы 1772, Кинбурн 1779, Вильно 1780.

Мастером был в этой ложе Алексей Фролов-Багреев.

23 декабря. Указы Екатерины II к митрополиту Платону и графу Брюсу об испытании Новикова в законе Божием и рассмотрении изданных им книг.

(1785 и потом 1787). Масонские конвенты в Париже, созванные «братьями» филалетами, de la R. L. des Amis-Rйunis а l’Orient de Paris.

В списке приглашенных лиц, между прочим, были: Гаугвиц; князь Гагарин из Москвы; Калиостро, Месмер в Париже; граф Строганов – русский посланник в Париже, означенный как член совета филалетов, устроивших эти конвенты; Тиманн – русский майор в Петербурге (вероятно, тот, который служил при Репнине); Thons de Salverte из Варшавы; Теден и Вёлльнер из Берлина. Acta Latom. T. II. P. 92—127.

Тиманн участвовал и в совещаниях. Между прочим, конвент 1785 г. искал у Калиостро высшей мудрости, но под конец, кажется, с ним поссорился и разошелся.

1785 (после). Ложа Астреи (Astrдa) в Риге, по елагинской системе. Handb. Bd. III. S. 66. В другом месте основание ее отнесено к 1787. Handb. Bd. III. S. 107. Упоминание о ней в 1791 г. Пекарский. С. 124. [99]

(После 1785). Ложа Константина к Коронованному орлу (Konstantin zum gekrцnten Adler) в Риге, по елагинской системе. [Позднее перешла к московскому масонству. Friedr. S. 83.] Закрылась 28 марта 1794. Handb. Bd. III. S. 66. [100]

1786 (до). Ложа Совершенного согласия (die Vollkommene Eintracht) в Нижнем Новгороде. Упоминается в венском Journal fьr Freimaurer 1786, Bd. I. S. 201; Handb. Bd. II. S. 440. [101]

23 января. Указ московскому губернатору П.В. Лопухину об осмотре масонских больниц и школ и потом донесения Лопухина об этих предметах. ЧОИДР, 1867. Т. IV. С. 44 и след.; Пекарский. С. 197–198.

Ложа Les Frиres Rйunis в Петербурге, упоминается в Hildesheimer Taschenbuch 1786. Handb. Bd. II. S. 552. [102]

Ложа Конкордии (Concordia) в Петербурге. Упом. в Hild. Taschenbuch 1786. Handb. Bd. II. S. 552. [103]

К ней относятся известия 1787 и 1788 гг. (обвинение ее в тамплиерских нововведениях: Пекарский. С. 118–122. На-местным мастером был в ней Фед. Андр. Рылеев (отец. Кондратия?).

Acta Latom. T. I, P. 175 (Россия): «Installation, а St.-Pйtersbourg, de la Loge йcossaise L’Impйriale. La Maзonnerie, protйgйe par Catherine II, obtient de grands succиs: cette epoque est celle de sa splendeur dans ses contrйes; elle y devient un objet de mode: les seigneurs de la cour font construire des Loges particuliиres dans leurs hфtels а St.-Petersbourg et а Moscou» и проч. Названы граф Строганов, Репнин, Шувалов; но некоторые собрания стали превращаться в политические клубы, что и навлекло потом гонение на русское масонство. Клавель, Hist. pittoresque, повторяет известие с такой переменой: «…Enfin, en 1784 il s’йtablit, а St.-Pйtersbourg, sous l’autoritй de la Grande Loge d’Ecosse (?), et а la demande (?) de l’impйratrice elle-mкme, une nouvelle loge, qu’on appela l’Impйriale» и проч. Образчик слухов, ходивших о русских ложах.

1787. 7 января. Основание ложи Надежды невинности в Ревеле. Освящение ее 10 августа 1789 г. Она была в связях с Елагиным. Пекарский. С. 122–123. [104]

22 января. Письмо нескольких членов бывшей архангельской ложи Св. Екатерины к ложе Урании в Петербурге, с известием, что они решили основать в Архангельске новую ложу Северной звезды, и с просьбой выхлопотать ей покровительство великого мастера и диплом. В сохранившемся черновом ответе Елагин разрешает временно собрания этой ложи, впредь до правильного утверждения. Пекарский. С. 117–118. [105]

(Весной 1787). Вторая поездка Баженова к великому князю Павлу Петровичу. См. 1784–1785. СбИО. С. 120 [Барсков Я.Л. Переписка. С. XXXIII–XXXIV.]

31 мая. Ложа Рассеянного мрака (Des Tйnиbres Dispersйes) в Житомире. [106]

Об этой ложе см.: Пероговский В. Масонские ложи в Житомире // Киевлянин. 1879. № 27. Мастером стула назван доктор Гинч.

Снова появляются известия об этой ложе в царствование Александра I. В 1817–1821 гг. она работала на польском и французском языках. Система ее в списках 1817–1818 гг. показана древнеанглийская; в 1818–1819 гг. le Rite du Gr. Or. de Pologne: в Handb. Bd. III, S. 112 «исправленная Шотландская; по Кушелеву, 1821, Польского Великого Востока. См. также Handb. Bd. III. S. 538.

(Около 1787). Женская ложа в Житомире. [107]

Упомянута в той же статье «Киевлянина». 1879. № 21, названа там – Wschodu Zytomierskiego, но вряд ли это собственное имя ложи. Председательница ложи – пани Вацлиова, жена житомирского аптекаря.

Июнь. Просьба к Елагину Христиана Мёллера и нескольких других лиц, имевших от польской Провинциальной ложи конституцию на учреждение ложи Бессмертия, – об утверждении этой ложи, которую они хотели основать в Петербурге. Пекарский. С. 121. [108?]

1787. Розенкрейцерский «силанум», или приостановка масонских работ. Лонгинов. С. 88; СбИО. С. 156; Лет. рус. лит. Т. V.

Поездка Кутузова в Берлин для изучения розенкрейцерской алхимии. Лонг. 088, 096; СбИО. С. 156; 157.

Связи русских с Сен-Мартеном. Matter, St.-Martin etc. S. 135–138, 141–143.

Грабянка основывает Авиньонское братство. Acta Latom. T. I. P. 177. Материалы.

Одна немецкая газета исчисляет русские ложи в 145 (во Франции она считает 703, в Великобритании – 1036, в Германии – 319, в Пруссии – 304, в Польше 75). Acta Latom. T. I. P. 177.

Масонский конвент в Париже, с участием русских масонов. См. под 1785.

1788. Отправление Невзорова и Колокольникова за границу учиться химии для орденских работ, на счет московских розенкрейцеров. Лет. рус. лит. Т. V. С. 73. Р. Беседа 1856. Т. III, биография Невзорова. С. 88–90.

Ложа Трех колонн (zu den drei Sдulen) в Киеве, основана Эллизеном по эклектической системе (?). Она уже скоро закрылась. Handb. Bd. II. S. 109. [109]

Вступление С.И. Плещеева в Авиньонское братство Нового Израиля. Лонгинов в Р. вестн. 1860. № 16. С. 584, 387; Материалы.

1789. Ложа в Кременчуге, основанная колежским ассесором Белоусовым по сношению с Лопухиным. Перестала действовать еще до 1792 г. Лонгинов. С. 290; Лет. рус. лит. Т. V. С. 68. В показаниях Новикова под № 17. СбИО. С. 149. [110].

1790. Март. Екатерина II поручает князю Прозоровскому наблюдать без огласки за московскими масонами. Пекарский. С. 126.

20 марта. Ложа Малого света (zur kleinen Well) в Риге. Мастером стула и основателем ложи был Христиан Мёллер (вероятно, тот же, который основывал в Петербурге ложу Бессмертия. 1787 г.). Инсталляция ее была 28 сентября 1791 г. Работы на немецком и русском языках. Здесь, между прочим, принят был в масоны русский священник. Пекарский. С. 123–124. [111]

Издания этой ложи у Клосса, № 29 и 1608 [Wolfst. № 6530 и 6531]. Handb. Bd. III. S. 66. Она упомянута в Nenes Freym. Taschenbuch, 1804–1805. Freyberg, S. 66–67, и мастером стула назван предигер Георг Коллин (Collin), но замечено, что ложа больше не работает.

1790. Приказ Екатерины II генералу П.И. Мелиссино закрыть его ложу в Петербурге. Лонгинов. С. 304.

1791 (начало). Приезд графа Безбородко и Архарова в Москву для разведывания о масонах. Зап. Лопухина. С. 36–37.

Ноябрь. Уничтожение «Типографической компании».

Ложа в Шклове, по елагинской системе. Handb. Bd. III. S. 152. [112]

1791–1792. Последняя поездка Баженова к великому князю Павлу Петровичу. СбИО. С. 120 [Барсков Я.Л. Переписка. С. XLIII].

Ложа «Теоретического градуса» в Вологде, зависевшая от моск. розенкрейцерства. [113]

Сохранились протоколы ее в рук. Моск. муз. [№ 2167]. Ешевский. С. 548. Вероятно, об этой ложе в показаниях Лопухина. Лонгинов. С. 133. В показаниях Новикова под № 16.

СбИО. С. 149, 152. Главным надзирателем ее Новиков называет В.И. Остолопова.

Розенкрейцерская ложа в Петербурге. Это «сборищи под ведением Ленивцова», о которых говорится в показаниях Новикова и в возражениях на них. СбИО. С. 124, 152. [114]

Главным надзирателем этой ложи был премьер-майор Ленивцев. Лонгинов. С. 133, 145. По показаниям Трубецкого, петербургская ложа была поручена О.А. Поздееву (?). Лет. рус. лит. Т. V. С. 53. Материалы.

1792 (до). Ложа в белорусских губерниях, упоминается в показаниях Лопухина. Лонгинов. С. 133. Быть может, могилевская? Ср. Лонгинов. С. 105. По донесениям князя Прозоровского, были масоны в Могилеве и в Полоцке. Лет. рус. лит. Т. V. С. 38. [115?]

1792. Февраль и март. Обыск и арест Колокольникова и Невзорова, возвращавшихся из-за границы; заключение их сначала в Невский монастырь, потом в крепость.

Апрель. Обыск в типографии Новикова; обыск и арест самого Новикова.

Май. Заключение Новикова в Шлиссельбург.

Июнь. Допросы его в крепости.

1 августа. Указ Екатерины II о заключении Новикова на 15 лет в крепость и о допросе его товарищей.

1793. 11 февраля. Указ Екатерины II об истреблении запрещенных и вредных новиковских изданий. Сожжено было вследствие того 18 656 книг. Лет. рус. лит. Т. V. С. 10.

1796. 7 ноября. Рескрипт Павла I к графу Самойлову об освобождении Новикова.

1797. Иностранные сведения о запрещении лож Павлом I в начале этого года. Acta Latom. T. I. P. 199.

«О масонстве в России не было ни слуху ни духу»… Слова Бёбера. Handb. Bd. III. S. 614.

1800. 15 января. Основана А.Ф. Лабзиным ложа Умирающего сфинкса. [116]

[Модзалевский Б.Л. Лабзин // Биогр. слов. Протоколы ложи в Публичной библиотенке. F. III. С. 65–68. Ср. Отчет Публичной библиотеки за 1869 г. Краткий дневник заседаний ложи, веденный членом ее, Е.Г. Рогожиным. Моск. Истор. музей, собр. ркп. князя Барятинского. № 285 и 294^3. Дневник Я.Е. Лабзиной при ее воспоминаниях. СПб., 1914.]

1801. Иностранные известия о подтверждении запрещения масонства Александром I. Acta Latom. T. I. P. 210–211.

1802. 10 июня. Ложа Соединенных друзей (Les Amis Rйunis), в Петербурге, основана по французской системе, вывезенной из Франции Жеребцовым. В 1811 или 1812 г. приступила к основавшейся перед тем Директориальной ложе Владимира, а потом к Великой Провинциальной ложе. [117]

Речи, говоренные в этой ложе на французском языке, 1810–1811. Моск. муз. № [1969]. Там же издание франц. песен: Hymnes et Cantiques pour la R. Loge Des Amis Rйunis а l’O.. de St.-Pйtersbourg. A Jerusalem, L’an 5810 de L. v. L. (de la vraie lumiиre), 56 страниц нот со словами.

С 11 декабря 1816 г. началось дело об отпадении этой ложи от Великой Провинциальной ложи. Просьба о принятии в союз Астреи поступила 28 февраля 1817 г., и в союзе Астреи эта ложа оставалась до конца существования лож. Ритуал мастерской степени (времени принадлежности к Астрее) в Публичной библиотеке. Q. III. № 30. В 1816–1817 гг. мастером стула был Жеребцов; 1-м и 2-м наместными мастерами Оде-де-Сион и Пав. Арсеньев и проч. По записке Кушелева, 1821 г., работает по шведской системе, на французском языке, и мастер стула – Августин Прево де Люмиан, ген. – майор.

1803. [Основана П.И. Голенищевым-Кутузовым тайная ложа Нептуна в Москве. Соколовская Т.О. Масонство. Т. II. С. 155–158.] [118]

[Материалы ложи в Тверской Ученой архивной комиссии и в ОЛДП (бумаги Ф.Н. Глинки).]

(Около 1803). [Для «прикрытия» тайной ложи Нептуна члены последней учредили явную ложу Гарпократа. Журнал 104 засед. Тверской архивной комиссии. С. 16.] [119]

[Вероятно, к этой ложе относятся документы ложи св. Иоанна. Отчет Публичной библиотеки за 1907 г.]

Иностранные известия о разрешении масонства, об аудиенции, данной Бёберу, и проч. Acta Latom. T. I. P. 218–219, Handb. Bd. III. S. 112.

1804. Иностранные известия о возобновлении масонских работ, между прочим, о ложе в. кн. Константина (?). Acta Latom. T. I. P. 223.

1805. 11 октября. Ложа Александра (Alexander zur Mildthдtigkeit des gekrцnten Pelikans) в Петербурге, основанная по шведской системе несколькими старыми масонами, и название взято от старой ложи этого имени. Вместе с ложами Петра и Палестины состояла впоследствии под управлением Директоральной ложи Владимира. [120]

В 1810 г. ею управлял Розенштраух. Протоколы 1810–1811 гг. в Моск. муз. При основании новых великих лож перешла к Астрее в октябре 1815 г.

1809 (до?). [Теоретическая ложа к Мертвой голове в Москве.] [121]

[Собрания происходили в доме И.А. Поздеева; участвовало в них около 20 человек, в том числе проф. Х.А. Чеботарев. Соколовская Т.О. Масонство. Т. II. С. 170.]

1809 (до?). [Шотландская ложа Вифлеема в Петербурге, под управлением Лабзина.] [122] [Протоколы ее в Публичной библиотеке. F. III. С. 69.]

9 марта [Теоретическая ложа Лабзина. Соколовская Т.О. Масонство. Т. II. С. 170]. [123]

[Протокол ее открытия в Публичной библиотеке. Q. III. 100.]

4 марта. Ложа Палестины в Петербурге, основана по французской системе. В 1810 г. управлял ею Виельгорский. В 1811 или 1812 г. присоединилась к Директоральной ложе Владимира, но в 1815 г., при основании новых Великих лож, пристала к Астрее. [124]

По записке Кушелева система вильгельмсбаденская; мастер стула Роман Монен, доктор. работы на французском языке. Речи, 1810–1811, на франц. языке, в Моск. муз. № [1970]. Издание этой ложи: Cantique de la loge St.-Jean de la Palestine, 0.*. do St.-Pйtcrsbourg, dйdiй T. R. et T. J. G. M. F. Duo de Wurtemberg par Les FF. do Messence, auteur des paroles, et A. Boieldieu, auteur de la musique. A Jerusalem. 12 страниц нот. (В Моск. муз.)

1 июня. Ложа Елизаветы к Добродетели, в Петербурге, основана от ложи Александра по шведской системе и принадлежала к Директоральной ложе Владимира, потом к Великой Провинциальной ложе. [125]

В 1809–1811 гг. мастером стула был Я.С. Сергеев; наместным мастером Ф.Д. Синицын. В 1816–1817 гг. эти должности занимали Виельгорский и С. Ланской; в 1818 г. С. Ланской и Я. Римский-Корсаков; в 1819–1820 гг. С. Ланской и Шулепников. Ее документов много в Моск. муз. Устав, 1817, в Муз. № [1916], и также Публичной библиотеке F. III. 19. Протоколы на русском яз., Моск. муз. № [1917–1927]. Дела ложи, Моск. муз. № [1928–1935] Речи, № [1884] и также № 855. Подробнее в Материалах.

1809–1810. [Ложа Фесслера (Полярная звезда?). Пыпин А.Н. Очерки общ. движ. С. 310; Соколовская Т.О. Масонство. Т. II. С. 174.] [126]

(Членами ложи были, м. пр.: бар. Розенкампф, М.М. Сперанский, М.Л. Магницкий, Ф.Л. Гауеншильд.)

1810. 12 мая. Ложа Петра к истине (Pierre а la Vйritй, Peter zur Wahrheit), в Петербурге, основана от ложи Александра по шведской системе; принадлежала к Директоральной ложе, а при основании новых Великих лож перешла к «Астрее». [127]

Мастером стула в 1810 г. и после был Эллизен. Немецкие протоколы первых месяцев 1811 г. в ркп. Моск. муз. По записке Кушелева, 1821, система – «Шредерова под названием старой английской», работы на немецком языке, мастер стула – Иоганн Кейзер, доктор.

1810. Июнь. [Ложа М.М. Сперанского. Соколовская Т.О. Масонство. Т. II. С. 176.] [128]

[На собрании лонги присутствовали Фесслер, Гауеншильд, Розенкампф, Магницкий и Пезоровиус.]

Директориальная ложа Владимира к Порядку (Wladimir zur Ordnung) в Петербурге, управлявшая тремя «соединенными ложами», именно Александра, Елизаветы и Петра, до основания новых Великих лож. Гроссмейстером ее был Бёбер. [129]

(Около 1810). Капитул Феникса, где префектом был Бёбер. Ср. [1780 г.] Материалы. [Каталог мас. ркп. Моск. муз. № 113.] [130]

[Капитул выделял из своего состава директорию для управления шотландскими ложами. Соколовская Т.О. Капитул Феникса, Пг., 1916.]

Около 1810. Шотландская ложа Сфинкса, в Петербурге, потом в союзе Великой Провинциальной ложи. См. о ней в Материалах. [131]

Список членов ее в ркп. Моск. музея. К этой ложе относятся, вероятно, следующие документы Муз., инос., № 440: 1) Vierter Grad oder Acton und Statuten der Hocherleuchteten, gerechten und vollkommenen St. Andreas Loge zum Sphynx im Orient von St.-Petorsburg, fьr die Logo der Schottischen Lehrlin-ge und Gesellen oder der Auserwдhlten Brьder, 73 страницы подп. Бебером. 2) Fьnfter Grad oder Acten und Statuten der… St.-Andreas Loge zum Sphynx im O. von St.-Petesrburg fьr die Loge der schottischen. Meister. 5812. 59 f°.

1811 (около). [Французская ложа de la Fйlicitй в Москве.] [132]

[Собиралась в доме Всеволожского под управлением Мезанса (chevalier de Messence). Васильчиков. Семейство Разумовских. Т. II. С. 487].

1812 (около). Шотландская ложа св. Георгия в Петербурге. См. «Материалы» и Отчет Моск. муз. 1870–1872 г. С. 54. [133]

11 апреля. Кружок московских иностранцев-масонов подал заявление в Директориальную ложу Владимира о желании учредить иоанновскую ложу Паллады. Соколовская Т.О. Масонство. Т. II. С. 190.) [134]

[Ложа не была учреждена вследствие войны 1812 г.]

1812. 16 мая. Ложа Иордана (du Jourdain) в Феодосии. [135]

Работала на франц. и русском языках. Система, в 1817–1718 гг., означена le rite du Gr. Or. de France; в 1818–1819 гг., le rite Suйdois. Мастер стула, в 1817–1821 гг., Феликс Лагорио (вице-консул Обеих Сицилий).

[Походная ложа Александра к военной верности при лейб-гвардии конном полку. Соколовская Т.О. Масонство. Т. II. С. 199–200.] [136]

1813. 21 октября. Возобновлена ложа Нептуна к Надежде в Кронштадте. [137]

Работала по древнеанглийской системе на немецком языке. Мастер стула в 1817–1818 гг. Ив. Берловский; в 1818–1821 гг. Ал. Топпелиус (лютеранский пастор). Кушелев называет систему шведской. См. под 1779 г.

Иностранные известия об основании, от берлинской ложи Трех глобусов, военной ложи Железного креста: «Это учреждение было основано для прусских и русских офицеров, при главной армии союзников; эта ложа должна была сохраниться и при заключении общего мира». Acta Latom. T. I. P. 257, 261. (?)

Там же. С. 261, упоминается, что 4 мая 1814 г. ложа de la Parfaite Rйunion в Париже давала блестящий праздник в память возвращения короля, где присутствовали масоны английские, русские и всех наций.

1814 (март?). Шотландская ложа Феникса в Москве под управлением П.И. Голенищева-Кутузова. [138]

[Общ. любит. др. письма. F 264; Васильчиков. Семейство Разумовских. Т. II. С. 434.]

1815. 30 июля. Ложа Пламенеющей звезды (De l’Etoile Flamboyante, zum flammenden Stern), в Петербурге. Протокол Великой Директоральной ложи о ее учреждении в ркп. Моск. муз. [139]

Мастер стула в 1816 г. барон Корф; наместный – Буденброк. С 11 декабря 1816 г. начинается дело об отпадении ее от Великой Провинциальной ложи. Принята в Астрею 3 марта 1817 г. По записке Кушелева, 1821, работает по шведской системе, на немецком языке. Мастер стула – барон Оттон Виттенгейм. Членом ложи, по спискам 1820–1821 гг., был К.Ф. Рылеев (см. биографию его при Сочинениях и переписке. СПб., 1872) [Ср. Семевский В.И. Политические идеи декабристов. С. 296.]

30 августа. Основание Великой ложи Астреи в Петербурге. Подробности см. в Материалах и в записке Кушелева. С. 469–473, 661. [140]

1815. 18 сентября. Ложа Избранного Михаила в Петербурге, по древнеанглийской (Шрёдеровой) системе; работы на русском языке. [141]

Мастер стула, по спискам 1817–1821 гг. граф Ф.П. Толстой (флота капитан-лейтенант). [См. Очерки общественного движения. С. 319.]

26 ноября. Ложа Трех добродетелей (Trois Vertus) в Петербурге. Утверждение на основание ложи дано было Директор-ной ложей братьям Ржевскому, Павлу Ланскому, Павлу Лопухину, Сергею Волконскому и др. Инсталляция была 11 января 1816 г. Осталась до конца в союзе Великой Провинциальной ложи. [142]

Ее документы в Моск. муз.: Устав. Муз. № [1936]; Протоколы 1815–1820 гг., на французском и русском языках, № [1937]; Дела 1816–1822 гг., № [1938–1940] и списки членов 1815–1819 гг. Муз. № [1941]. [Ср.: Соколовская Т.О. Ложа трех добродетелей // Р. арх. 1908. Т. III.]

1816. 29 января. Возобновление ложи Трех коронованных мечей в Митаве. См. выше, под 1775 г. [143]

19 сентября. Основание Великой Провинциальной ложи, сменившей Директоральную ложу Владимира. Инсталляция ее 4 ноября того же года. [144]

24 октября. Ложа Трех секир (zu den drei Streithammern, Trois masses d’armes), в Ревеле. Великая Провинциальная ложа утверждала ее с условием, если «братья» примут ритуал Провинциальной ложи; но или они его не приняли, или по другому случаю, к половине 1817 г. ложа является в союзе Астреи. [145]

В списках лож основание Трех секир считается с 1778 г., 9 ноября, т. е. новая ложа считается продолжением старой ложи этого имени.

По сведениям Кушелева, ложа работала по шведской системе; в 1821 г. мастером стула был Карл Залеман, бургомистр. [Его масонские бумаги в Провинциальном музее в Ревеле.]

Ложа Трех светил (Trois Flambeaux) в Петербурге, в союзе Великой Провинциальной ложи (см. протоколы последней). Инсталляция происходила 4 декабря 1816 г. [146]

Мастер стула – Евреинов; наместный мастер – Дм. Зубов. Моск. муз. [См.: Соколовская Т.О. В масонских ложах (1817–1822) // Вестник Общества ревнителей истории. I и отд. Пг., 1914.]

1817 (до?). Шотландская ложа Александра златого льва в союзе Великой Провинциальной ложи. [147]

Ее бумаги 1817–1820 гг. в Моск. музее № [1949]. См. Материалы.

12 марта. Военная ложа Георгия Победоносца, в Мобёже, во Франции, при главной квартире Российского корпуса во Франции. По древнеанглийской системе, на русском языке. [148]

Мастер стула – Роберт (Роман) Ант. Винспиер, артиллерии полковник. В списке 1820 г. означена прекратившей работы на неопределенное время. [Список членов ложи в Р. арх. 1865. С. 495.]

18 марта. Ложа Северных друзей (Les Amis du Nord), в Петербурге, основанная, чтобы заменить ложу Соединенных друзей, отпавшую от Великой Провинциальной ложи. Работала на французском языке. [149]

С 1 июня 1818 г. начинается дело о переходе в Астрею, в списке которой она и означена в 1818–1819 гг. По Кушелеву, учреждена была 30 апреля 1818 г., но существовала недолго; в 1821 г. ее уже не было. Подробности в Материалах.

30 августа. Ложа Александра тройственного спасения (Alexander zum dreifachen Segen) в Москве, основана от Астреи. [150]

Система, по спискам 1818–1819 гг. Вильгельмсбадского конвента; Handb. S. 114 «исправленная ютландская». Работы в 1818–1819 гг. на немецком языке; в 1820–1821 гг., на немецком, русском и франц. языках. Мастер стула – купец Иог. Амврос. Розенштраух, а в 1821 г., по Кушелеву, Устин Людер, лейб-медик. Об этой ложе см. Отчет Моск. муз. за 1870–1872 гг. С. 54. [Бумаги ложи Моск. муз., иностр. № 438.]

24 ноября. Ложа Ищущих манны (Chercheurs de la Manne), в Москве, в союзе Великой Провинциальной ложи. Инсталляция – 7 декабря того же года. [151]

Речи, 1818 г., в Моск. музее № [1970]

В 1819–1820 гг., мастер стула С.П. фон Визин; ритор – А.О. Поздеев; 1-й стуарт – Вас. Льв. Пушкин (названный членом ложи Елизаветы). [Соколовская Т.О. // Р. арх. 1906. Т. III. С. 408–410.]

Ложа Эвксинского понта в Одессе. Дела Великой Провинциальной ложи. Моск. муз. Ритуал на немецком языке [№ 1989]. [152]

Ложа Дубовой долины, в Петербурге, в союзе Великой Провинциальной ложи. Просьба о ее учреждении представлена была семью членами ложи Пламенеющей звезды, не хотевшими переходить с ней в Астрею. [153]

Работы на немецком языке. Дела 1817. Моск. муз.

1817. Ложа Северной звезды, в Вологде. Дело о ее основании началось 26 февраля 1817 г. (Дела Великой Провинц. ложи.) [154]

Затем след этой предполагавшейся ложи встречается в бумагах Астреи. Братья имеющей учредиться ложи благодарили Астрею за присылку Code des Lois Астреи и просили о руководстве: эта бумага, от 19 октября 1817 г., подписана избранным для управления будущей ложей мастером Алексеем Волоцким.

Но 29 мая 1820 г. Великая Провинциальная ложа упразднила вологодскую ложу «по причине непроизводства в оной работ со времени ее учреждения».

[Ср.: Соколовская Т.О. // Р. арх., 1906. Т. II. С. 114–125. Некоторые акты ложи Публичной библиотеки. F. III. 72.] См. выше под 1783 г.

1817–1818. [К этому времени, вероятно, относится участие многих русских офицеров в польских и литовских ложах

России в следующих местечках и городах: Буцневцах Подольской губ. (ложа Минервы), Варшаве (ложи Северного щита, Славянского единения, Храма постоянства и Элевзис), Вильне (ложи Орла славянского и Соломонова созидания), Гродне (ложа Приятеля человечества), Люблине (ложа Возвращенной свободы), Минске (ложа Северного светильника или Полуночной звезды), Несвиже (ложа Счастливого избавления), Новогрудке (ложа Узды единомыслия), Плоцке (ложа Совершенства), Рафаловке (ложа Увенчанной добродетели) и Слуцке (ложа Владислава Ягелло). «Список гг. военных, кои принадлежали к масонским ложам» напечатан Т.О. Соколовской в Р. ст. 1907. № 6–9; ср. Моск. муз. № 1892. Л. 242; Handb. Bd. II. S. 597.] [155–169]

1818. 12 марта. Ложа Ключа к добродетели (la Clef de la Vertu), в Симбирске, в союзе Астреи; по древней шведской системе. [170]

Работы на русском и французском языках. Мастер стула в 1818–1821 гг. князь Мих. Петр. Баратаев. [Материалы ложи. Гос. арх. И – В. № 484–501.]

12 марта. Ложа Орла Российского, в Петербурге, в союзе Астреи; по древней шведской системе. [171]

Работы на русском языке. Мастером стула в 1818–1819 гг. был князь Ив. Алексеев. Гагарин; в 1820–1821 гг. князь Павел Гавр. Гагарин.

12 марта. Ложа Соединенных славян (Les Slaves rйunis) в Киеве, в союзе Астреи. [172]

Система в 1818–1819 гг., le rite du Grand Orient de Pologne; Handb. Bd. III. S. 114, «исправленная шотландская». Работы на русском и французском языках. Мастер стула в 1818–1819 гг. Валент. Росцишевский; в 1820–1821 гг. Франц Харлинский, депутат главного суда. [Ср. Р. арх. 1906. III. С. 412–416, 609.]

30 апреля. Ложа любви к Истине, в Полтаве, в союзе Астреи; по древнеанглийской системе. [173]

Работы на русском языке, [Протоколы ученической степени в Московском Историческом музее. Собр. ркп. кн. Барятинского, № 213]. Мастер стула Михаил Никол. Новиков. В списках 1820–1821 гг. означена как покрывшая работы. [Ср. Р. арх. 1906. Т. III. С. 609.]

24 июня. Ложа Орла белого, в Петербурге, в союзе Астреи. [174]

Система, в сп. 1818–1819 гг., le rite du Gr. Or. de Pologne; Handb. Bd. III, S. 113 – «исправленная шотландская». Работы на польском языке. Мастер стула в 1818–1819 гг. гр. Ад. Ржевуский; в 1820–1821 гг. Иосиф Олешкевич («член академии художеств, по живописному искусству»).

27 июля. Возобновлена ложа Золотого кольца (zum goldenen Ring) в Белостоке, в союзе Астреи. [175]

Система, в 1818–1819 гг., System der Grossen Landesloge Deutschlands; Handb. Bd. III, S. 113 – «Фесслерова». Работы на польском и немецком языках. Мастер стула 1818–1819 гг. Я.Ф. Михелис; в 1820–1821 гг. Казимир Довнорович (бывший маршал Соколковского повета).

27 июля. Ложа Александра к пчеле (Alexander zur Biene), в Ямбурге, в союзе Астреи; по английской системе, употреблявшейся при Елагине. Работы на немецком языке. [176]

Мастер стула – Сигизм. Фридр. Либ (фабрикант).

30 августа. Ложа Восточного светила, в Томске, в союзе Астреи, по древнеанглийской системе. [177]

Работы на русском языке. Мастер стула – Николай Петр. Горлов, томский вице-губернатор.

Подробности в Материалах.

1818. 26 декабря. Ложа Озириса к пламенеющей звезде (d’Osiris а l’Etoile flamboyante), в Каменец-Подольском, в союзе Великой ложи Астреи. [178]

Система, по Handb. Bd. III. S. 113, «исправленная шотландская». Работы на русском, польском и французском языках; по Handb. на польском. По записке Кушелева, с. 664: «Польского Великого Востока». Мастер стула в 1820–1821 гг. Франц Дамер, доктор.

Декабрь. Ложа Орфея, в Петербурге, в союзе Великой Провинциальной ложи. Основана для работ на французском языке. Инсталляция – 8 декабря 1818 г. В ней назначены: мастер стула – граф Гр. Ив. Чернышев, наместный мастер – А.П. Римский-Корсаков. [179]

От ложи Орфея сохранилось значительное число документов: a) Lois pour la loge d’Orphйe. 1818. Мос. муз. [№ 1942]; б) Протоколы 1818–1822 гг. на франц. языке и дела того же времении. Мос. муз. [№ 1943–1945]; в) Речи, 1818–1819 гг. Моск. муз. № [1972–1973); г) Ритуал на французском языке, в трех книгах. Мос. муз. [№ 1987].

Начиналось дело об основании шотландской ложи Трех царств природы (Les Trois Rиgnes de la Nature), в Одессе, в союзе Великой Провинциальной ложи. См. в Материалах. [180]

1819 [12 апреля]. [Открытие собраний Теоретического круга в Москве под управлением Н.А. Дьякова.] [181]

[В собраниях участвовали Ф.П. Ключарев, П.И. Голенищев-Кутузов, А.И. Поздеев, Р.С. Степанов, А.Ф. Лабзин, М.Я. Мудров и др. Протоколы ОЛДП. F. 264.]

Ложа Вновь возжженного светила у трех колонн, в Нижнем Новгороде. [182]

Письмо некоторых братьев о дозволении иметь ложу этого имени в делах Великой Провинциальной ложи под 11 марта 1819 г.

1821 [7 апреля]. [Теоретическая ложа С.С. Ланского в Петербурге.] [183]

[Ложа была посвящена св. Иоанну Богослову. Соколовская Т.О. Капитул Феникса. С. 80.]

[7 июля. Кишиневские масоны обращаются к Великой ложе Астреи с просьбой даровать их ложе конституцию; в ответ на эту просьбу в Кишиневе учреждена ложа Овидия. Кульман Н.К. Кишиневская ложа // Журнал Министерства народного просвещения. 1907. XI.] [184]

См. в рукописях Моск. муз. бумаги Великой Провинциальной ложи от 20 января 1822 г.

[Ложа Овидия получила в союзе Астреи № 25. Соколовская Т.О. Двадцать пятая масонская ложа союза Астреи // Р. ст. 1907, март. С. 642.]

Вероятно, к этой кишиневской ложе относятся указания в письме Пушкина к Жуковскому (от 1826 г.). «…В Кишиневе, – говорит Пушкин, – я был дружен с майором Раевским, генералом Пущиным и Орловым. Я был масон в Киш. ложе, т. е. в той, за которую уничтожены в России все ложи» (Р. арх. 1870. С. 1177). О кишиневской ложе см. еще Р. ст. 1883, декабрь. С. 654–657 (письма князя Волконского и генерала Инзова). О майоре В.Ф. Раевском см. собственную его записку, сообщенную Е.И. Якушкиным в Р. ст., 1873. Т. VII. С. 376–379. [Ср.: Щеголев П.Е. Первый декабрист Вл. Раевский. СПб., 1905.]

1821 [Сентябрь? – шотландская ложа Гермеса в Москве. Прот. теор. собр., ОЛДП. F. 264]. [185]

1822. [Предположено было открытие ложи Гиппократа под председательством профессора М.Я. Мудрова.] [186]

[Ложа не могла получить разрешения вследствие последовавшего вскоре общего запрещения масонских лож. См. Р. арх. 1901. Т. II. С. 303.]

Запрещение тайных обществ и масонских лож.

1826. Подтверждение этого запрещения.

1827 Сентябрь. Постановление, принятое некоторыми масонами по случаю запрещения лож. См. в Материалах.

1828. 21 февраля [начались собрания теоретических братьев в Москве]. [187]

[В собраниях участвовали С.С. Ланской, П.И. Шварц (с начала 1829 г.), В.В. Беликов и др. Последнее датированное собрание 30 апреля 1829 г. Речи, произнесенные на этих собраниях в архиве Д.И. Попова (Москва) и в Моск. муз. № 1975 и 1976.]

Примечания

С. 16, примеч. 1. В.В. Сиповский обращает внимание на широкую благотворительную и просветительную деятельность московских масонов. Такая деятельность (независимо от размаха ее, который объясняется личной энергией Новикова и Шварца) не принадлежит, однако, к исключительным признакам иллюминатства. Различные течения масонства считали (и считают) полезной и необходимой работу, подобную той, которая была произведена кружком Новикова… Последователь циннендорфской системы Э. Фридрихс в своей «Geschichte der Freimaurerei in Rusland» отмечает с особым чувством именно ту сторону деятельности Новикова, которая привела В.В. Силовского к заключению об иллюминатстве Новикова и Шварца (о благотворительных учреждениях современного немецкого масонства см. А. Horneffer. Der Bund der Freimaurer. Iena, 1913. С. 163–166 и F. Kneisner. Geschichte der deutschen Freimaurerei. Berl., 1912. S. 256–260). Теоретические основы мировоззрения новиковского кружка противоположны иллюминатству и ведут к ограничению человеческого разума точными пределами веры и догмата. Единственный из московских масонов, который, может быть, состоял в каких-нибудь сношениях с иллюминатами, был князь Н.В. Репнин.

С. 21, примеч. 1. Для истории немецкого масонства см. названное сочинение Кнейзнера; для английского: Begemann. Vorgeschichte und Anfдnge der Frei-Maurerei in England. Berl., 1909; для истории масонства вообще см. еще Gould. А Concise history of freemasonry и Шустер Г. Тайные общества, союзы и ордена: Пер. с нем. СПб., 1905. T. I; 1907. Т. II. Представление о целях и задачах современного масонства дают указанная книга Horneffer и Keller L. Die geistigen Grundlagen der Freimaurerei. Iena, 1911. Обзор истории и современного положения масонства в России и на Западе в книге «Масонство», сборнике статей, изд. «Задруги» и К.Ф. Некрасова. М., 1914. Т. I; 1915. Т. II.

С. 48, примеч. 1. О заимствовании Елагиным актов у Рейхеля (при соединении елагинских и рейхелевских лож) см. у Э. Фридрихса и в статье А.В. Семеки «Русское масонство XVIII века» (Масонство. Т. I. С. 144). Акты Рейхеля, при некотором отличии их от елагинских (об этом у Пекарского. С. 38–39), в существенных чертах с ними совпадают (ср. ркп. Гос. арх., VIII 216. Ч. 2 и VIII 216, V, XVII, XIX, XXXIV).

С. 62, примеч. 2. Ср. также Сборник материалов об артелях в России. Вып. 1 и 2. СПб., 1873–1874. О русских артелях вообще Исаев А. Артели в России. Яросл., 1881. С. 30–46, и Прокопович С. Кооперативное движение в России. М., 1913. С. 36–39 (там же библиография).

С. 95–96. Обличительные стихотворения против масонов. Ср. Отчет Публичной библиотеки за 1892 г. С. 105–107.

С. 99. О склонности Петра III к масонству сообщает также Болотов во II т. своих записок. «Повсеместная молва, что наследник [Елизаветы] был масоном, побуждала тогда весьма многих из наших вступать в сей орден, – говорит Болотов, – и у нас никогда так много масонов не было, как в тогдашнее время» (С. 166).

С. 102. Масонские вещи эти принадлежали, впрочем, не самому Аполлону Ушакову, а брату его Василию.

С. 106. Вероятно, гр. Алексей Семенович Мусин-Пушкин († 1817).

С. 107. Г.Г. Орлов – деятельнейший участник переворота 28 июня 1762 г., по словам Болотова (Т. II. С. 220), был вместе с тем и деятельным масоном.

С. 107. Об отношении Екатерины II к масонству и о русском масонстве ее времени, особенно начала ее царствования, некоторые сведения записал Рейнбек в 1805 г. Говоря словами А.Н. Пыпина (Вестник Европы. 1858. Кн. 6. С. 584), «Рейнбек писал только по слухам, хотя и собирал их от людей заслуживающих веры. Его характеристики не вполне компетентны, но все же мы считаем не лишним привести их, как современный материал, который, при сличении с другими данными, получает свою историческую цену».

«В России были масонские общества под всякими названиями, – рассказывает Рейнбек, – и, быть может, некоторые существуют и теперь [т. е. в 1805 г.]; как говорят, по крайней мере, не трудно найти следы их, особенно так называемого мартинизма. И если в настоящее время (здесь речь только о собственной России) и нет ни одной действующей ложи собственного масонства (чего невозможно сказать наверное)[241] – то братьев есть, однако, везде бесчисленное множество: потому что масонство было очень распространено, велось с большой ревностью, и его порождения являлись во всяких видах и под всякими именами. Конечно, только от некоторых лож обнаружились благотворительные плоды их работ, а в остальных дух истинного масонства большей частью исказился до такой степени, что прекращение их дальнейшей деятельности было даже очень благотворно для общества.

Существовало ли масонство в России раньше, я не могу определить, но при Екатерине II его успехи были, говорят, очень быстры, хотя сама императрица вовсе не питала к нему расположения. Правда, как говорят, с ее согласия или даже по ее желанию посвящен был наследник престола, и она будто бы присутствовала при его принятии в закрытой ложе, – вещь, которая не покажется странной никому, кто знает, что у правителей пол никогда не принимается в расчет и что перед ними открыто устройство общества, хотя бы они и не были братьями. Однако же, потому ли, что она недостаточно глубоко вникала, или по каким-нибудь другим основаниям, она не только в своем ближайшем кружке выразила свое нерасположение к масонству, но и публично приняла презрительную мину и даже удостоила общество несколькими сатирами своего пера, которые и напечатала.

Несмотря на то, русские вступали в это общество с такой ревностью, которая в самом деле нуждалась в ограничении, тем более что собственная цель общества мало принималась во внимание, а превратилась в застольные беседы, дорогие пирушки и даже в денежные операции. Кто знаком с духом этой нации, тот поймет, что такой оборот дела был неизбежен. Здесь был случай под завлекательным покрывалом тайны убивать скучное время, удовлетворять своей любви к блеску в украшениях высоких и высших степеней, а иной находил здесь средство пополнять недочеты в своей кассе. Принятия новых членов производились самым ревностным образом, не принимая в соображение ни выбора людей, ни какой-нибудь другой цели, кроме получения взносов, об употреблении которых мало было слышно. Под конец, особенно в резиденции, почти не было человека, не из совсем низших классов, который бы не был масоном.

Но это распространение масонства, даже в его крайнем несовершенстве, неоспоримо имело то выгодное влияние на гражданское общество, что оно сближало между собою сословия, полагало основания большей обходительности, которая выгодно отличала знатного русского и, кажется, только в наше время больше и больше теряется, – и вводило в обращение правила, которые, относительно нравственности и характера, конечно, не остались без благодетельного действия. Наконец, дело дошло до такой крайности, что императрица не один раз видела себя почти покинутой, и, когда она спрашивала, где тот или другой, даже из обязанных присутствовать лиц, она получала в ответ: «В ложе»[242]. Это побудило ее ограничить русские ложи и терпеть только иностранные. Между этими последними было, как говорят, несколько лож, которые очень способны были доставить масонству самое высокое уважение и весьма благотворно действовали на нравственное образование своих членов; но нельзя также отвергать, что и здесь хорошее дело унижаемо было до совершенно бездельной и дорогой, хотя, впрочем, совсем невинной, забавы. Но одна петербургская ложа, как говорят, простерла свои денежные операции до того, что держала в пограничных городах своих коммисионе-ров, которые должны были адресовать к ней для принятия всякого путешественника, если он еще не был масоном. Персонал состоял большею частью из почтовых чиновников, которым это было, следовательно, и не трудно[243].

Общество поднялось, однако, до такого блеска, какой только оно имело когда-нибудь в Англии и Швеции. Выстроен был особенный дом (для собраний), совершенно по масонскому плану; существование лож было известно всем; от их имени основывались благотворительные учреждения; один брат, из духовенства, был даже погребен с масонскими обрядами, и почтенный священник, память которого еще пользуется в Петербурге всеобщим уважением, совершил церемонию по масонскому обряду. И даже во время пребывания в Петербурге Густава III Шведского ложи устраивали почти публичные празднества, на которых присутствовал король со многими лицами из своей свиты…»

Рейнбек в нескольких словах говорит потом о закрытии лож, упоминает о намерении императора Павла I дать ордену открытое существование и полное развитие, – намерении, которое изменилось потом под влиянием графа Литты и кончилось установлением мальтийского ордена. Затем Рейнбек оканчивает: «Вы можете наконец думать о масонстве как хотите, – часто говорил мне один весьма почтенный человек, когда заходила об этом речь, – но я должен вас уверить, что его нынешняя недеятельность в России есть существенный и весьма чувствительный недостаток для взрослого юноши, – я разумею масонство в настоящем смысле слова. И если любящие отцы и почтенные друзья человечества вводят добронравных сыновей в союз в дружеском кругу, то им все-таки недостает живительного созерцания (Anschauung), которое так необходимо истинному масону. Да, я должен вам откровенно признаться, я очень склонен объяснять этим то отсутствие правил при успехах умственного образования, отсутствие правил, которое составляет такую резкую и общую черту в высших и низших классах в России; нет другого средства, которое бы могло больше действовать на внутреннее развитие, и такое учреждение, как масонство, именно в подобном государстве может сделать в особенности много; различные образованные классы общества уже не имеют теперь никакого центра соединения и остаются друг другу чужды. Что государству недостает масонства, это обнаруживается для внимательного наблюдателя везде в тех вещах, где имеются в виду общеполезные и благотворительные цели и где эти цели не достигаются от холодности, корыстолюбия и невнимательности тех, кому должно быть поручено их исполнение»[244].

А.Н. Пыпин предполагал включить известия Рейнбека в свою книгу, но не успел найти им определенного места (надписав лишь общее указание: «Поместить в конце времени Екатерины»).

С. 107, примеч. 1. Упоминания о ложе Клио в протоколах ложи Урании под 1774 и 1775 гг. Ркп. гр. Уварова, № 243.

С. 113–114. Вряд ли можно согласиться с утверждением А.Н. Пыпина, что название мартинистов прилагалось к Новикову и его друзьям неправильно. Утверждение Александра Николаевича основано на одном из писем кн. Н.Н. Трубецкого 1783 г., смысл которого не бесспорен, М.М. Херасков также решительно отрекался от обвинения в «мартинизме» и связях с «мартинистами» (Соч. Державина, изд. Грота. Т. V. С. 780), но с теми, кого он в данном случае называет «мартинистами», – т. е. с кружком Новикова – он был в близких сношениях. Переведенная другом Новикова, П.И. Страховым, книга Сен-Мартена была в этом переводе напечатана московским масонским кружком (1785 г.). После запрещения книги указом от 27 марта 1786 г. Новиков тем не менее пустил в продажу уцелевшие от ареста экземпляры (Лонгинов. С. 264–265). Идеи Сен-Мартена о власти и обществе лежали в основе мировоззрения новиковского кружка (см. предисловие Я.Л. Барскова к изданной им «Переписке московских масонов», XXIV–XXV).

С. 114. Воспоминания Фишера написаны в 1806 г. Фишер, по словам А.Н. Пыпина (Вестник Европы. 1868. Кн. 6. С. 582), «по-видимому был, во времена Екатерины, близким свидетелем русского масонского движения и говорит о русских „мы“, хотя был прусским гофратом. Фишер оставил не лишенные интереса указания по поводу екатерининского масонства».

«Если вы, – говорит Фишер, – примете в соображение форму нашего правления, свойства наших знатных людей, которые отчасти состоят из иностранцев, отчасти, посредством путешествий, знакомы с Европой лучше, чем с своей родиной, если вы примете в соображение богатство этих знатных людей, недостаток у них самостоятельного образования, их наклонность, за отсутствием основательных сведений, подчиняться авторитету, производящему на них впечатление, то вы до некоторой степени сами можете представить себе историю масонства в России (не русского масонства). Вы догадаетесь также, что у нас не было ничего собственного, что чужое пришло к нам случайно и через влиятельных людей, которые умели окружить себя нимбом, но что оно было здесь приведено в действие с блеском и великолепием и с редкими самопожертвованиями[245].

В самом деле, когда масонство дозволено было в России правительством, здесь существовали всевозможные системы, какие только были тогда в ходу, и системы, изобретенные в новейшее время, также нашли бы доступ на русскую почву, если бы пограничный шлагбаум не запер им дороги. Но в особенности господствовала видоизмененная французская рыцарская система, которая обыкновенно носит имя Клермонтского капитула и откуда, кажется, проистекли все новейшие системы через посредство высших степеней. Ветвь ее, известная в Германии под именем циннендорфского масонства, также пришла в Россию, и циннендорфские ложи существовали как в Петербурге, так и в Риге и Дерпте. Тамплиерская система, в том виде, как она существовала в Германии под именем строгого наблюдения, также нашла себе друзей; мне, однако, неизвестно, существовали ли в собственной России чистые ложи этой системы (потому что обойтись вполне без тамплиерства не могла ни одна система); относительно Курляндии это известно[246].

Во главе значительных лож всегда стояли в качестве великих мастеров знатные и богатые люди, как, например, Елагин, граф Панин, князь Трубецкой в Москве, генерал-лейтенант Мелиссино в Петербурге. Многие из этих вельмож основали множество лож, устраивали их на свой счет и управляли ими в качестве мастеров в различных местах своего пребывания. Братья везде с великим благоговением принимали то, что сообщалось им как священная тайна и раздавалось при импонирующей и чрезвычайно великолепной обстановке. Всякий строго держался той партии, к которой раз пристал, и защищал ее от всяких чужих нападений, просто полагаясь на авторитет того, что слышал и видел»[247].

С. 115. Рейхель родился, вероятно, в 1729 г., как можно судить по написанной его почерком заметке на полях одной из собранных Елагиным рукописей мистического содержания (Cabala Mystica Naturae. С. 149): «Gegeben an meinem Geburtstage d. 14 Nov. 1729. Dem Abschreiber communicirt d. 3 May 1763 in Berlin. Und von ihm zu abschreiben gegeben an Iw. Iel[agin]» (Гос. арх. VIII, 216, XVIII. С. XXXVI). Год смерти Рейхеля установлен Я.Л. Барсковым как 1791 (Переписка моск. масонства. С. XV, примеч. 47).

С. 117. Ложа Латоны основана, собственно, в 1775 г. О роли Новикова в ней см. указание А.Я. Ильина, В.И. Савва.

С. 117. Ложа Немезиды основана, может быть, в 1775 г. Указание на участие в ней Чаадаева сомнительно. В списке членов 1776 г. имени Чаадаева нет. А.Я. Ильин называет ее ложей Храповицкого. Р. ст. 1890. № 1.

С. 117. Ложа кн. Н.Н. Трубецкого, вероятно – Озирис.

С. 117. Ложа И.А. Яртемьева – Гарпократ (см. Friedrichs. S. 40).

С. 117. Догадка А.Н. Пыпина (о том, что эта ложа Дубянского – Астрея) мало вероятна. Астрею Новиков разумел под ложей Дубянского в числе елагинских лож (СбИО. С. 145); здесь же, в числе Рейхелевых лож (СбИО. С. 147), он, вероятно, говорит о ложе Немезиды.

С. 118. Под провинциальным великим мастером Бёбер, конечно, разумеет И.П. Елагина. См.: Handb. Bd. III. S. 613.

С. 118. О Л.В. Тредьяковском см. также соч. Державина, изд. Грота (по указателю) и дневник А.Я. Ильина (Публичная библиотека, собр. Михайловского. С. 87 и 88).

С. 121. Росписи лож, помещенные на с. 145 и 146 статьи А.В. Семеки, основаны преимущественно на сведениях Friedrichs; в росписях перечислены ложи, присоединившиеся к «шведско-берлинскому» масонству – союзу Елагина и Рейхе-ля. Сведения о ложах Талии и Равенства дополняются дневником А.Я. Ильина (см. отрывки, напечатанные В.И. Саввой). В 1775 г. ложа Талии работает в Москве под управлением Вердеревского. Ложа Равенства в 1775 г. переносится из Москвы в Петербург. Мастер стула в ней – кн. Г.П. Гагарин. См. «Хронологический указатель русских лож» в прил. III.

С. 125. О соединении елагинских и Рейхелевых лож Friedrichs. S. 36–38; Семека А.В. Масонство. Т. I. С. 144–145.

С. 126. О том, что наместным великим мастером был именно гр. Н.И. Панин, см. Савва. С. 14.

С. 136. По свидетельству Новикова «Майор Оболдуев», вероятно, псевдоним. Книгу переводил, кажется, В. Елагин. Ср. Остроглазов № 141.

С. 138. «История микрокосма» Флодда в ркп. Публичной библиотеки. F. III. 18 (подарена в 1856 г. гр. М.Ю. Виельгорским).

С. 139. Перевод В. Гучинсона, напечатанный в 1783 г. в московской тайной масонской типографии, носит название «Дух масонства», а не «масонский». Печатный перевод исполнен с немецкого издания, тогда как отрывки, находящиеся в бумагах Елагина, переведены, по-видимому, прямо с английского подлинника.

С. 144. Год 1777 выставлен в записке Бёбера, вероятно, по ошибке, вместо 1776.

С. 147. Отрывки из инструкции Вибелю см. в прил. I. В Каталоге масонских рукописей Румянцевского музея. М., 1900, инструкция Вибелю не значится.

С. 147. Инструкция директории полностью помещена в прил. I.

С. 150. Ложа Нептуна в действительности основана была в 1779 г. (Море. 1907. № 8).

С. 154. О назначении герц. Зюдерманландского викарием седьмой и девятой провинций см.: Handbuch. Bd. III. S. 109.

С. 155. Письмо кн. Н.Н. Трубецкого к А.А. Ржевскому в исправленном чтении и с новой датировкой Я.Л. Барскова (Переписка московских масонов. С. 238).

С. 155, примеч. 2. См.: Барсков Я.Л. Переписка. С. 244.

С. 155, примеч. 3. См.: Барсков Я.Л. С. 240.

С. 155, примеч. 4. Ср. прил. I.

С. 157. Новейшая библиография Новикова дана П.К. Симони в приложении к изданию соч. М.Н. Лонгинова. М., 1915. Т. I. С. 582–586.

С. 159 (от слов «Историки нашей литературы» вплоть до с. 167 (кончая словами «взял на себя инициативу дела») – все это первоначально назначалось А.Н. Пыпиным для главы «Розенкрейцерство»; но затем несоответствие этого этюда о личности Новикова с содержанием главы заставило А.Н. изменить свое намерение, и на соответствующих листах текста он сделал помету: «Надо перенести в гл. VIII». Эта помета и принята во внимание. При переносе пришлось лишь опустить некоторые фразы, мешавшие связи указанных страниц с VIII главой.

С. 176. Слова А.Н. Пыпина написаны в 1870 г. Собрание сочинений Лессинга (впрочем, неполное) в русском переводе появилось в 1882–1883 гг.

С. 198. Барсков Я.Л. Переписка московских масонов. С. 253. Ешевский. Соч. III, с. 535.

С. 217. О том, что Хрисофирон масонское имя Гёрунга (I.F. Goehrung) см.: Wolfstieg № 42513.

С. 218. Книга Шестидневных дел и пр. (цит. И. Лопухина, 1783) находится в Публичной библиотеке. № 330. С. 128. См.: Остроглазов, № 151. Рукописная копия печатного изд. отдела ркп. Публичной библиотеки. О. III. С. 111.

С. 218. Платоново кольцо (Annulus Platonis) соч. I.A. Kirchweger (см.: Kopp Н. Die Alchemie; Heidelb. 1886. Bd. II. S. 209 и Я.Л. Барсков. С. 309–310).

С. 230. Второе издание писем С.И. Гамалеи, в 3 частях. М., 1836–1839. Письма относятся к 1790–1812 гг. (датировка некоторых писем в ркп. № 259 и 286 собрания Бекетова. Московский Исторический музей).

С. 230. Письма Новикова к Карамзину относятся, вероятно, к 1815 г. Письма эти перепечатаны в «Сборнике студ. И. СПб. университета». Вып. I. С. 330–332 и в книге Старчевский А. Карамзин. СПб., 1849. С. 213–217.

С. 237. Вся остальная часть книги в черновом тексте А.Н. Пыпина составляла одну главу (XI). Редактор решился ввести дальнейшее разделение на главы (XI, XII, XIII и XIV) и придать им новые наименования ввиду явной незаконченности плана А.Н. Пыпина. При этом принято во внимание то сложное заглавие, которое было намечено Пыпиным для всей этой части книги («Взгляды Екатерины II на масонов и Новикова. Ее литературная борьба с ними. Брошюры и комедии, полемика в иностранной литературе и пр. Положение масонского кружка в русском обществе. Преследования»).

С. 242. «О бабе-Яге», в подл. «О бабе еге».

С. 244. В «Вестнике Европы» (1867 г. т. IV, отд. II, с. 48, примеч. 1) А.Н. Пыпин привел заключение – общий вывод – статьи Энциклопедии. «Il suit de ce qui prйcйdй que les Thйosophes ont йtй des hommes d’une imagination ardente, qu’ils ont corrompu la Thйologie, obscurci la Philosophie, et abusй de leurs connoissances chimiques, et qu’il est difficile de prononcer s’ils ont plus nui que servi au progrиs des connoissances humaines.

Il y a encore quelques Thйosophes parmi nous: ce sont des gens а demi instruits, entкtйs de rapporter aux saintes Ecritures toute l’йrudition ancienne et toute la philosophie nouvelle, qui dйshonorent la rйvйlation par la stupide jalousie avec laquelle ils dйfendent ses droits, qui rйtrйcissent autant qu’il est on eux l’empire de la raison, dont ils nous interdisoient volontiers l’usage, qui sont toujours tout prкts а attacher l’йpithete d’hйrйsie а tout hypothиse nonvelle, qui rйduiroient volontiers toute connoissance а celle de la religion, et toute lecture aux livres de l’ancien et du nouveau Testament, oщ ils voient tout ce qui n’y est pas et rien de ce qui y est, qui ont priseen aversion la Philosophie et les Philosophes, et qui reussiroient, а йteindre parmi nous l’esprit de decouvertes et de recherches, et nous rйplonger dans la barbarie, si le gouvernement les appuioit, comme ils le demandent (Encyclop. XVI, 261).

С. 245, примеч. 2. Ср. также Ed. Bodemann, Der Briefwechsel zwischen der Kaiserin Katharina II von Russland und loh. Georg. Zimmermann. Hannover und Leipzig, 1906.

С. 256–257. Черновой набросок письма императрицы Екатерины II к Ш. ф.-д. Реке от 4 июня 1788 г. в СбИО. Т. XXVII. С. 495.

С. 262. Говоря здесь о Штарке, А.Н. Пыпин, в качестве материала, приводит еще следующую выдержку из книги: Исторические сведения о цензуре в России. СПб., 1862. «Заботливость цензуры (при Николае I), чтоб не подать посредством журнальных статей причины к какому-нибудь неудовольствию за границей, простиралась до того, что невыгодный отзыв о пасторе Штарке, придворном проповеднике одного германского герцога (т. е. герцога Дармштадтского), помещенный в малоизвестной остзейской газете, был признан неуместным».

С. 275, примеч. 2. На основании исследования Ешевского письмо князя Н.Н. Трубецкого А.А. Ржевскому отнесено было А.Н. Пыпиным к 1789 г.; нам представляются, однако, вполне убедительными доводы Я.Л. Барскова (Письма московских масонов. С. 318), принимающего дату 1784 г.

С. 279, примеч. 1. В ЧОИДР Записки И.В. Лопухина напечатаны по копии московского Архива Министерства иностранных дел. В том же 1860 г. записки были изданы А.И. Герценом в Лондоне. Кроме того, по копии В.А. Жуковского они напечатаны были в Р. арх. 1884. Т. I. С. 1—154 (и вторично в 1914 г.).

Приложение I. Материалы для истории масонских лож были напечатаны в «Вестнике Европы» за 1872 г.: гл. I–II в январской книжке, с. 174–214; гл. III–IV – в февральской, с. 561–603; гл. V–VIII – в июльской, с. 244–288. Позднее материалы вышли отдельным изданием (на правах рукописи, «als Manuscript Gedruckt») в немецком переводе: Quellen und Beitrage zur Geschichte der Freimaurerlogen Russlands. Autorisirte deutsche Uebersetzung mit nur wenigen und unwesentlichen Licenzen. Russisch von A.N. Pypin. Riga, 1896. В этом издании глава V разбита на две (так что всего не 8, а 9 глав); кроме того, добавлены некоторые фактические сведения из Хронологического указателя А.Н. Пыпина.

Материалы перепечатываются из «Вестника Европы» почти без всяких изменений[248], лишь с редакционными поправками. Серьезные, отчасти неразрешимые затруднения представила нумерация документов Румянцевского музея в ссылках А.Н. Пыпина. Документы музея в настоящее время разложены и перенумерованы по другой системе сравнительно с записями А.Н. Пыпина. Часть документов могла быть установлена de visu или по каталогу; другие отыскать не удалось. В этих случаях вполне, впрочем, можно положиться на чрезвычайно точные копии и выписки А.Н. Нумерация же его при этом опущена, как не имеющая значения в настоящее время.

С. 300. А.Н. Пыпиным был здесь еще упомянут «Комментарий о разных орденских истинах для употребления достойных братьев [ордена] директоров Офиронской обер-гаупт-директории 1781-го» (ср. Пекарский. С. 67–69), но этого документа нет ни под № 2168, ни под № 2169. Документы, касающиеся Вильгельмсбадского конвента 1782 г. (которых также нет в Румянцевском музее под указанными номерами), не представляют особой редкости. См., напр., Каталог масонских рукописей Румянцевского музея. № 6 (837). Отдел ркп. Публичной библиотеки. О. III. № 50, 134, 148.

С. 301. Письма Коловиона к начальнику проверены по рукописи № 1954.

С. 311, примеч. 4. Елиомас, несомненно, означает С.И. Гамалею. В этом убеждает сопоставление показаний Новикова с письмом кн. Н.Н. Трубецкого И.П. Тургеневу, напечатанным у Я.Л. Барскова (Переписка. С. 275). Трубецкой пишет: «Членами в оной [директории] суть: я, Репертус, Коловион, Елиомас, Филус, Вегетус и Велокс или Сацердос, как высшие определят». В показаниях Новикова читаем (СбИО. С. 149): «Члены Берлинского масонства в Москве, которые управляли всем сим заведением и по масонству и по типографической компании: 1) барон Шредер [Sacerdos], 2) А.М. Кутузов [Velox], 3) кн. Н.Н. Трубецкой [Porrectus], 4) я [т. е. Новиков, Colovion], 5) кн. Ю.Н. Трубецкой [по совершенно правильной догадке Я.Л. Барскова – Repertus], 6) И.В. Лопухин [Philus], 7) И.П. Тургенев [Vegetus], 8) С.И. Гамалея. Так как все остальные имена совпадают, остается Eliomas. Кроме того, в письме Коловиона говорится, что Елиомас взял петит под № 3», т. е. у Андрея Веревкина, а показания Новикова (СбИО. С. 149) свидетельствуют, что о Могилевской ложе А.И. Веревкина «ведает» С.И. Гамалея.

С. 318. Следующие сведения о Н.А. Краевиче приписаны к рукописи его поучений, находящейся в Моск. муз. под

№ 2098, 8°. «Николай Александрович Краевич родился в 1756 г., скончался в Москве 24 июня 1790 г., погребен в Новоспасском монастыре».

С. 320. Письма Краевича написаны к И.В. Лопухину (Моск. муз. № 2098, 8°). И.В. Лопухин издал через несколько лет после смерти Краевича (без обозначения места и года издания) его сочинения под названием «Луч Благодати или писания Н. А. К.».

С. 320. Беседы записаны «знаменитым актером Ив. Акин. [sic] Дмитревским» (Рум. муз. № 2098, 8°).

С. 324. О П.С. Лихонине говорится часто в переписке московских масонов начала XIX в. Некоторые письма Поздеева к П.С. Лихонину сохранились. Возможно, что и это письмо Поздеева писано именно к Лихонину.

С. 328. О Ленивцевых Александре Александровиче и Михаиле Александровиче говорит И.А. Поздеев в письме к гр. М.Ю. Виельгорскому от 10 января 1814 г. (Моск. муз. № 1960).

С. 352. О ложе Месанса см. прил. III под 1811 г. № 132 и ниже примеч. к этому номеру.

С. 408–420 (глава 7). По собственноручной копии А.Н. Пыпина восстанавливаем строки воспоминаний Г.С. Батенькова, не введенные А.Н. Пыпиным в текст материалов.

С. 414 (§ III). К словам «Риторические иносказания… и фразы должны быть… ясно поняты» Батеньков делает такое примечание: «Восточная литература обильна по этому предмету данными. В Библии много уже первоначальной и окончательной обработки».

С. 414 (§ IV). После первого отдела этого параграфа («третью степень… воображение»): «Доходить до первых впечатлений (получаемых чрез слово и чувства, имеющих свои начертания внутри человека, подобно хиромантическим на ладони. Связь этих двух естественных примет души и тела давно потеряна и составляет перерыв в знании, так что и важнейшее понятие воплощения духа остается искомым) обязаны обозревать в себе эти впечатления, дать им и всем образам и начертаниям мысли движение и сближение. Так, например, стремятся к остающимся неполными от первого впечатления умопредставлений года и горизонта, точки и линии, вещества и слова, угла и круга. Проглядывая за эти первые впечатления в отрицательную или положительную сторону, могут составить новую функцию мышления и избрать для него новую точку отправления. Это упражнение ведет к образованию в воображении целостей и дает точное изъяснение многим метафорам, понимаемым уже как конкреты»[249].

С. 414 (§ IV). После четвертого отдела («Столовые ложи ….. часто гипотетические»): «Гипотезы, парадоксы, софизмы, сочетание слов, не связующихся в логическое «предложение», сарказмы и проч. Все это принимается как неизвестные, неопределенные, иррациональные, мнимые в математике, и могут, как приметы, приводить к результатам чрез сочетание с известными, обращаясь в функцию простую или транцентальную [sic]. Большая задача переступить через впечатление, произведенное словом смерть».

С. 415 (§ V). К словам, поставленным в скобки («Всем принадлежит только открытие законов и разумение факта»), Г.С. Батеньковым сделано примечание: «Любопытно это сличить с мыслями Бокля».

С. 416 (§ VI). «…Пока не обратился внутрь самого себя. Тогда (я) воспользовался…» В тексте было сначала написано: «…пока не обратился внутрь самого себя и не воспользовался…» Потом вместо «и» поставлено «тогда», но остальная фраза не исправлена [примеч. А.Н. Пыпина].

С. 417 (§ VII). После приведенных слов («Полагаю … масонства») в рукописи стоит: «В заключение представляю, сколько сохранились в памяти, строфы стихотворения, формулирующего нечто по этому предмету. Так говорит ожидаемый мастер:

Любуйтесь бегом колесницы,

Несущей с Иордана вас,

Призвавшие детей вдовицы[250]

В опасный Амалика час;

Сняв пояс страха сил усменый[251],

Верблюжьих влас степные стены[252]

И с дланей прокаженья вид[253],

Взнеся главу над весом стана,

Смените блюдом Иоанна

Его мед дикий и акрид[254]

Глас вопиющего в пустыне.

Последним не назначен быть,

Как страж и первенец в святыне,

Он мог потоп чрез гром[255] проплыть.

Его лишь мать от Аарона,

Чреды крылатой Авирона

Немый Захария был жрец.

Его любовь – пожар в темнице,

Его надежда – млат в деснице,

Его учитель – Бог Отец.

В обращении к христианам:

Вот жертвы в тайне заколенье,

Вот на престоле возношенье,

Без крыл, в звезде снятой с креста.

Вот рати плен пред причащеньем,

Где связь мольбы с благодареньем,

В завесе новых тайн черта.

Крайне любопытные записки и письма Г.С. Батенькова напечатаны М.О. Гершензоном во II томе издания «Русские Пропилеи». М., 1916.

С. 417. Сведения о томской ложе Восточного светила находятся также в бумагах кн. М.П. Баратаева. Гос. арх. I – В, № 482.

С. 421–429 (глава 8). Постановление, принятое московскими масонами в 1827 г. в связи с закрытием масонских лож, вероятно, относится к тому же кругу масонов, который в 1828–1829 гг. устраивал теоретические собрания. См. прил. III и ниже примеч. под 1828 г. (№ 187).

Приложение II. Статья Homunculus была напечатана в сборнике «Почин». М., 1896, с пометой А.Н. Пыпина «Октябрь 1895». Указание статьи на масонские рукописи Публичной библиотеки и Румянцевского музея опущено, так как об этом говорится в приложении I. В остальном статья перепечатывается без изменений; дополнена лишь библиография. Рецепты из Homunculus см. также в рук. Общества любителей древнего письма. F. 307^1 и 307^6, в бумагах VII степени розенкрейцерства (ср.: Семека А.В. Масонство. Т. I. С. 167–168).

Приложение III. «Хронологический указатель русских лож от первого введения масонства до запрещения его (1731–1822)» был напечатан отдельной брошюрой. СПб., 1873. 8°. С. 43+2 ненумер. (99 экземпляров). На обложке значилось; «Издание в виде рукописи, для дополнений и поправок». Указателю было предпослано следующее введение, помеченное мартом 1873 г. [Цензурное разрешение – 22 апреля.]

«Предлагаемый указатель составлен по рукописным и печатным данным, какие были мне до сих пор доступны. Указатель принадлежит к приготовляемому мной исследованию о русском масонстве прошлого и нынешнего столетия и издается теперь с целью вызвать дополнения и поправки, которые могли бы сообщить этому списку русских лож большую точность и полноту. Такие дополнения и поправки я просил бы доставлять на мое имя в редакцию журнала „Вестник Европы“, Галерная, 20».

Главнейшим материалом, послужившим для составления указателя, были:

Масонский рукописный архив, принадлежавший С.С. Ланскому, в Московском публичном и Румянцевском музее.

Собрание масонских рукописей, в Публичной библиотеке.

Собрание масонских книг на иностранных языках, принадлежавшее гр. М.Ю. Виельгорскому, в Публичной библиотеке.

Ешевский. Сочинения. М., 1870. Ч. III.

Лонгинов. Новиков и московские мартинисты. М., 1867.

Пекарский. Дополнения к истории масонства в России XVIII столетия. СПб., 1869.

Летописи русской литературы и древности. М., 1863. Т. V.

Сборник Русского исторического общества. СПб., 1868. Т. II.

Материалы для истории масонских лож // Вестник Европы. 1872. Янв., февр. и июль.

Acta Eatomorum, ou Chronologie do l’histoire de la Franche-Maзonnerie franзaise et йtrangиre, etc. Paris, 1815.

Gдdicke, Freimaurer-Lexicon. Berlin, 1818.

Kloss, Bibliographie der Freimaurerei, Frankfurt a. M., 1844.

Allgemeines Handbuch der Freimaurerei. Zweite vцllig umgearbeitete Anflage von Lenning’s Encyclopйdie der Freimaurerei. Leipzig, 1863–1867.

Другие источники указаны в самом тексте.

Сообразно со своим назначением – служить «для дополнений и поправок», экземпляр Указателя был А.Н. Пыпиным переплетен с вставкой белых листов между печатными и на белые листы А.Н. Пыпиным вносились дополнения. В частности, в список источников после «Материалов для истории масонских лож» намечена была следующая вставка: «Записка сенатора Е. Андр. Кушелева, представленная импер. Александру I в 1821 г., в „Русской Старине“, 1877, т. XVIII. с. 455–479, 641–664. Кушелев был приверженец старой масонской системы, и его записка, вероятно, не осталась без влияния на запрещение лож, внушая императору недоверие к ним. В печатном издании есть неисправности».

Все дополнения и поправки А.Н. Пыпина приняты во внимание при настоящем издании Указателя. [Дополнения, внесенные редактором, помимо заметок А.Н. Пыпина, отмечены прямыми скобками.] Другие изменения текста А.Н. оговорены в нижеследующих примечаниях. Относительно нумерации документов Румянцевского музея см. примечание к прил. I. Спорным может представляться самый план Указателя А.Н. Пыпина. В него включены ложи «работавшие» и вне пределов России, притом ложи несомненно не русские (курляндские ложи, по прежнему Указателю № 21, 38, 64 и митавская ложа; по новому – № 24, 41, 57 и 72; виленские ложи 1780 г., прежние № 65–68, новые 73–76; житомирская, прежний № 93, новый – 106), а с другой стороны нет многих польских лож, действовавших на русской территории, хотя указаны ложи остзейские, по составу своему (а частью – по языку, на котором производились работы) также не русские. Включение в список русских лож, «работавших» вне России (№ 17, 26, 123 по прежнему Указателю), конечно, не вызывает сомнений.

Однако бессистемность Указателя только кажущаяся: остзейские и курляндские ложи были тесно связаны с жизнью русского масонства через посредство немецких лож Москвы и Петербурга; польское же масонство в XVIII в. было гораздо более обособленно. Виленские и житомирская ложа упомянуты А.Н. Пыпиным по связям с Россией позднейших лож в этих городах.

Сообразно с этим мы дополняли список А.Н. Пыпина в следующих случаях: 1) если Александр Николаевич сам внес соответствующую заметку в свой экземпляр Указателя (№ 56, 107), 2) если в польско-литовских ложах несомненно принимали участие русские масоны (№ 155–169); 3) если в городе, упомянутом в Указателе, «работали» (в том же году) ложи, в Указателе не упомянутые (так, для Вильны добавлена ложа № 77).

В дальнейшем цифра означает год; в скобках поставлен № ложи.

1717. Указание на масонство Петра I введено в Указатель А.Н. Пыпиным; при этом дата была отмечена двойная («Около 1698 или 1717»); так как в известии Кушелева, на котором основывается Пыпин, говорится о Петербурге, то оставлена лишь вторая цифра. По этому поводу см. в ркп. Публичной библиотеки «Взгляд на философов и революцию французскую» (Q. III. 120; вод. знак 1816 г.): (Масонство) «в России уже существовало во время царя Алексея Михайловича, и Брюс был оного великий мастер: а царь Петр I был первым надзирателем, потом был великим мастером Кейт» (ркп. С. 27).

1750. Известие о «ложе» салтыковской системы в Москве было помещено А.Н. Пыпиным в отделе «о ложах мало известных и требующих новых указаний». Ссылка Ешевского на Signatstern нами проверена, но указание Signatstern настолько неопределенно, что на нем ничего нельзя основывать. Вероятно, здесь разумеется Салтыков гр. С.В., переводы которого мистических рассуждений (с французского) в Московском Историческом музее, собрание ркп. кн. Барятинского. № 171.

1764. Масонские бумаги были найдены во время следствия по делу Мировича не у Аполлона Ушанова (как думал Пекарский), а у брата его Василия. См. донесение И.И. Неплюева от 8 июля 1764 г. Гос. арх. VI, 400. Ч. 1. Л. 25 [обязательно сообщено Я.Л. Барсковым].

1768–1769. Фридрихс говорит очень неясно: «Ferner arbeiteten in Riga noch die Logen «Zum Pelikan», «Zum goldenen Apfel», «Zum Fьllhorn», alle der atricten Observanz angehцrend». Так как упоминание об этих ложах связано у Фридрихса с рассказом о Штарке, то они отнесены к тем же 1768–1769 гг.

1771. Дата основания ложи – 1 июня – приведена в печатном списке масонских лож на 1778 г. (Alphabetisches Verzeichnis aller bekannten Freimaurer Logen ans oeffentlichen Urkunden dieser ehrwьrdigen Gesellschaft zusammen getragen. Leipzig, bey Adam Friedr. Boehme, 1778; книга в собрании Виельгорского, в Публичной библиотеке № 6227—36. XX. 10. 24).

1772. 12 апреля 1774 г. в ложе Урании посетителю Мелиссино «мастеру ложи Марса» дан почетный знак ложе Урании. На письме ложе Марса от 28 декабря 1773 г. (см. протокол ложи Урании от 26 апреля 1774 г.) подпись «П. Мелиссино мастер» (ркп. гр. Уварова № 243).

1773. Год основания ложи Благотворительности к пеликану у Соколовской Т.О. Масонство. Т. II. С. 162. В Указателе А.Н. Пыпина упоминание о ложах этого имени было в двух местах (№ 48 и 62, 1777 и 1780 гг.), но, конечно, это одна ложа.

1773. Под этим годом в Указателе А.Н. Пыпина значилось: «Основана военная ложа в Петербурге по циннендорфской системе, Handb. Bd. III. S. 108». Такой ложи в Петербурге не было – см. Friedrichs, примеч. 54.

1773–1774. Под этими годами в Указателе А.Н. Пыпина было помещено заимствованное из Handb. Bd. II. S. 353, Bd. III. S. 110, 613, 614 известие о ложе Трех мечей в Москве, основанной Елагиным; мастером в этой ложе назван Шварц. Но Шварц приехал в Москву лишь в 1779 г. Елагиным, судя по протоколам ложи Урании, была в Москве основана ложа Клио, а судя по дневнику Ильина, кроме того – ложа Талия; об основании им в это время ложи Трех мечей указаний не имеется. От 1779 г. есть акты московской ложи этого имени. См. под этим годом, № 62.

1774. 12 апреля 1774 г. в ложу Урании был допущен в качестве посетителя майор Лефебр, «который был прежде в ложе Трех сердец» (Ркп. гр. Уварова № 243).

1774. 25 октября 1774 г. в ложе Урании было получено письмо от ложи Минервы в Садогурах, датированное «XXIV Tag 17 Mon» и подписанное, в качестве мастера стула, «В. de Gartenberg». Это, очевидно, и есть тот «барон Гартенберг Садогурский», которому Handbuch приписал основание ложи Марса в Яссах (см. Handb. Bd. II. S. 52 53; прежний Указатель А.Н. Пыпина, № 17 под 1772 г.).

1774. Mangeot, как мастер стула ложи «La Rйunion des Etrangers» в Москве, назван в Альманахе 1779 г. (Almanach oder Taschen-Buch fьr die Brьder Freymдurer der vereinigten Deutschen und Schwedichen Logen auf das Jahr Christi 1779. Mit Genehmigung der Obern. – Zu finden in den Logen (als Handschrift fьr Brьder). S. l. et. a. 16°. Посвящено герцогу Карлу Брауншвейг-Люнебургскому). Ссылки на этот альманах сделаны А.Н. Пыпиным (см. № 56 и 57, 1778 г.).

1774. Лонгинов (с. 98), на основании протоколов л. Урании, говорит следующее: «13 ноября 1774 г. брат Пашкевич просил прощения в том, что нечаянно попал в собрание масонов, желавших открыть новую ложу Равенства, на что еще не было ими получено разрешения».

1775. Под этим годом за № 37 в прежнем Указателе А.Н. Пыпина значилось: «Основана Рейхелем ложа Хорив в Петербурге, потом перенесена в Москву (Horeb, – не ошибка ли вм. Horus?) Handb. Bd. II. S. 353». Предположение А.Н. Пыпина, что ложи Horeb не существовало, совершенно верно.

1775. А.Н. Пыпин поместил в своем Указателе две ложи Латоны, одну в Москве, за № 36 (1775 г.), другую в Петербурге, за № 44 (1776 г.). Несомненно, однако, что это одна и та же ложа, притом существовавшая сперва в Петербурге, а затем уже перенесенная в Москву (вероятно, после 1779 г. – переезда Новикова в Москву).

1775. В Альманахе 1779 г. (см. о нем № 56, 57 и примеч. к № 34) мастером стула этой ложи назван Christopher Georg Dietrich von Medem, «Curlдndischer Landmarschall und Ober-Rath, Ritter des Stanislaus Orden, Erbherr auf Wilzen».

1776–1777. Название «Геркулес в колыбели» указано в письме М. Щулепникова. В другом месте ложа названа «Геркулес в пеленках» (карандашная заметка на внутренней стороне переплета одной из книг кн. М.П. Баратаева. Гос. арх. I – В. № 499^6).

1778. Начало Владимирской ложи гр. Воронцова отнесено нами к 1778 г., когда было открыто наместничество во Владимире (наместником был назначен гр. Р.Л. Воронцов). Предельная дата существования ложи – 1783 г., в котором Воронцов умер.

1778. В Альманахе на 1779 г. указан и наместный мастер ложи: Georg Reinhold von Sass, Erbherr auf Klein-Ilmagen. Ложа указана также в Списке лож на 1778 г.

1778. Ложа Красного орла была, вероятно, основана для «работ» шотландской степени при ложе Трех коронованных мечей (в списке лож на 1778 г. против ложи Трех коронованных мечей сделано замечание: «Schottische Loge Ernst zum rothen Adler»).

1779. Об участии Шварца в ложе Трех мечей говорит Handbuch (Bd. III. S. 613–614). Подлинные акты ложи называют наместным мастером ложи «профессора Московского университета». Шварц приехал в Москву как раз в 1779 г.

1779. Одна французская ложа – это «La Rйunion des Etrangers», см. № 34 (1774 г.). Существовала ли другая и как называлась – неизвестно.

1780. К этому году следует добавить (из прежнего Указателя): «Немецкое издание масонских песен: Froymдurerlieder zum Gebrauch der Vereinigten Logen in Russland. Erste Sammlung. St.-Petersburg, 1780. XIII песен, 14 с. Клосс, № 1550 [Wolfst. № 39755], приписывает это издание Бёберу».

1782. Упоминаемая Фридрихсом (С. 76) ложа Conradin не есть ли на самом деле ложа Concordia (№ 103, 1786 г.)?

1783. Протоколы ложи Золотого ключа сообщены были А.Н. Пыпину И.А. Панаевым, из бумаг И.И. Панаева. В протоколах записаны «имена братьев, присутствовавших в собрании октября 27 дня 1781 г. и согласившихся на установление ложи: 1) Иван Иванович Панаев – член ложи Ора; 2) Карл Николаевич Бицов; 3) Григорий Максимович Походяшин – член ложи Ора; 4) Александр Яковлевич Павлуцкой – член ложи Ора; 5) Иван Павлович Борнеман; 6) Иван Иванович Черкасов – член ложи Ора; 7) Христиан Осипович Шталмеер;

8) Лев Иванович Черкасов; 9) Франц Иванович Мигар; 10) Семен Васильевич Яковлев. Братья, находящиеся в отсутствии и объявившие чрез других к тому же свои желания, которые и объявлены сочленами; 11) Андрей Степанович Листовский – член ложи Ора; 12) Семен Алексеевич Исаков – член ложи Ора. Ныне [т. е. 24 июня 1783 г.] вступившие в члены: 13) Иван Данилович Шестаков член ложи С. Александра; 14) Петр Иванович Блохин; 15) Иван Иванович Дубровин».

1784. Университетская ложа была помещена А.Н. Пыпиным в добавочном отделе Указателя. Название ее устанавливается показанием А.А. Прокоповича-Антонского (Р. арх. 1901. Т. II. С. 301).

1784. Т.О. Соколовская, основываясь на знаке, принадлежащем, по-видимому, этой ложе, называет как год ее основания 1779 (Соколовская Т.О. Каталог масонской коллекции Д.Г. Бурылина. С. 25).

1784–1785, 1787, 1791–1792. Поездки Баженова датированы Я.Л. Барсковым в его предисловии к «Переписке московских масонов».

1787. По Кушелеву (1821 г.), мастер стула доктор Франсуа Гейнч (очевидно – то же лицо).

1788. Под этим годом в Указателе А.Н. Пыпина была отмечена ложа Пламенеющей звезды в Москве (№ 95; из Handb. Bd. II. S. 353), но, вероятно, это – ложа Лопухина (Блистающей звезды, см. под № 88, 1784 г.).

1800. Дневник ложи Умирающего сфинкса в Московском Историческом музее – без имени автора. Но в этом дневнике (Собр. ркп. кн. Барятинского, № 294) под 9 марта 1815 г. записано, что автор принят в шотландские братья. В протоколе же шотландской ложи Лабзина (Публичная библиотека. F. III. 69) значится, что 9 марта 1815 г. в ложу принят бр. Рогожин. Затем на тетради «5-го Теоретического градуса» (Собр. кн. Барятинского, № 294) тем же почерком написано: «В сей градус принят 11 мая 1820 года в Москве». А в протоколах Теоретических собраний (ОЛДП. F. 264) читаем, что 11 мая 1820 г. в градус был принят бр. Рогожин. В дневнике Рогожина указан другой год основания ложи Умирающего сфинкса. «При вступлении моем в ложу [25 января 1812 года], г[осподином] действительным] с[татским] с[оветником] А.Ф. Л[абзиным] учрежденную, как он объяснял, 15 января 1799 [зачеркнуто: 1800] года, чему минуло уже 13 [зачеркнуто: 12] лет».

1804. В. кн. Константин Павлович участвовал в ложе Соединенных друзей. Соколовская Т.О. Капитул Феникса. С. 58, примеч. 1. Ср. также ниже, примеч. к № 136 (1812 г.).

1809. Название Мертвой головы указано в статье: Соколовская Т.О. Масонство. Т. II. С. 170. Судя по Материалам А.Н. Пыпина, в инструкции Вибелю сделана надпись: «V. Tschebotareff in Moscau war Sehr weit in der Loge zum todten Kopf 1806». Вероятно, здесь разумеется та же ложа.

1809. Шотландская ложа Лабзина, как видно из ее протоколов, включала в свой состав наиболее достойных членов ложи Умирающего сфинкса.

1809–1810. Т.О. Соколовская (Масонство. С. 174) сообщает: «Есть указания, что ложа называлась Полярная звезда».

1811. О масонских собраниях в доме Всеволожского говорит О.А. Поздеев в письме к графу А.К. Разумовскому от 16 февраля 1817 г.: «Мезанс, о коем вы желаете знать, правит здесь французскою ложею, называемою la fйlicitй, на Пречистенке, в доме Всеволожского, который сам тут надзиратель. Членов человек 15». В другом письме Поздеев сообщает, что «Мезансова» ложа «видно шальная»); далее, в том же письме (от 25 февр. 1811 г.): «Прошенный мною проведать Мезансову ложу принес мне, взятое у одного из членов оной, по фамилии Калачова, открытие ее и катехизис, в коем ничего худого нет и непреложенного в истинных ложах, кроме неправильного церемониала. А вот что не может быть в истинном масонстве позволено, что масон называется братом царей; то это по-квакерски. Это не годится для тех, кои должны и в словах быть крайне почтительны к государям, по порядку повиновения и должны подавать пример. А слова: lorsqu’ils sont vertueux, кои я нарочно два раза подчеркнул, на втором листе, совсем нейдут, ибо масонам не велено никого судить, а особливо царей; а они обязаны повиноваться. А коли не vertueux, так что же? И как об этом судить? Одному кажется vertu, а другому нет; словом, этакое изъяснение или преступно, или вранье. Этакого языка масоны не имеют».

1812. Походная конногвардейская ложа Fidelitй militaire работала одно время в Видзах (Ковенской губ.). Возможно, по поводу нее пишет в своих записках, выдержка из которых сделана Пыпиным, под 1812 г. (июнь) Н.Н. Муравьев-Карский: «На одной площади с нами [в Видзах] была квартира поручика князя Андрея Борисовича Голицына. У него собирались члены масонской ложи конной гвардии, под названием l’ordre militaire. Великий князь [Константин Павлович] был также членом сей ложи, в которую иногда собирались по вечерам, заперев наперед все двери, окошки и ставни. Когда я познакомился с князем Голицыным, то он звал меня в ложу, но я отказался; впоследствии же слышал от настоящих масонов, что ложа эта была шутовская. Vйnйrable у них был огромный Сарачинский» (Р. арх. 1885. Т. III. С. 60).

1814. Шотландская ложа Феникса упоминается в протоколах московских Теоретических собраний 1819–1821 гг., ОЛДП. F. 264. Приурочить ее возникновение к марту 1814 г. позволяет, кажется, письмо П.И. Голенищева-Кутузова гр. А.К. Разумовскому от 20 октября 1814 г.: «Ложа устроена в моем доме прекраснейшим образом. Нас теперь налицо 22 брата, а к зимнему пути соберутся и до 30, и благодарение Бога, вот уже 8-й месяц, как дело идет в порядке» (Разумовский. Т. II. С. 434). Речь идет здесь, вероятно, не о ложе Нептуна, т. к. последняя была открыта еще в 1803 г.

1817–1818 (155–169). Здесь отмечены, конечно, не все польско-литовские ложи этого времени, а лишь те, для которых установлено (списком, напечатанным Т.О. Соколовской) участие офицеров русской армии. Более подробный список польско-литовских лож помещен был уже во втором издании Handbuch’а, и А.Н. Пыпин, если бы это входило в его программу, включил бы их в Указатель. Русские названия этих лож, за исключением Рафаловской и Слуцкой, – Моск. муз. № 1892. Л. 242. Слуцкая ложа названа в Списке Т.О. Соколовской; название Рафаловской ложи – перевод с польского (Cnota Uwienczona). О польско-литовских ложах см.: Zalenski. О masonii w Polsce. Krak., 1908; Askenazy. Lukasinski, Warsz., 1908; Добрянский С.Ф. Масонские ложи в Литве. Записки Сев. – Зап. отд. геогр. общ. 1911. Ч. 2; Рябинин И.С. Польское масонство // Масонство. Т. II.

1818. По записке Кушелева, ложа работала «согласно прежним древним и шведским актам, но несколько попорченным».

1818. О ложе Соединенных славян см. заметку Д.Л. Мордовцева в Р. ст. 1878. Т. XXI. С. 187–189.

1828 (187). На собраниях читалась инструкция теоретическим братьям («Теоретический градус», см. Моск. муз. № 1977, 1978 и 1979, и по поводу нее произносились речи; речи эти составляют приложения к протоколам (самые протоколы в указанных архивах не сохранились). В Каталоге масонских рукописей Моск. музея под № 138 (1975) упоминание имени Поздеева – ошибочно; А.О. Поздеев не посещал собраний; отношение участников ложи к О.А. Поздееву было отрицательным. [Сведения об этой ложе сообщены Н.П. Киселевым, которому и приносим искреннюю благодарность.]

В конце Указателя на с. 40–41 были помещены «ложи мало известные и требующие новых указаний». Из них большинство включено теперь в текст: «Ложа Салтыковской системы» под 1750 г., ложа Красного орла в Митаве – под 1778 (№ 57), Университетская ложа под 1784 (№ 91), ложа кн. Несвицкого под 1773 (№ 25), ложа во Владимире под 1778 (№ 55). Затем, Военная ложа в Турецкую войну – см. № 21 и 31; ложа № 3 в показаниях Новикова о московском масонстве (СбИО. С. 148–149), под управлением И.А. Барнашева, есть ложа Астреи, № 83 (см. список членов ее в Моск. муз. № 1882).

Остается без ответа вопрос А.Н. Пыпина: «Как назывались ложи шведской системы, упомянутые в показаниях Новикова (СбИО. С. 148)», «ложи Рейхелевой системы – Л.В. Третьяковского и В.И. Крюковского», и «ложи московского масонства, упомянутые [там же]: № 1 – кн. Трубецкого [Озирис?]; № 2 – кн. К.М. Енгалычева; № 6 – Х.А. Чеботарева; № 7 – Тусеня; № 8 – Пенемаля [Rйunion des Etrangers?); № 18 – Лихачева, в Казани (Восходящего солнца?); № 19 – Дьякова, в Харькове или другом городе?» К этому же списку рукой А.Н. Пыпина добавлено: «Неизвестная ложа под 1764 г., которой медаль упоминается в отчете Моск. Рум. музея за 1870–1872. С. 56».

В экземпляре Указателя А.Н. Пыпина есть еще следующая собственноручная его заметка: «По сведениям Кайслера (от 3—15 июня 1813 г. из Берлина), берлинская ложа Трех глобусов находилась в связи с следующими ложами в России (и в Польше): Газенпот – 1778; Митава – 1777–1789; Москва – 1777–1785; Петербург – 1761–1771; Рига, 1775–1790; Плоцк – 1803–1840».

Номера лож прежнего указателя сравнительно с новыми

Список сокращений

Апология, или Защищение ордена вольных каменщиков. Пер. с нем. [И. Тургенева]. М.: Тип. И. Лопухина, 1784.

Барсков Я.Л. – Переписка московских масонов XVIII века. Изд. отд. русск. яз. и слов. Имп. Академии наук. Пг., 1915.

Богданович М.И. – История царствования императора Александра I. СПб., 1871. Т. VI.

Братские увещания к некоторым братиям свбднм. кмнщкм. Писаны братом Седдагом [Эли]. М., 1784.

Васильчиков А.А. – Семейство Разумовских. СПб., 1880. T. II.

Гос. арх. – Государственный архив.

Геттнер Г. – История всеобщей литературы XVIII в. Пер. с нем. СПб., 1863. Т. I. Английская литература; СПб., 1866. T. II. Французская литература; М., 1872–1875. T. III. Немецкая литература. Вып. 1 и 3.

Ешевский С.В. – Сочинения. М., 1870. Ч. III.

Ильин А.Я. – Дневник, см. Савва В.И.

Ист. муз. – Московский Исторический музей.

Кушелев Е.А. – Записка о масонских ложах // Р. Ст. 1877. Т. XVIII. С. 455–479, 641–650.

Лонгинов М.Н. – Новиков и московские мартинисты. М., 1867.

Лопухин И.В. – Записки см. ЧОИДР.

Летописи русской литературы и древности см. Тихонравов Н.С.

Масонство в его прошлом и настоящем. Под ред. С.П. Мельгунова и Н.П. Сидорова. М. Т. I. (1914): Херасков И.М. – Происхождение масонства и его развитие в Англии. Васютинский А.М. Французское масонство в XVIII в. Перцев В.Н. Немецкое масонство в XVIII веке. Васютинский А.М. Орден иллюминатов. Семека А.В. Русское масонство в XVIII в. Тукалевский В.Н. Н.И. Новиков и И.Г. Шварц. Пиксанов Н.К. И.В. Лопухин.

T. II. (1915): Тарасов Е.И. Московское общество розенкрейцеров. Довнар-Запольский М.В. С.И. Гамалея. Розанов И.Н. М.М. Херасков. Соколовская Т.О. Масонские системы. Обрядность вольных каменщиков. Довнар-Запольский М.В. Правительственные гонения на масонов. Шумигорский Е.С. Император Павел I и масонство. Соколовская Т.О. Возрождение масонства при Александре I. Кульман H.К. М.И. Невзоров. Рябинин И.С. Польское масонство. Херасков И.М. Американское масонство.

Материалы – Материалы для истории масонских лож, см. прил. I.

Моск. муз. или просто Муз. – Московский Румянцевский музей.

ОЛДП – Общество любителей древней письменности (Петроград).

Осмнадцатый век. Исторический сборник, издаваемый Бартеневым. 4 книги. М., 1868–1869.

Остроглазов И.М. – Книжные редкости // Р. арх. 1891. Т. II. С. 441–463, Т. III. С. 83—104, 275–306, 521–563; 1892. Т. I. С. 233–258, 391–416, II. С. 202–221; Т. III. С. 305–349, 393–433.

Очерки общественного движения см. Пыпин А.Н.

Пекарский П.П. – Дополнения к истории масонства в России XVIII столетия. СПб., 1869.

Пиксанов Н.К. – И.В. Лопухин. См. Масонство, I.

Пыпин А.Н. – Общественное движение в России при Александре I. Изд. 3-е. СПб., 1900; Изд. 4-е. СПб., 1908.

Р. арх. – Русский архив.

P. ст. – Русская старина.

Рум. муз. – Московский Румянцевский музей.

Савва В.И. – Из дневника масона [А.Я. Ильина]. Чтения Общества Истории и Древностей Российских, 1908, IV и отд. М., 1909.

СбИО – Сборник Императорского Русского исторического общества. СПб., 1868. Т. II.

Семевский В.И. – Декабристы-масоны // Минувшие годы. 1908. № 2, 3 и 4–5.

– Политические и общественные идеи Декабристов. СПб. 1909. (Глава III).

Семека А.В. – Русское масонство в XVIII веке см. Масонство, I: Русские розенкрейцеры и сочинения Екатерины II против масонства // Журн. Министерства народного просвещения. 1902. № 2.

Соколовская Т.О. – Возрождение масонства при Александре I, см. Масонство, II; Русское масонство и его значение в истории общественного движения. СПб.; В масонских ложах (Дневник Л.А. Симанского) // Вестник Общества ревнителей истории. Т. I и отд. СПб., 1914; Капитул Феникса. Высшее тайное масонское правление в России (1778–1822). Там же. Т. II и отд. Пг., 1916; Список г.г. военных, кои принадлежали к масонским ложам // Р. ст. 1907. № 6–9.

Тарасов Е.И. – К истории масонства в России. Забытый розенкрейцер А.М. Кутузов: Сборник статей в честь С.Ф. Платонова. СПб., 1911.

– К истории русского общества второй половины XVIII столетия // Журн. Министерства народного просвещения. 1914. VI.

Тихонравов Н.С. – Летописи русской литературы и древности. М., 1859. T. II: 1862. T. IV: 1863. Т. V.

Тукалевский В.Н. – Искания русских масонов // Журн. Министерства народного просвещения. СПб., 1911.

Уэвелль В. – История индуктивных наук от древнейшего и до настоящего времени. Пер. с англ. СПб., 1867.

Финдель И.Г. – История франкмасонства. Пер. с нем. СПб., 1872–1874. См. Findel.

ЧОИДР – Чтения Московского Общества истории и древностей Российских. 1860. Т. II.

Шлоссер Ф.К. – История восемнадцатого столетия и девятнадцатого до падения французской империи. Изд. 2-е. СПб., 1868–1871. Т. I–VIII.

Этнографический сборник Императорского Русского географического общества. СПб., 1864. T. VI.

Acta Latom. – Acta Latomorum ou chronologie dt l’histoire dt la Franche-Maзonnerie franзaise et йtrangиre. Paris, 1815.

Bibliothиque Ouvaroff. Catalogue Spйcimen. Sciences Secrиtes. Par A. Ladrague. M. 1870.

Daschkoff pr. – Mémoires. Publié par Mistress W. Bradfort, traduit de l’anglais par Alf. des Essarts. 4 t. Paris 1858–1859 (Bibliothиque russe et polonaise, IX–XII).

Encyclopédie [ «La grande Encyclopédie»] ou Dictionnaire raisonné des sciences, des arts et des métiers, par une société des gens de lettres, mis en ordre par Diderot et d’Alembert. 1751–1772.

Encyclopйdie der Freimaurerei см. Lenning.

Engel L. Geschichte des Illuminaten-Ordens. Berl., 1906.

Findel I.G. – Geschichte der Freimaurerei. 2 Aufl. Leipz., 1866. (7 Aufl. 1900–1907).

Gädicke – Freimaurerlexicon. Berl, 1818 (2 Aufl. Quendl. и L. 1831).

Gervinus – Geschichte der deutschen Dichtung. 4 Ausg. 5 Bd. Leipz., 1853.

Handbuch (Allgemeines) der Freimaurerei, 2 Aufl. Bd. I–III. 1864–1867. Bd. IV. 1879 (3 Aufl. Bd. I–II. 1900–1901).

Keller W. – Geschichte der Freimaurerei in Deutschland. 2 Aufl. Gieszen, 1859.

Kloss I.G. – Bibliographie der Freimaurerei. Frankf. a. M., 1844.

Lenning – Encyclopédie der Freimaurerei, 3 Bдnde, L. 1822–1828. (2-е и 3-е изд. см. Handbuch).

Marcard – Zimmermann’s Verhältnisse mit der Kayserin Catharina II und mit dem Herrn Weikard. Bremen, 1803.

Maller – S.-Martin, sa vie et ses écrits. 2 éd. Paris, 1864.

Nicolai Fr. – Einige Bemerkungen über den Ursprung und die Geschichte der Rosencreuzer und Freymaurer. Berl. u. Stett., 1806.

Pertz – Das Leben des Ministers von Stein. Berl., 1849–1855.

Wolfstieg A. – Bibliographie der freimaurerischen Litteratur. Burg b. M.B. I–II. 1911–1912. Register. 1913.

Примечания

1

Лишь некоторые примечания справочного характера помещены в виде подстрочных сносок. (Примеч. ред.)

2

Лонгинов М.Н., в исследовании «Новиков и московские мартинисты». М., 1867. (Примеч. ред.)

3

В.В. Сиповский считает тайными иллюминатами Шварца и Новикова – едва ли, впрочем, его мнение достаточно убедительно. См. статью его: Новиков, Шварц и Московское масонство // Н.М. Карамзин. СПб., 1899. Возражение на это у В.И. Семевского в статье: Декабристы – масоны // Минувшие годы. 1908. № 2. (Примеч. ред.)

4

Английский журнал Athenaeum (1869. Сент. С. 404) извещает о новом масонском журнале, который основывается в Англии, и, между прочим, обещал статью под названием: «Истинная история масонства, проводящая его основание до царей-пастырей». Критик журнала замечает: «Принимая в соображение, что другие масонские исследователи едва могут (в объяснении происхождения масонства) добраться до средневековых гильдий, и что относительно царей-пастырей теперь д-р Бек (ученый путешественник в Африку) и другие ученые стараются разыскать, кто они были, – попытка упомянутой истории очень смела. Еще недавно – один почтенный брат связывал масонство с клинообразными письменами; но так как эти письмена упорно противились быть прочтенными им и никто умевший читать их не давал им желаемого толкования, это открытие оказалось неудачным. В прошлом столетии Иосиф Бальзамо, называвший себя графом Калиостро, мог без труда уверить некоторых невежественных масонов во Франции, что он имел египетские масонские документы, – еще до того времени, когда начали читать иероглифы. Поучительное свидетельство того, как живучи обманщики и легковерные между полуобразованными людьми, представляет тот факт, что в нынешнем столетии во Франции возникло другое египетское масонство, которое не исчезло и до сих пор». Лонгинов в своей книге о Новикове придал серьезное значение баснословию о происхождении ордена. (Здесь и далее примеч. авт., если не указано иного.)

5

Для тех, кто хотел бы ближе ознакомиться с действительной историей масонства, мы сделаем следующие указания. Настоящая критическая история его начинается только после того, как в конце XVIII столетия лучшие масоны стали заботиться о том, чтобы освободить орден от шарлатанского мистицизма и мифологических выдумок. Таковы были стремления Боде, известного «просветителя», книгопродавца Николаи, Фесслера и др. (Лессинг еще принимал происхождение масонства от храмовых рыцарей). Вместе с этим желанием очистить самый орден явилась и критическая мысль о его истории. Таковы были прежде всего труды Фридр. Людв. Шредера, Шнейдера, Краузе и Гельдмана. Этот последний доказал, между прочим, подложность Кёльнской грамоты 1535 г., которую масонские историки выдавали за историческое доказательство существования ордена в то время. Но в особенности имеют значение труды Клосса. Клосс вообще есть лучший из историков масонства; он в первый раз определительно указал связь его с средневековыми цехами. См. также сочинения Келлера и Финделя.

6

Выписки сделаны по тексту, напечатанному в книге Финделя, в приложениях. Другой памятник этого старого масонства, «Общие постановления» Джорджа Пайна (1720 г.), заключает только подробности чиноначалия и управления лож.

7

В позднейшей редакции «Конституций» такой мятежник исключается из ложи.

8

Потому что в старину несвободных, крепостных, в цехи не принимали.

9

Apologie pour l’Ordre dos Francs-maзons. Par Mr N*** membre de l’ordre avec deux Chansons composйs par le frиre Amйricain (Клосс № 276).

10

Так как тамплиерство играет известную роль в нашем масонстве, то мы приведем несколько не лишенных интереса подробностей об этом ордене, рассказываемых Мовильоном (который сам был в числе посвященных) в его «Истории Фердинанда Брауншвейгского»: «Гунд показал полномочие, будто бы полученное им от истинных хранителей и преемников тайны тамплиерства и назначавшее его провинциальным гроссмейстером всей Германии и севера. Он сам составил себе орденский совет из членов, которых содействие считал особенно нужным и полезным для достижения своей цели. Этим способом и некоторыми другими средствами дело приобрело большой успех. В самом тайном кружке этого союза был введен весь церемониал и все устройство рыцарского ордена… при раздаче степеней он соображался с происхождением, связями, богатством… Эта система отделилась от всех ветвей масонства, и правители ее требовали от подчиненных им лож, чтобы они не допускали в свой состав никаких других братьев из других лож, – как делают люди, ожидающие и надеющиеся получить большие богатства, относительно всякого, кто желал бы получить долю вместе с ними… Видя, что множество богатых и знатных людей ревностно предавались этой отрасли масонства, очень многие стремились попасть в их общество. Но доступ был не легок и открыт далеко не каждому: особенным затруднением были огромные издержки и правило, по которому принимались в члены почти только богатые люди, чтобы их приношениями покрывались расходы и составлялись капиталы. Разумеется, с первого взгляда видно, что вся эта проделка была обманом».

11

Этот оракул тогдашнего модного света отличался самым нелепым легковерием; он не только находился в сантиментально-мистической переписке с Гаснером, но и верил в шарлатанские чудотворения Калиостро. «Кто был бы выше его, – восклицал Лафатер, – если бы он понимал простоту Евангелия!» В 1781 г. он посетил Калиостро в Страсбурге, но Калиостро принял его довольно жестко и сказал ему следующее: «Если из нас двоих больше знаете вы, то я вам вовсе не нужен; если же больше знаю я, то вы мне вовсе не нужны». Лафатер должен был понять, на какую доску ставил его Калиостро; но он не исправился и после.

12

Шлоссер. История восемнадцатого столетия. Т. III.

13

Р. арх. 1864. С. 598. Есть известие, что, за отсутствием письменных «актов» английских, Елагин заимствовал ритуалы иоанновских степеней шведской системы у Рейхеля. Если это действительно и было, то можно думать, что в этих степенях тогда еще не было большой разницы с английскими.

14

Прежние масонские историки, как Краузе, придавали первостепенное значение именно «Подлинному ключу» и «Трем сильным ударам». Новые приписывают им более позднее происхождение и осуждают Краузе, действительно преувеличивающего дело; но люди беспристрастные, как Финдель (с. 188), считают этот ритуал по-прежнему достойным уважения памятником нашему братству и заслуживающим тщательного изучения. Разница состоит, например, в числе вопросов (у Причарда 92, в «Иакине и Боазе» 108) и в том, что ответы в «Иакине и Боазе» несколько подробнее. Но, во всяком случае, ритуал «Иакина и Боаза» несравненно ближе к ритуалу Великой ложи, чем ритуалы новейших систем, хотя и в этих последних первые три степени вообще сохранились в своей старой форме; и в самом этом различии скорее нужно, кажется, видеть варианты действительно существовавших обычаев, чем простое изобретение старых масонов; первое объяснение кажется нам гораздо более сообразным с историческими вероятностями. Наконец, для нашей настоящей цели – указать общие черты старого английского ритуала и его историческое положение в развитии масонского содержания и обрядности, – разница старого и нового английского масонства теряет большую долю своего значения.

15

В следующем изложении мы вообще удерживаем, сколько возможно, подлинные слова источников.

16

«Масон без маски» также дает кандидату название «дворянина» и замечает при этом: «Так называют кандидатов, хотя бы они были и самые подлые».

17

Этот брат назывался обыкновенно приготовителем (preparateur – также и у немцев), у нас «провожатым» или «водителем»; должность его соединялась также с должностью оратора, обязанность которого состоит

18

Впоследствии стал употребляться так называемый «ковер» (tapis, toppich), вошедший вместе с изобретением высших степеней: рисунок делался на клеенке; потом употреблялись и готовые живописные «ковры». В английских ложах ковер не употреблялся и вошел наконец уже не раньше XIX в.

19

«Бывший мастер» и веревка являются только у старых масонов; масоны Великой ложи не принимали этих подробностей.

20

Это, вероятно, так называемая речь ритора; «Подлинный ключ» замечает, что слова бывают различны, что и естественно; образчики этих речей приводятся в разных ритуалах, между прочим, у Престона, а также в «Масоне без маски».

21

Эти формулы, несомненно, обычные; оне повторяются и в ритуале Великой ложи, и в других позднейших ритуалах.

22

Первые вопросы мы приводим вполне, но затем, для краткости, будем пропускать вопросы.

23

В наших ритуалах вместо «вы», постоянно «ты»; по-английски, напротив, форма постоянно более вежливая, в вопросах прибавляются: pray и т. п.

24

В ритуалах Великой ложи вставлен еще вопрос: М. Почему я могу узнать, что вы масон? О. Посредством знаков, примет и полных пунктов моего вступления.

25

По смыслу лекции старых масонов главным символом каменщичества и его тайны являются (дальше) «три светильника»: Библия, наугольник и циркуль. В ритуалах Великой ложи содержанием масонства ставится «братская любовь, помощь и верность», и разговор о тайне ведется так: М. Почему сделались вы масоном? О. Для тайны (for the sake of secrecy) и чтобы из мрака тотчас перейти в свет. М. Есть ли у масонов тайны? О. Есть много и высокой цены. М. Где сохраняют они их? О. В своих сердцах. М. Кому они доверяют их? О. Никому, кроме братьев и товарищей. М. Как открывают они их? О. Посредством знаков, примет и особенных слов. В другой редакции ритуала Великой ложи этот последний вопрос передан так: М. Что такое тайна масона? О. Знаки, приметы и многие слова. В другом месте того же ритуала: «Брат скрывает все секреты и тайны» (all secrets and secrecy). Едва ли можно сомневаться, что под всеми этими оборотами скрывался именно первоначальный цеховой секрет, состоявший в особых условных знаках, словах и т. п., а вместе и в известных нравственных положениях братства.

26

В ритуале Великой ложи веревка не упоминается, но может быть, что и это не было здесь произвольной прибавкой.

27

Это выражение было потом всеобщей принадлежностью ритуалов, потому что сравнение нравилось масонам.

28

В ритуале Великой ложи: «Что вы отвечали?» – «На Бога». – «Что сказал мастер?» – «Если я доверяюсь такому верному вождю, то я должен встать, следовать за моим водителем и не бояться никакой опасности».

29

Так что обязательство приносилось на западном конце чертежа: вероятно, мастер подходил к принимаемому. В ритуале Великой ложи принимаемый приближается тремя шагами к мастеру на востоке и вопросы идут так: «Что сделал тогда с вами младший надзиратель?» – «Он приблизил меня к достопочтенному мастеру на востоке и научил меня подходить к нему тремя правильными шагами». – «Из чего состоят они?» – «Из прямых линий и углов». – «Чему они научают нас в нравственном смысле?» – «Честной (прямой) жизни и правильным понятиям».

30

Т. е. упомянутого выше чертежа, или «ковра», – к которому вели три (начерченные) ступени.

31

В ритуале Великой ложи в этом изложении есть некоторая разница: великими светильниками прямо называются солнце, луна и мастер; а объяснение Библии, наугольника и циркуля отнесено в истолкование украшений (furniture) ложи; впрочем, в том же самом общем смысле, как здесь.

32

Кроме того, дается еще так называемое «проходное слово» для предварительного осведомления. Число знаков масонских было очень велико, и между ними, конечно, были варианты. В «Масоне без маски» пересчитываются четыре разряда знаков: ручные, ножные, шейные и грудные, которые описываются уже в Grand Mysitery of Free-Masons, 1724, и у Причарда.

33

То же сравнение повторяется и в ритуале Великой ложи.

34

Spiritualizing. В ритуалах Великой ложи вместо этого слова употреблено moralize – «объяснять в нравственном смысле».

35

Этот ответ кажется странным; и действительно, другие редакции ритуала старых и новых масонов приводят другие объяснения; например: «Я рожден был нагим и нагим перейду в истление; разут – потому что место, на которое вступает мастер-масон, священно» (ср. Посл. к Тимоф., 6: 7. Исх., 3: 5), и подобные сближения из Св. Писания. Но основа приведенного в тексте ответа, вероятно, старая и подлинная.

36

Т. е. чтобы тайна могла быть получаема только правильным, законным образом. Эти и следующие вопросы вообще повторяются в том же смысле и ритуалом Великой ложи; относительно завязывания глаз прибавлена еще черта весьма естественная: «Почему вам были завязаны глаза?» – «Потому что в случае, если бы я отказался подчиниться обычной церемонии, которая происходит во время принятия масона, то я был бы уведен из ложи, не узнав ее вида».

37

По ритуалам Великой ложи принимаемого водили кругом ложи только один раз.

38

В других ритуалах старых масонов упоминается и число девять, и к нему приводятся аргументом девять муз.

39

Здесь подразумеваются: царь Соломон, царь тирский Гирам и Ги-рам (или Гирам-Абиф), сам строитель или архитектор храма, – три лица, на которых в особенности останавливаются масонские легенды, как мы упомянем дальше.

40

Это исчисление повторяется и в ритуале Великой ложи и распространяется здесь применениями к масонству; при этом особенное значение дается геометрии, как заключающей в себе все искусство масона. Этим словом объяснялась и буква G, изображение которой, окруженное светом, сияло в масонской ложе.

41

Следующее далее описание ложи почти в том же самом виде повторяется в старых и более новых ритуалах Великой ложи. Здесь прибавляется еще вопрос: «Где стоит Ложа?» – «На священном месте, – или на самом высоком холме, или в глубочайшей долине, или в долине Иосафатовой, или в другом тайном месте». Эта «Иосафатова долина» осталась потом во всех позднейших ритуалах, вообще развивавших ту библейско-легендарную символику, начало которой, как видим, является уже и в первых ритуалах, но в более умеренном количестве. Об универсальности масонства говорится у Брауна так: «Почему говорится, что масонская ложа имеет такое обширное протяжение (т. е. от земли до неба)? Не только для того, чтобы показать всеобщность науки (the Universality of the science), но также что человеколюбие (charity) масона не имеет никаких границ, кроме благоразумия».

42

По-английски canopy, что значит и «балдахин».

43

Один из употребительных масонских символов, состоящий из соединения раскрытого циркуля (сверху) и наугольника (снизу), которые взаимно пересекаются.

44

После закон уже требовал, чтобы между двумя принятиями проходило не меньше четырех недель.

45

Книга упоминает потом, что у французов и швейцарцев есть другой, более поразительный и торжественный способ представлять смерть Гирама. Именно, когда брат, посвящаемый в степень мастера, приходит в ложу, на том месте, где делается чертеж, он находит гроб, в котором лежит один из членов ложи с обезображенным и окровавленным лицом, представляющий убитого Гирама. При естественном изумлении ново-принимаемого один из братьев объясняет ему, что это лежат останки достойного мастера, который пожертвовал жизнью, чтобы не выдать прикосновения и слова тем, кто не имел на это права, и выводит отсюда должную мораль. Затем произносится присяга, и в то время, когда читается история убиения Гирама, брат выходит из гроба и новопринимаемого кладут на его место. Автор «Иакина и Боаза» находит, что этот обычай лучше английского. Заметим, что здесь уже начинается переделка и внешних масонских обрядностей, которые, с течением времени, становились все больше и больше искусственными и театрально эффектными.

46

Другие масоны, замечает «Иакин и Боаз», говорят иначе: что Ги-рам не был вынесен в западную дверь, но похоронен на месте, где он был таким образом убит; трое убийц разобрали часть пола, сделали отверстие и, положив туда тело, покрыли его камнями, а потом вынесли мусор в своих передниках, или запонах, чтобы предупредить подозрение.

47

Формула из присяги ученика о сохранении масонской тайны. См. выше.

48

Такая же формула из присяги товарища.

49

Формула из присяги мастера.

50

Т. е. первые, какие случились при этом событии.

51

Holy-ground, вероятно, в смысле предполагаемой могилы Гирама.

52

Смысл чертежа или «ковра» масонские археологи объясняют таким образом. Когда рабочие ложи превратились в ложи условные, чертеж был именно условным изображением ложи. В рабочей ложе было три окна, на востоке, юге и западе; здесь при свете работали мастер и его помощники; на север окна не было, и здесь работали ученики. В масонской ложе положение лиц осталось то же, но для того, чтобы представить истинную (идеальную) ложу, которой не соответствовала обыкновенная комната, на полу чертился параллелограмм, изображавший ложу, и здесь обозначались места «светильников» на востоке, юге и западе, где в рабочей ложе были окна; мастер и члены ложи находились внутри чертежа. Потом, когда это нашли неудобным, чертеж делался просто в виде небольшого рисунка чисто воображаемой ложи. Впоследствии и этого стало мало. Ложа была отождествлена с Соломоновым храмом, и чертеж изображал храм; наконец, появились всевозможные символы и гиероглифы масонства, так что «объяснение ковра» стало целой масонской наукой. Причард, говоря о светильниках ложи, замечает, что «три постоянных светильника (fixed lights), бывшие в ложе, суть три окна, которые предполагаются в каждой комнате, где держится ложа, хотя бы окон в ней вовсе не было».

53

«Масон без маски» рассказывает это уже с такими подробностями. Когда мастер велел провести профана «под железными сводами от запада к востоку, чтобы искал света», его повели так: «Фрер (т. е. брат, масон), который держал меня за руку, трижды провел меня кругом по ложе. При всяком шаге кричали мне: подымай ноги, береги голову… Я везде слышал над своею головою лязг, происходивший от ударения мечей один о другой и называемый ими железными сводами. Всякий час бился я лбом будто как об обнаженное железо, которое Фрер приставлял ко оному сбоку и повелевал мне голову наклонять; сверх того, ощущал я всегда нечто под ногами и был принужден поднимать оные наподобие обучаемой в манеже лошади; ибо при всяком шаге находил я под ногами некоторое препятствие, которое или мешало мне идти, или пугало. По многим трудам напоследок и по многих страхах, ощутил я себя при самой стене и ожидал спокойно своего рока». Наконец, мастер велел показать ему свет, и, когда сняли с его глаз повязку, он увидел себя перед братьями, направившими ему в грудь свои обнаженные мечи.

54

Т. е., конечно, основал ложу.

55

Песнь LIII. При песни замечено, что она пелась в России, в ложах, в царствование Елизаветы. См.: Ешевский. Т. III. С. 445.

56

Проповеди 1741–1749 гг. Гедеона Антонского, Кирилла Флоринского, Арсения Мацеевича, Кирилла Ляшевецкого и др. Тихонравов. Летописи. Т. II. С. 22.

57

Быть может, они есть в отдельных изданиях его слов.

58

Пекарский. С. 5—11, напечатан и самый отрывок катехизиса, составляющий, по мнению Пекарского, самую раннюю русскую рукопись этого рода.

59

Handb. Bd II. S. 552: «В 1763 г. они (масонские труды) внезапно возобновили большую деятельность. По случаю основания ложи в Москве под названием Клио императрица Екатерина осознала природу и цель масонского учреждения; она сразу поняла, какую огромную пользу она может извлечь из этого для цивилизации своих народов, и объявила себя ее основательницей. С этого времени ложи в России умножились…» Точность этого утверждения очень сомнительна; самое основание ложи Клио относится в старых иностранных списках только к 1774 г. Но какой факт мог послужить поводом к этому известию, мы не знаем.

60

Довольно вспомнить таких знакомых Сен-Мартена, как Репнин, Воронцов и Кошелев.

61

Автор Mйmoires secrets sur la Russie. Paris, 1802. T. III. P. 425–435 близко знал Мелиссино. Он говорит, между прочим, что Мелиссино был «grand-maitre de l’ordre maзonnique en Russie», основателем многих лож. Это «гроссмейстерство» относится, вероятно, к системе, носящей имя Мелиссино.

62

Handb. Bd. III. S. 108. Ср.: Лонгинов. С. 94—103. [А.Я. Ильин в своем дневнике за 1776 г. называет, однако, ложу Немезиды ложей Храповицкого.] Храповицкий, упоминая в записках о своем «старом масонстве», говорит только, что он был в ложе Я.И. Бибикова (под 1792 г.).

63

Английский масонский календарь 1777 и 1778 гг. заключает следующий отзыв о положении русских лож: «Первой правильной ложей, основанной в обширной Русской империи, была утвержденная в июне 1771 г. ложа Совершенного согласия (Parfaite Union) в Петербурге. Мастер стула и большая часть из членов были живущие там английские купцы, которые поддерживали это учреждение с большой точностью и с большим рвением. Так как много русских дворян и знатных во время основания этой ложи были уже масонами, то по просьбе своей они получили в 1772 г. от Великой английской ложи для его превосходительства, сенатора, тайного советника Ивана Елагина патент на звание провинциального гроссмейстера в Российской империи, подписанный герцогом Бофортским. Елагин так ревностно исполнял обязанности своего звания, что в Петербурге и в других местах основаны были различные, хорошо устроенные ложи. Высшее дворянство империи не только поощряло искусство (т. е. каменщическое) своим значением, но и заняло также масонские должности в большой и в частных ложах, и русская провинциальная ложа намеревается построить для ложи дом, чтобы иметь там свои собрания».

64

Лонгинов. С. 95 упоминает, что ложа Скромности основана была 4 апреля 1775 г.; приведенная им цитата неверна [но действительно в ложе Урании 4 апреля 1775 г. было объявлено о вновь учрежденной в Петербурге ложе Скромности (ркп. гр. Уварова № 243)].

65

Показания Новикова, у Лонгинова. С. 75, 102 и др. Лонгинов неверно объясняет отношения Елагина к Рейхелевой системе, считая эту последнюю «Карлсбадской» и смешивая два разных периода: 70-е и 80-е гг.

66

Сюда относят, например, и договор английской Великой ложи с Великой ложей, основанной Циннендорфом в Берлине (1773), – обстоятельство, к которому, быть может, имеет отношение и упомянутое нами прежде заимствование Елагиным ритуала иоанновских степеней у Рейхеля.

67

Р. арх. 1864. 2-е изд. С. 598, 599.

68

Т. е. даже и четвертой степени не получил, не говоря о дальнейших.

69

Altenburger Zeitschr., 1826, 409.

70

Елагин делает к этому следующее примечание: «Два повара французы, в услужении у меня бывшие и кроме ложных счетов ничего писать не умеющие, показали мне достаточные грамоты из лож, где они не только разными екосскими рыцарями, но один из них и рыцарем Розе Круа и Востока сделан. Благодарение Богу, что они кроме имен и ложных слов и лент ничего не знают, да и понятия ни малейшего о братстве не имеют. Здесь есть две ложи в домах у министров (т. е., конечно, у иностранных посланников), и с моего дозволения: одна французская, другая италианская, в которых упражняющиеся мастера оба французы и повары. Если б я и не дозволил им по их обыкновению работать, они б, невзирая на то, не преминули открыть ложи по дозволению, в патентах их от В. Л. (Великой ложи) дюка де Шартра данному».

71

Примечание Елагина: «Hund – собака по-русски».

72

В Р. арх. напечатано «Елейском».

73

То, что старые масоны называли royal craft, «королевское ремесло», выражая этим покровительство английских королей своему цеху.

74

Первая часть сочинения Веллинга трактует «о соли», откуда, вероятно, и вышло замечание, поставленное Елагиным при его имени.

75

См. подробности об этих ложах в прил. III. Называют еще в елагинском союзе ложи Castor и Zum Schwert в Ревеле и Pollux в Дерпте.

76

Прибавляют, что при Куракине находился, в качестве секретаря посольства, Вильгельм Розенберг, брат Георга, и что герцог Карл Зюдерманландский открыл В. Розенбергу виды на основание Великой Провинциальной ложи в России и капитула с высшими степенями, если достаточное число русских лож согласно будет стать под верховное управление Швеции.

77

Так, мы думаем, надо прямо перевести слова: notre rйunion, которые Пекарский передает «к нашим собраниям». Мне кажется, что речь идет именно о «соединении» с шведской ложей, почему Елагин дальше опять и говорит о соединении, как он его понимает.

78

Изложение Лонгинова. С. 105 и след., не вполне точно. Неясно, между прочим, почему он называет в этом кн. Ивана Сер., а не Гавр. Петров. Гагарина.

79

Великим генеральным мастером считался тогда в шведской системе сам король Густав.

80

Адмирал Грейг, умерший в 1788 г., по-видимому, занимал не последнее место в тогдашнем масонстве, как можно судить по двум масонским речам, немецкой и русской, которые были изданы по его смерти. Грейг оставил по себе хорошую память не только между масонами. Сегюр в своих «Записках» (СПб., 1865. С. 336) говорит о Грейге: «В это время (1788) императрица понесла чувствительную потерю: скончался адмирал Грейг. Деятельный начальник, просвещенный администратор, искусный адмирал, воин храбрый и скромный, он сошел в могилу, уважаемый врагами и оплакиваемый знавшими его». Упоминается и деятельность Грейга как мастера стула.

81

Эта французская брошюра: «La sociйtй antiabsurde» и русский перевод ее, помеченные 1759 г., изданы были на самом деле в 1780 г. Мы приведем дальше подробности об этой книжке, свидетельство Бёбера есть, кажется, первое положительное указание на время и повод сочинения этой брошюры императрицы Екатерины; Полторацкий по библиографическим данным (брошюра не упоминается раньше 1780 г.) верно относил ее к этому времени.

82

То же упоминается в ответах Вибелю: «Одна из лож (Коронованного пеликана), не хотевших отделиться от Швеции, в которой брат Бёбер был членом, продолжала работать до тех пор, пока все масонские работы не прекратились по приказу императрицы Екатерины». Полицейместером, прекратившим работу, был, кажется, П.В. Лопухин, впоследствии московский губернатор, отчасти привлеченный к делу Новикова в Москве. В зап. Храповицкого от 22 мая 1792 г. упоминается, что кн. Прозоровский прислал императрице поданное ему «письмо от московского губернатора П.В. Лопухина, где просит оправдания от названия мартинистом, свидетельствует тем, что по забрании бумаг Н. видны все в том участники, и он был только полицеймейстером два раза в ложах Петербургских для узнания и донесения ее Величеству о переписке с герцогом Зюдерманландским».

83

Письмо кн. Н.Н. Трубецкого к А.А. Ржевскому [в сентябре 1782 г.] у Ешевского. Т. III. С. 464.

84

Письмо Новикова к Ржевскому, 14 февр. 1783 г. Там же. С. 471.

85

Там же. С. 510–511.

86

Ешевский. Т. III. С. 458.

87

«Сохраняя в глубине души уважение к религии, внушенное ему с детства, – рассказывает биограф Новикова, – он высказал, например, по обыкновению своему, независимое свое мнение о Дидро, который посетил Петербург в 1773 г. и был в большой моде при дворе и в обществе: „Это умный француз, да ему, как неверующему, верить нельзя“» (Лонгинов. С. 98). Не знаем, в чем тут можно видеть особую «независимость» мнения, – как будто дело в том, что человеку надо разбирать, кому верить, а не в том, чтобы самому судить об аргументах, и притом судить по самым свойствам аргументов, а не по свойствам человека, который их предлагает. Мнение это показывает не столько «независимость» Новикова, сколько слабость его в этих предметах.

88

Уэвелль. История индукт. наук. Т. I. С. 353, 381.

89

Вот заглавие русского перевода, по которому можно составить некоторое понятие о разнообразии ее содержания: «О заблуждениях и истине, или Воззвание человеческого рода ко всеобщему началу знания. Сочинение, в котором открывается Примечателям сомнительность изысканий их и непрестанные их погрешности, и вместе указывается путь, по которому должно бы им шествовать к приобретению физической очевидности о происхождении Добра и Зла, о Человеке, о Натуре вещественной, о Натуре невещественной и о Натуре священной, об основании политических правлений, о власти государей, о правосудии гражданском и уголовном, о науках, языках и художествах. Философа неизвестного. Переведено с французского. Иждивением типографической компании. В Москве. В вольной типографии И. Лопухина, с указного дозволения, 1785 года».

90

В книге «О заблуждениях и истине», говоря «о воспроизведении образов» и о «истечениях из единицы», Сен-Мартен делает такого рода намек: «Не присовокуплю я к сему рассуждению тех доводов, которым не поверят, хотя они такого свойства, что так невозможно мне в них сомневаться, как бы я сам присутствовал при сотворении вещей». Находя в его книге подобные вещи, легко понять, почему Николаи, немецкий масон-рационалист, о котором мы упомянем еще дальше, человек весьма рассудительный, называл книгу Сен-Мартена гнусным обманом («ein niedertrдchtig hinterlistiges Werk»). Во многих других местах Сен-Мартен делает подобные завлекающие намеки о своих глубоких сверхъестественных знаниях, которых он только не хочет или не может открыть: «Сколько желаю, чтоб всякий достиг сего разумения, столько обязанности мои запрещают мне давать малейшее о сем объяснение».

91

Именно Эккартсгаузена. В книге «О заблуждениях и истине» есть уже примеры этой каббалистики. Рассуждая о суетности наук, о «торопливости астрономов» и исправляя их своими умствованиями, он, например, замечает о «Востоке»: «Я говорю о истинном Востоке, которого восхождение солнца есть токмо указательный знак и который оказывается видимым образом и гораздо точнее в уровне (или ватерпасе) и в перпендикуле (или отвесе), о том Востоке, который числом своим четыре может один обнять все пространство, понеже, соединяя с числом девять или с числом притяжения, т. е. соединяя действующее с страдательным, составляет он число тринадцать, которое есть число Натуры».

92

Лаланд также был масон, но другого разбора. Он принимал в свою ложу Вольтера.

93

По-французски название les martinistes очень неопределенно и, кажется, больше относится к последователям учителя Сен-Мартена в мистицизме, Мартинеца Пасквалиса, и только после приложено было к почитателям Сен-Мартена, который не основывал никакой особой секты.

94

Он говорит в своей биографии, что к этой нравственной дисциплине «он будет стремиться всю свою жизнь и что он употреблял все усилия к тому, чтобы ввести нечто подобное в свою церковь» – он сам был тогда лютеранин.

95

Позднейший писатель о розенкрейцерах Дженнингс (Jennings. The Rosicrucians, their Rites and mysteries etc. London, 1870) посвятил целую книгу мистической и фантастической стороне розенкрейцерства XVIII в.; он рассказывает несколько чудесных историй о членах этого общества, как им верили в XVII столетии, склонен находить глубокомысленную философию в их алхимической символике, которую старается даже (в отдельных примерах) разъяснить с помощью новейших исследований. Но Дженнингс нисколько не касается чисто исторической стороны предмета – именно происхождения самого ордена и его учений.

96

В следующем далее перечете книг мы называем вообще книги, выходившие из типографии Новикова, Типографической компании, Лопухина, – хотя не всегда имеем уверенность в происхождении книг, печатавшихся в университетской типографии, от инициативы новиковского кружка. Подробное библиографическое исследование завело бы нас слишком далеко: но, в общем, выводы останутся верны.

97

Наши издатели были вообще мало разборчивы относительно литературных и философских достоинств: мистика выкупала для них все. Мозер был не незначительный немецкий писатель, но достоинство его заключается вовсе не в этой поэме. Известнейшая его книга «Владыка и слуга», 1759, – смелое обличение мелких и крупных деспотов тогдашней Германии, где их, как известно, было очень много. Но о его поэме Шлоссер выражается таким образом: «О „Данииле во рву со львом“ и других поэтических произведениях Мозера мы умолчали бы из уважения к нему, даже и тогда, если бы писали специальную историю немецкой литературы».

98

Джон Масон (John Mason), один из очень известных нонконформистских духовных в Англии, в половине XVIII стол., род. около 1705 г., умер в 1763 г.

99

Дергам (William Derham), известный в свое время английский духовный писатель и серьезный естествоиспытатель, род. 1657, ум. 1735 г.

100

«Депутаты, посланные нами (по поводу Вильгельмсбадского конвента), не жалея ни трудов, ни денег, привезли к нам изо всех капителей и архив ордена все то, что до внешнего и иероглифического ордена принадлежит, так что всех систем работу мы теперь у себя имеем, и еще, что недостает, то получаем почти на всякой почте, так что, соединясь с капителями всех систем внешнего ордена, мы сделались так, как средоточием, в которое все то, что капители всех партий имеют, стекается; и наша архива богатее становится, нежели во всей Европе, ибо там капители разных систем друг от друга таятся и друг другу ничего не дают, а мы, быв с ними со всеми в связи и не объявляясь ничьей партии, но признавая всех их за истинных брр., токмо стремящихся разными путями к той же и единственной цели ордена, все то от всех их получили и получаем, что они только имеют…» (Ешевский. Т. III. С. 485).

101

Ср.: Уэвелль. Ист. Индукт. Наук, I, 425 – о мистицизме в средневековой архитектуре. Заметим, впрочем, что Гучинсон слишком охотно пускается в толкования о древних таинствах, связывая их косвенно с масонством; и что, без сомнения, поэтому требовательный масон-рационалист Николаи причисляет «Дух масонства» также к фальшивым (betrьglich) книгам (Einige Bemerk, с. 13, Anm.).

102

Апология, 1784. С. 188–190.

103

«Опыт» и пр. в «Магазине свободных каменщиков», ч. I, с. 28–33.

104

«Теоретический градус», т. е. изложение познаний, сообщаемых в этой степени, есть нечто вроде азбуки или первых четырех правил алхимии. Ешевский. Т. III. С. 527, приводит следующее оглавление этого «градуса»: «Предуведомление. – Принятие. – Наставление гл. надз. – Законы для собрания Т. Ф. (теоретических философов). – Обряды столового собрания. – Вопросы и наставления Т. брр. – Заключение. – Собрания. – Наставления для Т. брр. – О стихиях вообще. – Об огне. – О воздухе. – О воде. – О земле. – О стихийных вещах и духах. – О телесных вещах. – О соли. – О сере. – О меркурии. – О семени всех вещей. – Рождение. – Соблюдение. – Разрушение. – Действие верхних звезд. – О метеорах. – О металлах. – Рождение металлов. – Золото. – Серебро. – Меньшие металлы. – Дорогие камни. – Минералы. – О растительных. – О животном царстве. – Человек. – О болезнях человеческих. – Тела. – О болезнях ума. – О болезнях души. – О совершенном согласии всех вещей». Здесь, очевидно, заключается программа мнений, какие мы видим у Новикова и его друзей относительно предметов природы: это – их «тайная философия».

105

«Братские увещания» и проч. С. 117.

106

Заметим, что письма принадлежат к последним годам жизни Новикова и Гамалеи; Гамалея делил уединение Новикова в селе Авдотьине и немного пережил его: Новиков умер в 1818 г., Гамалея в 1822 г.

107

Вспомним, что открытие Урана точно так же смутило и Сен-Мартена, потому что расстраивало мистическое число семь. Что бы они сказали теперь?

108

Новиков воображал, что имеет о стихиях высшее, алхимическое понятие, переданное розенкрейцерством: он считал их четыре, как это и сказано в «Теоретическом градусе».

109

Елагин, Зах. Чернышев, Бибиков, Репнин, Строганов, Храповицкий и др. Масонский слух мог даже утверждать, будто она сама, тайным образом, присутствовала в ложе при посвящении великого князя Павла Петровича.

110

Соч. Екатерины II [акад. изд., СПб., 1903. Т. V. С. 54, 70, 71].

111

В следующем изложении мы не будем пересказывать всей истории падения московского кружка; отсылая читателя к изложению фактов у Лонгинова, мы остановимся преимущественно на том, что у него объяснено недостаточно, или неверно, или не указано вовсе.

112

Перепеч. в соч. Екатерины II, акад. изд. СПб., 1903. Т. V. С. 345–352. (Примеч. ред.)

113

Комедии «Обманщик», «Обольщенный» и «Шаман Сибирский» перепечатаны в сочин. Екатерины II, акад. изд. СПб., 1901. Т. I. (При-меч. ред.)

114

В этом случае она могла, между прочим, разуметь И.П. Елагина и графа А.С. Строганова.

115

Соч. Екатерины II, изд. Смирдина. Т. III. С. 443, 451, 456. Мы упоминаем далее о смешении масонов с иллюминатами, которое делает императрица, говоря о своих комедиях против масонства.

116

«Апология», изданная без имени автора, принадлежит, как было уже сказано, одному из самых крупных интриганов немецко-русского масонства, известному обер-гоф-предигеру Штарку. Но это не делает разницы в содержании аргументов, которые были довольно общими у масонов.

117

Исследование книги о заблуждениях и истине. Сочинено особым обществом одного губернского города. Тула, 1790. 377 с. При заглавии эпиграф:

Хоть полк противных мне восстань,

Но я не ужасаюсь.

Пускай враги воздвигнут брань,

На Бога полагаюсь.

Из од Ломоносова

118

Тогдашние скептики, или люди, считавшие себя очень проницательными, иногда смеялись над страстью рационалистов везде подозревать тайное иезуитство или криптокатолицизм; доктор Циммерман придумал даже слово «Josuitenriecherei», которое в насмешку прилагали к Николаи и другим тогдашним врагам иезуитства. Некоторые из их подозрений могли быть преувеличены; но были факты, которые способны оправдать их подозрения: «религиозный эдикт» Вёлльнера и вообще писания розенкрейцеров, нося положительно католическо-изуверный, а вовсе не протестантский характер, и фактические обращения в католичество, начавшиеся в это время, не лишены своего особенного значения.

119

Э. фон Реке; говоря об иезуитской пропаганде, замечает: «Склонность к чудесам, питаемая книгами, с намерением для того писанными, подает им способы весьма удачно над людьми действовать; а что сия склонность беспрестанно усиливается, сие, может быть, также их пронырством совершается».

120

В книге Лонгинова (с. 299) о Шрепфере ошибочно сказано, что он был «иллюминат»; напротив, это был наставник розенкрейцерства. О Штарке говорится так же неточно.

121

Вот, напр., отрывок, по словам Вейсгаупта произведший на него увлекательное впечатление: «Где тот человек, который решился трудиться для временного и вечного блага многих, очень многих людей, устроить их жизнь так, чтобы они делались все счастливее и совершеннее, чтобы правила, ведущие к этому, были им привычны и любезны… человек, который бы взялся за этот труд даже тогда, когда бы еще никто не считал его возможным, и часто даже бесплодно терял свои усилия; человек, который бы имел уверенность и надежду на этот труд, не боялся никаких препятствий и опасностей, не покорялся бы никакому внутреннему уклонению или равнодушию, – и все это только для счастья сердечно любимых ближних, созданных с нами по одному образу: о, где тот человек, который это делает? Если его уже нет, где его статуя, где ее мраморный обломок? Скажите это мне, чтобы я мог обнять холодный камень, и в память его первообраза пролить на него горячие слезы благодарности».

122

Мы упоминали, что Лонгинов принимает именно те отзывы об ордене, какие хотелось распространить баварским экс-иезуитам и берлинским розенкрейцерам. По его мнению, названные нами выше члены ордена были изверги; он уверяет, что «все правительства Европы не могли не прийти в волнение, узнав, какая сильная организация была создана, чтобы поколебать спокойствие государств и все, что составляет интересы общества и священнейшее достояние человечества. …Во всех странах стали искать, не существует ли где-либо тайно отрасль безбожного, злодейского заговора». Все это очень странно и совершенно неверно. Здравую историческую характеристику ордена Лонгинов мог бы найти даже в масонских современных сочинениях, как книга Финделя, не говоря о Шлоссере или Геттнере и проч.

123

В книге Мунье (J.J. Mounier, De l’influence attribuйe aus Philosophes, aux Fr. Maзons et aux Illuminйs sur la Rйvolution do France. Tьbingen, 1801) уже разъяснено было, что во французском употреблении словом illuminйs обозначались мистики и шарлатаны XVIII в., как Сен-Жермен, Калиостро, Сведенборг, Сен-Мартен, не имевшие ничего общего с иллюминатами Вейсгаупта: эксцентричность мистиков, таинственность и фантастические занятия их кружков при всеобщей тревоге умов могли наводить посторонних на мысль о тайных политических кознях.

124

Вот одно только известное нам указание, которое может допустить иллюминатство кн. Репнина. Вейкард упоминает о получении им иллюминатской степени от герцога Брауншвейгского (который действительно был в ордене) в начале 1786 г.; самый факт произошел, вероятно, раньше. По показаниям Новикова, некто Гине, родственник Татищева, в 1785 г. прибыв в Москву, «весьма хвалил князя Репнина и сказывал, что в нем сделалась великая перемена» (конечно, в каком-нибудь масонском отношении). Потом Репнин приехал в Москву и здесь познакомился между прочим с розенкрейцерским агентом в Москве, бароном Шрёдером. От барона в новиковском кружке слышали «великие об нем похвалы». Репнин хотел быть принятым в розенкрейцерство и по этим отношениям мог, конечно, этого ожидать; но потом барон Шрёдер уехал в Берлин; «а по возвращении бароновом из Берлина, в 1786 г. в конце виделся он с князем Репниным один раз, и после свидания сего слышал я от князя Трубецкого, что барон Шрёдер князем Репниным недоволен и видеться с ним более не хочет, а хочет знакомство свое совсем прервать. Причину сего мне не сказали…» (Лонгинов. С. 100). Не может ли это относиться к иллюминатским сношениям князя Репнина?

125

Такой случай как будто представился в 1784 г., когда в иллюминатстве заподозрили брата Нартова, известного в свое время переводчика. Дело произошло таким образом. Нартов адресовал масонским властям в Петербурге некоторые масонские вопросы и желал на них ответа. Из Петербурга прислали их в Москву, где находилось управление VIII масонской провинции, учрежденное после Вильгельмсбадского конвента. Князь Н.Н. Трубецкой, занимавший одно из главных мест в этом управлении и вместе в розенкрейцерстве, дал ответы и послал их в Петербург А.А. Ржевскому с таким розенкрейцерски-таинственным наставлением: «При сем посылаю [ответы Нартову], дабы ты, позвав к себе Нартова, сказал, что ты препроводил вопросы его к тем, которые тебе известны, и что получил на оные ответы, которые и прочти ему. И ежели хочешь, то дай и списать. Только не сказывай, чьи они и от кого их получил. Мы великое имеем сомнение, не принадлежит ли он к тому тайному обществу, о котором в ответах упомянуто и от которого отцы наши (т. е. Вёлльнер) нас весьма остерегают и для познания оного прислали нам их акты всех степеней… А наипаче это сомнение в нас родилось от его знака, который есть в тех актах». Ешевский, в руках которого были эти вопросы и ответы, замечает, что ответы коротки и написаны с неприязненным, худо скрываемым чувством к вопрошателю. О тайном обществе упоминается в ответе на 11-й вопрос: могут ли все числа от одного до десяти истолковать, что есть число 1 и 10, что значит 5? Ответ: «Что же принадлежит до одиннадцатого вопроса, то мы от искренней любви просили Бога, да не принадлежит делающий его к некоторому тайному обществу, которое имеет оный в катихизме первого градуса своего и которое происходит из ада, хотя великолепным именем света одевает себя. Трепещем мы о нем и для него, и для любезного отечества нашего» (Ешевский. Т. III. С. 537–538). Но здесь могла быть речь и о какой-нибудь другой враждебной розенкрейцерству системе.

126

Записки И.В. Лопухина // ЧОИДР, 1860. Т. II. С. 15–16.

127

Вестник Европы. 1867. Т. III. С. 201–202. Надо заметить, что В.И. Панаев старательно умалчивает о масонстве своего отца.

128

ЧИОДР. 1860. Т. II. С. 17–18.

129

При этом Лопухин делает следующее примечание: «Веруя, что есть Бог, всемогущий творец, дух непостижимый и, конечно, вездесущий, весьма безрассудно думать, что строения его ограничиваются одним видимым нами творением, и не верить бытию существ невидимых, а полагая бытие оных, безрассудно же не верить, чтобы они могли иметь влияние на человеков».

130

ЧИОДР. 1860. Т. II. С. 20–21.

131

Там же. С. 21–22.

132

Там же. С. 42.

133

«Есть ли б когда-либо можно бы ввести во внутренность Ордена государей, смотрящих еще и поныне на него с опасной стороны, и предложить им в величайшей ясности все благодетельные, великодушные, благородные и человекодружественные планы и начертания для блага рода человеческого, то без сомнения соделалися бы они толико же ревностными покровителями оных, как и толь многие другие великие и просвещенные европейские государи, которые, знакомы будучи со внутренностью Ордена, становятся нашими предводителями и самодейственнейшим образом споспешествуют всем полезным для человечества начертаниям. Может быть, близка уже сия благополучная эпоха: наступит она без сомнения: ибо невероятно, чтоб вечно пребыло сокрыто во мраке учреждение, управляемое здравым рассудком, делающее человеков добродетельными и купно щастливыми» (Магазин свободнокаменщической. 1784. Т. I. Ч. 1. С. 26–27).

134

Указ 1 мая 1792 г.; Лонгинов. С. 71.

135

См. «Каталог масонских рукописей Московского Публичного и Румянцевского музеев» в приложении к Отчету музея за 1899 г. Часть масонской переписки XVIII в., использованная Ешевским, напечатана Я.Л. Барсковым в книге «Переписка московских масонов XVIII века». Пг., 1915. (Примеч. ред.)

136

Из этой коллекции сделаны Пекарским извлечения, составившие «Дополнения к истории масонства в России XVIII столетия». СПб., 1869.

137

Вместо этого слова в рукописи находятся два кружка, которые, кажется, служили у розенкрейцеров для обозначения этого слова.

138

Ешевский. Т. III. С. 553–556, 564. Рукопись, о которой мы говорим, писана весьма старательно, и Ешевский прибавил к ней оглавление: «Материалы для истории масонства. 1) Три письма Коловиона к начальнику; 2) Форма переписки; 3) Речи, говоренные в собраниях брр. З. и Р. К. в России; 4) Письма Коловиона к Porrectus; 5) Отрывки, доставшиеся брату М. В. П. после покойного обер-директора Коловиона, большей частью писанные его К. рукою. – Писано рукою гр. С. Ст. Л[анско]го, последнего великого мастера. – С. Е.». Всего в рукописи 122 листка.

139

В рукописи кружок с точкой посредине.

140

Розенкрейцерское имя Шварца. Дальше говорится о Шварце как еще о живом и действующем лице. Надо предположить или ошибку при переписывании документов, или позднейшую переправку, которая вошла в копию.

141

Розенкрейцерския имена И.В. Лопухина и А.И. Новикова. (При-меч. ред.)

142

В рукописи «уничтожения».

143

Перед этой подписью поставлены, по-видимому, два слова (или имени) двумя разными шифрами.

144

В рукописи «сие».

145

Имя написано шифром; по-видимому, речь идет о том же Алексееве, о котором говорится в предыдущем письме.

146

Цифра написана шифром.

147

Вероятно, ошибка, вместо «словесно».

148

В подписи шифр как в предыдущем письме.

149

Так назывались, кажется, просьбы от желающих вступить в орден.

150

Розенкрейцерское имя С.И. Гамалеи. (Примеч. ред.)

151

Третий пункт пропущен в самой рукописи; быть может, здесь просто спутаны цифры в копии.

152

Перед этой подписью только один из прежних шифров.

153

Лонгинов (с. 248–249) относит циркуляр против иллюминатов ко времени около 1785 г. и упоминает, что у него есть «рукописный перевод этого циркуляра». Любопытно, тот ли это циркуляр, какой следует ниже, или другой. О взгляде Лонгинова на самое дело мы говорили выше.

154

Здесь и дальше вместо слова «орден» изображается опять кружок с точкой посредине.

155

Поставлен кружок и окончание.

156

Кружок с точкой посредине.

157

Вместо «округов» и «окружные» в рукописи кружки; на месте буквы о круг с точкой. Это повеление упомянуто у Пекарского. С. 72. В музейной рукописи недостает означенных в Доп. имен исключенных братьев.

158

Ю н и о р а т – первая степень розенкрейцерства; дальше упоминается вторая степень – теоретики и третья – практики.

159

От латино-немецкого proscribiren – изгнанные.

160

Слово, написанное шифром. В нашей копии «Мистической таблицы» (где обозначены различные принадлежности розенкрейцерских степеней), снятой с экземпляра Моск. муз., недостает этих лозунгов. В Handb. Bd. III. S. 96 лозунг первой степени обозначен Aesch.

161

Об этой ложе упоминают показания Новикова, кн. Трубецкого и особенно Лопухина. Лонгинов. С. 133.

162

Например, F. III, № 24, 27, 30, 32–36, 42; Q. III, № 53, 54.

163

Р. арх. 1870. С. 618.

164

Мистический пиетизм автора таков, что по поводу Сведенборга и Пордеча он делает следующее замечание: «От чего заврался Шведенборг, да и другой автор, коего я не смею сказать? От чего сочинения (их) на многих местах человечиною пахнут» и пр. В каталоге Уварова замечено также неблагосклонное отношение авторов книжки к Сведенборгу.

165

Ср. рукописи Моск. муз. № [2098 и 2322].

166

Такой манускрипт есть (в двух экземплярах) в Публичной библиотеке, Q. III. № 35 и № 36: «Отверзтые врата тайной натуры и действующих свойств ея в добре и во зле, из коих весьма удобно познать можно, из чего здравие и болезнь, также врачующее лекарство и яд производится. Также что есть эссенция вещей, и давно желанная всеми химиками к сведению первая материя философского универсального лекарства в пользу ищущим истинных спагирических и медицинских знаний. – Описано Д. Георгием Фридрихом Рецель, высоко-княж. – брауншв. – линеб. горным советником и корол. профес. прусс. социетета наук сочленом» (в 12 главах; 97 л.).

167

В каталоге Смирдина № 718: «Прославленная любовь, или Рассуждение о истинной премудрости» и проч. М., 1818.

168

Они значатся под № 851–855.

169

В рук. неясно. Вообще, мы выписываем эти имена и заглавия с буквальной точностью и с теми ошибками, которые произошли от диктовки или записывания со слов.

170

Это самое имя должно читать в напечатанных у Пекарского отрывках дневника (бар. Шредера) вм. «Иверак», как прочитал Пекарский (С. 79).

171

Алхимический термин.

172

Это слово потом зачеркнуто.

173

По словам одного масонского писателя, немецкого романиста Рау, в библиотеке Клосса (который был гроссмейстером так называемого «Эклектического масонского союза») находилась «в высшей степени любопытная рукопись о мало известной, интересной секте авиньонских иллюминатов, рукопись, которая состоит отчасти из важных подлинных писем и объясняет эту секту». Рау приводит, между прочим, из этой рукописи отрывок письма Грабянки к принцессе Вюртембергской, из Авиньона, 1798. Библиотека Клосса была продана его наследниками принцу Фридриху Нидерландскому и должна находиться в Гааге.

174

Писано в два столбца: в первом ставятся обсуждаемые пункты; во втором замечания: «на 1-й пункт», «на 2-й пункт» и т. д.

175

Подразумеваются именно берлинские розенкрейцеры, которые возвестили бы московским.

176

В этом пункте разногласия между розенкрейцерами и авиньонцами нет.

177

В рукописи: «нам».

178

Здесь какая-то неточность или ошибка в копии, потому что Н.В. Репнин, знаменитый фельдмаршал, о котором идет речь, умер в мае 1801 г., а знакомство с розенкрейцерами было еще до гонения.

179

Вероятно так; в рукописи: «вознаграждении».

180

Рядом поставлено: «типография». Дальше текст не совсем ясен, вероятно, от ошибок копии.

181

В рук. «очень».

182

Так, вероятно, должно читать; в рукописи «вознаграждение».

183

Так называли розенкрейцеры людей, занимавшихся магией с дурными земными целями и с помощью нечистых духов (их собственная магия была «божественная»). Такими какомагами они считали Шрепфера и подобных ему шарлатанов: обманщиками они их не считали, напротив, признавали за ними знание магии и осуждали их только за связи с нечистой силой, за дурное употребление своих магических познаний.

184

Т. е. подробности.

185

Вместо этого слова обыкновенная фигура четвероугольника; дальше вм. «посвященная» должно быть: «посвященной», т. е. ложи.

186

Циннендорф был основателем особой масонской системы, носившей его имя.

187

Эти три ложи были: Grosso Nationalloge zu den drei Weltkugeln, Grosse Landesloge и Grossloge Royal York. Об их раздорах и потом соединении см.: Keller. S. 219, 234 и след.; совершенное согласие наступило между ними только с 1810 г.

188

Речь идет, вероятно, о берлинской Grosse Landesloge.

189

Шведская система проникла к нам впервые в конце семидесятых годов XVIII в. Преобразование шведских лож, о котором здесь упоминается, произведено было в 80-х гг. XVIII в.

190

Французский циркуляр ложи Елизаветы 1818 г. (Связка печатных масонских листков в Московском музее).

191

Там же диплом, выданный Ланскому от ложи Amis Reunis на три символические степени, от 30 июня 1810 г.

192

Письмо писано собственно по-немецки и находится в музее в немецком подлиннике. Мы приводим современный перевод, помещенный в другом сборнике. Перевод, как увидим, довольно тяжелый.

193

Должно быть: 1782.

194

Вместо этого слова известный четвероугольник.

195

Она окончательно была основана 30 августа 1815 г.

196

В этом собрании присутствовали, кроме Виельгорского, Корфа, Ланского, еще Оде-де-Сион, Ржевский, Щулепников, Евреинов, Прево-де-Люмиан, Арсеньев и другие.

197

См. упомянутые французские протоколы Великой Директоральной ложи [Муз. № 1885]. Они ведены были великим секретарем, место которого занимал тогда Дальмас (Dalmas), актер французского театра и отчасти литератор.

198

По одному пригласительному циркуляру, ложа Палестины должна была 4 марта 1820 г. праздновать 11-ю годовщину своего основания (в бумагах Н.И. Кусова, сообщенных Е.И. Ламанским).

199

Ср. в журнале Великой Провинциальной ложи, 15 мая 1819 г., извещение от ложи Трех добродетелей, что в ней навсегда покрыли работы Никита Муравьев, Пушкин, князь Долгорукий и один Муравьев-Апостол.

200

Французская система высших степеней.

201

Прибавим еще, что в начале инструкции, где говорится о старых русских ложах, сделана заметка о Чеботареве, известном московском профессоре и сотоварище Новикова (ум. 1815). Во втором экземпляре ответы переписаны рукой одного из тогдашних масонов, Жуайе (Joyeux).

202

Этот документ находится действительно в подлиннике в масонском собрании Моск. муз. (рукоп. мас. на иностранных язык. № 374), и мы приводим его ниже.

203

Эту внешнюю историю вновь образованных при Александре I лож шведской системы мы видели в предыдущей главе.

204

Основной договор (Grund-Vertrag), вероятно, разумеется тот, который был именно заключен в 1809 г., при возобновлении «храма». Нам он неизвестен.

205

Об этом брате Любере (Luber) мы не имеем ближайших сведений. Надобно думать, что это – то же лицо, о котором упоминают немецкие историки нашего масонства под именем Людера. Они рассказывают именно, что «в половине шестидесятых годов прошлого столетия в Россию было уже введено строгое наблюдение (название тамплиерской системы) и в Петербурге учрежден капитул, великим мастером которого был купец Людер».

206

Какой здесь разумеется «источник истинного орденского учения», не видно. Быть может, составители ответов имели в виду предания своих наставников из старого розенкрейцерства.

207

Так мы читаем немецкое сокращение Gr. О. К.

208

Эта часть вопроса не вполне нам ясна.

209

Вопрос для нас непонятен.

210

О введении у нас шведской системы и герцоге Зюдерманландском см. Лонгинов. С. 105 и след. (сообщенные здесь сведения, однако, не вполне точны).

211

Масонский титул в подлиннике значится так: «Visiteur gйnйral Perpйtuel et Inspecteur gйnйral des Armes du S. O. du T. do Jer., Grand-Maitre Provincial de la VII-e et IX-e Province, in Or-e dict. Equ. et Fr. Prof. a Sole Vivificante». Седьмая и девятая провинция означали здесь Швецию и Россию.

212

Здесь и дальше, вместо этого слова, ставится четвероугольник с крестом на верху. Далее мы будем выделять разрядкой слова, обозначаемые масонскими знаками.

213

В то время это был еще, как мы говорили, сам король Шведский, у которого герцог Зюдерманландский был как бы помощником.

214

В этом смысле был, вероятно, Бёбер на Вильгельмсбадском конвенте. Он был тогда секретарем русской Национальной ложи шведской системы.

215

Эта должность, по всей вероятности, должна была быть занимаема духовным лицом. Сюда относится 15-й пункт в вопросах инструкции Вибеля. Наши масоны отвечали, что в их (шведском) капитуле был всего только один брат из духовных; но что исполнять эту духовную должность, по их мнению, мог вообще и светский брат, достойный уважения по чистоте своих нравов. Что духовные лица вообще бывали не один раз в нашем масонстве, об этом есть несколько различных указаний.

216

Не знаем, как могло быть переведено это слово. Должность, им обозначаемая, была, вероятно, та же, которая в других системах принадлежала «собирателю милостыни».

217

В подлиннике: dйcharges convenables. Изложение не вполне нам ясно.

218

Лица этой должности в других системах наших назывались герольдами.

219

Крест так называемой Андреевской формы.

220

Ср. докладные записки Е.А. Кушелева 1821 г., поданные имп. Александру I и послужившие одним из поводов уничтожения лож. Р. ст. 1877. Т. 18. С. 464, 641, 661. (Примеч. ред.)

221

Игра слов; «восток» – известный масонский термин, знакомство началось, вероятно, в Казани.

222

Эти два слова приписаны.

223

Так в рукописи.

224

Зачеркнуто: «от, чрез».

225

Батеньков подразумевает «великие», т. е. управляющие, ложи.

226

Это обозначение весьма неточное.

227

Луфтонами назывались дети масонов. В некоторых системах были особенные обряды, которыми орден усыновлял или брал под свое покровительство этих луфтонов.

228

Круг с точкой в середине. Так и дальше.

229

Новикову.

230

Это было издание Сен-Мартена: «De Trois Principes de l’Essencedivine». Париж, 1802.

231

Перевод Н.А. Холодковского, как и далее.

232

Ein Kommentar zu Goethe’s Faust von Hjalmar Hjorth Boyesen. Autorisirte deutsche Bearbeitung von Otfrid Mylius. Leipzig, 1881. С. 133–134.

233

Ср.: Hartung. Ungelehrte Erklдrung des Goethe’schen Faust. Leipzig, 1855. S. 209; Schrцder. Faust von Goethe. Mit Einleitung und fortlaufender Erklдrung. Heilbronn, 1881 (издание «Фауста» с обширным подстрочным комментарием). T. II. C. 120–131. Впрочем, здесь не полностью повторен рецепт Парацельса, где главным ингредиентом служит sperma hominis и пособием – arcanum sanguinis humani.

234

Подлинники этих переводов большей частью определяются по описаниям алхимической и магической литературы: – J. G. Th. Grдsse. Bibliotheca Magica et Pneumatica oder wissenschaftlich geordnete Bibliographie der wichtigsten in das Gebiet des Zauber, Wunder-, Geister-, und sonstigen Aberglaubens vorzьglich дlterer Zeit einschlagenden Werke… Ein Beitrag zur sittengeschichtlichen Literatur. Leipzig. 1843. – G. Kloцs. Bibliographie der Freimaurerei und der mit ihr in Verbindung gesetzten geheimen Gesellschaften. Frankfurt a. M., 1844, [и А. Wolfstieg, Bibliographie der Freimaurerischen Litteratur, Burg а. M. 1911–1913], – отделы о розенкрейцерстве, теософии, магии и пр. – Bibliothиque Ouvaroff. Catalogue spйcimen. Sciences secrиtes (par A. Ladrague). M., 1870. Об истории алхимии, кроме старой книги Шмидера (Geschichte der Alchemie. Cassel, 1832), см. у историков химии, напр.: Histoire de la Chimie, par Ferdinand Hoefer. 2-me йd. Paris, 1866–1869 (здесь о гомункуле Парацельса, II, с. 16); Бертело, Introduction а l’йtude de la chimie des anciens et du moyen вge, Paris, 1889; Коппа, Alchemie in дlterer und neuerer. Zeit. Heidelberg, 1886 и др. Общую характеристику алхимиков по отношению к их мистическим учениям см. также у историков мистицизма и у историков магии, как, напр., Ennemoser, Geschichte der Magie. Leipzig, 1844. [Библиография у I. Ferguson, Bibliotheca chemica, Glasgow, 1906 и K. Sudhoff, Ein Beitrag zur Bibliographie der Paracelsiten в Zentralblatt fьr Bibliothekswesen, 1893, X, 316–326, 385–407 и 1894, XI, 169–172. Ср. также: Э. Радлов, Сочинения о магии, в прил. к Отчету Публ. Библ. за 1835 г.].

235

Забавно, что на корешке эта книга обозначена: «Богословия».

236

Т. е. крышки колбы.

237

Кажется, что-то пропущено или ошибочно написано.

238

Т. е. чистилище.

239

В другом экземпляре, который мы имели в руках: «и постепенно жару прибавлять будешь».

240

В другом экземпляре: «…то сделается слиняною клейкою матери-ею, только (точно?) такою, из коей жабы происхождение свое имеют, и после тотчас в землю войдет».

241

В 1805 г. существовали тайные ложи А.Ф. Лабзина (Умирающего сфинкса) и П.И. Голенищева-Кутузова (Нептуна); кроме того – ложа Соединенных друзей и с 11 окт. 1805 г. – ложа Александра к коронованному пеликану. (Примеч. ред.)

242

Это может показаться преувеличением; но такой случай может, однако, быть и вероятным, если мы вспомним, сколько людей из приближенных императрицы и вообще из тогдашней аристократии были членами ордена, и даже крайне ревностными. К нему принадлежали, например: Никита и Петр Ив. Панины, Чернышевы, Н.В. и П.И. Репнины, Елагин, Строганов, Воронцов, Мелиссино, Мусин-Пушкин, Бибиков, Брюс, Ю.В. Долгорукий, Грейг, Куракин, Гагарин, Храповицкий и т. д. и т. д. Это показание Рейнбека объясняет, почему Державин в восхвалении Фелицы мог поставить стих: «Не ходишь с трона на Восток…», т. е. не отправляешься в масонские ложи. (Примеч. А.Н. Пыпина.)

243

В почтовом ведомстве масонство и мистицизм действительно имели почему-то много своих представителей: это продолжалось и впоследствии (Ключарев, кн. А.Н. Голицын, Рунич и т. д.). Гоголь подметил эту черту, когда изобретал своего мистика-почтмейстера. (Примеч. А.Н. Пыпина.)

244

Flьchtige Bemerkungen auf einer Reise von St.-Petersbьrg ьber Moskwa etc. nach Deutschland im Jahre 1805, In Briefen von G. Reinbeck. Leipz. 1806, II, 170–184. (Примеч. А.Н. Пыпина.)

245

Фишер разумел под этим последним, конечно, деятельность новиковского кружка, – а под блеском и великолепием вообще роскошные затеи знатных людей, тративших на масонство и на устройство лож большие деньги. (Примеч. А.Н. Пыпина.)

246

Т. е. известно, что там были чистые ложи тамплиерской системы, в которой Курляндия составляла особую префектуру под именем Темпельбурга. (Примеч. А.Н. Пыпина.)

247

«Die Maurerei im Orient von Russland unter der Regierung der Kaiserin Katharina II», в Zeitsehr. fьr Freimaurerei, Altenburg, 1823, I, 4–6. Фишер вначале извиняется в скудости сообщаемых сведений, какие остались у него в памяти, но замечает, что, быть может, больше удовлетворил бы ожиданиям любопытствующих друзей, если бы к нему обратились лет пятнадцать или восемнадцать тому назад (писано в 1806 г.), когда он знал много масонских дел и имел случай видеть, что было за занавесом – «wenn wir unsere Bekanntschaft etwa vor fьnfzehn oder achtzehn und mehreren Jahren gemacht hдtten, wo ich allerdings in so mancherlei. Dingen verflochten war und ganz ungesucht, zuweilen Gelegenheit erhielt hinter den Vorhang zu schauen» (S. 2). (Примеч. А.Н. Пыпина.)

248

Незначительные перемены оговорены в нижеследующих примечаниях к отдельным страницам. (Примеч. ред.)

249

«Немаловажную обязанность составляет метод просодии, к произнесению слов с подлежащею оттенкою, по требованию мысли. У нас остался пример от герцога Георгия Ольденбургского, произнесшего путей сообщения. Два родительных подведены в значение несклоняемого именительного. Для достижения ясного понятия требуется, чтобы ум в момент проявления был в уровень с наблюдаемым первым впечатлением» (Примеч. Г.С. Батенькова.)

250

Убитый и ожидаемый, совершенные мастера считаются детьми вдовы. Это приписывается всем призываемым в крайности на помощь братьям. (Примеч. Г.С. Батенькова.)

251

Масоны в работах опоясываются кожаным фартуком. (Примеч. Г.С. Батенькова.)

252

Это разумеют власяницы, вышедшие уже из употребления и неизвестно почему замененные голубою окраской стен и прочего. (При-меч. Г.С. Батенькова.)

253

Намек на белые лайковые перчатки, в которых производятся работы. (Примеч. Г.С. Батенькова.)

254

Иоанн Креститель считается покровителем и потому отправляется общий праздник 24 июня. Это имя можно принимать за символ связи древнего мира с новым. (Примеч. Г.С. Батенькова.)

255

Это пример задачи для соображения и разработки не сводных понятий и терминов. Оттого часто масонские стихи решительно непонятны. Так, например, два стиха из апострофа выше приведенного: «Вот знаки клятвы, без признанья // На вые, раме и ребре». (Примеч. Г.С. Батенькова.)

Content

Александр Николаевич Пыпин
Русское масонство. Символы, принципы и ритуалы тайного общества в эпоху Екатерины II и Александра I

Предисловие Русское масонство в XVIII веке

Введение

Глава I Начало общества свободных каменщиков в Англии. Распространение его в Европе

Глава II Масонский ритуал

Глава III Общие замечания о русском масонстве

Глава IV Первые ложи в России, 1731–1762 гг

Глава V Времена Екатерины II. – Высшие степени. – Клерикат. – Система Мелиссино. – Тамплиерство. – Система Циннендорфа. – Новое утверждение английских лож. – Соединение елагинских и рейхелевских лож

Глава VI Масонские понятия Елагина

Глава VII Русская Национальная ложа шведской системы. – Столкновение с елагинскими ложами

Глава VIII Общие замечания об историческом значении личности и деятельности Новикова

Глава IX Мистика. – Мартинизм

Глава X Розенкрейцерство. Его начало; возобновление в конце XVIII в. в Германии; введение его в Москве

Глава XI Литературная борьба Екатерины II с масонством

Глава XII Немецкие обскуранты и просветители XVIII в.; их взаимная полемика; влияние их на русское масонство

Глава XIII Иллюминатство и московские мартинисты в представлении Екатерины II

Глава XIV Конец новиковского кружка

Приложения

I Материалы для истории масонских лож

1. Розенкрейцеры

2. Авиньонское общество Нового Израиля

3. Возобновление масонских лож при императоре Александре

4. Директориальная ложа Владимира и Великая Провинциальная ложа

5. Инструкция Вибелю (1818) и Устав петербургской директории (1780)

6. Запрещение лож 1822 и 1826 гг

7. Масонские воспоминания Батенькова

8. Постановление, принятое масонами в сентябре 1827 г., по случаю запрещения лож

II Homunculus

III Хронологический указатель русских лож от первого введения масонства до запрещения его (1717–1829)

Примечания

Номера лож прежнего указателя сравнительно с новыми

Список сокращений

Примечания