Зелинский Ф. Ф.

Еврипид и его трагедийное творчество

От составителя

Книги с вынесенным на обложку заглавием в творческом наследии Ф. Ф. Зелинского нет. Оно дано составителем по аналогии с предшествующим ей изданием, посвященным Софоклу, где принадлежало автору. И если второго из великих греческих трагиков его переводчик и толкователь безоговорочно называл «мой Софокл», то о третьем, Еврипиде, так сказать он не мог. Хотя чужим для него Еврипид, как и любой другой выдающийся представитель античной словесности, разумеется, не был, но в отношении к нему отсутствовало то ощущение духовной близости, чуть ли не родства, которое связывало Зелинского с автором «Царя Эдипа» и «Антигоны».

Вероятно, поэтому работа над «моим Софоклом» происходила без всякий осложнений и триумфальному выходу задуманного трехтомника[1] не смогла помешать даже начавшаяся мировая война – тогда как стремление дать отечественному читателю русского Еврипида обернулось для Зелинского годами изнурительного труда, сопровождающим этот томительный процесс долгим скандалом – и неполнотой ожидаемого результата: из шести подготовленных к выпуску томов стали достоянием читателя только первые три[2].

Поневоле приходится думать, что сам материал оказывает воздействие на автора. Применительно к Софоклу он резонировал с мироощущением исследователя. Характеризуя своего любимца, Зелинский подчеркивает его «олимпийскую уравновешенность». Поэтому книга «Софокл и его трагедийное творчество» выстроена просто и гармонично: пространный критико-исторический очерк и семь введений к трагедиям, объединенных, где это возможно, в циклы, каждое из которых имеет строго четырехчастную форму.

Совсем не то с Еврипидом, душу которого Зелинский называет вечно ищущей, неудовлетворенной и раздвоенной, а для характеристики его произведений использует определения «надломленные характеры», «поэт был очень прихотлив» и им подобные. Похоже, не без оснований пытался Фаддей Францевич уклониться от работы над «Театром Еврипида»: в итоге мы получили пример того, как колоссальный исследовательский и переводческий труд не только не был оценен по достоинству, но и принес редактору-переводчику массу неприятностей.

Когда в 1911 г. издатель М. В. Сабашников задумал свою гигантскую по масштабам серию «Памятники мировой литературы», за помощью в организации материалов для раздела «Античные писатели» он обратился прежде всего к Ф. Ф. Зелинскому. Тот в числе первых предложил издать трагедии Еврипида в переводе И. Ф. Анненского, рукописи которых хранились у наследников покойного, и в итоге сам вынужден был взяться за подготовку к печати 6-томного собрания, получившего заглавие «Театр Еврипида».

Первый том появился в 1916 г. и стал причиной шумного скандала. Его подробности Зелинский огласил в предисловии редактора ко II тому, датированном маем 1917 г. Суть состояла в том, что наследники Анненского сочли редактуру Зелинского чрезмерно придирчивой, поскольку строки, представлявшиеся ему неудачными, он заменял стихами в собственном переводе. Дискуссия вылилась на страницы прессы, и Зелинскому пришлось оправдываться публично. Свои мотивы, адресуясь к активно участвовавшему в полемике В. Розанову, он, в частности, объяснял так:

Сообщаю вам как человек, тщательно взвесивший каждую строчку изданного мною перевода и сверивший ее с оригиналом: перевод этот довольно-таки слаб. Как филолог, покойный не находился на высоте своей задачи; как поэт, он, без сомнения, на много голов выше меня – но борьба с филологическими трудностями его задачи не дает развиться его вдохновению, Еврипид у него большею частью тлеет, а не горит, и только здесь и там вспыхивает. Читатель это не всегда замечает; зная Иннокентия Федоровича как талантливого поэта, он склонен поставить слабость перевода в счет автору, а не переводчику, и вот это есть то, чего я никак допустить не мог и не допущу.

А в другом месте горестно замечал:

Для меня редакция наследия покойного была тяжелым долгом – тем более тяжелым, что она отодвинула на несколько лет составление тех книг, которые должны были занять закат моей жизни – истории античной нравственности, истории античных религий и др.

Впрочем, нет необходимости подробно цитировать указанное предисловие, которое само по себе воспринимается как документальная драма: читатель может ознакомиться с ним полностью на страницах настоящей книги. А из краткого предисловия к I тому ему станут ясны принципы, положенные Зелинским в основу работы. Здесь же отметим лишь то важное обстоятельство, что вклад его в содержание «Театра Еврипида» оказался значительно шире, чем редактирование как таковое.

Во-первых, поскольку Анненский успел подготовить введения не ко всем переведенным им драмам, недостающие очерки редактору пришлось написать самому.

Во-вторых, редактор предоставил себе право в комментариях высказывать собственную точку зрения относительно того или иного произведения Еврипида, когда она не совпадала с мнением И. Ф. Анненского. Кроме того, там же он давал развернутые дополнения к статьям переводчика, касающиеся в первую очередь истории мифа, лежащего в основе трагедии.

В-третьих, как уже упоминалось выше, редактор значительное число стихов Анненского заменял своими собственными – по мотивам, подробно изложенным в предисловиях к каждому из трех томов; при этом список замененных стихов указывался в комментариях.

Далее. В отдельных случаях Зелинский отваживался представлять образцы собственного творчества: к ним относится восстановление утраченного эксода из «Ифигении Авлидской», а также перевод пародии Аристофана на еврипидовскую «Елену».

И наконец: необходимо подчеркнуть, что Зелинским были подготовлены к печати все шесть запланированных томов, в том числе и последний, полностью принадлежащий ему, куда вошли материалы, относящиеся к несохраненным драмам Еврипида. При этом первые три тома, в которых он значится редактором, не меньше чем на треть состоят из текста, принадлежащего самому Зелинскому. Так что вся эта работа может считаться неотъемлемой частью его литературного наследия.

Авторские оригиналы томов IV–VI до сих пор, насколько мне известно, не обнаружены, хотя некоторые материалы оттуда были использованы в позднейших изданиях трагедий Еврипида[3], где составители старались по мере сил уменьшить долю Зелинского и восстановить исходный текст Анненского. Полностью добиться этого они не смогли, так как некоторые тексты последнего были утрачены.

Цель настоящей книги иная – как можно полнее представить исследовательский и отчасти переводческий вклад Зелинского в создание русского «Театра Еврипида».

* * *

Впервые к творчеству Еврипида молодой ученый обратился в 1894 г., когда в журнале «Филологическое Обозрение» вышла его статья «Апология Диониса в “Вакханках” Еврипида»[4], за которой последовал вскоре прозаический перевод самой трагедии[5]. Эти работы были написаны параллельно с чтением общего курса для желающих всех отделений по «Вакханкам» Еврипида на историко-филологическом факультете Санкт-Петербургского университета. К курсу этому профессор возвращался неоднократно на протяжении всей своей преподавательской деятельности.

Спустя семь лет, в мае 1901 г., в другом печатном органе, постоянно публикующем материалы по классической филологии, была помещена небольшая, адресованная специалистам статья, содержащая гипотезу относительно фабулы утерянной трагедии Еврипида «Мелеагр»[6].

Еще до начала сотрудничества с издательством Сабашниковых в различных печатных органах появилось несколько статей Ф. Ф. Зелинского, предназначенных широкому читателю, которые полностью либо в значительной степени связаны были с произведениями Еврипида[7]. А уже в период интенсивной работы над шеститомником статья о поэте была написана Зелинским для 17 тома Нового Энциклопедического Словаря Брокгауза и Ефрона, вышедшего в 1914 г. Таким образом, собственный научный и творческий багаж Зелинского в сфере наследия Еврипида достаточно солиден и весом, что позволяет включить его образцы в настоящую книгу наряду с текстами, относящимися непосредственно к «Театру Еврипида» в переводе Анненского.

* * *

Возвращаясь к высказанной в начале этих заметок мысли о влиянии материала на автора, составитель должен распространить ее и на свой подход к формированию данной книги, которая отличается истинно еврипидовской прихотливостью. Разумеется, прихотливость эта вынужденная. Поскольку собственных указаний Зелинский не оставил, мне пришлось опираться на имеющийся материал и ориентироваться по мимолетным намекам, позволяющим судить о том, из чего он сам мог бы сложить подобный сборник.

Это, прежде всего, те статьи, которые были написаны специально для «Театра Еврипида» и опубликованы параллельно в периодике. Таковых четыре[8]. Это, затем, упомянутые выше статьи прежних лет, числом пять. А для полноты характеристики не охваченных этими статьями трагедий пришлось привлечь, во-первых, материал комментариев к «Театру Еврипида», а во-вторых – другие книги Ф. Ф. Зелинского[9]. Этот пестрый и разнородный материал представляет собой яркие и живые иллюстрации к мифам, лежащим в основе той или иной трагедии Еврипида. Их включение в книгу там, где это возможно и целесообразно, обусловлено тем, что автор постоянно по ходу изложения дает отсылки к прежним своим публикациям, имея в виду, что они найдутся если не под рукой, то на книжных полках его читателей. Нынешний читатель в большинстве своем такой возможностью не располагает, поэтому соответствующий материал представлен ему на страницах нашей книги.

Открывается она двумя вводными очерками, один из которых посвящен Еврипиду, а другой – его переводчику И. Ф. Анненскому. Первый взят из упоминавшегося выше 17 тома Нового Энциклопедического словаря и дополнен некоторыми фрагментами из «Древнегреческой литературы эпохи независимости»[10]; второй – из журнала «Аполлон»[11].

Основной раздел – «Театр Еврипида» – по структуре соответствует расположению трагедий в каждом из томов: по четыре в первых двух томах и три – в третьем. Завершается этот раздел статьями о несохраненных трагедиях, которые должны были войти в неопубликованный VI том.

В конце книги помещено приложение, содержащее материалы о сатирической драме у Еврипида и – в большей степени – у Софокла. Их включение в книгу соответствует неосуществленному замыслу автора.

* * *

Как и в предыдущей нашей книге «Софокл и его трагедийное творчество», перевод на современную орфографию, а также некоторые сокращения выполнены составителем.

Сноски, если не указано иное, принадлежат Ф. Ф. Зелинскому.

Цитаты из гомеровских поэм приводятся в классических переводах Гнедича («Илиада») и Жуковского («Одиссея»); другие иноязычные цитаты, если это не оговорено особо, даются в авторском переводе. Пометки служебного характера, связанные с текстом конкретных произведений, составителем опущены.

Древнегреческие имена даются в написании Зелинского, которое в некоторых случаях отличается от ставшего впоследствии общепринятым. Исключения, ради удобства современного читателя, сделаны лишь для самых распространенных.

Еврипид

Вступительный очерк

Жизнь Еврипида

Младшим членом трагического триумвирата в Афинах был Еврипид (480–406). Родившись в самый год Саламинской битвы, он был эпигоном освободительной войны; его творчество обнимает эпоху Перикла и Пелопоннесскую войну, до конца которой он умер почти одновременно с Софоклом. Они были, таким образом, современниками и соперниками; но то софистическое движение, о котором речь будет ниже, отпрянувшее от окрепшего и законченного уже мировоззрения Софокла, отразилось на впечатлительной душе младшего поэта и сделало ее, в отличие от олимпийской уравновешенности первого, вечно ищущей, неудовлетворенной и раздвоенной. Этим он ближе нам; но и эллинам вселенской эпохи был он ближе, хотя и по другой причине, о которой будет сказано впоследствии. Они его читали усерднее, чем кого-либо из трагиков.

Еврипид родился, по обычной традиции, на острове Саламине, где у его отца Мнесарха было поместье; продукты этого последнего по смерти отца сбывались матерью поэта Клито на афинском рынке, что дало повод насмешливой комедии называть ее огородницей и овощной торговкой. По достоверной же традиции, оба родителя Еврипида происходили из зажиточных и знатных родов; специально об отце мы знаем, что он был «огненосцем Аполлона Зостерского» (т. е. на мысе Зостере, отроге горной цепи Гиметта), что также указывает на солидную и почетную оседлость.

Свою жизнь Еврипид провел очень тихо; ни высоких военных, ни гражданских должностей он не занимал. Разумеется, общие повинности афинского гражданина должен был выполнять и он: служить в войске всадником или гоплитом, заседать в суде и, вероятно, временно и в совете и т. д. Сверх того он, как человек зажиточный, нес и гражданские повинности (так называемые литургии). По возможности он жил вдали от людей, на острове Саламине, где он имел прохладный грот с видом на море; здесь было его любимое местопребывание, «вследствие чего, – замечает его биограф, – он и большинство своих сравнений заимствует из морской жизни». Этот грот посетил писатель II в. по Р. Х. Авл Геллий, который, с точки зрения современного ему комфорта, нашел его мрачным и неуютным.

Еврипид охотно читал книги и, едва ли не первый среди афинян, завел довольно значительную для частного человека библиотеку. Нелюдимом он стал, вероятно, лишь в последнюю пору своей жизни, так как богатое знание человеческой и особенно женской души, обнаруживающееся в его трагедиях, несовместимо со стремлением к одиночеству. Женат он был дважды и от этих браков имел трех сыновей: Мнесархида, Мнесилоха и Еврипида Младшего, из коих первый стал купцом, второй – актером, а третий известен тем, что поставил на афинской сцене посмертную трилогию своего отца.

Часто ли отлучался Еврипид из Афин, мы не знаем; вероятна отлучка к началу Пелопоннесской войны для постановки (неизвестно где) трагедии «Андромаха»; несомненна поездка в 408 г. в Пеллу, к македонскому царю Архелаю, любителю искусств, охотно собиравшему у себя выдающихся их представителей. Памятниками дружбы Еврипида и Архелая были потерянная трагедия «Архелай» и сохранившаяся – «Вакханки».

В Пелле Еврипид и умер зимой с 407 на 406 г. Известие о его смерти было получено в Афинах раннею весною 406 г. Престарелый Софокл почтил его тем, что на смотру трагических хоров ввел свой хор неувенчанным.

Вот все достоверное, что мы знаем о жизни Еврипида; остальные данные анекдотического характера, которые нам сохранены, покоятся главным образом на насмешках современной Еврипиду комедии, жестоко и несправедливо преследовавшей саламинского нелюдима.

Литературное наследие Еврипида

Еврипид был почти исключительно трагическим поэтом. Другие его произведения (ода в честь олимпийской победы Алкивиада, эпиграмма в честь погибших в сицилийской экспедиции) имели чисто случайный характер. По афинским официальным записям (так называемым дидаскалиям) число его драм было определено цифрой 92 (= 23 тетралогии), из которых 4 (= одна тетралогия) признавались подложными. К этому числу следует прибавить две трагедии, поставленные вне Афин и потому не попавшие в афинские записи: «Андромаху» и «Архелая», – таким образом, мы получим 90 подлинных драм.

Поразительно невелико число одержанных им побед – при 22 представлениях (каждый раз по тетралогии) всего 5, в том числе одна посмертная. По-видимому, Еврипида в течение всей его жизни затмевал старший, но переживший его Софокл. Из 90 драм (т. е. 68 трагедий и 22 сатирических драм) к эпохе александрийских грамматиков было сохранено 74, в том числе 67 трагедий и 7 сатирических драм. Другими словами, были сохранены почти все трагедии, пропали почти исключительно малоинтересные в глазах потомства сатирические драмы.

До нас дошло 18 драм (в том числе только одна сатирическая, «Киклоп») и более или менее крупные отрывки из остальных; сверх того, сохранилась в рукописях еще трагедия «Рес», которую уже древние критики объявили подложною.

Время постановки всех драм Еврипида нетрудно было установить на основании вышеупомянутых дидаскалий; но нам известна датировка только для 8 из сохранившихся трагедий, для остальных она определяется лишь приблизительно. Вот правдоподобный хронологический порядок сохраненных драм:

1) «Алкеста» (438), 2) «Медея» (431), 3) «Ипполит Венчающий» (428), 4) «Гераклиды», 5) «Андромаха», 6) «Гекуба», 7) «Неистовый Геракл», 8) «Просительницы», 9) «Ион», 10) «Троянки» (415), 11) «Электра», 12) «Ифигения Таврическая», 13) «Елена» (412), 14) «Финикиянки», 15) «Орест» (408); посмертно: 16) «Ифигения Авлидская», 17) «Вакханки». Вне хронологии 18) сатирическая драма «Киклоп».

Чем руководствовались составители дошедшей до нас выборки – сказать трудно; во всяком случае – не эстетическими соображениями, раз они приняли в свою выборку такие посредственные драмы, как «Гераклиды» и «Андромаха», и не приняли таких славных, как «Эол», «Андромеда», «Антиопа», обе «Меланиппы» («Меланиппа Мудрая» и «Меланиппа-Узница»), «Филоктет», «Протесилай», «Сфенебея» и «Телеф».

За последнее время египетские пески стали нам возвращать более или менее крупные сцены из потерянных трагедий. Особенно ценной находкой были сцены из «Ипсипилы» (около половины всей трагедии), «Антиопы», «Фаэтонта», «Критян» и «Меланиппы-Узницы». Благодаря этому сравнительному обилию как цельных пьес, так и отрывков, мы можем себе составить о Еврипиде как трагическом поэте гораздо более полное представление, чем о его предшественниках. И все-таки пока не удалось начертать убедительной схемы развития трагического искусства Еврипида; имеются отдельные наблюдения, которые, однако, не дают связной картины. Происходит это 1) отчасти оттого, что Еврипид унаследовал трагическое искусство от своих предшественников в гораздо более готовом виде, чем те от своих; так, разница между самой ранней сохраненной трагедией Эсхила («Персы») и самыми поздними («Орестея»), хотя они и отстоят друг от друга всего на 14 лет, гораздо значительнее, чем между самой ранней трагедией Еврипида («Алкестой») и самой поздней («Ифигенией Авлидской»), хотя здесь разность равна 32 годам; 2) отчасти оттого, что Еврипид был сам гораздо более готов, когда написал «Алкесту», и после нее уже более или менее заметным образом не развивался. Если бы до нас дошла его первая трагедия («Пелиады», 455 г., т. е. за 17 лет до «Алкесты»), очень вероятно, что картина получилась бы иная.

Все они, понятно, для нас очень интересны: даже сравнительно слабые, как «Гераклиды» или «Андромаха», обнаруживают перед нами такие стороны творчества поэта, о которых мы бы без них не знали. Но здесь мы можем коснуться только перворазрядных его драм; а к ним мы причисляем в хронологическом порядке – «Алкесту», «Медею», «Ипполита», «Иона», обеих «Ифигений» и «Вакханок». Это не значит, чтобы все они были совершенными: поэт был очень прихотлив, часто руководился соображениями своего мимолетного интереса, политического момента или личного пристрастия в ущерб художественной красоте. Это следует помнить при его чтении.

В «Алкесте» на сказочном фоне мотив самоотвержения супруги: фессалийскому царю Адмету дарована страшная возможность избегнуть положенной смерти, если вместо него явится охотник; ни его отец, ни мать не желают пожертвовать за него остатком своих дней; совершает эту жертву его цветущая супруга Алкеста. Но страдания, которые ему причиняет ее утрата, хуже самой смерти; за них боги награждают его возвращением ему покойницы, которую героизм Геракла вызволяет из рук хищного демона.

В «Медее», знаменитой во все времена трагедии ревности, другой конфликт на схожей почве: герой «Аргонавтики» Ясон, спасенный некогда колхидской царевной Медеей, которая ради него пожертвовала своей семьей, теперь, живя изгнанником в Коринфе, решил развестись с ней и жениться на коринфской царевне, чтобы прочнее обосновать свой дом, обеспечивая достойную судьбу своим детям. Возмущенная его вероломством Медея сначала хочет убить его вместе с его невестой и тестем, но, убедившись, что он своих детей от нее искренно любит, она его оставляет живым и, умертвив соперницу с ее отцом, убивает детей, в корень разрушая этим его жизнь.

Еврипид первый сделал Медею детоубийцей и этим внес в ее душу драматический конфликт – борьбу материнской любви с жаждой мести. Здесь борьба между материнскими чувствами героини и ее ревнивой мстительностью стоит в центре драмы; именно она сделала ее незабвенной.

Незабвенен и «Ипполит», благодаря своей второй героине, Федре, молодой жене афинского царя Тезея; изнемогая под гнетом своей роковой любви к своему пасынку Ипполиту, она уже решила покончить с опостылевшей ей жизнью, чтобы сохранить чистой свою честь; но ее кормилица, желающая помочь ей обычным способом, выдает ее тайну любимому ею юноше и делает ее этим мишенью его незаслуженных и оскорбительных упреков. Тут в ней просыпается злоба; свой замысел самоубийства она исполняет, но в предсмертном письме обвиняет своего жестокого пасынка в том, что он покусился на ее супружескую верность, и проклятие разгневанного отца убивает чистого душой, хотя и слишком сурового юношу.

Солнце после бури страстей показывает нам трагедия «Ион». Герой – сын афинской царевны Креусы и Аполлона, брошенный после рождения своей матерью и воспитанный своим отцом в его дельфийском храме. Креуса выходит замуж, но ее брак бездетен: после долгого ожидания она едет с мужем в Дельфы вопросить бога. Тут разыгрывается ряд патетических сцен между не узнанными друг другом матерью и сыном; смерть грозит и ему от нее, и ей от него, но счастливое признание ставит предел недоразумениям и возвращает матери ее сына. Для нас это – первая трагедия с таким радостным признанием; но и в древности она затмила более раннюю трагедию Софокла с тем же мотивом и вдохновила, как мы увидим, комедию в IV в.

Другое признание, именно брата сестрой, имеем мы в «Ифигении Таврической»: примыкая к «Евменидам» Эсхила с их судом над матереубийцей Орестом, но недовольный его слишком легким оправданием, Еврипид предположил, что одна часть Эриний продолжала его преследовать и что Аполлон для полного избавления приказал ему привезти из Тавриды в Грецию кумир его сестры Артемиды. В Тавриде Орест, однако, схвачен местными дикарями; по обычаям страны, он должен быть принесен в жертву богине, и притом ее жрицей – а ею была его сестра Ифигения, перенесенная туда богиней в момент ее кажущегося жертвоприношения. Братоубийство предупреждается признанием.

В этой прекрасной трагедии только одна черта нам неприятна: хитрая интрига побега (Ифигения докладывает царю, что Артемида осквернена прикосновением матереубийцы и что необходимо поэтому ритуальное очищение как кумира, так и жертвы в волнах моря: таким образом она получает возможность выйти с кумиром на морской берег, после чего все садятся на корабль Ореста и уплывают). Такой интригой Еврипид особенно увлекался в 420–410 гг.; позднее он от нее отказался, но завещал ее новой комедии, которая и в этом отношении от него зависит.

Предположение этой трагедии, авлидское жертвоприношение, было лишь позднее драматизовано поэтом в его посмертной «Ифигении Авлидской». Следуя в общем своим предшественникам, Еврипид первый превратил молодую дочь Агамемнона в трагическую героиню тем, что представил ее, после долгой душевной борьбы, добровольно приносящей свою цветущую жизнь в жертву за преуспеяние великого дела своего отца и своей родины.

Так как Артемида поставила условием дарования попутных ветров из Авлиды в Трою – принесение ей в жертву Ифигении, то Агамемнон вызывает эту свою дочь из Аргоса под предлогом свадьбы с Ахиллом. Но Ифигению сопровождала Клитемнестра, и благодаря ей обман обнаруживается. Возмущенный Ахилл обещает Ифигении свое покровительство, грозит междоусобица; чтобы предупредить ее, великодушная девушка добровольно приносит себя в жертву. Здесь самое привлекательное – постепенное возникновение героического решения в душе Ифигении, борьба жажды жизни с самоотвержением и победа последнего.

Посмертной была также и последняя из перечисленных трагедий Еврипида, «Вакханки»; но она стоит особняком поразительной смелостью своего замысла. В центре – непреоборимая сила религиозного экстаза. Молодой фиванский царь Пенфей сопротивляется оргиастическому культу Диониса. Тщетно; могучий бог психологическим воздействием подчиняет себе его строптивую душу и посылает его на Киферон к тоже обезумевшим фиванским вакханкам, среди которых он гибнет от руки своей матери.

Выросший на чужбине Дионис со своими вакханками возвращается на родину своей матери Семелы в Фивы, чтобы приобщить их к своим таинствам; здесь он встречает сопротивление со стороны сестер своей матери и сына Агавы, старшей из них, Пенфея. Чтобы переубедить его, он принимает образ смертного; встретив, однако, со стороны трезвого и вспыльчивого юноши самое презрительное к себе отношение, он малопомалу заражает его бешенством и в женском платье (якобы соглядатаем) уводит его на Киферон к тоже исступленным фиванским вакханкам, которые, с Агавой во главе, принимая его за дикого зверя, разрывают его на части; Агава, торжествуя, с его головой возвращается в Фивы; здесь мало-помалу сознание к ней возвращается и она убеждается, что убила собственного сына.

Несмотря на происходящие за сценой ужасы, это – оригинальная и сильная трагедия; превосходны сцены помешательства Пенфея и отрезвления Агавы, но драгоценнее всего живое изображение вакхического оргиазма, к которому поэт мог присмотреться в Македонии, где им написана эта трагедия.

Еврипид был в разладе со своими современниками; причину вражды нам рисует комический поэт Аристофан в ряде своих пьес (см. ниже).

После Эсхила и Софокла они не признавали здоровой пищу, подносимую им мятущейся душой младшего поэта; и с этой точки зрения они были правы. К суровым характерам Эсхила и кротким Софокла он прибавил новую серию – характеров надломленных, с червем в душе, подтачивающим ее силы, будь то роковая любовь Федры, или измученная совесть Ореста, или подавленная чувственность Пенфея, дающая пищу его безумию. Но психологический интерес таких характеров бесспорен; для нас это – главная приманка.

Иными были запросы вселенской эпохи. Для нее с ее культом слова были особенно ценными речи героев Еврипида, внушенные софистикой страсти, его умение самое рискованное желание облекать в форму хоть внешне убедительного рассуждения. Пусть Адмет доказывает отцу, что он, отец, должен был пожертвовать своей жизнью за него; Ясон – Медее, что он ничуть не обязан ей своим спасением, так как спасла она его из любви, которую он же ей внушил; кормилица – Федре, что она грешит высокомерием, сопротивляясь навеянной на нее Афродитой страсти: это очень безнравственно, но это дает повод к приведению блестящих, ослепляющих соображений. Их Еврипид развивает особенно охотно в так называемых агонах, т. е. попарных речах спорящих; Эсхил их совершенно не знал, Софокл пользуется ими умеренно, для Еврипида они – едва ли не центр интереса.

Разительнее всего разница, которую мы затруднимся назвать прогрессом, в композиционной технике, особенно в прологе и развязке. Пролог у обоих старших трагиков был, как мы видели, драматическим, что не мешало ему иногда выливаться в форму монолога, особенно молитвы, в которую легко можно было, не нарушая психологической убедительности, вставить упоминание обстоятельств и событий, важных для экспозиции трагедии. У Еврипида пролог всегда монологичен; вначале он примыкает к форме молитвы или вообще приветствия, но при этом сообщает, не считаясь с психологической вероятностью, весь экспозиционный материал (первая манера Еврипида). Но затем поэт отказывается и от этой уступки драматизму и у него откровенно прологист, обращаясь прямо к зрителям, сообщает им все то, что нужно для понимания драмы (вторая манера). Причину этого нововведения следует, вероятно, искать в том, что Еврипид, как младший трагик, перепахивал много раз до него вспаханную трагическую ниву. Его предшественники каждый по-своему изменяли мифопею; он чувствовал необходимость во избежание недоразумений ясно дать понять, какого извода традиции держался он.

Другого рода – недраматичность, допускаемая им в развязке своих трагедий, по крайней мере в эпоху Пелопоннесской войны: он почти исправно выводит божество, которое, появляясь высоко над главами людей (отсюда обозначение deus ex machine), предписывает им свою волю и объявляет грядущую судьбу. Не всегда это делается с целью устранения возникших в ходе действия затруднений и введения фабулы в русло традиции; иногда – как в «Ифигении Таврической» – поэт нарочно создает себе затруднения, чтобы иметь повод ввести свое божество. Придется допустить, что он из эстетических соображений дорожил этим торжественным заключительным аккордом из потустороннего мира.

Для настоящего очерка достаточно будет рассмотреть трагическое искусство Еврипида в одной плоскости, жертвуя эволюционным принципом.

Отношение Еврипида к мифу

На сцене Диониса была допустима только героическая трагедия; быт был возможен только как сюжет комедии. Вот почему славная эпоха персидских войн с ее необычайным подъемом была столь благодатной почвой для трагедии: на ее фоне героизм великих натур казался вполне убедительным, не было разлада между действующими лицами и их предначертанной в мифах судьбой.

В противоположность Эсхилу и Софоклу, Еврипид был современником все растущей розни между греческими государствами, поведшей в эпоху его начинавшейся старости к несчастной Пелопоннесской войне; для него характерно свойственное эпигонам отсутствие подъема и вытекающее отсюда стремление к реализму. Но представленные реалистически герои мифа перестали быть достойными носителями своих великих судеб; получился разлад, в силу которого вершители этих судеб, т. е. боги, оказались несправедливыми, прихотливыми, жестокими. Отсюда разлагающий антитеизм Еврипида, который не может быть объяснен содержанием самого мифа, а явился результатом реалистического обессиления его героев.

Если, например, Креуса («Ион») еще в девичестве делается от Аполлона матерью Иона, а затем выходит замуж за Ксуфа, то повествующий об этом миф ничуть не имел в виду изобразить Креусу обиженной поступком бога относительно нее: Креуса-героиня гордилась бы своей судьбой как избранница бога, подобно Тиро у Гомера или Кирене у Пиндара. Еврипид сделал из Креусы обыкновенную девушку с житейскими понятиями о девичьей чести и девичьем позоре – и Аполлон явился обидчиком, взвалившим ей на плечи, ради собственного наслаждения, непосильную ношу срама. И так во всем.

С другой стороны, однако, этот протест против религии и мифов ведет к особого рода «идеализму негодования», подготовляя этим более высокое представление о божестве как о представителе блага. Люди, признававшие это, тем не менее упрекали Еврипида за то, что он остановился на полпути и, относясь отрицательно к мифу, не отверг его вовсе и не заменил героическую трагедию либо исторической, либо бытовой. На это следует ответить, что бытовая трагедия была немыслима на сцене Диониса в силу религиозного значения самих драматических состязаний и Еврипид только как мыслитель относился отрицательно к мифу, который он любил как художник.

Быт действительно лежал на линии того развития, которое трагедия получила благодаря Еврипиду, но не быт трагедии, а быт серьезной комедии нравов, созданной впоследствии Менандром. Трагедия же так и не нашла выхода из того тупика, в который она была поставлена Еврипидом.

Построение фабулы у Еврипида

В построении фабулы Еврипид уклоняется иногда от традиции своих предшественников, сознательно жертвуя единством действия. У Эсхила это требование касалось не только отдельной трагедии, но и всей трилогии; Софокл раздробил трилогию, но внутри каждой трагедии выдерживал единство действия, и исключения из этого правила нельзя привести не только из сохраненных, но даже из потерянных трагедий, насколько их содержание нам известно. Еврипид в стремлении к дроблению действия идет дальше. Наряду с заимствованным у предшественников централизующим типом, с одним центральным мотивом, завязкой в начале и развязкой в конце, он допускает еще тип раздвоенный, в котором трагедия складывается из двух действий, каждое со своими завязкой и развязкой, объединенных только общим участием одного действующего лица.

Такова «Андромаха» (первое действие: опасность, грозящая Андромахе от Гермионы, и ее спасение Пелеем; второе действие: опасность, грозящая Гермионе от Неоптолема, и ее спасение Орестом; объединяющее лицо – Гермиона, активное в первом и пассивное во втором действии), такова и «Гекуба» (1. заклание Поликсены, 2. месть Гекубы Полиместору за убийство Полидора; объединяющее лицо – Гекуба, пассивное в первом и активное во втором действии).

Примыкают к этому типу и трагедии, в которых при единстве действия наблюдается двойственность настроения: таковы «Алкеста» (смерть и воскресение Алкесты, поворотный пункт – приход Геракла), «Неистовый Геракл» (спасение детей Геракла и их смерть от обезумевшего отца, поворотный пункт – появление Лиссы, богини безумия), «Орест» (трагедия осуждения Ореста и комедия его спасения; поворотный пункт – появление Пилада).

Затем идет тип эпизодический, предоставляющий в главном действии сравнительно широкое место эпизоду, отвлекающему внимание от главного действия. Такова трагедия «Просительницы» (главное действие – спасение тел погибших аргосских вождей Тезеем: эпизод – героическое самоубийство Евадны, жены одного из погибших, на костре мужа).

Наконец, есть еще тип нанизывающий, собственно, дальнейшее развитие типа раздвоенного: трагедия разбивается на ряд сцен, объединенных только общей обстановкой. Таковы «Троянки» (1. увод Кассандры, 2. увод Андромахи и гибель Астианакта, 3. суд над Еленою, 4. увод Гекубы) и «Финикиянки» (1. смотр Антигоны со стены, 2. свидание Этеокла и Полиника, 3. самоотвержение Менекея, 4. взаимоубийство братьев, 5. уход Эдип с Антигоной).

Позднейшая теория в лице Аристотеля осудила три последних типа, подтвердив требование единства действия; но история трагедии должна признать, что они находились на линии развития от Эсхила через Софокла к эпигонам.

Всё же лучшие трагедии также и Еврипида принадлежат к централизующему типу. Сюда относятся охарактеризованные выше «Медея», «Ипполит», «Ифигения Таврическая», «Вакханки», «Ифигения Авлидская».

Достоинства Еврипида

Очеловечение мифа, о котором было сказано выше, будучи вообще для него невыгодным, имело то благородное последствие, что позволило Еврипиду гораздо тщательнее сравнительно с его предшественниками развить психологическую сторону драматургической техники. Он любил изображать колебание под влиянием противоречивых чувств: материнской любви и жажды мести у Медеи, жажды жизни и долга у Ифигении (Авлидской), природной кротости и очерствелости вследствие испытанных несчастий у той же Ифигении (Таврической). Даже у Федры героическое решение не может устоять против голоса жизни из уст няни; в «Вакханках» конфликт перешел на психопатическую почву в изображении борьбы чувства достоинства с туманом вакхического экстаза в душе Пенфея.

Всеобщая любовь греков и особенно афинян к речам привела к тому, что и психологическое оттенение аффектов выразилось более в словах, чем в действиях, из которых главные к тому же, по театральной традиции, должны были происходить за сценой. Еврипид обладал поразительным умением находить для каждого оттенка аффекта подходящее слово; последствием было, с одной стороны, то, что при склонности возбужденного человека пользоваться доводами разума не как регулятором, а как орудием своего аффекта действующие лица пускают в ход подкупающие с виду, но на деле несостоятельные и противонравственные соображения («софистика страсти»; «мои дети все равно погибнут, – говорит Медея, – а если так, то пусть убью их лучше я, родившая их»). С другой стороны, однако, это самое умение давало Еврипиду возможность находить при случае нотки редкой простоты и задушевности, незабвенные для каждого читателя («пойдем, Кадм, помолимся богу за него», – отвечает Тиресий на яростные угрозы Пенфея; «вы убили, данаи, убили мудрого соловья муз – человека, никого никогда не обидевшего», – говорится про несправедливую казнь Паламеда – слова, отнесенные впоследствии афинянами к Сократу).

Соблазн слова повел к увлечению спорами (так называемыми «агонами»), повод к которым иногда вводится Еврипидом довольно неожиданно (Ферет в «Алкесте», Елена в «Троянках» и другие только ради этих споров и выведены на сцену); в наших глазах это скорее недостаток, тем более при зачастую софистическом характере высказываемых спорящими соображений (Ясон уклоняется от долга благодарности своей спасительнице Медее указанием на то, что она спасла его из любви и что, следовательно, его настоящая спасительница – Афродита); недостаток видели здесь и современники поэта («адвокатские словопрения» – Аристофан), но позднее, при все возраставшем значении красноречия в государственной и общественной жизни, речи Еврипида, совмещавшие находчивость и убедительность соображений с простотою и естественностью формы, прослыли крупным достоинством и доставили Еврипиду как «единственному, умевшему говорить» славу лучшего трагического поэта.

Еврипид и женщины

Это, уже начиная с современной Еврипиду древности, – неизбежная тема. Древнеаттическая комедия любила выставлять Еврипида женоненавистником («Фесмофории» Аристофана»), мотивируя эту черту его характера разными сплетнями насчет его семейной жизни. Факт тот, что в трагедии Еврипида эротизму отведена очень крупная роль. Не он ввел в трагедию половую любовь – этот знаменательный для всех позднейших времен почин принадлежит Софоклу в его (потерянных) трагедиях «Эномай» и «Колхидянки». Но у Софокла изображена любовь сама по себе чистая, хотя и ведущая к преступлению: любовь Ипподамии к Пелопу, Медеи – к Ясону. Еврипид, наоборот, любит изображать любовь в ее тяжелых, разрушительных проявлениях, любовь преступную (замужней к гостю – Сфенебея, мачехи к пасынку – Федра) и даже противоестественную (сестры к брату – Эол, матери к сыну – Мелеагр). А так как именно для изображения подобных аффектов было очень выгодно воспользоваться «софистикой страсти», то строгие на этот счет современники Еврипида находили его трагедии соблазнительными, выведенных им влюбленных женщин – бесстыдницами. Нам не совсем легко об этом судить, так как изо всех сюда относящихся героинь нам сохранена только Федра, да и та в облагороженном виде. Но если припомнить, что тот же поэт был творцом таких пленительных женских образов, как Алкеста, Евадна, Мегара (верные и любящие супруги), Поликсена, Макария и особенно Ифигения (великодушные девы), то упрек в женоненавистничестве придется признать неосновательным. Презрительные отзывы о женщинах вообще находят оправдание в обстановке, в которой они произносятся (Ипполитом, например, после признания няни), и уравновешиваются другими, почетными отзывами (в недавно возвращенном отрывке «Меланиппа-Узница»).

Еврипид и философия

Другой упрек, который современная Еврипиду критика ему нередко делает, – тот, что он слишком много места уделяет философии; его современники (Аристофан и другие) приписывали это влиянию Сократа. Против этого свидетельства нельзя выставлять соображений хронологических или ссылаться на отсутствие у Еврипида следов философии Сократа (Виламовиц): разница в 10 лет в позднем возрасте неощутительна, а влияние возможно и без заимствования положительных черт, которые к тому же для Сократа нехарактерны.

Но несомненно, что Сократ как вдохновитель Еврипида имел многих предшественников. Из них уже древние подметили Анаксагора, которого Еврипид мог знать лично: из него, а равно из знаменитого сочинения Гераклита Эфесского Еврипид заимствовал свои представления о мироздании и мировом становлении. Своим нравственным субъективизмом и скептицизмом («где ж грех, коль я его не сознаю?» – Эол) он, повидимому, обязан Протагору, своим различением «природы» и «уложения» (между прочим, он имел смелость даже институт рабства вывести из «уложения», объявляя природное равенство всех людей в социальном отношении) – Гиппию Элидскому.

Влияние орфизма или пифагореизма можно усмотреть в высказываемых изредка – и всегда очень робко – суждениях о загробном бытии. Но, конечно, немало следует приписать и собственной умственной работе Еврипида, который и сам был одним из передовых людей своей эпохи.

Технические новшества Еврипида

С именем Еврипида связаны два нововведения в технике построения трагедии, относящиеся к ее началу и концу: пролог к зрителям и deus ex machine.

Пролог сам по себе, как предшествующая выступлению хора часть трагедии, возник еще у Эсхила и был усовершенствован Софоклом; у обоих он был драматическим, все равно, состоял ли он из монолога (молитвы например) или диалога, т. е. он был вызван потребностями действия и имел достаточную психологическую мотивировку.

У Еврипида впервые произносящее монолог лицо выводится независимо от потребностей действия и обращается к зрителям, посвящая их в предпосылки драмы. Причину этого нововведения следует, вероятно, видеть в том, что Еврипид, выступив третьим в ряду великих трагиков и будучи потому вынужден не раз коренным образом изменять предпосылки своих трагедий на известные уже зрителям темы, счел полезным, во избежание недоразумений, по возможности ясно сообщать свои предпосылки зрителям, чтобы они могли легче следить за ходом действия, не привнося из трагедий предшественников упраздненных им, Еврипидом, подробностей.

Под deus ex machine разумеется насильственная развязка трагедии, диктуемая появляющимся свыше («на машине» – отсюда имя) божеством. Чем мотивируется введение этого недраматического элемента? Во всяком случае – не невозможностью для поэта дать естественными путями требуемую мифом развязку. Это доказывает главным образом конец «Ифигении Таврической».

Орест с сестрой, другом и кумиром богини сели на корабль и уплыли; поэт мог бы дать им попутный ветер, и трагедия была бы кончена. Но нет, он допускает, что их ветром опять прибивает к берегу; это дает возможность царю скифскому снарядить погоню, от которой его удерживает deus ex machine – Афина. Очевидно, поэт дорожил этим элементом как таковым – и, вероятно, по двум причинам: а) это был красивый и благоговейный финал (наш «апофеоз») и б) он давал поэту возможность в форме пророчества возвестить такие вещи, которые он считал желательными с патриотической или другой точки зрения и которых, тем не менее, никто из людей сказать не мог.

Влияние Еврипида

Отвергнутый современной ему критикой, Еврипид, тем не менее, уже при жизни подчинил своему влиянию афинскую молодежь. После смерти его слава все росла. В IV в. он был принят в канон трех великих трагиков, а в III слыл уже первым среди них, чем и следует объяснить сравнительное обилие того, что нам от него сохранилось. Равным образом и в эпоху Возрождения и особенно в эпоху классицизма Еврипид затмевает своих предшественников: Расин испытал его влияние сильнее, чем влияние Софокла, не говоря уже о труднодоступном Эсхиле.

Переоценка наступила в эпоху неогуманизма: видя идеал эллинизма в прекрасной гармонии и уравновешенности, эта эпоха отрицательно отнеслась к надломленности Еврипидовых героев и отдала пальму первенства Софоклу. Осуждение Еврипида выразилось особенно ярко в лекциях о греческой литературе А. В. фон Шлегеля, очень влиятельных в XIX в.

Исходя из иных соображений, с ним сошелся в отрицательном вердикте Фр. Ницше, для которого Еврипид – представитель разрушения мифа. В настоящее время наблюдается реакция в пользу Еврипида, главным вдохновителем которой является Виламовиц в его тонких анализах двух трагедий Еврипида и художественных переводах некоторых других. Из созданных Еврипидом образов особенно живучими оказались два – Медея и Федра.

1914, 1919

Иннокентий Федорович Анненский как филолог-классик

Памяти И. Ф. Анненского

I

Внезапно, со всею непреоборимостью абсурда, смерть похитила у нас человека, которому по всем человеческим расчетам место еще надолго было в наших рядах. Думаешь об этой смерти – и невольно хватаешься за последний день предшествовавшей ей жизни, за этот образ здорового, цветущего и смеющегося Иннокентия Федоровича, точно желая воротить его с места рокового крушения и направить по другой, безопасной для него и безбольной для его друзей колее.

Это было в понедельник, 30 ноября, на Высших Историко-литературных курсах Н. П. Раева, где покойный в течение последних полутора лет читал античную словесность и где мы с ним исправно встречались по понедельникам в 12 часов, в перерыве между его парой лекций и моей. Мне рассказывали потом, что он читал в этот день особенно бодро и воодушевленно и потом весело беседовал со слушательницами, приглашавшими его прийти вечером на их концерт и бал. Да и мне он показался тем Иннокентием Федоровичем, каким я его знал в лучшие моменты его жизни; говорили мы с ним о его курсе, о Еврипиде и в отдельности о его реферате, который ему предстояло прочесть в тот же вечер в Обществе классической филологии о «Таврической жрице» Еврипида. Затем – моя лекция, а следовательно, и прощание. Говорю ему машинально обычное «до свидания», уже погруженный в свой курс. «Сегодня вечером – не правда ли?» – «Да, конечно», – отвечаю, не подозревая, какое это будет свидание.

К 8 часам в помещении Общества собралось большее против обыкновенного число членов – сообщения Иннокентия Федоровича всегда служили особенно лакомой приманкой для обремененных своим делом и стесненных во времени педагогов. Среди гостей было и несколько «раичек», отчасти в бальных нарядах ввиду предстоящего после серьезного заседания веселого праздника в Благородном собрании; было бы и больше, кабы не совпадение с этим самым праздником. Но где же сам референт? Ждем четверть часа, затем еще четверть; живет он в Царском Селе – уж не к поезду ли опоздал?.. Предоставляем слово второму референту, в надежде что во время его коротенького доклада первый подоспеет… Нет, он все не показывается; зато во время чтения сторож вызывает секретаря к телефону, секретарь подает председателю какую-то записку; всё это делается тихо и по возможности незаметно, чтобы не мешать докладчику, но, разумеется, все это тем не менее замечается и усиливает напряженность ожидания. Доклад кончен; председатель читает доставленную ему записку: «В Царскосельском вокзале внезапно скончался неизвестный господин, который, будучи доставлен в Обуховскую больницу, был опознан как И. Ф. Анненский. Ошибка возможна, но маловероятна».

Заседание закрывается.

Быстрые, полусознательные прощания; в голове какой-то тупой протест, бесконечно повторяемое «невозможно, невозможно!»; давление абсурда, усугубляемое тяжелым морозом петербургской зимней ночи; и больше ничего, на всем длинном пути, кроме этой внутренней и внешней тяжести, этого внутреннего и внешнего холода. И вот оно, наконец, это мрачное здание Обуховской больницы, тяжелое и холодное, как и все прочее. Голые стены приемного покоя, деревянные скамьи; и на одной из них… Нет, теперь ошибка уже невозможна.

Но что это за чудное, ласковое, одухотворенное лицо! Как оно приковывает взор, как побеждает тяжесть и холод всей обстановки этого унылого участка смерти! Не верится, что он умер; он как бы спит, и притом здоровым, спокойным сном. Так и видно, что последняя минута этой прекрасной жизни была безбольной, что враг человечества побоялся слишком грубым прикосновением нарушить гармонию этих тонких, прекрасных черт.

«Сияющая недвижность» чела, окаймленного черными, молодыми волосами; глаза как бы нарочно закрытые, чтобы заслонить завесою век внутреннюю работу мысли от вторжения действительности; мягкое выражение как бы готовых улыбнуться губ…

Вспоминается античная euthanasia; вспоминается желание Еврипидовой героини euschemos thanein, «благообразно умереть». Конечно, это не может нас примирить с абсурдом смерти – тут никакое примирение немыслимо, – но может заставить хоть на минуту о нем забыть.

II

Да простит мне читатель эти строки, навеянные личными воспоминаниями. Я написал их не для него и не для себя; я написал их для покойного, думая, что ему было бы приятно их прочесть, если бы… Ах, это «если бы»! Наше чувство все еще движется по старинной, младенческой колее – до того ему противны ответы сухой и жесткой возмужалости нашего культурного бытия. Но факт тот, что последний день жизни Иннокентия Федоровича действительно удачно сосредоточил в себе его деятельность как филолога-классика. Ведь в чем состояла эта деятельность? Это были, во-первых, его лекции по античной словесности на Раевских курсах; во-вторых, его доклады в ученых обществах; в-третьих и главным образом – русский Еврипид, это его великое и живучее дело.

Говоря прежде всего о его лекциях, нельзя не указать на то, что самые условия университетского чтения требовали от Иннокентия Федоровича жертвы, для большинства лекторов совершенно неощутительной. В своей статье о Бальмонте он сочувственно цитирует одно стихотворение этого поэта, в котором он называет себя «художником русской медлительной речи». Сочувствие понятно; дело в том, что эти слова как нельзя лучше применимы к самому Иннокентию Федоровичу. Мало сказать, что он был чрезвычайно тонким и чутким стилистом: он был стилистом именно произносимого, а не читаемого слова, он заботился о тщательном подборе выражений не только со стороны смысла, но и со стороны звука. А между тем старательность этого подбора требовала известной подготовки, требовала предварительной записи – она несовместима с импровизационным или полуимпровизационным характером академического чтения. Университетский лектор, читающий с тетрадки, лишает себя самого драгоценного, что может дать лекция, – живого общения с аудиторией, того неуловимого и все же несомненного магнетического тока симпатии, который при свободном чтении устанавливается между нею и им.

Иннокентий Федорович понял своеобразные условия своей новой деятельности (говорю «новой», так как он приступил к ней только с осени 1908 года) и сумел приноровиться к ним. Когда совет профессоров Высших Женских Историко-литературных курсов пригласил его в свою среду читать античную (сначала греческую, а затем и римскую) словесность, – он отнесся прежде всего с полным пониманием и полной серьезностью к той задаче, которую он взял на себя. Действительно, в силу исторических условий все античное должно у нас еще завоевывать себе положение; правда, борьба уже не так тяжела, как лет двадцать тому назад, но все же она необходима – и мы на это не жалуемся. Если профессор новой истории сухо или водянисто излагает свой предмет, то аудитория говорит: «лектор неинтересно читает»; но если то же самое делает профессор античной словесности, то она говорит: «античная словесность неинтересна». Таким образом, последний несет двойную ответственность – и за себя, и за свой предмет; и всякий, берущий на себя эту задачу, должен это помнить.

Иннокентий Федорович это помнил. Не желая повторять того же курса из года в год, он разделил его на несколько частей и на первый академический год избрал наиболее близкую ему область греческой драмы; за ней последовал во втором году, до конца которого ему не суждено было дожить, греческий эпос. С течением времени он, вероятно, расширил бы рамки своих курсов; пока же он решил этого не делать, чтобы иметь возможность сообщить больше подробностей, дать более тщательный анализ разбираемых произведений и вообще углубить свой предмет.

Составив заранее тщательный план своего курса и, в частности, предстоящих лекций, он, однако, ничего писаного с собою на кафедру не брал; явившись в свою аудиторию – курсистки не преминули отметить некоторую торжественность и эффектность его появления, – он говорил вполне свободно, сознательно отдаваясь течению своих мыслей, бессознательно определяемому безмолвными вопросами сотен пытливых глаз, устремленных на него. И это течение было подчас таково, что его лекция принимала совершенно другое направление против того, которое им было заранее намечено; в этих случаях он должен был отказывать слушательницам, «составлявшим» его лекции (знакомые с академическим делом поймут эту абракадабру) и просившим у него его конспекта, – конспект, мол, не соответствовал тому, что было действительно прочитано в данный час.

И всё же художник «медлительной речи» сказался и здесь. Слушательницам памятны были те моменты, когда красноречивый только что лектор внезапно умолкал; наступала пауза, иногда довольно длинная. Это значило, что лектор набрел на мысль, которой он особенно дорожил. Ее он не хотел выразить первыми встречными словами: он надумывал обороты, подбирал термины, старался найти требуемую формулировку. Он при этом не торопился, не обнаруживал той растерянности, которая бывает свойственна неопытным лекторам, потерявшим нить своих рассуждений; уверенный в себе, он спокойно искал – и продолжал свою речь лишь после того, как искомое было найдено.

Аудитория тем временем терпеливо ждала. Она знала, что лектор не терял своего времени – что за свое терпение она будет вознаграждена особенно меткой и красивой фразой – такой, которую можно будет именно в этом виде запомнить, так как в ней ни одно слово не окажется лишним или употребленным невпопад.

Но, разумеется, к этой манере нужно было привыкнуть; она слишком была своеобразна, слишком отличалась от того, что обыкновенно слышалось как от хороших, так и от посредственных лекторов. Та толпа слушательниц, которая собралась на первые лекции Иннокентия Федоровича, со временем стала редеть, находя, что чтение лектора утомляет ее внимание. Но этот отлив был непродолжителен. Глубокая проникновенность Иннокентия Федоровича, его добросовестное отношение к своей задаче, содержательность его лекций делали свое дело. Мало-помалу аудитория наполнилась вновь. Иннокентий Федорович стал занимать прочное место среди самых любимых профессоров. И если бы кто мог в этом сомневаться при жизни покойного – свидетельство его похорон окончательно бы его в этом убедило. Всем присутствовавшим на них памятны эти «волны» женской молодежи, хлынувшие в этот день – неприветливый зимний день, – в Царское Село и направившиеся от вокзала на квартиру покойного, из квартиры – в гимназическую церковь, из церкви – на далекое кладбище; это были «раички», пришедшие отдать последнюю дань праху своего любимого профессора.

И в то время, как я пишу эту характеристику Иннокентия Федоровича как лектора со слов одной из его самых ревностных слушательниц, – я чувствую сугубую тоску по нем, сугубую злобу против того жестокого абсурда, жертвою которого он пал. Подумать, что этот природный проповедник античности только теперь, только на 52-м году своей жизни, стал на ту колею, для которой он был создан; что эта жизнь в течение без малого тридцати лет трепала его по разного рода административным должностям, претившим всему складу его тонкой и изящной природы; что, едва став на свою естественную колею, он решительно и окончательно был выбит из нее бессмысленным и грубым ударом той безответственной силы, которой подвластен наш мир.

III

Вкратце упомяну о докладах Иннокентия Федоровича. Здесь художник медлительной речи был вполне во власти своей стихии; предварительная запись, недопустимая в лекции, здесь не только не исключалась, но даже была вполне в порядке вещей. Все достоинства, которыми автор мог наделить свой литературный труд, тщательно подбирая слова и прилаживая их друг к другу, выступали здесь в полном блеске.

Всё же это были достоинства для немногих – для тех, кто были в состоянии оценить музыку речи и оригинальность оборота и отвести должное место тем парадоксам, на которые не скупилась богатая, но прихотливая фантазия автора.

Для большинства эта задача была не по плечу; успеха в большой публике Иннокентий Федорович не имел, даже когда читал на интересные также и для большой публики темы. Никогда не забуду огорчения, которое причинил ему неуспех его лекции о Бальмонте, прочитанной именно перед многими. Особенно возмутил слушателей тот стих поэта-виртуоза, в котором он объявлял, что перед ним все прежние поэты – предтечи. Докладчику нетрудно бы было прикрыть иронией – добродушной или язвительной – наивную похвальбу самозваного мессии русской поэзии. Но у него не хватило духу отречься от любимого поэта даже в этом щекотливом вопросе; он ратовал за него до конца и за него и с ним вместе пострадал.

Тем больше было его удовлетворение, когда он от многих уходил к немногим своим друзьям и товарищам; особенно желанным гостем был он в Обществе классической филологии и педагогики, том самом, где он должен был читать в день своей скоропостижной смерти.

Говоря правду, блестящим лектором Иннокентий Федорович не был. Его дикции недоставало разнообразия в модуляции; его приятный, слегка бархатный голос держался преимущественно в средних регистрах и если не производил впечатления однообразия, то потому только, что содержание читаемого сосредоточивало на себе внимание слушателя. Все же и это содержание страдало иногда от того, что тембр лектора не везде поспевал за извилинами и скачками его подчас шаловливой мысли, и эта последняя постоянно как бы опекалась его всегда корректным и джентльменским голосом.

Особенно памятным осталось у меня одно из посвященных Еврипиду заседаний. Лектор развивал некоторые пункты из области своей излюбленной драматической эстетики. Понадобилось ему сравнение – и вот он стал нас уверять, что мы все, любуясь на упражнения акробата, втайне желаем, чтобы он полетел вниз со своего каната и сломал себе шею. Мы все испуганно переглянулись; никто ведь не сомневался в том, что, случись такое несчастье на деле, – добрейший Иннокентий Федорович был бы им более поражен, чем кто-либо другой. Но те слова были произнесены тем же ровным, приятным голосом, как и все прочее, безо всякой мефистофелевской нотки – и оставалось только благодарить судьбу за то, что их слышали мы, а не большая публика. Я, по крайней мере, был – за автора – этому очень рад.

Кроме докладов, Иннокентий Федорович любил также читать нам свои переводы из Еврипида – либо в том же Обществе, либо у себя дома. Последнее имело свои неудобства – гостям приходилось ехать в Царское Село – но зато доставляло лектору возможность читать свои произведения аудитории, им же подобранной, и в привычной для него обстановке. В этой обстановке – изящной, как и все, что исходило от Иннокентия Федоровича и соприкасалось с ним, – более всего бросались в глаза экзотические цветы на письменном столе, за которым, повернувшись к публике, занимал место лектор, и они удивительно шли друг другу, этот лектор, и его произведение, и эти цветы, поддерживая и усиливая созданную фантазией слушателей иллюзию.

Хотелось по мере сил запечатлеть эти, быть может, маловажные подробности, относящиеся к живому слову Иннокентия Федоровича. Ныне это слово уже замолкло; кто в будущем станет заводить знакомство с покойным, для того он сольется со своими печатными произведениями – и прежде всего с русским переводом того автора, которого он более других знал и любил.

IV

Есть филологи только (по-немецки их называют Nurphilologen), и есть филологи, окрашенные в своем научном естестве еще какой-нибудь другой, научной или художественной предилекцией.

Иннокентий Федорович не относился пренебрежительно к первой категории, но сам он принадлежал ко второй. Будь он филологом только – он стал бы таковым на лингвистической закваске. К этой области относились его первые научные работы; ее же он делал и предметом своих курсов в те довольно давние времена, когда он солидно, но без особенного успеха читал на (Бестужевских) Высших женских курсах. Но занятия лингвистикой взрастили в нем любовь к слову; а любовь к слову сблизила с источниками художественного слова (понимая художественность безотносительно к сознательности) – со старинной русской литературой и – что редко уживается вместе – с поэзией Запада. Особенно близка была ему в этой последней области та поэзия, которая практиковала, если можно так выразиться, культ слова; так-то естественная необходимость, вытекавшая из всей его филологической натуры, заставила Иннокентия Федоровича отдаться модернизму.

Филолог-классик и поэт-модернист – только очень наивные люди могут удивляться этому совместительству; на деле же оно совершенно естественно и подтверждается многими примерами и в России – «Аполлон» их знает лучше других у нас и еще более за границей. Только у каждого к нему своя дорога; я описал ту, которую избрала подвижная, рвавшаяся от изучения к творчеству душа Иннокентия Федоровича. И это совместительство отозвалось роковым образом на всей его работе. Он не мог распределить себя, так сказать, по ведомствам – да и может ли это вообще действительно живой человек? Он всегда был в пределах возможности своим полным я, всегда был и классиком, и модернистом, так как всегда был одинаково жив.

Очень вероятно, что именно эта потребность сблизила его с Еврипидом, этим модернистом среди греческих поэтов; русский Еврипид – это и есть тот нерукотворный памятник, который себе воздвиг Иннокентий Федорович. Замечу тут же, что этот памятник закончен – его судьба хоть в этом отношении была милостива и к нему и к нам. Правда, в ту минуту, когда я пишу эти строки, только первый том (шесть драм) имеется в печати. Но в рукописи готов весь перевод, готовы и вступительные статьи; они вместе заполнят еще два тома, и наследник его прав и имени, конечно, сделает все от него зависящее, чтобы эти два тома увидели свет и в наиболее скором времени, и при наилучших условиях. Конечно, отсутствие авторской корректуры даст знать о себе; Иннокентий Федорович, вообще творивший быстро, предполагал еще раз просмотреть свои переводы, особенно старые, сличить их с подлинником; выровнять их с точки зрения стиля. «С декабря месяца я иду в затвор», – шутливо говаривал покойный, когда к нему приставали по поводу продолжения его Еврипида. Это значило, что переводчик намерен уединиться со своим автором: его письменный стол покроется его любимыми белыми цветами, и он будет черпать двойное вдохновение от аромата тубероз и аромата Еврипидовой поэзии… Обидно думать, как был понят и исполнен судьбою этот шутливый обет.

Сосредоточимся, однако, на том, что у нас в руках. Дав тотчас по выходе первого тома его подробную оценку[12], я здесь не намерен повторяться. Но одного предупреждения нельзя не повторить. То, что нам дал Иннокентий Федорович, – это не просто русский Еврипид, а именно русский Еврипид И. Ф. Анненского, запечатленный всеми особенностями его индивидуальности. Мы можем сколько угодно отмечать его несогласие с подлинным Еврипидом; но если бы мы пожелали – и смогли передать последнего по-своему, то все-таки вышел бы именно наш Еврипид, а не Еврипид просто. Специально Иннокентий Федорович очень дорожил индивидуальными особенностями своего перевода и сдавался только перед очевидностью. Помнится, я в одной статье процитировал одну выдержку из Еврипида в его переводе. Я в этих случаях следую совету Берне в его прекрасной статье о «критическом лаконизме»: если замечаю явную ошибку, то исправляю ее молча. Встретив, однако, Иннокентия Федоровича в Обществе, вижу по его лицу, что ему моя корректура не понравилась. Так как он сидел далеко, то я посылаю ему записку: «Отчего Вы не в духе?» Отвечает: «Отчего Вы изменили стих (такой-то) моего перевода?» Отвечаю: «Оттого, что в нем шесть стоп», – и слежу за эффектом своей записки. Первый эффект – недоумение; второй – счет по пальцам; третий – кивок и примирительная улыбка. Так и теперь, характеризуя Еврипида И. Ф. Анненского, я отмечаю его различия от моего Еврипида. А убедила бы моя критика покойного переводчика – еще вопрос…

Рассудочный характер античной поэзии ведет к тому, что ее мысли сцеплены между собою либо взаимной подчиненностью, либо всякого рода союзами и частицами. Это для переводчика один из главных камней преткновения. Русская поэзия периодизации не терпит и бедна союзами; приходится сплошь и рядом нанизывать там, где античный поэт сцеплял, разбивая его цепи на их отдельные звенья. Возьмем, для примера, несколько стихов из монолога Медеи, тотчас по удалении обманутого ею Креонта. В точном прозаическом переводе они гласят так: «Он же дошел до такого неразумия, что, имея возможность, изгнав меня из земли, этим (заранее) уничтожить мои замыслы, разрешил мне остаться этот день, в течение которого я обращу в трупы троих моих врагов – отца, дочь и моего мужа». Нечего говорить, что в поэзии этот перевод невозможен; у Иннокентия Федоровича мы находим:

О, слепец!

В руках держать решенье – и оставить

Нам целый день… Довольно за глаза,

Чтобы отца, и дочь, и мужа с нею

Мы в трупы обратили… ненавистных.

Полезно сравнить его перевод шаг за шагом – так ясна здесь расчленяющая работа переводчика, заставившая его даже, ради эффектности антитезы, пожертвовать частью содержания второго стиха. В этом можно видеть недостаток перевода; но переводчик нам ответит, что иначе пришлось бы пожертвовать поэзией – и будет прав.

Прав – в данном случае; но не всегда. Не раз соблазн расчленения и нанизывания доводит переводчика до того, что он им не облегчает, а затрудняет понимание своего автора. Возьмем опять пример – знаменитый монолог Федры в первом действии. Его рассудочность вырастает из самого характера героини; она так естественна, что с ее устранением пропадает и поэзия. Вот точный прозаический перевод начала: «Уже и раньше в долгие часы ночи я размышляла о том, что именно разрушает человеческую жизнь. И я решила, что не по природе своего разума люди поступают дурно – благоразумие ведь свойственно многим – нет, но вот как должно смотреть на дело. Мы и знаем, и распознаем благо; но мы его не осуществляем, одни из вялости, другие потому, что они вместо блага признали другую отраду жизни». У Иннокентия Федоровича мы читаем:

Уже давно в безмолвии ночей

Я думою томилась: в жизни смертных

Откуда ж эта язва? Иль ума

Природа виновата в заблужденьях?..

Нет – рассужденья мало – дело в том,

Что к доброму мы не стремимся вовсе,

Не в том, что мы его не знаем. Да,

Одним мешает леность, а другой

Не знает даже вкуса в наслажденье

Исполненного долга.

Бедная Федра, так гордящаяся беспощадной последовательностью своего рассуждения, в этом случае, думается мне, имела бы право слегка попенять на своего переводчика.

Этот «соблазн расчленения», как я его назвал, может быть изобличен еще одной, чисто внешней приметой. Как издатель, я люблю при интерпункции пользоваться всеми знаками современного препинания, включая и многоточие. И тут я убедился, как редко удается вставить этот знак в текст подлинной греческой трагедии; по-видимому, такие места сознавались и автором и его публикой как места сильного драматического эффекта. У переводчика, напротив, это один из наиболее встречаемых знаков; в одном монологе Медеи, из которого я привел выше выдержку, он встречается 19 раз, занимая место непосредственно после запятой (32 раза). Отсюда видно, что дикционная физиономия Еврипида, если можно так выразиться, у его переводчика должна была сильно измениться. И это ведь – только пример.

Но тут уже ничего не поделаешь. «Всякий перевод есть метемпсихоза» – сказал гениальный филолог и переводчик У. Ф. Виламовиц; будем же довольны хоть тем, что в данном случае Еврипид претворился в такой тонкой и интересной душе. Зато по другому пункту я не сомневаюсь, что автор сам исправил бы свои первоначальные переводы. Как человек талантливый, но прихотливый, он творил неровно, в зависимости от своего настроения; рядом с изящными поэтическими оборотами у него встречаются вульгарные прозаизмы. В этом факте ему пришлось самому убедиться не так давно при постановке «Ифигении-жертвы» («Авлидской») в его переводе. В нем были такие места, как:

Но Эллада, царь, Эллада! Ей за что же достаётся?

Или:

А за деньги власть купивши, промахнешься, толстосум! —

в обращении Менелая к Агамемнону. Актер, исполнявший роль Менелая, отказался произнести подчеркнутые слова – и был, разумеется, вполне прав. Он помог себе тем, что попросту пропустил их – публика, дескать, не заметит. Но читатель не может не заметить зияния в поэтическом тексте. И можно только желать, чтобы в экземпляре покойного, по которому будут печататься не вошедшие в I том трагедии, эти и им подобные места оказались исправленными. Особенно в этом нуждаются «Вакханки», что и не удивительно: это был первый труд Иннокентия Федоровича.

Мы говорили до сих пор об одних переводах, но было бы несправедливо обойти молчанием его вводные статьи к отдельным трагедиям, которые он издавал как предисловия или послесловия к своим переводам.

Чаще всего это были сравнительные анализы: Иннокентий Федорович брал одну из обработок Еврипидовых сюжетов и сопоставлял с ними оригинальную трагедию, удачно оттеняя последнюю при помощи первых. Его широкая начитанность, его тонкое понимание художественности выступали при этом в полном блеске, и достаточно сравнить с его рассуждениями убогие характеристики, например, Веклейна в его распространенных немецких изданиях Еврипида, чтобы убедиться в громадном превосходстве русского толкователя. Конечно, и эти вводные статьи будут изданы вместе с переводами; и когда это будет сделано – русская интеллигенция будет иметь в «Театре Еврипида» И. Ф. Анненского завидное по своей полноте руководство для изучения греческого трагика – руководство, к которому она, надеемся, будет обращаться не раз.

V

Античность далеко еще не сказала нам своего последнего слова.

Еще лет десять назад такое заявление было бы сочтено парадоксом в рядах нашей интеллигенции; теперь оно может уже не опасаться серьезных возражений.

Не раз беседовали мы с покойным на эту тему, не раз рисовали себе картину грядущего «славянского Возрождения» как третьего в ряду великих ренессансов после романского – XIV и германского – XVIII веков. Когда оно наступит? На первых порах – это было, когда мы вместе заседали в комиссии покойного Н. П. Боголепова, – настроение ввиду окружающей мглы было довольно унылое, и не помню уж, который из нас варьировал по этому поводу мессианский вздох Адриановой эпохи: «Трава будет расти из наших челюстей, дорогой друг, а обетованного Возрожденца все еще не будет». Но с годами дело шло все лучше и лучше.

А впрочем – исход не в нашей власти. В нашей власти только одно – работать и работать. Иннокентий Федорович работал сколько мог. И мы уверены: когда ожидаемое возрождение наступит – имя Иннокентия Федоровича как одного из его предтеч озарится новым блеском. О нем вспомнят как об одном из немногих, которые в трудную минуту нашей культурной жизни не бросали товарищей, не бежали с поля, не предавались малодушию. А его «Еврипид» займет почетное место в литературе «нового возрождения» как книга-дело, как книга-знамя. Она и при жизни своего автора вербовала сердца для нового направления; она с не меньшей энергией будет это делать после его смерти.

Таково культурное значение сошедшего в раннюю могилу деятеля.

1910

«Театр Еврипида»

Том I

Предисловие редактора

Как автор и переводчик, я всегда старался быть кратким в своих предисловиях; но здесь, выступая впервые в ответственной роли редактора чужого посмертного труда, я прошу позволения сказать обстоятельнее о принципах, которыми я счел долгом руководиться.

Мой покойный друг Иннокентий Федорович Анненский намерен был дать русской публике «всего» Еврипида в своем стихотворном переводе. Первый том был им выпущен в издании товарищества «Просвещение» в 1906 г.; его преждевременная трагическая смерть 30 ноября 1909 г. не дозволила ему выпустить остальные.

В рукописи однако перевод всех 19 драм Еврипида (включая «Реса») был уже закончен; было также написано и большинство вводных статей. Почему, тем не менее, издание его «Еврипида» не было продолжено – об этом говорить не мне.

В 1914 г. все наследие покойного по Еврипиду с изданным уже томом I включительно перешло в собственность М. В. Сабашникова и он обратился ко мне с предложением взять на себя его редакцию для античной серии «Памятники мировой литературы». Отказ с моей стороны был невозможен: помимо моей любви к покойному и интереса к нашему общему делу, на меня действовало и усердие, проявленное издательством М. и С. Сабашниковых в видах обеспечения русской публике труда жизни И. Ф. Анненского.

Первый вопрос, который мне пришлось решить, касался порядка драм Еврипида в новом издании. Принятый переводчиком для первого тома (издания 1906 г.) был несколько произвольным – наполовину хронологическим, наполовину эстетическим, – и по нему никак нельзя было догадаться, как он намерен был продолжать; но даже для первого тома его нельзя было сохранить в новом издании, так как его формат не дозволял помещать более четырех драм в каждом томе. Принять хронологическое расположение, которое переводчик считает «самым естественным», было бы непрактично: во-первых, оно для большинства драм гадательно, а во-вторых, при значительно большем числе томов в новом издании читателю, не знакомому с хронологией, пришлось бы долго искать требуемую трагедию. Преимущество же хронологического порядка не особенно ощутительно у драматического писателя, так как никто не читает по нескольку драм в один присест. По зрелом размышлении я решился – по примеру Кирхгоффа, Наука, а также и издателей Плавта – принять порядок алфавитный и наметил следующий состав томов предпринятого издания:

Том I. «Алкеста», «Андромаха», «Вакханки», «Гекуба».

Том II. «Гераклиды», «Геракл», «Елена», «Ипполит».

Том III. «Ифигения Авлидская», «Ифигения Таврическая», «Ион»[13], «Киклоп».

Том IV. «Медея», «Орест», «Просительницы», «Рес».

Том V. «Троянки», «Финикиянки», «Электра», Послесловия[14].

Том VI. Отрывки (их Иннокентий Федорович не успел перевести, так что этот том будет моим).

Этот порядок представляет еще то удобство, что уже в первом томе читатель получает три новых трагедии, и в том числе две, еще нигде не появлявшиеся: «Андромаху» и «Гекубу». Правда, для редактора именно он по случайному совпадению сосредоточил большинство трудностей на первом же томе. Дело в том, что в бумагах покойного к двум только что названным трагедиям вводных статей не оказалось; мне пришлось поэтому написать их самому. Что касается «Вакханок», то обильные статьи, которыми переводчик снабдил свое издание 1894 г., по своему характеру для полного издания непригодны – не говоря уже о том, что они, как появившиеся раньше классической книги Роде «Psyche», должны считаться устаревшими. Пришлось мне поэтому и эту статью написать самому.

Сложнее и деликатнее вопросы, касающиеся редакции самих переводов. В этом отношении труд покойного распадается на четыре неодинаковых по своей законченности категории.

В первую, наименее законченную, входят «Вакханки». Их Иннокентий Федорович еще в 1894 г. выпустил отдельной книгой – это был его первый опыт по переводу Еврипида, и он вызвал суровую критику академика П. В. Никитина. Он был крайне раздражен этой критикой, и я, одинаково уважая обоих выдающихся эллинистов, избегал заводить с ним разговор о ней. Тем приятнее было мое удивление, когда он, уже в последние годы своей жизни, сам однажды о ней заговорил, признал ее основательность и выразил намерение подвергнуть свой перевод коренной переработке. Так как этого намерения он не успел осуществить, то я счел своим долгом осуществить его за него; эта трагедия потому предстанет перед читателем в наиболее обновленном виде.

Вторую по законченности категорию составляют переводы, написанные им в последующие годы, но нигде еще не напечатанные; третью – напечатанные в разных периодических изданиях и для них, следовательно, просмотренные; четвертую – те шесть, которые попали в издание 1906 г. Впрочем, моя редакционная работа лишь количественно облегчалась по мере этого восхождения; качественно она оставалась той же, обнимая следующие случаи: 1) погрешности против греческого текста – от таковых никто не обеспечен, а редактору их легче обнаружить, чем переводчику, тем более такому увлекающемуся, каким был Иннокентий Федорович; 2) погрешности против тех принципов русского стихосложения, которые признавал Иннокентий Федорович, – т. е. в белом стихе шестистопные и (реже) четырехстопные стихи, а равно и дактилические окончания, а в лирических размерах – нарушение строфического соответствия там, где он к таковому стремился. Впрочем, даже изменяя его перевод, я все же старался сохранить по возможности его материал слов. Принципиально не касался я языка – даже там, где он явно переступал положенные переводчику пределы. Выясню это на примере. В «Алкесте» стих 108 Иннокентий Федорович переводит:

По сердцу и мыслям провел ты

Мне скорби тяжелым смычком.

В подлиннике просто: «Ты коснулся души, коснулся мыслей»; но не в этом суть. Всем известно, что ни скрипок, ни смычков древность не знала: да, но ведь и Иннокентий Федорович это прекрасно знал. Если он, тем не менее, так перевел, значит, он особенно дорожил этим изысканным оборотом. На мой личный вкус, в нем мало хорошего, и если бы я мог, я бы посоветовал Иннокентию Федоровичу от него отказаться. Но так как я знаю наверное, что он бы меня не послушался, то я и не счел себя вправе изменить его перевод.

Впрочем, ряд изменений был вызван и текстом, который я счел долгом положить в основу перевода: это – законченное уже после смерти Иннокентия Федоровича оксфордское издание Murray, ныне по всеобщему признанию лучшее издание текста Еврипида.

Скажу откровенно: все эти изменения я предпочел бы внести в перевод Иннокентия Федоровича молча, согласно тому своему принципу, о котором я сказал в своем слове, посвященном памяти покойного[15]. К сожалению, заключенный с наследником издателем контракт обязует меня «оговаривать внесенные в текст изменения», т. е. объявлять urbi et orbi, сколько недосмотров я нашел в труде моего покойного друга. Я это сделал самым простым образом в «объяснительных примечаниях», помещенных за текстом, а здесь даю отчет в принципах, которыми руководился.

Кстати об этих примечаниях. Покойный, как показывает его первое предисловие, не намерен был их прибавлять; он боялся ими «отпугнуть читателя-неспециалиста». Думаю, что при условии помещения за текстом они никого отпугнуть не могут; с другой стороны, были и соображения в пользу их. Во-первых, полного комментированного издания Еврипида не существует, ни в нашей литературе, ни в заграничной. Во-вторых, желательно было привести это издание в гармонию с другими изданиями античной серии «Памятников мировой литературы», и в особенности с моим переводом Софокла. В-третьих, и мне как редактору приятно было иметь место в книге, в котором я мог бы беседовать с читателем от себя лично…

Такова была моя редакторская работа по «Театру Еврипида». Две дорогие тени витали надо мной во время ее исполнения – тень автора и тень переводчика. Не всегда их требования были согласны между собой; в этих случаях я поступал так, как желал бы, чтобы – в дни, вероятно, уже не очень отдаленные – было поступлено с моим собственным наследием.

Петроград,

декабрь 1915

В интересах тех, кто желал бы прочесть драмы Еврипида в их временной последовательности, прилагаю их – повторяю, гадательную – хронологию, печатая курсивом заглавия тех трагедий, время постановки которых известно:

«Алкеста» (438),

«Медея» (431),

«Гераклиды»,

«Ипполит» (428),

«Киклоп»,

«Гекуба»,

«Андромаха»,

«Геракл»,

«Просительницы»,

«Троянки» (415),

«Ифигения Таврическая»,

«Ион»,

«Электра»,

«Елена» (412),

«Финикиянки»,

«Орест» (408);

посмертно – «Вакханки», «Ифигения Авлидская».

I. «Алкеста» и «Медея»

1. Еврипид в переводе И. Ф. Анненского

I

Прошу понимать это шаблонное заглавие не в шаблонном его смысле: не передача русскими стихами шести трагедий Еврипида составит содержание моей статьи, хотя, конечно, речь будет и о ней. И. Ф. Анненский – вовсе не переводчик в обыкновенном смысле слова, не толмач, старающийся только своими словами передать непонятную для его среды речь подлинника. Еврипид для него – часть его собственной жизни, существо, родственное ему самому, и притом родственное как схожими, так и контрастирующими чертами своего естества. Его он воспринял, в него он вчувствовался всею своей душой; и этого усвоенного им Еврипида он передает своим читателям. Для этой полной передачи одного только «перевода» в тесном смысле слова было мало: никакое искусство толмача не может передать той борьбы постигающего ума с постигаемым предметом, тех перипетий вчувствования, результатом которых является воскрешение переводимого в душе переводчика. За каждой из переведенных драм следует как дополнение к ней объяснительная статья; лишь вместе взятые они дают нам в полной мере «Еврипида в переводе И. Ф. Анненского»[16].

Но, могут спросить, не содержится ли в этом понимании умаления ценности книги? Ведь в сущности читатель требует от переводчика «настоящего», а не преломленного автора. И действительно, стоит где бы то ни было появиться оригинальному, колоритному, одним словом – художественному переводу, как тотчас же выступает на сцену критик с заявлением, что переводчик дал нам своего собственного, а не «настоящего» автора. А настоящий автор – если спросить критика, – получится, если провести подлинник через механический аппарат словаря и грамматики… Нет плачевнее ошибки: никогда безжизненное не будет передачей жизни. Субъективизм в художественном переводе неизбежен; его же право на внимание читателей стоит в прямой пропорции с интересностью самого «субъекта».

В сущности, называя перевод Иннокентия Федоровича художественным, мы этим самым называем его субъективным; в чем оправдание этого субъективизма – на это я намекнул только что. Душа у переводчика – тонкая, изящная, нежная; кто читал хотя бы его «Книгу отражений», всецело посвященную эстетической критике произведений новой русской литературы, тот знает, что он всего менее – узкий специалист. Сам художник формы в широком и глубоком значении этого слова, он и у других любит и ценит изысканность; ему дорог оттенок, дорога прихотливость, запечатленная печатью живой, желающей и выбирающей души. Стоит ли после этого говорить, насколько интересно «отражение» в этой душе такого нюансированного и прихотливого поэта, как Еврипид? Но в чем же тогда задача критики? Я не могу критиковать Еврипида Иннокентия Федоровича иначе, чем противопоставляя ему того, который отразился в моей собственной душе: то есть, разумеется, такого же субъективного. Это – условие неизбежное, lex operis. Но в данном случае оно вместе с тем и выгодно; кто бы из нас ни был прав – несомненно, что концепция Иннокентия Федоровича будет наилучшим образом оттенена благодаря такому сопоставлению или противопоставлению, а это и есть задача настоящей статьи.

Сначала, однако, несколько слов о самом переводе в тесном смысле слова. Я назвал его художественным; это не значит, однако, что строгий к требованиям формы читатель нигде не встретит пищи для критики. Наш переводчик – художник, да, но художник прихотливый и нетерпеливый, повинующийся своему настроению, творящий неравномерно, сообразно с чередованием прилива и отлива вдохновения – и это чередование оставило свои следы на самом переводе. Кроме того, на нем сказалось также, думается мне, влияние одной иллюзии, которой переводчики часто бывают подвержены: творя в полном, интимнейшем знакомстве с подлинником, они нередко бывают склонны допускать такие обороты, которые именно при этом знакомстве непосредственно понятны и поэтому остаются темными для неподготовленного читателя. Есть, затем, и такие места, относительно которых критик как филолог мог бы поспорить с переводчиком. Но, конечно, не о них буду я говорить в этой статье, да и вообще не об особенностях перевода как такового: о нем достаточно сказанного, с прибавлением, что при всем том перевод Иннокентия Федоровича остается переводом художественным и занимает очень почетное место в русской переводной литературе. Спешим перейти от частностей к целому – к отражению Еврипида в душе переводчика.

Впрочем, и это целое может быть постигнуто лишь в частностях; к тому же последние далеко не все еще налицо. Но дело не в числе; среди переведенных трагедий находятся такие замечательные, такие характерные для гения Еврипида, как «Алкеста» и «Медея». В то же время они – наиболее ранние из сохранившихся и в книге помещены первыми; естественно, что и в объяснительных к ним статьях переводчику пришлось особенно часто касаться принципиальных вопросов. Последуем же за ним в эту вечно живую, вечно интересную область.

Но тут мы с первых же шагов встречаем заставу. «Ценность поэтического объективирования и даже его психологическая правда, – говорит Иннокентий Федорович, – еще очень сомнительны. Красота поэзии заключается прежде всего в свободном и широком проявлении поэтической индивидуальности, и узы натуралистической школы нисколько не менее стеснительны и условны, чем какие-нибудь наивные единства Пьера Корнеля». С последним отрицательным суждением я не прочь согласиться; но положительное? Так и видно, что его дает поэт и немножко, думается мне, pro domo sua. Читатель же скажет: это – не решение вопроса, а лишь отсрочка решения. В «Гамлете» свободно и широко проявляется поэтическая индивидуальность его автора; но, право же, в «Петухе» нашего общего знакомого Ивана Ивановича она проявляется ничуть не хуже. Почему же мы первого славим, а второго нет? Очевидно, потому, что ценность обеих индивидуальностей неодинакова. Итак, спор переносится только на другую почву. Мы выпустили птичку из клетки в комнату; сомневаюсь, чтобы здесь было легче ее поймать.

Но этот спор, пожалуй, слишком крупного калибра для небольшой статьи; вернемся к «Алкесте» и «Медее».

II

Что такое «Алкеста»? Молодому фессалийскому царю Адмету роком дарована милость, чтобы он мог, когда приспеет день его безвременной кончины, вместо себя отправить охотника в царство мертвых. День наступает; но никто из близких, ни старик-отец, ни старуха-мать, не согласны умереть за Адмета, соглашается лишь его молодая жена Алкеста. Она умирает. В омраченный дом является скиталец – Геракл: долг гостеприимства велит Адмету принять его и – чтобы гость не отказался от приглашения – скрыть от него свое несчастье. Все же Геракл узнает о нем случайно; чтоб услужить другу, он отбивает Алкесту у бога смерти и возвращает ее в дом ее мужа.

Что такое «Медея»? Ясон отправился к царю Ээту добывать золотое руно; он исполняет свою задачу и спасает свою жизнь благодаря любви к нему дочери Ээта, царевны Медеи, которую он и увозит домой. Вскоре они: Ясон, Медея и их два маленьких сына, – изгнанные из родины, принуждены искать убежища у коринфского царя Креонта. Здесь в молодого героя влюбляется единственная дочь царя, наследница царства; помехой их браку является Медея – она должна уступить. Но она не согласна уступить – и жертвами ее козней гибнут не только Креонт с дочерью, но и оба сына Ясона.

Есть ли в этих двух трагедиях сходство? Да, есть: оно заключается в центральной мужской личности. Адмет и Ясон – в сущности один и тот же характер. Таково мнение переводчика: «Этот златокудрый эллин – один из тех людей, славу и счастье которых оберегают или даже создают влюбленные в них женщины. Их много: Адмет, Ясон…» В чем же основная черта их характера? В том, что они «эгоисты». Наш переводчик много раз их так называет, и притом не в эристическом тоне, а со спокойной, самопонятной уверенностью, очевидно не ожидая встретить возражений со стороны своих читателей.

И действительно, какие тут возражения возможны? Один идет к своему отцу Ферету и говорит ему: «умри за меня, чтобы я мог зажить новой жизнью»; отвергнутый им, он обращается с тем же требованием к жене, бессовестно злоупотребляя ее молодой самоотверженной любовью. Другой говорит жене: «Оставь мой дом, чтобы я мог зажить новой жизнью». Это ли не эгоизм? Конечно; только если Адмет – эгоист, то и жертва за него Алкесты теряет всякую нравственную ценность; несомненно правой в своей ненависти и мести оказывается Медея. И вот, кажется, причина, почему новейшая драма, усыновив Медею, отвергла Алкесту. Современная Алкеста сказала бы мужу: «Я бы с радостью отдала свою жизнь за тебя; но раз ты этой жертвы требуешь, или желаешь, или ждешь – ты становишься недостойным и ее и меня». А из этой концепции трагедии не сделаешь.

Да, по-видимому, приговор бесповоротен. Один только человек протестует против него, и этот один – сам Еврипид.

Прочтите внимательно сцену прощания Адмета с Алкестой, сцену его возвращения с ее похорон – да ведь этому человеку сто раз легче было бы умереть самому, чем отправлять на смерть жену, продолжая жить в опустевшем и опостылевшем дворце!

И прочтите внимательно сцену Ясона с детьми… Но и помимо ее: вникните в его отношения к этой самой ненавидящей и проклинающей его Медее! Она изгнана – ну, и с глаз долой; что может быть лучше для эгоиста? Так нет же: он всячески ублажает царский гнев, стараясь сохранить ее в Коринфе, и когда она своими угрозами добилась изгнания – он предлагает ей свою помощь, ищет для нее убежища у своих близких, и, конечно, когда его старый слуга уверяет Медею, что ее изгнание только временное, – мы чувствуем, что он этим выражает мысли своего хозяина. Да и сама Медея знает, что ее супруг не эгоист: оттого-то она и оставляет ему жизнь, это высшее благо всех эгоистов.

Положительно, мы путаемся в противоречиях – и я сильно подозреваю, что именно эти противоречия и им подобные и навели нашего переводчика на его отрицательное отношение к «психологической правде». Посмотрим, однако, нет ли другого исхода.

III

Очень часто противоречия – психологические и другие – получаются вследствие того, что критик, сознательно или бессознательно, навязывает исследуемому автору свою манеру мыслить и чувствовать, точно она – единственно возможная и допустимая. В данном случае мы молчаливо навязали Еврипиду свою концепцию человека – единственную, которую мы знаем, которая нам непосредственно понятна. А между тем в эпоху Еврипида другая концепция была в ходу – до того в ходу, что поэт даже не оговаривается, а считается с нею как с общим, самопонятным фоном. Разница между этими двумя концепциями еще не замечена – что и понятно, так как мы еще не додумались до биологической этики; но она на очереди. Назовем пока одну – онтономической, другую – филономической (phylo-) концепцией; первая – наша, вторая – та, которую предполагает Еврипид. Пробный камень для обеих – представление о Боге, карающем преступления людей в третьем и четвертом поколении, представление, которое древний Израиль разделял с древней Элладой. С онтономической точки зрения это – верх несправедливости; с филономической – высшая правда. Когда Цицерон, говоря об этом представлении («О природе богов»), гневно восклицает: «Какое же государство потерпело бы законодателя, который за вину отца или деда стал бы наказывать сына или внука?!» – то мы убеждаемся, что к его эпохе онтономическая концепция в сознании образованных людей окончательно вытеснила филономическую. В эпоху Еврипида дела обстояли иначе.

Возьмите дерево – скажем, сосну. Из ее ствола в стройном порядке вырастают, постепенно уменьшаясь, ветви. Каждая из них живет своею собственною жизнью, растет и гибнет сама по себе; но всё же все они объединены общим стволом, и яд, который проник бы в одну ветвь, не преминул бы со временем заразить и остальные. Представим себе теперь эти ветви одаренными сознанием: если это сознание будет ограничиваться каждой ветвью в отдельности, то мы получим онтономическую концепцию. Но если каждая ветвь будет, сверх того, еще непосредственно сознавать и свою связь с остальными, то ее сознание будет филономическим. Отсюда видно, что последнее сознание полнее и совершеннее первого.

При чтении Эсхила, Пиндара, Геродота мы убеждаемся, что в те времена люди действительно еще сознавали филономически. Человек чувствовал себя заодно с предками и потомками; ныне живущие особи – по красивому сравнению Эсхила – точно поплавки погруженной сети: они на плоскости современности дают свидетельство о тех своих предках, которые уже погрузились в глубь прошлого; через них эти последние живут, без них их уничтожение было бы полным. И это биологическое бессмертие было для эллина нашей эпохи куда важнее того эсхатологического, которое обусловливало веру в обитель Аида. Говоря о том, как боги наказали вероломство Главка, Эпикидова сына, Геродот с особым ударением заявляет, что нет теперь его потомков, нет его «очага» на земле: ничто не может сравниться с горем той души, у которой отрезали поплавок, соединявший ее с миром света и жизни.

Понятно, что эта непосредственно сознаваемая связь и солидарность поколений не могла не создать особой этики, отличной от той онтономической, которую исповедуем мы. Чтобы понять ее, вернемся к нашему дереву и его ветвям; сведем число последних, ради схематического упрощения, к трем.

Во-первых, нижняя. Она уже потемнела, отчасти даже пожелтела; она еще гибка, но вы чувствуете, что этой гибкости хватит ненадолго. Для экономии дерева она уже не нужна; вы можете уже теперь ее сломать, предупреждая осенние бури, и остальное дерево ничуть от этого не пострадает. Мы не знаем остальных ее нравственных принципов, но с биологической точки зрения она поистине имеет «право на смерть».

Во-вторых, средняя. Она распустилась на солнце самой богатой, самой яркой зеленью; претворением сока, производимым реакцией света, она питает не только себя, но и все дерево, являясь носительницей его жизненных сил, залогом его существования. Имеет ли эта ветвь «право на смерть»? Нет, конечно: природа, равнодушная к судьбе ветвей, но ревнивая к сохранению дерева, возложила на нее тяжелый подчас долг: «долг жизни».

Наконец, верхняя. Ее нежная, мягкая хвоя еще неспособна питать дерево; она сама питается им. Ее потеря еще не грозит дереву скорой гибелью – быть может, оно даже вовсе не погибнет. Быть может, преобладающая сила средней ветви создаст новые отпрыски, которые обеспечат дальнейшую его жизнь. Но его рост во всяком случае будет задержан: «долг жизни» поэтому лежит отчасти и на ней.

IV

Все сказанное относится к героям «Алкесты»: имя нижней ветви – Ферет, средней – Адмет, верхней – Евмел. Мы раньше неправильно выразились: «умри за меня» – никогда Адмет этого отцу не говорил. Его молчаливое ожидание сводилось к словам: «Умри за наш дом. Ты можешь это сделать, я – нет: у тебя есть право на смерть, на мне лежит долг жизни». И, конечно, чувствуя так, он не эгоист – это слово совершенно неуместно там, где часть говорит от имени того целого, носительницей которого она является. И, конечно, он прав.

Да, прав, но только с точки зрения филономической морали. Пусть в обществе под влиянием индивидуализма филономическое сознание ослабнет – и дело Адмета предстанет в ином свете. Именно эпоха Еврипида была эпохой возникновения онтономического сознания: конфликт, немыслимый раньше, стал возможен теперь. Носителем онтономиче-ской идеи Еврипид выставил старца Ферета. Всем грекам было памятно циническое слово, которое он говорил сыну:

Сам любишь жизнь ты, кажется; в отце

Зачем признать любви не хочешь той же?

«Той же» – с онтономической точки зрения, да. Но стоит взглянуть на дело с филономической точки зрения – и неправда этого заявления станет очевидной. Нет, не той же любовью любит жизнь тот, кто наполняет ею лишь свои собственные вянущие жилы, и тот, кто через себя переливает ее в своих детей и их детей, в весь этот поток будущего, смутно сознаваемый в самых сокровенных недрах человеческой души. Ферет не чувствует этой разницы; Адмет ее чувствует, но выразить не может – как не может ее выразить и сам Еврипид: сила абстракции до этого еще не дошла. Одно для него ясно: человек, который бы отказался пожертвовать последними каплями своей жизни для того, чтобы купить себе биологическое бессмертие, – невозможен. Если Ферет пренебрег тем залогом бессмертия, тем поплавком на поверхности времен, который он имеет в лице Адмета, – то потому только, что Адмет в действительности для него таким поплавком не был. Другими словами: Ферет в действительности ему не отец. Отсюда его слово:

Когда

Над головой висела смерть моею,

Ты не пришел, старик. Ты пожалел

Остатком дней пожертвовать. Зачем же

Над юностью, загубленной тобою,

Теперь приходишь плакать? Обличен

Перед людьми достаточно; едва ли

Ты даже был отцом моим, старик, —

справедливо остановившее на себе внимание переводчика. И можно поручиться, что слушатели Адмета чувствовали с ним заодно; в этом нас убеждают надгробные надписи отцов на могилах сыновей с их постоянно варьируемым припевом» «я похоронил здесь того, которому следовало бы меня похоронить».

Но при чем же здесь Алкеста, героиня трагедии? Она и словом и делом за филономическую концепцию жизни. Она жертвует собой за Адмета вовсе не потому, чтобы она соглашалась с той сравнительной оценкой мужской и женской жизни, которую мы потом услышим из уст Ифигении:

Ведь один ахейский воин стоит нас десятков тысяч.

Те слова были сказаны перед походом, а война действительно обесценивает женщину в сравнении с мужчиной-воином. Нет; но Алкеста чувствует, что для дома Адмета она менее нужна, чем Адмет: ее смерть будет раной для дома, смерть Адмета – его гибелью. И вот почему, умирая, она запрещает – это слово здесь уместно – Адмету вступать во второй брак. Дело тут вовсе не в посмертной женской ревности: совершенно напротив. Там, где Алкеста прощается с брачным ложем, там, где она думает исключительно о своей любви к своему молодому мужу, – там она находит мысль о преемнице вполне естественной: пусть бы только эта преемница так же любила Адмета, как она!

О ложе, ты, что брачный пояс мой

Распущенным увидело, – прости!

Я не сержусь, хоть только ты сгубило

Меня; тебе и мужу изменить

Боялась я и, видишь, – умираю.

Другой жене послужишь ты; она

Верней меня не будет… разве только

Счастливее.

Но стоить ей вспомнить о детях – и ее мнение меняется. К преемнице она равнодушна, но мачехи своих детей не допускает. Почему? Именно потому, что она умирает не за Адмета, а за его дом, и даже не за его дом, а за их общий дом, залог также и ее биологического бессмертия. Она желает, чтобы волна жизни перелилась через Адмета в его потомство, но она желает также, чтобы каналами были ее дети. А при мачехе это невозможно: она, конечно, постарается, чтобы соки жизни Адметова дома потекли через ее с ним детей и чтобы дети Алкесты завяли и засохли как преждевременный, бесплодный отпрыск. Прочтите ее предсмертное обращение к мужу: как здесь каждое слово дышит этой безотчетно чувствуемой филономической концепцией жизни!

Отцом и матерью ты предан… Смерть

И так над ними уж нависла; ты же,

Ты был один у них. И умереть

Они могли бы честно, уступивши

Тебе сиянье солнца: на других

Детей у стариков ведь нет надежды…

И я могла бы жить, да и тебе

Оплакивать жены б не приходилось,

С сиротами вдовея… Видно, так

Кто из богов судил… Да будет воля

Его… А мне одно ты обещай.

О мзде прошу – но равной: ведь ценнее

Чем жизни дар, у человека нет…

Ты скажешь сам, Адмет, что справедливо

Желание мое… Люби детей,

Как я люблю их! Ты ж их любишь? Правда?

Ведь не безумец ты… О, сохрани

Для них мой дом! Ты мачехи к сиротам

Не приводи, чтоб в зависти детей

Моих она, Адмет, не затолкала,

Не запугала слабых… И змея

Для пасынков ее не будет злее.

Да, на этой почве возможен конфликт; а где конфликт, там и трагедия. Одно только нехорошо: для этой трагедии развязки нет. Для развязки пришлось ввести новое лицо, Геракла, и новый мотив, гостеприимство, и этим раздвоить трагедию; конфликт разыгрывается между отцом и сыном, сама же героиня остается в стороне. Для полной и единой трагедии пришлось бы сделать героиню носительницей той другой, онтономической концепции жизни; другими словами – заменить проблему Алкесты проблемою Медеи.

V

Действительно, в наличности этого конфликта – главная разница между Медеей Еврипида и всеми позднейшими. Все позднейшие поэты перевели проблему Медеи на онтономическую почву; при этом Медея получилась правильная – она и у Еврипида была онтономисткой – но Ясон пропал. Male gratus Iason – вот формула для его характера у Овидия, да и раньше.

Для нас, согласно сказанному, проблема Медеи вырастает из проблемы Алкесты. Ясон – тот же Адмет, черта в черту. Ферета нет – он и не нужен, так как представляемая им идея обрела носительницу в героине. Зато та преемница, о которой думает Алкеста, введена в драму; за нее на сцене говорит ее отец, Креонт. Дети героя, как эмблема дома, нужны: они тут же на наших глазах. Ну, а Алкесту сменила Медея.

Чтобы понять значение этой перемены, прочтем внимательно ту сцену, в которой Ясон отвечает на упреки Медеи (действие II, сцена 7):

Отвечу

По поводу женитьбы. Поступил,

Во-первых, я умно, затем и скромно[17]

И, наконец, на пользу и тебе,

И нашим детям. Только ты дослушай.

Когда из Иолка цепью за собою

Сюда одни несчастия принес я —

Изгнаннику какой удел счастливей

Пригрезиться мог даже, чем союз

С царевною? И ты напрасно колешь

Нас тем, жена, что ненавистно ложе

Медеи мне и новою сражен

Я страстию.

Женился

Я, чтоб себя устроить, чтоб нужды

Не видеть нам – по опыту я знаю,

Что бедного чуждается и друг.

(Задушевно.)

Твоих же я хотел достойно рода

Поднять детей, на счастие себе,

Чрез братьев их, которые родятся.

(Замечу между скобок, что я тут изменил смысл переводчика: у него к последним трем стихам стоит ремарка: «стараясь придать голосу задушевность». При моем понимании Ясона как представителя филономической морали я не нуждаюсь в гипотезе притворства, которая в данном случае исключается также и сценой с детьми, о которой см. ниже. Не притворяется тот, кто чувствует свою правду за собой.)

Характерен ответ Медеи:

Честный

Уговорил бы близких и потом

Вступил бы в брак, а ты сперва женился…

Ясон

Скажи тебе заранее – сейчас

Ты так бы и послушалась!

А вот Алкесте Адмет сказал все заранее, и она послушалась. Будь здесь вместо Медеи Алкеста – Ясон сказал бы ей: «Наш дом требует от нас жертвы – и ты прекрасно знаешь, что для меня эта жертва много тяжелее, чем для тебя. Теперь он разрушен, иолкское царство потеряно, мы – изгнанники, живем чужою милостью, у наших детей нет надежды на будущее, нет для них равного брака; они заглохнут на чужбине, и вскоре не будет в Элладе того, который хранил бы память о доме Эсонидов. Чтобы поднять его, есть одно средство: тот брак, который мне предлагают с дочерью коринфского царя Креонта, не имеющего сыновей. Конечно, его царства наши с тобой дети не унаследуют – оно принадлежит по праву тому сыну, которому предстоит родиться от нового брака, будущему внуку царя Креонта. Но зато как сыновья правителя страны, а затем как старшие братья будущего царя они будут первыми в Коринфе вельможами, а вместе с ними будешь возвеличена и ты». И, конечно, Алкеста поняла бы его. Искренность же этих соображений достаточно доказывается обращением Ясона к детям, на которое я уже не раз ссылался:

Вам же, дети,

При помощи богов я доказать

Свои заботы долгие надеюсь.

Когда-нибудь меж первыми людьми

Увижу вас в Коринфе – через братьев,

Которые родятся. А пока

Растите, детки, – дальше ж дело бога,

Коль есть такой, что любит нас и наше.

Даст бог, сюда вернетесь в цвете сил

И юности, и недругам моим

Покажете, что расцвели недаром…

Но, конечно, не Медее понять эту инстинктивную заботу о доме Эсонидов, живущую в сердце теперешнего носителя его жизненных сил. Что ей этот дом? Она безжалостно разрушила дом своего отца ради Ясона; она знает только одно чувство – любовь к этому человеку:

Все, что имела я, слилось в одном,

И это был мой муж.

Меря также и его на свою собственную, онтономическую мерку, она не может себе объяснить его поступка иначе как предположением, что он разлюбил ее ради соперницы. Отсюда и первоначальный план ее мести:

Чтобы отца и дочь, и мужа с нею

Мы в трупы обратили…

О детях ни слова; правда, она местами и им грозит, но просто потому, что они ей опостылели, как дети Ясона, а не для того, чтобы их убийством уничтожить его. Эта последняя мысль вырабатывается у нее мало-помалу, по мере того как она рассудочно убеждается в неправильности своего первоначального предположения о причинах Ясоновой измены…

Я нарочно подчеркнул слово «рассудочно»; Медея не была бы Медеей, если бы она когда-либо могла сердцем и инстинктом постигнуть Ясона и его филономическую мораль – тогда вся идея мести как беспричинной отпала бы сама собой. Но нет: она продолжает чувствовать и волить онтономически, она по-прежнему дышит местью, и новое откровение действует на нее лишь постольку, поскольку оно определяет собой выбор средств и орудий мести. А, ты не о собственном счастье мечтал? Тогда и убивать тебя нечего. Ты мною пожертвовал за свой дом? Разрушим же этот дом, и настоящий и будущий, оставляя в живых Ясона, чтобы он видел и чувствовал крушение своих надежд.

Новое откровение… Она слышит его впервые из уст Ясона (выписанные выше слова), и оно на минуту озадачивает ее: отсюда ее на первый взгляд странное возражение: «Отчего же ты мне этого раньше не сказал?» – которое Ясон разбивает тотчас безусловно правильным ответом: «Да разве ты была бы в состоянии меня понять?» Но это – впечатление минутное, и она тотчас же заглушает его онтономическими соображениями, вызывающими справедливое презрение ее мужа. Но вот новый фактор действия – сцена с Эгеем… Я не согласен с переводчиком в его понимании Эгея: «это – полный контраст Ясону и по натуре, и по характеру ума, и по положению в драме»; по-моему, это – тот же Ясон, такой же филономист. Если он порицает Ясона, то потому только, что Медея представила его поступок в неправильном, онтономическом свете:

Эгей

Да сделал что ж Ясон? Скажи мне прямо.

Медея

Он взял жену – хозяйку надо мной.

Эгей

Он не посмел бы, нет. Постыдно слишком.

Медея

Вот именно он так и поступил.

Эгей

Влюбился, что ль, иль ты ему постыла?

Медея

Должно быть, страсть – измена ж налицо.

Эгей

Так бог же с ним, коль сердцем он так низок.

Зато значение всей сцены с Эгеем для дальнейшего действия Иннокентий Федорович оценил совершенно правильно. Пока Эгей говорит о своем горячем желании иметь детей, он заставляет Медею думать о том, как Ясону должны быть дороги его сыновья. Мысль о том, чтобы лишить его этой радости, из области бессознательной потребности переходит у Медеи, под влиянием слов и настроения Эгея, в форму сознательную, и когда афинский царь уходит, Медея дает не только себе, но и хору отчет в этом преступном желании. Только выражения подобраны онтономические, мысль же совершенно правильная. Действительно, всмотримся в слова Эгея, где он обещает Медее гостеприимство в Афинах:

Нам

Заманчиво и обещанье (Медеи) сделать

Меня отцом. Я весь ушел душой

В желанье это, им я весь захвачен.

Ведь право же, они, по крайней мере, двусмысленны. Какие у молодой, красивой Медеи имеются средства, чтобы сделать женатого Эгея отцом? Различные… и в том числе то, которое на языке Медеи называется «изменой». Эгей не побоялся этой двусмысленности; почему? Да потому, что ему действительно все равно: он «весь ушел душою» в одно желание – иметь детей, продолжить род Пандиона далее той особи, которой имя – Эгей.

Сравните с этой исповедью филономизма исповедь Медеи:

Все, что имела я, слилось в одном,

И это был мой муж —

и разница станет очевидной. Да, положительно, такие оригиналы есть, и Ясон один из них. Теперь он стал ей понятен, когда она увидела его нравственный облик в зеркальной душе Эгея, и ясным стало для нее ее решение:

Сама Ясонов с корнем

Я вырву дом.

Совершенно верно: так она и должна была выразиться.

VI

И она победила – и притом не в одной только трагедии. Филономическая концепция человека и жизни, филономическая мораль никогда, даже в древности, не развились в систему. Оно и понятно: для одних они не нуждались в доказательствах, для других – были недоказуемы. Одни – это «люди» в полном смысле слова: они чувствуют, сами не отдавая себе в этом отчета, что они теперь несут факел жизни, переданный им их предками, и что их долг – передать этот факел своим потомкам так, чтобы он пылал не с уменьшенной, а с увеличенной силой; они чувствуют, что в них сосредоточено будущее всей их породы и что от них зависит повести эту породу по восходящей или же по нисходящей ветви. Это – ни с чем не сравнимое, гордое сознание; аристократизм, если хотите, но аристократизм биологический, существенно отличный от сословного.

«Другие» – это люди-одиночки, люди-атомы. Они не будут непременно эгоистами, о нет: они способны любить отца, мать, друга, жену, детей – но это будет любовь к непосредственно видимому, а не та мистическая, к далекому претворению своего естества в непознаваемом будущем, к его бессмертию на земле.

Филономическая мораль недоказуема – оттого-то она и пошла на убыль тогда, когда люди стали интересоваться доказательством морали, что случилось именно в эпоху Еврипида. Это бы ее еще не погубило – круг людей, доступных доказательству, даже у греков не составлял всего народа. Она погибла тогда, когда ее идеал – биологическое бессмертие – был заменен другим, бессмертием эсхатологическим. Это последнее проповедовалось уже в древнюю эпоху ревнителями разных мистических культов, но восторжествовало оно благодаря христианству. Оно повсюду провозгласило «бесконечную ценность» одинокой человеческой души; оно окончательно вытравило из сознания людей восходящую ветвь породы и ее бессмертие на земле. Оно не прочь было даже самую породу обречь на исчезновение: «брачущиеся поступают хорошо, небрачущиеся – лучше». Надо было явиться антихристу, питомцу античности, для того, чтобы «любовь к земле наших детей» стала вновь понятна людям…

Однако мы увлеклись основательно – и это по поводу двух только трагедий. Полагаю, впрочем, что это увлечение разделят все читатели новой книги: уж таков Еврипид… и таков его переводчик.

1907

2. Адмет и Алкеста

Из «Сказочной древности»

Аполлон, желая явить людям яркий пример очищения от пролитой крови, пожелал сам годичной службой искупить кровь змея Пифона, которого он убил, основывая свое дельфийское прорицалище. По его воле его отец Зевс отдал его в рабскую службу фессалийскому царю Адмету. Это было хорошее время для фессалийского царя: его стада процветали под чудесным надзором бога, но и его самого он любил за его благородство и кротость. И он пожелал дать ему награду, какой еще ни разу не был удостоен смертный: спустившись в подземную обитель Мир, он уговорил Атропу отсрочить день смерти его хозяина.

– Согласна, – сказала Атропа, – Адмета минует Смерть, если в назначенный день его кончины найдется охотник умереть за него.

Аполлон принес царю это условие, и тот обрадовался, не подозревая, какое горе в нем таилось. Назначенный день наступил; кто согласится вместо Адмета променять свет солнца на безотрадную ночь обители Аида? Ни старик, ни старуха-мать не пожелали остатком своих дней выкупить цветущую жизнь сына; согласилась это сделать молодая жена, царица Алкеста…

Итак, Алкеста объявила, что согласна умереть за мужа. Пришедшая за душою Адмета Смерть увела с собою Алкесту, оставляя мужа в безутешной скорби. Теперь только он понял, какой горечью был отравлен сладкий дар жизни, принесенный ему от Атропы; он охотно бы отказался от него, но было уже поздно. И тем не менее он не только гостеприимно принял Геракла, но даже, чтобы тот не отказался от его гостеприимства, запретил рассказывать ему о том, какая жестокая потеря его постигла. Но исполнить это оказалось невозможным: нельзя было лишить челядь, боготворившую свою госпожу, права оплакивать ее смерть, а от челяди и Геракл узнал о случившемся. Он вполне оценил благородство своего хозяина, а так как ему, сыну Зевса, мир демонов был открыт, то он рассчитывал найти возможность вырвать Алкесту из цепких рук похитительницы Смерти. Его расчет оправдался, и он вернулся к Адмету, ведя за руку женщину, укутанную в густое покрывало.

– Сбереги мне ее, – сказал он ему, – она мне досталась в награду за тяжкий бой.

– Уведи ее к другим, – упрашивал его Адмет, – в мой дом уже не должна входить женщина после смерти моей Алкесты.

– Как? Неужели ты, человек еще молодой, предполагаешь всю жизнь провести вдовцом?

Адмет стал уверять его, что он до смерти соблюдет верность своей первой и единственной жене – и Геракл радовался при мысли, как приятно неузнанной Алкесте слышать эти слова. Наконец, кончая испытание, он сорвал с нее покрывало – и оба супруга вновь соединились для новой, уже ничем не омраченной жизни.

3. Медея – Ясону

Из «Баллад-посланий» Овидия

В фессалийском Иолке царствовал Пелий, лишив престола своего старшего брата Эсона. Когда сын последнего Ясон подрос и стал требовать у Пелия престола своего отца, Пелий поставил условием, чтобы Ясон принес ему золотое руно, находящееся в Колхиде у царя Ээта. Ясон отправился туда на корабле «Арго» с дружиной («Аргонавты»). Ээт не отказался выдать руно, но под условием свершения трех подвигов; Ясон их свершил с помощью дочери Ээта волшебницы Медеи, которую он взамен ее помощи обещал сделать своей женой. Медея бежала с ним на «Арго», взяв руно и отрока-брата; чтобы спастись от угрожавшей погони, она убила брата и рассеяла его члены, так что Ээт был задержан их собиранием и похоронами сына. Они достигли Иолка. Так как Пелий все не уступал престола, то Медея умертвила его руками его дочерей (Пелиад), которым она обещала, что вернет их отцу молодость. Преступление обнаружилось; Ясон должен был бежать в Коринф с Медеей и обоими детьми, которых она успела ему родить. Здесь им пленилась царевна Креуса; разорвав свой брак с Медеей, он вступил в супружество с ней. После этого Медея попыталась – в настоящем послании – вернуть себе его любовь; испытав неудачу, она убила и соперницу, и ее отца, и своих собственных детей и на волшебной колеснице бежала из Коринфа.

В этом послании Овидий, естественно, следовал своей собственной трагедии «Медея»; но это не освобождает нас от вопроса об источнике обеих поэм. Таковыми были отчасти «Колхидянки» Софокла (для событий в Колхиде), как доказывает сличение послания с уцелевшими отрывками трагедии; если ее вторым и главным источником была знаменитая «Медея» Еврипида, то придется признать, что он во многом ее изменил – на что он, как автор трагедии, имел полное право. Дело происходит после свадьбы Ясона (у Еврипида: до свадьбы). Из первого стиха видно, что Ясон отказался вступить в беседу с Медеей.

А, ты не принял меня! Зато я приняла тебя – помнишь,

Как о спасении ты вещую деву молил?

Сестры – владычицы рока! Зачем в этот день злополучный

Не пожелали вы нить жизни отрезать моей?

С честью Медея тогда б умерла. Наказанием были

Годы, что с этого дня вы мне решили продлить.

Боги! Зачем вы судили, чтоб, силою рук устремленный,

Вдаль за овном золотым струг пелионский поплыл[18]?

Чтобы колхидский народ на ахейскую «Арго» дивился?

Чтобы ахейская рать воду Риона пила?

тоб его русые кудри сверх меры мне сердце пленили,

Стан его стройный, его речи притворной краса?

Если же рок повелел, чтоб наш берег чудесное судно

Вдруг навестило и к нам горсть храбрецов завезло —

Пусть бы быков криворогих палящее принял дыханье

Без охраняющих чар неосторожный Ясон,

Пусть бы посеял он семя и с ним супостатов дружину,

Пусть бы сам сеятель пал жертвой посева того![19]

Сколько тогда вероломства с тобой заодно бы погибло,

Сколько б страданий тогда грудь миновало мою!

Помощь свою я припомню тебе и хоть этим утешу

Сердце: других ведь утех ты уж не можешь мне дать.

Судно по воле чужой к незнакомой направив Колхиде,

Доступ нашел ты к брегам родины чудной моей.

Так меня славили там, как здесь твою новую славят;

Новому тестю ничем не уступал мой отец.

Этот Коринфом владеет морским: моему же покорен

Вплоть до скифийских снегов берег Евксина ночной.

С честию принял Ээт из Пелазгии дальней пришельцев:

Вот на узорных коврах шумно пируете вы.

Взор мой почил на тебе: захотелось узнать, кто такой ты…

Этим своей я душе первый удар нанесла.

Взор тот меня погубил. В непонятном огне запылало

Сердце: так в честь божества светоч еловый горит.

Был и собой ты прекрасен, и рок тяготел над Медеей;

В жгучем огне твоих глаз очи померкли мои.

Ты это понял, злодей; мы не можем скрывать своей страсти:

Собственным блеском своим пламя себя выдает.

Молвит тем временем царь слово, чтоб диких быков ты

Жесткую выю согнул под непривычным ярмом.

Были то Марса быки. Не в рогах их грознейшая сила,

Нет: их широкая пасть страшным дышала огнем;

Ноги из меди литой у чудовищ и медные ноздри

С черной корой от огня, что пробивался чрез них.

Слово второе – чтоб, пашню стопой обходя обреченной,

Горсть людородных семян почве ты вверил ее:

Рать бы взошла копьеносцев, враждой ненавистной пылая,

И от посева бы пал сеятель сам своего.

Третий приказ – чтобы страж неусыпный руна золотого,

Силой сраженный твоей, зоркие очи сомкнул.

Кончил Ээт. С омраченной душой поднялись вы с трапезы,

И от украшенных лож слуги столы унесли.

Где был Креонт в этот миг и вельможного дочка Креонта,

Где твоей новой жены царство наследное, где?

Грустный ушел ты. Мой взор провожает тебя увлажненный,

Шепотом тихим уста вслед тебе молвят: «Прости!»

Чувствую рану в душе. Опустившись на ложе печали,

Всю бесконечную ночь слезы горючие лью.

Все перед взором моим и быки, и посев богомерзкий,

Все перед взором моим змей копошится лихой.

Борются страх и любовь. Но любовь лишь питается страхом.

Утро настало; ко мне входит в светлицу сестра[20].

Видит – лежу на лице, разметав свои черные косы;

Видит – от пролитых слез влажны подушки мои.

Просит о помощи вам. Ее просьбу другой предвосхитил:

То, что желала она, юный Ясон получил.

Знаю я рощу. Дубы там и сосны высокие дремлют;

Редко чрез сумрак ветвей солнца прокрадется луч;

Храм в ней Дианы стоит (если только он цел) и богини

Древний кумир золотой, местной изделье руки.

Помнишь? Иль вместе со мной ты и рощу забыл?

Сговорились Встретиться там мы, и так лживую речь ты повел:

«Дева, надежды моей госпожой тебя сделали боги;

Жизни и смерти исход длани доверен твоей.

Будь же довольна и тем, что ты можешь предать меня року;

Больше прославит тебя, верь мне, спасенье мое.

О, ради доли моей, коей быть ты усладою можешь,

Деда, что взором весь мир обозревает своим[21],

Ради таинственных чар троеликой богини Дианы[22],

Ради богов, коих гнев родине страшен твоей:

Сжалься, молю, надо мной, пожалей молодую дружину,

Дай, чтоб, спасенный тобой, стал я навеки твоим!

Если ж тебе не противен супруг из Пелазгии дальней

(Хоть и безумье мечтать гостю о счастье таком!),

Раньше в прозрачном эфире пусть дух растворится

Ясона, Чем он с другою женой ложе разделит свое!

Знает обет мой Юнона, что брачные ведает тайны;

Знает и Дева, чей нас мраморный храм осенил».

Так говорил ты – и долго. Доверилось речи коварной

Сердце простушки, и рук прикосновенью твоих,

И вероломным слезам – и они ведь обман приправляли,

Чтобы вернее мой ум речь обольстила твоя!

Вскоре затем безопасно быков ты запряг медноногих,

Плугом, что дал тебе царь, твердую землю вспахал,

Пашне доверил посев – не семян, а зубов ядовитых;

Всходит, щитами шумя, грозная воинов рать.

Бледность покрыла мой лик – хоть сама я дала тебе чары —

Как на тебя они вдруг подняли копья свои. —

Чудо свершилося тут! Земнородные братья внезапно

Между собой без тебя в смертном сцепились бою.

Вот уже бдительный страж, чешуею сверкая звенящей,

Гневно шипит и метет землю изгибом хвоста.

Где тут златая казна, где была тут царевна-невеста,

Где был тот Истм, что двоим путь преграждает морям?

Я, что теперь лишь тебе чужестранкой и варваркой стала,

Я, что теперь лишь ты стал нищей и грешницей звать —

Я очарованным сном неусыпные вежды смежила,

Чтоб безопасно добыть мог ты златое руно!

Так предала я отца, предала я отцовское царство

И на чужбине рабой прихоти стала твоей.

Дерзкий скиталец шутя завладел моей честью девичьей,

Вместе с любимой сестрой бросила мать я свою.

Брата я только, бежав, без себя не решилась оставить —

Здесь моим мыслям письмо уж отказалось служить.

Ах, не напишет десница того, что сама совершила…

Мне бы ту смерть испытать… Да, но с тобой заодно!

Все же отважилась я – да и было ль тут место боязни? —

С тяжким грехом на душе морю доверить себя.

Где ж справедливость? Где боги? Зачем не постигла нас в море

Кара, тебя – за обман, за легковерность – меня?

Вот бы когда Симплегадам пловцов раздавить нечестивых[23],

Чтобы к Ясона костям кости прильнули мои!

Вот бы когда своих псов нашей плотью полакомить Сцилле!

Ей ли пристало щадить неблагодарных мужей?

Вот бы когда и Харибде, что волн поглощенных громады

Вновь извергает, в своей нас схоронить глубине![24]

Нет. Победителем гордым земли ты достиг фессалийской

И золотое руно отчим богам посвятил.

Далее – грех Пелиад, что внушила любовь им святая:

Дев расчлененный рукой старца-родителя труп…[25]

Пусть проклинают другие меня; ты хвалить меня должен,

Ты, для кого столько раз стала преступницей я!

И ты дерзнул – о, я слов не найду справедливому гневу! —

И ты дерзнул мне сказать: «Дом Эсонидов оставь!»…

Что ж, я оставила дом; я взяла своих деток с собою

И ту любовь, что с тобой душу связала мою.

Слышу однажды: близ дома Гименова песнь раздается,

Светочей яркий огонь в сумраке реет ночном,

Флейты в веселой игре шлют свадебных гимнов напевы…

Труб похоронных грустней был для Медеи их глас.

Вся затряслась я… И все ж не ждала я столь кровной обиды,

Лишь бессознательный страх холодом грудь мне проник.

Вот показалась толпа; «о Гимен, о Гимен!» – повторяют;

Близится клич и больней душу терзает мою.

Плакала челядь, но тихо, стараясь скрывать свои слезы:

Вестником скорби такой быть неохота рабу.

Да и самой неохота мне было расспрашивать челядь;

Сердце же ныло в груди, точно уж знала я все…

Младший наш сын – в любопытстве ль, иль детской игрой увлеченный —

Перескочил невзначай двери наружной порог:

«Мама, – кричит, – посмотри! Сам отец наш Ясон открывает

Шествие, весь золотой на колеснице стоит!»

Тут сорвала я покров, тут посыпались в перси удары,

Тут исступленной рукой щеки изранила я;

Так и просилась душа на народ провожавший нагрянуть

И у невесты твоей краденый вырвать венок.

Так и хотелось предстать пред тобой с расплетенной косою,

Крикнуть: «Он мой!» – и схватить властной рукой жениха…

Рад будь, отец оскорбленный и родины почва забытой!

Братняя тень! По тебе справлена тризна теперь!

Тот, для кого я покинула дом, и отчизну, и царство,

Тот, что мне все заменил, предал и бросил меня!

Видишь? Могла приручить и быков я свирепых, и змея;

Только супруга к себе я не могла приручить…

Силу я бурных огней ворожбой усмирила ученой,

Но не могла усмирить пламя в груди я своей.

Помощи нет в заговорах, обрядах и зелье могучем,

Боги не внемлют, молчит страшной Гекаты кумир.

Дни без отрады текут; не дают безутешные ночи

Отдыха; в слабой груди нежный не держится сон.

Змея могла усыпить я, себя усыпить я не в силах;

Всем был полезен мой труд – мне лишь не мог он помочь.

Члены, спасенные мною, разлучницы стали добычей:

Вот для кого я работ тяжкое бремя несла!

Чувствую, как, угождая желаньям жены неразумной

И позабавить стремясь слух прихотливый ее,

Ты и на тело мое, и на нравы напраслину взводишь,

Как она смехом пустым ложь награждает твою…

Смейся, на ложа ковра твоего! О, заплачешь ты скоро

И запылаешь огнем пуще Медеи самой.

Знай, пока есть на земле и булат, и отрава, и пламя —

Мести лихой ни один враг не избегнет моей.

Что я? Просить я хотела, склонить твою жесткую душу.

О, не горда я: услышь сердца мольбу моего!

Так я стою пред тобою, как ты предо мною когда-то…

Нет, не стою, а к стопам я припадаю твоим…

Если ж меня ты презрел – хоть над детками сжалься двоими:

Будет жестока к чете мачеха злая моей!

Так уж похожи они на тебя… меня трогает образ;

Стоит взглянуть мне на них, слезы текут из очей. Сжалься!

Я деда огнем, я богами тебя заклинаю.

Верною службой моей, деток рожденьем двоих:

О, возврати мне любовь, для которой я столько отвергла,

Слово сдержи, отплати мне за спасенье свое!

Не от быков я защиты прошу, не от ратников диких

Иль чтобы силой твоей змей усыпленный поник:

Нужен ты сам мне, что мне отдался, кого я заслужила,

Ты, кого сделав отцом, сделалась матерью я!..

Где мое вено? – В том поле тебе я его отсчитала,

В том, что ты взялся вспахать, чтоб заработать руно;

Вено мое – тот овен, что сверкал своей шерстью чудесной,

Он, что дороже богатств мира всего для тебя.

Вено мое – твоя жизнь, вся дружина твоя – мое вено;

Что ж, сопоставь с ним, злодей, все, чем

Коринф твой богат! То, что ты жив, что имеешь жену и могучего тестя,

То, что ты низок и подл, все это – вено мое!

О, я вас скоро… Но полно! К чему предуказывать кару?

Мести неслыханной путь мне раскрывает мой гнев.

Гневу я вся отдалась. Хоть раскаюсь в своем я деянье,

Что же! В заслуге своей каюсь сильней я стократ!

Пусто это ведает бог, что в груди моей властвует ныне:

Чую, чудовищных дел семя лелеет душа.

4. Ясон и Медея

Из «Сказочной древности»

Нить событий довела нас наконец до города Коринфа – того города, который, находясь на узком перешейке, отделяющем южный полуостров от Средней Греции, дал свое название глубоко врезающемуся между обоими Коринфскому заливу… В то время, о котором мы говорим, им правил некто Креонт, старинный кунак покойного Эсона. К нему и направился Ясон, в надежде что он не оставит своим покровительством сына своего кунака. И он не ошибся: Креонт его принял и назначил ему жительством домик на окраине города. Он слышал о смерти Пелия, но Ясона виновным не считал: он сразу понял, что его молодой друг благородно взял на себя преступление своей жены. Его он поэтому часто приглашал к своему столу или давал ему поручение, как это было принято отношениях царя-хозяина к его молодым гостям; но Медеи он не приглашал никогда.

И жизнь Ясона раздвоилась.

У царя он чувствовал себя эллином, родственником, своим. Не раз после старательно исполненного поручения они садились вместе в малой хороме у стола; приносили вина; за кубком разговор шел вдвое приятнее. Жены у Креонта уже не было, сыновей он тоже не имел; зато к ним часто приходила его единственная дочь, царевна Креуса, уже дева, со своей прялкой. Тогда разговор менялся: Ясон рассказывал о своих приключениях, о далеких странах и народах, их жизни и нравах. Рассказывал он живо и увлекательно, и Креуса не спускала с него своих голубых глаз. И Ясон не мог не сказать себе, что здесь он имел бы прочное, почетное, завидное положение, если бы…

А дома он был изгнанником, нищим и полуварваром. И что всего больнее – он знал, что для такого же положения он воспитывает и своих сыновей. На что, в самом деле, мог он рассчитывать? Креусу не сегодня-завтра выдадут замуж; тогда у Креонта будет зять и он займет у него то положение почти сына, которое он ныне предоставляет ему, Ясону, – о нем забудут, а о его детях подавно. И когда его дети ласкались к нему, слезы навертывались на его глаза: он так их любил и все-таки ничего для них сделать не мог. А между тем подумать только, что бы было, если бы здесь с ним не было Медеи. Креусу бы, конечно, выдали за него, в этом он не сомневался. Положим, у них бы со временем родились и свои дети, из коих старший, как внук Креонта, стал бы наследником. Да, но они были бы родными братьями его теперешним сыновьям от Медеи, и те стали бы уже не изгнанниками, нищими, поселенцами, а первыми вельможами в царстве. И когда он переводил свои взоры с детей на жену, вражда и досада пылали в его глазах. Неужели она не понимает, спрашивал он себя, что она стоит поперек дороги счастью собственных детей?

Но Медея этого не понимала. Она понимала только, что она любит Ясона больше собственной души, что она ради него оставила свой дом и свою родину, что она ради него дважды уже стала преступницей и станет таковой еще сколько угодно раз – и что он поклялся ей не бросать ее, что бы ни случилось.

Однажды Креонт спросил его:

– Как гласила та клятва, которую ты дал тогда, перед алтарем Гекаты?

Ясон ее повторил. И Креонт ему ответил:

– Исполнение первого условия от тебя не зависит: у вас в Фессалии полное беззаконие, но у нас закон есть, и он не признает брака эллина с варваркой. Медея тебе здесь – не законная жена и даже вообще не жена: ты развелся с ней в тот самый миг, когда ты преступил границу коринфской земли.

Вскоре затем Ясон объявил Медее, что царь, чтобы удобнее пользоваться его помощью, требует его переселения к себе во дворец. Медея, пораженная, встала со своего места и подошла к нему:

– А мы? – тихо спросила она, вперяя в него глубокий пристальный взор.

– Вы останетесь здесь, – смущенно ответил ей Ясон, – но не бойся, у вас будет всего вдоволь, и я часто буду вас навещать.

– Ясон! – продолжала Медея дрожащим голосом. – По нашим варварским законам муж не навещает жену, а живет с ней.

– По нашим эллинским – тоже, – ответил Ясон с ударением, – и, расцеловав детей, ушел.

Прошло еще некоторое время. И вот однажды, когда Медея была занята по хозяйству во внутреннем помещении дома, ей показалось, что на улицах города она сначала издали, затем все ближе и ближе слышит ликующие клики: «Гимен, Гименей, Гимен!»

«Какая-то свадьба в Коринфе, – подумала она, – мне какое дело!»

Да, все ближе, все явственнее. «Детей бы убрать от толпы, – подумала она, – они как раз играют на площадке перед домом». Вдруг, весь радостный, к ней вбегает старший:

– Мама! – кричит. – Выходи скорей! На золотой колеснице едет наш отец – такой нарядный, такой прекрасный!

У Медеи подкосились ноги; все же она собралась с силами, выбежала на улицу. Колесница уже миновала дом, но она узнала Ясона, и рядом с ним…

– Проклятье! – крикнула она и, не помня себя, побежала вслед за колесницей. Соседки схватили ее и насильственно увели в дом. Долго билась она в их руках, произнося проклятья и угрозы и против мужа, и против его новой жены, и против тестя; наконец силы ее оставили и она впала в тупое забытье.

Никто в свадебном шествии не заметил появления покинутой; громкие звуки песни заглушили ее отчаянный крик. Но царю донесли про ее угрозы, и он призадумался. Одинокая женщина eмy не была страшна; но эта женщина была волшебницей: он стал ее бояться. В первый раз со времени ее прибытия он переступил порог ее дома – и объявил ей, что он не разрешает ей долее оставаться в Коринфе.

– Ты немедленно заберешь детей и пойдешь искать себе нового пристанища; я не уйду отсюда, пока ты не исполнишь моей воли.

Медея пала к его ногам; ну да, она погорячилась, но пусть и он войдет в ее положение. И она уйдет, если нужно, но все же не сразу: пусть он дарует ей только один день, чтобы она могла приготовиться, сообразить, куда ей, варварке, обратиться, да еще с детьми. Побежденный ее мольбами царь, наконец, уступил:

– Пусть один день, но не более. – С этими словами он ушел.

Медея тотчас вскочила на ноги:

– Спасибо! Один день – больше не нужно для Медеи. Один день – и она отомстит вам за все, также и за это последнее унижение!

Узнал и Ясон о суровом решении царя, и совесть шевельнулась в нем; он отправился к Медее. Та встретила его градом проклятий. Он дал успокоиться ее ярости и затем ей спокойно ответил:

– Богами клянусь, Медея, что я решился на этот шаг только ради своего дома, своих детей. – Он описал ей то положение, которое им грозило раньше, и то, которое он может создать для них теперь. – Не бойся, я не брошу ни их, ни тебя. Вы все вернетесь, а пока вам даст убежище благочестивый Амфиарай, мой товарищ по плаванию. Живет он близко, в Аргосе, ты передашь ему это письмо…

– Ты лжешь, ты лжешь! – крикнула ему Медея в ответ. – Лжешь здесь так же, как лгал там, в Колхиде, перед алтарем Гекаты. Полюбились тебе голубые очи царевны, ты и предал меня! И не надо мне твоих услуг! – Она бросила ему под ноги его письмо и вышла на улицу.

Но здесь она неожиданно встретила старого знакомого: то был Эгей, царь афинский, человек уже немолодой… Удивился и Эгей, найдя ее здесь в Коринфе. Она рассказала ему про свои несчастья.

– Но ты что делаешь? – спросила она.

Начал рассказывать и он: он был в Дельфах, вопрошал бога том, как бы ему иметь детей. До сих пор у него таковых не было: он даже развелся с женой и взял другую, но боги всё не посылают детей. Теперь Аполлон дал ему оракул, да такой мудреный, что он за его разрешением обратился к мудрому царю Трезена Питфею. И вот теперь обратный путь из Трезена в Афины ведет через Коринф.

Но Медея рассеянно слушала последнюю часть его рассказа.

– Постой, – сказала она, – ты развелся с женой, говоришь ты. Да разве ты ее не любил?

– Любил, да что толку? Главное – это всё-таки дом.

– Этого я не понимаю, – ответила Медея, – по-моему, главное – это любовь.

– И все-таки это у нас так, Медея: мы живем для дома; любовь мы тоже ценим, но лишь как средство, чтобы построить наш дом. Но что ты думаешь предпринять?

– Я изгнана, – ответила Медея, – и убежища у меня нет; могу я его найти у тебя в твоем доме?

– Конечно, да; дверь моя всегда для тебя будет открыта.

Медея вернулась к себе; разговор с Эгеем произвел в ней полный переворот. Значит, Ясон говорил правду? Значит, он действительно ради своего дома сделал то, что сделал? Но если это так, то что же дальше?.. Был у нее маленький кумир ее родной богини Гекаты, взятый ею с собою из Колхиды; она поставила его в своей комнате за домашним жертвенником, бросила в огонь щепотку фимиама и стала, пока синий дым заволакивал мир, шептать слова своего самого страшного заклятья. Густой мрак наполнил комнату. Медея продолжала шептать. Раздвинулись плиты пола: медленно-медленно поднялся призрак отрока с ножом в груди; он поднял руку против волшебницы, она отшатнулась – но рука беспомощно повисла, и он снова опустился под землю. Медея продолжала шептать. И снова раздвинулись плиты; лениво, медленно поднялся призрак, призрак старца с седыми усами, седыми бровями. И он угрожающе поднял руку, но слова заклятья и его заставили вернуться в свою подземную обитель.

Когда Медея снова вышла в общую хорому дома, ее глаза горели, ее руки дрожали, мрачная решимость наполняла все ее существо. «Тише, тише, сердце! – говорила она себе самой, – еще не выдавай себя – еще притворяйся смиренным – так надо. О, Ясон, я понимаю тебя. Я убила брата, бежала от отца, разрушила дом Ээта для любви – на то и варварка. Ты, эллин, пожертвовал любовью ради дома – хорошо же, не будет тебе ни дома, ни любви… ни дома, ни любви».

Она призвала старую рабыню:

– Скажи Ясону, что я должна его видеть… ради детей.

Ясон тотчас пришел. Медея встретила его смиренно и ласково.

– Не обижайся на меня за те мои слова; я передумала все и убедилась, что ты был прав. Но я хочу, чтобы дети остались при тебе. Сведи их к своей новой жене, пусть она упросит своего отца не изгонять их вместе со мной. Отправлю же я их не с пустыми руками, а с драгоценным убором, который некогда сам Гелий подарил своей внучке.

Ясон охотно взялся отвести детей к Креусе: ему и самому было приятно, чтобы они остались при нем. Креуса вначале неласково встретила своих пасынков, но подарок обрадовал ее: такого не было во всей казне ее отца. Она едва могла дождаться, чтобы дети с рабыней отправились домой и Ясон ушел по делам: надела убор и стала в нем расхаживать по комнате, любуясь на свое изображение в ручном зеркале…

Внезапно она вскрикнула и выронила зеркало: из убора вспыхнуло пламя и стало охватывать ее голову, грудь, все ее тело. Она замотала головой, забегала, стараясь стряхнуть убор и огонь – тщетно: от движенья он еще больше разгорался. Вскоре она запылала вся – и, бездыханная, упала на землю. И лишь вместе с жизнью огонь оставил ее обуглившееся тело.

Ее крик услышал ее отец; но когда он прибежал – на земле лежало дымящееся, неузнаваемое нечто. Он бросился на этот несчастный ком тлеющей плоти – и с криком отпрянул. Нет, он хотел бы отпрянуть, но не мог: ком горячей плоти прильнул к нему, впился в него, никакими усилиями не удавалось ему от него освободиться. И снова вспыхнул тот же огонь, почуяв новую пищу, – и вскоре трупы отца и дочери, сросшись вместе, представляли собою одну общую, неразличимую массу.

Тем временем Медея, стряхнув бремя притворного смирения, всецело превратилась в жрицу страшной Гекаты. С дикой радостью выслушала она рассказ о гибели ненавистной разлучницы и ее отца; но это была только половина ее задачи.

– Я должна разрушить твой дом, весь твой дом, – твердила она, – чтобы отомстить за свою разрушенную любовь. Подите сюда, дети Ясона!.. – «И мои», – тихо подсказало ей сердце… – Нет, мои – потом, а теперь – дети Ясона, только Ясона, его дом, ради которого он предал меня. Идите сюда!

Она увела их в свою комнату, к жертвеннику Гекаты.

– Мама, мама! – заголосили дети. Кинжал сверкнул в руке исступленной – они не повторили крика…

II. «Андромаха»

1. Послегомеровская Андромаха и трагедия о ней Еврипида

I

Гомеру мы обязаны незабвенным образом Андромахи как супруги Гектора и матери малютки Астианакта. По происхождению она царевна, дочь Ээтиона, царя азиатской Фивы, что под Плаком; но ко времени действия «Илиады» ее родной город был уже разрушен Ахиллом, отец и вся родня перебиты – и если это несчастье не отразилось на ее положении в доме ее свекра Приама, то потому только, что ее мужем был Гектор и что он ее любил. Таково значение ее трогательных слов к нему:

Гектор, ты всё мне теперь – и отец, и любезная матерь,

Ты и брат мой единственный, ты и супруг мой прекрасный.

Так как поэма кончается похоронами убитого Ахиллом Гектора, то ее поэт не имел основания распространяться об участи его вдовы после взятия города; все же внимательный слушатель, заранее уверенный, что поэт так или иначе ее себе представлял (мы в этом далеко не уверены), мог найти ценные для себя указания в двух пророческих намеках, а именно, во-первых, в словах Гектора к жене:

Будет некогда день – и погибнет священная Троя.

С нею погибнет Приам и народ копьеносца Приама.

Но не столько меня сокрушает грядущее горе

Трои, Приама-родителя, матери дряхлой Гекубы,

Горе тех братьев возлюбленных, юношей многих и храбрых,

Кои полягут во прах под руками врагов разъяренных,

Сколько твое: как тебя аргивянин, медью покрытый,

Слезы лиющую, в плен повлечет и похитит свободу,

И невольница, в Аргосе будешь ты ткать чужеземке,

Воду носить от ключей Мессеиды ли, иль Гипереи —

С ропотом горьким в душе; но заставит жестокая нужда!

Чтобы читатель не счел этого пророчества слишком определенным, спешу прибавить, что «в Аргосе» значит у Гомера просто – в Греции, а имена Мессеида и Гиперея – нарицательные: средний и верхний ключ, от которых носить воду было много тяжелее, чем от нижнего.

Таким образом, Гектор пророчит Андромахе обычную участь пленных жен[26].

Во-вторых, в похоронном плаче самой Андромахи: пал защитник и жен и младенцев!

Скоро в неволю они на судах повлекутся глубоких,

С ними и я неизбежно; и ты, мое бедное чадо,

Вместе со мною; и там, изнуряясь в работах позорных,

Будешь служить властелину суровому; или данаец

За руку схватит тебя и с башни ударит о землю,

Мстящий за трату плачевную брата, отца или сына,

Гектором в битвах сраженного – много могучих данаев,

Много под Гектора дланью глодало кровавую землю.

Итак, себе она сулит неволю, сыну же – или неволю, или смерть. Оба последних исхода несовместимы – а посему, думается мне, вероятно, что творец «Илиады» не имел определенного представления об участи семьи Гектора после взятия его родного города.

Но для позднейших эпиков, избравших темой своего песнопения взятие Трои, пророчество «Илиады» было обязательным; из него развили они свое описание раздела добычи. Относительно Андромахи спора быть не могло: вдова Гектора принадлежала сыну его убийцы, Неоптолему. Другое дело – Астианакт. Из двух исходов, о которых говорит «Илиада», был оставлен только второй, как более яркий. Но кто будет палачом мальчика? Пророчество Андромахи называет неопределенно любого из многих могучих данаев; согласно этому и автор поэмы о «Разрушении Илиона» представил себе ахейскую сходку виновницей постановления о казни Астианакта. Одиссей (или Калхант) развивает в ней макиавеллистический принцип:

Глуп, кто, отца умертвив, оставляет нетронутым сына.

Исполняя постановление сходки, глашатай Талфибий отнимает ребенка у Андромахи; его убивают, бросая с башни, и затем с честью хоронят в щите его отца. Сам Еврипид следовал этому в своих «Троянках»;

еще раньше, по-видимому, Софокл в своей «Поликсене» (мой «Софокл», т. III, стр. 324). Но Софокл в этой ранней своей трагедии, нагромождая ужасы, обставил гибель Астианакта несколько богаче – и мы должны коснуться этого варианта, так как им воспользовался, как мы увидим, Еврипид для своей трагедии. У него Андромаха заблаговременно, предвидя падение Трои, отдает Астианакта в верные руки вне города; но ее предосторожность оказывается бесполезной: Одиссею удается выследить мальчика, и он все-таки гибнет[27].

Такова, повторяю, струя предания, потекшая из киклической поэмы о «Разрушении Илиона». Иначе описывала дело параллельная, но более поздняя киклическая поэма – «Малая Илиада»: здесь палачом Астианакта во дворце Приама изображен сам Неоптолем. Откуда это изменение, настолько же противоречащее пророчеству «Илиады», насколько вариант «Разрушения Илиона» старается ему следовать? Причина станет нам ясна, если мы представим себе в целом роль Неоптолема в «Малой Илиаде»: он убивает Приама у алтаря Зевса, Поликсену – на могиле Ахилла и Астианакта. Итак, старца, женщину, ребенка – именно тех, кого гуманное правило Аполлона велит щадить. Отчего? Оттого что он враг Аполлона. Но как же он стал таковым? Об этом тотчас; сначала проследим участь Андромахи.

После взятия Трои она, как уже было замечено, досталась пленницей Неоптолему. Пленницей и – что почти одно и то же – любовницей; трагедия воспользовалась этой чертой, а она заставила ее отвергнуть вариант «Малой Илиады» относительно виновника смерти Астианакта: сожительство матери с убийцей ее ребенка было бы невыносимо. И еще одно лицо к ним присоединяется, этот раз из «Малой Илиады»: тот троянский царевич, прорицатель Елен, пророчество которого сделало возможным взятие Трои. Предвидя несчастья греческого флота на обратном плавании, он советует Неоптолему вернуться на родину сухим путем. Так они достигают Фтии. Здесь все еще царствует Пелей (вразрез с трагедией Софокла того же имени, см. Софокл III 333); он предоставляет Фтию своему могучему внуку и, обеспеченный его соседством, мирно доживает свой век в смежном Фарсале. Андромаха же рождает своему повелителю сына, которого трагедия называет не то Амфиалом, не то Анхиалом[28].

Но при всем том пленница ему не жена: таковую он наметил себе в одном из знатнейших домов Эллады – в Спарте. Еще под Троей Менелай обещал ему свою дочь от Елены Гермиону; да, но Менелай долго пропадал без вести, а тем временем дед девушки Тиндарей выдал ее за ее двоюродного брата Ореста, когда тот вернулся в Микены и унаследовал престол своего отца, отомстив его убийцам. Не вынес обиды Неоптолем: он отправился в Спарту и получил Гермиону из рук вернувшегося Менелая; получив ее, он отвез ее к себе во Фтию.

Здесь в традиции маленькая неясность: состоялся ли новый брак Гермионы в бытность Ореста или в его отсутствие? Ясно одно: Неоптолем упрекал Ореста в матереубийстве. На это Орест (или за него Гермиона) должен был ответить: «Я отомстил убийцам моего отца – а ты оставил убийцу твоего отца безнаказанным». И Неоптолем должен был смолчать, ибо этим убийцей Ахилла был сам Аполлон.

Но под конец ему стало невмоготу… Я охотно представляю себе, что Гермиона, подражая Алкмене, отказывала Неоптолему в своей любви, пока он не смоет пятна бесчестия со своего рода: ведь миф знал Гермиону женой Ореста, и надо было сохранить ее нетронутой до этого окончательного брака. Как бы то ни было, но Неоптолем отправляется в Дельфы требовать Аполлона к ответу за убийство Ахилла – здесь начинается действие трагедии Софокла «Гермиона» (Софокл III 344).

Таким-то образом Неоптолем стал врагом Аполлона – или, вернее, так эта вражда была поэтически мотивирована. Мы не можем здесь распутывать крайне сложной мифопеи, касающейся смерти Неоптолема в Дельфах; да и вряд ли кто-либо в состоянии это сделать убедительным образом. Еврипид, во всяком случае, считался с величавой концепцией дельфийской трагедии Софокла; превзойти он ее не мог и поэтому решил ее испортить. Так точно он и, думается, около того же времени поступил и с другой дельфийской трагедией своего предшественника, с «Электрой».

Есть еще один мотив, который должен быть упомянут прежде, чем мы перейдем к самой трагедии Еврипида; это – отношение Неопто-лема к Эпиру. Надобно знать, что позднейшие цари Эпира производили себя от Неоптолема; великий Пирр был обязан своим именем этой фикции – Пирр еще в киклических «Киприях» встречается как прозвище Неоптолема. Когда же эта фикция возникла? Плутарх говорит нам, что из эпирских – точнее, молосских – царей Фаррип (Tharrypas) первый «упорядочил города своей страны эллинскими обычаями и письменами и гуманными законами» («Пирр», гл. 1); и Karst высказывает догадку, что именно эта эллинизация Молоссии и нашла себе мифологическое выражение в произведении рода этого Фаррипа от Ахилла. С этим согласиться нельзя: еще Пиндар производит род молосских царей от Неоптолема – мы здесь ничего решить не можем. Но и это было еще не всё: соседями молоссов, и притом приморскими, были хаонийцы; с ними Клеон завел темные для нас сношения, желая привлечь их на сторону афинян. Естественно было и их наделить мифологической генеалогией – и вот сочиняют, что Андромаха после смерти Неоптолема выходит за вышеназванного Елена и рождает ему Кестрина, первого владыку хаонийской земли Кестрины. Все это с политической точки зрения малоутешительно; политическая мифология безбожно истрепала пленительный гомеровский образ Гекторовой жены. Но раз Еврипид дал этим мифологическим проекциям место в своей трагедии, то и нам было необходимо их коснуться.

II

Место действия трагедии – во Фтии. Неоптолема нет, он отправился в Дельфы, но не для того, чтобы потребовать Аполлона к ответу за убийство отца, а напротив, чтобы вымолить его прощение за свой прежний дерзновенный шаг в этом направлении… Мы без труда узнаем здесь продиктованную симпатией к Неоптолему поправку к мифопее Софокла, сохраненной, однако, в виде рудиментарного мотива.

Итак, Неоптолема нет; его отсутствием решила воспользоваться его совсем еще молоденькая жена Гермиона, чтобы погубить свою старшую соперницу Андромаху; помогает ей в этом ее отец Менелай, случайно приехавший к ней во Фтию и распоряжающийся в ней на правах ближайшего родственника. Чуя недоброе, Андромаха отдала своего малютку-сына в верные руки; сама она нашла убежище у алтаря Фетиды, божественной бабки Неоптолема, давно уже вернувшейся в подводный чертог своего отца Нерея.

Мотив передачи ребенка в верные руки встречался, как мы видели, в «Поликсене» Софокла; Еврипид просто перенес его с первого сына Андромахи на второго. Не думаю, чтобы особенно удачно. Там Андромаха вполне основательно удаляет Астианакта из Трои, так как в ней его ждала гибель; но что могло помешать ей здесь вместе с ребенком искать убежища у алтаря богини? Так именно поступает Мегара в «Геракле», и это вполне разумно… Кстати, как зовут этого второго сына Андромахи? В тексте трагедии он по имени не называется; но позднейшие толкователи (схолиасты) припомнили мифографическую традицию, дающую Неоптолему и Андромахе трех сыновей и в том числе Молосса, и благодаря этому имя Молосса появляется и в рукописях и в изданиях. Это, однако, неправильно, как доказывает пророчество Фетиды: «А эта пленница, я разумею Андромаху, должна поселиться в молосской земле – итак, земля уже зовется молосской. Несомненно поэтому, что это неблагозвучное имя, которое у афинян тех времен вызывало представление о молосских бульдогах, должно исчезнуть из списка действующих лиц и уступить свое место исконному поэтическому имени Амфиал.

Продолжаем, однако. К просительнице приходит ее некогда рабыня, теперь товарка в рабстве; от нее она узнает, что Менелай напал на след Амфиала; уступая отчаянной просьбе матери, она отправляется к старцу Пелею в Фарсал сказать ему об опасности, грозящей его правнуку. Оставшись одна, героиня отдается своим грустным думам и в элегической арии (единственный пример) проклинает причину всех бедствий, Елену.

К ней приходит хор – фтиотские женщины. Чтобы понять их странное на наш взгляд требование, чтобы Андромаха оставила убежище и как-нибудь иначе упросила Гермиону, мы должны помнить, что всякая «гикесия» (т. е. обряд просительства) была опасна для общины, в пределах которой она происходила, так как в случае нарушения навлекала гнев богов на нее. А впрочем, их симпатии на стороне Андромахи, но они боятся Гермионы.

Приходит и она сама с тем же требованием, кончая его злорадствующим заявлением, что у нее есть «приманка», которой она заставит соперницу покинуть спасительный алтарь; та остается непреклонной. И мы понимаем, что Гермиона вовсе не за этим пришла, а для того только, чтобы дать поэту возможность сопоставить друг с другом в споре («агоне») обеих женщин. Героического нет в этом споре ровно ничего; с той и с другой стороны приводятся самые мещанские мотивы: «Ты своими чарами сделала меня неплодной и постылой мужу». – «Вовсе нет, ты просто не умеешь вести себя» и т. д. миф окончательно испорчен – как этого и хотел прихотливый поэт.

Андромаха винила Елену; хор еще дальше заходит в своих воспоминаниях, воспевая суд трех богинь. А затем – действительно трогательная сцена: приходит Менелай, ведя с собой Амфиала. Выбирай: или сама отдай себя в руки палачей, или твой сын умрет. Мучительный конфликт в груди матери; но делать нечего, любовь побеждает:

– Ну вот, я оставила алтарь; прости, мой любимый, и помни свою мать.

– Прекрасно, схватите ее. Итак, ты умрешь – а участь твоего сына решит моя дочь.

– Как, даже ему грозит смерть?

– Особенно обнадежить его не могу.

– О ненавистнейшие всем людям люди, жители Спарты, злокозненные советчики, властители лжи…

В этом, очевидно, вся суть; уже древние заметили, что Менелай с Гермионой отвечают здесь за историческую Спарту, врага Афин в Пелопоннесскую войну. Ей афиняне не забыли того, что она, обещав в 469 г. безопасность восставшим и затем искавшим убежища у алтаря Посидона илотам, нарушила это обещание казнью просителям. Нечто подобное уже имели мы в «Аянте» Софокла; и как там, так и здесь приходится жалеть о том, что политика пересилила поэзию.

Хор размышляет о происшедшем: нехорошо двоебрачие, двоевластие и… здесь говорит поэт: двойное отцовство для одной и той же поэмы. Да, непоздоровилось Гермионе, что у нее оказалось два отца: Софокл и Еврипид.

Следует сцена пафоса: Андромаха и Амфиал, связанные, отправляются на казнь; их предсмертные жалобы прерываются злорадствующими возгласами провожающего их Менелая. И вот, наконец, наступает перипетия, подготовленная отправлением рабыни к фарсальскому царю. Является старый Пелей; Менелай сначала сопротивляется ему, но затем вовремя вспоминает, что у него в Спарте дело есть, и уходит. Андромаха с сыном свободны. Благородство победило; его прославляет хор в следующей песни.

А дальше что? Трагедия кончена; та завязка, которая была дана гикесией Андромахи, получила свою полную развязку. Действительно, единство действия не соблюдено: то, что мы читаем дальше, – новая трагедия.

Ее завязка дается появлением старой кормилицы Гермионы: дочери Менелая стало страшно, она ждет худшего от Неоптолема, когда он вернется и узнает о ее покушении против своего сына и его матери. Приходит однако не Неоптолем, а Орест: из Аргоса он, как матереубийца, изгнан; побывал в Дельфах и там затеял тайную интригу, плоды которой обнаружатся лишь в будущем; теперь он якобы на пути в Додону зашел во Фтию. Ему как своему двоюродному брату доверяется Гермиона; он уводит ее, но уже как ее жених, оставляя нас под тяжелым впечатлением загадочной дельфийской интриги.

Это впечатление усиливается зловещей песнью хора о несчастных последствиях Троянской войны и доходит до предельной точки при вторичном появлении Пелея. Гермиона бежала, это еще полбеды. Но что значит угроза Ореста? Надо послать кого-нибудь в Дельфы предупредить Неоптолема… Поздно; приходит вестник из Дельфов – Неоптолем убит по наущению Ореста, оклеветавшего его перед дельфийцами. Вслед за тем приносят труп Неоптолема; Пелей оплакивает гибель внука, своей последней опоры.

Но вот окончательный исход, объединяющий обе трагедии. На высоте появляется Фетида; она не забыла своего мужа и принесла ему утешение в горе. Тело Неоптолема он должен доставить обратно в Дельфы и похоронить вблизи алтаря, на позор дельфийцам; Андромаха, выданная за Елена, должна с сыном поселиться в молосской земле. Его же самого ждет вечное блаженство рядом с ней в чертогах Нерея.

III

«Драма принадлежит к числу второстепенных», – говорит автор сохранившегося нам античного предисловия к нашей трагедии. И вообще мы знаем, что критика уже в древности ее не пощадила: писались строгие комментарии на нее, к примеру известным александрийским филологом Дидимом (I в. до Р. Х.). Правда, находились и защитники, но для нас в этой борьбе, отголоски которой нам сохранены в наших схолиях, критика первых убедительнее, чем апология вторых. Особенно порицали сцену между обеими соперницами: речь Гермионы признавалась лишенной всякого царского достоинства, и вообще строить драму на подозрениях и упреках ревнивых женщин казалось делом скорее комедии, чем трагедии.

Новейшая филология к этим упрекам древней – не считая частностей – прибавила еще один, основной: раздвоенность действия. И конечно, никакими рассуждениями не достигнуть того, чтобы нам понравилась то, что нам не нравится; мы требуем от драмы единства действия и прекрасно делаем. Но в эпоху Еврипида драматургическая теория еще не установилась. Творец трагедии как драмы Эсхил следовал трилогическому принципу, связывая три последовательные трагедии единством действия. Софокл создал привычную нам трагедию-одиночку, освободив каждую часть трилогии внутренне от той связи, в которой она внешним образом продолжала пребывать. Для Еврипида было естественно сделать еще шаг дальше в том же направлении и обособить части трагедии так же, хотя и не так радикально, как Софокл обособил части трилогии. Получились трагедии раздвоенные (наша), эпизодические («Гекуба», «Просительницы»), многосоставные («Троянки», «Финикиянки») рядом с трагедиями централизующего типа, введенного Софоклом. Позднейшая теория признала превосходство этого последнего, и мы этот вердикт подписали.

Вернемся, однако, к упрекам античности.

Да, конечно: трагедия нас мало захватывает. Все характеры затянулись безнадежной тиной мещанства. Не только Гермиона лишена всякой царственности, но и ее противница: она слишком освоилась со своей ролью добродетельной наложницы, чтобы мы признали в ней вдову Гектора, и Расин не только со своей точки зрения был прав, когда он восстановил эту последнюю во всей ее недоступности, заменяя Амфиала спасенным Астианактом. «Я не думаю, – справедливо говорит он, – чтобы слезы Андромахи произвели на моих зрителей то впечатление, которое они произвели, если бы они текли за другого сына, кроме того, которого она имела от Гектора».

Но наше дело не столько критика, сколько толкование. Пусть мещанство – изъян «Андромахи» и тормоз ее трагического действия: чем его объяснить? Учтем обычную приверженность Еврипида к быту и повседневной обстановке: не испортила же она «Алкесты» и «Ипполита». Учтем и то его спартанофобство, о котором уже была речь: его жертвами стали Менелай с Гермионой, других лиц оно не коснулось. Тот остаток несовершенства, который получился за выделением этих двух сил, – чем его объяснить?

Одно обстоятельство сильно вредит правильной оценке нашей «Андромахи» – несохраненность Софокловой «Гермионы». Полезно поэтому привести в параллель такую полемическую трагедию – прошу не удивляться этому парадоксальному термину – объект которой нам сохранен, – а именно «Электру» Еврипида, направленную против одноименной трагедии Софокла. О ней приговор неоспорим: в своей «Электре» Еврипид испортил Софоклову, и притом сознательно и умышленно. Его Орест – бандит, злоупотребляющий гостеприимством беспечного Эгисфа для его умерщвления; его Электра – дочь-выродок, заманивающая свою добродушную мать в смертоносную ловушку под предлогом самого священного для женщины акта, родов. И если Аполлон эти гадости благословил, то какой же он бог? Красноречив о нем во всей своей недоговоренности приговор судей Диоскуров:

Ах, Феб не Феб… Но он владыка наш,

Молчу; тебе ж вещал немудро мудрый.

Здесь – ключ к разгадке. Ведь в трагедии Софокла вещание Феба гласило так (говорит Орест):

Чтоб я один, без щитоносной силы,

Как тать коварный, праведной рукою

Кровавой мести подвиг совершил.

Вот эта-то постановка дела и возмутила Еврипида. Значит, коварство оправдано волей бога? Но если так, то где же граница этому коварству? Значит, если орудиями коварства будут высшие святыни человека – гостеприимная трапеза мужа, родильный одр жены, – то и это будет богом оправдано?

Под влиянием этих двух дум он и написал эту свою трагедию; и если мы правильно «Электру» Софокла называем «дельфийской» трагедией, то мы с таким же правом трагедию его последователя можем назвать антидельфийской.

После этого отступления вернемся к «Андромахе».

Вестник, рассказывая о смерти Неоптолема в Дельфах, заключает свой рассказ следующим размышлением: «Так поступил с сыном Ахилла бог – дарователь вещаний для других, бог – судья справедливости для всех людей: точно неблагородный человек, он припомнил ему прежнюю обиду. Можно ли после этого считать его мудрым?» Параллелизм полный; и здесь, значит, мы имеем антидельфийскую трагедию, вызванную дельфийской трагедией Софокла – много раз названной «Гермионой».

Попытаемся точнее определить отношение «Андромахи» к «Гермионе» – насколько нам это дозволяет разбитая традиция последней.

1) Первое изменение касается цели, которую преследовал Неоптолем в Дельфах. У Еврипида «он там предлагает Аполлону удовлетворение за свое безумие, в котором он некогда, отправившись в Пифо, потребовал Феба к ответу за убийство своего отца; он хочет замолить свою прежнюю провинность и заслужить милость бога на дальнейшее время». Тут знаток античной драматургии сразу признает рудиментарный мотив и скажет: «В трагедии-предшественнице Неоптолем именно за тем и едет в Дельфы, чтобы потребовать Феба к ответу, и за эту дерзость гибнет». И действительно, нам сохранено драгоценное свидетельство Евстафия об этой предшественнице, гласящее так: «Софокл в “Гермионе” повествует, что еще в бытность Менелая под Троей Тиндарей выдал Гермиону за Ореста; но затем она была отнята у него и выдана за Неоптолема, согласно данному (ему Менелаем) под Троей обещанию. Когда же он был убит в Дельфах Махереем за то, что он требовал Аполлона к ответу за убийство своего отца, она опять отошла к Оресту» и т. д. Итак, Еврипид изменил фабулу Софокла: дерзновенного богоборца он превратил в кающегося.

Тенденция этого изменения ясна: смягчить вину Неоптолема и этим усилить вину бога. Любопытно, что в своем «Оресте» поэт вернулся к Софокловой традиции: там Аполлон, пророча Оресту его будущую судьбу, говорит ему: «Ибо ему (Неоптолему) суждено пасть от дельфийского меча, требуя меня к ответу за убийство его отца Ахилла». Очевидно, образ кающегося Неоптолема был ему нужен только для этой трагедии.

2) Второй пункт мы берем из того же драгоценного свидетельства Евстафия. У Софокла Гермиона была уже женой Ореста, когда ее с ним разлучили, – ее уже успел выдать за него Тиндарей, в то время как Менелай находился в отсутствии. Напротив, у Еврипида она была только помолвлена с ним: это доказывается тем, что Орест, видя ее, не узнает ее, а также и его рассказом. Оба поэта действовали вполне последовательно. У Софокла было место для брака Гермионы с Орестом: дело в том, что у него – в «Электре» – Орест после матереубийства остается в Микенах, никем не тревожимый; а так как Менелай все еще отсутствует, то он сватает Гермиону у ее деда Тиндарея и получает ее. Но вот возвращается Менелай: помня об обещании, данном Неоптолему под Троей, он на правах отца отнимает ее у Ореста и выдает ее за сына Ахилла. У Еврипида, напротив, времени для брака Ореста с Гермионой не было, так как он не признавал Софокловой мысли о безнаказанности матереубийцы и вернулся к традиционной постановке. Орест, возмужав, возвращается в Микены, совершает дело мести и вслед за этим бежит, преследуемый Эриниями. Во время его скитаний возвращается Менелай и во исполнение данного Неоптолему обещания выдает за него Гермиону, которая, таким образом, так и не видела Ореста. Итак, последовательность с обеих сторон полная, но в то же время оба поэта достигают и своей этической цели. Целью Софокла было – усилить наши симпатии к его любимцу Оресту: у него он требует обратно ту, которая уже была его женой. Целью Еврипида, напротив, было уронить этого слугу Аполлона: Гермиона никогда его женой не была, свое право на нее он основывает даже не на согласии Тиндарея (которого он по расчетам времени никогда получить не мог), а на более раннем обещании Мене-лая, данном еще до Троянской войны, когда оба были малолетними, и вполне законно упраздненном позднейшим обещанием под Троей. Кстати: развитое здесь соображение дает нам указание и относительно времени постановки «Гермионы»: после Софокловой «Электры», мифопею которой она имеет основанием, но, конечно, до «Андромахи».

3) Третий пункт заключается в прелюбопытном рудиментарном мотиве, который мы находим в «Андромахе». Орест объясняет Гермионе причину своего прихода: «А пришел я сюда не на основании какого-либо приглашения с твоей стороны, а чтобы, в случае если бы ты дала мне к этому повод – каковой ты и даешь мне ныне, – увести тебя из этого дома». К чему было упоминать о приглашении, если такового не было? Здесь – явное нарушение иллюзии, не менее разительное, чем в знаменитой полемике с Эсхилом («Электра»); еврипидовский Орест хочет сказать: «А пришел я сюда не на основании какого-либо приглашения с твоей стороны, как это изобразил Софокл в своей “Гермионе”, а для того чтобы…» и т. д. Отметим пока это разногласие – трогательный мотив у Софокла, что Гермиона пишет прежнему мужу письмо, умоляя его освободить ее от ненавистного брака; он получит себе подтверждение в дальнейшем.

4) Теперь мы можем перейти к рассказу Гигина, гласящему так: «Неоптолем, сын Ахилла и Деидамии, от своей пленницы Андромахи, дочери Ээтиона, получил сына Амфиала; когда же он услышал, что его невеста Гермиона дана женой Оресту, он отправился в Лакедемон и потребовал свою невесту от Менелая. Тот не пожелал нарушить свое слово, увел Гермиону от Ореста и дал ее Неоптолему. Оскорбленный Орест убил Неоптолема в то время, когда тот священнодействовал в Дельфах, и добыл обратно Гермиону; а кости того рассеяны по полям Амбракии (cuius ossa per fines Ambraciae sparsa sunt), страны эпирской». Этот рассказ должен быть признан софокловским: он воспроизводит именно тот пункт (наш второй), который был характерен для автора «Гермионы», противореча всей прочей традиции (уже начиная с «Одиссеи»). Правда, смерть Неоптолема от руки Ореста противоречит свидетельству Евстафия (см. выше), но это и есть тот неразрешимый узел, о котором сказано выше. Но интереснее всего замечательный вариант об участи трупа Неоптолема; я нарочно выписал подлинные слова, чтобы читатель мог убедиться в их (замеченном уже М. Шмидтом, издателем Гигина, и другими) совпадении со свидетельством Овидия («Ибис»):

Nec tua quam Pyrrhi felicius ossa quescant

sparsa per Ambracie que laciere vias.

Итак, Неоптолему и после смерти грозит участь безбожника – совершенно в духе Софокла, но вразрез с прочей традицией, которой следует и Еврипид («Андромаха»).

5) Но если Овидий в «Ибисе» следует Софоклу, то вероятность в пользу того, что он и для своей элегии о Гермионе («Баллады-послания» VIII) избрал источником именно его. Отсылая читателя к ней или к моему переводу, замечу, что действительно овидиевский вариант во всем совпадает с софокловским. Прежде всего в решающем пункте: Гермиона была в супружестве с Орестом, когда ее увез Неоптолем. Затем: вынужденная делить ложе со вторым мужем, она ему, однако, отказывает в супружеских объятиях. Затем: в Андромахе она не видит соперницы, она упоминает о ней только вскользь, безо всякой злобы, а между тем мы легко представляем себе, с каким злорадством овидиевская героиня, ненавидящая Неоптолема, расписала бы этот пункт, если бы он дал ей для этого малейшее основание[29]. Но важнее всего вот что: у Овидия Гермиона пишет Оресту, а выше мы видели (пункт 3), что это и был софокловский вариант, отвергнутый Еврипидом. Овидий охотно и здесь, как и в «Федре» (ср. «Баллады-послания»), воспользовался намеком в трагедии Софокла. Это и есть то подтверждение, о котором было сказано выше.

6) Отметим еще один, последний пункт. Гермиона с излишней на наш вкус рассудочностью доказывает у Овидия права на нее Ореста; она же упоминает и об упреках в матереубийстве, которые Неоптолем делал Оресту. Здесь я уже в своем издании перевода Овидия правильно усмотрел влияние «агона» в трагедии Софокла, но только – скажу теперь – не между Менелаем и Тиндареем, а между Орестом и Неоптолемом. Интересно, что этот агон нашел себе место и в трагедии Еврипида. Орест приводит в свою пользу бытовое соображение, что ему, как изгнанному за матереубийство, неоткуда взять невесту, кроме как из родственного дома; Неоптолем же укоряет его именно этим матереубийством «и богинями о кровавом взоре», т. е. Эриниями. О последних Овидий умалчивает, совершенно правильно, так как и Софокл их не признавал.

Резюмируем. Дельфийскую «трагедию богоборства» своего предшественника Еврипид испортил в ущерб Оресту, Гермионе и Аполлону; за счет всех их он возвеличил Неоптолема. Он же противопоставил Гермионе, чтобы ее опошлить, добродетельную Андромаху, для чего ему пришлось допустить, что она хотя и перестала «жить» со своим повелителем после его женитьбы на Гермионе, но все же осталась при нем и только после его смерти была выдана за Елена. Об этом перенесении центра тяжести свидетельствует и измененное заглавие: там «Гермиона», здесь «Андромаха».

Имел ли он успех? Нет. Вся дальнейшая традиция, в этом мы могли убедиться, находится под влиянием величавой трагедии Софокла, здесь так же, как и в родственной «Электре». Ничего не поделаешь: Аполлон не благословляет тех, кто ожесточается против него.

1915

2. Неоптолем и Андромаха

Из «Сказочной древности»

Неоптолему при разделе добычи была присуждена в виде почетного дара Андромаха, вдова Гектора, – правда, без ее младенца Астианакта, которого ахейцы предали смерти, следуя жестокому правилу, что:

«Глуп, кто, отца умертвив, оставляет нетронутым сына».

Эта потеря сломила ее гордость; она как бы потеряла связь с окружающим миром, ею овладела какая-то тупая покорность, полное равнодушие к тому, что происходило с ней и кругом нее. Кроме Андромахи находился при Неоптолеме еще в качестве пленника ее деверь Елен, пророк Аполлона, пощаженный ахейцами из уважения к его дару…

Неоптолем был еще очень молод – и все же ему не удалось сохранить ту чистоту, которая до конца жизни была уделом его отца. Кровь старца Приама была темным пятном на его совести, и над ним нависло угрожающее слово Аполлона: «Не доживет до старости, кто сам старости жить не дает».

Пока его охраняла своей милостью его бабка, вечно юная дочь Нерея Фетида; по ее совету он избрал сухой путь на родину, что и спасло его дружину от бури. Через равнины Фракии и Македонии, мимо подножия Олимпа и Оссы достиг он Фтии и дворца своего деда Пелея. Обрадовался старец своему внуку, которого он теперь впервые увидел; во главе своих победоносных мирмидонян юноша быстро прогнал врагов и, сам правя во Фтии, предоставил деду в полное владение соседний город Фарсал. Андромаху он на первых порах имел при себе как жену и прижил с нею сына Анхиала; но его законной супругой и царицей она, как пленница-варварка, быть не могла.

Свою будущую супругу и царицу своего фтиотского царства он видел в Гермионе, дочери Менелая и Елены. Еще под стенами Трои она была ему обещана ее отцом; но чтобы ее получить, он должен был дождаться его возвращения, так как ее деды, у которых она жила, – Тиндар и Леда – ничего об этом обещании не знали. Что же касается самой Гермионы, то фессалийский жених уже потому ее не пленял, что она с давних пор породнила свои девичьи думы с другим человеком, за судьбой которого она тревожно следила; это был Орест. Единственный сын Агамемнона был естественным женихом для единственной дочери Менелая; так это и понимали, и признавали деды обоих, Тиндар и Леда. Вполне понятно, что вздохи юной девы получили определенное направление к Крисе под Парнасом, где проводил свои отроческие годы наследник Микен, никогда еще не виденный ею жених. И вот он юношей вернулся в Микены – вернулся для того, чтобы стать матереубийцей. Тиндар с Ледой, родители Клитемнестры, его тогда прокляли; но Гермиона не могла оторвать своего сердца от несчастного, которому рок помимо его воли назначил первым подвигом страшное преступление. Любовь Гермионы незримо сопутствовала Оресту в его скитаниях; теперь, казалось, она более чем когда-либо ему нужна, когда клеймо матереубийства закрывает ему все дома Эллады, кроме родственного.

Таков был предначертанный Гермионе путь ее любви… Но нет: явился Менелай, и вслед за ним явился Неоптолем; данное под Троей обещание прежде всего должно было быть исполнено. Да и можно ли было колебаться в выборе? С одной стороны, сын Ахилла, сразу ставший одним из первых витязей Троянской войны, победитель грозного Еврипила, участник славной засады в троянском коне, покоритель Трои, – с другой стороны, выросший далеко от войны юноша, единственным подвигом которого было матереубийство! Менелай не колебался, и его воля, конечно, пересилила желания его дочери. Так была разрушена супружеская жизнь Гермионы; ей не дали стать нежной самоотверженной женой любимого мужа, она стала злою женой нелюбимого.

Выданная за Неоптолема, она последовала за ним во Фтию. Там первое, что ей представилось, были Андромаха и ее сын Анхиал. Она показалась себе излишней: варварка уже владела сердцем ее мужа. Конечно, люби она его, она нашла бы в себе силу для прощения, но именно этой любви не было, и она почувствовала себя оскорбленной, лишенной того единственного, что ей еще давал нежеланный брак. Неоптолем заметил ее угнетенность и угадал ее настоящую причину: Андромаха – это лишь предлог, вся же сила в том, что она сама любит другого, любит Ореста. Его гордость вспыхнула: как, ему, сыну Ахилла, победителю Илиона, предпочитать матереубийцу?

– Так что же? – гневно ответила Гермиона, – Орест, как благочестивый сын, отомстил убийцам своего отца; а у тебя не хватает духу отомстить убийце твоего!

Неоптолем удивленно на нее посмотрел:

– Парис убит, – ответил он ей.

– Кто говорит о Парисе! – презрительно возразила Гермиона, – ведь всем известно, что настоящим убийцей твоего отца был Аполлон!

Удивление Неоптолема все росло и росло:

– Ты хочешь, чтобы я потребовал к ответу Аполлона?

– Это твое дело; но пока ты не исполнишь своего сыновнего долга, я тебе не жена.

И она гневно удалилась в свою женскую хорому и больше с ним не разговаривала.

Неоптолем предался глубокому раздумью; но чем более он думал, тем более ему казалось, что его жена права. Долг сына – отомстить за насильственную смерть отца. Исключения не допускалось – Орест, тот даже родной матери не пощадил. Конечно, бога он убить не может; но эллинский закон признает и другое удовлетворение – виру…

Неоптолем отправился в Дельфы, ко дню вещания; там уже ждало много паломников. С ними и он бросил жребий о порядке допущения к богу, когда священнослужитель подошел и к нему с вопросом:

– Кто ты, чужестранец, и о чем приходишь ты спросить бога?

Он ему ответил:

– Скажи Аполлону, что Неоптолем, сын Ахилла, требует от него виры за смерть своего отца.

Священнослужитель молча удалился, недоумевающе качая головой; никогда еще не приходилось ему идти пред облик бога с подобным поручением.

Тем временем дерзновенное слово Неоптолема успело распространиться среди дельфийцев: «Этот фессалийский разбойник, – говорили они друг другу, – пришел, чтобы разграбить богатый храм нашего бога!»

Стали образовываться кучки, то здесь то там; их вид и слова становились всё более и более угрожающими. Наконец они сплошной массой двинулись на пришельца. С десятком победитель Еврипила бы справился; но тут были сотни. Тут рядом алтарь Аполлона, еще дымящийся от принесенной жертвы. Неоптолем бросился к нему: священного права убежища дельфийцы не нарушат. Да, здесь он спасен… но внезапно его глазам представилась другая, схожая картина: седобородый старец у алтаря Зевса, там далеко, в замученной Трое, Приам, под двойной охраной и старости, и алтарной сени, – и перед ним опьяненный успехом победитель, презревший и ту и другую. Не имеет права дожить до старости тот, кто сам старости не дал жить, – и не имеет права искать убежища у алтаря тот, кто сам это убежище осквернил. Ему показалось, что алтарь отталкивает его от себя; внезапным прыжком он бросился в самую гущу нападающих – десяток перебил, но от сотен сам полег.

Гермиона не сознавала того, что она посылает своего мужа на гибель; его отсутствием она решила воспользоваться для того, чтобы извести Андромаху и ее младенца. Это ей не удалось: старый Пелей вовремя явился и простер свою все еще могучую руку над своим правнуком и его обиженной матерью. Тогда обидчицей овладел безумный страх: вернется муж, узнает про ее покушение… Она уже готова была одна бежать из его дома – вдруг она увидела перед собою незнакомого юношу. Незнакомого, да; и все же это был тот, вокруг которого кружились все ее думы уже столько лет, очищенный, вернувшийся из Тавриды Орест.

– Иди со мной! – С ним? О, как охотно! Но ведь уже поздно: она теперь уже – мужняя жена… – Не жена, а вдова…

После долгого несчастного обхода свершилось то, чему лучше было бы свершиться раньше: Орест женился на Гермионе, стал царем Микен и оставил после себя наследника, которому он на память о своем деянии дал имя Тисамена, т. е. «Мстителя»… Когда смерть Неоптолема стала известна во Фтии, старый Пелей поручил Андромаху с ее сыном заботам Елена; во Фтии они царствовать не могли, но они нашли новую родину в смежном с Фессалией Эпире. Цари последнего еще в позднейшую эпоху производили себя от Анхиала и через него от Неоптолема и Ахилла; среди них и знаменитый царь Эпира Пирр, воевавший с Римом.

III. «Вакханки»

1. Дионис в религии и поэзии

I

Куда бы мы ни сопровождали мысленно благоговейные шествия эллинских мужей и жен во славу их родных богов – в Олимпию ли на праздник Зевса, или на афинский Акрополь к девственной Палладе, или в Дельфы на гору Аполлона – везде нас пленяет красивая пластичность воспринимаемых нами образов. Повсюду мера и определенность; радость со стороны смертных, милость со стороны богов; настроение приподнятое, без сомнения, но лишь в смысле усиления сознательности путем приобщения к ней праздничного расцвета чувств.

Таков греческий Олимп – но не таков его последний и чуждый член Дионис. Гомер его еще почти не знает; в то время как предания о Троянской войне облекались в обессмертившие их формы героического эпоса, поклонниками этого бога были еще почти исключительно дикие фракийцы, жившие на многоводном Гебре – нынешней Марице. «Праздник совершался на горных вершинах, в темную ночь, при неверном свете смолистых светочей. Раздавалась шумная музыка – резкий звук медных тарелок, глухой грохот больших ручных литавр и вперемежку “манящее к исступлению созвучие” гудящих флейт, душу которых пробудили лишь фригийские авлеты. Возбужденная этой дикой музыкой, пляшет с ликующими криками толпа празднующих. Песен не слышно – вихрь пляски не допускает таковых. Это ведь не то размеренное плясовое движение, которым, например, гомеровские греки сопровождают свои пеаны. Нет – в бездумном кружащемся и стремительном беге мчатся одержимые богом по склону горы. Большей частью это женщины, странно переодетые: поверх платья у них оленьи шкуры – так называемые небриды, на голове нередко митры, их волосы дико развеваются, в руках змеи; иные же потрясают кинжалами или же тирсами, скрывающими медное острие под зеленью плюща. Так они мчатся до крайнего возбуждения всех чувств и в “священном безумии” бросаются на избранных жертвами животных, схватывают, разрывают застигнутую добычу и впиваются зубами в ее окровавленное мясо, чтобы сырым его поглотить».

Несмотря на несогласие Эрвина Роде, из классической книги которого («Psyche») я заимствовал эту выдержку, я продолжаю думать, что первоначально это был праздник чаемой весны, справляемый около зимнего солнцеворота с целью придать силы гаснущему солнцу и плодородие земле. Именно этой последней цели служил, как особого рода симпатичная магия, тот половой разгул, который некогда, несомненно, сопутствовал дионисическим праздникам, но, разумеется, был упразднен по вступлении их на греческую почву.

Но по мере отступления этой первой цели выдвинулась производная; а ею был экстаз как таковой, чувство «исступления» души из пределов тела. В этом состоянии человек сливался с чествуемым им богом и, полный его, переживал минуты несказанного блаженства. Русские слова «вакхант, вакханка» недостаточно выразительны; грек говорил «вакх, вакха», давая этим понять, что одержимый богом отождествлялся с ним, становился им. Как таковой он не чувствовал грани между собой и остальной природой – она вся в лице своих растительных и животных особей шла ему навстречу, ласкалась к нему. Дионисическая «оргия» – великий праздник примирения между человеком и Матерью-Землей, искупления его многовекового греха перед ней. И тогда мать ни в чем не отказывала своим детям: тирс вакханки обладал чудотворной силой, добывая для нее молоко, вино, мед из лона Земли. Она же наделяла их сверхъестественной мощью: в состоянии одержимости и исступления нежные руки дев вырывали деревья из земли, разносили на части коров и быков, обращали в бегство вооруженных мужей. Все это – явления патологические, объясняемые ныне гипнозом… Если только это объяснение, а не замена одной неизвестной величины другой, такою же неизвестной. Не все люди к ним приспособлены – почему у греков и существовала поговорка:

Много у нас тирсоносцев повсюду, но мало вакхантов.

Эта приспособленность чаще, как и ныне, встречалась у женщин, чем у мужчин, и вот почему не вакхант, а вакханка – жрица Диониса и распространительница его культа.

Культ этот доставлял справляющим его высшее, ни с чем не сравнимое блаженство, которое, естественно, понималось как милость бога, как награда за благочестие; и все же это непосредственно испытываемое блаженство было лишь залогом другого, еще более неисповедимого. Опыт дионисического оргиазма сводился к ослаблению уз, связывающих душу с ее телесной оболочкой, к ее «исступлению» и самобытному существованию; что же будет, когда эти узы будут окончательно порваны, когда наступит то, что люди обыкновенно называют смертью? Будет, очевидно, не смерть, а новая жизнь, более полная, яркая, блаженная, чем та, которую мы ведем в этом тусклом телесно-духовном бытовании. Таким-то образом дионисический оргиазм стал для греков откровением бессмертия и вечного блаженства души, стал торжеством жизни над смертью.

А потому Дионис – избавитель и благодетель человечества. Посвящение в его «оргии» – т. е. священнодействия, таинства – высший знак милости с его стороны. Сопротивление этому посвящению – неразумие, если оно исходит от особи, и высшее нечестие, если оно исходит от ответственного за свой народ царя.

II

Дионисический оргиазм завоевал Грецию в вихре безумной пляски в течение VIII и VII вв. Его победоносное вторжение из дикой Фракии вышеназванный Э. Роде справедливо сравнивает с той хореоманией, которая распространилась по Средней Европе после «черной смерти», т. е. чумы в XIV в. Народ Зевса и Аполлона не сдался без сопротивления: тот элемент безумия и исступления, который был центральным в дионисическом оргиазме, был органически противен гордящемуся своей сознательностью эллину – не говоря уже о вышеупомянутом половом разгуле, несовместимом с граждански упорядоченной жизнью в благоустроенных греческих общинах.

Но пляска победила; пришлось сдаться. Все же не без оговорок и условий. Прежде всего был упразднен половой разгул – «пророк Аполлона Меламп исцелил дочерей аргосского царя Прета от бесстыдства» – гласит по этому поводу символический греческий миф. Затем самый оргиазм был введен в пределы времени и места. Временем стали «триетериды», т. е. справляемые через год в ноябре месяце вакханками празднества; местом стали верхние склоны Парнаса над Дельфами. Сюда вакханки сходились – если судить по аналогии Афин, о которых это нам засвидетельствовано, – со всей Эллады; их ночные радения на озаренной светочами нагорной поляне представляли красивое зрелище, далеко видное с Коринфского залива и поэтому часто упоминаемое в греческой литературе. Все же происшедшая перемена была знаменательна: дельфийские вакханки были уже не самим народом, а только представительницами народа, спасавшимися, если можно так выразиться, и за себя, и за представляемые ими общины. Кто хотел ознакомиться с первоначальным характером дионисического оргиазма как явления всенародного, тот должен был отправиться туда, где дионисические празднества справлялись всенародно, – т. е. во Фракию или соседнюю с ней Македонию.

Дальнейшим последствием аполлоновской реформы религии Диониса было установление значительно смягченных гражданских Дионисий, отчасти со слабой примесью оргиастического элемента, отчасти и при полном его отсутствии. Приуроченные к работам виноделов, эти Дионисии сделали самого бога богом вина, каким он доныне живет в нашем сознании, но каким он не был в своем первоначальном, оргиастическом культе. К Дионисиям первого порядка принадлежали и те, которые стали колыбелью древнегреческой и нашей трагедии.

Как затем это смягчение дионисического оргиазма вызвало новую волну, породившую орфические, а затем и пифагорические таинства, – это уже не входит в пределы настоящей статьи.

Но ставши греческим богом, Дионис должен был получить свою греческую родословную и свой греческий миф. К Зевсу он стал, подобно Аполлону, в сыновние отношения; это было вполне понятно. А так как первым центром Дионисова культа в Греции были беотийские Фивы, то к ним и был приурочен миф о его рождении; гласил он так.

У Кадма, основателя Фив, было несколько дочерей; из них старшей была красавица Семела. Ее в образе смертного навещал Зевс, не скрывая, однако, от нее своей божественности. Узнав об этом, ревнивая Гера решила погубить свою соперницу. Явившись к ней в образе ее старой няни, она заронила ей в сердце, подлинно ли Зевс тот прекрасный муж, которому она отдалась. Чтобы убедиться в этом, она присоветовала ей следующее коварное средство: взяв с него предварительно клятву, что он исполнит ее желание, – потребовать от него, чтобы он явился ей уже не в образе смертного, а таким, каким он является своей божественной супруге Гере. Простодушная Семела поступила согласно ее совету. Но ее бренная плоть не вынесла прикосновения перуна: она сгорела вместе со всем теремом, в котором она дожидалась Зевса, и Гера уже позаботилась о том, чтобы вечно дымящиеся развалины этого терема стали вечным свидетельством о ее ревнивой мести. В живых осталось только ее недоношенное дитя – божественный сын Зевса Дионис. Отец вынул его из огня, испепелившего тело его «перунницы»-матери (keraunia), и зашил в своем бедре, чтобы он в нем исполнил остающееся время своей зародышевой жизни. А затем он вторично произвел его на свет – на сказочной горе Нисе, нимфам которой он и отдал его на воспитание.

Этот греческий миф о рождении Диониса, часто обработанный поэтами – и Эсхил, и Софокл посвятили ему по трагедии, – представлял, как видит читатель, своего героя исконно греческим богом и, стало быть, вторжение его культа в Элладу – возвращением бога в свою исконную родину; это – известное средство, часто применяемое и в греческой мифологии, и в других. Вторую родину бога, гору Нису – выведенную скорее всего из его загадочного имени Dyo-nysos – представляли себе различно: чаще всего на Евбее, из чего мы можем заключить, что фракийский культ проник в Беотию из Евбеи. Но Еврипид, очевидно, – по причинам, выяснение которых завело бы нас слишком далеко, – считал ее находившейся в Лидии; отсюда азиатский вид как его вакханок, так и их мнимого пророка и некоторое «варварство» в их характере.

III

Сознание сравнительной юности религии Диониса в Элладе сказалось в целом ряде мифов, описывающих сопротивление его культу. Мифотворной эта религия сама по себе не была; это объясняется ее характером, так мастерски изображенным Фр. Ницше в его замечательной книге о рождении трагедии. Только там, где бесформенный хаос дионисической возбужденности сталкивался с внешним миром – только там она выкристаллизовывалась в образе мифа.

Трагедия рано воспользовалась этими темами – она даже первоначально жила ими, имея своим содержанием именно «Дионисовы страсти» (Dyonysu pathe). И притом в обеих своих разновидностях, как серьезной, так и шутливой. Здесь Диониса окружили как спутниками давнишними «лешими» греческой религии, сатирами; для серьезной трагедии они не годились, здесь хор пришлось составить чаще и удобнее всего из вакханок.

Впрочем, о доисторическом периоде развития трагедии возможны только догадки; на более твердую почву вступаем мы с именем Эсхила. Он обработал вакхические мифы в двух тетралогиях: во-первых, в славной своей «Ликургее», а затем и в той, к которой принадлежала трагедия «Пенфей».

Состав «Ликургеи» нам известен благодаря схолии на Аристофана («Фесмофории»); в нее входили трагедии «Эдонийцы», «Бассариды», «Юноши» и сатирическая драма «Ликург». Сам герой был царем фракийского народа эдонийцев; он оказывал сопротивление Дионису и его таинствам и за это был богом наказан. При этом нас не должно смущать то обстоятельство, что строптивый царь управлял той самой страной, в которой греки видели родину культа Диониса: для мифа важна только родина самого Диониса, а ею была сказочная Ниса. Фракийцы были только первым народом, который сошедший с Нисы бог приобщил своим таинствам.

В первой трагедии, «Эдонийцах», хор, как показывает заглавие, состоял из подданных самого героя. Они приходят к нему, чтобы рассказать о тех чудесах, свидетелями которых они были.

Одного я там видел с цевницей в руке,

Токаря измышлением; пальцами он

Проводя по сопелкам, наигрывал им

К исступленью зовущую песню.

У другого кимвал меднокованый был,

Из него извлекал он безумящий звон;

И откуда-то – с тайных незримых пещер —

Точно рев угрожающий диких быков:

Скоморохи то ужаса были.

То опять – словно гром под землей загремел —

Оглушительный грохот тимпанов.

Разгневался гордый царь на эту дикую силу, невесть откуда вторгшуюся в его владения; и все же худшее было впереди. Владыка чудес не удовольствовался дальними «оргадами»; все ближе и ближе надвигается его странная дружина, приводя в смятение все кругом; наконец он сам здесь… Но он ли подошел к дому, или сам дом, проникнутый его силой, пошел ему навстречу? Что-то необъяснимое творится при приближении Диониса:

В веселье буйном заметался дом…

Появление грозного царя точно леденящей струей развевает весь этот восторг. Чего испугались? И дом на месте, и всё на месте – и в числе прочих он сам, женоподобный кудесник. И царь его насмешливо допрашивает, издеваясь над его длиннополой, не приличествующей мужчине епанчой:

А ты, красавица, откуда к нам?

Где родилась? Кто нарядил тебя?

Эта сцена стяжала знаменитость; Аристофан ее пародирует в своих «Фесмофориях», а позднее и Еврипид перенес ее в свою трагедию. Правда, мы не можем сказать, предстал ли эсхиловский Дионис в своем собственном виде перед Ликургом, или же, как у Еврипида, в виде лидийского пророка. Знаем только из схолии на указанное место Аристофана, что перед царем был действительно пленный Дионис, – а стало быть, что Эсхил уклонился от гомеровского изображения мифа («Илиада», песнь VI):

Нет, и могучий Ликург, знаменитая отрасль Дрианта,

Долго не жил, на богов-небожителей руки поднявший.

Некогда, дерзкий, напав на кормилиц безумного Вакха,

Их по божественной Нисе преследовал: нимфы-вакханки

Тирсы зеленые бросили в прах, от убийцы Ликурга

Сулицей острой свирепо разимые; Вакх устрашенный

Бросился в волны морские и принят Фетидой на лоно,

Трепетный, в ужас введенный неистовством буйного мужа.

Все на Ликурга прогневались мирно живущие боги;

Кронов же сын ослепил Дриантида; и после не долгой

Жизнию он наслаждался, бессмертным всем ненавистный.

Во всяком случае, временным торжеством Ликурга кончались «Эдонийцы»: священные светочи потушены, вакханки рассеяны, сам Дионис в плену.

Следующая трагедия была озаглавлена «Бассариды». Так назывались фракийские вакханки по тем меховым тулупам, в которых они выступали. Их содержание, сообщаемое нам Эратосфеном в его «Катастеризмах», поражает нас отсутствием всякой связи с мифом о Ликурге: «Орфей, – сказано там, – Диониса не почитал, величайшим же богом считал Гелиоса, которого он называл также Аполлоном; вставая ночью, он перед рассветом восходил на Пангейскую гору и там дожидался восхода, чтобы ему первому увидеть Гелиоса. Поэтому Дионис, разгневавшись, напустил против него бассарид, как говорит поэт Эсхил, которые его растерзали и разбросали части его тела. Музы же, собравши их, похоронили его в так называемых Либефриях». Эта несвязанность с главной фабулой озадачила ученых; Рапп поэтому полагает, что участь растерзанного Орфея только упоминалась в хорической песни «Бассарид» в назидание неистовствующему Ликургу, но не составляла их содержания. Но приведенная Науком схолия на Климента Александрийского ясно говорит, что «растерзание Орфея одрисийцами (т. е. фракийцами) составляет содержание трагедии»; кроме того, я не могу не придать значения и следующему совпадению. Согласно Эратосфену, к вакханкам-бассаридам, составляющим хор трагедии, под конец присоединяются как «пропомпы» еще и музы. Это, во-первых, чисто эсхиловский обычай; такой же второй хор пропомпов в заключение драмы имеем мы также и в «Просительницах», и в «Семи вождях»; а во-вторых, в том резюме «Ликурга» Эсхила, которое Софокл дает в своей «Антигоне» – мы приведем его ниже, – тоже рядом упоминаются и вакханки, и музы как жертвы Ликургова гнева.

Нет, мы слишком мало осведомлены о частностях применения трилогического принципа у Эсхила, чтобы оспаривать возможность также и эпизодической композиции. Допустим же – это будет осторожнее, – что средняя драма трилогии имела содержанием жизнь вакханок на Пангее и растерзание ими Орфея, каковая расправа должна была служить уроком для Ликурга; я думаю, в «Вакханках» Еврипида можно будет найти подтверждение этой догадки. И здесь ведь мы имеем пространный эпизод о жизни вакханок на Кифероне и об их расправе с их врагами, долженствующей служить уроком для Пенфея.

В третьей драме трилогии, «Юношах», действие возвращалось к Ликургу. Содержанием была, конечно, его кара; но в чем состояла она? Приведем то резюме из «Антигоны» Софокла, на которое мы уже ссылались:

Гневен был он и царь Фракии дикой,

Сын Дрианта Ликург; сам Дионис его

Смелость изведал.

Все ж в затворе и он окончил дни;

В хладном камне остыл гнева багровый жар;

Цвет дерзанья поблек; понял тщету мыслей своих

Царь, что бога хулил в злобе безумной он,

Громя вакханок грозный пыл,

Ретивых светочей восторг,

Святую песнь Муз поляны горной.

Итак, раскаяние, за ним – окаменение. Но чем было вызвано раскаяние, и почему оно повело к окаменению? Здесь недостает центрального мотива – Аты, того деяния, после которого дальнейшая жизнь становится невозможной. Агава убила сына, Ниобея стала причиной смерти своих детей, – а Ликург что? Позднейшая традиция, представляемая для нас Аполлодором, говорит о том, что Ликург в своем вакхическом исступлении убил своего сына Дрианта, принимая его за винную лозу; полагаю, что и мифопея «Ликургеи» нуждается в этом мотиве. Это подтверждается косвенно и заглавием третьей трагедии – «Юноши». Кто эти юноши? Скорее всего – товарищи Дрианта. Все же конец трагедии был примирительным: про Ликурга местное предание – на него ссылается автор «Реса» – говорило, что он живет в пещере Пангея вечной жизнью как пророк Диониса. Итак, трилогия кончалась установлением культа – совсем по-эсхиловски.

Кстати: мы опять на Пангее, там же, где происходило действие также и «Бассарид». Это – подтверждение принятой нами гипотезы о ее содержании; в то же время это обстоятельство дозволяет нам дополнить фабулу трилогии еще несколькими чертами. По Аполлодору, вместе с Дионисом берется в плен и вся дружина его вакханок; допуская, что и эта черта заимствована из Эсхила, мы получаем образец для чудесного освобождения вакханок у Еврипида:

А с теми, царь, вакханками, которых

Связавши раньше, запер ты в тюрьму,

Случилось чудо: узы их распались,

И убежали пленницы. Поди,

Теперь они к полянам горным скачут

И в чащу леса Бромия зовут.

Никто не помогал им снять оковы,

С дверей никто запоров не срывал.

У Еврипида не говорится, что с ними случилось дальше, – у него этот рудиментарный мотив не дает дальнейших ростков. Иначе у Эсхила. Его «горные поляны» лежали ведь на Пангее – а здесь происходило действие второй трагедии. Ее бассариды – это и есть освобожденные вакханки первой трагедии. Их драма вся была проникнута тем духом дионисического экстаза, который и на нас веет с подражания ей в наших «Вакханках».

Куда побег, туда и погоня: вполне понятно, что преследующий вакханок Ликург в третьей трагедии и сам оказывается на горной поляне Пангея.

Но каким образом он встречает там сына Дрианта и его товарищей – юношей хора? Это опять-таки очень естественно: для царевича с его сверстниками любимое занятие – охота, а для охоты горная поляна – самое удобное место. Мне думается, что отголосок этого мотива мы встречаем и в наших «Вакханках» – в том месте, где безумная Агава говорит о своем сыне:

Эх, хоть бы сын мой в мать пошел и стал бы

Охотником лихим, за диким зверем

В толпе гоняясь молодых фиванцев.

Вот они где – «юноши» хора.

Здесь его значит, настигает Ликург. Он в вакхическом исступлении, в руке у него двулезвийная секира. Принимая сына за виноградную лозу, он отрубает у него голову… Конечно, это происходит за сценой, но более чем вероятно, что он возвращается на сцену с печальным свидетельством своего торжества. Здесь наступает отрезвление – но круто, по-эсхиловски, а не с той художественной постепенностью, которую мы наблюдаем у Еврипида. После такого открытия долее жить нельзя; сами собою понижаются силы сознания, милосердная скала Пангея обвивает своими побегами коченеющее тело – и владыке чудес остается только сказать последнее слово примирения у подземного терема своего пророка.

IV

Мы должны были остановиться несколько подробнее на «Ликурге» Эсхила: до «Вакханок» Еврипида это была самая славная дионисическая трагедия-трилогия афинской сцены.

Гораздо менее мы знаем о другой дионисической трилогии Эсхила – той, в состав которой входил его «Пенфей». К сожалению, нельзя даже сказать, какие драмы входили в ее состав; из заглавий потерянных напрашиваются «Вакханки», «Кормилицы Диониса», «Семела, или Водоносицы», «Чесальщицы» («Xantriai»). Менее всего мы стали бы думать о последних, если бы не узнали случайно, что их содержанием была смерть Пенфея – причем имя хора объясняется зловещим употреблением безобидного глагола: «чесать» (шерсть), – «терзать», «рвать на куски». О «Кормилицах Диониса» мы узнаем, что в них говорилось о возвращении героиням вместе с их мужьями молодости чарами Диониса. Но вопроса о трилогии нам не решить; ограничимся двумя драмами, «Пенфеем» и «Чесальщицами», соответствовавшими по содержанию «Вакханкам» Еврипида.

Выше мы пересказали миф о рождении Диониса; к нему довольно близко примыкает миф о Пенфее.

Когда Семела погибла, а ее младенец был Зевсом спасен, ее завистливые сестры распространили про нее дурную славу. Она, мол, согрешила со смертным, а когда последствия ее греха стали обнаруживаться, она для спасения своей чести по наущению Кадма стала говорить, что ее обольстителем был сам Зевс. За эту лживую похвальбу Зевс и испепелил ее своим перуном вместе с ее недоношенным младенцем.

Из этих сестер старшей была Агава; ее отец выдал за одного из «спартов», Эхиона. «Спартами», т. е. «посеянными» назывались те витязи, которые взошли из посеянных Кадмов зубов Аресова змея; самое слово «эхис» означает именно «змея». Выданная за Эхиона Агава родила от него сына Пенфея; он, как старший внук Кадма, – естественный наследник его престола (Кадмова сына Полидора наш миф не признает). Второй дочери, Автоное, не посчастливилось: своему мужу Аристею она родила сына Актеона, а он, став смелым охотником, вызвал гнев Артемиды своей похвальбой, будто он своим искусством превзошел даже ее, и был растерзан собственными псами. Третья дочь, Ино, выданная впоследствии за орхоменского царя Афаманта, ко времени нашей трагедии представлена еще девой.

В таком положении были дела, когда Дионис со своими «азиатскими вакханками» вернулся из Лидии в Фивы. Узнав о клевете, распущенной его тетками про его мать, он их заразил безумием и заставил с прочими фиванскими женщинами бежать на Киферон; это отныне «фиванские вакханки», отличные от азиатских. С Пенфеем, отсутствующим, у него разговор впереди.

Таково построение в «Вакханках» Еврипида; было ли оно тем же и для трилогии Эсхила, мы сказать не можем. Да мы в сущности ничего про эту трилогию, т. е. ее несогласие с трагедией Еврипида, сказать не можем, кроме одной черты. Зато это – черта довольно интересная и драгоценная.

А именно: узнав о побеге фиванок, Пенфей берет с собой вооруженную дружину, чтобы силой заставить их вернуться в свои дома. Дионис в свою очередь становится во главе вакханок; его помощница Лисса (олицетворенное исступление) помрачает очи вакханок, так что они не узнают Пенфея и разрывают его на части «точно зайца». Я назвал эту черту драгоценной, так как ею доказывается, что данное Еврипидом развитие фабулы, совершенно отличное от только что очерченного, составляет его собственность. А в этом психологически тонком развитии – главный интерес драмы.

Второй трагик, Софокл, специально дионисических тем в своих трагедиях не касался; все же вакхический оргиазм в одной его трагедии встречался, а именно в «Терее». Отсылая читателя к сказанному в III томе моего Софокла (стр. 363)[30], укажу здесь, что вакхический оргиазм в этой трагедии должен был объяснить ужасное преступление, совершенное героиней, – детоубийство. Правда, она пылала жаждой мести – ее варвар-муж, фракиец Терей, изнасиловал и изувечил ее сестру, которую он и держит узницей в горной пещере; но то, чего было достаточно для варварки Медеи, недостаточно для афинской царевны Прокны. Хор состоит из фракийских вакханок. Повинуясь их увещаниям, она едет на колеснице в горы, за сестрой… На колеснице; Еврипид впоследствии не отказал себе в удовольствии подчеркнуть этот не совсем дионисический элемент в трагедии своего соперника:

Кадм. Но до горы не лучше ль нам доехать?

Тиресий. А богу тем почет не уменьшим?

Важнее вот что. Из «Терея» нам сохранились и хорические песни – вакханок, значит. И вот в одной из них развиваются интересные мысли о равенстве всех людей:

Одно мы племя; всех на один образец

Отец и мать родили нас; и нет в природе,

Кто б благороднее был другого.

Растит же в горе рок необорный одних,

Других – в богатстве; он в ярмо неволи жалкой

Дланью всесильною нас впрягает.

Они вполне соответствуют демократическому характеру дионисических празднеств; мы встретим их и в нашей трагедии.

К ней мы и перейдем теперь.

V

Пролог произносится Дионисом, превратившимся в смертного – в собственного своего пророка лидийской наружности. Для чего он это сделал? Он надеется склонить к миролюбивым мыслям своего двоюродного брата, молодого царя Пенфея. Ибо мы должны помнить: посвящение в дионисические таинства – это блаженство, это милость; от этого своего намерения Дионис не может отказаться. Пусть же дело обойдется без жертв; это будет лучшее для обеих сторон.

Парод по своей содержательности, а также по звучности размеров (в подлиннике) достоин лучших времен греческой трагедии. Напоминается миф о рождении Диониса, описываются атрибуты его культа; наконец в заключительной картине нам представлено буйное ночное веселье на горной поляне Киферона.

С первого действия начинается драма. Перед нами двое: Кадм и Тиресий – оба старцы, но всё же мало похожие один на другого. Применив к ним вышеприведенную поговорку, можно бы сказать: Тиресий – это вакхант, но Кадм – только тирсоносец. Изображая эту фигуру, Еврипид уступил своей обычной наклонности и снабдил ее некоторой примесью мещанства. Восторг, таинства, триетериды – все это так; но главное – это то, что Дионис сын его дочери Семелы, а поэтому надо его возвеличить. Это он и намерен сделать, но вот является помеха в лице его внука Пенфея. Это – истинный герой трагедии; мы должны немного остановиться на его характере; афинянам – зрителям Еврипида его заранее давала игра актера – новейшему читателю его должен дать толкователь.

Пенфей, в противоположность к Тиресию, представитель той культуры, которая порвала связь с природой. Он не чувствует того разлада, от которого другие искали спасения в таинствах Диониса; он для него полный абсурд… А впрочем, не совсем. Есть одна область, в которой он не всегда может сохранить свое равнодушие, это – та, в которой царствует Афродита. К Афродите не относятся равнодушно: ее или любят, или ненавидят. Пенфей ее ненавидит. Чувственность, не находя себе исхода, бушует в его сердце; он сдерживает ее своей железной волей, но она, помимо его желания, быть может, даже бессознательно для него самого, влияет на него, настраивая его воображение и давая ему направление к той области, о которой он хотел бы забыть. Это – его больное место, содрогающееся при самом легком прикосновении.

Вот где сказалось мастерство Еврипида. Дионис для Пенфея, как я сказал, – абсурд. Но в его таинствах есть нечто, не дающее покоя сердцу юноши. Ночь, вино, толпа молодых, разгоряченных дарами Диониса женщин, – а за ними заросли, ущелья, полное уединение. Его воображение разыгрывается: он видит, как они одна за другой скрываются в кустарниках для службы Афродите… Поэт здесь искусно воспользовался тем пережиточным элементом полового разгула, о котором речь была выше; для наших вакханок тут нет ни слова правды, как это докажет дальнейший ход трагедии. Нужды нет; Пенфей твердо уверен в правильности этой картины. Отныне неопределенные чувства, волнующие его душу под влиянием подавленной чувственности, воплощаются в таинствах Диониса; они же для него не простой абсурд – они помимо его воли манят его к себе той картиной порочной неги, под которой он их себе представляет. Он чувствует это – и вдвойне их ненавидит. В этом – причина его уязвимости.

Теперь, однако, он еще силен – не Тиресию и подавно не Кадму его сразить. Речь первого представляет своеобразный интерес, но скорее религиозно-исторический, чем поэтический; переходим к кроткому, старчески доброму слову Кадма, в котором вышеупомянутое мещанское соображение еще сильнее проглядывает, законно мотивируя дальнейшую вспышку Пенфея. Ее жертвой делается Тиресий; как же отвечает на нее вдохновенный старец?

Несчастный! Сам не знаешь, что творишь.

Пойдем, мой Кадм; умолим Диониса

И за него, хоть и жестоким стал он,

И за наш город, чтоб бог беды

Нам не наслал.

Много раз вчитываешься в эти слова, чтобы убедиться, что действительно они стоят в этой трагедии, написанной в 406 году до Р. Х. Но Тиресий уходит, унося с собой свое благородство. Будь Софокл автором нашей трагедии – мы знали бы, что он вернется в последней сцене и скажет свое слово примирения, как Одиссей в «Аянте». Но Еврипид его не вернет – примирения не будет.

Следует первый стасим. Поручаем его для внимательного чтения друзьям поэта: это – его исповедь[31]. Здесь же проследим дальше дионисическую драму.

Коротенькое второе действие сводит обоих противников. У каждого своя тайная цель: Пенфею хочется выведать то, к чему его так мучительно тянет; Дионису хочется привлечь царственного юношу на свою сторону. Его душу он видит насквозь: он знает, как его красота, влажный блеск его очей действуют на его противника – но он пока еще не хочет пользоваться этим оружием. В конце сцены оба противника сознаются в своей неудаче. Пенфей велит связать мнимого волхва; Дионис отвечает знаменитым впоследствии стихом:

Раз захочу – сам бог освободит.

Второй стасим проникнут желанием и ожиданием чуда; и действительно, чудо совершается. Истинно дионисическое чудо: призрачное землетрясение, призрачный пожар; когда оно кончено, все остается по-старому, только узник Дионис стоит свободный перед дворцом Пенфея.

Третье действие опять сводит обоих противников для нового поединка; но их силы уже не те. Ум Пенфея расшатан увиденными чудесами; он уже боится этого таинственного волхва – и тут на него производится новый натиск. Является киферонский пастух – очевидец тех сладких и страшных радений, которые так волнуют душу Пенфея. Пусть же он расскажет всё.

И он рассказывает; поэту поневоле пришлось в угоду единству места описать в рассказе то, что Эсхил представил взору зрителей в своих «Бассаридах». Но зато что это за живой, наглядный рассказ! Так и хочется разбить его на отдельные картины: вакханки на рассвете – мирные занятия вакханок – неудачное нападение – нашествие вакханок. Да и поэт его так делил: после каждой картины пастух обращается к царю, словно опуская занавес. Не то хотел услышать Пенфей; тем сильнее его злоба. Надо раз навсегда покончить с этим абсурдом; ему хочется на волю, в чистое поле, в ряды своей доброй дружины. Да, чистое поле, бранный бой – вот единственное спасение. С оружием в руках он смоет нанесенное ему оскорбление, восторжествует над абсурдом… усмирит мятежные страсти в собственном сердце.

Не будь этого последнего пункта, Дионис не имел бы теперь власти над Пенфеем, не мог бы его удержать. При эсхиловски цельном характере Пенфея и действие развилось бы по-эсхиловски: конечно, Пенфей погиб бы в неравном бою, но погиб бы как Тальбот в «Орлеанской деве»: Дионис бы его уничтожил, но не победил. Теперь не то. Дионис знает, какое побуждение самое сильное в душе Пенфея: он знает, что уничтожение вакханок для него лишь суррогат, к которому он прибегает потому, что не видит возможности прямого удовлетворения своей роковой страсти. Стоит ему предоставить эту возможность – и мысль о войне будет оставлена. Дионис это знает: оттого-то он и вмешивается теперь в разговор.

Здесь начинается игра Диониса с Пенфеем. Видя его душу насквозь, он знает, где в нем покоится живучая искра; знает, как в нем зажечь такой пожар, от которого погибнет и его ум, и он сам. Но он знает также, что это – средство страшное; даже теперь, когда он решил прибегнуть к нему, он делает это нехотя и не вдруг. Еще раз – в последний раз – предлагает он ему мир:

Мой друг, еще возможно дело сладить.

И лишь после нового, решительного отказа он произносит те слова, которые делают его господином души Пенфея:

Послушай:

Хотел бы ты их видеть – там, в дубраве?

Этим факел брошен, и пожар уже не уляжется до самой смерти героя. Теперь Дионис может требовать от Пенфея чего угодно – слова «ты увидишь вакханок» побеждают всякое сопротивление. Вначале еще приходится щадить его самолюбие, скрывать настоящую цель отправления под маской разведок перед битвой – этот мнимый предлог заставит Пенфея оправдать перед собственной совестью даже самое унизительное для него требование: требование, чтобы он переоделся женщиной. Но в то же время бушующий пожар разрушает чем далее, тем более и разум, и самолюбие, и совесть Пенфея, превращая его чем далее, тем более в безвольное орудие своего господина.

Третий стасим выражает радость вакханок по поводу близкого освобождения и кончается прославлением дионисической мудрости, велящей не заботиться о завтрашнем дне и с благодарностью брать у жизни ее минутные дары.

Четвертое действие в третий и последний раз сводит перед нашими глазами обоих противников; чтобы понять его, надо выяснить себе, в чем состоит помешательство Пенфея. Оно не столько положительного, сколько отрицательного характера, сводясь к временному параличу критических способностей ума. А раз критика молчит – те страсти, которые она до тех пор сдерживала в душе Пенфея, могут бушевать беспрепятственно. Это, во-первых, неотразимое стремление к тому сладкому неведомому, которым для него были вакханки и их таинства; эта картина порочной неги теперь постоянно перед его глазами, так как умолк тот голос, который до сих пор ему говорил: «перестань, это недостойно», – голос стыда. А затем – та гордость молодого царя, которая представляла последнее препятствие замыслам Диониса, – она была не столько усыплена им, сколько превращена из враждебной силы в послушное орудие. Он дал ей неожиданное направление: «Ты сначала должен отправиться соглядатаем; этим опасным подвигом ты обеспечишь успех своего похода». Таким образом, гордость Пенфея перешла полностью в его помешательство, он сохранил сознание опасности и величия своего подвига; а так как критика молчит, то и представление об этом величии растет до неестественных размеров. Это, таким образом, настоящая мания величия, но не простая, а осложненная той первой страстью, тем стремлением к сладкому неведомому, о котором сказано выше.

Само действие распадается на три акта, причем каждый раз произнесенное Дионисом в той или иной форме «ты увидишь вакханок» усиливает пожар и производит новые разрушения в душе Пенфея.

Четвертый стасим сопровождает Пенфея на Киферон; это призыв Лиссе, той богине безумия, которую Эсхил в своих «Чесальщицах» представил воочию своим зрителям, как она натравляла Агаву против ее неузнанного сына.

Конец трагедии Пенфея дает появляющийся в пятом действии очевидец его смерти на Кифероне. Опять перед нами проходит ряд живых картин, сначала идиллического, затем все более и более грозного характера: долина вакханок – Пенфей и Дионис – Дионис и вакханки – вакханки и Пенфей – смерть Пенфея – торжество Агавы. Чем далее, тем яснее вырисовывается перед нами то новое лицо, которое должно сменить в нашей симпатии погибшего молодого царя; это – царица-мать Агава. Вскоре она является сама.

Так как ее помешательство тоже вызвано Дионисом, то естественнее всего допустить, что оно было в том же роде, как и помешательство Пенфея. И здесь, значит, мания величия, – но только простая, не осложненная той другой страстью, которая бушевала в груди Пенфея. Зато эта мания величия здесь еще сильнее. Пенфей мечтал о подвиге, который ему предстояло совершить, – Агава уже совершила подвиг, который, так как критика молчит, представляется ей не в меру великим: она собственными руками убила – так думает она и ее товарки – льва-великана Киферонской горы.

Следующие сцены представляют нам обратное течение того потока, который нарастал в трех предыдущих действиях: там – постепенное помешательство Пенфея, здесь – постепенное отрезвление Агавы. Ее торжество состоит из четырех последовательных обращений – к хору, к гражданам, к отцу Кадму и, наконец, к далекому, как она полагает, сыну. Отсутствие всякой симпатии к ее подвигу раздражает, но не отрезвляет ее; отрезвление приводит слово любви, которое она слышит из уст своего отца.

Стоит углубиться в эту сцену, не смущаясь тем ужасом, который смотрит на нас с острия тирса Агавы. Несчастная царица находит свое потерянное сознание – она находит его в чистых волнах голубого эфира и в теплой струе родительской любви.

Но с этим сознанием дальнейшая жизнь невозможна. Следует плач Кадма, следовал плач Агавы, пропавший с теми листами основной рукописи, которые содержали также ближайшие частицы драмы – ответ хора на плач Агавы (быть может, в форме нового стасима) и появление Диониса – этот раз уже как бога, высоко над юдолью людей. Он возвещал то, что решено свыше: и Кадм и Агава должны оставить страну, последняя – потому что убийца не может жить там, где находится могила убитого.

Жить? Да разве возможно жить вообще? Вначале она машинально следует указанию бога, прощается с родным домом, с родиной, с отцом; затем она обращается к своим спутницам-вакханкам: «Отведите меня к сестрам, на Киферон». Тут ей вспоминается, что и она ведь еще вакханка: на ней небрида, в ее руке обагренный кровью ее сына тирс. Все это дал ей тот, что пред ней, Дионис, чтобы сделать ее детоубийцей. И вот горечь нарастает в ее сердце:

Да найду я тот край, где проклятый меня

Киферон не увидит, где очи мои

Киферона не узрят кровавых полян,

Где не ведают тирсов, не знают небрид —

Пусть другим они служат вакханкам!

Это – последние слова нашей трагедии; каковы были ее последние действия, мы можем только догадываться. Как я себе их представляю – отчасти по исходу Кассандры в «Агамемноне» Эсхила, – это читатель прочтет на последней странице перевода:

Срывает с себя небриду и венок и гневно бросает их под ноги Дионису. Дионис с угрозой поднимает руку. Внезапно сцена озаряется ослепительным светом, но только на одно мгновение; затем все по-старому, только Дионис исчез, и Агава, бездыханная, лежит на земле.

Хор

Многовидны явленья заоблачных сил,

Против чаянья много решают они:

Не сбывается то, что ты верным считал,

И нежданному боги находят пути;

Таково пережитое нами.

Медленно уходят. Фиванские вакханки уносят труп Агавы[32].

VI

«Вакханки» вместе с «Ифигенией Авлидской» – посмертные трагедии Еврипида. Он написал их, уже будучи гостем македонского царя Архелая, – и, несомненно, что непосредственное знакомство с оргиями Диониса, которые в Македонии еще правились в своей первоначальной чистоте, навело поэта на тему «Вакханок». Намеки на гостеприимную Македонию встречаются в нашей трагедии, особенно в обоих первых стасимах.

Муза была благосклонна к нему: обе трагедии принадлежат к лучшим в его наследии. Но «Вакханки» занимают в нем особое место; это выразилось между прочим в том, что их влияние ограничивается древней литературой. Причина как будто ясна. Герои других трагедий Еврипида – люди; элементы сверхъестественного ограничиваются большею частью так называемым deus ex machine, который без труда может быть устранен. Но как устранить из «Вакханок» тайно действующих Гею и Зевса и явно – Диониса? А между тем, кто из нас верует в них?

Отвечу: все мы в них веруем, приблизительно так же, как в них веровал Еврипид; только мы называем их иначе. Гею мы называем природою, Зевса – культурой, а Диониса – миром между той и другой.

Гея – богиня вечная и как таковая совершенная; отсутствие всякого стремления – первый закон Геи. Она и мудра, и блаженна, и невинна; вся она живет настоящим, не думая ни о прошлом, ни о будущем. Было ли время, когда и человечество жило по законам Геи – инстинктом, а не сознанием? Конечно, да: иначе человеческая природа погибла бы в самом начале своего существования. Это время – золотой век, время природной мудрости, блаженства, невинности. Но живет ли человечество ныне по законам Геи? Нет, мы лишены совершенства, мы добываем опытом и учением то, что Гея дарит своим детям сама; зато мы чувствуем в себе стремление, думаем о завтрашнем дне, поставили цель своей жизни. Не по законам Геи живем мы, а по законам Зевса. Что такое Зевс? Это бог-представитель отделившегося от Геи человечества. Он повел человека по пути сознания, он дал силу словам: «страданием учись», как про него сказал тот, кто лучше всех его понял, – поэт-жрец Эсхил.

Но, отделившись от Геи – таков смысл мифа о титаномахии, – Зевс непричастен более ее совершенству – знанию, невинности, блаженству, вечности; его царство, имея начало, должно иметь и конец. Придет время, и Гея снова поглотит то, что отделилось от нее, – таков смысл мифа о гигантомахии; прекратится все стремление, закон Геи вновь будет властвовать над человечеством. Наступит новый период блаженного и бесцельного бытия. Эта висящая над богами гибель придает всей религии Зевса ту трагическую грусть, которую так хорошо понял, идя следом Шопенгауэра, и так хорошо изобразил в своей величавой трилогии Р. Вагнер.

Но эллин не мог, подобно германцу, примириться с мыслью о разрушении того, что он добыл своими страданиями, следуя пути Зевса; он жаждал спасения богов от грозившей им гибели. Отсюда затаенный элемент мессианизма в религии Зевса. Мессий явилось двое – Аполлон и Дионис; здесь идет речь о последнем.

Дионис обеспечивает царству Зевса вечность под условием заключения мира с Геей; а условием мира поставлено периодическое возвращение человечества под ее законы. Царство Зевса не должно уподобиться духу, заглушающему в себе те невинные позывы, которые влекут его к Гее, и этим сопротивлением превращающему их в разрушительные страсти; оно должно уподобиться духу, уступающему периодически этим позывам, пока они еще невинны, и этим очищающемуся от страстей, обеспечивающему себе свободу для других своих целей.

Так рассуждали древние эллины – или, вернее, так чувствовали они. Из рассуждений создается философия, из чувств – религия; мы говорим о тех эллинах, которые создали религию Диониса.

Но в этой религии спасение получалось лишь ценою жертвы: периодическое подчинение законам Геи было периодическим отречением духа от своей самобытности. А где жертва, там и конфликт; где конфликт, там и трагедия. Героем трагедии Диониса, согласно вышесказанному, мог быть только дух, возмущающийся против всяких позывов, которыми Гея хочет подчинить его своим законам; дух, остающийся верным завету старинной религии Зевса, завету безустанного стремления, – дух-орел, дух-лев; дух, разделяющий трагическую грусть, которой проникнута религия Зевса, – дух грустный, дух мрачный: Pentheus. Таким образом, на почве религии Диониса должна была зародиться трагедия Пенфея. Мы видим, как он, стремясь отделиться от Геи, разорвать всякую связь между собой и Геей, заглушает в себе все невинные позывы, влекущие его к ней, и этим превращает их в разрушительные страсти, от которых он гибнет.

Но где же тот вопрос, который так живо интересует всех толкователей наших «Вакханок», – вопрос о том, отрекся ли Еврипид в этой трагедии от своих вольнодумных убеждений, стал ли он в них хвалителем народной веры – или нет? Не правда ли, каким мелким кажется этот вопрос, если на него смотреть с той высоты, с которой открывается истинный смысл религии Диониса и трагедии Пенфея? Ведь на почву народной веры Еврипид становится лишь в заключительной сцене трагедии Агавы, и здесь точка зрения Еврипида не подлежит никакому сомнению: все наши симпатии на стороне несчастной царицы-матери, все мы чувствуем несоразмерность постигшего ее наказания и сочувствуем ее последним мятежным словам. Что же касается трагедии Пенфея, то здесь мы на совсем другой почве.

Дух, преследующий постоянно высокую цель в своей жизни и жертвующий ради нее всеми минутными ее усладами, – таков Пенфей. Но таков также и Еврипид; после первого и третьего стасимов в этом сомневаться нельзя.

Но странное дело! Чего не поняли новейшие толкователи Еврипида – что он в Пенфее изобразил самого себя, – то понял после постановки «Вакханок» в Афинах умнейший враг Еврипида, комический поэт Аристофан. Нам сохранены анекдотические сказания о смерти всех крупных драматургов V в., кроме самого Аристофана. Уже это совпадение наводит нас на мысль, что он и был их автором, – имеются, однако, и другие доказательства. Все эти анекдотические рассказы примыкают к поэтическому творчеству драматурга, к которому они относятся, причем большею частью поэт уподобляется герою одной своей драмы. Так вот сказание о Еврипиде гласит, что он в Македонии был растерзан собаками, точь-в-точь как Пенфей был растерзан теми быстрыми борзыми, которыми в ту минуту почувствовали себя вакханки Агавы. Значит, Аристофан отождествил Еврипида с Пенфеем – каковая проницательность, конечно, делает ему честь.

Но с этим отождествлением Пенфея и Еврипида в трагедию вводится новый элемент, который мы не можем оставить без внимания – хотя бы для того, чтобы убедиться, что им не нарушается единство трагедии Пенфея, основанной на взаимодействии трех начал: Геи, Зевса и Диониса.

Что такое Гея? В космографическом смысле – Земля, в физическом – природа. Но это еще не всё: чем для человечества в его совокупности – природа, тем для отдельных, выдающихся его личностей является народ; в этико-политическом смысле Гея – это народ. Как жилище Зевса, гора Олимп отделена от Земли и все же подвержена ее тяге, в силу которой она со временем должна быть ею поглощена; как человечество отделилось от природы и все же тяготеет к ней – так и личность отделилась от народа, а народ стремится поглотить личность. Еврипид был личностью и сознавал это; вся его жизнь была стремлением вверх от народной массы и борьбою с теми силами, которые тянули его к ней. Эта борьба обострилась, когда и народ познал себя, что случилось в эпоху Пелопоннесской войны, и устами своей души, Клеона, провозгласил политическую неблагонадежность великих умов вообще – в одной из самых замечательных речей в истории человечества. С этих пор борьба Зевса с Геей в этико-политической области не прекращалась. И вот когда она кончится, когда личность будет поглощена народом, когда человечество растворится в природе, когда горы заполнят долы и соединятся с землей – тогда торжество Геи будет полным. Тогда царству Зевса, основанному на стремлении и страдании, наступит конец и его место займет опять блаженное и бесцельное, бессознательное бытие.

И первая часть этой программы на очереди, кажется, уже теперь. Всё слышнее и слышнее раздаются кругом нас и под нами удары заступа; кто способен понимать общие законы природы и истории в смысле того высшего единства физических и нравственно-политических сил, тот знает, что это – работа Геи, подкапывающейся под царство Зевса. Удастся ли спасти это царство от угрожающей ему гибели – неизвестно; но если удастся, то не путем победы – Гея великая и святая богиня, – а путем мира. Как ни достойна сочувствия участь Пенфея, неуклонно боровшегося во имя Зевсовой идеи – не он был спасителем Зевсова царства, а Дионис, примиритель обоих высших начал в развитии божьего мира и человеческого духа.

1915

2. Дионис

Из «Сказочной древности»

У каждой из четырех царевен был свой терем: Семелин занимал крайний выступ дворца и имел свой собственный вход. И вот царевна слышит, как кто-то стучится в ее двери. Открывает и видит – перед ней ее старая няня, уже давно живущая в дальнем хуторе. Обрадовалась ей Семела, вводит к себе, показывает свое новое украшение. Старушка как-то странно улыбается:

– Хороша-то ты хороша, дитятко; жаль только, что все еще не замужем.

Вспыхнула царевна:

– Никакого мужа мне не надо! – И рассказывает ей, что к ней ежедневно спускается с небесных высот сам Зевс в образе прекрасного молодого человека и что он живет с ней как с женой и любит гораздо больше, чем свою божественную супругу, владычицу Олимпа Геру.

Еще страннее улыбается старушка:

– Хорошо, коли правда, – говорит она, – но что, если этот молодой человек – обыкновенный молодой человек и если он обманывает тебя, выдавая себя за Зевса?

– Этого быть не может!

– Я и не говорю, что это так: но почему бы тебе не испытать его?

– Каким образом?

– А вот каким: когда он опять к тебе придет, возьми с него клятву, что он исполнит твое желание, – а затем потребуй, чтобы он явился к тебе в своем божественном величье, каким он является своей божественной супруге Гере.

Семела призадумалась: и в самом деле, почему бы его не испытать? Ей и самой обидным показалось, что Зевс никогда не является ей в своем настоящем виде.

Она не знала, что мнимая старушка была не кто иная, как сама Гера, пришедшая погубить земную избранницу своего небесного супруга.

Неласково встретила Семела своего высокого гостя.

– Зачем так нахмурилась? Иль недовольна?

– Да, недовольна.

– Скажи, чем!

– А ты исполнишь то, чего я пожелаю?

– Исполню.

– Поклянись.

– Клянусь!

– Стань передо мной, как ты показываешься Гере!

Вздрогнул Зевс:

– Несчастная! Возьми назад свое неразумное желание!

Но Семела настаивала на своем – и Зевс покинул ее.

И тотчас небо заволокло страшными грозовыми тучами; земля окуталась мраком, точно ночь настала среди белого дня. Поднялся неистовый ураган; глухой рев стоял над Кадмеей, деревья ломались, черепицы срывались с кровель. Семела стояла у открытого ставня, ни живая ни мертвая от страха. Вдруг раздался оглушительный грохот, все небо мгновенно озарилось пламенем – и она увидела перед собой того, кого она любила, но увидела в ризе из огня, со всепалящим перуном в руке. Одно мгновенье – и она пала к его ногам, вся охваченная жаром молнии; еще мгновенье – и ее тело рассыпалось раскаленным пеплом и на месте, куда она упала, лежал младенец дивной красоты. Зевс схватил его и исчез, оставляя терем добычею всепожирающего огня.

Терем догорел и обрушился; убитому горем Кадму, когда он его посетил в сопровождении своей второй дочери, Агавы, так и не удалось найти останки своей старшей.

– Она – святая, – сказал он Агаве, – перунница Зевса, освященная прикосновением его молнии.

– Она – великая грешница, – угрюмо ответила Агава, – похвалялась, что Зевс удостоил ее супружеского общения с ней, – в наказание за ее похвальбу он и убил ее!

Она и среди сестер и в народе распустила эту молву. В сущности она была довольна постигшим старшую сестру несчастьем; теперь, думала она, престол перейдет к ней и к ее сыну Пенфею…

И прошло еще около двадцати лет.

Согбенный старостью Кадм действительно передал свою власть своему внуку Пенфею; отца юноши уже не было в живых, и рядом с ним стояла, как бы в сане царицы, его гордая мать Агава. Но едва успел он укрепить свою власть, как божественное внушенье тронуло сердце Тиресия – и стал он проповедовать нового бога Вакха-Диониса, сына Зевса и Семелы. Он открыл людям значение таинственного брака его родителей: Зевс жил в разладе с Матерью-Землей, вырвав человечество из-под власти ее законов, в которой оно раньше пребывало вместе с прочими животными, и поведя его по пути умственного развития. Но на том пути нет душевного мира; и вот ради него Зевс и родил примирителя – Диониса. Он был вскормлен далеко среди нимф Зевсовой горы; теперь он возвращается в родной город своей матери и несет ему драгоценный дар – свои таинства, а с ними и мир с Матерью-Землей. Он кликнет клич – и сбегутся его поклонники, вакханты и вакханки, на святые поляны своих родных гор, чтобы там хоть в течение нескольких дней жить по законам Матери-Земли; они будут ночевать на зеленой мураве, а дни проводить в веселых хороводах, под звуки безумящей музыки – тимпанов, кимвалов и флейт. Охватит их неистовый восторг, им покажется, что душа их отделяется от их тела и живет своей собственной неописуемо блаженной жизнью, – и они познают, что та их душа самобытна и неразрушима, что она не погибнет, когда распадется их тело. И чудесная благодать снизойдет от бога на его вакхантов и вакханок: одетые в оленьи шкуры с тирсом вместо оружия, они станут неуязвимы и для природы, и для людей. А кормить и поить будет их сама Мать-Земля, даруя им молоко, мед, вино, где и сколько они пожелают…

Так проповедовал Тиресий, но не тронула его проповедь сердца гордой Агавы и ее не менее гордого сына. Она продолжала твердить, что никакого бога Диониса нет, что Семела выдумала повесть о своем браке с Зевсом, за что и была убита его молнией. Тогда Дионис решил сам вступиться за свою мать и за себя. Приняв на себя образ молодого волхва, он своим прикосновением привел в исступление Агаву, ее сестер и всех женщин Кадмеи; с дикими криками они умчались на святые поляны Киферона и там подневольными вакханками стали служить новому богу. Разгневался Пенфей и велел изловить мнимого волхва; Дионис охотно дал себя привести к нему, чтобы кротким убеждением подействовать на его строптивую душу. «Друг мой, – сказал он ему, – еще есть возможность все устроить к лучшему». Он обещал ему сам вернуть вакханок; но Пенфей был непримирим. Он отказывался уверовать в Диониса и решил предать мнимого волхва лютой казни, а вакханок силой оружия увести с Киферона. Тогда Дионис и его заразил безумием: думая, что он идет на разведку, он дал себя переодеть женщиной и в этом виде проводить на святую поляну. Там всё еще в грозном безумии священнодействовали вакханки. Пенфея они не узнали, не узнали вообще человека в нем; кто-то крикнул, что перед ним дикий зверь, – и они, принимая его за льва, всей толпой бросились на него. Тщетны были его мольбы: в одно мгновение он был ими растерзан, и Агава, воткнув его голову на свой тирс, вернулась с нею в город, перед всеми похваляясь, что она убила свирепого льва и несет его голову…

3. Вакханки

Трагедия Еврипида. Перевод Ф. Ф. Зелинского

Пролог

Действие происходит на площади перед царским дворцом в фиванском кремле. Фасад дворца виден под косым углом с левой стороны сцены; он состоит из центральной колоннады, посередине которой находятся большие ворота, ведущие во двор, и выступающей пристройки с левой стороны, в которой предполагается терем Агавы. Соответствовавшая ей некогда пристройка с правой стороны представляет собой груду развалин, окруженную изгородью; камни обросли зеленью, но через промежутки заметно багровое пламя тлеющих балок, от которого подымаются густые облака дыма; это – бывший терем Семелы. Над ним открывается вид на равнину Исмена; вдали виднеются строгие контуры Киферона.

Время предрассветное, ворота и двери глухо заперты. Перед развалинами терема стоит, опершись на свой тирс и погруженный в раздумье, Дионис. Он является юношей с румяным лицом и томными глазами, одетым в длиннополый плащ восточного покроя и украшенным митрой поверх распущенных роскошных кудрей; кроме плаща он носит в виде накидки небриду, т. е. пятнистую шкуру чубарного оленя. Свою речь он произносит отчасти как монолог, отчасти обращаясь к зрителям.

Дионис. Я пришел сюда, в фиванскую страну – я, Дионис, сын Зевса, которого родила некогда Кадмова дочь Семела, пламенем молнии освобожденная от бремени; променяв свой божественный образ на вид человека, я пришел к струям Дирки и к волнам Исмена. И вот передо мною, вблизи дворца, могила моей пораженной перуном матери, дымящиеся развалины ее терема, живое еще пламя Зевсова огня – это вечное клеймо позора, наложенное Герой на память моей матери. Я благодарен Кадму за то, что он объявил недоступным это место, сделав его святыней своей дочери; сам же я отовсюду окружил его плодоносной зеленью виноградной лозы.

Оставив золотые земли лидийцев и фригийцев, облитые лучами солнца плоскогорья персов, твердыни Бактрии, проследовав через суровую страну мидян, через счастливую Аравию и всю Азию, омываемую солеными волнами моря, в укрепленных городах которой ютится смешанное полуэллинское-полуварварское племя, я этот город навестил первым между эллинскими, установив там свои хороводы и учредив свои таинства, чтобы засвидетельствовать перед смертными свою божественность.

А потому огласил я Фивы раньше прочей Эллады звуками моих песен, облачив жителей в небриды и дав им в руки тирс, обвитое плющом оружие, – что сестры моей матери, которым это менее всех приличествовало, не признавали меня, Диониса, сыном Зевса, утверждая, что Семела, отдавшись смертному, прикрывала именем Зевса свою грешную любовь, согласно придуманной Кадмом уловке; вследствие этого, клеветали они, Зевс и убил ее – в наказание за лживую похвальбу о браке с ним. За это я их самих изгнал жалом бешенства из дворца – они обитают в горах, лишенные разума, – и заставил их носить символы моих таинств. С ними изгнал я из домов все женское племя, сколько было у кадмейцев жен и дев; теперь они вместе с дочерьми Кадма сидят без крова на скалах, под сенью зеленых елей. Нужно, чтобы этот город даже против своей воли узнал, каково быть не посвященным в мои таинства; нужно также, чтобы я восстановил честь своей матери Семелы, явившись перед смертными тем богом, которого она родила Зевсу.

Правда, Кадм… но Кадм передал свой сан и свою власть сыну своей дочери Пенфею; а Пенфей богоборствует в отношении меня, отказывая мне в возлияниях и нигде не упоминая меня в своих молитвах. За это я докажу и ему, и всем кадмейцам, что я бог; а затем, если мне удастся устроить к лучшему здешние дела, отправлюсь в другую страну, открывая людям, кто я; если же фиванский народ дерзнет, в своем раздражении, с оружием в руках уводить вакханок с гор, – тогда я, став во главе менад, поведу их на бой. Ради всего этого я и принял смертный вид, превратившись в человека.

Первые лучи солнца освещают дворец; внутри слышатся шаги и говор людей. Дионис, оставив могилу Семелы, подходит к правому краю сцены и, возвышая голос, обращается к скрытому за сценой хору.

Внимайте вы, дружина моя – вы, покинувшие Тмол, оплот Лидии, женщины, которых я привел из варварской страны, чтобы иметь в вас участниц во власти и спутниц: подымите родные для обитателей Фригии тимпаны, изобретение мое и Матери-Реи, и, окружив царские хоромы Пенфея, шумите перед всем народом Кадма; а я, удалившись в ущелья Киферона, к вакханкам, приму участие в их хороводах.

Уходит направо.

Парод

Лидийские вакханки вступают на сцену. Все они, поверх своей длиннополой одежды, наряжены в небриды; некоторые несут в руках тирсы, остальные – тимпаны, т. е. тамбурины, игрой на которых сопровождаются их песни, начиная с третьей строфы.

В то же время двери дворца раскрываются, выходит стража, с левой стороны начинают появляться группы любопытных; но после первой антистрофы все посторонние снова удаляются.

Строфа 1

Пришедши с азиатской земли, покинув святой Тмол, мы несем приятное бремя в честь бога Бромия, служим сладкую службу, провозглашая Вакха.

Антистрофа 1

Кто на улице? Кто на улице? Кто в хоромах? Пусть он удалится; а присутствующие пусть соблюдают чистыми свои благоговейные уста: мы вещаем слова установленной на века веры, прославляя Диониса.

Строфа 2

Блажен, кто, милостью богов удостоенный их таинств, соблюдает чистоту в жизни и душой приобщается к сонму посвященных, справляя в горах вакхические празднества среди благочестивых очищений; блажен, кто, подымая символы великой Матери-Кибелы, потрясая тирсом и увенчанный плющом, служит Дионису.

Вперед, вакханки! Вперед, вакханки! Сопровождайте Бромия, богом рожденного бога Диониса, возвращающегося с фригийских гор к просторным и веселым улицам Эллады, – сопровождайте Бромия!

Антистрофа 2

Его, которого некогда беременная им мать в муках родильных потуг, вызванных окрыленной молнией Зевса, преждевременно произвела на свет, расставаясь с жизнью под ударом перуна. И тотчас Зевс-Кронид принял его в родильную полость, уложив его в своем бедре; он застегнул покровы золотыми пряжками тайно от Геры. И он родил его, когда волею Мойр исполнилось время, его, рогоносного бога, и увенчал его венками из змей, – вследствие чего и ныне вакханки вплетают себе в кудри эту дикую добычу.

После этой строфы движения вакханок становятся все оживленнее, достигая крайних пределов страстности в эподе; все чаще и чаще раздаются удары в тимпаны. Площадь снова наполняется народом – стражей, челядью и гражданами.

Строфа 3

О Фивы, вскормившие Семелу, венчайтесь плющом, украшайтесь зеленью плодоносного тиса, посвящайте себя Вакху ветвями дубов или елей! Покрывая грудь пестрыми небридами, обвязывайте их клочьями белой шерсти и с шаловливыми тирсами в руках чествуйте бога! Скоро вся земля огласится хороводами, когда Бромий поведет свои дружины в горы, да, в горы! Где его ждет толпа женщин, в неистовстве покинувшая кросна и челноки по воле Диониса.

Антистрофа 3

О терем Куретов! О божественное ущелье Крита, давшее жизнь Зевсу! В твоих пещерах трехшлемные Корибанты нашли для нас этот кожей обтянутый обруч, присоединили его строгий звук к сладким напевам фригийских флейт и дали его в руки Матери-Pee, чтобы некогда его шум сопровождал славословия вакханок. А бешеные сатиры выпросили его у Матери-богини и приобщили его к хороводам триетерид, любимых Дионисом.

Эпод

Любо нам в святой поляне, когда бежишь со всей дружиной, стремясь во фригийские или лидийские горы, и вдруг – погнавшись за козленком, чтобы отведать его крови и испытать сладость сырой пищи, – упадешь наземь, защищенная святым покровом небриды. А вождь наш взывает: «Благословен будь, Бромий!» И из земли льется молоко, льется вино, льется пчелиный нектар, эвое! И вот сам Вакх, подымая на своем тирсе горящий багровым пламенем светоч, дымящийся подобно сирийскому ладану, стремится к нам, побуждая нас, изумленных, к бегу и пляске, подстрекая нас к восторженным кликам, закидывая к эфиру роскошные кудри, – и среди наших ликований восклицает: «Вперед, вакханки! Вперед, вакханки, краса золотого Тмола! Под звуки гудящих тимпанов пойте Диониса, чествуя славословиями благословенного бога и фригийскими возгласами и кликами!»

Любо нам, когда сладкозвучная священная флейта поет святые напевы, сопровождающие наш бег в горы, да, в горы! – и веселая, подобно жеребице, оставленной при пасущейся матке, резвится быстроногая вакханка.

Песня замолкает; вакханки с тревожным ожиданием всматриваются в присутствующих, приглашая их присоединиться к ним; те стоят в смущении или удаляются, никто не следует их призыву. Тогда они, грустно понурив голову, направляются к правому краю сцены, где и располагаются группами вокруг своей корифейки.

Первое действие

Первая сцена

С левой стороны сцены появляется слепой Тиресий с тирсом в руке, венком на голове и небридой поверх сетчатой накидки, которую он носит как прорицатель. Все его движения дышат вдохновением; несмотря на свою слепоту, он прямо направляется к колоннаде дворца и останавливается против ворот.

Тиресий. Кто у дверей? Вызови из дворца Кадма, Агенорова сына, который оставил город Сидон и воздвиг здесь твердыню Фив. Скорее скажи ему, что его ищет Тиресий. (Один из стражников уходит во дворец; Тиресий продолжает свою речь, обращаясь к хору.) Он знает уже сам, из-за чего я прихожу и о чем мы условились – я, старик, с ним, который еще старше меня: о том, чтобы обвить тирсы зеленью, надеть небриды и увенчать голову ветвью плюща.

Во время последних слов Тиресия Кадм выходит из дворца. Он одет (кроме сетчатой накидки) так же, как Тиресий, но того вдохновения, которое наполняет все слова и движения Тиресия, в нем нет.

Кадм. Вот и я, друг мой! Во дворце я услышал твои слова – мудрые слова мудрого мужа – и охотно вышел к тебе в том облачении, которое указал нам бог. Он – сын моей дочери; нужно, чтобы он, насколько это в наших силах, был возвеличен нами. Где нам водить хороводы, где выступать мерным шагом, закидывая седую голову? Будь ты мне учителем, Тиресий, старик старику: ты мудр. А у меня хватит силы и днем и ночью без устали стучать тирсом о землю; в своей радости я забыл о своих годах.

Тиресий. То же творится и со мной: и я чувствую себя молодым и попытаюсь плясать.

Кадм. Что ж, сядем в повозку и поедем в горы?

Тиресий (с усмешкой качая головой). Нет; этим мы недостаточно почтили бы бога.

Кадм. Ты хочешь, чтобы я был проводником тебе, старик старику?

Тиресий. Нас с тобой сам бог поведет туда, и мы не устанем.

Кадм (беспокойно озираясь кругом). Но разве мы одни будем плясать в честь Вакха?

Тиресий. Да; мы одни благоразумны, остальные – нет.

Кадм (воодушевленный словами Тиресия, с жаром протягивая ему руку). Не будем же медлить; вот моя рука.

Тиресий. Вот моя; возьми ее и сочетай с твоей.

Кадм. Я знаю, что я смертный, и смиряюсь перед богами.

Тиресий (торжественно). Напрасны наши мудрствования над божеством. Унаследованные от отцов заповеди, столь же древние, как и само время, – никакой ум не в состоянии их низвергнуть, никакая мудрость, будь она даже найдена в сокровеннейшей глуби человеческой души. (Мягче, пожимая руку Кадму.) Скажут, что я позорю свою старость, помышляя о пляске и венчая голову плющом. Но бог не установил различия для молодых и для старых, определяя, кому следует плясать и кому нет; он хочет, чтобы все сообща чтили его, и не желает получать почести по разрядам. (Хочет увлечь Кадма за собой направо: тот, уже некоторое время беспокойно смотревший вдаль, удерживает его.)

Кадм. Так как ты, Тиресий, не видишь света дня, то я в словах возвещу тебе о происходящем. Вот поспешно приближается ко дворцу Пенфей, сын Эхиона, которому я передал власть над страной. Как он взволнован! Что-то скажет он нового?

Отходят вместе под тень колоннады.

Вторая сцена

С правой стороны быстро приближается Пенфей (юноша лет восемнадцати с красивым, но бледным лицом, носящим отпечаток умственной работы и аскетической жизни) в дорожной одежде, с копьем в руке; за ним следуют его телохранители. Начальник стоящей у дверей дворца стражи почтительно идет к нему навстречу; к нему он обращается, не замечая присутствия хора и обоих старцев; его речь гневна и прерывиста.

Пенфей. Я уехал было из этой страны; но вот я слышу о небывалом бедствии, разразившемся над нашим городом, – что наши женщины, под предлогом мнимых вакхических таинств, оставили свои дома и теперь беснуются в тенистых горах, чествуя своими хороводами этого новообъявленного бога – Диониса, как его зовут; что они группами расположились вокруг полных кувшинов вина (здесь глаза Пенфея загораются странным блеском; его голос дрожит от внутреннего волнения, которое он хочет побороть, но не может), и тут – кто сюда, кто туда – украдкой уходят в укромные места, чтобы там отдаваться мужчинам; они прикидываются при этом, будто они – священнодействующие менады, на деле же они более служат Афродите, чем Вакху. (После паузы, спокойнее.) Некоторых я поймал: им рабы связали руки и теперь стерегут их в городской тюрьме; за остальными я пойду охотиться в горы – а в их числе Ино, Агава, родившая меня Эхиону, и мать Актеона, Автоноя, – и, опутав их железными сетями, живо заставлю их прекратить свои преступные вакханалии.

Мне говорили также, что появился какой-то иностранец, знахарь и кудесник из Лидийской земли, со светлыми кудрями, роскошными и душистыми, с ярким румянцем, с негою Афродиты в глазах; он-то проводит с молодыми женщинами дни и ночи, посвящая их в вакхические таинства. Это он называет Диониса богом, он говорит, будто он был зашит в бедре Зевса – этот младенец, который был сожжен пламенем молнии вместе с матерью за ее лживую похвальбу о браке с Зевсом! Да есть ли столь страшная казнь, которой не заслужил бы этот невесть откуда взявшийся пришелец своими кощунственными речами?

Кадм невольно вскрикнул, слыша из уст Пенфея оскорбление памяти Семелы; Пенфей прерывает свою речь, оглядывается и замечает его.

Но вот новое диво! Передо мной, в пестрой небриде, гадатель Тиресий, а с ним и отец моей матери; и оба они – что за смешное зрелище! – с тирсами в руках чествуют Вакха! Мне противно, отец мой, смотреть на вас, старцев, лишенных ума. Стряхни же плющ, избавь свою руку от тирса, ты, отец моей матери!.. Ты ему это внушил, Тиресий? Ты хочешь ввести среди людей службу этому новому богу, чтобы тебе поручали наблюдать за птицами и платили деньги за исследование внутренностей? Если бы тебя не спасала твоя седая старость, ты сидел бы среди вакханок за то, что ты распространяешь гнусные таинства. Да, гнусные! Где дело касается женщин и где их на пиру угощают сладким вином – от таких священнодействий ничего путного ожидать нельзя!

Корифейка. Что за нечестивые слова, чужестранец! Как тебе не совестно перед богами и перед Кадмом, посеявшим землеродное племя?

Тиресий. Если мудрый человек выбирает для своей речи достойный предмет, то красота ее не должна возбуждать неудовольствие. У тебя же язык вращается легко, точно у благоразумного, но в речах твоих разума нет; а такой человек – смелый и красноречивый, но лишенный ума, – бывает вредным гражданином.

Этот новый бог, над которым ты глумишься, – я и сказать не могу, сколь велик он будет в Элладе. Заметь, юноша: есть два начала, господствующие в жизни людей.

Первое – это богиня Деметра… она же и Земля; называть ты можешь ее тем или другим именем. Но она сухою лишь пищею вскармливает смертных; он же, этот сын Семелы, дополнил недостающую половину ее даров, он изобрел влажную пищу, вино, и принес ее смертным, благодаря чему страждущие теряют сознание своего горя, напившись влаги винограда, благодаря чему они во сне вкушают забвение ежедневных мук – во сне, этом единственном исцелителе печали. Он же, будучи сам богом, приносится в виде возлияний другим богам, так что при его посредничестве люди получают и все прочие блага.

<Второе начало – сын Зевса и Латоны, мой владыка Феб; и с ним сравнялся Вакх, получив равностепенный удел. В противовес кифаре он дал смертному роду приятную усладу флейты, которая чарует душу и возвращает молодость телу.> Он же и вещатель – вакхическое неистовство содержит крупную долю пророческого духа: мощной силой своего наития бог заставляет одержимых им говорить будущее. Он же, наконец, вместе с ним приобрел и долю военной силы: не раз выстроенное и вооруженное войско было рассеяно внезапным ужасом, прежде чем его коснулось копье врага; а ведь и это – бешенство, насылаемое Дионисом. И ты увидишь еще, что он займет и дельфийские скалы, резвясь с факелами на двуглавой горе, бросая и потрясая вакхической ветвью, и будет велик во всей Элладе.

Нет, Пенфей, послушайся меня. Не слишком полагайся на свою власть, воображая, что в ней для людей сила; и если ты так или иначе рассудил, но твой рассудок занемог, то не будь слишком убежден в правильности твоих рассуждений. Нет; прими бога в твою страну, принеси ему возлияния, дай посвятить себя в его таинства и возложи себе на голову венок.

Пенфей, с едва скрываемой досадой слушавший эту речь, хочет возражать; Тиресий движением руки дает ему понять, что он еще не кончил.

Конечно, не Дионис заставит женщин соблюдать целомудрие; это дело природы, и вот тебе доказательство: женщина целомудренная и в вакхических таинствах не даст себя совратить. Затем, ты издеваешься над тем, что он был зашит в бедре Зевса; я научу тебя, как следует правильно понимать это сказание. Когда Зевс вырвал его из пламени молнии и отнес младенца на Олимп, в жилище богов, Гера хотела изгнать его из неба. Тогда Зевс принял против нее меры, какие мог только принять бог: он оторвал часть окружающего землю эфира, дал ей образ Диониса и выдал этот призрак как заложника гневной Гере. А со временем люди, извратив предание, согласно которому бог Зевс выдал некогда заложника богине Гере, и переиначив слова, распустили молву, что он был вскормлен в бедре Зевса.

Пенфей злобно смеется. Тиресий после паузы кротко и грустно продолжает; по всему видно, что его прежнее вдохновение оставило его.

Как хочешь. Я же и Кадм, над которым ты глумишься, мы покроем плющом голову и пойдем плясать; правда, мы – седая чета, но что делать! Так надо. Твои речи не заставят меня богоборствовать: ты поражен крайним безумием. Никакое зелье не поможет тебе, напротив: от зелья скорее всего произошла твоя болезнь.

Корифейка. Спасибо, старик; своею речью ты не унижаешь Феба и вместе с тем, как истинно мудрый человек, воздаешь честь Бромию, великому богу.

Пенфей снова обращается к начальнику стражи, чтобы дать ему приказания; в то же время Тиресий ищет рукой Кадма, желая с ним вместе уйти; но этот последний, не спускавший глаз со своего внука и с грустью заметивший его упорство, подходит к нему и кладет ему руку на плечо; тот в смущении останавливается, почтительно опустив голову.

Кадм. Дитя мое! Хорошие наставления дал тебе Тиресий; живи с нами, не чуждайся народной веры. Теперь твой ум блуждает, он болен, хотя и кажется здравым. (Вполголоса, наклонившись к Пенфею.) Пусть Дионис не бог, как ты говоришь; все равно, называй его таковым, решись на благочестивую ложь, утверждая, что он действительно бог, – тогда поверят, что Семела богоматерь, и это принесет честь всему нашему роду…

Пенфей с негодованием отступает назад, подымая правую руку в знак протеста; Кадм торопливо продолжает, меняя тон.

А затем – не правда ли, тебе приятно, когда народ толпится у дверей дворца, когда город величает имя Пенфея? Так же и он, полагаю я, радуется, когда его чествуют. А затем – тебе памятна участь несчастного Актеона, которого им же вскормленные лютые собаки разорвали на святой поляне за его хвастливые слова, будто он лучший охотник, чем Артемида? Как бы с тобою не случилось того же! Иди сюда, дай увенчать свою голову плющом; вместе с нами воздавай честь богу.

Пенфей невольно опустил руку при упоминании Актеона; пользуясь его задумчивостью, Кадм снимает свой венок и хочет наложить его на голову внука; тот вздрагивает и сильно отбрасывает его руку.

Пенфей. Не касайся меня! Иди, служи Вакху, но не думай заразить меня своим безумием. А за это твое безрассудство я накажу его, твоего учителя. (Телохранителям.) Скорее отправляйтесь кто-нибудь к его вышке, с которой он наблюдает за птицами, возьмите ломы, разнесите, опрокиньте ее, превратите всё в груду развалин и предайте повязки бурным ветрам; это будет ему больнее всего. (Начальнику стражи.) А вы пройдитесь по городу и выследите того женоподобного чужестранца, который распространяет среди женщин эту новую заразу и учит их осквернять брачное ложе; не на радость себе увидит он фиванские вакханалии, будучи побит камнями в наказание за свои дела.

Часть стражи с начальником уходит. Телохранители стоят в нерешимости, попеременно глядя то на Пенфея, то на Тиресия; повелительный жест Пенфея заставляет их уйти, причем они робко прощаются с Тиресием едва заметным движением руки. Тот стоит некоторое время молча, затем медленно и без угрозы простирает правую руку к Пенфею.

Тиресий. О несчастный! Ты сам не знаешь, что ты делаешь: твое прежнее безрассудство уступило бешенству. Пойдем, Кадм; помолимся богу и за него, как он ни свиреп, и за народ, чтобы он пощадил обоих. Иди со мной с плющевым посохом в руке; (с улыбкой) постараемся поддерживать друг друга: ведь и в самом деле, некрасиво, когда два старика падают. (Быстро спохватываясь ввиду озадаченности Кадма.) Но все равно: нужно служить Зевсову сыну Дионису. А Пенфей… боюсь, как бы он не внес печаль в твой дом, Кадм. Я говорю не как вещатель, а на основании его дел: его безумие не знает границ.

Уходят направо, взаимно поддерживая друг друга, сопровождаемые благословениями хора. Пенфей глядит им вслед и затем, презрительно пожимая плечами, удаляется в свой дворец.

Первый стасим

Строфа 1

Госия, могучая среди богов, Госия, носящаяся на золотых крыльях над землей, слышишь ты эти слова Пенфея? Слышишь ты его нечестивое глумление над Бромием? Да, над ним, над сыном Семелы, великим богом-покровителем увенчанных гостей на веселом пиру; над ним, который дал нам такие дары: водить шумные хороводы, веселиться при звуках флейты, отгонять заботы, когда на праздничном пиру поднесут усладу вина, когда за трапезой украшенных плющом мужей кубок навеет сон на них.

Антистрофа 1

Необузданным речам, попирающему закон и веру неразумию конец – несчастье. Напротив, жизнь кроткая и разумная – она и сама не обуревается сомнениями и сохраняет от несчастий наш дом: как далеко они ни живут в эфире, а всё же боги видят дела людей. Не в том, стало быть, мудрость, чтобы мудрствовать и возвышаться в своей гордыне над долею смертного. Коротка наша жизнь; кто тем не менее ставит себе слишком высокую цель, тот лишает себя даже минутных радостей жизни; безумным, полагаю я, и нездравомыслящим людям свойствен такой нрав.

Строфа 2

Уйти бы нам на Кипр, на остров Афродиты, где обитают чарующие душу смертных Эроты! Или в бездождный Пафос, оплодотворяемый струями варварской реки о ста устьях! Но где та, что краше всех, где Пиерия, родина муз, где святые склоны Олимпа? Туда веди нас, о Бромий, Бромий, наш вождь, наш благословенный бог! Там Хариты, там нега, там вакханкам дозволено резвиться.

Антистрофа 2

Да, наш бог, сын Зевса, любит веселье, но он любит и благодатную Ирену, кормилицу молодежи; оттого-то даровал он людям усладу вина, равно доступную и богачу и бедняку, ни в ком не возбуждающую зависти. Оттого-то ему и противны те, кто не о том заботится, чтобы и в светлые дни, и в сладкие ночи проводить в блаженстве свою жизнь. Вот где мудрость: умом и сердцем сторониться от безмерно умных людей. Веру и обряды простого народа – их принимаем и мы.

Второе действие

Входит с правой стороны Начальник стражи; за ним двое стражников ведут пленного Диониса, один – за левую руку, другой – за правый локоть; в правой руке у Диониса тирс. Они подходят к тому месту колоннады, где на ступеньках стоит высокое каменное кресло; тогда третий стражник отправляется во дворец, откуда через некоторое время выходит в своем царском облачении Пенфей.

Начальник стражи. Мы явились сюда, Пенфей, имея в руках (показывая Диониса) эту добычу, за которой ты нас послал; не напрасен был наш путь. Но зверь наш оказался ручным; он не стал спасаться бегством, а без принуждения протянул к нам свои руки – не бледнея при этом, нет, вполне сохраняя румянец своих щек, – и с усмешкой предложил нам связать и увести его; он так и остался на своем месте, облегчая этим мою задачу. Мне стало жаль его, и я сказал: «Извини, чужестранец, не по своей воле увожу я тебя, а по приказанию Пенфея, который отправил меня».

Здесь начальник стражи делает маленькую паузу; по его движениям видно, что он имеет сообщить неприятную новость и не знает, как ему это сделать. Пен-фей, весь занятый Дионисом, не слушает продолжения его речи.

Зато вакханки, твои узницы, которых ты схватил, заковал в цепи и заключил в городскую темницу, – тех там уже нет: свободные, они весело бегут к святым полянам, призывая бога Бромия. Сами собою оковы спали с их ног, и затворы перестали сдерживать двери – без вмешательства смертной руки. Да, многими чудесами ознаменовался приход в Фивы этого мужа (замечая, что Пенфей его не слушает); а впрочем, – остальное твоя забота.

Пенфей (при первых же словах начальника спустился к Дионису и жадным взором впился в него; тот все время стоял в спокойной позе, глядя на Пенфея с неподдельным участием. Наконец последний дает страже знак удалиться.) Оставьте его руки; попавшись в мои сети, он от меня не уйдет, как он ни проворен.

Стража с начальником отступает, оставаясь, однако, вблизи; Пенфей еще ближе подходит к Дионису, опять его глаза светятся зловещим блеском, как в начале первого действия, и его голос дрожит.

А впрочем, чужестранец, ты недурен собой… по крайней мере, на вкус женщин; но ведь ради их ты и явился в Фивы. Не палестра вырастила эти твои длинные кудри, которые вдоль самой щеки свешиваются тебе на плечи, полные неги; да и белый цвет твоей кожи искусственного происхождения: не под лучами солнца приобрел ты его, а в тени, заманивая добычу Афродиты своей красой…

Внезапно отворачивается, как бы желая избавиться от надоедливой мысли; затем медленно поднимается на ступеньки, опускается в кресло и делает Дионису знак подойти ближе. Тот повинуется.

Итак, первым делом скажи мне, откуда ты родом.

Дионис. Родом хвастать не могу, но на вопрос твой отвечу без труда; про цветистый Тмол ты, верно, слыхал?

Пенфей. Да, слыхал; это тот, что окружает Сарды?

Дионис. Оттуда я родом; Лидия – моя отчизна.

Пенфей. Зачем ты вводишь в Элладу эти таинства?

Дионис. Меня послал Дионис, сын Зевса.

Пенфей (вспыхивая). Там есть такой Зевс, который рождает новых богов?

Дионис. Нет, это тот, который здесь сочетался браком с Семелой.

Пенфей. Во сне ли или наяву дал он тебе свои приказания?

Дионис. Он видел, видел и я; так-то он приобщил меня к своим таинствам.

Пенфей (с притворным равнодушием). А таинства эти – в чем состоят они?

Дионис. О них нельзя знать непосвященным.

Пенфей. Но какая польза от них тем, которые справляют их?

Дионис. Тебе нельзя слушать об этом без греха, но знать о них стоит.

Пенфей (стараясь скрыть свою досаду). Ты ловко сумел пустить мне пыль в глаза, чтобы возбудить мое любопытство.

Дионис. Таинствам бога ненавистны поклонники нечестья.

Пенфей (смущенный ответом Диониса, после минутной паузы). Ты говоришь, что видел бога воочию; каков же был он собой?

Дионис. Каковым желал сам; не я этим распоряжался.

Пенфей. Опять ты увернулся, дав мне ловкий, но бессодержательный ответ.

Дионис. Неразумен был бы тот, кто стал бы невеждам давать мудрые ответы.

Пенфей. А скажи… Фивы – первая страна, в которую ты вводишь своего бога?

Дионис. Все варвары справляют его шумные таинства.

Пенфей. На то они и многим неразумнее эллинов.

Дионис. Нет, в этом они многим разумнее их; а впрочем, у каждого народа своя вера.

Пенфей (после новой паузы, стараясь казаться спокойным). А скажи… днем или ночью справляешь ты свои обряды?

Дионис. Главным образом ночью: торжественность свойственна тьме.

Пенфей (со злобным хохотом). Это – гнилое место твоего служения, коварно рассчитанное на женщин.

Дионис (строгим голосом, пристально глядя на Пенфея). И днем может быть придумана гнусность.

Пенфей (гневно). Довольно; за твои дурные выдумки ты понесешь кару.

Дионис. Понесешь кару и ты – за твое невежество и нечестивое обращение с богом.

Пенфей. Как дерзок, однако, наш вакхант! В словесной борьбе он, видно, упражнялся.

Дионис. Говори, что со мною будет? Какой казни подвергнешь ты меня?

Пенфей (тщетно стараясь побороть свое смущение). Прежде всего… я отрежу этот твой нежный локон.

Дионис. Эта прядь священна; я ращу ее в честь бога.

Пенфей. Затем… передай мне тот тирс, что у тебя в руках.

Дионис. Сам его отними; это – Дионисов тирс.

Пенфей. А тебя самого я отправлю внутрь дома и заключу в темницу.

Дионис (торжественно). Сам бог освободит меня, когда я захочу.

Пенфей. Это будет тогда, когда ты, окруженный своими вакханками, призовешь его.

Дионис. Нет; и теперь он близок к нам и видит, что со мной творится.

Пенфей. Где же он? Мне он на глаза не показывается.

Дионис. Он там же, где и я; ты не видишь его потому, что ты нечестив.

Пенфей (вскакивая и обращаясь к страже). Схватите его! Он издевается надо мной и над Фивами.

Дионис (к обступившей его страже). Запрещаю вам – благоразумный неразумным – вязать меня.

Пенфей. А я приказываю им это – я, чья воля властнее твоей.

Дионис (подходя к Пенфею, твердым голосом). Ты не знаешь, чего хочешь; не знаешь, что делаешь; не знаешь, что такое ты сам.

Пенфей. Я – Пенфей, сын Агавы, отец мой Эхион.

Дионис (с презрительной усмешкой, отдавая себя в руки стражи). Твое имя удачно выбрано, чтобы сделать своего носителя несчастным.

Пенфей. Ступай! Заключите его в конюшню у яслей, чтобы он видел кругом себя мрак ночи; там пляши себе. (Показывая на хор, который с живейшим участием следил за происходившим и теперь отчасти взмаливается к нему, отчасти окружает Диониса, припадая к его стопам и стараясь уловить его руку или кайму его плаща.) А их, которых ты привел сюда как помощниц в твоих гнусностях, – их я или продам, или, отучив их руки от этой шумной игры на тимпане, приставлю к кроснам как своих рабынь.

Дионис (к страже). Пойдем. (К хору, с нежностью.) Не бойтесь: чему не суждено быть, тому не бывать. (К Пенфею, строго.) А тебе за эти обиды воздаст должное тот Дионис, которого ты не признаешь: злоумышляя против меня, ты его самого уводишь в темницу.

Удаляется со стражей через средние ворота во дворец; вслед за ними уходит и Пенфей, после чего двери плотно затворяются. На сцене остается один только хор.

Второй стасим

Строфа

Ахелоева дочь, девственная владычица Дирка! Не ты ли некогда приняла в свои волны Зевсова младенца, когда Зевс-родитель изъял его из бессмертного огня и скрыл в своем бедре, возгласив: «Иди, Дифирамб, иди сюда, в мое мужское чрево: этим именем нарекаю я тебя, Вакх, в пример Фивам»? И ты же, блаженная Дирка, отталкиваешь нас, когда мы хотим водить увенчанные хороводы в твоей стране? За что отвергаешь ты нас? За что чуждаешься ты нас? Еще – клянемся сладкими плодами Дионисовой лозы – еще вспомнишь ты о Бромии!

Антистрофа

Доказал же свое землеродное происхождение, свое рождение от змея Пенфей – он, имеющий отцом землеродного Эхиона, – он, это дикое чудовище, не смертный муж, а кровожадный гигант, воюющий с богами! Еще недолго – и он велит связать нас, Бромиевых жриц; и уже теперь он держит в своем доме нашего товарища, заключив его в мрачную тюрьму. Видишь ты, Зевсов сын Дионис, своих пророков в тисках неизбежности? Явись, светлоликий, спустись с Олимпа, потрясая тирсом, и смири гордыню кровожадного мужа.

Эпод

Где ты, Дионис? На Нисе ли, кормилице зверей, водишь ты тирсоносные хороводы, или на Корикийских вершинах? Или, верней, в лесистых ущельях Олимпа, где некогда Орфей, ударяя в струны, собирал деревья своею игрой, собирал ею и диких зверей? Счастливая Пиерия! Да, Дионис чтит тебя, он придет к тебе со своими таинствами, и ты огласишься его хороводами; да, он перейдет через стремительный Аксий, и за ним потянется сонм его вакханок; он перейдет и через Лудий, отца-благодетеля, дарящего счастье смертным, чистые воды которого оплодотворяют эту славную родину коней.

Третье действие

Первая сцена (коммос)

Непосредственно после песни хора, принявшей после унылого вступления мало-помалу радостный и торжествующий характер, раздается из внутренней части дворца оглушительный голос Диониса.

Ио! Услышьте мой голос, услышьте его! Ио, вакханки! Ио, вакханки!

Вакханки, пораженные удивлением и страхом, оглядываются кругом.

Корифейка. Кто это, кто? Откуда голос благословенного бога донесся до нас?

Голос Диониса. Ио, ио! Еще раз взываю я к вам, я, сын Семелы, сын Зевса!

Корифейка. Ио, ио! Владыка, владыка, явись же в наш лик, Бромий, Бромий!

Голос Диониса. Сотряси почву земли, могучий Землеврат!

Корифейка. Га! Тотчас распадутся чертоги Пенфея. Дионис во дворце! Поклоняйтесь ему!

Вакханки. Мы поклоняемся!

Все простирают свои руки ко дворцу. Раздается оглушительный треск, сопровождаемый продолжительным подземным гулом; фасад дворца зашатался, колонны пошатнулись, ворота разверзлись, вся стена кажется готовой обвалиться.

Корифейка (пораженная ужасом, вполголоса). Смотрите, как пошатнулись каменные перекладины колонн! Это Бромий торжествует победу внутри дворца!

Голос Диониса. Зажги лучезарный светоч перуна! Воспламени, воспламени чертоги Пенфея!

Корифейка. Га! Видите, видите ли огонь, окруживший святую могилу Семелы? Это – то пламя Зевсовой молнии, которое она некогда оставила, сраженная перуном! Падите ниц, объятые трепетом! Владыка наш, сын Зевса, появится среди нас, превратив в груду развалин эти хоромы.

Падают на землю.

Вторая сцена

В ответ на последнее воззвание Диониса поднялся с могилы Семелы огненный столб и стал приближаться к шатающемуся дворцу; пока вакханки лежат на земле, не видя того, что происходит, пламя охватывает весь дворец, кажется, что он горит, но это продолжается лишь несколько мгновений; внезапно призрачный огонь исчезает, дворец по-прежнему стоит на своем месте, и в открытой его двери появляется – в том же виде как и раньше —

Дионис. Что с вами, варварки? До того ли вы испугались, что упали на землю?.. А вы, верно, заметили, как Бромий потряс до оснований дворец. Встаньте и ободритесь, забыв о трепетном страхе.

Спускается на сцену; вакханки, узнав своего «пророка», быстро поднимаются и радостно окружают его.

Корифейка. О ты, давший нам свет благословенных вакхических даров, с какою радостью смотрю я на тебя после моего безотрадного одиночества!

Дионис (полунежно-полунасмешливо). Вот оно что! Вы впали в уныние, когда меня вводили во дворец и казалось, что я буду заключен в мрачную темницу Пенфея?

Корифейка. А то как же! Кто был бы нашим защитником, если бы с тобой случилось несчастье? Но как же был ты освобожден из уз нечестивого мужа?

Дионис. Я сам себя освободил – легко, безо всякого труда.

Корифейка. И он не заковал тебе рук в оковы узников?

Дионис. В том-то и состоит причиненная ему обида, что он, думая меня вязать, даже не коснулся меня, а наслаждался в одном лишь своем воображении. Найдя у яслей, близ которых он велел меня запереть, быка, он стал скручивать ему веревками колена и копыта, с трудом переводя дыхание, обливаясь потом, кусая губы. А я между тем спокойно сидел вблизи и смотрел на его усилия. В это время явился Вакх, потряс дворец и зажег огонь на могиле матери; когда Пенфей увидел это, он – воображая, что дворец горит, – стал метаться туда и сюда, приказывая рабам носить речную воду, и вся челядь засуетилась, понапрасну трудясь. <Этим он занят и поныне>, а я, спокойно вышедши из дворца, вернулся к вам, не обращая внимания на Пенфея.

Но вот мне кажется – судя по стуку сандалий внутри дома, – что он собирается тотчас появиться перед дворцом. Что-то скажет он после всего, что случилось! Но как бы он ни горячился, мне нетрудно будет противостоять ему; мудрому человеку приличествует соблюдать разумное хладнокровие.

Третья сцена

Из дворца быстро выходит Пенфей в сопровождении начальника стражи; остальная стража следует за ними. Он занят оживленной беседой с начальником, которого он, по-видимому, намерен послать вслед за бежавшим Дионисом; последнего он замечает не сразу.

Пенфей. Вообрази, что за странное приключение! Бежал тот чужестранец, который только что был в моей власти, будучи закован в цепи. (Замечает Диониса, стоящего вблизи в полусмиренной, полунасмешливой позе.) Но что я вижу! Это он. Что это значит? Как удалось тебе проникнуть наружу и явиться перед дверьми моих чертогов?

Дионис. Остановись и замени свой гнев спокойствием духа.

Пенфей. Как освободился ты от оков? Как проник ты наружу?

Дионис. Ведь я говорил тебе – или ты не расслышал? – что кто-то освободит меня.

Пенфей (судорожно сжимая голову руками, с признаками сильнейшей боли). Кто такой? Ты все говоришь одну странность за другой!

Дионис. Тот, кто даровал смертным плодоносную виноградную лозу.

Пенфей. <Нет, это бред сумасшедшего, это сплошное бешенство!>

Дионис. Упрек в бешенстве почетен для Диониса.

Пенфей (поборов свое волнение, обращается к начальнику стражи). Заприте все ворота стены, окружающей кремль.

Начальник с частью стражи удаляется; Пенфей вздыхает свободнее.

Дионис. Что же ты думаешь? Разве боги не сумеют перешагнуть через стену?

Пенфей (насмешливо). О да, ты мудр, мудр – а все-таки, где мудрость была уместна, там ты ею не воспользовался.

Дионис. Напротив; именно там я умею ею пользоваться, где она всего уместнее.

Начальник стражи возвращается; с ним вместе приходит пастух, который, проходя мимо Диониса, робко косится на него, а затем отвешивает Пенфею, который его не замечает, низкий поклон.

Но обратись сначала к этому человеку и выслушай его весть; он пришел с гор рассказать тебе кое о чем. (Замечая, что Пенфей хочет дать страже знак обступить его, с насмешкой.) А я останусь в твоем распоряжении и не убегу.

Четвертая сцена

Пенфей окидывает пастуха гневным взглядом; тот после вторичного поклона начинает свою, видимо заученную, речь.

Пастух. Пенфей, владыка нашей фиванской земли! Я прихожу с высот Киферона, которых никогда не покидает сверкающий покров белого снега…

Пенфей (нетерпеливым жестом обрывая его). А что за важная весть заставила тебя прийти?

Пастух (торопливо). Вакханок могучих видел я, государь, легкой ногой бежавших из нашей земли, и пришел возвестить тебе и гражданам об их неслыханных и более чем удивительных делах…

Пенфей болезненно прижимает руки к сердцу; пастух в смущении прерывает начатую речь и обиженным тоном спрашивает.

Но я хотел бы узнать, должен ли я откровенно сказать тебе, как там все обстоит, или же мне умерить свою речь; боюсь я быстроты твоих решений, государь, боюсь твоего вспыльчивого и слишком повелительного нрава.

Пенфей (быстро и необдуманно). Говори! Что бы ты ни сказал, я обеспечиваю тебе безнаказанность; (спохватываясь) за правду ведь не должно гневаться. (Замечая насмешливое выражение лица Диониса, который не спускал с него глаз.) А чем неслыханнее будет то, что ты расскажешь мне про вакханок, тем строже накажем мы его, который научил женщин этим делам.

Пастух. Стал я, не торопясь, гнать в гору на пастбище своих коров – к тому времени, когда солнце начинает согревать землю своими лучами, – вдруг я увидел три сборища женщин; одному повелевала Автоноя, другому – твоя мать Агава, а впереди третьего находилась Ино. Все они были погружены в глубокий сон; одни покоились на еловых ветвях, другие – на листьях дуба, положив голову на землю, как кому было удобнее, скромно и прилично, а не так, как ты говоришь – что они, одурманенные вином и звуками флейты, уединяются в леса, ища любовных наслаждений.

Пенфей гневным движением приказывает пастуху перейти к делу.

И вот твоя мать услышала мычание рогатых коров и, став среди вакханок, крикнула им, чтобы они стряхнули сон со своих членов. Они, освободив веки от сладкого сна, поднялись на ноги, представляя чудное зрелище своей красивой благопристойностью, – все, и молодые и старые, но особенно девы. И прежде всего они распустили себе волосы на плечи, прикрепили небриды, если у кого успели развязаться узлы, и опоясали эти пятнистые шкуры змеями, лизавшими себе щеку. Другие тем временем, – у кого после недавних родов болела грудь от прилива молока, а ребенок был оставлен дома, – брали в руки сернят или диких волчат и кормили их белым молоком. После этого они увенчались зеленью плюща, дуба или цветущего тиса. И вот одна, взяв тирс, ударила им о скалу – из скалы тотчас брызнула мягкая струя воды; другая бросила тирс на землю – ей бог послал ключ вина; кому была охота напиться белого напитка, тем стоило концами пальцев разгрести землю, чтобы найти потоки молока; а с плющевых листьев тирсов сочился сладкий мед. Одним словом, будь ты там – ты при виде этого обратился бы с молитвой к богу, которого ты ныне хулишь.

Новое нетерпеливое движение со стороны Пенфея.

Тогда мы, пастухи быков и овчары, собрались, чтобы побеседовать и потолковать друг с другом; и вот один из наших – он любил шляться по городу и говорил красно – сказал нам, обращаясь ко всем (передразнивая насмешливый тон оратора): «Эй вы, сыны святых вершин! Хотите изловить Пенфееву мать Агаву, увести ее из толпы вакханок и заслужить царскую благодарность?» Мы решили, что он говорит дело, и расположились засадой в листве кустарников так, чтобы оставаться скрытыми.

В положенный час они начали потрясать тирсами в вакхической пляске, призывая в один голос «Иакха»-Бромия, Зевсова сына. И вся гора стала двигаться в вакхическом ликовании, все звери; не было предмета, который бы не закружился в беге. Вот Агава близко пронеслась мимо меня; я выскочил, чтобы схватить ее, оставляя кустарник, в котором скрывался; тогда она вскрикнула: «Скорее, мои быстрые гончие! Эти мужчины хотят нас поймать; за мною! Схватите тирсы да за мною!»

Мы бегством спаслись; а то вакханки разорвали бы нас. Они же, безоружные, бросились на скот, жевавший траву. И вот одна стала производить ручную расправу над вымистой коровой, мычавшей под ее руками; другие рвали на части и разносили телок; вот взлетело на воздух ребро, вот упало на землю раздвоенное копыто; а само животное висело на ели, обливаясь и истекая кровью. Свирепые быки, бравшие раньше на рога всякого, кто их дразнил, теперь валились на землю под тысячами девичьих рук, и покровы их мяса разносились быстрее, чем ты мог бы сомкнуть свои царские очи…

Пенфей с отвращением поднимает руку, протестуя против зловещего предзнаменования последних слов; пастух, заметив свою неловкость, испуганно опускает голову; после краткой паузы он продолжает.

Совершив это дело, они поднялись точно стая птиц, в быстром беге понеслись к подгорным равнинам, которые, орошаемые Асопом, приносят фиванцам богатый урожай, – к Гисиям и Эрифрам, лежащим у подошвы киферонских скал; ворвавшись туда, точно враги, они стали разносить и опрокидывать все, что им попадало в руки. Ребят они уносили из домов, <но не причиняли им вреда; кого они брали на руки, тот смеялся и ласкался к ним>, кого они сажали себе на плечи, тот, не будучи привязан, держался на них и не падал на черную землю. <И они поднимали все, что хотели, ничто не могло сопротивляться им>, ни мед, ни железо; они клали себе огонь на кудри, и он не жег их.

Крестьяне, видя, что их добро разрушается вакханками, в раздражении взялись за оружие; но тут-то, государь, пришлось нам увидеть неслыханное зрелище. Их заостренному оружию не удалось отведать крови; а вакханки, бросая в них тирсами, наносили им раны и обращали их в бегство – женщины мужчин! Но, видно, дело не обошлось без бога. А затем они вернулись, откуда пришли, к тем самым ключам, которые даровал им бог; там они смыли с себя кровь, причем змеи слизали повисшие на их щеках капли, очищая их лицо.

Итак, владыка, этого бога, кто бы ни был он, прими в наш город; помимо своего прочего величия, он, говорят, даровал смертным и виноградную лозу, утешительницу скорбящих. А нет вина – нет и Киприды, нет более утех для людей.

Пенфей, погруженный в глубокое раздумье, машинально делает пастуху знак, чтобы он удалился; тот, грустно качая головой, уходит.

Пятая сцена

Пенфей все стоит, не говоря ни слова; хор, с радостным напряжением следивший за рассказом пастуха, видимо торжествует.

Корифейка. Как ни страшно выражать свое мнение открыто перед царем, но оно будет выражено: нет бога, которому уступал бы Дионис!

Пенфей (очнувшись от оцепенения, бросает свирепый взгляд на вакханок). Нет! Все теснее и теснее, точно пожар, охватывает нас злорадство вакханок, глубоко позорящее нас перед эллинами. Не следует медлить. (Начальнику.) Иди ты к воротам Электры; скажи, чтобы туда пришли мне навстречу все щитоносцы, все наездники на своих быстрых конях, все, кто потрясает легкой пельтой и натягивает рукой тетиву лука. Да, мы пойдем в поход… (с болезненным смехом) против вакханок! Невыносимо терпеть от женщин то, что терпим мы.

Начальник уходит. Дионис, все время стоявший в некотором отдалении от Пен-фея, подходит к нему и спокойным голосом, сохраняя все свое хладнокровие, говорит ему.

Дионис. Я знаю, Пенфей, ты не слушаешься моих слов; все же, невзирая на все обиды, которые я терплю от тебя, я советую тебе оставаться в покое и не поднимать оружия против бога: Дионис не дозволит тебе увести вакханок с благословенной горы.

Пенфей (окинув Диониса полугневным-полуиспуганным взором). Не учи меня! Ты бежал из оков – дорожи же своей свободой. Или ты хочешь, чтобы я снова скрутил тебе руки?

Дионис. Я предпочел бы на твоем месте принести ему жертву, как смертный богу, чем в раздражении прать против рожна.

Пенфей. Я и принесу ему жертву – и для того, чтобы почтить его по заслугам, произведу страшную резню в ущельях Киферона.

Дионис (все с тем же невозмутимым равнодушием). Вы все разбежитесь; а ведь стыдно будет, когда вы со своими медными щитами повернете тыл перед тирсами вакханок.

Пенфей. С каким невыносимым чужестранцем свела меня судьба! Что с ним ни делай – он не хочет молчать.

Дионис (торжествующе смотрит на Пенфея, как бы готовя решительный удар; но мало-помалу его лицо и движения начинают выражать сострадание к молодому царю, он приближается к нему, кладет ему руку на плечо и с тоном искреннего участия говорит ему). Друг мой! Еще есть возможность все устроить к лучшему.

Пенфей (боязливо и недоверчиво). Какая? Та, чтобы я подчинился своим же рабыням?

Дионис. Я сам приведу женщин сюда, не прибегая к оружию.

Пенфей. Спасибо! Это уже предательский замысел против меня!

Дионис (с жаром). Где же тут предательство, когда я хочу спасти тебя своим замыслом.

Пенфей. Вы, верно, условились в этом, чтобы получить возможность служить Вакху всегда!

Дионис. Да, ты прав; в этом я условился с богом.

Хочет взять Пенфея за руку; тот стоит в смущении, не зная на что решиться; но затем отбрасывает руку Диониса и обращается к страже.

Пенфей. Принесите мне оружие. (Дионису.) А ты перестань рассуждать!

Дионис (отступает на несколько шагов, не сводя с Пенфея своих чарующих глаз, и, пользуясь его озадаченностью, вкрадчиво говорит ему). Послушай же… тебе хотелось бы видеть, как они там вместе расположились на горе?

Пенфей (быстро опускает голову; кровь приливает к его лицу, в его глазах снова то же недоброе выражение, как и в первом действии; как бы бессознательно вырываются из его уст произнесенные вполголоса слова). О да! Груду золота дал бы я за это.

Дионис (быстро меняя тон, с насмешкой). Откуда же у тебя явилось такое страстное желание?

Пенфей (стараясь овладеть собой, со смущением). Желание? Нет! Мне будет больно видеть их отягченными вином.

Дионис (ядовито). Как же так? Тебе хочется взглянуть на то, что тебе больно?

Пенфей (со все возрастающим смущением). Ну, да… но молча, сидя под елями.

Дионис (с тоном притворного участия). Напрасно; они выследят тебя, даже если ты придешь тайком.

Пенфей (тщетно стараясь выпутаться). Зачем тайком? Я пойду открыто; ты сказал правду.

Дионис (протягивая Пенфею руку). Итак, я поведу тебя, и ты отправишься в путь?

Пенфей (судорожно сжимая руку Диониса). Да, пойдем скорее; мне каждой минуты жаль.

Дионис (равнодушно). Так облачись же в льняные ткани.

Пенфей (удивленно). Зачем это? Разве я из мужчины превратился в женщину?

Дионис. А чтобы они не убили тебя, если бы признали в тебе мужчину.

Пенфей (злобно). Недурно придумано! Да, ты мудр, я давно это заметил.

Дионис (добродушно). Это Дионис меня умудрил.

Пенфей. Как же назвать хорошим то, к чему ты хочешь склонить меня?

Дионис. Очень просто: мы войдем во дворец, и я наряжу тебя.

Пенфей. Да, но в какой наряд? Неужто в женский? (Дионис кивает головой.) Нет, мне стыдно! (Хочет уйти во дворец.)

Дионис (презрительно пожимая плечами). Видно, ты не особенно хочешь взглянуть на вакханок. (Делает вид, будто хочет удалиться.)

Пенфей (быстро остановившись, вслед уходящему Дионису). А скажи… что это за наряд, в который ты хочешь облачить меня?

Дионис (тоже останавливаясь). Я распущу твои волосы, чтобы они с головы свешивались на плечи.

Пенфей (после минутного раздумья одобрительно кивает головой, затем нерешительно продолжает). А в чем… вторая принадлежность моего наряда?

Дионис. Платье до пят, и митра на голову.

Пенфей (сердито). Не пожелаешь ли надеть на меня еще чего-либо?

Дионис (добродушно). Дам тебе тирс в руку и надену на тебя пятнистую шкуру оленя.

Пенфей (резко). Нет, я не в состоянии надеть женское платье!

Дионис. Итак, ты предпочтешь пролить кровь, дав битву вакханкам?

Пенфей (со вздохом). Лучше пусть будет что угодно, лишь бы мне не быть посмешищем для вакханок.

Дионис. <Но как же ты будешь сражаться, не зная местности?>

Пенфей (подумав немного, радостно). Ты прав; следует сначала отправиться на разведки.

Дионис (одобрительно). Это благоразумнее, чем к прежним бедам добывать новые.

Пенфей. Но как же мне пройти по городу так, чтобы кадмейцы меня не заметили?

Дионис. Мы пойдем по пустынным улицам; я буду твоим проводником.

Пенфей (после краткой паузы). Мы сначала войдем во дворец; там я решу, что лучше.

Дионис. Согласен; я везде готов служить тебе.

Пенфей. Я иду. (Нетвердой походкой поднимается на ступени; проходя мимо стражи, с достоинством.) А затем я или с оружием отправлюсь туда, или (вполголоса Дионису, который последовал за ним до колоннады) послушаюсь твоего совета! (Уходит во дворец.)

Дионис (видя, что Пенфей ушел, вдруг обращается к хору). Победа наша, подруги; он уже направляется к неводу; вакханок он увидит и в наказание примет смерть от них.

Дионис, теперь за тобой дело – а ты вблизи – накажем его. Прежде всего лиши его ума, наведя на него легкое помешательство; будучи в здравом уме, он никогда не захочет надеть женского платья, а лишившись рассудка, наденет его. Я хочу, чтобы он стал посмешищем для фи-ванцев, после его прежних страшных угроз ведомый в женском одеянии по городу.

Но я пойду и надену на него наряд, в котором он отправится в царство теней, убитый рукою матери; он узнает Зевсова сына Диониса, бога столь же грозного для беззаконных, сколько кроткого для благочестивых людей. (Уходит во дворец.)

Третий стасим

Строфа

Суждено ли нам наконец выступать легкой ногой во всенощных хороводах, резвясь в вакхическом веселье и закидывая голову навстречу влажному ночному ветру? Так лань играет, радуясь роскошной зелени лугов, когда она спаслась от страшной облавы, миновала загонщиков, перепрыгнула хитросплетенные тенета. И вот, пока охотник кричит своим гончим, ускоряя их прыть, она, бурноногая, хотя и изнемогая в беге, несется по долине вдоль реки, радуясь безлюдию в зелени густолиственного леса.

В чем мудрость, в чем прекраснейший дар человеку от богов, как не в том, чтобы победоносною десницей смирять выю врагов? А что прекрасно, то и мило навеки.

Антистрофа

Не скоро движется божья сила, но можно довериться ей; она карает смертных, поклоняющихся неразумию и в угоду безрассудной мечте отказывающих в почете богам. Долгое время поджидают они нечестивца в хитрой засаде, но затем схватывают его. И они правы: не следует в своих мнениях и помыслах возвышаться над верой; не требуется большого усилия мысли, чтобы убедиться в мощи того, что мы называем божеством, чтобы признать вечными и врожденными те истины, которые столь долгое время были предметом веры.

В чем мудрость, в чем прекраснейший дар человеку от богов, как не в том, чтобы победоносной десницей смирять выю врагов? А что прекрасно, то и мило навеки.

Эпод

Блажен пловец, избегший бури и достигший гавани; блажен и тот, кто усмирил тревогу в своей душе. В остальном прочного счастья нет; и в богатстве, и во власти другой может опередить тебя. Правда, есть и другие надежды, в несметном числе витающие среди несметного числа смертных; но из них одни в конце концов сводятся к достижению богатства, прочие же не сбываются. Нет! Чья жизнь счастлива в своих минутных дарах, того и я считаю блаженным.

Четвертое действие

Дионис выходит из дворца; его лицо выражает озабоченность и тревогу. Медленно спустившись по ступеням, он быстро оборачивается ко дворцу.

Дионис. Тебя, готового видеть то, что грешно видеть, стремящегося к тому, к чему гибельно стремиться, – тебя зову я, Пенфей! Появись перед дворцом, дай мне увидеть тебя в одежде женщины, менады, вакханки… (спохватываясь, вкрадчиво) соглядатаем твоей матери и ее отряда!

Пенфей выходит из дворца; длиннополый женский хитон окружает его стан, с плеча свешивается небрида, волосы распущены, на голове митра, глаза блуждают. Походка у него нетвердая, старый раб его поддерживает. Вышедши на солнце, он в испуге вскрикивает и судорожно подносит руку к глазам; через несколько времени он, боязливо косясь на Диониса, говорит ему дрожащим от ужаса голосом.

Пенфей. Что со мной? Мне кажется, я вижу два солнца, дважды вижу Фивы, весь семивратный город… Мне кажется, что ты идешь впереди нас в образе быка и что на голове у тебя выросли рога… Уж не подлинно ли ты зверь? С виду ты похож на быка…

Дионис (стараясь успокоить его). Отсюда видно, что бог, не расположенный к нам раньше, сопровождает нас как друг; (насмешливо) теперь ты видишь то, что должно видеть.

Пенфей (невольно опустивший глаза, всматривается в свой наряд; мало-помалу его ужас переходит в детскую веселость). Как же тебе кажется? Не стою ли я в осанке Ино? Или скорее Агавы, моей матери?

Дионис (одобрительно кивая головой). Глядя на тебя, я воображаю, что вижу одну из них; да и по наружности тебя можно принять за дочь Кадма.

Направляется к выходу направо, но затем вдруг останавливается; видно, он борется сам с собой; он оборачивается и смотрит на Пенфея взором, полным нежности и сострадания.

Однако вот эта прядь твоих волос не на месте; она свешивается не так, как я ее приладил под митрой.

Пенфей. Видно, она отделилась еще во дворце, когда я наклонял голову и закидывал ее в вакхической пляске.

Дионис. Ничего, я ее опять прилажу – мое ведь дело ухаживать за тобой. (Подходит к Пенфею.) Держи голову прямо.

Пенфей. Хорошо, украшай меня; на то и отдался я тебе.

Дионис снимает у него митру, прилаживает волосы, затем опять прикрепляет митру; он не торопится, по всему видно, что он хочет отсрочить момент ухода. Окончив свое дело, он снова направляется к выходу, снова останавливается, снова глядит на Пенфея и с нежностью говорит ему.

Дионис. Также и пояс твой недостаточно туго сидит, и складки твоего платья не в строгом порядке спускаются до ног.

Пенфей. И мне так кажется, по крайней мере с правой стороны; но с другой платье правильно свешивается до самого каблука.

Дионис (поправляя платье Пенфея). О, ты назовешь меня еще первым из своих друзей, когда увидишь вакханок… (про себя) гораздо более целомудренными, чем ты ожидаешь.

Окончив свою работу, направляется к выходу; но Пенфей, которого как бы обдало жаром при упоминании о вакханках, останавливает его.

Пенфей. А скажи… в какую руку мне взять тирс, чтоб еще более уподобиться вакханке? В правую или в ту?

Дионис. Его следует поднимать правой рукой одновременно с правой ногой.

Пенфей проделывает указанные движения.

Я рад, что твой ум оставил прежнюю колею.

Пенфей. А сумею ли я поднять на своих плечах весь Киферон с его долинами и с самими вакханками?

Дионис. Сумеешь, если захочешь. Раньше твой ум был болен, а теперь он таков, каким ему следует быть.

Пенфей. Не взять ли нам ломы с собой? Или мне поднять гору руками, упершись в вершину плечом?

Дионис (подлаживаясь под настроение Пенфея). Не разрушай капищ нимф и жилища Пана, где он играет на свирели!

Пенфей. Ты прав; не силой следует побеждать женщин; я скроюсь лучше под елями.

Дионис. Ты скроешься так, как тебе следует скрыться (с особым ударением), явившись коварным соглядатаем менад.

Пенфей (которого при упоминании менад снова обдало жаром, с чувственным хохотом, причем его лицо принимает все более и более полоумное выражение). А знаешь, мне кажется, я захвачу их среди кустарников, точно пташек, опутанных сладкими сетями любви!

Дионис. На то ведь ты и идешь подстерегать их; и ты наверно их захватишь… (про себя) если сам не будешь захвачен раньше.

Пенфей. Веди меня прямо через Фивы; я – единственный гражданин этого города, решившийся на такой подвиг.

Дионис. Да, ты один приносишь себя в жертву за город, один; зато же и битвы тебе предстоят, которых ты достоин. (После нового крайнего усилия над собой.) Пойдем туда; я буду твоим… (после некоторого колебания) спасительным проводником; а оттуда уведет тебя… (с ударением) другой.

Пенфей (с блаженной улыбкой). Ты хочешь сказать: моя мать?

Дионис (с выражением ясновидящего, дрожащим от жалости голосом). Высоко надо всем народом…

Пенфей. Для этого я и иду туда!

Дионис. Обратно ты будешь несом…

Пенфей. Что за блаженство!

Дионис. На руках матери…

Пенфей. Нет, это слишком пышно!

Дионис (с выражением ужаса, закрывая лицо руками). О да, так пышно…

Пенфей. Правда, я этого заслуживаю… (Забыв договорить фразу, уходит неровной походкой, поддерживаемый своим рабом, закидывая голову и раскачивая тирс; все его движения дышат сознанием неслыханного величия и блаженства.)

Дионис (все еще потрясенный виденной им мысленно сценой). О, ты велик, велик, и велики страдания, которым ты обрек себя; за то же и слава твоя вознесется до небес. Простирайте руки, Агава и вы, ее сестры, дочери Кадма; я веду к вам юношу на страшный бой, а победителем – буду я, да, Бромий. (Хору.) Что все это значит – покажет вам само дело. (Быстро уходит.)

Четвертый стасим

Строфа

Мчитесь же, быстрые собаки Неистовства, мчитесь на гору, где дочери Кадма водят хороводы; заразите их бешенством против того, кто в женской одежде, против безумного соглядатая менад. Мать первая увидит его, как он с голой скалы или дерева поджидает ее подруг, и кликнет менадам: «Кто этот лазутчик, вакханки, явившийся сам на гору, да, на гору, подсматривать за бежавшими в горы кадмеянками? Кто мать его? Не женщина его родила, нет; это отродье какой-то львицы или ливийской Горгоны».

Предстань, явный Суд, предстань с мечом в руке, порази решительным ударом в сердце его, забывшего и о боге, и о вере, и о правде, его, землеродного Эхионова сына!

Антистрофа

Не он ли возымел неправую мысль и нечестивое желание пойти в безумный и святотатственный поход против твоих, Вакх, и твоей матери таинств, чтобы силой победить непобедимое? Нет, лучше беззаветная преданность богу человека: она лишь доставляет смертным безбольную жизнь. Не завидую я мудрецам; есть другое, высокое, очевидное благо, к которому радостно стремиться: оно состоит в том, чтобы дни и ночи проводить в украшающем нашу жизнь и богоугодном веселье, чтобы сторониться ото всего, что вне веры и правды, и воздавать честь богам.

Предстань, явный Суд, предстань с мечом в руке, порази решительным ударом в сердце его, забывшего и о боге, и о вере, и о правде, его, землеродного Эхионова сына!

Эпод

Явись быком, или многоглавым змеем, или огнедышащим львом; явись, Вакх, дай ему, ловцу вакханок, попасть в гибельную толпу менад и, смеясь, набрось петлю на него.

Пятое действие

Первая сцена

Тот раб, который сопровождал Пенфея на Киферон, вбегает на сцену весь в пыли, едва переводя дыхание. Увидя дворец Пенфея, он бросается на колени и с плачем взывает.

Раб. О дом, счастливый некогда на всю Элладу, дом сидонского старца, посеявшего змеево семя в ниве Ареса! Хотя я и раб, но я плачу по тебе. (Рыдания не дают ему продолжать.)

Корифейка. Что случилось? Не от вакханок ли приносишь ты весть?

Раб. Погиб Пенфей, сын Эхиона!

Вакханки. О владыка Дионис, ты доказал свое божественное величие.

Раб (вскочив с места, с угрозой). Что вы сказали? Что значат ваши слова? Вам радостно, женщины, горе моих господ?

Вакханки (ликуя). Мы – чужестранки и в чужеземных песнях благословляем своего бога; минуло время смирения и страха перед оковами!

Раб. Вы думаете, что Фивы так оскудели людьми, <что после смерти Пенфея не найдется кары для вас?>

Призывает знаками стражу, челядь и граждан, все в большем и большем числе сбегающихся на площадь; все, пораженные ужасом, безмолвствуют.

Вакханки (замечая свое торжество). Дионис, да, Дионис, а не Фивы, владычествует над нами.

Раб (грустно опустив голову). Вам это простительно; а все-таки, женщины, веселиться грешно, когда совершилось такое несчастье.

Вакханки. Научи нас, скажи, какою смертью погиб неправый муж, зачинщик неправого дела?

Раб. Оставив позади последние хутора нашей фиванской земли и пройдя русло Асопа, мы стали подниматься по склону Киферона, Пенфей, я, сопровождавший своего господина, и тот чужестранец, который был нашим проводником на место празднества. Сначала мы расположились в зеленой дубраве, стараясь не производить шелеста ногами и не говорить громко, чтобы видеть все, не будучи видимы сами. Перед нами была котловина, окруженная крутыми утесами, орошаемая ручьями; здесь, в густой тени сосен, сидели менады, занимаясь приятной работою. Одни, у которых тирс потерял свою зелень, вновь обвивали его плющом; другие, веселые, точно жеребицы, с которых сняли пестрое ярмо, взаимно отвечая друг другу, пели вакхическую песню.

Несчастный Пенфей, не видевший этой толпы женщин, сказал: «Чужестранец, с того места, где мы стоим, я не могу разглядеть этих самозваных менад; а вот со скалы, взобравшись на высокую ель, я мог бы в точности видеть все грешные дела вакханок». Тут мне пришлось быть свидетелем истинного чуда, сотворенного чужестранцем. Схватив за крайний отпрыск ветвь ели, поднимавшуюся до небес, он стал гнуть ее, гнуть, пока не пригнул ее до черной земли, причем дерево описывало дугу, точно лук или колесо, которому циркуль начертал кривую линию его окружности; так-то и чужестранец своими руками пригибал к земле ту горную ель, творя дело, не дозволенное смертному. Затем, поместив Пенфея на этом древесном седалище, он дал ели выпрямиться, мало-помалу, чтобы она не сбросила его: так-то она выпрямилась, упираясь верхушкой в небо, – а на верхушке сидел мой господин.

Но лучше, чем он мог увидеть менад, те увидели его. Едва успел я убедиться, что он сидит на дереве, как иностранец исчез, с эфира же раздался голос, – очевидно, Диониса: «За вами дело, девы! Я привел к вам того, который издевается над вами, надо мною и над моими таинствами; расправьтесь с ним!» Одновременно с этими словами между небом и землею загорелся столб священного огня. Замолк эфир, не шевелились листья горной дубравы, не слышно было голосов зверей; они же, неясно восприняв слухом его голос, поднялись с места и, недоумевая, стали оглядываться кругом. Он снова к ним воззвал; когда же дочери Кадма ясно расслышали приказание Вакха, они понеслись с быстротой голубок, напрягая в поспешном беге свои ноги, и мать Агава, и ее родные сестры, и все вакханки, причем, воодушевленные наитием бога, они перепрыгивали через древесные пни и валуны, которыми зимние потоки загромоздили котловину.

Когда они увидели на ели моего господина, то, взобравшись на возвышавшуюся против ели скалу, они сначала стали со всей силы бросать в него камнями и еловыми ветвями, точно дротиками; другие бросали тирсами в Пенфея, в жалкой стрельбе. Но это ни к чему не вело: он сидел на высоте, недоступной их усилиям, хотя и сам, несчастный, был в безвыходном положении. В конце концов они, наломав дубовых ветвей, начали разрывать корни ели этими нежелезными ломами. Видя, что они ничего этим не достигают, Агава крикнула им: «Окружите дерево, вакханки, и ухватитесь за его ветви; тогда мы поймаем зверя и не дадим ему разгласить тайные хороводы бога». Тут они тысячью рук ухватились за ель и вырвали ее из земли.

Высоко на верхушке сидел Пенфей – и с этой высоты он полетел вниз и грохнулся оземь. Раздался раздирающий крик – он понял близость беды. Мать первая, точно жрица, начала кровавое дело и бросилась на него. Он сорвал митру с головы, чтобы она, несчастная Агава, узнала его и не совершила убийства; он коснулся рукой ее щеки и сказал: «Мать моя, ведь я сын твой Пенфей, которого ты родила в доме Эхи-она; сжалься надо мною, мать моя, за мои грехи не убивай твоего сына!» Но она, испуская пену изо рта и вращая своими блуждающими глазами, одержимая Вакхом, не была в своем уме, и его мольбы были напрасны; схватив своими руками его левую руку, она уперлась ногой в грудь несчастного и вырвала ему руку с плечом – не своей силой, нет, сам бог проник своей мощью ее руки. То же сделала с другой стороны Ино, разрывая тело своей жертвы; к ней присоединились Автоноя и вся толпа вакханок. Дикий гул стоял над долиной; слышались и стоны царя, пока он дышал, и ликования вакханок; одна уносила руку, другая ногу вместе с сандалией; они сдирали мясо с ребер, обнажая кости, и разносили обагренными руками тело Пенфея.

Теперь части разорванного тела лежат в различных местах, одни – под мрачными скалами, другие – в густой листве леса, и нелегко собрать их; бедную же его голову сама мать, своими руками сорвавшая ее, наткнула на острие тирса и, воображая, что это голова горного льва, несет ее прямо через Киферон, оставив сестер в хороводах менад. Она приближается к воротам нашего города, гордясь своей несчастной добычей, взывая к Вакху, своему товарищу по охоте, своему помощнику в совершенном деле, ниспославшему ей славную победу… ему, над победным трофеем которого она немало слез прольет!

Но я уйду подальше от беды, прежде чем Агава приблизится ко дворцу. Быть благоразумным и чтить все божественное – таково лучшее и, думается мне, также самое мудрое решение для смертных. (Уходит во дворец.)

Вторая сцена (эммелия)

Хор. Почтим хороводом Вакха, возликуем о несчастье, постигшем Пенфея, змеево отродье; его, который, надев женский наряд и взяв в руки прекрасный тирс, обрекший его аду, последовал за быком, направившим его к гибели. Слава вам, кадмейские вакханки! Славную победную песнь заслужили вы – на горе, на слезы себе! Что за прекрасный трофей – схватить обливающуюся кровью руку своего дитяти!

Третья сцена (коммос)

На правом краю сцены появляется Агава, с нею толпа фиванских вакханок. Агава – женщина еще молодая, в полном расцвете своей матрональной красоты. Ее пылающие щеки свидетельствуют о вакхическом восторге, который ее объял, ее блуждающие глаза – о том, что этот восторг уже перешел в помешательство. Ее хитон запятнан кровью; на конце своего тирса она несет над левым плечом, сама не видя ее, облитую кровью голову убитого Пенфея. При виде Агавы хор прекращает пляску и останавливается как бы в оцепенении; корифейка одна сохраняет все свое хладнокровие.

Корифейка. Но вот я вижу Агаву, Пенфееву мать; с блуждающим взором она направляется ко дворцу. (Своим растерявшимся товаркам, строго.) Приветствуйте почитательниц благословенного бога!

Между тем Агава в торжествующей осанке и с вакхическими возгласами приблизилась ко дворцу, ожидая, что весь народ хлынет ей навстречу; видя, что все боязливо жмутся, она недовольна; но вот она замечает лидийских вакханок и радостно направляется к ним.

Строфа

Агава (поет). Азиатские вакханки…

Молодая вакханка (ближайшая к Агаве, будучи не в силах преодолеть свое отвращение). Зачем ты зовешь нас? Уйди!

Агава (не расслышавшая этого возгласа, продолжает, показывая свой трофей) …мы приносим с горы во дворец этот только что срезанный цветок – нашу счастливую добычу.

Корифейка (Агаве, строго глядя на свою молодую землячку). Вижу и приветствую тебя, как свою товарку.

Агава (не удовлетворенная степенностью корифейки). Я без тенет поймала его – молодого детеныша горного льва, как вы можете убедиться сами!

Корифейка. В какой глуши?

Агава (стараясь припомнить что-то). Киферон… (Опять ищет.)

Корифейка. Что же дальше? «Киферон»?

Агава (быстро и торжествующе). Был его убийцей.

Корифейка. А кто первая его ударила?

Агава. Это мой подвиг! «Счастливая Агава!» – так величают меня в наших хороводах.

Корифейка. А кто еще?

Агава (опять начинает искать; вдруг ей кажется, что она припоминает; она быстро кричит). Кадмовы… (И тотчас замолкает: по-видимому, это воспоминание ей неприятно.)

Корифейка. Что же дальше? «Кадмовы»?..

Агава (нехотя) …дочери. (Вдруг она еще что-то припоминает; с сияющим лицом.) Но они уже после меня, да, после меня коснулись этого зверя. О, это счастливая охота! (Начинает кружиться в вакхической пляске.)

Антистрофа

Агава (счастливая, подходит к молодой вакханке и дружелюбно кладет ей руку на плечо). Будь же моей гостьей на пиру!

Молодая вакханка. Мне быть твоей гостьей, несчастная? (С отвращением отбрасывает руку Агавы, так что эта рука сталкивается с головой Пенфея.)

Этот последний предмет привлекает к себе внимание Агавы; она несколько раз проводит рукой по щекам убитого, ее лицо начинает выражать беспокойство; но вскоре прежняя веселость к ней возвращается.

Агава. Это – молодой еще зверь; его грива космата, но скулы едва покрылись нежным пухом молодости.

Корифейка (с тревогой следившая за Агавой, успокаивает ее). Да, по волосам он похож на дикого зверя.

Агава (с увлечением). Вакх – великий охотник! Это он послал менад охотиться на этого зверя.

Корифейка. Да, наш владыка ловец.

Агава (протягивая руку корифейке). Итак, ты поздравишь меня?

Корифейка. Что?.. (После отчаянного усилия над собой принимая протянутую руку.) Да, поздравляю.

Агава (внезапно нахмурившись). А то, пожалуй, кадмейцы…

Корифейка (не будучи более в силах побороть свое отвращение). Да, и Пенфей, твой сын, свою мать…

Агава (обрывая ее, решительно). Поздравит! Недаром же она взяла эту добычу – настоящего льва!

Корифейка (с ударением). Неслыханную.

Агава (весело). Да, и неслыханным образом.

Корифейка (все более и более подчиняясь отвращению). Итак, ты довольна?

Агава. О, я счастлива, что совершила на этой охоте великий, да, великий и несомненный подвиг. (Снова начинает кружиться, сопровождая свою пляску вакхическими возгласами.)

Четвертая сцена

Вакханки, не чувствуя более сил выносить это зрелище, окружают корифейку и просят ее, чтобы она удалила Агаву.

Корифейка (Агаве). Покажи же, несчастная, гражданам победную добычу, с которой ты пришла.

Агава направляется к занимающему левую часть сцены народу и, держа высоко перед собой свой трофей, в осанке оратора, говорит следующее.

Агава. О вы, населяющие славную твердыню фиванской земли! Приблизьтесь, взгляните на эту добычу, на зверя, которого убили мы, дочери Кадма! Притом убили не ременчатым фессалийским дротиком, не с помощью тенет – нет, одними своими белыми руками. Стоит ли после этого заводить пышное оружие и попусту приобретать изделия копьевщиков? Мы одними своими руками взяли эту добычу и разорвали на части зверя!

Народ молчит; Агава, расстроенная его равнодушием, обращается к страже, стоящей перед дверьми дворца.

Где старик отец мой? Пусть он приблизится! И где Пенфей, мой сын? Пусть он приставит ко дворцу крепко сколоченную лестницу и прибьет к фризу эту голову (косясь на граждан, с ударением) – эту львиную голову, которую я принесла с охоты.

Стража стоит в смущении; наконец один стражник, после повелительного жеста Агавы, указывает рукой на правый край сцены. Агава смотрит туда, долго не понимая, в чем дело.

Пятая сцена

С другого конца сцены медленным шагом входят ратники, царская дружина с Электриных ворот; среди них согбенный горем Кадм, все еще в одежде вакханта; за ним шестеро воинов несут носилки, на которых, покрытое черным саваном, покоится что-то неузнаваемое.

Кадм (воинам). Идите за мной с вашей печальной ношей, идите, мои помощники, с телом Пенфея в ограду дворца. (Ищет глазами кого-то; не найдя его, обращается к корифейке.) С большим трудом, после бесконечных поисков нашел я части этого разорванного тела, каждую на особом месте. Мне сказали о совершённом дочерьми, когда я уже был в городе, уже внутри стен, вернувшись со стариком Тиресием со святой поляны: тогда я вновь отправился в горы и теперь приношу моего мальчика, убитого менадами. Я видел ту, что некогда родила Актеона, Автоною, и вместе с ней Ино; эти несчастные, всё еще пораженные безумием, находились в лесу. Про Агаву же мне сказали, что она в вакхическом бешенстве направляется сюда… и услышанное мною слово не было пустым: я вижу ее – нерадостное это зрелище.

При вступлении на сцену ратников Агава, чтобы лучше разглядеть все, поднялась на ступени колоннады, вследствие чего Кадм не мог ее видеть; но она увидела его и направилась ему навстречу; теперь она стоит перед ним и протягивает ему свой трофей.

Агава (торжественно). Отец, ты можешь гордо объявить себя отцом лучших в мире дочерей – и я говорю это, имея в виду нас троих, но главным образом меня; да, меня, которая, бросив кросна и челноки, задалась более высокой целью – ловить диких зверей своими руками. И, как видишь, я несу в своих руках вот этот полученный мною трофей, чтобы он был прибит к твоему дому; прими же его, отец, в свои руки, возрадуйся моей удачной охоте и пригласи друзей на пир; ты ведь счастлив… (замечая настроение Кадма, с досадой) конечно, счастлив, когда мы совершили такое дело!

Кадм (сначала было крепившийся, заливается слезами). О горе неизмеримое, горе невыносимое – убийство совершили вы своими несчастными руками! Радостную же жертву принесла ты богам, что приглашаешь на пир наши Фивы и меня! О, я убитый горем – и твоим и моим – человек! Как страшно наказал нас владыка Бромий… Справедливо, да, но слишком страшно; ведь он наш родной бог! (Рыдает.)

Агава (оскорбленная поведением Кадма, презрительно). Как нехорошо, однако, действует на людей старость: от нее они и говорят неприветливо, и глядят мрачно. Пусть бы хоть сын мой пошел в свою мать и был лихим охотником, отправляясь с другими молодыми фиванцами на ловлю зверей! (Смеясь.) Но нет! Он умеет нападать лишь на богов. Вразуми его ты, отец! (Страже.) Призовите его кто-нибудь перед мой облик, чтобы он увидел меня в моем счастье!

Кадм (успокоившись несколько, смотрит на свою дочь взором, полным сострадания). Что мне делать? Если вы поймете, что совершили, – это будет для вас страшным мучением; если же вы до конца жизни будете пребывать в этом положении, то вы в своем несчастье будете хоть воображать себя счастливыми.

Агава (удивленно). Что же тебе не нравится во всем этом? Что тебя огорчает?

Кадм (подходит к Агаве, обнимает ее, прислоняет ее голову к своему плечу и поднимает правую руку к небу). Погрузи же прежде всего свой взор сюда, в эфир.

Агава. Изволь. (Ее взор следует направлению руки Кадма.) Но почему велел ты мне взглянуть на него?

Кадм. Представляется ли он тебе все тем же, или ты замечаешь в нем перемену?

Агава. Да, он как будто светлее и прозрачнее прежнего.

Кадм (еще нежнее прижимая к себе Агаву, тихо). А то… волнение еще не улеглось в твоей душе?

Агава (подносит руку к челу, старается вдуматься в свое положение, затем качает в недоумении головой и глядит на своего отца удивленным, но твердым взором). Не понимаю, о чем ты говоришь, но я действительно как будто прихожу в себя, и мое прежнее состояние оставляет меня.

Кадм. И ты могла бы выслушать мои вопросы и дать на них ясные ответы?

Агава. Спрашивай, отец; я уже не помню, что говорила тебе раньше.

Кадм. В чей дом вошла ты под звуки свадебных песен?

Агава. Ты выдал меня за Эхиона – спарта, как говорят.

Кадм. Кто же был тот ребенок, который в вашем доме родился… у твоего мужа.

Агава (с материнской гордостью). Пенфей; он – сын мой столько же, сколько своего отца.

Пауза.

Кадм (видимо борется с собой; сделав над собой последнее усилие, он, еще крепче прижимая свою дочь к себе, спрашивает ее). Что же это за голова, которую ты держишь в своих объятиях?

Агава. Львиная… (спохватываясь, в смущении) так, по крайней мере, говорили мои товарки по охоте.

Кадм. Взгляни же хорошенько; раз взглянуть – труд непродолжительный.

Агава (смотрит на свой трофей, узнает в нем человеческую голову и с отвращением роняет его; Кадм его подхватывает). Боги, что вижу я! Что за трофей несу я в своих руках!

По данному Кадмом знаку подходит ратник с водой; он смывает запекшуюся кровь, искажавшую лицо Пенфея.

Кадм. Всмотрись в нее, узнай точнее, чья она.

Агава. Я вижу… О я горемычная! Я вижу свое страшное горе!

Кадм. Она похожа на львиную, как тебе кажется?

Агава. Нет! Голову Пенфея держу я, несчастная, в своих руках.

Кадм. Да, – облитую кровью прежде, чем ты могла узнать ее.

Пауза. Агава, стоявшая некоторое время как бы в оцепенении, судорожно сжимая свою голову руками, начинает быстро и отрывисто расспрашивать Кадма.

Агава. Кто убил его? Как попала она в мои руки?

Кадм (про себя). Поздно раскрываешься ты, злополучная истина!

Агава (умоляюще). Говори! Мое сердце бьется в ожидании того, что мне предстоит узнать.

Кадм. Ты убила его – ты и твои сестры.

Агава. Да где же он погиб? Во дворце или где?

Кадм. Там, где раньше Актеона растерзали собаки.

Агава. Что же заставило этого беднягу отправиться в Киферон?

Кадм. Он пошел туда, чтобы осмеять бога и твои вакхические пляски.

Агава. А мы каким образом попали туда?

Кадм. Вы обезумели, и с вами все гражданки в вакхическом неистовстве оставили город.

Агава (после паузы, глухо). Это Дионис нас погубил: теперь я поняла все.

Кадм. Да, но будучи оскорблен вами: вы не хотели признать его богом.

Агава. Но чем же Пенфей был виновен в моем неразумии?

Кадм. И он, уподобившись вам, не поклонялся богу…

Агава медленным шагом отступает; теперь только ее горе представляется ей во всей своей огромности, ее ноги подкашиваются; она падает и начинает громко, судорожно рыдать.

За то он одним ударом погубил всех, и вас, и его, разрушая весь наш дом, – и меня, который, сам не имея сыновей, видит и этот отпрыск твоего чрева, несчастная, погибшим лютою и бесславною смертью (с нежностью глядя на голову Пенфея, которая осталась у него в руках), – тебя, дитя мое, тебя, который был гордостью и опорою моего дома, как сын моей дочери, и гражданам внушал страх: глядя на твой облик, никто не решался обижать меня, старика, а если и решался, то был караем по заслугам. Теперь же я буду с позором изгнан из дворца, я, тот великий Кадм, который посеял фиванское племя и собрал прекраснейший в мире урожай. Да, милый мой, – хотя тебя уже нет более в живых, ты останешься для меня предметом горячей любви, – твоя рука не коснется более моей щеки, ты не обнимешь меня более, называя меня дедушкой и спрашивая: «Кто обижает, кто оскорбляет тебя, старик? Чьи непочтительные слова волнуют твое сердце? Говори, отец, и я накажу твоего обидчика!» Теперь несчастен я, жалок и ты, горемычна твоя мать, несчастны и ее сестры… если есть человек, не воздающий уважения богам, пусть он взглянет на его участь и уверует в них! (Покрывает себе лицо плащом; один воин поддерживает его.)

Корифейка (видимо тронутая). Тебя нам жаль, Кадм; но твой внук понес кару заслуженную, хотя и печальную для тебя.

Агава (медленно поднявшись со своего места). Отец, ты видишь ведь, что мое настроение совершенно изменилось – <позволь мне припасть к останкам моего бедного дитяти.

Кадм. Ты можешь, дочь моя: вот голова Пенфея.>

Агава. А где же, отец, дорогое тело моего сына?

Кадм. Я с трудом его собрал и принес; вот оно.

Царская дружина, скрывавшая до сих пор останки Пенфея от глаз Агавы, расступается; она видит на земле носилки, покрытые черным саваном, подходит к ним, но вдруг нерешительно останавливается.

Агава (робко). Все ли его части хорошо прилажены одна к другой?

Кадм. ……………………………………………………………………..................…..

Плач агавы

…………………………....................………………………………………………………

Пятый стасим

………………………………………………………....................…………………………

Эксод

Над сценой во всем своем божественном величии появляется Дионис. Рассказав причину гибели Пенфея, он велит унести и похоронить его труп. Царская дружина уносит останки Пенфея; Агава хочет последовать за ней, но Дионис противится этому и приказывает ей оставить даже Фивы, так как «божеское право не допускает, чтобы убийцы оставались у могилы своей жертвы». После этого он обращается к Кадму, приказывая и ему оставить Фивы и отправиться в Иллирию.

Дионис ......Ты изменишь свой вид и станешь змеем; также и жена твоя, превращенная в зверя, получит образ змеи – та Гармония, дочь Ареса, которую ты получил супругой, будучи сам смертным. И будут возить вас – так гласит вещее слово Зевса, на колеснице, упряженной быками, как предводителей варварского племени. Много городов разрушишь ты во главе своих несметных полчищ; но когда твои подданные разграбят прорицалище Локсия, тогда им суждено в жалком отступлении вернуться домой; тебя же и Гармонию Apec спасет и поселит тебя в стране блаженных. Так говорю я вам, я, Дионис, сын не смертного отца, а Зевса; если бы вы решились быть благоразумными тогда, когда вы этого не пожелали, вы были бы счастливы теперь, имея Зевсова сына своим союзником!

Агава (остававшаяся в немой печали на земле с тех пор, когда ей было приказано оставить Фивы и могилу сына, умоляюще простирает свои руки к Дионису). Прости нас, умоляю тебя, Дионис; мы провинились перед тобой.

Дионис. Поздно познали вы меня; когда следовало, вы знать меня не хотели.

Агава. Ты прав, мы сознаем это; но ты слишком сурово нас караешь.

Дионис. Но ведь и я, будучи богом, терпел оскорбления от вас.

Агава. Боги не должны в своих страстях уподобляться смертным.

Дионис. Давно уже отец мой Зевс бесповоротно решил вашу участь.

Агава (встает, собираясь уйти; вдруг она замечает отца, стоявшего в каком-то забытьи, и с рыданием бросается ему на шею). Ох, горе, старик! Мы приговорены к жалкому изгнанию!

Дионис (мягко). Зачем же откладывать то, чего все равно не избегнуть?

Кадм (которому слезы дочери возвращают сознание). О дитя мое! Какому ужасному бедствию обречены мы – ты, моя бедная, твои сестры и я, несчастный. Я отправлюсь к варварам поселенцем на старости лет; к тому же мне еще суждено повести на Элладу разноплеменное варварское войско; и Аресову дочь, Гармонию, свою супругу, превращенную в змею, я, сам будучи змеем, поведу во главе войска против эллинских алтарей и курганов. И не суждено мне избавиться от горя, не суждено мне переплыть подземный Ахеронт и найти спокойствие.

Агава. Отец мой! Я должна скитаться, расставшись с тобой!

Кадм. Зачем обнимаешь ты, моя бедная дочь, точно птица-лебедь, меня, своего седого, беспомощного отца!

Агава. Куда же обратиться мне, изгнанной из родины?

Кадм. Не знаю, дитя; тебе мало помощи в твоем отце.

Агава оставляет Кадма, готовясь уйти.

Агава. Прости, мой дом, прости, родимый край! Я оставляю вас, уходя в несчастье, изгнанницей из своего терема.

Кадм. Иди же, дитя мое, <в последний раз увидеть то место, где лютый рок погубил>Аристеева сына <и твоего>.

Агава (хочет уйти, смотрит на отца и опять бросается ему на шею). Мне жаль тебя, отец.

Кадм. И я, дитя, плачу по тебе и по твоим сестрам.

Агава. Да, неслыханное горе внес владыка Дионис в твой дом.

Дионис (строго). Неслыханное оскорбление перенес я от вас; вы сделали мое имя посмешищем в Фивах!

Агава (забывшая было о присутствии Диониса, внезапно поднимает голову и пристально смотрит на него мрачным, полным ненависти взором; вся ее прежняя гордость возвращается к ней. Она подает руку отцу, говоря спокойным тоном). Прости, отец.

Кадм. Прости, горемычная дочь; не радостен твой путь. (Целует дочь и, сломленный горем, уходит налево, сопутствуемый несколькими гражданами.)

Агава смотрит ему вслед, затем обращается к своим товаркам, фиванским вакханкам.

Агава. Пойдем, подруги, туда, где меня ждут мои сестры, мои несчастные спутницы в изгнании. А затем (снова смотрит на Диониса сверкающими глазами) – да удастся мне найти край, где бы ни Киферон проклятый меня не видел, ни я бы своими глазами не видела Киферона, где бы не видно было тирсов, посвященных богу, – пусть другие вакханки пекутся о них!

Срывает с себя небриду и венок и гневно бросает их под ноги Дионису. Дионис с угрозой поднимает руку. Внезапно сцена озаряется ослепительным светом, но только на одно мгновение; затем все по-старому, только Дионис исчез, и Агава, бездыханная, лежит на земле.

Хор. Неисповедимы пути богов; многое решают они, вопреки ожиданиям. И то, что казалось вероятным, не совершается, и то, что казалось невозможным, является исполнимым для бога – таков исход и этих событий.

Медленно уходят. Фиванские вакханки уносят труп Агавы.

IV. «Гекуба»

Легенда Кургана Псицы

I

Русский путешественник, едущий через фракийские проливы к голубым морям Греции, выносит обыкновенно о первом, царственном Босфоре, гораздо более определенное и красочное впечатление, чем о втором, о Геллеспонте. Тот сразу действует на свежее еще воображение сказочным соединением южных и восточных картин; после него длинный Геллеспонт с его более широким руслом и менее высокими берегами кажется уже бледным и слабым повторением. Интерес притупился – и лишь к концу плавания оживляется вновь, когда на азиатском берегу расширенного канала в голубой дали показывается холм, на котором некогда стояла Троя.

На древнего грека, по обратной причине, и Геллеспонт действовал иначе. К тому же он был для него преддверием к страшному безгаванному Евксину с его бурными волнами и неприветливым берегом. Самый вход в пролив с его сильным юго-западным течением и подводными утесами затруднял пловца, заставляя его относиться с боязнью к тому месту, где некогда, по преданию, утонула Гелла. В таком настроении фантазия человека бывает изобретательна: даже однообразные и малохарактерные контуры гор и скал принимают странный, внушительный вид. Вот после сравнительно спокойного плавания в постепенно суживающемся проливе показался крутой холм, как бы замыкающий море, – теперь там стоит турецкий замок Килид-уль-Бахр, что значит именно «затвор моря». Конечно, пловец знает, что это только так кажется: за ним, поворачивая влево, начинается настоящий пролив, а с ним и настоящая опасность, настоящий страх. Это – как бы врата Аида, через которые уже многие спустились в обитель смерти. И не кажется ли, что здесь, на холме, притаился сам страж преисподней, неукротимый Кербер? И он назвал предельный холм Kynos-sema, т. е. «Курганом Пса»… предоставляя своим последователям создать соответственную легенду и согласно ей определить пол безмолвного стража Геллеспонта.

Эта легенда – раз самый курган находился в атмосфере погибшей Трои – должна была примкнуть к троянским сказаниям; это никого не удивит. Но сама по себе она так странна и, говоря правду, так оскорбительна для чувств поклонников и самого города-мученика, и его певца Гомера, что мы должны повести речь обиняком, начиная издалека, чтобы сделать ее приемлемой для читателя.

Собака, как животное хищное, была естественным символом великой хищницы – смерти; в вышеназванном псе Кербере, страже преисподней, мы с большим правдоподобием видим первоначального те-риоморфического бога этой мрачной силы. Конечно, кроме того собака – верный товарищ человека, его слуга и помощник в охоте; и поэтому было естественно представлять ее также и «атрибутом» богини – покровительницы охотников, «далекоразящей» (hekatebolos) Артемиды. Но так силен был тот другой, жуткий привкус, что эта сопровождаемая собакой «далекоразящая» Артемида именно под этим эпитетом – Heka-tebolos, короче Hekate – отделилась от общего типа этого божества и обособилась как богиня ночи и ночных видений и чар. Мы оставляем здесь в стороне вопрос о первоначально самостоятельной богине Гекате, которую признавал, по-видимому, Гесиод; мы говорим только о той струе ее естества, если можно так выразиться, которая отделилась от богини ловцов, далекоразящей Артемиды.

Во всяком случае собака – спутница Гекаты. Когда в лунные ночи собака заливалась бесконечным беспричинным лаем – это объяснялось тем, что она чует приближение своей госпожи, страшной Гекаты. Ей поет свою песнь-заклинание феокритовская Симета, покинутая девушка:

Внемли, Геката подземная: ты ведь и псов устрашаешь,

Идучи через курганы по лужам чернеющей крови.

«Курган Собаки» повелительно вызывал представление о Гекате; это было почти обязательно – не менее чем для нашего кургана, возвышавшегося на берегу Геллеспонта, представление о лежавшей тут же, наискось пролива, разрушенной Трое. Но как было связать эти два одинаково обязательных представления?

Перенесемся в Трою. Если Приам, горюя о смерти Гектора, говорит про него («Илиада», песнь XXIV), что он:

словно богом был между мужей, не казался

Сыном он смертного мужа, но бога великого чадом —

то обыкновенный читатель склонен увидеть в этих словах простое преувеличение, естественное выражение родительского горя. Но знаток духа античной поэзии спросит себя: не имеем ли мы здесь «рудиментарного мотива»? Не существовало ли традиции, согласно которой Гектор был действительно сыном бога и Гекубы? И в самом деле, древний лирический поэт Стесихор, живший немногим позже певца XXIV песни «Илиады», знал Гектора как сына Аполлона и Гекубы. И мы относимся доверчиво к этой традиции; это потому, что этимологические соображения заставляют нас видеть в троянской царице женскую параллель к главному троянскому богу Аполлону. Ее греческое имя Hekabe объясняется очень естественно из эпитета heka-bolos (у Гомера с неизбежным удлинением hekebolos), а это – «далекоразящий» – эпитет как Аполлона, так и соответствующего ему женского божества, Артемиды. И пусть читателя не смущает тот факт, что гомеровская Гекуба нимало не похожа на девственную Артемиду: переход троянской богини в троянскую царицу был сам по себе очень легок, но раз он состоялся – каждый из двух образов развивался отдельно: Артемида в силу условий греческой жизни стала вечно юной и строгой девственницей Олимпа, Гекуба в очеловеченной «Илиаде» стала приветливой многодетной супругой старца Приама, потеряв последние признаки своего исконного «далекоразящего» естества.

Но «Илиада» не могла заглушить живого народного предания, а в нем первоначальная связь Гекубы с Аполлоном продолжала чувствоваться. Она-то, по-видимому, и создала поэтический миф об исходе многострадальной царицы, развитый вышеназванным Стесихором в его потерянной поэме «Разрушение Илиона». Пережив смерть мужа и детей и взятие ее города, Гекуба удостоилась, наконец, милости того, которому она некогда родила Гектора: сам Аполлон за ней пришел и перенес ее в свой земной рай, в «Ликию» (т. е. в «страну света»), вознаграждая свою избранницу вечным блаженством за перенесенные ею на земле страдания. Так и Фетида вспомнила о старце Пелее, которому она некогда родила Ахилла, и перенесла его после многих ударов судьбы для вечной жизни в подводный чертог своего отца; параллелизм обоих сказаний очевиден.

И вот мы видим действие незримой тяги народной фантазии. Курган на Геллеспонте с его призрачным подобием собаки вызывает страшный образ Гекаты, но в атмосфере Трои эта Геката заменяется первоначально с нею тождественной Гекабой-Гекубой… «Здесь мыс Курган Псицы, – пишет Страбон, – а кто говорит – Гекубы; и действительно, показывается ее могила, если обогнуть мыс». Но как соединить между собой образы собаки и Гекубы? Средство одно, испытанное в греческой мифологии и само собой напрашивающееся в подобных случаях: предположить, что Гекуба была превращена в собаку. Это и есть то странное, то оскорбительное для памяти Гомера представление, на которое я намекал выше; оно не получилось органически из приветливого образа троянской царицы – оно было навязано фантазии поэта-мифотворца насильственно под влиянием геллеспонтского кургана. Оно, таким образом, местное, геллеспонтское предание.

Рамка была дана – надлежало ее заполнить. Античный мотив метаморфозы имеет свою особую психологию: причиною превращения в такой-то образ преимущественно перед другим является сходство – особенно этическое – с ним превращаемого в самый момент превращения. Этическое содержание представления о собаке, смотря по обстоятельствам, различное – верность, бдительность, но также и бесстыдство, и злоба; а для той собаки, которая соединяется с представлением о Гекате, последний оттенок был обязательным. Итак, злоба – притом яростная, приправленная бесстыдством, т. е. забвением всего того, что грек совмещал в своем красивом слове aidos, – чести, уважения, сострадания. К счастью для мифотворца, сам Гомер указал путь его фантазии в том месте XXIV песни «Илиады», где Гекуба говорит об убийстве своего Гектора:

…перед очами

Лютого мужа, которого сердце когда бы могла я,

Впившися в грудь, пожирать – отомстила б за то, что он сделал

С сыном моим.

Здесь уже как бы предваряется геллеспонтская метаморфоза и ми-фотворцу подсказывается то этическое положение, в котором должна находиться кроткая и почтенная троянская царица для того, чтобы стало понятным ее превращение в бесстыдно лютого зверя. Это положение – безумная злоба, вызванная нестерпимым материнским горем.

Остальное дала внешняя обстановка. Действие должно было происходить в Херсонесе Фракийском на побережье Геллеспонта; как туда попала троянская царица? Это, разумеется, нужно было мотивировать. Очевидно, там и жил тот, который причинил страдалице это новое материнское горе. Итак, это был фракийский царь; назовем его Полиместо-ром. Он, значит, будет убийцей сына троянской царской четы – конечно, младшего, так как только такого можно представить себе в роковую для Трои годину не в рядах ее защитников. Младшим сыном Приама Гомер называет Полидора; положим, его матерью была не Гекуба, а другая женщина, и к тому же его еще раньше Гектора убивает Ахилл, – но ведь это было не обязательно, в мелочах изменять традицию можно. Итак, Полидор был младшим сыном Приама и Гекубы, еще не способным носить оружие; когда дела обреченного города стали быстро клониться к упадку, родители отдали его на воспитание фракийскому царю Полиме-стору и вместе с ним добрую часть троянской казны… Почему именно ему? Хорошо бы, если бы его можно было представить родственником или земляком отрока, хотя бы по матери. Правда, эта мать, т. е. Гекуба, названа Гомером дочерью фригийского царя Диманта на Сангарии. Ну, что же, это, значит, также нужно изменить. Зато фракийский царь Киссей был отцом вельможной троянки Феано, жены Антенора; допустим, что его же дочерью была и Гекуба.

Итак, Полиместору, своему кунаку, Гекуба доверяет свою последнюю надежду, своего отрока-сына Полидора. Ее предчувствия сбываются: Троя взята, муж и сыновья убиты; она и ее дочери и невестки – пленницы. Ах, если б хоть Полиместор соблюл ей верность! Но нет, жадный варвар польстился на золото, данное его опекаемому: уверенный, что после падения Трои некому будет привлечь его к ответу, он убивает Полидора и бросает его в море.

Этим дан повод для мести Гекубы – а с ней и для легенды Кургана Псицы.

II

Ее самое находим мы в «Гекубе» Еврипида; это для нас – самый древний источник. Другой вопрос – был ли Еврипид творцом, не говорю самой легенды, но даже ее первой литературной обработки. Но на него удобнее будет ответить после разбора самой трагедии.

Начинается она с ночной сцены. Море, пустынный берег, палатки ахейцев; все молчит. Вдруг из одной палатки выскальзывает что-то черное, едва различимое в окружающем мраке: это – тень Полидора. Третью ночь она проводит у изголовья спящей матери в палатке пленниц; теперь приближение утра прогоняет ее обратно в подземную обитель.

…И хорошо, если бы она молча туда спустилась. Но поэту она нужна для пролога: и за внушительной сценой ее появления следует несколько нас расхолаживающий рассказ о вероломстве Полиместора. Из него мы, впрочем, еще нечто узнаем: ахейцы потому уже третью ночь проводят на херсонесском берегу, что могучая тень Ахилла не дает им ветра для возвращения домой, пока они не принесут ему в жертву на его могиле дочь Приама Поликсену. (Так сказано здесь; несколько ниже говорится только, что требуется «одна из многострадальных троянок». О значении этой разницы будет сказано ниже.)

Итак, двойная завязка; история Полидора несколько внешним образом соединена с историей Поликсены. Но независимо от этой композиционной особенности мы наталкиваемся на реальные затруднения. Каким образом курган Ахилла оказался на херсонесском берегу? Единодушная традиция древности знает его на троянском и там же представляет и жертвоприношение Поликсены. Затем: чего ради отправились туда греки? Это место находилось много верст вверх по Геллеспонту, а путь домой лежал в обратном направлении. Ничего не поделаешь: Курган Псицы поневоле притянул к себе греческий флот, а сплетение его легенды с мифом о Поликсене увлекло туда же и курган Ахилла. С этим придется помириться.

Еще одна особенность останавливает на себе наше внимание. Тень Полидора говорит нам, что она провела ночь у изголовья Гекубы; она же указывает в дальнейшем на ее выход из палатки «из страха перед видением – мною». Матери Полидор рассказывает то же, что потом зрителям, – его появление удвоено. Насколько красиво было первое, настолько неудачно второе. Прологист был нужен только Еврипиду; это – особенность именно его драматургической техники. Напротив, первое появление – матери во сне – было в духе классической традиции; так и в «Евменидах» Эсхила тень Клитемнестры появляется спящим Эриниям. Не правдоподобно ли предположение, что предшественник Еврипида ограничивался появлением тени Полидора одной спящей Гекубе?

Продолжаем однако. По исчезновении Полидора выходит из палатки ведомая прислужницами престарелая Гекуба. Ее до рассвета спугнул страшный сон: он вещал ей недоброе про ее отданного во Фракию сына, а также и про ее дочь Поликсену. Подробнее она рассказывает только про последнюю: ей показалось, что волк вырвал молодую лань из ее рук и растерзал ее. Она вспоминает, что слышала раньше о призраке Ахилла – что он требует себе в жертву одну из троянок – и молит богов, чтобы они отвратили эту участь от ее дочери. Пока же она ищет кого-нибудь из своих вещих детей – Елена или Кассандру – чтобы узнать значение увиденного сна.

Следует парод (вступительная песнь): пленницы (троянки), образующие хор нашей трагедии, приходят к Гекубе с известием, которое делает ненужной услугу сногадателя. Ахейцы решили принести Поликсену в жертву Ахиллу; скоро явится Одиссей, чтобы вырвать ее из рук матери.

Гекуба вызывает Поликсену из палатки; она сообщает ей услышанную весть. Та потрясена – но более тем, что ей нельзя будет облегчать своей дочерней заботой горе матери; своей жизни ей не жаль. Уже здесь предваряется ее героическое поведение в дальнейшем. Вскоре затем появляется Одиссей.

Свое тягостное поручение он хотел бы исполнить поскорее. Дело решено, сопротивляться бесполезно. Все же Гекуба сдается не сразу. Она напоминает Одиссею, как он однажды явился разведчиком в Трою и был узнан ею – мотив из трагедии Софокла «Нищенство» – и как она его тогда пощадила; пусть же и он ей теперь отплатит благодарностью. Человеческие жертвоприношения вообще кощунственны; если же их и допустить, то почему же непременно требовать жертвой ее дочь? (Как видно отсюда, Гекуба и здесь, как и выше, полагает, что тень Ахилла требовала вообще кого-нибудь из троянок.)

Одиссей отвечает ей возмутительно лицемерной речью, растворяя варварское заклание девушки в общем понятии оказания почести заслуженному соратнику; под конец у него даже желание Гекубы оказывается «варварским», так как оно сводится к неблагодарности по отношению к умершему.

Потерпев неудачу, Гекуба предлагает дочери самой просить за себя. Но гордая девушка отказывается: ее жизнь все равно безрадостна, не стоит о ней заботиться. Она и свою мать упрашивает не сопротивляться ее убиению и уходит с Одиссеем. Гекуба в отчаянии бросается на землю.

Промежуток действия заполняется песнью хора (первым стасимом), грустно размышляющего о предстоящей ему в неволе судьбе.

Второе действие начинается с прихода Талфибия, глашатая Агамемнона. Несчастное положение некогда могущественной царицы вызывает в нем живейшее сострадание; он пришел пригласить ее предать земле ее закланную дочь. Из его уст она слышит рассказ о ее мужественной смерти, а также и о горячем участии, которое она вызывала среди всех ахейцев. Это служит Гекубе некоторым, хотя и слабым, утешением в ее горе. Она посылает прислужницу за морской водой для омовения трупа дочери.

Следует новая хорическая песнь – второй стасим, – посвященная воспоминаниям о плавании Париса в Спарту, ставшем причиной всех зол для страдалицы Трои.

Трагедия Поликсены кончена; отправление прислужницы на взморье – то звено, которое соединяет ее с возобновляющейся трагедией Полидора. Она нашла его выброшенный на берег труп; с ним возвращается она к своей госпоже.

И здесь происходит тот перелом в душе Гекубы, который превращает троянскую царицу в героиню геллеспонтской легенды. Смерть Поликсены, эпизод в драматургическом отношении, не была эпизодом в психологическом смысле. Надо было душе матери пройти по всем кругам страдания, вплоть до самого беспросветного отчаяния, для того чтобы в ее мраке загорелось, наконец, то багровое пламя, которым освещаются последние сцены нашей трагедии, – пламя злобы.

До сих пор насущное горе о Поликсене отодвигало на задний план зловещее предчувствие об участи Полидора, внушенное троекратным сновидением; но вот принесенный прислужницей труп отрока превращает это предчувствие в безнадежную действительность. Да, ее сын убит, убит вероломным другом, которому она поручила эту свою последнюю надежду. Со стихийной силой просыпается ее злоба против него, она хочет ему отомстить – но как? В эту минуту к ней является Агамемнон: он удивлен, почему она так медлит с похоронами Поликсены. Его приход повергает ее в раздумье… Драматически оно выражается в редком у греческих трагиков размышлении «в сторону», прерываемом нетерпеливыми возгласами властителя. Она не может исполнить свою месть без него – и вот она бросается к его ногам: «Снизойди к моей великой просьбе!»

Она описывает ему случившееся; сам царь потрясен низостью преступника и горем страдалицы. «Приди же ты мне на помощь – из жалости ко мне, из справедливого гнева на убийцу…» Нет, мало: она видит, царь ей соболезнует, но не настолько, чтобы ей помочь. Тогда она решается на крайнее средство.

Я должен тут допустить небольшое отступление. Отношения Агамемнона к Кассандре у различных поэтов представлены различно. Эсхил их оставляет под сомнением, все же пользуясь ими как предметом мстительной ревности его жены Клитемнестры; Софокл их устраняет вовсе; Еврипид, напротив, и здесь, и в «Троянках» их выводит наружу. Тайны никакой нет – ни для Гекубы, ни для войска: Кассандра, троянская царевна, не только пленница, но и любовница военачальника. И вот Гекуба в своем унижении пользуется этим крайним средством: «Сжалься надо мною, если тебе в чем-нибудь угодила… моя дочь».

Критики поздней древности, схолиасты Софокла («Аянт»), порицают Еврипида за это соображение: они находят, что царица у него стала сводницей, требующей себе награды за позор дочери. Им возражают схолиасты данного места, извиняя Гекубу ее горьким положением. Ни те ни другие не усмотрели истинного величия нашей сцены, достойной параллели к незабвенной XXIV песни «Илиады». Там Приам, движимый родительской любовью, целует руку убийцы своего сына; здесь Гекуба, под гнетом того же чувства, целует руку растлителя своей дочери.

Агамемнон наполовину убежден; одно его смущает. Нечестивый Полиместор заявил себя союзником греков; как бы войско не подумало, что его вождь своей любви к пленнице принес в жертву выгоды своих подданных. Но Гекуба его успокаивает: месть совершит она сама с товарками-пленницами, от него требуется только допущение ее. Он согласен.

Она посылает свою прислужницу вестницей к Полиместору: пусть он с детьми придет к ней для тайной беседы, которая для него будет не менее важна, чем для нее. Все уходят.

Следующая хорическая песнь – третий стасим – дает знаменитое своим реализмом описание последней ночи Илиона.

Является Полиместор. Выслушав его притворное соболезнование, Гекуба повторяет ему свою мнимую тайну: описание места, в котором скрыты сокровища Приамидов. Но это еще не всё: они, т. е. троянские пленницы, тайно увезли часть сокровищ из Илиона; вот ее-то она желает передать ему, чтобы он сберег ее для Полидора. Для этого он должен войти с ней в палатку.

Там над ним и совершается месть. Мы слышим изнутри его бешеные крики: детей его убивают, у него самого вырывают глаза. Затем двери раскрываются; выходит торжествующая Гекуба, выходит ослепленный Полиместор. На его громкий плач приходит и Агамемнон. В чем дело? Здесь обиженный, там обидчица; военачальник – естественный судья. Спор ведется в привычной для греческой трагедии, нас несколько расхолаживающей форме «агона»; Агамемнон решает его в пользу своей пленницы.

Тогда отвергнутый царь превращается в пророка; свое знание он приписывает откровению фракийского Диониса.

– Ты бросишься в море, – говорит он Гекубе, – с мачты корабля, взойдя на ее верхушку в образе огнеокой псицы.

– А после смерти или при жизни стану я ею? – переспрашивает она.

– После смерти, – отвечает Полиместор, – и твоей могиле будет дано твое имя – курганом несчастной Псицы станет она, вехой для пловцов.

Агамемнону он пророчит смерть от секиры жены в кровавой купели, за что разгневанный царь велит его выбросить на пустынный остров. Затем он предлагает Гекубе позаботиться о похоронах своих детей; трагедии конец.

III

Первое, что всегда бросается в глаза ее читателям, – это ее двойственность. Она не так резка, как в «Андромахе»: поэт сумел объединить обе части своей трагедии не только внешним образом – общностью завязки и развязки и личностью героини, – но и внутренне, психологически, как было развито выше. Но при всем том с точки зрения фабулы трагедия Поликсены является эпизодом в трагедии Полидора, допускающим также и другое соединение. Так, Сенека в своих «Троянках», о которых еще будет речь, соединил его не с историей Полидора, а с историей Астианакта. И если мы читаем у схолиаста стиха 1 нашей трагедии слова: «касающееся Поликсены можно найти и у Софокла», то мы вправе сделать из них вывод, что и у этого поэта смерть Поликсены не была связана со смертью Полидора.

Если мы поэтому ставим вопрос о предшественниках Еврипида в его «Гекубе», то мы должны его поставить раздельно для обеих трагедий, из которых она состоит и которые мы ради краткости будем называть просто «Поликсеной» и «Полидором».

Для «Поликсены» дело обстоит сравнительно просто: мы уже назвали только что «Поликсену» Софокла. Известно о ней крайне мало, как и вообще о потерянных драмах Софокла; но нас она здесь интересует лишь постольку, поскольку путем сравнения с нею могут быть определены внесенные Еврипидом новые мотивы. А если так, то мы обладаем ценным средством, чтобы приблизиться к нашей цели: дело в том, что для поэта, работающего на основании поэмы своего предшественника, трудно вполне отвлечься от его влияния, трудно не сохранить под новой концепцией следы старой, которые будут тускло виднеться, как виднеются следы смытого шрифта в палимпсестах.

На один такой след мы указали выше; это – вопрос о содержании Ахиллова требования. Оно гласит двояко: либо «почтите мой прах кровью троянки», либо «принесите мне в жертву Поликсену». Первое мы ясно читаем в арии Гекубы; второе – в прологе тени Полидора, затем – в ответе Одиссея Гекубе («тень Ахилла требует не тебя, а ее»), оно же и легче уживается с подробным описанием ахейского совещания в анапестах хора. Между тем только мотивировка первого требования понятна при еврипидовской концепции трагедии; Ахилл требует, чтобы ахейцы на прощанье почтили его могилу, а высшим почетом представляется принесение в жертву человека, особенно девы; остается метнуть жребий между пленницами – ср. легенду о Первой Мессенской войне у Павсания – жребий пал бы на Поликсену, и дело пошло бы своим ходом. Но как мотивировать второе требование на почве еврипидовской концепции? Почему Ахилл требует себе именно Поликсену? На этот вопрос мы ответа не получаем.

Отсюда ответ один: первое требование – новшество Еврипида, второе он заимствовал у Софокла, и оно осталось у него, как след старого текста в палимпсесте. Конечно, это не освобождает нас от вопроса: а Софокл как мотивировал эту исключительность в требовании Ахилла? Так как трагедия нам не сохранилась, то путь решения загадки один: надо осмотреться в прочей традиции. Если мы в ней мотивировку найдем, и притом только одну, то ее и можно будет признать софокловской.

И действительно, мы находим ее, и притом только одну; прежде всего в вышеназванных «Троянках» Сенеки. Здесь Ахилл требует себе именно Поликсену – другой формулировки нет, – но он требует ее как свою невесту. А это опять-таки напоминает нам любопытную традицию о любви Ахилла и Поликсены; он увидел ее впервые из засады, которую он устроил против ее брата Троила, он выговорил ее себе как награду за мир, к которому он склонил ахейцев, и был убит Парисом и Аполлоном во время бракосочетания с ней. Многие (между прочим Вейль в своей статье о «Гекубе») считают эту традицию поздней; в противоположность к ним я предположил, что ее знал уже Софокл. Полагаю, что приведенные здесь соображения вполне подтверждают эту гипотезу.

Еврипид устранил идею помолвки; соответственно с этим он и изменил самое требование Ахилла. В этом его первое новшество.

Второе еще важнее. В сцене между Гекубой, Поликсеной и Одиссеем первая после неудачи своей просьбы предлагает дочери самой просить за себя и даже указывает ей путь – «и у него ведь есть дети», т. е. «заклинай его жизнью Телемаха». Но Поликсена отказывается от этого предложения: я согласна умереть. В этом «отклоненном предложении» мы усматриваем так называемый «рудиментарный мотив»: у Софокла она подлинно просила Одиссея за себя, просила именем Телемаха. И действительно, представление добровольно умирающей Поликсены не встречается раньше Еврипида: вся изобразительная традиция знает только насильственно закалываемую деву, со связанными руками или схваченную ратниками. Самоотвержение Поликсены – такое же новшество Еврипида, как и самоотвержение Макарии в «Гераклидах» и Ифигении в «Ифигении Авлидской».

В других отношениях могло и не быть особых изменений; уже названных достаточно, чтобы придать прелесть новизны еврипидовской обработке софокловской «Поликсены». Гораздо труднее вопрос о «Полидоре».

Действительно, кто первый обработал геллеспонтскую легенду? Кое-кто думает, что именно Еврипид, но Вейль справедливо замечает, что Еврипид, называя свою героиню дочерью Киссея, не указывает мотивов этого изменения гомеровской традиции (см. выше) и даже не называет родины Киссея. «Это заставляет нас думать, – говорит он, – что другой поэт выдумал (вернее: впервые обработал) миф о Полидоре и мотивировал те новые частности, смысла которых мы теперь уже не видим».

К этому соображению Вейля я имею еще прибавить некоторые от себя.

Прежде всего укажу на удвоение появления тени Полидора: она появляется и Гекубе, и перед зрителями. Последнее в соответствии с манерой Еврипида; его предшественники, любившие драматические прологи, ограничились бы первым, т. е. они дали бы такую сцену: Гекуба покоится перед нами на земле, у ее головы появляется тень Полидора и рассказывает ей про себя, затем она исчезает и Гекуба просыпается.

И действительно, такую сцену мы имеем, но только в трагедии более позднего поэта, в знаменитой некогда «Илионе» Пакувия. Ее содержание нам известно благодаря Гигину и нескольким сохранившимся отрывкам, собранным Риббеком и объясненным им же. Действие здесь много замысловатее, чем в «Гекубе», и именно эта замысловатость заставляет думать, что оригиналом была пьеса позднейшего трагика вроде Астидаманта.

Илиона была старшая дочь Приама и Гекубы (не известная, к слову сказать, ни Гомеру, ни классической греческой поэзии до Еврипида включительно). Она была выдана за фракийского царя Полиместора (усугубление еврипидовского мотива, согласно которому он был только кунаком троянского царя). Когда Парис привез Елену, Приам с Гекубой постановили удалить из Трои своего младенца-сына Полидора (вероятно, под влиянием пророчества Кассандры, предсказавшей царскому роду гибель от этого брака). Они дали его питомцем, с крупной суммой золота, Полиместору и Илионе; а так как у тех тогда родился собственный сын Деипил, то Илиона переменила имена обоих младенцев, желая во всяком случае, даже если бы один погиб, обеспечить наследника дому Приама. Так они и выросли вместе – конечно, кроме Илионы, никто этой тайны не знал.

Наступили последние времена Трои. Агамемнон, не желая, чтобы кто-либо уцелел из рода Приама, предлагает Полиместору много золота и свою дочь Электру в жены, если он убьет Полидора. Жадный царь соблазнился обещанием и убил мнимого Полидора – на деле же собственного сына Деипила.

Здесь – начало трагедии Пакувия. Илиона спит; во сне ей является скорбящая тень ее непогребенного сына и произносит славную в римском театре жалобу:

Тебя молю, родная: ты заботы утоляешь сном,

Меня же не жалеешь ты; воспрянь и сына упокой,

Пока лесного зверя пасть и хищной птицы клюв его

Не растерзали; о, не дай, чтоб кости обнажила плоть

И прелой крови черный гной святую землю осквернил…

Испуганная сновидением Илиона просыпается; ей кажется, что тень еще при ней; она говорит ей:

Постой, промедли: раз еще свою судьбу мне расскажи!

Но тень исчезла, оставив Илиону в одинокой борьбе с окружившими ее ужасами. Тогда к ней приходит второй юноша, мнимый Деипил, а собственно Полидор, троянский царевич. Он был в Дельфах (почему – неизвестно), и там оракул ему сказал, что его отец убит, мать в плену, а родной город сожжен. Считая себя сыном Полиместора и Илионы, он поспешил к ним и теперь обрадован, найдя их в добром здоровье; но ему непонятно, почему оракул его обманул. Тогда Илиона открывает ему тайну его происхождения и вместе с тем просит его помощи в деле мести против Полиместора. Он согласен; пользуясь его помощью, она ослепляет Полиместора – конечно, сказав ему раньше, что он убил собственного сына.

Последние сцены происходят, по-видимому, в присутствии Агамемнона и ахейских вождей. Илиона, исполнив дело мести, падает от собственной руки. Полиместор, вероятно, остается жить – ослепление не имело бы смысла, если бы оно сопровождалось смертью; сравнение со стихами «Гекубы» дает право заключить, что он пророчит Агамемнону и Кассандре ожидающую их гибель; о судьбе Полидора никакие догадки невозможны.

Эта эффектная трагедия представляется нам развитием и осложнением нашей «Гекубы»; но, конечно, ничто не мешало ее автору использовать и более древние мотивы. Таким является сновидение Илионы, находящее себе параллель в сновидении Евменид у Эсхила; сближая его с указанным местом из «Гекубы», т. е. с удвоением появления тени Полидора, мы приходим к заключению, что в трагедии-предшественнице этого удвоения не было и тень Полидора в драматическом прологе появлялась непосредственно и исключительно спящей матери Гекубе.

Второй момент – убийство Полидора. У Еврипида Полиместор его убивает, затем бросает в море, а затем уже волна прибивает его обратно к тому же берегу. Это «обратно» возбуждает наше подозрение – особенно если спросить себя, чего ради, собственно, ахейцы пожаловали к фракийцам, где им делать было нечего. Не представляла ли трагедия-предшественница театром действия троянский берег? Тогда указанный мотив понятен: Полиместор бросил тело Полидора в море, сильным восточно-западным течением Геллеспонта его отнесло к троянскому берегу, где его нашла Гекуба. И действительно, это предположение можно подтвердить еще двумя соображениями.

Во-первых – это будет уже третий момент – обстановкой, при которой происходит ослепление Полиместора. И здесь мы встречаем уже знакомое нам удвоение: Гекуба заманивает тирана в роковую сеть 1) обещанием открыть ему троянский тайник и 2) обещанием передать ему захваченные троянками драгоценности. Из этих двух мотивов первый очень убедителен, но недействителен; он ни на шаг не приближает Гекубу к задуманной цели, так как для того, чтобы узнать от Гекубы местоположение тайника, ему нет надобности идти к ней в роковую палатку. Второй мотив, наоборот, действителен – именно он и ведет к ослеплению царя, – но зато совершенно неубедителен: какие у троянских пленниц могут оказаться драгоценности? Поэт, очевидно, чувствовал неубедительность этого мотива, поэтому подготовил его в стихе, где героиня, еще не зная об участи Полидора и озабоченная похоронами Поликсены, говорит: «Соберу и украшения для нее от пленниц – не имеет ли кто какую драгоценность, взятую ею из собственного дома и скрытую от нынешних господ». Мы заключаем: в трагедии-предшественнице, в которой сцена была у развалин Трои, действительным был только первый мотив: Гекуба заманивала Полиместора обещанием показать, а не описать ему троянский тайник и, уведши его под этим предлогом со сцены, при помощи пленниц ослепила его. Прибавлю, что только при этом предположении объясняется и присутствие детей Полиместора. В нашей трагедии совершенно непонятно, почему Полиместор их берет с собой; он очень резонно спрашивает об этом Гекубу; ее же ответ «для того чтобы они знали о тайне, если ты умрешь» нас совсем не удовлетворяет; он мог ответить ей: «для этого нечего их брать с собой – я и сам могу им о тайне рассказать, если захочу». Другое дело, если Гекуба собирается показать Полиместору наглядно и воочию местонахождение мнимых сокровищ: тут действительно нужны глаза. И вместе с тем понятно, почему Полиместор берет с собой только своих детей, оставляя на сцене телохранителей.

Тут мне, однако, могут возразить следующее. Гекуба 1) ослепляет Полиместора и 2) убивает его детей; нет ли и тут того же удвоения? Отвечу: очень возможно. Но и в этом случае придется признать мотив детей исконным, а мотив ослепления производным. Логика возмездия покоится на talio: как Полиместор сделал Гекубу бездетной, так и он должен стать бездетным через нее. Я поэтому скорее склонен допустить, что эффектный, но нелогичный мотив ослепления прибавлен Еврипидом ради арии.

И, наконец, второе (счетом четвертое) соображение – это превращение Гекубы. Должен сказать – оно у Еврипида страдает крайней запутанностью. Героине предсказывается, что она с верхушки мачты бросится в море. Мы удивлены: старуха, едва двигающаяся с помощью посоха, точно юнга полезет на мачту! Сама она в удивлении переспрашивает: «Крылья у меня вырастут на спине, или как это совершится?» Ей слепец отвечает: «Нет, ты станешь огнеокой псицей». Значит, в образе собаки она полезет на мачту – иначе понять этих слов нельзя, да и схолиасты поняли их именно так. Собственно собакам не дано лазить по деревьям, но пусть это будет чудесная собака. Что значит дальнейший вопрос Гекубы: «А мертвая или живая изменю я так свою жизнь?» – и особенно ответ Полиместора: «Мертвая, и твой курган унаследует твое имя»?

Подождем смеяться; читатель увидит, что дело выяснится вполне удовлетворительно. Для этого приведем параллель из Овидия, рассказывающего в своем крупном эпосе также о превращении Гекубы. Его зависимость от Еврипида доказывается, помимо частностей, тем, что и он соединяет смерть Поликсены со смертью Полидора, перенося также и первую на фракийское побережье; узнав убитого сына, героиня требует тайной беседы с убийцей, и тот ей говорит:

«Молви скорее, Гекуба; тот дар, передай его сыну.

Все, что даришь ему ныне, как то, что доверила раньше,

Я сохраню ему свято: в свидетели Зевса зову я».

Смотрит в упор на злодея она – наливается злобой

Сердце – и вдруг созывает невольниц из павшего града,

Ногти царю-лиходею вонзив в вероломные очи.

Силы ей гнев придает; родники уже вытекли света —

Все ж не отходит она, обагренная кровью злодея,

И не глаза – их уж нет, – а пустые их ямы терзает.

Тут одрисийский народ, разъяренный расправой с тираном,

С градом и камней и стрел на троянку напал. А троянка

В камень, ее поразивший, с рычанием хриплым вцепилась,

Речью ответить хотела – из пасти лишь лай раздавался.

Место поныне хранит в своем имени память о деле.

Вот это последовательно. В самый момент проявления злобы происходит превращение; исступленную забрасывают камнями – так и произошел курган Псицы. Ни о каком прыжке в море с корабля не говорится.

Кому же понадобился этот прыжок в море? Отвечу: тому же, кому понадобилось бросить в море также и труп Полидора, – тому, кто представлял местом действия не фракийский, а троянский берег. Если расправа с Полиместором и превращение Гекубы происходили в Трое, а курган Псицы находился на фракийском берегу Геллеспонта, то необходимо было допустить, что превращенная достигла его вплавь. Брошенный в море Полидор и бросившаяся в море Гекуба вполне параллельны друг другу; только Полидор, мертвый, должен был поплыть по течению, Гекуба, живая, поплыла против него.

Еще одну параллель хочу я привести для выяснения одной подробности превращения, а заодно и всего еврипидовского рассказа о нем. В жизнеописании Аполлония Тианского Филострат рассказывает, что его герой прекратил в Эфесе чуму. Он созвал жителей в театр и, увидев подслеповатого нищего старика, велел им забросать его камнями. Те нехотя повиновались. Как только в нищего попал первый камень, он открыл глаза и сверкнул из них огнем. Тут эфесцы поняли, что имеют дело с демоном; камни полетели градом, и над стариком образовался целый холм. Через некоторое время Аполлоний велел им разрыть этот холм, и тогда на месте старика оказался «пес, по виду вроде молосских, величиною же с самого крупного льва, помятый камнями и с пеной вокруг пасти, точно бешеный».

Думаю, что этот эфесский Курган Пса объясняет нам одну частность, касающуюся геллеспонтского Кургана Псицы. Вспомним, что у Еврипида Полиместор пророчит Гекубе, что она станет «псицею об огненном взоре»; теперь мы поймем, что это не простой эпитет, что Гекубе предстоит превращение именно в чудовищную собаку, так же как эфесскому колдуну. Всю сцену мы представляем себе так.

Под предлогом показать ему троянский тайник Гекуба увела Полиместора со сцены, отделив его от его свиты. Вскоре затем слышатся крики царя: Гекуба и троянки убивают его детей, ослепляют (быть может) и его самого. Свита бросается к ней, в нее летят камни. Гекуба, пораженная, падает, но на ее месте появляется чудовищная собака с пылающими глазами. Спасаясь от погони, она бежит к морю; те за ней. Она на корабль, те и туда. Она на мачту – на то она чудовище – оттуда в море. Те за ней, настигают ее у фракийского побережья и хоронят под грудой камней; так возникает Курган Псицы. Конечно, в драме все это было содержанием отчасти рассказа вестника, отчасти пророчества – Кассандры или Елена.

Таково восстановление трагедии – предшественницы еврипидовской «Гекубы»; все затруднения, представляемые мифопеей этой последней, разрешаются при условии, что в той действие происходило не на фракийском, а на троянском берегу. Но кто же, можно спросить, был автором этой трагедии-предшественницы?

Этот вопрос сводится к другому: кто первый обработал геллеспонтскую легенду о Кургане Псицы? Я думаю, мы можем себе позволить догадку в этом направлении, опираясь на следующую комбинацию.

Курган Псицы вошел в афинский кругозор с учреждением в Херсонесе фракийского царства Филаидов в 561 г., последний властитель которого, великий Мильтиад, должен был оставить его на произвол персов в 493 г. После Саламинской победы открылась афинянам возможность добыть Херсонес обратно; но персы в нем прочно засели, и только в 476 г. удалось сыну Мильтиада Кимону добыть Сест, за которым вскоре последовал и прочий Херсонес; с 459 г. он опять принадлежит Афинам. К тому времени херсонесская легенда должна была получить особый интерес для афинян; ее поэта естественнее всего будет искать в кругу Кимона. С 468 г. в нем состоял Софокл; но из его трагедий ни одна не может быть с некоторым правдоподобием сюда отнесена, а вышеприведенная схолия на первый стих «Гекубы» вообще не благоприятствует предположению, чтобы Софокл был в трагедии Полидора предшественником Еврипида. А так как маловероятно, чтобы им был незначительный трагик, то можно будет, впредь до лучшей догадки, остановиться на Эсхиле. Среди его не дошедших до нас драм, например, «Неводщики» («Diktyulkoi») могли бы быть привлечены, раз завязкой было нахождение брошенного в море трупа Полидора.

Все это очень шатко; пусть. Главное для меня было установить, что Еврипид имел предшественника в обработке мифа о Полидоре, а равно и указать, в каких чертах его трагедия отличалась от той, которую нам оставил он сам.

А затем еще одно, последнее слово о самой легенде. Поистине удивителен ее консерватизм. Курган Псицы хранил память о страшной спутнице страшной Гекаты; Геката же, как мы видели, была первоначально тождественна с троянской царицей Гекабой-Гекубой. И вот должна была возникнуть легенда о превращении этой Гекубы в псицу, но и тут не было забыто, что эта псица – не обыкновенная собака: в ее образе были оставлены те чудовищные черты, которые были приличны зверю-спутнику царицы теней. Таковой осталась в фантазии греков эта «веха для пловцов» – немой страж Геллеспонта, внушительное предостережение смельчакам, желавшим променять приветливую лазурь Архипелага на бурную пучину Понта.

1915

Том II

Предисловие редактора

I

Настоящий второй том «Театра Еврипида» И. Ф. Анненского обнимает, согласно изложенной в т. I программе, четыре трагедии, из коих две («Геракл» и «Ипполит») были приняты переводчиком в его петербургское издание 1906 г., две остальные же («Гераклиды» и «Елена») еще не были напечатаны нигде и появляются здесь впервые. К одной из них, а именно к «Гераклидам», не оказалось даже вводной статьи в бумагах покойного; эту статью (с заглавием «Алтарь Милосердия») мне поэтому пришлось написать самому. Остальные принадлежат переводчику, и я их почти не касался; но так как он мало интересовался историей развития лежащего в основе трагедии мифа, я же этот вопрос считаю существенным (в своих введениях к Софоклу я ему исправно отвожу всю вторую главу), то я счел долгом восполнить этот пробел, но сделал это в конце книги, в отделе «объяснительных примечаний», который согласно сказанному в т. I весь принадлежит мне.

Интерес, представляемый нашими четырьмя трагедиями, очень разнообразен. Первенствует, разумеется, «Ипполит», одна из перворазрядных трагедий Еврипида, образец всех «Федр» последующих времен от Сенеки до д’Аннунцио. Высокое художественное значение этой трагедии и заставило меня отнестись к ее переводу с особым вниманием; к этому присоединялся однако мой личный к ней интерес – переводчику угодно было посвятить его мне – а также и то обстоятельство, что эта трагедия уже имелась в нашей литературе в хорошем переводе Д. С. Мережковского. В силу этих трех соображений трагедия «Ипполит» – при тех моих взглядах на пиетет, о которых речь будет ниже, – предстанет перед читателем в наиболее обновленном виде.

Второе по достоинству место принадлежит «Гераклу» («Неистовому Гераклу», как его раньше называли), которого покойный считал «одним из лучших образцов строгого трагического жанра». Раньше мало заметная среди богатого Еврипидова наследия, эта трагедия была выдвинута тонким эстетическим анализом Виламовица, впервые указавшим ее многочисленные скрытые красоты. Надо было позаботиться о том, чтобы перевод надлежащим образом воспроизводил эти красоты – что и было сделано отчасти самим переводчиком, но отчасти и мною.

На третьем плане стоит «Елена», – скорее по своей прихотливости, чем по своей красоте, достойная знаменитой героини. Все же я убежден, что читатель и ее прочтет с удовольствием: сколько раз и после Еврипида люди жертвовали счастьем своим и чужим ради призрака – и испытывали вместе с его героем, что призрак, но призрак выстраданный, может стать дороже самой действительности!

Интерес «Гераклидов», наконец, скорее этического, чем художественного характера; но в этой плоскости и они найдут себе положительную оценку, особенно теперь, когда мы опять живем в той атмосфере, которая их родила. Но во вступительной статье эта трагедия нуждается более, чем какая-либо другая, – и я настоятельно рекомендую читателю ознакомиться предварительно с теми данными, которые я собрал в моем открывающем этот том очерке.

Помимо моей воли комментарий к трагедиям этого второго тома вышел несколько обстоятельнее, чем его предшественник; все же я не думаю, чтобы в нем было что-нибудь лишнее. При его чтении читателю легко будет выделить те примечания, которые имеют значение скорее для специалиста…

II

Этими немногими соображениями я и предполагал ограничиться в настоящем предисловии. Но один инцидент, не столько неожиданный, сколько неприятный для меня, заставляет меня просить у читателя нескольких минут внимания еще для нижеследующей главы.

Когда издатель М. В. Сабашников впервые обратился ко мне с вопросом, следует ли включить в серию «Памятников мировой литературы» и «Театр Еврипида» покойного И. Ф. Анненского, – я ответил ему, во-первых, что, безусловно, следует, во-вторых, что перевод покойного нуждается однако в филологической редакции и, в-третьих, что я для этой редакционной работы прошу иметь в виду отнюдь не меня. Этот отказ был мне продиктован уверенностью, что те самые, по вине которых наследие покойного целых пять лет пролежало под спудом, почувствуют необыкновенный прилив пиетета, лишь только за исполнение лежавшего на них долга возьмутся другие.

Какие соображения тем не менее заставили меня в конце концов пойти навстречу этой предвиденной неприятности – об этом сказано в предисловии к I тому.

Теперь прошу позволения огласить прежде всего несколько документов – отчасти уже напечатанных, отчасти нет – причем замечаю, что подстрочные примечания мои.

1) «Новое Время» 14 января 1917 г.

Есть дела и мысли «вольные и невольные»; в «вольных» мы легко порхаем, а «невольные» делаем по необходимости – с мыслью, что и за нас когда-нибудь сделает «невольное дело» живой человек, когда сами мы будем мертвы и безгласны и «неповоротливы» в могиле… Такое «невольное дело» я вынужден сделать сейчас, разбираясь в некоторой идейной тяжбе – между равно дорогими русскому образованному человеку лицами – Фаддея Францевича Зелинского, нашего знаменитого эллиниста, и покойного Иннокентия Федоровича Анненского, тоже эллиниста и поэта. Прекрасная и еще мало у нас оцененная поэзия Анненского дорога многим. Его преждевременная, неожиданная смерть на пороге Царскосельского вокзала – поразила, ушибла многих. Это был петроградский педагог, «чиновник министерства просвещения», дивным образом сохранивший в себе «чары вымыслов» и влечение к ним и очарование эллинским гением. Профессор Зелинский есть глава и наставник целой школы русских эллинистов, автор многочисленных трудов самого высокого культурного значения.

Но, мне кажется, он совершил некоторую неосторожность и неделикатность по отношению к памяти Иннокентия Федоровича Анненского при редактировании его переводов трагедий Еврипида; неосторожность эту можно понять как вытекающую из громады редакторского труда, возни с рукописями, наконец, из напора собственного ученого творчества. Но эта «неосторожность» чрезвычайно больно почувствована близким к покойному лицом и его помощником в учено-литературной работе. Вот как это лицо излагает все это дело в письме ко мне, с просьбою обратить на дело внимание печати:

«Скоропостижная кончина, ровно 7 лет тому назад, 30 ноября 1909 года, не дала И. Ф. Анненскому завершить печатанием самый большой его труд, труд 15-летней работы; и «Театр Еврипида» – первый вышедший том коего удостоен одобрения от ученого комитета министерства народного просвещения – оказался после его смерти в виде рукописей, из коих в двух трагедиях даже не перенумерованы страницы четвертушек бумаги, с «тире» вместо имен, и – в грустной суматохе водворения среди ночи мертвого хозяина в тот самый кабинет, где еще накануне он работал, полный творческих сил, все эти листки были спешно свалены с письменного стола в сундук и еще более перепутаны.

Я, пишущая вам эти строки, его невестка, с которою он в течение многих лет делился своими поэтическими замыслами и которая переписывала его произведения, изучив до тонкости его почерк и свободно разбираясь поэтому в его черновых рукописях, за два почти года внимательного и настойчивого труда наконец привела в порядок и подготовила к печати 12 переведенных им трагедий с большими статьями к каждой.

Иннокентий Федорович был первый и единственный в России ученый и вместе с тем поэт, давший полный стихотворный перевод всех трагедий Еврипида… Наследник его продал труд своего отца книгоиздательству «М. и С. Сабашниковых» в полную собственность, и вот в июне или июле этого года вышел 1-й том Еврипида в переводе И. Ф. Анненского в «Памятниках мировой литературы», под редакцией Фаддея Францевича Зелинского. Посмертный труд Иннокентия Федоровича увидел давно желанный свет! И казалось бы, радостно надо было встретить это осуществление мечты покойного!

Я услышала об этом в глуши своей деревни и тотчас же приобрела книгу. Издана прекрасно, тщательно, красиво, но… и в этом «но» вся трагедия творца ее, который не может из могилы заступиться за свое детище! Кто прочитает одно предисловие редактора, тот не может не увидеть, что так нельзя редактировать посмертный труд человека, уже имевшего имя известного эллиниста и специалиста в области Еврипида! Г-н Зелинский редактирует ведь не каникулярную работу гимназиста VII класса, чтобы силою своего авторитета произвольно вносить поправки в поэтический перевод (не дословный, не подстрочный, а поэтический) И. Ф. Анненского.

В своем предисловии он как бы из милости дарит поэту его метафору:

По сердцу и мыслям провел ты

Мне скорби тяжелым смычком…

И тут же нравоучительно замечает, что во время Еврипида греки не знали скрипок…[33]

Г-н Зелинский не считается[34] с основным мнением поэта-переводчика, что поэтический перевод древнего классика должен вызвать в современном читателе те же эмоции, какие трагик умел вызывать в своих слушателях в V веке до Р. Х., – трагедия должна не утомлять, а дать ту красоту, от созерцания которой душа облагораживается, становится «над жизнью».

Вот уже первое коренное недоразумение между редактором и его «пациентом» (я говорю «пациентом», потому что он производит над ним ряд мелких и крупных операций – и думает, что если тот молчит, значит, ему не больно…).

Пока еще рукописи не возвратились владельцу, нельзя даже проверить, какие изменения внес редактор в текст трагедий[35], так как «оговорки вносимых в текст изменений» выразились у г. Зелинского в объяснительных примечаниях буквально так: «Изменения допущены в следующих стихах: 1–3, 38, 39, 41, 48–51…» и т. д., до бесконечности. А где же первоначальный текст? Где то, что сказал Иннокентий Федорович? Мы, читатели, хотим же где-нибудь видеть, пусть в конце книги, как сказал не Фаддей Францевич, а Иннокентий Федорович[36]. Ведь это же посмертный и проданный на 50 лет огромный труд Анненского!

Значит, теперь каждому интересующемуся работой Иннокентия Федоровича надо ехать в Лесной и просить наследника: «Позвольте мне порыться в ваших рукописях, мне вот любопытно сверить стих 528 и 890… может быть, Иннокентий Федорович сказал лучше, чем его редактор?»

Уже по маленькому факту лично я, работавшая над приведением в порядок рукописей Иннокентия Федоровича, могу судить, что не всегда «изменения» г. Зелинского служат на украшение перевода. Я знаю, что Иннокентий Федорович перевел заглавие одной трагедии словом «Умоляющие». В перечне же г. Зелинского я уже читаю – и без оговорки в тексте – «Просительницы». Согласитесь же, что для русского уха между словами «Умоляющие» и «Просительницы» есть большая разница в нюансах, может быть, и незаметная для г. Зелинского[37]. Со словом «Просительницы» лично у меня возникает картина не алтаря, у которого ищут защиты несчастные женщины, а приемная важного лица, где какие-то жалкие существа, может быть, в салопах стародавнего фасона, с выражением испуга в робких глазах, с трепетом ожидают появления сановника из кабинета… На мой взгляд «Просительницы» как-то не вяжутся с трагедией и «Умоляющие» более идут к этому сюжету. Далее, в прозаическом переводе Леконта де Лиля трагедия эта называется «Les suppliantes». Разве не странно и дико было бы прочитать вместо «Гераклиды» – «Геракл и сыновья», вроде «Торговый дом Боткина с сыновьями» – правда?[38]

Беда в том, что юридически г. Зелинский неуязвим! Наследник, продавая труд отца, дал право на изменение текста… Тут пострадала лишь этическая сторона, тонкая, едва уловимая, но мучительная своей почти непоправимостью для тех, кто ценит талант Иннокентия Федоровича и кто знал, как он много работал над каждой строчкой перевода, пока, наконец, она его вполне удовлетворяла со стороны научной и поэтической.

Вот что больно задело меня. Может быть, вы захотите заступиться за бедного Иннокентия Федоровича, который только тем виноват, что не дожил до издания своего перевода!

Ну, пускай бы г. Зелинский делал какие ему угодно исправления, пускай «в особенности приводил перевод в гармонию со своим переводом Софокла»[39]… хотя разве это так необходимо? Разве Софокл и Еврипид сиамские близнецы, что должны быть непременно на одно обличье? Пускай ему было бы «приятно иметь место в книге, в котором он бы мог беседовать с читателем от себя лично!»

Но не надо было в конце книги совсем стереть границы, где кончается Иннокентий Федорович и начинается Фаддей Францевич, надо было в посмертном издании дать не голый перечень изменяемых строк, а самые строки. Я не думаю, чтобы фирма Сабашниковых, преследующая высокие цели «образования русского общества», захотела бы обезличить приобретенный ею труд Иннокентия Федоровича и сознательно допустить «химическое соединение» Иннокентия Федоровича с его редактором Фаддеем Францевичем!

И как-то не верится мне, что Фаддей Францевич действительно искренно хотел бы, чтобы с его наследием поступили так же?!

На страницах «Русской Мысли» (хорошо не помню, в июньской или июльской книге 1916 г.) г. Зелинский напечатал свою статью, где цитировал строки стихотворного перевода Иннокентия Федоровича из еще не изданной трагедии Еврипида, – но, понимаете, я уже отравлена сомнением, подлинные ли это строки Иннокентия Федоровича, или тоже измененные. Разве это не обидно? И разве вправе был так поступать г. Зелинский?

Неужели ему мало собственных лавров, что он захотел вплетать в свой венок те лавры, которые должны увенчать тень усопшего?

С уважением остаюсь

О. Хмара-Барщевская.

Смоленская губерния, почтовая станция Волочок, г. Каменец».

Все письмо так хорошо и мотивированно изложено, что я счел бы порочным его изменять, прибавлять к нему или убавлять из него. Боль и скорбь сотрудницы и родственницы чрезвычайно дорогого для всех русских поэта и вместе ученого, вложившего дорогую жемчужину в русское просвещение, – это заслуживает полного внимания. Мне тоже думается, что в примечаниях следовало восстановить полностью слово самого И. Ф. Анненского. Так мы обязаны к памяти поэта вообще каждого; поэтический настоящий дар настолько редок и в себе самом несет настолько особый аромат «поэтической филологии», что тут нельзя терять ни одной черты, никакого штриха; даже «знаки препинания», если они немного неправильны, следовало бы сохранять или оговаривать в примечаниях. «Напечатанное» должно быть «факсимиле» души написавшего. Так это вообще и применяется в напечатании старых писем, старых архивных бумаг. И это, безусловно, должно быть применено ко всему вообще неремесленному и нетехническому. Во всяком случае я передал точно жалобы ближайшего по труду лица покойного Иннокентия Федоровича, и Фаддей Францевич вряд ли будет претендовать на меня, так как для полного и убедительного ответа важно знать полное слово обвинения. Сделав миссию «передатчика», я отхожу в сторону.

В. Розанов.

2) «Новое Время» 16 января 1917 г.

Милостивый государь. В № 14677 «Нового Времени» (от 14/I) помещена статья В. Розанова «Переводчик и редактор (к изданию переводов И. Ф. Анненского)». В статье этой переведено полностью письмо к В. В. Розанову родственницы моей О. П. Хмара-Барщевской по вопросу о редакции печатаемого ныне (издание М. и С. Сабашниковых «Памятники мировой литературы») труда покойного моего отца – «Театр Еврипида».

По теме этого скорбного письма, так исключительно близкой мне, я со своей стороны считал бы необходимым сделать некоторые дополнения.

Редактирование – это печальная необходимость посмертных изданий трудов научного характера, прерванных в периоде завершения и подготовки к печати внезапной смертью автора. В данном случае необходимость эта утверждалась еще большим промежутком времени между началом труда и сроком его появления в печати. Ведь сам автор уже не мог приводить своих переводов и статей в соответствие с новейшими данными науки. Сознавая это, я не мог не дать согласия на предоставление издательству права поручать редакцию компетентным в данной области лицам. Однако предоставляя это право, я не мог предположить, что в конечном результате может оказаться замена некоторых[40] строк и выражений автора словами редактора, – без сохранения, хотя бы в примечаниях, подлинного текста И. Ф. Анненского. Самый момент посмертного редактирования, характер данного научного труда и имя его автора не могли породить такого предположения. Упоминая в тексте договора с издательством о возможности для редакции делать – оговаривая их – изменения в тексте в соответствии с «состоянием науки» или «новыми изданиями оригиналов» и пр., я, конечно, не мог допустить мысли, что это будет истолковано редактором как предоставление ему права систематически не сохранять при изменениях текста автора переводов и статей.

Я не касаюсь здесь того вопроса, сколь широко истолковал редактор Ф. Ф. Зелинский свое право приводить текст в соответствие с состоянием науки, – границы этого не поддаются определению в формальном договоре по такому делу, как посмертное издание, – я хочу только сказать, что исчезновение из вышедшего тома Еврипида многих строк моего отца явилось для меня полною и скорбною неожиданностью.

Примите, милостивый государь, уверение в совершенном уважении.

Валентин Анненский.

3) «Новое Время» 16 января 1917 г.

Милостивый государь. Так как вы дали место в вашей уважаемой газете письму О. П. Хмара-Барщевской, глубоко меня тронувшему, и вызванной им статье В. В. Розанова, касающихся моей деятельности как редактора исполненного покойным И. Ф. Анненским перевода Еврипида, то я покорнейше прошу вас поместить в одном из ближайших номеров и настоящий мой ответ.

Он будет краток: более обстоятельное обсуждение затронутых обоими указанными лицами вопросов я предполагаю дать в предисловии к II тому Еврипида, который на ¾ уже набран и выйдет, надеюсь, весной. Конечно, мне было бы желательно, чтобы это обсуждение несколько облегчило то чувство боли, которое причинила г-же Хмара-Барщевской моя редакционная работа над переводом ее покойного свекра; не льщу себя однако надеждой, что это мне удастся в полной мере. Есть область, в которой интересы безусловного родственного пиетета, исключительно представляемые автором письма, и интересы дела, которому служил покойный и служу я, органически непримиримы.

В одном пункте могу успокоить ее теперь же, единственном конкретном, которого она коснулась в своем письме. Она возмущается тем, что я в алфавитном перечне трагедий Еврипида предложенное покойным заглавие одной из них, а именно «Умоляющие», заменил заглавием «Просительницы». «Для русского уха, – пишет она, – есть (тут) большая разница в нюансах, может быть, и незаметная для г. Зелинского». Ее опасения напрасны: предложенное покойным заглавие будет удержано как подзаголовок при издании самого перевода трагедии, т. е. в IV томе; но для алфавитного перечня я предпочел, по практическим соображениям, заглавие «Просительницы». Дело в том, что это заглавие у нас установилось: оно имеется, чтобы не ходить далеко, в вышедшей только что вторым изданием «Истории греческой литературы А. и М. Круазе в переводе В. С. Елисеевой под редакцией проф. С. А. Жебелева» (стр. 289), а им обоим г-жа Хмара-Барщевская не откажет, надеюсь, в «русском ухе» и способности разбираться в незаметных, «может быть», для меня нюансах русского языка. Таким образом, пользующийся трудом покойного Иннокентия Федоровича, естественно, будет искать трагедию под соответственной буквой в IV томе – пусть же он ее там и найдет.

Ф. Зелинский.

4)

Многоуважаемый Василий Васильевич!

Простите меня, но я должен возвратить вам ваши упреки. «Неосторожность» и (невольно и косвенно) «неделикатность по отношению к памяти И. Ф. Анненского» допустили вы, а не я – допустили тем, что слишком поспешно предали гласности более чем неосторожное и неделикатное письмо О. П. Хмара-Барщевской.

Ее я, впрочем, не виню; напротив, ее беззаветная преданность покойному меня глубоко трогает. Но из-за нее она совершенно не в состоянии оценить сложность той задачи, которая выпала на долю мне. В самом деле – что ей Гекуба – Еврипида и сам Еврипид? Он интересен для нее лишь постольку, поскольку он переведен Иннокентием Федоровичем; тут, действительно, каждая строчка ей дорога, и всякое изменение хотя бы йоты из того, что написано Иннокентием Федоровичем, причиняет ей глубокую боль. Пусть этого повелительно требуют интересы Еврипида, с одной стороны, интересы читающей публики – с другой; какое ей дело до всего этого? Посмотрите, как мило она поучает меня об «основном мнении поэта-переводчика», что «поэтический перевод древнего классика должен вызывать те же эмоции, какие трагик умел вызвать в своих слушателях»; ей и в голову не приходит, что для того чтобы проверить этот принцип на практике, надо немножко знать, какие эмоции Еврипид вызывал в своих слушателях, каковое знание она вряд ли станет приписывать себе. В этой авторитетности, с которой она читает мне эту элементарщину, якобы неизвестную мне, скрыто столько наивной дерзости, что пришлось бы только развести руками – но тут опять вспоминаешь, кто это пишет и под влиянием каких чувств. Нет, положительно я ее не виню; напротив, дай Бог каждому такую невестку.

Но вы, Василий Васильевич, вы покойному не брат и не сват и не невестка; вы – друг русского просвещения. И вам Иннокентий Федорович дорог именно как вложивший в него «дорогую жемчужину»; почему же вы, прежде чем предавать гласности письмо жалобщицы и совершить этим нечто непоправимое, не спросили меня, хотя бы по телефону, о причинах, мною руководивших? А если бы вы, исполняя до конца свое «невольное дело», почтили меня своим посещением – я бы с документами в руках сообщил вам такие данные, из которых вы бы поняли, 1) что я безусловно прав, 2) почему мне тем не менее затруднительно оправдываться гласно.

Вы говорите, что «в примечаниях следовало восстановить полностью слова самого Иннокентия Федоровича»; позвольте вам доложить, почему я этого не сделал и не сделаю. В I томе мне пришлось перевести заново всего 929 стихов; это составляет в издании Сабашниковых 3 печатных листа. Но это не всё. Из отвергнутых мною стихов покойного значительная часть отвергнута по неправильности в отношении греческого текста: в ограждение себя я должен объяснить, почему считаю их неправильными. Прибавьте для этого не менее двух листов; спрашивается, по какому праву заставим мы публику покупать этот для громадного большинства совершенно ненужный балласт?

Но это только одна причина, достаточная, но не главная. Главная же та, что, печатая подряд все неудачные стихи покойного, я произвел бы убийственное для него впечатление. Вот это и есть то, что связывает меня перед гласностью: я не хочу порочить память покойного.

Совершенно конфиденциально сообщаю вам[41] как человек, тщательно взвесивший каждую строчку изданного мною перевода и сверивший ее с оригиналом: перевод этот довольно-таки слаб. Как филолог покойный не находился на высоте своей задачи; как поэт он, без сомнения, на много голов выше меня – но борьба с филологическими трудностями его задачи не дает развиться его вдохновению, Еврипид у него большею частью тлеет, а не горит, и только здесь и там вспыхивает. Читатель это не всегда замечает; зная Иннокентия Федоровича как талантливого поэта, он склонен поставить слабость перевода в счет автору, а не переводчику, и вот это и есть то, чего я никак допустить не мог и не допущу.

А впрочем, дело поправимо. То, чего не сделал я, может и теперь еще сделать г-жа Хмара-Барщевская. Ведь из 19 трагедий Еврипида 12 уже изданы покойным при его жизни и, стало быть, без моей редакции; пусть она из них выберет забракованные мною стихи и издаст их в приложение к моему труду – и для вящей внушительности с моим текстом en regard. Уверяю вас, лучшей апологии своей редакторской деятельности я и желать себе не могу. Но уверяю вас также, что это было бы крапивным венком на могилу покойного.

Теперь вы видите, что вы сделали, обнародовав письмо г-жи Хмара-Барщевской. Вы поставили меня лицом к лицу с дилеммой: «либо подчинись навету, что ты неделикатно поступил с памятью покойного – либо, спасая себя, топи его репутацию как переводчика». Пока я послал в «Новое Время» краткий ответ, в котором отсылаю читателя к обстоятельному, имеющему появиться во II томе. Но я не знаю, удастся ли мне вывернуться из этой дилеммы.

Для меня редакция наследия покойного была тяжелым долгом – тем более тяжелым, что она отодвинула на несколько лет составление тех книг, которые должны были занять закат моей жизни, – истории античной нравственности, истории античных религий и др. Их я хотел написать потому, что они нужны и что я их написать могу; г-жа Хмара-Барщевская в этих побуждениях ничего не смыслит, иначе она не стала бы приписывать мне погоню за лаврами, да еще чужими. Но пусть лавры – не думаете ли вы, что названные сочинения принесли бы мне таковых больше, чем редакция чужого труда?

Вы отчасти оценили трудности, с которыми мне приходится бороться, но именно только отчасти. Сидишь над переводом, сверяешь – видишь: нет, не то. Стараешься махнуть рукой: пусть, не я же переводил! Нельзя; совесть ноет все сильнее и сильнее. Русский читатель привык доверять мне; если я как редактор удостоверю, что это Еврипид, – ну, значит, это и есть Еврипид. А между тем я знаю, что это не Еврипид, что это какой-то слабый лепет, в котором едва слышен могучий голос греческого трагика, а иногда и прямое извращение его мысли. Совесть побеждает; начинаешь сначала легкими поправками восстановлять соответствие с Еврипидом. Бьешься, бьешься – ничего не выходит. Наконец, приходишь к убеждению, что необходимо вычеркнуть десяток стихов и перевести все место заново. И это – мое занятие уже третий год и будет моим занятием еще несколько лет. Из-за него я отложил те книги, о которых я писал выше.

Вот, думается мне, где истинный пиетет; ведь награды мне не будет никакой. Именно потому, что я «стер границы между Иннокентием Федоровичем и Фаддеем Францевичем», читатель все хорошее, что найдет в переводе, поставит в счет Иннокентию Федоровичу, а не мне. Сделать все возможное, чтобы перевод покойного мог постоять за себя перед судом и науки и поэзии, – вот как я понимаю свою задачу. А то, чего от меня требует г-жа Хмара-Барщевская, – это, разрешите мне эту катахрезу, медвежий пиетет.

Вот истинное положение дела. Можете ли вы теперь, как melius informatus, отойти в сторону – это я предоставляю вашей собственной совести. Что я сделаю, этого я, повторяю, сам еще не знаю. Постараюсь, как и всегда, щадить репутацию покойного. Но, с другой стороны, я не могу допустить ни пылинки на моей редакторской чести. Тут никакие компромиссы невозможны – l’honneur pour moi.

Искренно преданный Вам

Ф. Зелинский.

P. S. Ничего не имею против того, чтобы вы сообщили вашей подзащитной мое письмо.

5) «Новое Время» 24 января 1917 г.

Профессор Ф. Ф. Зелинский после опубликования письма родственницы покойного И. Ф. Анненского касательно редактирования им переводов последнего трагедий Еврипида прислал мне обстоятельное письмо, где выяснил все мотивы такого именно редактирования, а не другого. Мотив следующий: сумма поправок перевода заняла бы около двух печатных листов в томе, и он не хотел покупателей «Трагедий» Еврипида вводить в уплату за печатный материал, для читателя (кроме родственников И. Ф. Анненского) совершенно не нужный. Поправки вызывались недостаточно тонким знанием греческого языка И. Ф. Анненским и пиететом редактора более к Еврипиду, нежели к русскому его переводчику, хотя и прекрасному поэту и вообще человеку, достойному тоже всякой памяти и всякого к себе почтения и благоговения. Профессор Зелинский совершенно справедливо говорит, что он годы потратил на редактирование чужого труда, проверку его по оригиналу, – что потребовало неизмеримой кропотливой работы, – вместо того чтобы посвятить закат жизни любимым уже задуманным трудам, которые – если вопрос идет о «венцах» – принесли бы ему гораздо более их, нежели глухая безвестная роль редактора, где его личный труд уже падал в полную безвестность, ибо оставалось везде имя одного И. Ф. Анненского. Мотив этот не только справедлив, но и глубоко уважителен. Роль «редактора» всегда зачеркивается «временем»; а какая это подчас безумно трудная работа! Ночи…

годы ночей… Я предложил уважаемому профессору все это изложить в предисловии к следующему тому перевода Еврипида, оговорив, что все-таки собственные слова И. Ф. Анненского следовало бы сохранить, для памяти его, – печатая петитом, компактно и без всяких мотивов расхождения с ним, что не потребует на том более ¼ листа. Но нахожу справедливым, чтобы обо всем этом инциденте, раньше выхода нового тома Еврипида, узнала и та обширная читающая публика, к коей Еврипид, может быть, и не попадет в руки и перед которою по понятным мотивам профессор Зелинский вовсе не желает быть несправедливо обвиненным. Письмо его в ближайшие дни я перешлю г-же Хмара-Барщевской, к коей и к мотивам скорби ее он сохраняет все уважение. Вообще все дело пришло в ясность – в хорошую нравственную ясность, – и это показывает, что письмо г-жи Хмара-Барщевской все-таки следовало напечатать. Оно не пошатнет, а только еще более укрепит значение Фаддея Францевича в области эллинизма, для которого он так много, так энергично и так всесторонне работает.

В. Розанов.

Я от души благодарен избранному г-жой Хмара-Барщевской арбитру В. В. Розанову за обнаруженную им объективность и готов признать, что предложенный им исход – печатать забракованные стихи петитом и компактно (т. е. не как стихи, а непрерывно) – значительно обезвредил бы оба усмотренных мною изъяна: объем был бы доведен до минимума, а репутация покойного от этого набора слабых стихов не пострадала бы уже потому, что их никто не стал бы читать. Будет ли этим исходом удовлетворена г-жа Хмара-Барщевская – это другой вопрос. Она ведь считает все стихи покойного верхом совершенства и полагает, что я их мог только исказить; будет ли она довольна тем, что я, печатая мои искажения со всем изяществом сабашниковских изданий, свалю превосходный оригинал непочтительно в одну беспорядочную кучу? Я поэтому (и также потому, что означенный исход только в значительной части обезвредит указанные изъяны, а не совсем) остаюсь при своем первоначальном предложении. Пусть О. П. Хмара-Барщевская вместе с В. И. Анненским сами издают со всем изяществом, которое им вменит в обязанность их пиетет, все забракованные мною стихи Анненского – их в I томе, повторяю, 929, во II около 1500, в III столько же и т. д.; вместе они составят целый том. Если «читатели» действительно, как предполагает г-жа Хмара-Барщевская, сгорают нетерпением узнать, «как сказал Иннокентий Федорович», – значит, они этот том и купят, а наследники покроют свои расходы. Кажется, предложение настолько справедливо, что и сам Соломон не придумал бы лучше.

Вернемся, однако, к пиетету. Г-же Хмара-Барщевской «не верится, что Фаддей Францевич действительно искренно хотел бы, чтобы с его наследием поступили так же». Верится ей или не верится, но не может же она отрицать того, что это мое желание действительно напечатано в конце предисловия к I тому и что, печатая его, я дал моему наследнику соответственное право. Но я охотно верю, что ей не верится: она ведь не понимает другого пиетета, кроме того, который я выше катахретически назвал «медвежьим».

Как я понимаю пиетет, это я тоже сказал выше: не жалея трудов, сделать все возможное для того, чтобы труд покойного мог постоять за себя перед судом и науки, и поэзии. Успел ли я в этом? Пусть судят другие; я же сошлюсь на следующий несомненный факт.

Покойный Иннокентий Федорович сам выпустил 6 переведенных им трагедий в 1906 г. в издании «Просвещения»; эта книга так и осталась в продаже в «каком угодно» числе экземпляров.

В 1916 г. появляется под моей редакцией новое издание переведенных Иннокентием Федоровичем трагедий в коллекции М. и С. Сабашниковых – и уже в три месяца, в три летних глухих месяца все издание распродается, причем этот быстрый успех обращает на себя внимание даже периодической печати (ср. статью г. Полферова в одном из осенних номеров «Биржевых Ведомостей»). И в связи с ним оживляется несколько продажа и издания 1906 г.: заинтересованная Еврипидом, публика обращается и к нему.

Чем объяснит г-жа Хмара-Барщевская эту разницу? Сравнительной ли ценою обоих изданий? Но ведь наше издание дороже[42]. Или разницей издательств? Но ведь и «Просвещение» пользуется доверием публики и выпустило много ходких книг. Нет, как ни изворачивайся, а приходится скрепя сердце признать, что высмеиваемое г-жой Хмара-Барщевской «химическое соединение» более пришлось по вкусу читающей публике, чем подлинное издание 1906 г.

Теперь ставлю вопрос: как же мне следовало поступить? Идею г-жи Хмара-Барщевской я знаю: у меня были бы в руках «подготовленные» ею, как она говорит, «к печати» трагедии. Взять хотя бы тех «Гераклидов», с которых начинается настоящий том. Очень бережно переписан весь черновик покойного, все неправильные стихи; где листки были утеряны, там редакторша заполнила пробелы французским прозаическим переводом Леконта де Лиля, так что русские стихи чередуются с французской прозой. Как видит читатель, новый Еврипид был бы по этой идее много хуже старого; если уже тот 11 лет дремал в подвалах «Просвещения», то какова была бы участь этого?

Я по этому пути не пошел – и не пойду. Все хорошее, что было у Иннокентия Федоровича, я сохранил, все изъяны и пятна, поскольку мог, устранил и, тоже поскольку мог, заменил тем, что мне казалось хорошим; г-жа Хмара-Барщевская может сколько угодно иронизировать над моими «исправлениями» – они были оценены по достоинству и знатоками дела, и публикой. В одном я действительно успеха не имел: я хотел, памятуя о нашей дружбе, ввести мои исправления молча и незаметно для читателя; хотел, чтобы все хорошее, что найдется в переводе, было поставлено в счет покойному, а не мне. Это мне не удалось. Сначала сын покойного в контракте требует, чтобы все изменения были «оговорены»; и когда я, чтобы по возможности обезвредить это обидное для памяти покойного требование, ограничиваю его исполнение голым перечнем цифр, в надежде что он отпугнет читателя своей сухостью, – тот же сын вместе с невесткой протестуют против этой непонятной для них деликатности: извольте выписать забракованные стихи, пусть все воочию убедятся, как плохо писал Иннокентий Федорович, а знатоки, сверх того, – как плохо он понимал Еврипида. И добро бы они обратились с этим требованием ко мне лично или через общих друзей или знакомых – нет, они прямо начинают с того, чем хорошие люди обыкновенно кончают, с обращения к суду, к суду гласности. Ну, что ж, никто как свои. Я ли гонялся за чужими лаврами? Наоборот, я хотел незаметно собственные листики вплести в венок моего покойного друга и сподвижника, чтобы он вышел полнее и красивее. Их не хотят – беру их обратно: мне их стыдиться нечего.

Это – личная сторона, пиетет. Есть, однако, и другая – сторона дела. Как ни любил я покойного – я все-таки счел бы принесенную ему жертву чрезмерной, если бы, принося ее, не служил заодно и дорогому для меня делу – делу, для которого мы жили оба, которые мы оба называли «Славянским Возрождением». Слава Богу, оно осуществляется, хотя и медленно, и именно поразительный успех нашего Еврипида – один из многочисленных симптомов этого осуществления. Посмотрите на умножающиеся томы нашей коллекции, посмотрите на многие труды наших сподвижников – все это наши полки, все это армия Возрождения. Мы ведем ее в бой, а не на зимние квартиры; слабосильные команды нам не нужны. Личный интерес в расчет не принимается; выбор должен быть беспощаден. Если стих слаб, вял, увечен – вон его:

Ибо не будет сей муж стойким в военной грозе,

как сказал в схожей обстановке Тиртей. И хотя г-же Хмара-Барщевской и «не верится», я все же повторяю: эту строгость прошу применять и ко мне. Созданное мною должно пережить меня, я этого желаю; но лишь постольку, поскольку оно хорошо, а не поскольку оно мое. И если после моей смерти найдется самоотверженный друг, который не пожалеет времени и труда для того, чтобы и мое наследие «могло постоять за себя перед судом науки и поэзии» – я его заранее приветствую и благодарю.

Ф. Зелинский.

Петроград, май 1917

V. «Гераклиды»

1. Алтарь Милосердия

(«Сентиментализм» и «реализм» в древнегреческой политике)

I

«Сентиментальная» и «реальная» политика – в наши дни военной завирухи и бурных политических переговоров эти термины сплошь и рядом мелькают на столбцах газет, причем самый их подбор показывает, на чьей стороне симпатии говорящего. Рука Рока вот уже третий год держит поднятыми железные весы; каждому предоставлено бросить свою гирю на ту или другую чашку. Куда же он ее бросит? Если он ставит свое решение в зависимость от того, на чьей стороне правда, куда его зовет благодарность, или долг, или родственные узы, – его политика зовется сентиментальной. Напротив, если он руководится исключительно сравнительной величиной и обеспеченностью могущей быть выговоренной награды, тогда он гордо величает себя реалистом.

Непосредственное преимущество реализма так очевидно и осязательно, что мы с трудом представляем себе даже возможность возникновения «сентиментальной» политики. Баланс одинокого деяния и, пожалуй, даже всех деяний одного поколения ее положительно не оправдывает; не оправдывает ли ее, однако, совокупность всех политических деяний последовательно сменяющих друг друга поколений и тот их молчаливый бессознательный баланс, которым обусловливается народное нравственное самочувствие, народное душевное здоровье, крепость, жизнеспособность? Увы! Еще не народился тот мудрец, который бы его подвел и выразил в ясных численных отношениях. Но мы смутно сознаем, что именно в этом направлении следует искать разрешения и этой, и многих других мучительных загадок; и мы с участием внимаем голосу из далекой старины, который с нами о них говорит.

В данном случае это голос Еврипида; я разумею его трагедию «Гераклиды». Спешу оговориться, что эта трагедия в художественном отношении – самая слабая во всем его наследии; сохранилась она нам случайно и, как читатель увидит, очень неудовлетворительно. Но если к ней отнестись с той точки зрения, которая здесь выдвинута, – интерес к ней мгновенно вырастет и, переносясь от исходного политического вопроса к самой трагедии и лежащему в ее основе мифу, оправдает и более или менее внимательный разбор всего, что в ней содержится. Дело в том, что, как видно из некоторых хронологических соображений, – Еврипид написал эту трагедию в первые же годы Пелопоннесской войны. И пусть читатель не улыбается: захваченный этой войной район был по современному масштабу крошечный, но зато это было местопребывание мыслящей и чувствующей души тогдашнего мира, родоначальницы также и нашей души. А потому та война может по праву быть названа мировой войной. Недаром ее историк называет ее «великой и самой замечательной из всех, что были до нее», основываясь на том, «что оба противника были в полной готовности, что прочие эллины примкнули к тому или другому из них, причем одни с самого начала, другие же после некоторого выжидания». Примкнули… По каким соображениям? Сентиментальным или реальным? Борьбу между ними мы легко можем себе представить. И вот в самый разгар этой борьбы Еврипид бросает на весы Рока свою гирю – своих «Гераклидов». В другое время человек в его положении написал бы этико-политический трактат, в еще другое – произнес бы парламентскую речь или напечатал журнальную статью – Еврипид мог говорить только устами агонистов и хоревтов театра Диониса. Отсюда следует, во-первых, что политическая идея родила художественную поэму, но во-вторых, как уже было замечено, что художественность здесь – дело второстепенное, красивая оболочка этико-политической идеи. Будем же благодарны поэту за эту красивую оболочку – и выразим свою благодарность тем, что последуем за ним в тот мир доисторической саги, из которого обычай велел брать сюжеты для трагических поэм.

II

Гераклиды – это само по себе бледное звено между великим прошлым и великим будущим: они – сыновья Геракла, они же – родоначальники царей доисторического Пелопоннеса и прежде всего Спарты. Для нашей трагедии они важны в обоих этих значениях – и в этом ее первый и самый крупный художественный недостаток. Дети Геракла очень симпатичны афинянам; поэт озаряет их в первых действиях самыми яркими лучами своей и всеобщей любви; но вот трагедия близится к концу – и внезапно освещение меняется: точно изнанка Дагерровой диафании вырисовываются перед нами ненавистные поэту черты родоначальников пелопоннесских владык. Линии смешиваются, скрещиваются, и в общей смуте чувств тонет эстетическое действие трагедии. Впрочем, об этом речь еще впереди.

Пока Гераклиды для нас – дети Геракла. Где были они, когда их родитель умирал на костре Эты, исцеляя добровольной смертью неисцелимую язву Нессова плаща? По Эсхилу – в его «Гераклидах» – тут же, при нем, в этейском Трахине. Да и могло ли быть иначе? Вспомним, как было дело. В счастливом браке с Деянирой в аргосском Тиринфе Геракл приживает целый ряд детей начиная с Гилла (Hyllos), которому было около двадцати лет в день его смерти. Но вот его охватывает роковая любовь к эхалийской царевне Иоле; сватовство, отказ и затаенная злоба; коварное убийство Ифита, брата Иолы, навестившего его по старой дружбе в Тиринфе; изгнание из Тиринфа нечестивого убийцы вместе с его домом. Отныне Геракл с семьей в разлуке. Семья – т. е. Деянира с детьми – находит приют в Трахине, что на Эте, близ Фермопил; для Геракла наступает искупительное рабство у Омфалы, за которым следует поход против Эхалии, пленение Иолы, ее отправление в его новый трахинский дом, отчаяние Деяниры, Нессов плащ, смерть на костре. Ясно, что Гераклиды должны были быть тогда при нем, в том же Трахине. Так это и изобразил Эсхил в своих «Гераклидах», которые по содержанию соответствовали «Трахинянкам» Софокла.

Софокл в этой трагедии вначале тоже следует мифопее своего предшественника; это видно из того места, в котором старая няня Деяниры советует ей послать кого-нибудь из сыновей на поиски пропавшего без вести отца:

Детей я столько вижу у тебя:

На поиски хоть одного пошли ты —

И первым Гилла.

Но в дальнейшем ходе трагедии, при приближении смерти героя, наличность стольких детей показалась поэту стеснительной: он ведь уклонился от пути своего предшественника, образовавшего из Гераклидов хор своей трагедии. И вот он, слегка противореча своему первоначальному плану, на страстное требование обреченного Геракла:

Скорей, мой сын, – отца уж потерял ты —

Ко мне всех братьев призови, ко мне

Несчастную Алкмену, что напрасно

Избранья удостоилась Кронида, —

заставляет сына отвечать:

Ах, мать твою хранит Тиринф надбрежный;

Твоих детей при ней же часть живет,

Другие в Фивах; налицо лишь я.

Самовольно ли он изменил традицию? Нет, мы можем доказать, что он имел перед собой самостоятельные ее варианты, и притом два: один тиринфский, другой фиванский. Всего, значит, с трахинским три.

Пусть читатель не думает, что это – сухая антикварная ученость. Дело в том, что Еврипид в своей трагедии попытался объединить все три варианта; чтобы оценить его попытку, мы должны сначала проследить их развитие каждого в отдельности.

Итак, первый вариант – Гераклиды в Трахине. Здесь их вождем был, так как с Гераклом умерла и Деянира, старший из братьев, Гилл. Царь трахинский Кеик, оказавший гостеприимство семье Геракла во время его изгнания, не прочь был оказать его ей и после его смерти; но аргосский (или микенский, все равно) царь Еврисфей потребовал их выдачи; чтобы ее избегнуть, они должны были удалиться. Куда? Увидим.

Второй вариант – Гераклиды в Тиринфе. Здесь, как видно из выписанных слов Софокла, о них пеклась их бабка Алкмена, мать Геракла. Тирану Еврисфею, к области которого принадлежал Тиринф, нетрудно было провести в народном собрании приговор, присуждающий их к смерти, причем юридическим основанием, вероятно, было то, что они были детьми нечестивого убийцы гостя – Геракла; но они спаслись бегством и обратились… Куда? Опять-таки увидим.

Наконец, третий вариант – Гераклиды в Фивах. Фиванцы имели свой самобытный миф и о Геракле, которого они считали своим, и о его детях. Согласно этому мифу, ближайшим другом героя был некто Иолай, имя которого своим созвучием с именем Иолы нас так же озадачивает, как и имя Парисова брата Елена своим созвучием с именем его жены Елены. Как бы то ни было, этот Иолай был представлен племянником Геракла и тем не менее, в чем заключается вторая странность, его ровесником. И даже не ровесником, а человеком много старше его: в момент смерти своего друга он был уже глубоким старцем. Конечно, фиванцы отказались выдать Еврисфею детей Геракла; в ответ на их отказ аргосская рать двинулась против города Кадма. Опасность была велика; и вот престарелый Иолай обратился к богам с неслыханной молитвой. Он просил на один только день вернуть ему молодость – за нее он готов был заплатить всем остатком своих дней. Его просьба была услышана: во главе своей дружины Иолай сразился с войском Еврисфея, отсек ему голову и победителем вернулся в Фивы. На следующий день молодость вместе с жизнью оставила его; фиванцы с великим почетом похоронили его тело в гробнице его деда Амфитриона и с тех пор ежегодно справляют в честь него агонистический праздник Иолаи, считают его национальным героем и у его могилы заключают союзы дружбы. О выдаче детей Геракла по этому варианту, конечно, не могло быть и речи.

Думаю, что вопрос о сравнительной красоте этих трех вариантов не возбудит сомнений. Только один из них запечатлен действительно печатью поэзии; это – фиванский. Остальные – бесцветные повествования хрониста. Кто же был поэтом этого варианта? Пиндар, фиванец, кратко намекает на него в IX пифийской оде, за что и спасибо ему – иначе мы бы ничего о нем не узнали. Но его намек предполагает более ранний, обстоятельный рассказ; кто был его автором? Мы должны оставить этот вопрос открытым; впредь, до обнаружения более красноречивых улик, будем называть его «поэтом фиванского варианта».

Оба других варианта вряд ли вдохновили поэтов; это были местные предания, память о которых поддерживалась, вероятно, местными святынями и была увековечена в старых хрониках.

III

Об Афинах до сих пор не было речи; а между тем они приписывают себе выдающуюся роль в спасении Гераклидов. Первое красноречивое свидетельство о ней мы находим в историческом сочинении Геродота. Перед Платейским сражением (в 479 г.) афиняне и тегеаты спорят из-за чести занимать один из обоих флангов; представители обоих городов приводят в защиту своих прав и старые и новые подвиги. Между прочим афиняне заявляют: «Когда Гераклиды были изгоняемы всеми эллинами, к которым они обращались, дабы избегнуть микенского рабства, – мы одни их приняли и свергли насилие Еврисфея, вместе с ними победив тогдашних пелопоннесцев». Было бы рискованно помечать это свидетельство 479 годом – Геродот сам сочиняет речи своих героев, – но во всяком случае оно древнее трагедии Еврипида.

Кроме общего факта нам известны и частности; из них главные, однако, касаются не собственно Афин, а так называемого марафонского Четырехградия. Это был некогда самостоятельный союз четырех общин по ту сторону Пентеликона, близ Евбейского пролива, – Марафона, Трикорифа, Пробалинфа и Энои. Марафонцы, говорит Павсаний, особо почитают Геракла, «говоря, что они первые среди эллинов признали его богом». Здесь же в Марафоне находился и источник, называемый Макарией, по имени дочери Геракла и Деяниры. Другие частности дает Страбон. Еврисфей отправился походом на Марафон против Гераклидов и Иолая (о его участии потом), но так как афиняне пришли им на помощь, то он в битве пал. При этом его тело было похоронено в Гаргетте, но голова отдельно, в Трикорифе, так как Иолай отсек ее у источника Макарии близ проезжей дороги, каковая местность называется «Голова Еврисфея». Гаргетт находится вне области Четырехградия, по сю сторону Пентеликона, рядом с Палленой; если же голова мучителя Гераклидов лежит в Трикорифе, внутри Четырехградия, то, значит, она осталась во власти победителей. Чего ради – это нам говорит Аполлодор: «Когда Еврисфей на колеснице бежал и уже проезжал мимо Скироновых скал (в Мегариде), его настиг Гилл, отсек ему голову и отнес ее Алкмене; она же иглою выколола ему глаза». Это – другой эпизод предания: бой происходит в мегарской, а не марафонской области, и Иолая заменяет Гилл; но мы понимаем, почему голова тирана лежала в Трикорифе. Отметим мимоходом несимпатичную роль, в которой выступает здесь Алкмена: она пригодится нам впоследствии.

Взаимно дополняющие друг друга свидетельства Страбона и Павсания, несомненно, заимствованы из «Атфиды», т. е. сочинения, посвященного истории и древностям аттической земли. Таковых было несколько; точнее определить ту, которой пользовались наши свидетели, невозможно, но во всяком случае это было добросовестное, авторитетное сочинение. Не одна только Аттика признавала роль Четырехградия в спасении Гераклидов: она была известна и спартанцам. «В 430 г., – пишет Диодор, т. е., собственно, Эфор, достоверный писатель IV в., – лакедемоняне совершили свой второй набег на Аттику. Проходя по земле, они рубили плодовые деревья и сжигали строения, разоряя почти всю землю, кроме так называемого Четырехградия. Эту же местность они пощадили в воздаяние за то, что их предки поселились в ней и, отправляясь из нее, победили Еврисфея. Они считали справедливым, чтобы благодетели предков получили от потомков соответствующую благодарность».

Марафонское предание, таким образом, держится довольно прочно в греческом сознании; но рядом с ним существовало и другое, относившееся уже прямо к городу Афинам. Оно связано с Алтарем Милосердия на афинской площади. Сюда, говорит Аполлодор – тот самый Аполлодор, который заменяет Иолая Гиллом и Марафон Мегаридой, – бежали Гераклиды, здесь нашли они убежище от насилия Еврисфея. И еще один осколок традиции имеем мы основание сюда отнести, тем более достоверный, что он для афинян не особенно лестен. Филострат сообщает в своей биографии Герода Аттического, что этот знаменитый софист, современник императора Марка Аврелия, впервые распорядился, чтоб афинские эфебы заменили белыми плащами те черные, которые они носили в знак траура о смерти глашатая Копрея, «убитого афинянами в то время, когда он уводил Гераклидов от алтаря». К счастью, нам сохранилось постановление относительно этой реформы; из него мы узнаем, что оно состоялось в честь победы императора в 166 г., что Герод провел его, будучи сам верховным жрецом императоров, и что оно касалось специально шествия эфебов к храму Деметры Элевсинской. Это последнее обстоятельство очень важно. Герод был сам «эксегетом» Деметры Элевсинской, т. е. толкователем ее культа; в качестве такового он снял с афинян епитимью, наложенную его предшественником эпохи Гераклидов. Но какое дело, спрашивали, Деметре Элевсинской до Копрея? Жреческим родом в Элевсине были так называемые Керики (т. е. «глашатаи»), производившие себя от Гермеса, небесного патрона глашатаев: неудивительно, что преступления против священной особы глашатая, сводившиеся к оскорблению Гермеса, относились к их компетенции.

Итак, два аттических варианта о приеме Гераклидов; нельзя ли их связать с теми тремя, которые мы уже установили выше для их местопребывания в момент смерти Геракла? Фиванский вариант отпадает, так как согласно ему Гераклиды вовсе не были изгнаны; остаются, значит, тоже два – трахинский и тиринфский. Из Трахина в Марафон попасть можно, минуя Афины; из Тиринфа нельзя. Итак, мы свяжем трахинский вариант с марафонским, тиринфский – с афинским.

Теперь резюмируем. Оставляя в стороне фиванский вариант, не имеющий продолжения на аттической почве, мы получаем два извода предания о скитаниях Гераклидов.

I. Трахино-марафонский. По смерти Геракла Еврисфей повелевает трахинскому царю Кеику изгнать оставшихся у него Гераклидов; не решаясь сопротивляться ему, Кеик приказывает Гераклидам удалиться. Они уходят с Гиллом во главе и ищут убежища в Марафоне. Еврисфей идет походом на Марафон. Дочь Геракла Макария приносится в жертву за братьев; из ее крови возникает источник, наследовавший ее имя. Здесь происходит битва; Гилл отсекает Еврисфею голову. Его тело он возвращает войску, которое, отступая, хоронит его в Гаргетте; голова остается у победителей и хоронится особо в Трикорифе. Гераклиды остаются в Четырехградии.

II. Тиринфо-афинский. По смерти Геракла Еврисфей пытается казнить оставшихся у него в Тиринфе Гераклидов; но они с Гиллом во главе спасаются бегством, беря с собой свою бабку Алкмену. Они ищут убежища в Афинах, у Алтаря Милосердия, что на площади. Еврисфей посылает за ними в Афины своего глашатая Копрея, который пытается их силой отторгнуть от алтаря; его убивают, последствием чего является гнев Деметры Элевсинской и епитимья. Еврисфей через Мегариду хочет вторгнуться в Аттику; Гераклиды и афиняне выходят ему навстречу к Скироновым скалам, побеждают и убивают его; его тело хоронят там же.

При наличии параллельных вариантов частности одного неминуемо просачиваются и в другой; так, фигура Иолая из фиванского мифа проникла в марафонский и, как мы видели, отчасти вытеснила Гилла. Но это мелочи.

Таков был материал, которым располагал Еврипид; к его трагедии мы возвращаемся теперь. Как читатель увидит, он был им использован весь.

IV

Действие происходит – это странно, но это тем не менее так – и в Марафоне, и в Афинах; точнее говоря – на пограничной площади. Здесь возвышается храм Зевса-Агорея, покровителя площади; причем афинянину приятно было вспомнить, что алтарь того же бога был воздвигнут и на афинской площади, рядом с Алтарем Милосердия. В храме предполагается бабка Алкмена с дочерьми Геракла, среди которых находится и Макария. Алтарь, что перед храмом, окружили сыновья Геракла, имея во главе Иолая. Гилл отсутствует, мы узнаем впоследствии, что он со старшими братьями отправился искать другого убежища на случай, если бы пришлось покинуть это. Итак, все три варианта соединены; преданный своим Афинам поэт любовно сохранил каждую черту, которую ему давало предание.

Приятно взору отдохнуть на этой красивой живой картине. Перед нами «гикесия» – просительство – один из самых трогательных обрядов, созданных греческой гуманностью. У каждого Гераклида в руке зеленая ветка, обвязанная шерстяными повязками; с этим символом они священны, и гнев Зевса обрушился бы на того, кто дерзнул бы совершить над ними насилие. У афинян эта сцена тоже осталась в памяти: еще сорок лет спустя в комедии Аристофана «Плутос» сосед Блепир, заподозрив соседа Хремила в крупном казнокрадстве, предостерегает его:

Смотри-смотри! Мне чудится старик:

С женой, с детьми сидит он на амвоне;

У всех в руках просительская ветвь;

Ни дать ни взять – средь Гераклидов… Памфил[43].

Кругом мир и тишина: Иолай пользуется досугом, чтобы рассказать зрителям о предпосылках драмы. Он – старый товарищ Геракла, участник его походов; после его смерти он увел из Микен его детей, которым грозила смерть, и старую Алкмену; они скитались по Греции; отовсюду их изгоняли аргосского страха ради – между прочим, как мы узнаем ниже, из Трахина. Теперь они здесь и ждут себе помощи от афинских царей, сыновей Тезея: Демофонта и Акаманта.

Но раньше помощи является враг – Копрей, всегдашний вестник горя для Геракла и его рода. С первых же слов, обращенных к Иолаю, он заявляет себя как победоносный и самоуверенный представитель политического реализма:

Кто

Не предпочтет тебе, старик и дряхлый,

Такого друга, как аргосский царь?

В сознании своей реальной силы он не стесняется; не считаясь с про-сительством, он налагает руку на малолетних Гераклидов, отталкивая старика; на поднявшийся крик сбегаются марафонские поселяне, хор нашей трагедии. Пролог кончен, начинается парод.

Он мало лиричен, отличаясь этим от пародов других трагедий; имеются и пробелы. Быть может, и его коснулась та искажающая и сокращающая рука, от которой пострадали, как мы увидим, и другие части «Гераклидов». Но по смыслу все ясно. Признав в просителях иностранцев, марафонцы думают сначала, что они своим просительством хотят себе обеспечить свободный доступ в народное собрание; услышав об истинной цели их обряда, они пытаются вразумить обидчика. Тот настаивает на своей точке зрения:

Для города – держаться в стороне

От разных осложнений – нет решенья

Разумнее, мне кажется.

Ныне это решение называется нейтралитетом и тоже считается разумным. Ибо «благоразумие есть лучшая часть храбрости», как говорит специалист по части этой последней сэр Джон Фальстаф.

Но, конечно, не присутствующим принять это или другое решение – это дело царей. И вот они приходят, тоже вызванные криком… Из Афин? Допустим, во избежание абсурда, что они и так были вблизи; трагедия этими мелочами не интересуется.

Начинается первое действие. Красиво возмущение Демофонта по поводу безбожного насилия Копрея:

Но, по одеждам судя и тому,

Как он их носит, это эллин… Странно!

Он поступил, как варвар…

Но главное в этом действии – это «агон» Копрея и Иолая, контраст между реальной и сентиментальной политикой. Это в то же время рассудочный центр всей трагедии.

Первый Копрей излагает основания своего поступка. Насилие тоже любит скрываться за ширмой права, хотя бы и очень дырявой. Микенский суд осудил микенских же граждан; за что – это иностранцев не касается. Они бегством спаслись от приговора; теперь они настигнуты. Другие государства справедливо отказали им в защите; видно, невысокого мнения были беглецы об афинских царях, если решились обратиться к ним за помощью. В самом деле, какой тут может быть выбор? Выдать беглецов – это значит приобрести дружбу Микен, самого могущественного государства Пелопоннеса и всей Греции. Отказать в выдаче – это значит навлечь на себя войну:

И что ж своим ты скажешь? Где поля,

Которых ты лишен, каких мы граждан

В полон афинских увели? Какие

Союзники твоей защиты просят?

Похоронить придется столько тел,

На поле брани павших, – и за что же?

Да, граждане тебя благодарить

Не будут за причину столкновенья!

За что, в самом деле? Какую реальную величину представляют собою сыновья Геракла? Во-первых, их мало, а во-вторых, когда-то они еще подрастут! А враг не ждет. Итак:

Не будь народу своему

Подобен, царь, предпочитая слабых,

Когда к тебе идет могучий друг.

Такова политика Копрея, достойная этого человека и его имени.

Ему отвечает Иолай. Как и следовало ожидать, реальную сторону дела он совсем оставляет без внимания. Призрачную правовую ширму своего противника он без труда устраняет; вполне ясно, что суть не в ней. Три основания приводит он в свою пользу – и все они таковы, что всегда вызывали улыбку Копреев древних и новых времен. Первое основание – божья правда, этот храм, этот алтарь, благодать которого осенила просителей. Второе основание – родственные узы, соединяющие Гераклидов с сыновьями Тезея, общая братская кровь, текущая в жилах тех и других. И третье основание – естественная благодарность Тезидов освободителю их отца – благодарность, о которой теперь просят его дети. Вот каковы эти три основания…

Я уже сказал, что по отношению к этой трагедии мнение новой Европы самым резким образом разошлось с мнением самих Афин: те были в восторге от нее, мы ее забраковали как самую слабую трагедию Еврипида. И я не хочу ее хвалить; но нужно же постараться понять этот восторг. Не поможет ли нам понять его – то время, которое мы именно теперь переживаем?

Слово за Демофонтом… Конечно, афинские зрители заранее знали, как он решит; но мы можем представить себе их восхищение, их рукоплескания, когда молодой царь, рыцарский представитель своего рыцарского народа, мерно отчеканивая свои слова, признал своими все три основания, приведенные Иолаем, и прибавил к ним четвертое, о котором именно ему – и только ему – следовало заговорить:

Но если что волнует

Меня, то это – высший довод: честь.

Копрею он, ввиду выставленной им правовой ширмы, предоставляет вступить на путь правового разбирательства, но в выдаче просителей ему наотрез отказывает. Предложенный глашатаем своеобразный компромисс:

Ты выстави их только за предел

Твоей земли, а там уж наше дело! —

вызывает со стороны царя только презрительный ответ:

Перехитрить богов? Совет неумный!

(Ответ далеко не лишний, заметим в скобках, ввиду наличности также и в Афинах своего рода фарисеев, извращавших смысл права в угоду его букве.) А когда микенец отважился и в присутствии царя осуществить насилием свое мнимое право…

Читатель помнит, какого рода событие здесь, согласно преданию, должно было наступить. Насилие Копрея не осталось безнаказанным: в происшедшей свалке он был убит. Но пролитая кровь неприкосновенного глашатая взывала об искуплении; в чем оно должно было состоять, это сказал афинянам эксегет элевсинских богинь. И вот ежегодно афинские эфебы, справляя элевсинское шествие, надевают черные плащи в память о беззаконном убийстве глашатая.

Этот эпизод был, однако, неприемлем; политический характер трагедии не допускал такой провинности со стороны рыцарского царя, только что принявшего под свое покровительство преследуемых Гераклидов. То была молва, злонамеренно распущенная. Конечно, пылкий царь погорячился, но убийство было своевременно предотвращено:

Копрей. Я увожу своих – не помешаешь?

Демофонт. Попробуешь – но с Аргосом простись!

Копрей. А вот сейчас попробуем – посмотрим!

Демофонт. Смотри, придется плакать – и сейчас.

Хор. Ради богов! Глашатая не бей!

Демофонт. А если долг глашатай нарушает?

Хор. Уйди, уйди! – а ты посла не трогай!

Копрей. Я ухожу. Что сделаешь один?

Так было дело. А как оно было представлено впоследствии, это хор тоже предвидит:

Ведь у герольда в устах

Что ни огонь, то пожар.

Он ли в рассказе царям

Не разукрасит обид?

Скажет: «Едва я ушел!

Смертью грозили послу!»

Итак, предполагается троякое нарастание сплетни. В действительности Копрея только оттолкнули от его жертв; сам он рассказал, что его едва не убили; а потомки это «едва» пропустили и выставили афинян убийцами глашатая. Это «убийство Копрея» превратилось у Еврипида в так называемый «рудиментарный мотив».

Но рудиментарный мотив у трагического поэта предполагает поэта-предшественника, обыкновенно тоже трагического, у которого этот мотив был действительным. Кто же был поэтом-предшественником Еврипида, изобразившим убийство Копрея и элевсинскую епитимью? Пока ставим этот вопрос; ответ будет дан впоследствии.

Глашатай уходит, но с угрозой: Еврисфей уже двинул свою рать к границе Мегариды на случай отказа:

Будем

Мы памятны тебе, и сонму граждан,

И всей земле, и насажденьям вашим.

Эти слова должны были встретить особый отклик в сердцах афинян того времени – времени постановки «Гераклидов», – когда именно насаждения афинской земли, ее вековые масличные деревья, ее виноградники пали под ударами пелопоннесской секиры.

Глашатай ушел; мы его больше не увидим. Слово за Иолаем, он пользуется им для выражения своей горячей благодарности спасенным на вечные времена:

И вот завет

Мой, дети, вам: чтоб вражеским копьем

Вы никогда их землю не громили —

Нет, меж союзных чтили самой близкой…

Увы! Именно тогда, когда ставилась эта трагедия, завет этот был забыт: уже здесь мелькают огоньки, которые, нарушая единство настроения, осветят нам изнанку диафании.

Но здесь они быстро гаснут. Мы – свидетели трогательного братания Гераклидов с афинянами; затем Демофонт отправляется к своим, чтобы заручиться со стороны граждан, – как мы сказали бы теперь, индемнитетом за свой непоправимый поступок и позаботиться об обороне; Иолаю он предлагает поселиться с Гераклидами в его дворце. Тот отказывается: они останутся просителями у алтаря, но просителями перед богами об афинской победе.

Минуты затишья заполняет первый стасим, обращенный к ушедшему глашатаю. Он удачно резюмирует происшедшее и высказывает бодрые надежды на будущее.

Следующее второе действие, однако, их пока не оправдывает. Демофонт возвращается с озабоченным лицом. Индемнитет он получил, но не единогласно: оказывается, реальная политика и в Афинах имеет приверженцев. Пока они в меньшинстве; к сожалению, и боги не безусловно за его дело; они ставят свои требования, и притом такие, что их исполнение, несомненно, дало бы реалистам перевес:

Деметриной в усладу дщери грозной

Должны мы деву благородной крови Заклать…

За что? Я думаю, мы вправе поставить этот вопрос. За успех троянского похода Агамемнон должен был заклать Артемиде свою дочь Ифигению; это потому, что он прогневил богиню охотой в ее роще и похвальбой. За успех обороны против Семи вождей Креонт должен был принести в жертву своего сына Менекея (или Мегарея); это потому, что старинное прегрешение Кадма против Ареса еще не было искуплено и страшный бог войны отвратил свое лицо от своего народа. Но чем прогневили элевсинскую богиню великодушные защитники Гераклидов? Еврипид не дал нам ответ на этот вопрос – и мы присмотримся к дальнейшему, прежде чем дать его сами.

Всякое великодушие имеет свои пределы: нельзя требовать от афинянина, чтобы он пожертвовал тем, что ему дороже всего. Это и царь приказать не может:

Ведь я не варвар-самодержец: власти

Моей постольку граждане покорны,

Поскольку сам покорен правде – царь.

Если помощь возможна только под этим условием, то, значит, она невозможна. Гераклиды должны это понять.

Мы предчувствуем нарастание новой трагедии, но пока она объявляется в другом месте – там, где мы ее не ожидали. Старый Иолай не забыл, что он некогда был товарищем Геракла. Этот ореол не погас в его душе; он все видит и чувствует себя прежним, он тешит себя льстивой надеждой, что он – главный предмет Еврисфеевой злобы. И вот он предлагает заключить с микенским тираном мир, пожертвовав – им, Иолаем:

Ведь более всего желал бы он

Гераклова соратника унизить…

Демофонт быстро развеивает его мечту: на что ему твоя смерть – смерть старика?

Вот где трагедия. Положим, он уже раньше слышал из уст Копрея, что он стар, слаб, ничто; но то говорил враг. Здесь он слышит то же из уст друга и заступника; да, он действительно ничто; даже в жертвы не годится. Всё унесли годы, всё прошло.

И вот на фоне этой трагедии загорается новая. Ее героиня – молодость, сила, красота; одним словом, Макария, дочь Геракла и Деяниры. Стоны Иолая вызвали ее из храма; она хочет узнать их причину; узнав ее, она решается быстро:

Тогда врагов и ратников микенских

Бояться не должны вы: умереть

Готова я, старик…

Три такие фигуры известны нам из сохраненных трагедий Еврипида: Ифигения, Поликсена и наша. Самая патетическая – первая: дочь Агамемнона до сих пор была баловнем счастья, долг смерти застает ее в самый его расцвет: посреди приготовлений к свадьбе. Удивительно ли, что она борется, прежде чем уступить? Поликсена – та не борется; да, но для нее действительно после разрушения ее родины жизнь потеряла всякую ценность. Про Макарию этого сказать нельзя; но зато она – дочь того, кто в минуту своей смерти сказал про себя (Софокл, «Трахинянки»):

Без стона следовал повсюду Я за звездой неласковой моей.

Теперь та же звезда зовет и его дочь – и она без ропота, без стона следует ее призыву. И это слышит Иолай… Что скажет он ей – он, уже отвергнутый, – он, ничто? Робкое незначащее слово:

Просить

Тебя не смею я – не смею также

И отговаривать… Семью свою

Своею смертью ты спасешь, родная.

Он выносит ее снисходительную иронию: он ведь – ничто. Он не решается быть свидетелем ее смерти, принять ее последнее дыхание: он ведь – ничто. Надо было достигнуть последней глубины уничижения и самоуничижения, для того чтобы остаток жизненных сил наконец дал знать о себе и еще раз – в последний раз – превратил своего носителя в героя.

Макария прощается со всеми и уходит. Ее последние слова:

Да будет же могила

Заменой мне детей непринесенных,

Девичества закланного навек,

Коль под землею что-нибудь от нас

Земное остается… Только лучше,

Чтоб не осталось ничего… Куда ж

Деваться нам с печалями, коль мертвым

Их не дано забыть? А говорят,

Что умереть и значит – исцелиться… —

различно были оцениваемы различными критиками; но кто не забыл сцены смерти Геракла, тот признает, что и здесь его дочь помнит своего отца.

V

До сих пор мы пересказывали и освещали; теперь необходимость опять заставляет нас взять в руку критическую лупу.

В следующем действии мы ждем рассказа о добровольной смерти Макарии и плача по ней – скорее всего ее бабки Алкмены. Ничего подобного мы там не находим. Вообще она словно в воду канула: ни слова о ней не слышно. Впрочем, нет: одно слово к ней можно отнести, но именно только одно. В рассказе о битве мы читаем, что, когда надежды на мирное соглашение не исполнились, «гадатели уже не медлили, но тотчас подняли нож и испустили из человеческих горл благодатную кровь»; но именно мимоходность этого упоминания в связи с другими обстоятельствами заставила усомниться в правильности этого чтения.

Старые критики просто отметили этот недостаток как самый крупный в трагедии; новые, начиная с Г. Германа, продолжая Кирхгофом и кончая Виламовицем, – обратили внимание на то, что нам сохранены в цитатах позднейших писателей отрывки из «Гераклидов», которых мы в нашей трагедии не находим, и в том числе один, относящийся именно к закланию. Отсюда убедительный вывод: трагедия сохранилась нам не в своем первоначальном виде. Ее этико-политический характер, как мы видели, стяжал ей популярность в Афинах; ее не раз ставили после смерти Еврипида. Помехой к постановке были лирические части, которых позднейшая трагедия не любила; плач о Макарии, судя по аналогии, был выдержан в лирических размерах; понятно, что весь акт, посвященный описанию ее смерти, был пропущен. Чтобы сравнять края, пришлось произвести и другие переделки, которых мы, несмотря на остроумие Виламовица, уже определить не можем.

Но интерес, представляемый для нас личностью Макарии, этим не исчерпывается.

Откуда заимствовал Еврипид фигуру девы-героини?

Вышеназванный Виламовиц на основании ряда соображений заключает, что он ее выдумал. У него она имени еще не имеет[44] – вследствие чего и зависящий от него живописец Аполлодор, изобразивший Гераклидов в Пестрой стое, не мог дать ей имени. Позднее имя источника Макарии в марафонской – или, как Виламовиц полагает, в трикорифской области – было приведено в связь с героиней Еврипида. Так возникла традиция Атфиды, которую нам сохранили Страбон и Павсаний.

В противовес этому гиперкритическому выводу Вейль обратил внимание на интересный рудимент, сохраненный в нашей трагедии. В ответ на предложение Макарии Иолай ей говорит:

Справедливей

Поступим мы, коль соберем сюда

Твоих сестер – и пусть решает жребий.

Но Макария возражает:

О нет, оставь, старик. Я не хочу

Быть жертвою по жребию; иль этим

Стяжала бы любовь я? Если ж душу

Вы примете мою и умереть

Дадите мне за них по вольной воле,

Без всякого насилья, – я готова.

Отсюда вывод: Еврипид оттеняет самоотвержение своей героини в противоположность к своему предшественнику, у которого Макария была избранной по жребию и, стало быть, подневольной жертвой. И, без сомнения, французский критик прав. «Самоотвержение девушки» – чисто еврипидовский мотив; так точно у него и Поликсена, и Ифигения добровольно дают себя принести в жертву, между тем как у его предшественников – Эсхила, Софокла – их убивают насильно, со связанными руками.

А если так, то жертвоприношение Макарии – подневольное, по жребию – было дано уже предшественником Еврипида. А с этим выводом мгновенно озаряется вся концепция доеврипидовских «Гераклидов».

Ведь тот же предшественник, мы это видели выше, признавал и убийство афинянами Копрея, и епитимью элевсинской богини. Понятно теперь, почему требуется эта чрезвычайная жертва за запятнанный убийством народ. Тот вопрос, который мы выше оставили открытым, – он находит себе ответ в доеврипидовской концепции трагедии. И если бы кто мог сомневаться в правильности этого ответа – того прошу взвесить следующее. Кто наложил на афинян епитимью за убийство глашатая? Мы видели выше: элевсинская богиня. А кому закалывается дева?

Деметриной в усладу дщери грозной…

То есть той же элевсинской богине. Можно ли требовать более убедительного совпадения?

Но кто был этот предшественник Еврипида? Обыкновенно полагают, что до Еврипида драматизировал сюжет нашей трагедии Эсхил в своих (несохраненных) «Гераклидах». С этим последним я согласиться не могу: веские соображения, которых я здесь развивать не буду, привели меня к заключению, что сюжетом этой трагедии была смерть Геракла. Но это разногласие незначительное; согласно трилогическому принципу Эсхила мы можем допустить, что та трагедия открывала собою трилогию Гераклидов, опасность и избавление которых должны были быть предметом следующих трагедий. И мне кажется, мы можем их назвать с достаточной убедительностью.

Я вскользь упомянул картину Аполлодора в Пестрой стое, ученая схолия к вышеприведенным стихам Аристофана описывает ее содержание так: «Гераклиды, Алкмена и дочь Геракла умоляют афинян из страха перед Еврисфеем». «Это, – говорит Виламовиц, – древнейшее свидетельство влияния еврипидовской трагедии на живопись»; действительно, Аполлодор был его современником. Но я спрашиваю: где во всей трагедии Еврипида имеется сцена, подобная Аполлодоровой? Пока происходит просительство Гераклидов, Алкмена и Макария находятся в храме. Зато на сцене Иолай и Демофонт – и их как раз у Аполлодора не имелось.

Нет, не Еврипида воспроизводил Аполлодор, а Эсхила; на это указывает и то, что у него только два действующих лица, Алкмена и Макария, – а именно Эсхил был связан законом двух актеров. Итак, впереди «Гераклидов» у Эсхила была «Алкмена»; а между тем среди его потерянных трагедий цитируется одна именно под этим заглавием. Не была ли «Ал-кмена» Эсхила второй драмой трилогии?

С большей уверенностью можем мы назвать третью. У Еврипида Макария, отдавая себя в руки Демофонта, просит его, однако, чтобы:

Не в руках мужей,

По крайней мере, а в объятьях женских

Мне дали жизнь окончить.

Итак, в руках жриц, а не жрецов. Среди потерянных трагедий Эсхила нам называются и «Жрицы», притом в числе тех, в которых он будто бы разгласил таинства элевсинских богинь. В одном из отрывков упоминается открытие храма Артемиды; таковой стоял именно на афинской площади.

Наконец, мне кажется, мы можем указать и сатирическую драму, венчавшую трилогию; это были скорей всего «Глашатаи» («Kerykes») элевсинского поэта. В двух отрывках упоминается львиная шкура – конечно, Геракла; а если так, то заглавие вряд ли может быть отнесено к кому-нибудь, кроме Копрея. Трусливый вестник не решается сам отнести Гераклу приказ Еврисфея: он поручает это сатирам, которые и выступают в роли «глашатаев».

Но вернемся к обеим драмам, соответствовавшим «Гераклидам» Еврипида. В предположительной «Алкмене» действие начиналось с картины Аполлодора; аналогией может служить начало «Просительниц» того же поэта. Затем следовало вмешательство Копрея и его смерть. Затем – известие о приближении аргосцев, определение элевсинского эксегета об искупительной жертве, жеребьевка между дочерьми Геракла, уход Макарии в обществе жриц, которые здесь, в конце трагедии, по обычаю Эсхила образовали побочный хор. В третьей и последней трагедии эти жрицы образовали главный хор. Парод рассказывал о смерти Макарии, после чего следовал в честь ее плач Алкмены; дальше приходил вестник с рассказом о победе Гилла над Еврисфеем и смерти последнего, потом являлся сам Гилл, быть может, с головой убитого тирана. Определялась участь спасенных Гераклидов; в заключение элевсинский эксегет объявлял о примирении своих богинь и их воле, чтобы впредь на память о событии афинские эфебы в траурных одеждах сопровождали шествие в Элевсин. Очень вероятно, что таковым кончалась трагедия, причем эфебы в качестве «пропомпов» отводили жриц в их родной город, как мы это имеем в «Евменидах».

Но почему же, можно спросить, испортил Еврипид трагедию своего предшественника? Он делал это не раз ради тенденции – в «Андромахе», в «Электре»; в данном случае этико-политическая тенденция драмы требовала устранения смерти Копрея, а оно в свою очередь лишило вмешательство элевсинской богини и жертвоприношение Макарии его разумной основы.

VI

Продолжаем анализ нашей трагедии. Переделка поглотила второй стасим, затем третье действие – рассказ о смерти Макарии и (вероятно) появлении источника ее имени, а также и определении почестей самоотверженной деве, о котором свидетельствует автор древнего предисловия (hypothesis): «и ей они воздали высокую честь»; сохранен только конец – грустные слова Иолая. Дальше идет третий стасим, посвященный, как это и естественно, прославлению Макарии и утешению Иолая; затем, в четвертом действии, к убитому горем Иолаю является слуга Гилла с хорошим известием. Иолай вызывает Алкмену из храма.

Ее появление подверглось суровой критике в лице Виламовица, который видит в нем работу автора переделки; вряд ли это правильно. Сам Виламовиц заметил, что Алкмена – «предварительный эскиз» к Гекубе в одноименной трагедии, так же как Макария – «предварительный эскиз» к Поликсене там же; а если так, то сравнение с соответствующим стихом этой трагедии напрашивается само собой. Там к Гекубе приходит вестник от Агамемнона. «О друг мой, – говорит она ему, – не правда ли, ты пришел, чтобы увести меня на казнь? Скорее веди меня!» Нет, он пришел за ней, чтобы она похоронила свою дочь Поликсену. Здесь к Алкмене приходит вестник от Гилла. «Ты хочешь увести внуков? Не смей их трогать!» Нет, он пришел с хорошими вестями от старшего из них. И здесь и там – ошибка, объясняемая возбужденным состоянием старой героини: одна потеряла дочь, другая – внучку.

Итак, хорошие вести; где же сам Гилл? «Он размещает войско», – отвечает слуга. Подробности тактического характера не интересуют Алкмену:

Об этом весть он, верно, шлет не нам.

Кому это – «нам»? Алкмене и Иолаю, дело ясно. Пусть бы еще Алкмене; на то она – женщина, «война же мужей озаботит», как о том сказал еще Гомер («Илиада»). Но – Иолай! Опять старый витязь слышит, что он – ничто, и этот раз – из уст старухи. Нет, это слишком.

Здесь начинается перерождение его духа. Он расспрашивает слугу; один за другим сыплются воинские вопросы, следуют воинские ответы о числе своих и врагов, о расстоянии между ними, о построении. Чем далее, тем более старый воинственный пыл охватывает соратника Геракла; годы забыты:

И я с тобой. У нас забота та же —

Друзьям помочь, как требует наш долг.

Так и в начале Пелопоннесской войны старый Формион, соратник Перикла, стряхнул свою старость и пошел воевать за Афины – такие слова слушались тогда иначе, чем они читаются теперь.

Он уходит, предстоит бой, четвертый стасим, естественно, посвящен молитве. Стоит его прочесть даже и теперь:

Зевс за нас! Мне не страшно:

Зевс за правду воздаст нам!

Вот она, «языческая» культура! Конечно, и это место, и многие другие в нашей трагедии должны быть читаемы с постоянной мыслью о бушующей за стенами Афин войне: тогда они заживут совсем особой, могучей жизнью.

Все же Иолай уже более на сцену не вернется, его заменяет отныне Алкмена, и это – не к выгоде трагедии. Она – и женщина, и старая; вся ее жизнь была цепью страданий, и виновником всех этих страданий был Еврисфей. Теперь эти страдания завершились утратой внучки; с горем нарастала и злоба, создававшая на дне ее души бешеную мстительность. И в этом отношении Алкмена предваряет Гекубу.

К ней – в пятом действии – возвращается слуга; цель его возвращения – рассказ о победе. Самое чудесное он сообщает первым: милость богов посрамила неверие хора, его насмешливое «не видать тебе юности дважды!» – помолодевший духом герой стал божьим чудом молод также и телом.

Рассказ о битве на этот раз интересует и Алкмену. Предшествует ей вызов Еврисфея Гиллом на единоборство, отклоненный малодушным тираном; интересный мотив, перенесенный Еврипидом или его предшественником из последних лет Гилла в этот его первый бой. Согласно исторической легенде, действительно, первая попытка Гераклидов вернуться в Пелопоннес последовала еще при Гилле; он тогда, стоя на Истме, вызвал лучшего из пелопоннесцев на поединок из-за земли. Вызов принял Эхем Тегейский; Гилл в поединке пал, и Гераклиды должны были вернуться обратно.

Здесь Пелопоннес молчит; наступает битва. Для нее, как мы видели, Еврипид мог использовать два географически различных варианта, марафонский и афинский; по первому она начинается у Марафона и враги отступают на Паллену и Гаргетт. По второму она происходит в Мегариде у Скироновых скал. И мы не верим глазам своим, видя, что афинский поэт механически соединил оба: что у него Иолай, завидев Еврисфея у Паллены, настигает его у Скироновых скал. Хотелось бы верить, что здесь что-то неладно.

Но обратимся к другому чуду, гораздо более красивому. Завидев тирана:

Мольбы

Он жаркие вознес к отцу бессмертных

И Гебе, чтоб ему на день один

Они вернули молодость и дали

Врагам отмстить… И тут готовься весть

О чуде услыхать, царица. Только

Окончил он молитву – две звезды

Поверх ярма сверкнули, колесницу ж

Одела ночи мгла. Нам мудрецы

Так объяснили, что то были – Геба

И твой, царица, сын. И вот внезапно

Рассеялся туман густой и мы

Увидели того же Иолая,

Но только молодым героем, силы

Исполненным нетронутой.

Мы неожиданно попали в атмосферу сказки. Геба сама – вечная молодость; она же и дарит молодостью. Гераклу она – обетованная жена; если она осчастливила своими дарами старого соратника Геракла, то, значит, обет исполнен, – значит, Геракл стал ее супругом, – значит, он гость олимпийской трапезы, он бог. В этом великое значение новой, благой вести – и прежде всего для его матери, для Алкмены:

О Зевс! Ты поздно взор свой обратил

На бедствия Алкмены; но тебя

Благодарю я все ж за милость. Знаю,

Что сын мой средь богов – да, ныне знаю;

А раньше мне не верилось…

И зачем, зачем в это торжественное благоговейное настроение врываются резким диссонансом злобные звуки земной вражды, земной мстительности? Зачем поэт именно теперь напоминает нам, что его Алкмена – не только благословенная мать вознесенного умиротворителя вселенной, но и родоначальница тех спартанских вождей, которые тогда разоряли его родную страну?

Оставим это пока. Хор остается верен настроению; его четвертый стасим прославляет наступивший мир, добытый победою правого дела; он прославляет также и новоявленного бога:

На небесах твой славный сын,

Царица старая; неправ,

Кто молвит, что в Аиде он,

Оставив пепел на костре…

Поэт очень красиво воспользовался старинной традицией, приведенной нами выше, согласно которой «марафонцы первые признали Геракла богом»; составив хор своей трагедии из марафонцев, он их устами провозглашает новый догмат греческой религии, божественность того, кто в течение всей своей жизни служил людям и водворял человечность среди человечества.

И кто желает гармоничного конца трагедии Гераклидов, тому лучше здесь прекратить ее чтение. Поэт его не желал – здесь, как и большею частью в других трагедиях; это раз. А затем, этико-политическая тенденция этой трагедии требовала, чтобы он преподал своим согражданам еще одну науку.

Следует эксод. Освещение круто меняется; изнанка диафании, о которой нам местами напоминали и раньше, выступает во всей резкости своих багровых красок. На сцене опять Алкмена – но уже не скорбящая бабка Гераклидов, не прославленная родительница обоготворенного Геракла, а родоначальница беззаконных опустошителей Аттики. Перед нею – предмет ее давнишней ненависти, Еврисфей.

Действительно, последняя часть рассказа слуги, пропущенная нами выше, заключала весть о том, что Иолай взял его в плен. Алкмена тогда была удивлена: зачем это, зачем не убил? И в ее удивлении мы признаем элемент подлинной традиции, по которой, как мы видели выше, Иолай или Гилл, настигши Еврисфея у источника Макарии, отсек ему голову. «Зачем это?» – спрашивает Алкмена – и мы повторяем ее вопрос. Ей ответом будет:

Хотел тебе доставить радость он,

Чтоб ты врагом плененным насладилась.

А нам – убеждение, что только этим путем поэт мог дать своим согражданам тот урок гуманности, в котором они нуждались в охватившей их войне.

Но мы предупреждены: красоты, гармонии мы от того мрачного эксода ждать не должны. Перед нами мстительная женина, получившая, наконец, давно желанную возможность отплатить своему мучителю равным за равное:

Так вот ты, ненавистный! Наконец

И до тебя добралась Правда…

Она с наслаждением припоминает ему все, чем он согрешил против ее сына и внуков, и заключает свое торжествующее слово сладострастным описанием ожидающей его казни.

Но тут вмешивается некто, без которого задуманная поэтом наука не была бы наукой, – представитель Афин. Не Демофонт – его слово было бы делом, а традиция требует смерти Еврисфея: это одна из ее нерушимых вех. Афины представлены тем воином, который по поручению Иолая и Гилла привел тирана к Алкмене. Пусть же от него узнает старая царица, что казнить военнопленных нельзя. Решение относительно Еврисфея уже состоялось; оно гласило: отпустить.

Извиняюсь по поводу этого слова, которое здесь отнюдь не имеет значения «отпустить на волю»; я им буквально перевел греческое слово apheinai, техническое значение которого – «оставить безнаказанным» – сохранилось еще в молитве Господней.

На удивленный вопрос Алкмены, покорился ли и Гилл этому решению, вестник отвечает, что не мог же он оказаться ослушником Афин; итак, им и только им принадлежит почин в этой гуманной науке… Ну что ж, тогда ослушницей будет она.

Тут берет слово Еврисфей.

Я уже сказал: освещение круто меняется. Если Алкмена здесь для нас, т. е. для зрителей Еврипида, – представительница враждебной им Спарты, то Еврисфей – царь Аргоса, который в начале Пелопоннесской войны соблюдал по отношению к Афинам дружественный нейтралитет и ждал только истечения срока договора, связывающего его со Спартой, чтобы открыто перейти на их сторону. При этом новом освещении симпатии на его стороне. До сих пор он представлялся нам трусом – до его отказа от поединка с Гиллом включительно. Теперь мы вносим поправку в эту характеристику. Противоречия, впрочем, нет: он – представитель того, что я в другом месте назвал «пассивным героизмом»: трус на поле брани, стойкий перед пыткой. Перед своим кровожадным врагом он держит себя с несомненным достоинством. Правда, его самозащита относительно его вражды с Гераклом – так же как и схожая самозащита Елены позднее в «Троянках» – нас мало удовлетворяет: он все сваливает на богов, а именно на Геру. Но нам нравится в его устах похвала погибшему Гераклу, и особенно нравится заключение:

Теперь – свершилось. Смерти жаждал я —

Меня живым оставили. Отныне —

Так верует Эллада вся – никто

Меня без скверны уж убить не может.

Афины благочестье соблюли:

Не ставя гнева выше божьей воли,

Меня велели отпустить они.

Сказала ты – сказал и я; в дальнейшем

Уж нет врагов, а есть проситель скромный

И покровитель благородный… Впрочем,

Мне все равно: хоть смерти не желаю —

Без горечи расстанусь с жизнью я.

«Отпусти!» – властно повторяет за пленником и старший марафонец… и это двусмысленное слово внушает Алкмене поистине адскую мысль:

Его лишу я жизни,

А труп отдам родным, когда придут.

Так в отношенье тела волю граждан

Исполню свято, он же понесет

Из наших рук заслуженную кару.

Будь здесь Демофонт, он бы теперь крикнул коварной царице свое давнишнее благородное слово:

Перехитрить богов? Совет неумный!

Теперь оно негодующе раздается в сердце зрителей, вспоминающих вероломную расправу спартанцев со сдавшимися илотами и еще другое в том же роде. Протест вестника умолкает; Еврисфей видит, что его участь решена, и объявляет всем окружающим свой последний завет, столь же чуждый нашему чувству, сколь характерный для древнегреческой религии.

Его смерть неминуема; пусть. Но его дух переживет его тело во всей силе его загробной доли; и этот дух сохранит последние чувства, волновавшие его при жизни тела, – чувство благодарности к Афинам, чувство ненависти к потомкам Гераклидов. Пусть же его похоронят у храма Палленской Афины; отсюда он будет грозить ее врагам, охраняя как верный страж ее страну.

Прежде всего подчеркну, что поэт становится решительно на почву марафонского мифа. У храма Палленской Афины лежал Гаргетт, традиционное место погребения Еврисфея; это было преддверие марафонского Четырехградия. Конечно, выбор именно Еврисфеем этого места отдает произволом; в описании битвы он себе оправдания не находит. Там, следуя за отступающим неприятелем, Иолай у храма Паллениды только видит колесницу Еврисфея, что имеет последствием его молитву, и, превращенный, настигает его у Скироновых скал. В самой марафонской традиции дело объяснялось просто: Еврисфея убивают у источника Макарии близ Марафона, его тело выдается войску, которое, отступая, хоронит его в Гаргетте близ храма Паллениды. Еврипид уклоняется от традиции, заменяя убиение пленением. Отдачу тела он сохранил в виде рудиментарного мотива в вышеприведенном предложении Алкмены; так как сам Еврисфей от нее отказывается, предоставляя заботу о его похоронах афинянам, то о ней больше речи нет. А потому, повторяю, выбор Паллены – произвол, находящий себе объяснение не внутри трагедии, а вне ее.

Зато он, как и все предсмертное слово Еврисфея, в связи с историей первых лет Пелопоннесской войны, дает ценный хронологический намек, которым не замедлила воспользоваться новейшая филология. Я привел выше свидетельство Эфора (у Диодора) о пощаде, оказанной спартанцами в их первых набегах на Аттику марафонскому Четырехградию: они сами объясняли эту пощаду своим уважением к области, приютившей их родоначальников Гераклидов, Еврипид – их страхом перед тенью Еврисфея. Во всяком случае, весна после первого набега – 430 г. – terminus post quem для нашей трагедии. Но с растущим ожесточением войны и тот пиетет или страх пропал, в 427 г. спартанцы, по свидетельству Фукидида, «опустошили и те части Аттики, которые они щадили в прежние набеги». И это им сошло безнаказанно – значит, с 427 г. уже не могло быть речи об угрозах Еврисфея. Отсюда следует, что наша трагедия поставлена между 430 и 427 годами. Честь установления этого остроумного синхронизма принадлежит Виламовицу; современная критика с ним справедливо согласилась.

Возвращаемся, однако, к заключению нашей драмы – к тому резкому диссонансу, с которым поэт нас отпускает. Обет Еврисфея вызывает со стороны кровожадной царицы новый взрыв насмешки: «Ну вот, вы слышали, по смерти он ваш могучий друг. Ускорим же наступление этой благодати». Среди многих кощунств, отмеченных древней и новой критикой у Еврипида-«богоненавистника», это едва ли не самое сильное; отсюда уже рукой подать до прославления «подвига» Иуды Искариота.

Поселяне хора – «согласны». Как это понимать? Убеждены ли они? Или только ошеломлены? Во всяком случае, трагедия должна была кончиться здесь: без согласия хора казнь Еврисфея совершиться не могла, а ее властно требовала традиция о могиле близ храма Паллениды.

Были ли ошеломлены также и зрители? Мы не знаем. Но про одного из них мы знаем, что он не дал себя ошеломить; это был Софокл. Около того же времени, – быть может, годом раньше – он дал Афинам одну из своих лучших трагедий – «Царя Эдипа». И про его героя ходило предание, родственное тому, которое Еврипид рассказывал про своего Еврисфея, – что под конец его жизни Афины его приютили и что он стал залогом безопасности для них. Правда, тогда мужественный дух почти семидесятилетнего поэта еще не был склонен следовать ласковому призыву благодати; и прошло более двадцати лет, пока и для него не наступила старость. Но когда она наступила – он дал своим согражданам новое разрешение Эдиповой загадки в духе его родного предания, но без того диссонанса, которым страдала мятежная душа Еврипида. Кто хочет познать истинно религиозное значение заключительного мотива «Гераклидов», тот должен прочесть «Эдипа в Колоне».

VII

А теперь подведем итоги.

Что дают нам «Гераклиды» – прежде всего в художественном отношении?

Это – совокупность нескольких трагедий, не без искусства сплетенных между собой. Правда, центральная из них – трагедия самих Гераклидов – имеет своими героями безмолвную группу, красиво окружающую алтарь милосердного бога. Ее перипетия, вмешательство Копрея, начинается еще в прологе; это единичный случай. Разрешителем является Демофонт, единственный определенный и потому нетрагический характер трагедии, рыцарский представитель воли Афин и их богини. Правда, обещанное им заступничество оказывается неокончательным; но тут трагедия Гераклидов переходит уже в трагедию Макарии.

Она более прочих пострадала, отчасти по вине Еврипида, отчасти вследствие переделки. Еврипид пропустил ее предпосылки – убийство Копрея и гнев элевсинской богини. Убийство Копрея было грехом афинян, не Гераклидов; предлагая себя искупительной жертвой, Макария умирает за афинян. Все это здесь изменено. Не по вине Еврипида лишились мы развязки, рассказа о смерти Макарии. Разрешителем в первоначальной редакции был, вероятно, тот же Демофонт; судя по одному отрывку, рассказчиком выступает именно он. Но при всем том Макария была, согласно сказанному, только эскизом к Поликсене из «Гекубы», а Поликсена в свою очередь покажется только эскизом, если сравнить ее с Ифигенией (Авлидской); неудивительно, что трагедия Макарии была забыта.

Обе трагедии – и Гераклидов, и Макарии – сплетаются с трагедией Иолая. Мы видели, как сознание его старческой немощи, к которому он приходит в разговоре и с Копреем, и с Демофонтом, и, наконец, с Макарией, вызывает в нем тот подъем духа, который, начинаясь в сцене с Алкменой и слугой, подготовляет его чудесное преображение в битве. Самый факт Еврипид заимствовал у поэта фиванского варианта; к сожалению, условия трагедии не дозволили ему довести его до конца. Мы покидаем Иолая у трофея, которым он венчает свою славную победу; рассказа о его смерти Еврипид, отвлеченный трагедией Алкмены, уже не успел дать. Поэт фиванского варианта свою балладу об Иолае кончил именно ею. Что Еврипид с ним не расходился, на это можно найти указание в самой молитве старого витязя:

Чтоб ему на день один

Они вернули молодость.

А что с молодостью улетит и жизнь, это разумеется само собою; так чувствовали и поэт «Строителя Сольнеса», и поэт «Потонувшего колокола».

И, наконец, трагедия Алкмены, самая неутешительная из всех. Правда, и она пострадала: ее начало пропало вместе с концом трагедии Макарии; но, как бы мы его ни дополнили, впечатление не изменится. Мы простили бы покинутой избраннице Зевса ее богоборство, если бы она так и осталась покинутой, если бы ее патетические слова:

Уж жалобы из уст моих Кронид,

Конечно, не услышит – сам он знает,

По правде ли со мной он поступил! —

остались без опровержения. Но после того как они блистательно опровергнуты эпифанией Геракла и Гебы, дальнейшее на чисто художественной почве уже необъяснимо. В своей «Гекубе» поэт устранил этот недостаток. Та – несчастна, и нарастание ее несчастья дает ей человеческое право на ее нечеловеческую злобу – то право, которого счастливая Алкмена лишена.

Итак, при многих красотах в частностях художественные изъяны налицо. Подробный анализ трагедии только подтверждает приговор, подсказанный первым впечатлением: в художественном отношении это – сама слабая драма Еврипида. Она почти что не нашла отклика в новейшей поэзии: из эпохи французского классицизма Патен приводит (не считая ненапечатанной драмы де Бри) только две попытки ее воскресить, Данше и Мармонтеля, обе неудачные, особенно вследствие нелепой идеи авторов превратить дочь Геракла в героиню любовной интриги.

Но мы знаем уже – в этой трагедии художественность вообще отступила на задний план. Ее цель – этико-политическая. И наш главный вопрос после нашего анализа – что дал поэт своим согражданам в этой, в этико-политической области?

В той сцене, которую редактор наших «Гераклидов» пропустил, – сцене рассказа Демофонта о смерти достойной дочери Геракла, – Иолай, обращаясь к молодому царю, в следующих словах сосредоточивает науку того, что он видел и слышал:

Три доблести превыше всех, мой сын,

Ценить ты должен: чтить богов бессмертных,

Родителям почтенье воздавать

И соблюдать закон Эллады общий.

Так поступай, и ты венец стяжаешь

Неразрушимой славы навсегда.

Этот общий закон Эллады – по-нашему, закон международного права – именно тогда, вследствие растущего ожесточения войны, чем далее, тем более забывался: видя, что враги его не уважают, и граждане Паллады переставали считать его обязательным для себя. Наклонная плоскость давала знать о себе, особенно с тех пор, как место гуманных Периклов заняли решительные, ни перед чем не отступавшие Клеоны. Растущему соблазну «реальной» политики с ее близорукой рассудительностью Еврипид решил противопоставить возвеличение другой: той, которая покоится на признании закона – хотя бы и попираемого врагами – но все же закона, общего для всей Эллады.

Первое требование этого закона – это то, что правда стоит выше силы. Афинам предоставлен выбор между Еврисфеем и Гераклидами. Там – сила цветущего царства, здесь – слабые старцы и дети; да, но здесь также правое дело, узы родства, давнишние заслуги и честь. И афинская совесть в лице Демофонта избирает это, отвергая то.

Второе требование – неприкосновенность посла. Пусть этот посол будет самым недостойным в мире человеком, пусть он нарушает державные права того государства, к которому он отправлен, – священный жезл Гермеса его все-таки охраняет, и, давая отпор его насильственному деянию, справедливый царь все-таки должен оставить невредимым его самого.

Третье требование – пощада военнопленным. Суровая необходимость взаимоубийства действует не далее самой битвы – только пролитая в бою кровь не оскверняет того, кто ее пролил, не навлекает на него гнева Эриний. Пусть исступленная в своей злобе родоначальница спартанских царей не признаёт для себя этого закона – поэт отпускает своих зрителей в уверенности, что беззаконно ею пролитая кровь ляжет тяжелым проклятьем на ее потомство, на тех, которые именно тогда разоряли посевы и насаждения его родной страны.

Если это не поэзия – можем сказать и мы, – то это нечто лучшее чем она. Но афинский поэт не допустил бы этого разделения; как ни был к нему несправедлив его гениальный враг Аристофан, а все же ему, а не кому-нибудь другому вложил в уста он ответ на вопрос его противника («Лягушки»):

Отвечай мне, за что восхвалять мы должны

И великими ставить поэтов? —

тот достопримечательный ответ:

За изящество духа, за умную речь

И за то, что к добру направляют

Они души сограждан.

Да будет же он судим по собственному закону!

1916

2. Гераклиды

Из «Сказочной древности»

Атрей невольно воодушевился, передавая трахинский рассказ о смерти Геракла; но Еврисфей с возрастающим неудовольствием ему внимал.

– Умереть мне на месте, – сказал он, когда тот кончил, – если я верю хоть одному слову во всей этой вести, кроме последнего. Геракла уже нет, и слава богам! Но Гераклиды еще живут, и пока они не последуют за своим отцом, они – постоянная угроза не только для меня, но и для вас. Никогда не откажутся они от своих притязаний на мое микенское царство. Вы же знаете, что я хочу предоставить его вам, Пелопидам; отсюда ясно, что истребление этой змеиной породы – необходимое условие для вашего и моего благополучия. Иди же, друг Копрей, первым делом в Трахин, скажи его царю Кеику, что я требую Гераклидов в Микены для суда за… ну, хоть за убийство Ифита их отцом, хотя я и сам ему не верю. А раз они – мои подсудимые, то он не имеет права давать им убежища у себя. То же самое говори везде, куда бы они ни обратились. Имя Микен звучит грозой по всей Элладе… между нами говоря, благодаря подвигам того же Геракла. Их немилость – достаточная острастка для Кеика и прочих.

Расчет Еврисфея оказался правильным. Царь Кеик смалодушествовал и объявил Гераклидам, что он, как царь своего народа, не может подвергать его опасности войны с могущественным микенским царем, а поэтому должен отказать им в гостеприимстве. Пришлось им отправиться в новое изгнание, а с ними и их бабке Алкмене, и неизменно верному старцу Иолаю. Тот же ответ был им дан в Орхомене, в Феспиях, в Фивах – везде приход Копрея имел последствием отказ и новые скитания.

Наконец дошли они и до Афин; там правили в это время оба юноши-сына Тезея, Демофонт и Акамант. Придя скорбным шествием на афинскую площадь, Гераклиды расположились с просительскими ветками у Алтаря Милосердия. Послали за царями; но еще раньше их пришел усердный Копрей. Опьяненный прежними успехами, он до того возгордился, что, не дожидаясь прихода царей, наложил руку на Иолая, чтобы силою оторвать его от алтаря. Иолай, слабый старец, упал. В это мгновение подоспел Демофонт. Он был благороден, как истый Тезид, но молод и горяч. Оскорбление, нанесенное Копреем его алтарю, разгорячило его; не помня себя, он ударил Копрея своим царским посохом по голове. Удар был даже слишком хорош: Копрей упал навзничь и испустил дух.

Положение стало грозным. Особа глашатая охранялась общеэллинскими законами: даже провинившись, он непосредственному наказанию со стороны чужой власти не подлежал. Еврисфей объявил Афинам войну и сам во главе своего войска – но, конечно, не как военачальник, а только как зритель – двинулся через Истм в пограничную мегарскую область. Это бы еще полбеды. Но и боги были недовольны. В Афинах глашатаи состояли под покровительством обеих элевсинских богинь, Деметры и Коры-Персефоны. И вот их пророки приказали участвующим в торжественном шествии юношам наложить траур по смерти Копрея на десять веков, а для предстоящей битвы обещали Гераклидам и афинянам победу, под условием чтобы Персефоне была принесена в жертву дева знатной крови.

Это было тяжким ударом. У самого Демофонта ни сестры, ни дочери-девы не было; о том, чтобы какой-нибудь вельможа согласился предложить свою, думать было нечего; они и без того были недовольны вспыльчивостью молодого царя, затмившего добрую славу афинского благозакония. Иолай это понимал; как это ни было горько, но приходилось отказаться от афинского гостеприимства и уйти куда глаза глядят.

Тут к совещающимся подошла Макария; узнав об условии богини, она с грустью сказала:

– Изгнанница все равно не невеста. Отец и мне оставил в наследство долг подвига; я согласна отдать себя Персефоне за братьев и за благополучие приютивших нас Афин.

По ее желанию ее окружили местные жрицы; она простилась со всеми – и вскоре затем на алтаре царицы преисподней пало под жертвенным ножом Гераклово «блаженство».

…Пало на земле. А там, по ту сторону подземных бездн, на счастливых полянах, Амфитрион и Деянира приветствовали новую молодую тень – ту, которой пример отцовских подвигов открыл дорогу к вечному блаженству.

Теперь битва могла быть дана. Под главенством опытных военачальников микенская рать вошла из Мегариды в аттическую землю; а с другой стороны Демофонт и Гилл строили войско Паллады. Иолай и сам надел латы, но его старческое тело с трудом выносило их тяжесть, и когда афиняне стали теснить отступающего врага, он уже не мог за ними поспевать. Стыд защемил ему сердце. Воздев руки к небу, он стал молить богов, чтобы они только на один этот день вернули ему молодость, соглашаясь заплатить за нее всем остатком своей жизни. Слышавшие его молитву ратники стали смеяться: не видать тебе юности дважды! Но Иолай продолжал молиться с глубокой верой в ожидаемое чудо. И вдруг мрак осенил его; и в этом мраке, прямо над его головой, появились две яркие звезды. Голос сердца ему сказал, что это – его обоготворенный друг со своей супругой, богиней юности Гебой. И когда мрак рассеялся, никто Иолая не узнал, он же вновь почувствовал себя таким, каким он был в тот день, когда он помог Гераклу истребить возрождающиеся головы Лернейской гидры. Крикнув рати громовым голосом, чтобы она следовала за ним, он бросился вперед, рубя направо и налево, пока не настиг самого убегающего Еврисфея. Заставив его принять свой вызов, он его скоро уложил, казня его за ненасытность его злобы, проявленной уже не на отце, а на детях. После гибели царя микенская рать ушла на родину, предоставляя афинянам поле сражения и несметную добычу.

Зашло солнце, знаменуя конец бранного дня. На самом выдвинутом месте, впереди даже передних рядов, нашли бездыханное тело старого Иолая. Никто не мог объяснить, как он туда попал; еще менее, от кого или от чего он погиб. На его теле были одни царапины, но ни одной раны, и счастливая улыбка озаряла его лицо. Его с честью отнесли в его родные Фивы; его смерть осталась бы загадкой также и для нас, если бы ее не выяснил дельфийский оракул, приказав фиванцам учредить в честь любимца богов ежегодный праздник «Иолаи».

Теперь Гераклиды могли жить где им угодно было; все их взапуски приглашали. Но они предпочли отправиться к царю соседней с Трахи-ном Дориды Эгимию, с сыновьями которого, Диманом и Памфилом, Гилл заключил тесную дружбу. Вместе они ввели крепкий государственный строй в немногочисленном, но храбром народе дорийском, три колена которого унаследовали их имена и стали называться гиллейцами, диман-цами и памфилийцами. Здесь же Гераклиды стали дожидаться событий, которые бы им позволили вернуться в наследственное царство их отца, в Микены и подчиненные им области…

VI. «Геракл»

1. Миф о Геракле-детоубийце

Прежде всего замечу, что читатель еврипидовского «Геракла» должен совершенно забыть о трагедии Софокла «Трахинянки»: Мегара исключает Деяниру, точно так же как Медея у Еврипида исключает Ипсипилу. Для фиванцев Амфитрион был местным героем, так же как и Иолай; как к ним присоединился Геракл, мы сказать не можем. В эпоху расцвета эпической поэзии, уже после перенесения Геракловой саги в Аргос, рачением аэдов состоялся компромисс между Фивами и Аргосом: миф о рождении Геракла остался за Фивами, центром его подвигов стал Аргос. Возник вопрос: каким же образом Геракл, будучи по рождению фиванцем, тем не менее свои великие дела совершил, отправляясь из Аргоса. Для разрешения таких вопросов у аэдов было одно излюбленное средство: герой должен был покинуть родину, запятнав себя родственною кровью. Так возник миф о Геракле-детоубийце. Само собою понятно, что благочестивый герой мог совершить такое дело лишь в припадке безумия; отсюда представление о «неистовом Геракле». Это безумие, как и все постигшие Геракла злоключения, было объяснено враждою Геры, божественной супруги его незаконного отца Зевса. Пришлось дать Гераклу супругу; ее нарекли именем Мегары, знаменующей притязания фиванцев на соседнюю мегарскую область. Разумеется, она была царевной; ее отцом был поэтому Креонт, каковое имя значит просто «царь». Таковой ее знает уже «Одиссея» (XI песнь). Так как миф о детоубийстве Геракла должен был мотивировать его переселение в Аргос, центр его подвигов, то его первоначальным местом была юность Геракла. После ужасного дела брак с Мегарой был расторгнут: уходя из Фив, Геракл выдал ее за Иолая. Таким образом, ничто не мешало Гераклу позднее жениться вторично на Деянире – по эпосу и хроникам (но не по Еврипиду) это вполне возможно.

Как убил Геракл своих детей? По первоначальной традиции (засвидетельствованной для нас Ферекидом и вазовым рисунком Астея и восходящей, вероятно, к Стесихору), он бросил их в огонь. Вейль видит у Еврипида реминисценцию (по моей терминологии, рудимент) этой черты; быть может, скорее следует признать такой рудимент в жертвоприношении Геракла, во время которого он у Еврипида убивает детей.

Как бы то ни было, уже киклические «Киприи», как видно из эксцерпта Прокла, содержали рассказ Нестора о безумии Геракла; подробности, к сожалению, неизвестны. Точно так же мы знаем, что, кроме Стесихора, и карийский эпический поэт Паниассид (около 500 г.?) в своей «Гераклее» говорил о детоубийстве Геракла, причем подробностей мы опять-таки не знаем.

Все же настало время, когда идея детоубийства, придуманная с ученою целью, стала невыносимой для поклонников богочеловека; и вот мы видим, что Пиндар, реформатор греческой мифологии с нравственной точки зрения, ее устраняет. В Фивах у Электриных ворот приносили заупокойные дары «в честь восьми погибших меднобронных сыновей, которых родила Гераклу Креонтова дочь Мегара». Погибших – от кого? «Лисимах, – поясняет схолиаст (т. е. позднейший так называемый киклограф, сочинитель свода греческих мифов), – говорит, что согласно некоторым они были убиты не Гераклом, а какими-то иностранцами, а согласно другим – Ликом». Этого из выписанных слов Пиндара нельзя было вывести. Но ведь они – не более как намек на более обстоятельный, нам не сохранившийся рассказ фиванского поэта. А впрочем, и здесь эпитет «меднобронный» исключает идею о детоубийстве.

Но с устранением детоубийства Пиндар и его единомышленники опять попадали в первоначальный тупик: как же объяснить, что фиванец Геракл оказался в Аргосе? Как они из него вышли, мы не знаем, но вероятно, что мотивировка Еврипида принадлежит уже им. Заключая с Фивами компромисс, Аргос уступил им только рождение Геракла, но не его родителей: они (т. е. Амфитрион с Алкменой) были аргосцами – внуками Персея. Но как же они попали в Фивы? Опять старая отмычка: Амфитрион запятнал себя родственной кровью, когда убил своего дядю Электриона, отца Алкмены. Так-то он был изгнан и престолом завладел Еврисфей. Вот и прекрасно: теперь все понятно. Геракл, выросши, пожелал вернуться в Аргос; Еврисфей поставил условием возвращения исполнение двенадцати подвигов.

Еще оставалось включить Геракла с Мегарой в родословную фиванских царей. Звеном должен был служить отец Мегары Креонт. Отождествить его с братом Иокасты было очень нетрудно: Геракл был признан современником Тезея, Теламона и других старших богатырей, при жизни которых состоялся поход Семи против Фив, поколением раньше Троянской войны. Итак, действие нашего мифа примыкает к действию «Антигоны» – правда, не Софокловой, а той более древней, о которой говорилось в «Аргиаде» Эсхила. Креонт, избранный царем после взаимоубийства Этеокла и Полиника, последних из рода Эдипа, решил наказать смертью свою невестку Антигону, похоронившую Полиника вопреки запрету старейшин во время междуцарствия. За осужденную вступается Геракл, ему удается совершить дело мира в царской семье. В благодарность он получает Мегару, дочь Креонта.

Таков был материал, имевшийся в распоряжении Еврипида, впервые давшего драматическую обработку мифа о детоубийстве Геракла. Поправку Пиндара он отвергнул, вернувшись к магистрали; и он ввел другие изменения, подсказанные ему его чутьем как трагического поэта. Во-первых, он изменил время: детоубийство он приурочил не к началу, а к концу подвижнической жизни Геракла. Этим он создал некоторые хронологические затруднения – в его эпоху, впрочем, малоощутительные, так как тогда поздние браки мужчин были в обычае. Нечего говорить, что патетичность трагедии от этого увеличивается: при этих условиях невольное детоубийство – не несчастье юности, заглаженное позднейшими подвигами, а нечто неисправимое, разрушение всех плодов многотрудной жизни.

Во-вторых, он оттенил трагичность детоубийства трогательным чадолюбием своего героя: этих своих детей, на убийство которых его подвинула вражья сила, – их он только что спас. Последним его подвигом был спуск в преисподнюю за псом Кербером; он долго не возвращался, вследствие чего его считали погибшим (мотив, заимствованный из первого «Ипполита»). Этим воспользовался узурпатор из соседней Евбеи Лик: он завладел престолом, убил Креонта с сыновьями и грозит смертью также и Мегаре с ее и Геракла детьми (рудимент пиндарической поправки). В эту трудную минуту их выручает нежданно вернувшийся Геракл: он убивает Лика и вызволяет из беды жену и детей.

В-третьих (и здесь, думается мне, сказывается разница между античным и современным чувством), согласно магистрали предания, Геракл убивает только детей, Мегара остается в живых; ее представители – эпики и лирики – вряд ли использовали психологию создавшегося этим положения. Но вот в лице Еврипида является психологический анализ. Оба родителя несчастны, но несчастнее отец, невольный виновник обоюдного горя. И тут Мегара выступает истинной героиней: поборов свои материнские чувства, она посвящает себя мужу, выводит его своей любовью из той бездны мрака и отчаяния, которая грозила его поглотить… Так, я думаю, понял бы свою задачу новейший поэт; по античным понятиям эту роль могла взять на себя только дружба, но не любовь. Еврипид представил нам Мегару с очень симпатичной стороны. Она – героиня, но ее героизм завершается ее самоотвержением. Здесь он ею пожертвовал; она вместе с детьми гибнет от стрелы своего безумного мужа. Для его нравственного спасения и возрождения он привлек не жену, а друга – Тезея. Его появление отлично подготовлено: спускаясь в преисподнюю, Геракл освободил и его. Теперь спасенный им друг воздает услугой за услугу.

2. Неистовый Геракл

Из «Сказочной древности»

В малой хороме царя Еврисфея велась тревожная беседа. Шестидесятилетний хозяин, тщедушный, но живучий, старался всячески охранить от чьих-либо посягательств остаток своей безрадостной жизни. Сыновей у него не было; его законным наследником был Геракл; но он ни за что не хотел оставить ненавистному сыну Алкмены своего микенского царства. Чтобы он не мог питать на него каких-либо надежд, он призвал двух сыновей Пелопа – это были Атрей и Фиест – и пока отдал им во владение подчиненный ему городок Мидею, всем давая понять, что признаёт их обоих своими наследниками. Именно обоих: «Один против двух и Геракл бессилен», – утверждал он злорадствуя.

Теперь он совещался с ними о настоящем положении вещей. Кроме их троих присутствовал еще Копрей, которому царь велел рассказать обоим царевичам о последних словах Геракла.

– Вы видите, – сказал он им, – он решил воспользоваться моей оплошностью и не приносить мне в Микены сорванных им яблок. Но какая судьба постигла его самого? Вероятнее всего, что он погиб от стоглавого змея – такого противника он еще не имел. Но я хочу знать, не известно ли вам чего-нибудь о его участи. Говори ты первый, Фиест.

– Расскажу тебе, царь, что слышал сам от своих сикионских друзей.

Покинув Тиринф, Геракл отправился в Фивы к своему старому кунаку, царю Креонту. Фивы незадолго перед тем вынесли трудную войну с семью аргосскими вождями, в которой погиб и их царь Этеокл, после чего Креонт – всего в третий раз – занял царский престол. А тут стало им угрожать еще новое столкновение с Афинами из-за трупов павших аргосских военачальников, которых озлобленные фиванцы не хотели предавать земле. Тогда именно пришел Геракл; явившись посредником между Афинами и Фивами, он уговорил фиванский народ не противиться исполнению общеэллинского закона; а так как Креонт и подавно не возражал, то трупы были выданы афинянам, которые похоронили их у себя в Элевсине, и война была предотвращена. Обрадованный Креонт выдал за Геракла свою дочь Мегару, и он остался у него, как зять и ближайший друг его сыновей.

Еврисфей и прочие удивленно переглянулись. Фиест заметил их недоумение и колко продолжал, косясь на злорадствующего брата:

– Я рассказываю то, что слышал сам; сколько тут правды, это, царь, решит твоя собственная мудрость. Прошло со времени его женитьбы несколько лет; Мегара родила ему троих сыновей, из коих он старшему хотел оставить твое микенское царство, среднему – материнское фиванское, а младшему – то, которое он предполагал завоевать в Евбее. В Тиринф он наезжал изредка, чтобы получать твои приказы и исполнять те поручения, которые ты на него возлагал, а затем каждый раз возвращался в Фивы. Но вот ты послал его добывать Кербера; это приключение затянулось, и распространились слухи, что он погиб. Узнал о них и евбейский царь Лик, потомок того, что некогда и сам правил в Фивах, пока его от царства не отрешили сыновья его племянницы Антиопы, Амфион и Зет.

Чтобы осуществить свои притязания на Фивы, а заодно и отомстить за покушение Геракла против Евбеи, над которой он хотел завоевать царство для своего младшего сына, Лик Младший нагрянул на город Кадма, убил Креонта и его сыновей и сам завладел престолом.

Оставались Мегара с сыновьями и Амфитрион – повторяю, я рассказываю, что слышал, – то есть старик, женщина и дети, как раз те, которых общеэллинский закон велит щадить. Но Лик был прежде всего трусом…

Еврисфей поморщился.

– Он боялся, как бы сыновья Геракла, выросши, не пожелали отомстить за смерть деда и дядьев. Почуяв опасность, семья Геракла бросилась к алтарю Зевса Ограды. Но Лик их и тут не пожалел. Правда, увести их насильственно он не посмел; но он велел обложить алтарь кострами, чтобы их жаром умертвить просителей или заставить их бросить свое убежище. Отчаявшись в спасении, Мегара согласилась отдать на казнь и детей, и себя; она просила только дать ей немного времени для того, чтобы обрядить детей для похорон. Лик, обрадованный ее покорностью, согласился.

Одев детей во все темное, Мегара и не покидавший ее Амфитрион вышли на площадь перед домом, чтобы выждать возвращения палача. Но вместо него пришел некто другой: лук, палица, львиная шкура… Они не верили своим глазам, и все-таки это был он, Геракл, их глава и спаситель: оставив пса преисподней в Гермионе, он, встревоженный приметой, прежде всего пришел проведать семью. Мегара бросилась ему на шею, дети прильнули к его хитону, к его рукам – радости не было конца. Но отчего, спросил вернувшийся, дети в трауре? Отец и жена рассказали ему о том, что случилось в его отсутствие. Разъяренный, он хотел один броситься во дворец, убить Лика да заодно и фиванцев за их трусливое попустительство. Не без труда Амфитрион уговорил сына войти с ними в дом: палач, мол, и сам туда придет, чтобы забрать свои жертвы.

Он не ошибся; Лик пришел, не подозревая ничего о возвращении Геракла. Нечего говорить, что последний его немедленно прикончил. По Фивам одновременно распространились две радостные вести: и о гибели Лика, и о возвращении Геракла. Повсюду начались жертвоприношения, пиры, хороводы; все были уверены, что зять Креонта займет его опустевший престол и Фивы при новом царе расцветут, как некогда при Амфионе.

Но сам Геракл не торопился. Ему хотелось прежде всего поблагодарить богов за благополучное возвращение, а заодно и смыть с рук и души пролитую кровь: хотя Лик и не был ему родственником, ни даже согражданином, все же он полагал, как человек благочестивый, что всякая пролитая во время мира кровь оскверняет, и хотел ее искупить, прежде чем думать о дальнейшем. Итак, он назначил в своем доме торжественное жертвоприношение при участии всей семьи и всей челяди. Уже был разведен огонь на алтаре, состоялось окропление присутствующих освященной водой, были брошены в пламя обычные начатки; вдруг…

– Ну?

– Рассказ мой двоится. Кто говорит, что память о виденных в преисподней ужасах, ядовитая вода Стикса, укусы Кербера – именно теперь, когда улеглось первое волнение, помутили ум витязя; а кто, что его гонительница Гера сама наслала на него Лиссу, богиню безумия. Как бы то ни было, но Геракл, уже собираясь заколоть жертвенное животное, внезапно остановился, посмотрел на отца и громко рассмеялся.

– Рассмеялся? Почему?

– Прости, великий царь, но тот бред безумца, о котором мне придется рассказывать, не может не смутить твоего покоя. «Преждевременная это жертва, – сказал он. – Мелкого злодея я наказал, а большого оставил невредимым. Вот когда убью Еврисфея, тогда вместе принесу искупительную жертву и за него, и за Лика». И он принялся кружиться по хороме, воображая, что идет в Микены. Остановившись перед старшим сыном: «Вот, – говорит, – уже вижу одного из Еврисфеевых щенков. – Схватил лук, и мальчик, пораженный стрелой, упал мертвый на землю. Другого он тут же прикончил палицей. Третьего схватила Мегара и с ним вместе заперлась в смежной комнате. – Микены! – крикнул исступленный. – На приступ! – И стал ломать дверь. Дверь не выдержала, он ввалился в комнату и сразу убил обоих. Оставался Амфитрион. – Еврисфей! – завопил убийца. – Теперь ты ответишь мне за всё. – И он бросился на него. Но тут Паллада, желая предупредить самый страшный грех – отцеубийство, – бросила в него камнем; он упал навзничь, и им овладел глубокий сон.

Со сном и безумие его покинуло. Проснувшись и увидев себя окруженным трупами, он подумал было, что он все еще находится в подземном царстве. Все же Амфитриона он узнал – и от него услышал, что им содеяно… не им, а его руками в отсутствие его разума. В глубокой печали он задумался: возможно ли жить, осквернив себя таким ужасным злодеянием, потеряв все, что он наиболее любил на земле!?

Из этого мрачного раздумья его вывел приход друга. Тезей, которого он освободил из подземного царства, узнав о произведенном Ликом перевороте и об опасности, грозившей семье Геракла, тотчас по своем приходе в Афины выступил со своей дружиной на помощь и ей, и угнетаемым Фивам. Увидев детей и Мегару в крови, он уже стал думать, что опоздал, – но Геракл, к которому он подошел, дал ему понять, что действительность еще много безотраднее его опасений. Итак, что же делать? Не лучше ли добровольно отказаться от жалких остатков разрушенной жизни? Но Тезей своими дружескими речами убедил его, что такой исход был бы достоин труса, а не Геракла. «Ты должен вытерпеть жизнь», – сказал он ему. Долго сопротивлялся нечастный, но наконец, сломленный его убеждениями, уступил. «Но здесь, – продолжал Тезей, – тебе жить нельзя, это верно; ты пойдешь со мной в мои Афины. Там ты найдешь убежище на те годы, которые Миры тебе еще судили прожить на земле».

Геракл последовал за Тезеем. И теперь он проживает где-то в Аттике: кто говорит, в Марафоне, кто – в афинском предместье Диомее, кто называет еще другие места. Но это неважно: для мира он умер, его лук и палица уже не заставят дрожать беззаконников, и когда он окончательно угаснет – никто об этом даже не узнает.

Вот что мне рассказали мои сикионские друзья, – заключил Фиест, – а сколько тут правды, этого я, еще и еще раз повторяю, сказать не сумею…

VII. «Елена»

1. Елена Прекрасная

I

Когда Фауст хотел ее вернуть действительности, эту чудо-жену, получившую в наследие от любви веков прозвище «Прекрасной», – ему пришлось искать ее в обители Матерей всего сущего. Его примеру должны последовать и мы: только там, в этом центре подсознательной жизни человечества, где, вне пространства и времени, великие тени прошлого лелеют дремлющие зародыши будущего, – только там найдем мы ответ на вопрос о возникновении и смысле мифического образа Елены. Ответ этот гласит так.

То было в эпоху зарождения того, чему не было начала; предвечный бог вперил свой пытливый взор в загадку собственного происхождения; разгадав ее, он вздрогнул при мысли о конце того, чему не было суждено кончиться. Нерушимое слово: «Все, имевшее начало, будет иметь и конец» – легло тяжелым бременем на его божественное сознание; отныне все его помыслы направлены на то, чтобы вырвать из пасти уничтожения себя и свое царство, всю богозданную красоту управляемой им природы.

Но его сознательный разум не дает ему ответа на мучивший его вопрос; никакой ум не в состоянии так разорвать кольцо бытия, чтобы его обод, получив начало, не получил в то же время и конца. Жаждая успокоения, он спускается в вещую глубину подсознательного бытия, в обитель Матерей – или, что одно и то же, в обитель Матери-Земли. Здесь, в диком ущелье Додоны, растет вещий дуб; шелест его вечнозеленых листьев – это весть Земли. На его ветвях сидят две голубицы; их тихое воркование – это весть Земли. Но кто передаст словами разума таинственный рокот этой подсознательной жизни? Зевсу он непонятен – он слишком высоко вознесся над вещей Землей, слишком далеко от нее ушел. Но он приставляет к ее дубу своих жрецов-толкователей, Селлов; им он велит жить по законам Земли, в теснейшем соприкосновении с ней, не умывать ног и спать на голой почве… Напомню слова Гомера («Илиада», песнь XVI):

Зевс Пелазгийский, Додонский, далеко живущий владыка

Хладной Додоны, где Селлы, пророки твои, обитают,

Кои не моют ног и спят на земле обнаженной…

Вследствие этого теснейшего прикосновения их мало-помалу проникает вещая сила Земли, им делается понятным и шелест дуба и воркование голубиц. Как посредники между бессознательной и сознательной жизнью, они переливают в ясные слова таинственную весть Земли и сообщают Зевсу залог его спасения. Залог спасения – человек… вернее Сверхчеловек, женою рожденный витязь божественного семени – настоящий боготвор, богатырь. И вот бог спускается к смертной, – продолжаю словами Гесиода:

думая крепкую думу,

Чтоб и для вечных богов, и для смертных племен землеродных

Мужа создать боготвора, сразителя Гибели грозной.

Начинается жизнь Сверхчеловека на земле, предмет постоянной заботы для его родителя. Он, роком намеченный спаситель богов, их законам не подвержен; над ним один закон – его личная могучая воля. Устоит ли он в жизненной борьбе? Донесет ли он невредимым светоч жизни до той роковой минуты, когда предвечная мгла двинется против светлого царства небожителей и вечный бог будет взирать на своего сына, ожидая помощи и спасения от него? Да, с заботой и тревогой смотрит он на земное поприще своего сына, но помогать ему он не должен – в этом залог силы Сверхчеловека, чтобы ничем не быть обязанным своему божественному родителю.

Это видит небесная дочь высшего бога, богиня вечной молодости и красоты; из сострадания к его тревогам она добровольно жертвует своей божественностью, добровольно нисходит на землю, чтобы быть подругой и охранительницей намеченного спасителя царства богов. Долгое время им улыбается счастье: имея своей подругой вещую Деву, Сверхчеловек легко торжествует над кознями тех сыновей мглы, которые хотят его погубить преждевременно, до наступления роковой борьбы, чтобы лишить царство богов всякой надежды на спасение. Но вот слепая случайность ее самое отдает во власть сынам мглы: Дева делается пленницей Гигантов. Теперь сам бог вступает в действие; роковая война началась. Оба они, и бог, и Сверхчеловек, идут на твердыню Гигантов, выручать Деву и защищать царство света против мглы. Победа им сопутствует; уже почти взята туманная твердыня врагов – вдруг происходит то, что выше всяких расчетов. Будь то коварство врагов или внушение рока – но Сверхчеловек забывает о своем намерении, о том, ради чего он вступил в бой с врагами: мы видим его во власти прекрасной дочери их племени; из-за нее он изменяет своему призванию, изменяет той, что променяла небесное блаженство на него. Все противодействия тщетны: мы знаем ведь, над ним нет закона, кроме его личной могучей воли. Тогда любовь небесной Девы превращается в смертельную ненависть: по ее решению и указанию гибнет от руки и оружия врага ее неверный жених, намеченный роком спаситель царства богов. Но и ее жизнь отныне разбита: она бросается в пламя его костра, души обоих нисходят в ад – наступает поворот в мировой войне, светлое царство богов неудержимо движется к концу.

II

Таково в общих чертах древнейшее сказание европейского человечества. После разделения и расселения племен оно многими было забыто; у других оно окоченело в своей первоначальной, грустной идее; у одних только греков оно, под влиянием жизнерадостной религии Аполлона, перешло в новый фазис своего развития. Боги сразились с духами мглы и победили, – Сверхчеловек воссоединился с Девой и ведет с нею вечную блаженную жизнь; этот новый радостный конец сплетается с первоначальным, затрудняя исследователю анализ глубокомысленного сказания. К тому же и эллины разделились по племенам, и каждое из них по-своему развило и воплотило в поэтических образах первоначальную сагу. Общим для всех был Зевс как высший бог эллинского Олимпа, но у одних Сверхчеловек был назван Гераклом, Дева в своем небесном бытии – Афиной, а в земном – Деянирой; у других этим трем фигурам соответствуют Ясон, Гера и Медея; у третьих – Мелеагр («несчастный охотник»), Артемида и Аталанта; у четвертых, наконец, Ахилл, Афродита и Елена. Это мало напоминает гомеровскую форму предания об Ахилле и Елене; да, конечно, от первоначальной формы до гомеровской – шаг значительный, и миф немало претерпел изменений, прежде чем получил то поэтическое тело, которым его наделил творец «Илиады».

Гомеровская форма известна всем. Елена остается дочерью Зевса, но она уже отличена от небесной богини Афродиты, будучи поставлена к ней в отношения избранницы и покорной рабы. Равным образом и супругом ее назван не Ахилл, а Менелай. Все же она похищена Парисом и троянами, именно похищена против своей воли; своего похитителя она не любит и льнет душой к своему прежнему славному супругу. Вместе с Менелаем и Ахилл отправился в поход за освобождение Елены; но почему именно – он сам хорошенько не знает («Илиада», песнь I):

Предо мною ни в чем не виновны трояне:

Муж их ни коней моих, ни тельцов никогда не похитил;

В счастливой Фтии моей, многолюдной, плодами обильной,

Нив никогда не топтал; беспредельные нас разделяют

Горы, покрытые лесом, и шумные волны морские.

Так-то первоначальный мотив, будучи утерян, оставил после себя очень чувствительный пробел.

И не ему суждено освободить Елену. Правда, для нас «Илиада» кончается сценой свидания Ахилла и старца Приама – той знаменательной сценой, в которой эти две безусловно романтические натуры впервые познали и полюбили друг друга; только из позднейших источников узнаем мы дальнейшее. Ахилл не освобождает Елену – он не хочет, не может ее освободить. Он воспылал страстью к младшей дочери троянского царя, к Поликсене, прозрачное имя которой характеризует ее как богиню смерти. Здесь мы находим в полной сохранности черту древнейшего предания; но мы знаем сверх того, что имя вождя похода Агамемнона было у спартанцев лишь эпитетом Зевса и что, по общераспространенному преданию, Ахилл вместе с Еленой наслаждались вечною жизнью на островах блаженных. Все эти черты помогают нам разобраться в гомеровской традиции и восстановить первоначальную форму мифа.

А теперь оставим эту первоначальную форму; вникнем в ту, которую мы знаем из «Илиады» и «Одиссеи».

III

Правда, вникая в нее, мы не должны скрывать от себя, что не только «Илиада» и «Одиссея» – произведения двух различных эпох, но и внутри каждой из этих двух поэм могут быть различаемы более древние и более поздние части. Согласно древнейшей концепции, как было сказано выше, Елена похищена троянцами против своей воли и ее супруг горел желанием («Илиада», песнь II):

Страшно отмстить за печаль и за стон похищенной Елены.

Это представление было самым естественным, пока Елена, как подобало женщине с точки зрения древнейшего эпоса, пребывала, так сказать, за сценой, заслоняемая подвигами витязей, ликованием победителей и стонами умирающих; но в своем дальнейшем развитии ионийский эпос, параллельно с развитием самой жизни в вольной и счастливой Ионии, принял и женский быт в свою поэтическую рамку: автор III песни «Илиады» – одной из самых поздних, но и самых прелестных – вздумал сделать своей героиней Елену. Со своей поэтической точки зрения он не без основания отверг безвольную пленницу: физическое принуждение он заменил психическим. Его Елена не была похищена, а дала себя похитить: дала потому, что ее обольстила Афродита. Теперь, в Трое, она пришла к сознанию своего греха: кающейся живет она у своего нового мужа, ненавидимая всем царским домом, которому она принесла войну как приданое… Только сам Приам всегда к ней «ласков как отец», по ее собственному признанию. Да и герой Гектор, ее деверь, слишком велик и благороден, чтобы еще более унижать и без того убитую стыдом и горем грешницу.

Но перейдем к действию. Сцена – троянская стена, с которой открывается вид на всю долину Скамандра. Там, друг против друга, ахейская и троянская рати. Воины отдыхают: поединок Менелая с Парисом должен решить исход войны. На стене сидят троянские старцы с самим Приамом; последний посылает за своей невесткой Еленой. Знаменито на все времена описание впечатления, произведенного ее появлением на старцев: «Нет, – говорят они, —

осуждать невозможно, что Трои сыны и ахейцы

Брань за такую жену и беды столь долгие терпят:

Истинно, вечным богиням она красотою подобна!» —

это чисто эллинское «оправдание красотою», как его можно назвать. Но грешницу не радует это оправдание, оно лишь усиливает в ней чувство стыда и раскаяния. На ласковое обращение Приама она отвечает горьким словом самоуничижения:

«Ты и почтен для меня, возлюбленный свекор, и страшен!

Лучше бы горькую смерть предпочесть мне, когда я решилась

Следовать с сыном твоим, как покинула брачный чертог мой,

Братьев, и милую дочь, и веселых подруг мне бесценных!

Но не сделалось так; и о том я в слезах изнываю!..»

И это самоуничижение не оставляет ее при всех ответах, которые она дает царю, желающему узнать от нее имена ахейских вождей. Вот Агамемнон: «он был мне, бесстыжей, некогда деверем, – грустно заканчивает она свое объяснение, – если только это когда-либо было». Вот Одиссей, вот Аянт, а там дальше – критянин Идоменей. Но где же ее братья, божественные Диоскуры, Кастор и Полидевк?

«Или они не оставили град Лакедемон веселый?

Или, быть может, и здесь, принеслись в кораблях мореходных,

Всё же они не желают вступать в ратоборство с мужами,

Срамом гнушаясь и страшным позором, меня тяготящим!» —

Так говорила; но их уже Матерь-Земля сокрывала

Там, в Лакедемоне дивном, в любезной стране их родимой.

Так-то она вся погрузилась мечтами в свою прежнюю жизнь, в тот мир чистоты и чести, который она так легкомысленно оставила. А представитель и символ этого мира здесь, перед ее глазами: ее доблестный супруг Менелай явился под стены Трои, он готов с оружием в руках вырвать ее из власти ее обольстителя. Происходит поединок: Менелай быстро побеждает, только вмешательство Афродиты спасает Париса от неизбежной смерти. Итак, дело решено: она будет выдана своему законному мужу, ее грех заглажен, тот мир чести и чистоты вновь откроется ей. Таковы ее думы здесь, на стенах враждебного города… Вдруг она чувствует, как кто-то дергает ее за ее благовонный плащ, слышит над своим ухом чей-то льстивый вкрадчивый голос:

«В дом возвратися, Елена; тебя твой Парис призывает».

Елена вздрагивает: кто это говорит? С виду – ее старшая прислужница, пряха, с нею вместе похищенная из Спарты. Только – подлинно ли это старушка? Она всматривается в нее пристальнее – нет! Принятый образ смертной плохо скрывает неземную красоту той, которая пожелала по своей божественной прихоти им воспользоваться.

Но, лишь узрела Елена прекрасную выю Киприды,

Прелести полные перси и страстно блестящие очи,

В ужас пришла, обратилась к богине и так говорила:

«Жестокосердая! Снова меня обольстить ты желаешь!..

Ныне, когда Менелай, в бою победивши Париса,

Снова в семейство меня возвратить, ненавистную, хочет,

Что ты являешься мне с злонамеренным в сердце коварством?

Шествуй к любимцу сама, от путей отрекися бессмертных…

Я же к нему не пойду, к беглецу; и позорно бы было

Ложе его украшать…»

Ей, раздраженная, Зевсова дочь, отвечала Киприда:

«Смолкни, несчастная! Или во гневе уйду я и так же

Возненавижу тебя, как прежде безумно любила!»

Так изрекла, – и трепещет Елена, рожденная Зевсом,

И, закрывшись покровом сребристо блестящим, безмолвно

Шествует вслед за богиней.

Таково жестокое издевательство богини над помыслами и решениями смертных. Мало того, что она спасла своего побежденного в единоборстве любимца, – в ту же самую минуту, когда победоносный супруг по праву требовал обратно свою похищенную жену, она приготовила ему новое оскорбление. Раскаяние грешницы, ее мысли о возвращении в мир чести и чистоты – все разбилось; нравственность низвергнута – смеющийся произвол, беззаветная страсть торжествуют.

Такова Елена «Илиады»; действительно, остальные части поэмы, в которых она встречается, ничего нового к этой характеристике не прибавляют. «Одиссея» пошла по стопам своей старшей сестры: но, представляя нам героев Троянской войны уже после ее многослезного конца, она озаряет их, и в их числе Елену, грустным прощальным светом осеннего солнца. С этой точки зрения прямо незабвенной представляется нам четвертая песнь этой поэмы. Мы в Спарте вместе с Телемахом, отправившимся на поиски своего отца Одиссея. Его ласково принимают царь Менелай и царица Елена: они рассказывают ему, что кто может, про его отца. Елена припоминает один из опаснейших подвигов хитроумного витязя – как он, одевшись в жалкое рубище, пошел на разведки во враждебную Трою. Она его узнала, но выдать не пожелала и даже вступила с ним в тайный разговор. Одиссей исполнил свой замысел:

«Многих троян длинноострою медью меча умертвивши,

Выведал в городе все он и в стан невредим возвратился.

Многие вдовы троянские громко рыдали; в моем же

Сердце веселие было: давно уж стремилось в родную

Землю оно, и давно я скорбела, виной Афродиты

Вольно ушедшая в Трою из милого края отчизны,

Где я покинула брачное ложе, и дочь, и супруга,

Столь одаренного светлым умом и лица красотою».

Итак, Троянская война кончилась, когда Елена пожелала вернуться домой: все повинуется властному слову торжествующей красоты. Ей все дозволено; захотелось ей прежнего супруга – гибнут троянские мужи, рыдают их вдовы, враг их отчизны невредимым уходит из города. Вскоре она, однако, вновь изменила это решение: когда роковой деревянный конь уже стоял внутри троянских стен, она к нему подошла и громко стала окликать в нем ахейцев, подражая голосу их далеких жен, так что они едва не выдали себя. Сам Менелай это рассказывает, едва не погибший тогда от прихоти своей ветреной супруги; но он рассказывает это без всякого упрека – ее прихоть он приписывает внушению злого демона. Да, все дозволено победоносной красоте Зевсовой дочери. А теперь она спокойно наслаждается счастьем своей семейной жизни в родной стране; троянская драма прошла как сон, и она вспоминает о ней с мирной улыбкой на устах. Она величава и милостива; что может быть обаятельнее ее материнской ласковости к этому самому Телемаху, сыну Одиссея, героя-соратника ее мужа! На прощание она дарит ему одно свое рукоделие, драгоценный женский наряд (песнь XV):

«Одежду

Эту, дитя мое милое, выбрала я, чтоб меня ты

Помнил, чтоб этой мной сшитой одеждой на брачном веселом

Пире невесту украсил свою; а дотоле у милой

Матери будет храниться она. Ты ж теперь возвратися

С сердцем веселым в Итаку, в отеческий дом многославный».

Так гомеровский эпос в своем дальнейшем развитии не преминул увенчать красавицу ярким ореолом поэзии. Кающаяся грешница была уже почти забыта: нечего каяться той, которой все дозволено, которая все искупает своей красотой. Весь вопрос в том, надолго ли удовлетворит эллинов этот чисто поэтический ореол, в чарующих переливах которого совершенно отсутствуют белые лучи нравственной добродетели.

IV

Нравственное оздоровление греческой мифологии было делом той религии, которая имела своим средоточием Дельфы, и той эпохи, которая совпала с политическим возвышением Спарты среди пелопоннесских и вообще греческих государств. Тогда были поставлены строгие нравственные требования и к богам, и к тем героям, в которых видели первообразы доблести и добродетели; гомеровский эпос, увлекшийся чисто поэтической красотой, был отвергнут дельфийской религией; между нею и певцами-гомеридами установились холодные, даже враждебные отношения. Конечно, образ Елены мог при всем том оставаться гомеровским: нравственность извлекает из раскаяния грешницы такую же выгоду, как и из подвигов праведницы. Повторяю, новое течение, пошедшее из Дельфов, могло бы совершенно миновать Елену, если бы не было государства, для которого Елена должна была быть первообразом женской добродетели. Но в том-то и дело, что такое государство было; и притом это было самое могущественное государство тогдашней Греции – Спарта.

Спарта почитала Зевсову дочь Елену как богиню; в соседнем городке Ферапне стоял ее храм, и немало чудес приписывалось ее непосредственному вмешательству. Застигнутому бурей пловцу она являлась предвестницей спасения в виде огненной кисти на вершине мачты – это был «Еленин огонь», живущий, к слову сказать, и поныне в народном поверье Западной Европы под именем «огня святого Эльма», причем есть основание предполагать, что христианский святой занял место языческой богини. Но и лично помогала она просителям, как видно из следующей красивой легенды, рассказываемой Геродотом, про одну спартанскую царицу, жену царя Аристона и мать знаменитого в истории персидских войн Демарата.

Она была дочерью одного знатного спартанца и в детстве отличалась крайним безобразием. Ее родители были чрезвычайно опечалены этим недостатком; видя это их горе, ее няня носила ее ежедневно в Ферапну в храм Елены, ставила у кумира богини и просила ее снять с ребенка это клеймо. И вот однажды, когда она оставляла храм, к ней подошла незнакомая женщина и спросила ее:

– Что несешь?

– Ребенка, – ответила няня.

– Покажи! – продолжала незнакомка.

– Не могу: родители не велят.

– А ты все-таки покажи! – Надо полагать, что слово незнакомки звучало очень властно; няня не решилась его ослушаться и подняла покров, скрывавший позор родителей от насмешливого взгляда чужих людей. Незнакомка погладила девочку по головке и сказала: – Эта девочка станет некогда первой в Спарте красавицей. – Вслед за тем она исчезла.

С этого дня дурнушка стала заметно хорошеть и со временем сделалась такой красавицей, что сам царь обратил на нее внимание и сделал ее своей супругой.

Нечего говорить, что таинственной незнакомкой была сама Елена – богиня Елена – предмет почитания для спартанцев и спартанок. Теперь сравним с этой богиней Елену «Илиады», эту забитую чужестранку, эту кающуюся грешницу, всеми ненавидимую и презираемую, не решающуюся даже ответить на вопрос без унизительного слова о самой себе; можно ли допустить что это – одно и то же лицо? И можно ли удивляться тому, что спартанцы по мере своего возвышения чувствовали себя всё более и более обиженными той оценкой, которую их богиня нашла в национальном эпосе эллинов? Да, это чувство обиды было неизбежно; но как было помочь беде? Где был авторитет, достаточно веский, чтобы пересилить всеми признаваемый авторитет Гомера?

Такой авторитет был, и именно Спарте было легче к нему обратиться, чем какому бы то ни было другому государству. Это были Дельфы, центр реформы греческой религии, бывшие в седьмом и шестом веках духовным мечом Спарты, точно так же как Спарта за то время была светским мечом Дельфов: то была ведь эпоха спартано-дельфийского союза и спартано-дельфийской гегемонии. Дельфы желали помочь Спарте, так как они ей благоприятствовали; они могли ей помочь, так как их внушению повиновалась главная поэтическая сила той эпохи – представители лирической поэзии греков. О том, как эта помощь была осуществлена, нам рассказывается следующее.

V

Певец дальнего запада греческой земли, известный среди поэтов под именем Стесихора («становителя хороводов»), обработал сказание о Елене в лирико-эпической форме баллады, следуя гомеровскому образцу. Тиндарей, писал он, забыл почтить жертвою Афродиту; за это упущение она прокляла его дочерей, сделав их двумужницами и трехмужницами. Развил он это проклятие на одной из них, Елене (для которой Тиндарей, как муж ее матери Леды, был земным отцом).

Вскоре затем Стесихор потерял зрение; но вот однажды к слепцу явился гость из далекого острова блаженных, на котором Ахилл с Еленой предполагались наслаждающимися вечной жизнью; он сказал ему, что его слепота – наказание за то, что он в своей песне согрешил против Елены. Стесихор убедился тогда в необходимости умилостивить оскорбленную богиню и написал свою знаменитую «Палинодию» – здесь впервые встречается этот термин, ставший позднее столь популярным. Но как он ее написал?

Конечно, наилучшим средством восстановить честь оклеветанной героини было бы – вернуться к первоначальному сказанию, согласно которому великодушная «боготворка», невеста Ахилла, спасителя богов, была насильственно похищена исполинами; но это сказание в его цельном виде было забыто к эпохе поэта, а восстановить его из осколков, руководствуясь данными исторического и сравнительно-мифологического характера, – как это делаем мы, – он не мог. Нет, он поневоле должен был исходить из гомеровской формы предания, устраняя из нее лишь то, что порочило героиню: а для таких изменений дельфийская реформаторская техника выработала особый прием, очень наивный по нашим понятиям, но в ту эпоху вполне действительный, – мотив призрака. И вот Стесихор сочиняет следующее. Парис является в Спарту к царю Менелаю, радушно им принимается, влюбляется в жену его Елену – всё по гомеровскому образцу. Он хочет ее похитить – этим преступным желанием похитить жену своего хозяина он нарушает святость «гостеприимной трапезы» и навлекает кару на себя и на свой город. По дельфийскому учению, преступное желание равносильно самому преступлению – нет надобности, чтобы оно было приведено в исполнение. Парис в действительности не похитил Елены – боги вовремя подменили ее призраком, который он увез с собою в Трою. Но для того чтобы его постигло заслуженное наказание, необходимо было, чтобы его считали похитителем настоящей Елены: поэтому, создав призрак, боги настоящую Елену путем чуда переносят в Египет, где она и остается долгое время у благочестивого царя страны. Тем временем снаряжается поход против Трои; десять лет бушует война, гибнут лучшие герои здесь и там, падает сам виновник войны Парис – наконец город взят, мнимая Елена возвращена Менелаю. Он отправляется с ней на родину; на обратном пути северные ветры заносят Менелая в Египет, где он встречает, к своему удивлению, свою настоящую, верную и непорочную жену. В то же мгновение призрак, принимавшийся до тех пор за нее, испаряется и вновь становится тем воздухом, из которого он был соткан. Так-то нравственность торжествует; но торжествует, увы, после десяти лет бесцельной войны и почти стольких же лет столь же бесцельных блужданий.

Такова была «Палинодия» Стесихора, покаянная песнь в честь богини Елены. Имела ли она успех? Обыкновенно это отрицают, ссылаясь на то, что не заметно ее влияния на современную живопись, многочисленные памятники которой нам сохранены в виде так называемых расписных ваз. Я же думаю, что это соображение вряд ли доказательно: живопись не имела никаких средств, что характеризовать призрак как таковой. А при таких обстоятельствах общеизвестный факт, что с «Палинодией» Стесихора считалась еще историография и трагедия пятого века, получает особое значение.

VI

Представителем первой является для нас Геродот, выходец из вольнодумной и рационалистической Ионии и гость благочестивых Афин эпохи Перикла. Эта двойственность отразилась на его отношении к родной, особенно дельфийской религии: он с ней считается и заносит на страницы своего исторического сочинения ее легенды, но в то же время он относится к ним критически, устраняя по возможности все сверхъестественное. В дельфийском сказании о похищении Елены мотив призрака оказался решительно неприемлемым для его ионийского рационализма: его, таким образом, пришлось устранить, сохраняя в то же время неприкосновенными все прочие черты дельфийского предания; но при этом устранить так, чтобы его возникновение показалось вполне естественным. И вот Геродот предлагает следующую примирительную версию. Парис похищает настоящую Елену с ее сокровищами – это по Гомеру. Но наказание настигает злодея немедленно: северные ветры уносят его с ней в Египет. Царь страны, узнав, что он везет чужую жену и чужое добро, приказывает ему удалиться из его пределов, говоря, что он намерен сохранить и то и другое для законного владельца. Так-то Парис с голыми руками возвращается в Трою. Ахейцы тем не менее считают похитителем его: снаряжается поход против его родины. Тщетны уверения троянцев, что у них Елены нет; их считают лжецами, война ведется вплоть до роковой развязки, но Елены все-таки во взятом городе не находят. Менелай, одинокий, возвращается на родину; буря заносит его в Египет; здесь он находит жену и все недоразумение разъясняется. Так-то выходит, что ахейцы и троянцы десять лет воевали из-за ничего, из-за имени, из-за призрака – отсюда понятно возникновение легенды, будто Парис похитил вместо Елены ее призрак. Конечно, при Геродотовой редакции честь героини спасена не была: как-никак, но она дала себя похитить и последовала за Парисом до самого Египта. Но ведь у Геродота не было никакого желания спасать ее честь: его изложение было чуждо всякой тенденции и преследовало только одну цель: извлечь те зерна исторической истины, которые покоились в дельфийском предании под скорлупой легенды. Если признать последнее и одобрить в принципе его рационализирующий метод, то его вариант окажется безукоризненным.

Иначе поняла свою задачу относительно дельфийского предания трагедия; но предварительно нам следует выяснить ее отношение к Елене вообще.

VII

Следует помнить прежде всего, что Афины V века со своей строгостью нравов, своим благочестием, своей неукоснительной верностью религиозным обычаям отцов, очень резко контрастировали не только с современной им Ионией, но даже и с Ионией гомеровской эпохи; прямым выразителем этого их направления было их самое могучее, самое оригинальное творение – трагедия. Зная это, мы уже a priori должны будем предположить, что эта трагедия отнесется к гомеровской Елене гораздо строже, чем сам Гомер; но эта строгость должна была еще усугубиться под влиянием двух других особенностей аттической трагедии, отличающих ее от ионического эпоса. Первой был новый и гораздо более энергичный взгляд на свободу человеческой воли и, стало быть, ответственность человека за его поступки. Гомер держался в этом отношении очень гуманного, но с воспитательной точки зрения вряд ли полезного образа мыслей. Влиянию внечеловеческой, божественной среды предоставлялось широкое поле; согрешил человек – значит, демон его попутал. Так и относительно Елены. «Не ты предо мной виновна, – говорит Приам своей роковой невестке, – виновны боги, наславшие на меня многослезную ахейскую войну». Это звучит очень ласково, очень примирительно; но аттическая трагедия, справедливая и строгая, не сочла возможным так далеко идти навстречу человеческой слабости. Нет, не боги виновны. Они – справедливые судьи и каратели. «Долго держал Зевс лук своей кары натянутым против Париса; долго прицеливался он, чтобы стрела угодила ему прямо в сердце – не упала на землю раньше цели и не взвилась, перелетев ее, в поднебесье». «Нет спасения в богатстве и власти тому, кто дерзко низверг алтарь справедливости – подобно Парису, который, явившись гостем в дом Атридов, опозорил гостеприимную трапезу похищением его госпожи».

Другой особенностью аттической трагедии было ее презрительное отношение к любви в смысле влюбленности, к эротизму; «никто не может сказать, – говорит Эсхил у Аристофана, – чтобы я когда-либо изобразил влюбленную женщину». И с этой стороны, таким образом, Парис и Елена были осуждены; зато все свои симпатии Эсхилова трагедия приберегает для оскорбленного супруга, для Менелая. Его горе не находит себе выражения в слезах, в жалобах; молча, без упрека, бродит он по своему дому, в котором, вместо исчезнувшей любимой супруги, царит незримая тень воспоминания о ней. Тщетно вперяет он свой взор в прекрасный кумир, сохранивший ее черты: его безжизненные глаза не дают утешения его страсти. Лишь ночью сонные грезы приносят ему призрачную усладу: он простирает руки, желая уловить возлюбленный образ, но он исчезает на легких крыльях по туманным путям сна.

Правда, это отрицательное отношение к эротизму было свойственно лишь первому периоду аттической трагедии, связанному с именем Эсхила; при Софокле и особенно при Еврипиде взгляды трагической поэзии на любовь изменились. Еврипид не задумываясь представлял самые рискованные, даже чудовищные эротические конфликты; апология страсти была его любимым полем. Несомненно, что при нем Елена, и притом гомеровская Елена, могла быть оправдана своей любовью – но тут ей повредило другое обстоятельство, для нас не вполне удобопонятное. Дело в том, что в Греции классической эпохи было в ходу то, что можно было назвать проекцией истории в мифологию. Образы мифической старины не были неподвижными памятниками своей только эпохи: они жили и изменялись параллельно с самой исторической жизнью тех государств, для которых они были родными. Менелай был спартанским царем, Елена – спартанской царицей; а отношения Спарты к Афинам стали заметно портиться после смерти Эсхила. За враждебную Афинам политику исторических спартанцев пришлось отвечать их героям. Ореол благородства и мученичества, которым Эсхил окружил Менелая, был с него сорван его последователями; но не в пользу его неверной жены. Нет: коварный и малодушный Менелай, изменница Елена – таковы были мифологические типы, которые предвосхищали в глазах афинян Пелопоннесской войны враждебную им политику современной Спарты. Где только встречаются отклики Троянского похода, там сыплются упреки на его виновницу Елену – сыплются с последовательностью, которая нам кажется однообразной.

Только одно исключение нам известно – трагедия Еврипида под заглавием «Елена». Здесь поэт всецело воспроизвел версию Стесихора – но без всяких политических и этических расчетов. Это было то время, когда он увлекался сложной и запутанной интригой; весь его интерес сосредоточивается на осуществлении побега Менелая и Елены из Египта. Для этого он допустил, что благочестивый царь этой страны умер, а его преемник сам влюблен в Елену и хочет на ней жениться, так что супруги должны его обмануть для того, чтобы вновь соединиться. В сравнении с этим интересом интересы не только психологии и этики, но даже и политики отходят на задний план.

В течение четвертого века политическая мифология пошла на убыль, но с нею и поэзия; когда же эта последняя возродилась, обстоятельства изменились настолько, что для поэтического образа Елены настали новые времена.

VIII

Возрождение греческой поэзии в конце четвертого века было результатом, с одной стороны, потери греческой свободы, с другой – распространения греческой власти на народы восточной цивилизации; оно запечатлено характером романтизма. Взоры поэтов, естественно, обращены назад; они стараются читать в скрижалях прошлого, стараются восстановить с возможной полнотой давно умолкшую, полузабытую песнь – и именно своею нежной любовью, не лишенной известного привкуса грусти, вносят в поэзию новый элемент. Этический и политический элементы в этом греческом романтизме отсутствуют: все хорошо и ценно, что носит отпечаток древнеэллинского гения. Поэзия, чистая поэзия вступает в свои права.

Как же отнесся этот греческий романтизм – который мы, по его главному центру, называем александринизмом, – к преданию о Елене? Мы ничуть не будем удивлены прежде всего, что дельфийская реформа, предпринятая с этическими и политическими целями, была им предана забвению. Ядро фабулы предполагается гомеровское; для александрийской эпохи более чем для какой-либо другой авторитет Гомера был непреложным. Но школа еврипидовского эротизма не прошла даром для александрийских романтиков. Именно здесь, при блестящем дворе Птолемеев, можно было безнаказанно прославлять чары Афродиты и ее непреоборимую силу. Симпатии певцов отвернулись от покинутого супруга; все венки их поэзии были предназначены для смелого юноши, который ради любви пренебрег властью и мудростью и, послушный воле Афродиты, ввел роковую невестку в дом своего отца. Впервые в истории литературы Парис делается любимцем поэзии.

Но это перемещение центра симпатии не было единственным нововведением романтической эпохи: важнее было обогащение самой фабулы.

Дело в том, что первоначальное предание о Сверхчеловеке и Деве не было совсем забыто греческим народом; но его расщепление на отдельные народы, плод племенного деления Греции, породило много имен и вариантов, которые по мере этнографической интеграции снова воссоединялись – воссоединялись произвольно, часто невпопад, под влиянием разных неопределимых ныне случайностей. Помнили, что Сверхчеловек пользовался покровительством и любовью Девы божественного происхождения; что он под влиянием роковой страсти изменил ей ради другой и что эта измена стала причиной его гибели. Теперь этот пережиток первоначального сказания был воскрешен вновь: но так как, вследствие перемещения центра симпатии, Парис стал героем новой поэмы, то и измена была приписана ему. Итак, еще до Елены Парис имел подругу божественной крови, которой он и изменил ради нее. Ее имя было заимствовано из параллельного дорического сказания о Геракле; верной подругой последнего была Деянира, дочь Энея (Oeneus) – именно так, «дочерью Энея», Эноной (Oenone) была названа предполагаемая первая подруга Париса. Не буду вдаваться в исторический анализ частностей; цельное предание, созданное или воссозданное фантазией александрийских поэтов, гласило так.

Когда жена царя Приама Гекуба собиралась родить Париса, ей приснился вещий сон – что она рожает пылающую головню, от которой вслед за тем загорается и сгорает дворец ее мужа. Узнав об этом сне, Приам приказывает родившегося младенца бросить в лесах троянской горы Иды. Но рок спасает своего избранника: Париса находят пастухи, он вырастает в их среде и, выросши, пасет вместе с ними стада своего неузнанного отца. Во время этой беспечной жизни в идейских лесах он знакомится с Эноной. Она – дочь речного бога; а стало быть, и сама богиня, нимфа; ради прекрасного юноши она покидает хрустальный терем своего отца, жертвует своим бессмертием. Все свое знание, все свое умение она посвящает своему возлюбленному; с ним вместе охотится, с ним вместе отдыхает под тенью деревьев. Эта счастливая жизнь царевича-пастуха и девушки-русалки кончается разом, когда Гермес, посланник богов, требует Париса на вершину Иды, чтобы решить спор трех богинь о красоте. Раз насладившись зрелищем божественной красоты Афродиты, он уже не может удовлетвориться миловидностью своей лесной подруги; его тянет к той, которая одна на земле является отражением той небесной красоты.

Тем временем выяснилось и его царское происхождение; на корабле, который ему как царевичу удается без труда добыть, он едет в Спарту, к царю Менелаю и царице Елене. Энона сама снаряжает его в роковой путь, прощается с ним: «В годину крайнего бедствия, – говорит она ему, – вернись ко мне!»

Идиллия кончена; начинается эпос. Его развитие известно нам всем: Парис едет в Спарту, находит у Менелая радушный прием, похищает его жену Елену, вводит роковую невестку в дом своего отца… Как странно обменялись ролями действующие лица нашего сказания! Подобно тому как Парис занял место первоначального Сверхчеловека – и Елена уступила свою роль Эноне и стала той земной невестой, из-за которой герой изменяет своей небесной подруге и навлекает на себя гибель. Вслед за Еленой война надвигается на дом Приама; десять лет бушует она под стенами Трои, лучшие герои гибнут здесь и там; наконец, после падения Гектора, Парис остается последней надеждой осажденного города. Его глава освящена роком: никто из живых не может его сразить, его, от руки которого пал великий Ахилл; только мертвый герой – тот, от стрел которого уже раз пала Троя, – только Геракл может погубить Париса. Далеко на Лемносе, всеми покинутый, живет его последний друг и владелец его чудесного лука Филоктет; за ним посылают – и час возмездия настает.

Эпос кончен; начинается драма. В кровавом бою получает Парис гибельную рану от стрелы Геракла, отравленной ядовитой кровью гидры. Он знает, что ему сулит эта рана; теперь, в годину крайнего бедствия, он вспоминает о той, которая была подругой его счастливой юности. Опять он в лесах Иды; полузабытые образы далеких дней возникают перед ним. Верный товарищ отыскивает Энону в той скрытой пещере, в которой она, пожертвовав своим бессмертием ради своей любви, прогоревала десять лет безотрадной вдовьей жизни. Теперь она может вернуться к своему жениху: смертельная рана восстановила ее права на него. Но пожелает ли она к нему вернуться? Вначале, когда она слышит о постигшей его участи, чувство обиды берет верх над нежностью: она отказывается помочь изменнику в его предсмертный час, пусть он идет к ней, к разлучнице! С этим жестким ответом отпускает она посланца; с грустью в сердце возвращается он к умирающему: последняя надежда угасла! Но вслед за тем Энона раскаивается в своей жестокости; она оставляет свою пещеру, спешит к тому месту, где ее ждал ее неверный друг… Поздно! Он лежит бездыханный под сенью дерев. Поздно – для других, но не для нее; она обладает всем знанием вещей русалки, ей ведомы все зелья, которые рождает Мать-Земля. Силой своего волшебства она возвращает телу только что улетевшую душу: вот грудь заколыхалась, вот легкий румянец украсил помертвевшие щеки, вот благодарная улыбка заиграла на бледных устах… они зашевелились, они шепчут какое-то слово.

Энона прислушивается в мучительном напряжении – да, они явственно шепчут слово… имя… имя Елены!.. Вновь гнев овладевает ее душой; она вскакивает, отшатывается от него; вторично мрак смерти осеняет Париса, и этот раз уже навсегда.

Тем временем солнце зашло; глубокая ночь воцарилась над Идой. Немногие верные друзья, сопровождавшие раненого в его бегстве, вместе с пастухами и охотниками горы воздвигают костер для него. Под их ударами падают вековые сосны Иды; вскоре костер воздвигнут, готова обитель вечного покоя для мятежного сердца Париса. И вот, пока друзья предаются немой грусти у горящего костра, к нему приближается окутанная густым покрывалом женщина. Это – Энона; в последний раз пришла она к своему возлюбленному, но не для того чтобы вернуть ему жизнь, нет: для того чтобы разделить с ним смерть.

IX

Такова эта «романтическая Елена», последний фазис в развитии ее мифа на чисто греческой почве. Кто был ее творцом, сказать наверное нельзя; очень возможно, что им был сам Каллимах, родоначальник романтической школы. Нам она известна лишь из позднейших, производных источников, среди которых эпический поэт Квинт Смирнейский занимает первое место.

Повторяю: наша романтическая Елена была последним отпрыском мифа о Елене, выросшим на чисто греческой почве. Я думаю, всякий без затруднения назовет ее «прекрасной»; многим она, пожалуй, покажется даже интереснее наивной гомеровской грешницы, не говоря уже о призраке Стесихора. Такого мнения была и греко-римская поэзия эпохи империи, принявшая наследие александрийского романтизма; в виде образчика приведу, в своем переводе, фиктивное послание Эноны Парису, написанное Овидием («Послания героинь», V). Временем послания предполагается то, когда Парис уже похитил Елену и ахейцы требуют ее обратно, угрожая войной в случае отказа.

Что ж, прочитаешь? Иль нет? Новозванной боишься супруги?

Полно, прочти; этот лист – дар не микенской руки. Пишет Энона тебе, твой товарищ в фригийских дубравах;

Пишет и друга корит… дай мне сказать: своего! Бог ли своим мановеньем мои пересилил желанья?

Грех ли мешает мне быть впредь, как и раньше, твоей? О я смиренно несла бы заслуженной горести бремя;

Но невиновной душе – боже, как тяжек удар!

Ты не царевичем был, когда я, бессмертная нимфа,

Бога речного дитя, мужем тебя назвала;

Ты лишь теперь Приамид, а тогда – не стыдиться же правды! —

Был ты рабом; для тебя стала рабыней и я.

Часто покоились мы среди стад под древесною сенью;

Ложем зеленый нам был листьями шитый ковер.

Часто над стужей седой мы, зарывшись в глубокое сено,

В бедной избушке своей резво смеялись вдвоем.

Вспомни! Не я ли тропу среди зарослей диких являла?

Вспомни! Берлогу зверей между скалами – не я ль?

Часто, мой друг, мы с тобой расставляли плетеные сети,

Часто по склонам горы лающих псов я гнала.

Горные вязы по воле твоей мою память лелеют:

Имя Эноны на них – дело ножа твоего.

Горные вязы растут и с собой мое имя возносят;

Выше растите, друзья, – выше, во славу мою!

Долго, мой тополь, живи, над бурливой рекою повисший,

Ты, что на жесткой коре надпись такую хранишь:

«В день, когда, бросив Энону, Парис своей жизни не бросит,

Волны свои задержав, вспять их погонит Скамандр!»

Что же ты медлишь, Скамандр?.. Что ж вспять своих волн не погонишь?

Бросив Энону свою, жизни не бросил Парис!

День роковой! От тебя мое горе пошло, чрез тебя я

Счастья конец, чрез тебя зиму познала любви!

Гера с Кипридой и та, что в доспехах почтенней, Паллада,

Снявши покровы, пред суд твой согласились предстать.

Сам ты мне все рассказал. Моя грудь содрогнулась, внезапный

Холод до мозга костей все мое тело проник.

Страхом объятая, к старцам, к старушкам согбенным лечу я —

Все мне твердят: «Это грех, дева! Неслыханный грех!»

Падают сосны, пила заскрипела; суда снаряжают;

Скоро в лазурную гладь врезались грудью они;

Мы расстаемся; ты плачешь… Уж в этом стыдись запираться!

То была честная страсть; эта позорит тебя!

Друг мой, ты подлинно плакал; с тобою и я разрыдалась;

Общих потоками слез вылилась общая грусть.

Как вокруг вяза родного лоза в винограднике вьется,

Так мою шею тогда руки обвили твои.

Часто друзьям говорил ты, что плаванью ветер мешает;

Те лишь смеялись: и впрямь, ветер попутный то был!

Часто, расставшись со мною, ты новых просил поцелуев;

Поздно, насилуя грудь, мог ты шепнуть мне: «Прости!»

Вот уже ветер морской твой дремлющий парус колышет;

Вот под ударом твоих весел белеет лазурь.

Взором своим провожаю я вдаль устремленное судно,

Сколько могу, и в песок слезы стекают мои.

«Быстрое плаванье дайте, зеленые дочери моря!»

Да, – чтоб на горе ты мне быстро свой путь совершил!

Так-то моей ты мольбой занесен был в чужие объятья,

Был для разлучницы мой морем услышан обет!

Кряж самородный с земли на широкое море взирает;

Прежней остаток горы, ярость он волн поборол.

Здесь я стояла; вдруг вижу – твой парус вдали показался…

Вижу, и в воду скорей броситься просит душа.

Вижу – над темным бортом незнакомая блещет порфира…

Сердце заныло: не твой, знала я, был то наряд!

Близится судно, попутным гонимое ветром, пристало…

Вся я дрожу: средь мужей женщины вижу лицо!

Вижу… Зачем я так долго, безумная, медлить решилась!

Ах! На коленях твоих дерзко сидела она!

Тут сорвала я покровы, ударами грудь истязуя,

Влажные щеки своим ногтем изранила я,

Жалобным воплем в слезах огласила я Иду святую;

В мраке пещеры лесной скорбь схоронила свою.

Так да горюет Елена, в пустом терему убиваясь!

Радость, что мне принесла, так да познает сама!

Ныне милы тебе те, что по вольному морю скитаться,

Те, что законных мужей склонны бросать для тебя;

А когда в бедности жил и к стадам пастухом был приставлен,

Бедной женой бедняка только Энона была.

О, не богатства твои, не дворец меня царский пленяет

Иль чтоб Приама снохой быть среди многих и мне!

Впрочем… не стыдно Приаму быть свекром наяды могучей,

Или Гекубе – своей имя невестки мне дать.

Да, я хочу – я достойна вельможи женой называться;

Княжеский скипетр моя только украсит рука.

Если ж с тобой я когда-то на листьях дубовых лежала,

Не попрекай: и порфир не посрамлю я твоих.

Ласка моя безопасна: не двинется запад войною

Из-за меня, не пошлет за море сильную рать.

Нет; но Елену обратно с оружием требует мужи,

Этим приданым гордясь, в дом твой вступает она.

Гектора-брата спроси, выдавать ли ахейцам беглянку,

Иль с Деифобом-бойцом Полидаманта спроси;

Что Антенор тебе мудрый, что царственный старец, отец твой,

Скажет, спроси: им был долгий учителем век.

Гнусно, жены ради беглой, вести на погибель отчизну!

Дело позорно твое; прав в своем гневе супруг.

И не надейся ты тщетно на верность лаконской невесты:

Ласке твоей отдалась слишком уж быстро она.

Как Менелай удручен оскверненного ложа позором,

Как он горюет, лихой раненный страстью жены,

Так загорюешь и ты. Невозвратна стыдливости гибель:

Раз только в жизни жена жертвует честью своей.

Любит Елена тебя? Она так и Атрида любила;

Ныне доверчивый муж вдовую греет постель.

Сладок удел Андромахи, что Гектору верной осталась!

Счастье такое мой брак, друг мой, сулил и тебе.

Ты ж ненадежней листа, что, оставленный соком зеленым,

Тканью сухой шелестя, в вихре осеннем летит;

Колоса ты легковесней, что, зноем нестанным палимый,

Гордо пустою главой тянется к солнцу своей.

Я не забыла: все это сестра мне твоя предсказала:

Косу свою распустив, так мне вещала она:

«Ах, что творишь ты, Энона? Пескам семена ты вверяешь!

Парой бессильных волов пашешь ты берег морской!

С Греции телка идет, на погибель отчизне и дому

Нашему; о, берегись: с Греции телка идет!

Граждане! Есть еще время: проклятый корабль потопите!

Сколько, ах, сколько, друзья, крови троянской на нем!»

С криком пустилась бежать; исступленную слуги схватили;

Русые волосы все дыбом на мне поднялись.

О, для меня ты, Кассандра, правдивой пророчицей стала:

Да, захватила поля с Греции телка мои!

Пусть она блещет красой: не пристала развратнице гордость,

Ей, что пришельцем пленясь, брачных забыла богов!

Да и пред тем ее некий Тезей – так, кажется, звали —

Некий Тезей из родной дерзко похитил земли.

Чтоб ее юноша пылкий в семью возвратил непорочной?..

Как я узнала про них? Спрашивать праздно: люблю!

Скажешь: «Насильно увел», – прикрывая вину ее словом;

Слишком уж часто, поверь, терпит насилье она.

Я же, неверный мой друг, и поныне храню тебе верность,

Хоть на измену ты сам лучшее право мне дал.

Тщетно во мраке лесном дерзновенное сатиров племя,

В быстрой погоне резвясь, ласк добивалось моих;

Тщетно и Пан-повелитель, увенчанный ветвью еловой,

В зарослях Иды глухих нимфе любовь предлагал;

Тщетно сам Феб-сладкопевец, троянской твердыни создатель,

Пел про любовь мне; и все ж дар свой оставил он мне:

Всякое зелье лесное и всякий целительный корень,

Все, что рождает земля, силе подвластно моей.

Ах, если б знала я зелье, что раны любви исцеляет!

Горе! Владычице чар чары не служат ее.

Помощь, в которой не властны зеленые дети природы,

В коей не властен и бог, ты лишь мне можешь явить.

Можешь – и должен, мой друг. Пожалей невиновную деву:

Я не носила копья в войске данайском на вас;

Но как была я твоей в беззаботные юности годы,

Так и до жизни конца быть я твоею хочу.

Х

Эта романтическая Елена интересует нас не одной только своей поэтической красотой: введение Эноны, героическая роль Париса доказывают нам, что старинное космогоническое сказание еще было живо в недрах народного сознания, в таинственной обители Матерей. Вспомним элементы этого сказания: Бог (Зевс), Дева, Сверхчеловек – небесная Дева, дочь Зевса, из любви жертвующая своим бессмертием и превращающаяся в смертную подругу Сверхчеловека, – пленение девы Гигантами и ее освобождение Сверхчеловеком, условие обоготворения последнего. Из созданных греческими племенами мифов два были наиболее влиятельными – дорийский и ахейский; по дорийскому, Дева была Палладой на небесах и Деянирой-Эноной на земле; по ахейскому, она была Афродитой на небесах и Еленой на земле. Слияние греческих племен в историческую эпоху привело, как мы видели, к сплетению между собой всех этих образов – иначе и быть не могло.

Но александрийская эпоха была не только эпохой романтической поэзии; она была также эпохой сближения греческой религии с восточными, эпохой космополитизации греческой религиозной мысли. Это космополитическое стремление повело к тому, что мифологические образы перешли в отвлеченные представления, мифологема – в философему; это явление, прослеженное мною уже в области так называемого герметизма, мы наблюдаем и здесь. Там путем последовательных абстракций Зевс превратился в Высший Разум, его сын Гермес – в Разум-Демиурга, сын Гермеса Пан – в Логос; здесь произошло нечто совершенно аналогичное. Старинный миф, упоминаемый еще Эсхилом, о том, что мудрая богиня Афина была рождена Зевсом без матери из собственной головы, подал повод к естественной абстракции: Афина-Мудрость. Таким-то образом дальнейший ход предания о Деве был перенесен на Мудрость. Мудрость бога снизошла с неба на землю; Мудрость воплотилась в образе смертной; Мудрость была взята в плен темными силами; Мудрость в образе Елены стала причиной Троянской войны; Мудрость, пленная, ждет своего освобождения, и богом станет тот, кто ее освободит.

Такова была магистраль дальнейшего развития мифа о Елене – этот раз уже не на чисто греческой, а на греко-восточной почве. Но кроме этой магистрали мы можем наблюдать еще две-три побочных тропинки – что делать, иначе не бывает в коллективном творчестве. Одна тропинка была вызвана созвучием Елена – Селена (=Луна); созвучием, быть может, и не случайным – по крайней мере, многие мифологи и ныне считают эту этимологию правильной. Итак, Елена есть Луна; а Луна получила в нашу греко-восточную эпоху особое значение как богиня чар. Таковой она, положим, была всегда – еще в эпоху Аристофана верили, что фессалийские колдуньи умеют стягивать Луну с небесной тверди и с ее помощью творить чудеса. Но теперь только, с развитием греко-восточной демонологии, это суеверие получило своего рода научное основание: было установлено, что все воздушное пространство до первой планетной сферы, т. е. именно до Луны, кишит демонами; владычицей этого подлунного мира с его демонами предполагалась именно Луна. А раз Луной была Елена, то ясно, что именно Елена была царицей демонов, владычицей чар, богиней магии: кто стяжает Елену, тот получит власть над всеми силами подлунного мира.

Это – одна тропинка; понятно, что она без особого труда могла соединиться с магистралью. Можно ли представить себе мудрость в виде архиколдуньи? О да, вполне: с народной точки зрения это даже единственная возможность. Так получился синтез: Елена-Луна = Елена-Мудрость, существо, окруженное ореолом волшебства и внушающее поэтому более страха, чем любви. Но это еще не всё.

Другая тропинка была вызвана тем элементом предания, согласно которому троянец Парис похитил гречанку Елену: еще Геродот в своей наивной этиологии греко-персидских войн видит в этом факте одну из первых причин возникновения исторической вражды между Востоком и Западом. Таким образом, Елена стала символом эллинизма, носительницей эллинской идеи. Казалось бы, и созвучие должно прийти на помощь этой символизации. Имена Елены и эллинов (Helene, Hellenes) очень схожи между собою; при невзыскательности древних относительно этимологии было бы вполне естественно, если бы они этим созвучием воспользовались. Очень возможно, что это случилось; но следов нам от этой теории не осталось никаких. Поход Александра Великого в Персию воскресил политическое значение Троянской войны как первого крупного столкновения межу Западом и Востоком: молодой македонский царь охотно указывал на свое происхождение от Ахилла, могилу которого он увенчал, находясь в Илионе.

Так-то все эти три элемента: Елена-Мудрость, Елена-Луна, Елена-Эллинизм – жили в сознании греческого народа в ту эпоху, когда началась борьба между христианством и языческими религиями классического Запада. Под влиянием этой борьбы они воплотились в новом, очень знаменательном образе.

XI

Но если Елена как соперница христианства и была всецело созданием греческой мысли, то та сила, которая заставила ее выступить в этой новой для нее роли, была не греческого, а иноземного происхождения. Она была результатом того векового антагонизма, который мы наблюдаем в истории еврейского народа, антагонизма между Израилем и Иудеей, Самарией и Иерусалимом, Гаризимом и Сионом. В противоположность победоносной Иудее с ее строгой и надменной исключительностью, оттесненная и обиженная Самария широко открывала свои двери инородным верованиям и обычаям; здесь еврейство сочеталось с эллинизмом, с одной, с восточными религиями, с другой стороны; а когда христианство, свивши себе гнездо в Иерусалиме, отсюда предприняло свое шествие на западный мир, то из Самарии пошли те веяния, которые имели своей целью то, что Гарнак метко и правильно называет «острой эллинизацией христианства». Чиноначальником этого движения был тот пророк, которого сами христиане впоследствии называли «отцом всех ересей», – Симон-самарянин, обыкновенно называемый Симоном-магом.

Как известно, этот замечательный человек впервые упоминается в Деяниях Апостолов, автор которых к нему относится довольно доброжелательно. Когда апостол Филипп пришел в Самарию проповедовать Христа, он застал там Симона, «который перед тем волхвовал и изумлял народ самарийский, выдавая себя за кого-то великого; ему внимали все, от малого до большого, говоря: сей есть великая сила Божия». Он принял крещение от Филиппа, а затем, когда апостолы отправили в Самарию из своей среды Петра и Иоанна, он пришел и к ним и «принес им денег, говоря: дайте и мне власть сию, чтобы тот, на кого я возложу руки, получал Духа Святого. Но Петр сказал ему: серебро твое да будет в погибель с тобою, потому что ты помыслил дар Божий получить за деньги; нет тебе в сем части и жребия, ибо сердце твое не право перед Богом. Итак, покайся в сем грехе твоем и молись Богу: может быть, отпустится тебе помысл сердца твоего. Симон же сказал в ответ: помолитесь вы за меня Господу, дабы не постигло меня ничто из сказанного вами».

Конечно, автору, задавшемуся целью описать первые шаги зарождающегося христианства, не было особенной нужды уделять больше внимания тому, кто стал одним из его успешнейших соперников. В другом положении находились позднейшие апологеты и ересиологи, начиная с Иустина. Им мы обязаны новым родом исторических подробностей о Симоне-маге; но понятно, что они не могли строго отделить эти исторические черты от легендарных, внесенных в традицию о Симоне отчасти народным преданием, рано заинтересовавшимся популярной фигурой самарийского чудодея, отчасти же иудеохристианами, воспользовавшимися этой фигурой для обличения ненавистного им апостола Павла. Некоторым синтезом этой традиции о Симоне должны мы признать составленные во втором веке и сохраненные нам в двух изводах так называемые «Климентины» – древнейший роман в христианской литературе.

Для нашей цели вопрос об историческом ядре традиции о Симоне не имеет значения: она интересна для нас постольку, поскольку в ней нашла убежище наша героиня – Елена Прекрасная, она же и Мудрость, она же и Луна, она же и воплощение эллинской красоты и смелости. О ней нам говорят следующее.

Был в Самарии еще до Симона пророк под названием Досифея. Свою деятельность он начал после смерти Иоанна Крестителя; при этом он называл себя самого Стоящим (Hestos, Stans) и имел с собой жену, которая по одному изводу называется Луной, а по другому – Еленой; окружен он был тридцатью учениками, в числе которых уже автор «Климентин» видит намеки на число дней в месяце. Выдавал он себя за сына Божьего и за того пророка, которого Моисей обещал своему народу.

Эти данные ясно характеризуют Досифея как антихриста: и Христос ведь был Стоящим, был Божьим сыном и обещанным мессией; в его двенадцати апостолах уже раньше христианство видело символический параллелизм с двенадцатью месяцами года, совершенно такой же, как параллелизм тридцати учеников Досифея с тридцатью днями месяца. Новым элементом является лишь Елена-Луна. В ее лице эллинизм вторгается в христианскую ересь; как мы увидим тотчас, он засел в ней довольно прочно.

Учеником Досифея делается Симон-самарянин… другими словами, от него и от его Елены-Луны он научается магии и делается тем магом, которым его знает предание, – что вполне естественно, так как Елена-Луна была именно владычицей магических чар. Но он отплачивает ему неблагодарностью: он похищает Елену и присваивает себе наименование Стоящего, пророка и даже бога… Мы видим, как ревниво предание сохраняет свои исконные черты: даже здесь, в этой еврейско-христианской обстановке, Елена остается прежней Еленой. Раз она Елена, она должна дать себя похитить: ее похищает новый Парис, Симон, у нового Менелая, Досифея. Отныне Симон-маг и Елена – одна чета; они вместе разъезжают, вместе волхвуют, вместе вводят людей в соблазн и гибель. «Свою Елену Симон выдает за первую мудрость (Ennoia) Бога», – так говорит сам Иустин. Еще знаменательнее свидетельство «Климентин»: «Самую Елену, говорит он (Симон), свел он с высоты небес на землю – ее, владычицу, все производящую Суть и Мудрость, ради которой некогда эллины сразились с варварами. Но то был лишь призрак; истинная же была уже тогда у высшего Бога». Так причудливо сплетаются между собой обе Елены, древнегреческая и христианская – или, правильнее, антихристианская. Древняя дочь Зевса осталась верной помощницей своего отца в крайнем и последнем бою, который ему пришлось дать за свое владычество: она обольстила того, кто, крещенный апостолом Христа, должен был проповедовать Его народам; а через него обольстила десятки и сотни других.

Такова эта странная личность Симона-мага, отца ереси, через которую и Елена была введена в древнейший роман христианства; самый же роман имел своим героем не его, не Симона, а Климента, того самого, который был учеником апостола Петра и впоследствии римским папой. Этот Климент был сыном знатного римлянина Фауста; его брат Фаустин воспитывался у прозелитки Иусты и через нее был приобщен к еврейской вере; затем он попал к Симону-магу, стал его учеником и едва не поплатился за это своей душой. Его спасает апостол Петр; благодаря его вещему дару, разрозненная семья – отец и сыновья – соединяются. Но Симон не уступает без боя; когда его диспуты с Петром кончаются для него неудачей, он прибегает к своему сокровенному дару, к магии и волшебству. Благодаря его искусству Фауст, отец обоих братьев, изменяет свою наружность, так что все принимают его за самого Симона. Но Петр и эту уловку обращает во вред ее автору: в образе Симона Фауст отправляется в Антиохию, где раньше учил настоящий Симон, и там торжественно отрекается от симонианской ереси, признавая правильность учения Петра. Что с ним случилось дальше, остается невыясненным.

Художественное значение романа не особенно велико; очевидно, для автора главным было учение самого апостола, сама же романическая рамка имеет для него лишь второстепенное значение. Все же она для нас очень интересна; кто умеет отделять идею от ее формы, тот не может не преклониться перед пророческим духом того человека, который именно Елену избрал символом эллинской красоты и мудрости в этом последнем бою, данном эллинскими богами за свое царство. Бой был ими проигран;

под знаменем креста вступило европейское человечество в новую эпоху своего существования, Елена же надолго вернулась к Матерям.

XII

При всем том «Климентины» в средние века читались: и действительно, они представляли много интересного для средневекового читателя. Я не говорю о специально богословском элементе книги: он был доступен не каждому, да и не был лишен еретического привкуса с точки зрении позднейшей церкви. Но можно себе представить, с каким участием следили за судьбой самого героя, Климента, носителя одного из самых уважаемых имен в христианской церкви, за явным и победоносным проявлением перста Божьего в деятельности апостола Петра, за участью богоискателя Фаустина, выросшего в еврейском прозелитизме, подпавшего затем магии в лице Симона и его Елены и в конце концов спасенного Христом, – а равно и за судьбой самого Фауста, столь странно превращенного тем же представителем вражеской силы. Всё это были поэтические элементы, много дававшие уму средневекового человека и еще более обещавшие в будущем, если бы нашелся художник, способный воссоздать их в истинно поэтическом творении. Но такого не было: для того чтобы такой народился нужно было, чтобы вновь стала понятна основная идея легенды – борьба античного идеала с христианским; другими словами, нужно было, чтобы наступило Возрождение.

И вот оно наконец наступило: древние боги воскресли во Флоренции, их власть распространилась по Италии, завоевала Рим, проникла за Альпы. Неудержимо развивалось новое движение, всюду пробуждая умы, освобождая личность, закрепляя за ней гордое право собственными силами стремиться к совершенству – к истине, добру и красоте. Таков был лозунг немецкого гуманизма XVI века. Реакция не замедлила последовать со стороны строгого древнехристианского духа: собственными силами стремиться к совершенству, к истине, добру, красоте? При чем же тогда благодать, отпущение грехов? Произошел новый, ожесточенный бой; Реформация сразилась с гуманизмом и поборола его. Теперь старинная легенда стала понятна: Фаустин-богоискатель, Фауст-превращенный – таков был герой нового времени. Историческая личность швабского проходимца Фауста могла ускорить пробуждение легенды, но не более; для развития самого предания она безразлична. Итак, Фаустом зовется человек, греховным путем стремящийся к совершенству; этим он подпадает власти врага-превращателя, воскрешающего для него Елену как предмет его пламенных желаний. Фауст и Елена – эта чета сменила отныне древнехристианскую чету, Симона и Елену. И эта чета, несомненно, принадлежит дьяволу: дух реформационной реакции – дух строгий и нетерпимый, в его раю нет места для сверхчеловека.

Такова была «народная книга о докторе Фаусте», изданная в 1587 г. Сказание с этих пор уже не сходило с кругозора образованной Европы; все же его жизнь не была особенно блестяща. Победа воскресших богов севернее Альп не была прочной; более всего нравилась народу именно наименее серьезная часть книги – различные волшебные фокусы старого мага, вечно благодарная тема кукольных комедий. Так прошел XVII век и добрая половина XVIII. Но тогда, под знаменем неогуманизма, положение дел изменилось.

Дух Возрождения не был убит Реформацией: он только дремал в ожидании того дня, когда ему суждено было победоносно заявить о себе. Его пробуждение было шумным и грозным; все же мало-помалу волнение улеглось, и новая идея – идея третьего Фауста – воссияла над миром. Фауст, враг-обольститель, Елена – опять они вместе, так же как и в народной книге о докторе Фаусте; опять Елена является символом античной красоты, определяющим собой стремление сверхчеловека, но одно изменилось. Уже не считается несомненным, что Фауст принадлежит дьяволу, нет: место старинной вражды занял прочный, сознательный и плодотворный мир. Народность, античность, христианство – эти три главные культурные силы современного человечества вступили в союз между собою; в лице Гёте новая Европа окончательно усыновила древнего титана; Гретхен, Елена, Mater gloriosa – последовательно направляют Фауста на его пути через борьбу и страдания к спасению.

Таково последнее творческое появление Елены в сознании человечества.

1905

2. Еврипидовский вариант мифа о Елене

1) Согласно возобладавшей версии Гомера и киклических «Киприй», Александр-Парис, присудив в споре богинь Афродите первенство в красоте, по ее наущению похищает Елену и привозит ее в Трою, где она делается его женой.

2) Согласно тому же Гомеру («Одиссея», песнь IV), Менелай, добыв Елену из взятой Трои, долго с ней скитается, причем ветры заносят его в Египет. Покидая эту страну, он забывает принести жертвы богам; за это у острова Фароса, «отстоящего от Египта на один день благоприятного плавания», ветер внезапно затих. Двадцать дней прождал он с товарищами, припасы истощились; тут над ним сжалилась морская нимфа Идо-фея, дочь вещего морского бога Протея; относясь к этому своему отцу не особенно нежно, она учит Менелая, как ему завладеть его особой, улучив минуту, когда он ляжет отдыхать со своим стадом моржей. Менелай исполняет ее совет, несмотря на то, что Протей постоянно меняет свой образ, и узнает от него, как ему умилостивить гнев богов. Затем он уезжает и уже ни Протея, ни Идофеи более не видит.

3) Гесиод – по-видимому, в своих «Каталогах» – дал не только историю сватовства, но и историю похищения Елены, вообще по гомерической версии, но с одним новым мотивом, быть может, народного происхождения. А именно: желая по возможности облегчить побег Елены, Афродита создает ее призрак, который остается в доме Менелая, вводя в заблуждение и домочадцев, и вернувшегося супруга. Лишь когда преступная чета достигает Трои, «летучий призрак испаряется в эфире» и Менелай уезжает искать исчезнувшую жену.

Этот мотив позднее воспроизвел со свойственной ему загадочностью Ликофрон в своей «Александре», причем его схолиаст ссылается на Гесиода; его же имеет в виду и Эсхил («Агамемнон»). Воспользовалось им и христианство: заменяя по своему обыкновению Афродиту Девой Марией, оно создало одну из своих самых чудных легенд «Marie la touriere» – обработанную Готфридом Келлером в его «Семи легендах» и недавно Метерлинком в его «Сестре Беатрисе».

4) Лирический поэт VII в. Стесихор в своей (потерянной) «Елене» следовал в изображении судьбы героини общепринятой гомеровской версии; за это, говорит легенда, его постиг гнев Диоскуров, братьев Елены, и он лишился зрения. Узнав о причине своего несчастья, он сочинил так называемую «Палинодию», в которой выставил Елену верной женой, не последовавшей за обольстителем в Трою. Подробности нам неизвестны, но так как он был источником Еврипида в нашей трагедии, то позволительно будет основные черты этой последней возвести к нему. Итак, мы заключаем, что Стесихор воспользовался «мотивом призрака», найденным им у Гесиода, но только в обратном смысле: именно призрак был похищен Парисом и увезен в Трою, сама же Елена была перенесена волею богов на Фарос к Протею и там провела все время, пока ее муж сражался и скитался. Наконец, Менелай и сам был занесен ветром к Фаросу вместе с призраком, который он добыл в Трое; здесь Протей передал ему его верную жену, призрак же испарился.

Легенду о слепоте Стесихора придется, разумеется, отбросить: не Диоскуры, а покровительствуемая ими Спарта заставила поэта через союзную дельфийскую коллегию спасти честь своей богини Елены, как я это показал в своей статье «Елена Прекрасная» (см. выше).

5) Геродот в Мемфисе видел храм «Афродиты-странницы»; о нем «жрецы» рассказали ему следующую легенду. Когда в Мемфисе царем был Протей, к Канобийскому устью Нила был занесен Парис с похищенной в Спарте Еленой и с сокровищами Менелая. Начальник устья Фонис, по-видимому, соответствующий тому «Фону», которого сама Елена («Одиссея», песнь IV) называет своим хозяином в Египте, донес Протею о его прибытии, и тот потребовал его к себе и спросил, откуда он везет женщину и казну. Парис хотел его обмануть, но был уличен собственными неверными рабами; узнав правду, Протей велел ему уплыть одному, сказав, что намерен сберечь Елену и ее добро для ее мужа. Все же Троянская война состоялась, так как эллины не поверили клятвам троян, что Елены у них нет. По взятии города Менелай был занесен в Египет, где получил от Протея обратно и жену и сокровища.

Египетского в этой легенде вряд ли найдется и крупица; скорее всего «жрецы», т. е. греческие проводники, рассказали Геродоту версию Стесихора, а он рационализировал ее по-своему. Рационализация коснулась трех пунктов: 1) «призрак» был устранен; 2) фаросский морской бог Протей был превращен в египетского царя, причем для соединения побережья с царской столицей на Ниле пришлось придумать посредника в лице Фониса; 3) вещая сила морского бога была заменена показанием рабов Париса.

6) Наконец, Еврипид опирается одинаково и на Стесихора и на Геродота; призрак он удержал, но Протея рационализировал, его же вещую силу олицетворил в его дочери, причем созвучие ее имени – Феоноя – с геродотовским Фонисом вряд ли случайно. Но так как его в те времена особенно интересовала интрига, то он честную отдачу Елены Протеем Менелаю заменил побегом и для этого предположил, что мудрый Протей умер и его престол унаследовал страстный и дерзкий, хотя и набожный, Феоклимен.

Одно нас смущает: обыкновенно геродотовская традиция вливается в трагическую мифопею не через Еврипида, а через Софокла. Про Софокла сохранилось свидетельство, что он написал трагедию под заглавием «Похищение Елены»; не была ли эта трагедия соединительным звеном между Геродотом и Еврипидом?

3. Пародия Аристофана

Как уже было сказано выше, интрига побега, введенная Еврипидом в эту трагедию, вызвала неодобрение также и современной ему критики; его отголосок мы находим в комедии Аристофана «Фесмофории» («Thes-pophoriazusai»), назначенной к постановке в 411 г., т. е. годом позже «Елены». Содержание ее следующее.

Еврипид проведал, что собирающиеся на праздник Фесмофорий женщины намерены говорить о нем в своем собрании по поводу женоненавистнической тенденции его трагедий и вынести неприятную для него резолюцию; он хочет уговорить женоподобного собрата, трагика Агафона, переодеться женщиной и, отправившись к празднующим, произнести речь в его пользу; когда же Агафон отклоняет от себя это опасное поручение, его свояк – по рукописям, его тесть Мнесилох, – возмущенный этой трусостью, решается сам его исполнить. Для этого ему приходится первым делом пожертвовать своей седой бородою; затем он отправляется на праздник, напутствуемый благословением Еврипида и его обещанием выручить его в случае беды. Роль свою он разыгрывает добросовестно, но его все-таки обличают. Одна из женщин отправляется доложить о святотатстве притану; другие возвращаются к священнодействиям, оставив Мнесилоха, все еще переодетого, под надзором дюжей и злой старухи. Тот не унывает – недаром он поклонник Еврипида. И вот тут начинаются пародии.

Сначала он разыгрывает Телефа с похищенным ребенком у алтаря; но ничего не выходит, так как ребенок оказывается переодетым винным мехом и после испития теряет всякую ценность. Затем прикидывается Паламедом (соответственная трагедия была поставлена в 415 г.), но и это не действует. Он начинает сердиться.

Мнесилох

Чуть глаз не вывихнул: гляжу, гляжу —

Его же нет как нет. Что с ним? Наверно

Стыдится «Паламеда» своего.

И подлинно: вещь слабая.

Какой же Трагедией его мне заманить?..

Нашел: я новую его «Елену»

Здесь разыграю. Кстати и наряд

Оставили мне женский. Ну, за дело!

Старуха

Ты что ворочаешься? Что юлишь?

Я дам тебе Елену! Смирно, старый,

Сиди, пока не явится притан!

Мнесилох-Елена

Здесь блещут Нила девственные волны:

Взамен росы небесной. Он поит

Египта черномазые отродья[45].

Старуха

Клянусь Гекатой светоносной, плут ты!

Мнесилох-Елена

Отечество на долю не без славы

Мне дали боги: Спарту; и Тиндар

Был мне отцом.

Старуха

Тебе отцом, мерзавец,

Был он? По-моему, скорей Фринонд[46].

Мнесилох-Елена

Я названа Еленой.

Старуха

Что? Опять

Ты лезешь в женщины? Сначала, друг мой,

За прежнюю проделку расплатись!

Мнесилох-Елена

И много душ из-за меня погибло

На берегах Скамандра.

Старуха

Очень жаль,

Что без тебя!

Мнесилох-Елена

Спасибо! С той поры

Я здесь живу, а муж мой злополучный,

Мой Менелай, замешкался, проклятый!

И для чего ж еще живу я?

Старуха

Видно,

Не знают дела вороны свово!

Мнесилох-Елена

Но что-то душу мне ласкает. Боже!

Не погуби надежды нежной цвет! [47]

Еврипид-Менелай

(появляется, потешно покрытый лохмотьями паруса)

Вот дивная твердыня! Чья она?

Кто примет чужестранцев, утомленных

И свистом бурь, и качкою морской? [48]

Мнесилох-Елена

Ты видишь дом Протея.

Старуха

Что? Протея?

Ах, образина! (Еврипиду.)

Врет он, вот те две

Богини! Умер он, тому лет десять[49].

Еврипид-Менелай

В какую ж землю бог меня направил?

Мнесилох-Елена

В Египет.

Еврипид-Менелай

О, куда я занесен!

Старуха

Ты висельнику веришь? Вздор сплошной

Он мелет. Пред тобою – Фесмофорий.

Еврипид-Менелай

А сам Протей – в отъезде он иль дома?

Старуха

Тебя, я вижу, укачало, гость,

И здорово: ведь сказано, что умер

Протей! А ты: «В отъезде он иль дома?»

Еврипид-Менелай

Он умер, горе! Где ж похоронен?

Мнесилох-Елена

Вот гроб его; на нем сижу я ныне.

Старуха

(испуганная и возмущенная)

Провал тебя возьми! Возьмет, увидишь:

Как смел ты гробом называть алтарь?

Еврипид-Менелай

А ты зачем в сидении могильном

Поникла здесь с покрытою главой?

Мнесилох-Елена

Протея сын в брак требует меня.

Старуха

Зачем ты, тварь, обманываешь гостя?

Мошенником сюда пришел он, гость,

На украшенья женские польстился!

Мнесилох-Елена

Твой лай меня не тронет!

Еврипид-Менелай

Чужестранка,

Кто эта ведьма, что тебя поносит?

Мнесилох-Елена

Царевна Феоноя.

Старуха

Да, как раз!

Критилла Антифеева, с Гаргетта,

А ты – бесстыдник.

Мнесилох-Елена

Что ж, бранись, но я

За брата твоего не выйду, бросив

Супруга, что под Троей, – Менелая.

Еврипид-Менелай

Кого? Сюда зеницами блесни!

Мнесилох-Елена

(стыдливо отворачиваясь)

Мне совестно, что бороду сбрила я.

Еврипид-Менелай

Что ты промолвила? Язык коснеет.

Что вижу, боги, я? Кто ты, жена?

Мнесилох-Елена

Открой себя. Желанья нас роднят.

Еврипид-Менелай

Гречанка ты иль здешняя? Скажи мне.

Мнесилох-Елена

Гречанка, да. А ты? Ты тоже грек?

Еврипид-Менелай

Ты до того похожа на Елену!

Мнесилох-Елена

Ты ж – вылитый Атрид из-под петрушки[50].

Еврипид-Менелай

Да, это я – увы – несчастный этот!

Мнесилох-Елена

(бросается к нему)

О, наконец, вернулся ты к жене.

Бери меня, супруг! Обвей рукою,

Облобызай! Бери-бери-бери —

Живее только!

Хочет с ним бежать; старуха преграждает им путь.

Старуха

Взвоет тот, который

Посмеет увести тебя отсюда:

Всю шкуру факелом ему спалю.

Еврипид-Менелай

Не волен я жену свою отсюда,

Тиндара дочь, во Спарту увести?

Старуха

Да ты и сам, любезнейший, не плут ли

И не сообщник ли ему? Недаром

Арапами прикидывались. Ну,

К нему расплата близится, я вижу:

Идет притан, и полицейский с ним.

Еврипид

Да, дело дрянь. Теперь давай бог ноги!

Мнесилох

А я, несчастный?

Еврипид

Будь покоен; я

Тебя не выдам, если жив останусь.

Мои уловкам нет числа, поверь.

(Уходит.)

Старуха

На этот раз пустым вернулся невод.

Действительно, они разыгрывают в дальнейшем еще «Андромеду» в присутствии полицейского, но тоже безуспешно. И ирония комедии заключается в том, что Еврипид, исчерпав свои трагические уловки, вынужден прибегнуть к житейским, предлагая полицейскому взятку; а какую – об этом пусть читатель справится у самого Аристофана.

VIII. «Ипполит»

1. Доеврипидовская история мифа об Ипполите

1) О зародышевом фазисе этого мифа свидетельствует только имя героя. Как доказывают аналогичные имена, Hippo-lytos означает «разрешенный», т. е. выведенный на свет из лона матери существом, имя которого скрывается в первой части слова. При трудности родов молились соответствующему божеству (реки, например); если роды кончались благополучно ребенку давали имя его спасителя в словосложении с -lytos. В данном случае это была Hippe или Hippo, а это один из многочисленных териоморфических образов того женского существа плодотворения живой природы, которым первоначально была Артемида. Таким образом, Ипполит, по этому исконному представлению, был демоном родов, непосредственно близким Артемиде; отсюда понятно, что девушки перед свадьбой считали своим долгом наравне с Артемидой ублажать и Ипполита.

2) Второй фазис в развитии Ипполита засвидетельствован трезенским культом; его идейную сторону превосходно выяснил Виламовиц, не касаясь, однако, истории его возникновения. Два обстоятельства содействовали развитию этого второго фазиса из первого: а) Исчезновение териоморфизма; вследствие него Гиппа отделилась от Артемиды, став ее не то нимфой, не то жрицей, и потеряла связь с Ипполитом, оставляя его имя необъясненным. Пережиток старинного представления заключается в том, что трезенская Артемида, перестав сама быть лошадью, осталась покровительницей трезенского ипподрома. б) Представление (под влиянием религии Аполлона) об Артемиде как о богине девственной, покровительствующей девственности. С нею и Ипполит стал девственником; предсвадебные обряды трезенских девушек получили значение прощания с «девичьей красой». В этой фазе представления об Ипполите был создан и миф о нем. Чтобы выставить его героем-девственником, надо было изобразить его предметом самой соблазнительной любви, победоносно сопротивляющимся ей и жертвующим жизнью за свою чистоту. Его соблазнительница поэтому была представлена красавицей и названа Федрой, т. е. «светлой». Для драматизации безуспешного женского соблазна греческая мифология знала ходячий мотив – «мотив жены Пентефрия»; мы имеем его в применении к другим героям чистоты, Пелею и Беллерофонту. Только здесь дело должно было кончиться смертью героя-девственника. Род смерти подсказало имя, первоначальное значение которого вследствие вышеуказанного (под а) факта было забыто; его стали объяснять, этимологически неправильно, как «разрешенный конями», т. е. – размыканный ими. Этот исход надо было связать с «мотивом жены Пентефрия» – и миф был готов.

3) Третий фазис был обусловлен перенесением трезенского культа в Афины; его наглядными памятниками были могила Ипполита и храм «Афродиты над Ипполитом» на южном склоне Акрополя. Последствием этого перенесения было вплетение Ипполита в аттические мифы. Участие Тезея в войне с амазонками дало возможность найти для Ипполита достойную чету родителей: он стал сыном Тезея и пленной царицы амазонок Антиопы, а Федра – женой афинского царя и, значит, мачехой Ипполита. Последний элемент заслонял первоначальный смысл мифа: не надо быть строгим девственником для того, чтобы гнушаться греха с мачехой; поэтому мы вряд ли ошибемся, допуская, что он был чужд той редакции (№ 2), которая послужила сюжетом для песен трезенских девушек. Федра здесь, – как, вероятно, и в трезенской редакции, – кончала самоубийством; вот почему усыновленный кимоновскими Афинами живописец Полигнот изобразил ее «на качели», что было символом повешения.

4) На этот афинский вариант обратил свое внимание Еврипид – мы не знаем точнее, когда, но, вероятно, в 30-х гг. V в.; поставив в центре действия фигуру Федры, он изобразил ее как женщину развращенную и безудержную в своих похотях. Этот «первый Ипполит», нам не сохранившийся, восстановляется, кроме мало дающих отрывков, из краткого резюме новонайденного Аполлодора, восходящего к «Трагодуменам» Асклепиада Трагильского, и затем из подражаний Овидия (ср. мои «Баллады-послания» IV) и Сенеки («Федра»). От сохранившегося он отличался в следующих пунктах: а) действие происходило не в Трезене, а в Афинах; б) отлучка Тезея объяснялась тем, что он вместе с Перифоем отправился в преисподнюю, чтобы помочь ему похитить Персефону (см. «Геракл» и трагедию «Перифой» в т. VI); в) пользуясь отсутствием мужа, Федра сама открывается Ипполиту, который от ужаса осеняет себе голову плащом (отсюда заглавие этого первого Ипполита – Hippolytos Kalyptomenos, т. е. «осеняющийся»); г) после возвращения мужа Федра, боясь наказания, клевещет на своего пасынка, будто он покусился на ее честь; д) после гибели Ипполита его невинность обнаруживается (быть может, согласно изображениям на саркофагах, из показания его «педагога»), а Федра кончает самоубийством; е) главная разница – характер этой Федры, представленной как «блудница» (по выражению Аристофана), без тех тонких, благородных черт, которые снискивают ей нашу симпатию в сохранившемся «Ипполите». Соответственно этому и выпады против женщин были здесь самыми яростными.

Отрывки из этого «Ипполита» см. в т. VI.

5) Федра-блудница в первом «Ипполите» решительно не понравилась афинянам; представителем их протеста стал, по-видимому, Софокл в своей «Федре». Правда, время ее постановки нам неизвестно, но есть основания поместить ее между двумя «Ипполитами» Еврипида. На главные нападки Еврипида против женщин Софокл здесь ответил примиряющим отрывком, вызывая этим со стороны Еврипида новую страстную отповедь в нашей трагедии. Характер еврипидовской Федры был значительно смягчен; софокловская помнит о своих детях, и ее злым гением выставлена кормилица. Тезей и здесь предполагается в преисподней, вследствие чего можно предположить, что местом действия и здесь были Афины. Но все же Федра не лично открывалась Ипполиту, а посредством письма, которое она через кормилицу посылала ему; на этот вариант нас наводит совпадение Овидия с саркофагами, а также и следующее обстоятельство: Еврипид, не знаем почему, представлял себе женщин героической эпохи неграмотными.

6) Этот протест заставил Еврипида переделать свою трагедию; в 428 г. он поставил своего второго «Ипполита» – того, который сохранился нам. В нем он еще более смягчил характер героини – она совсем не открывается Ипполиту, ни устно, ни письменно, это делает против ее воли ее кормилица. Мы не можем сказать, впервые ли Еврипид представил дело так, что Федра кончает самоубийством до прихода Тезея и клевещет на Ипполита не ради своей жизни, а ради чести своей, своего дома и своих детей – быть может, так обстояло дело уже у Софокла. Но мотив письма, которым она у него пользуется для этой клеветы (в противоположность к первому «Ипполиту»), противоречит только что указанной особенности Еврипида и, несомненно, допущен у него под гнетом необходимости и под влиянием Софокла.

2. Сын амазонки

Из «Сказочной древности»

Из похода Тезей вернулся не один: его корабль привез и его пленницу, красавицу-амазонку Антиопу. Афиняне ничего не имели против того, чтобы они жили вместе, как муж с женой, но своей царицей они амазонку и варварку не признавали – даже и тогда, когда она родила Тезею прекрасного сына, которого она на память о своей погибшей подруге назвала Ипполитом. Впрочем, затруднение, созданное ее приездом в Афины, получило вскоре грустное, но окончательное разрешение: еще во время младенчества Ипполита его мать скоропостижно умерла – «пораженная незримой стрелой Артемиды», как говорили в подобных случаях эллины…

Тезей вернулся к своим правительственным заботам. Он желал сделать навеки невозможным отделение загиметтской Аттики от Афин; для этого он объявил Афины общей столицей и всех граждан аттических городов – афинскими гражданами. Отныне и элевсинцы, и марафонцы, и бравронцы, и рамнунтцы – все имели право приходить в афинское вече и своим голосованием решать общие дела. Но это было только частью его труда, хотя и главной; он позаботился и о судах, и о дорогах, и обо всем, о чем только мог и должен был заботиться хороший правитель. И народ, уже полюбивший его за его подвиг, еще более его полюбил за его заботливое и разумное решение.

Одно только его заботило: что у его царя все еще не было царицы… Старцы совета настаивали перед Тезеем, чтобы он наконец дал своему народу царицу. Неохотно внял он их уговорам: он не мог позабыть своей первой невесты, отнятой у него Ариадны, и сверх того боялся неприязненного отношения мачехи к его Ипполиту – а тот как раз тогда подрос и стал дивным юношей, прекрасным внешностью и чистым душой.

Все же он дал себя под конец уговорить.

– Пусть моя жена, – сказал он, – будет второй Ариадной. Когда я первый раз был на Крите, я видел рядом с ней ее сестру, еще маленькую Федру. Теперь она должна быть невестой. Пойду присватаюсь к ней.

И вновь после долгого времени афинский царский корабль направил свой путь к Кноссу, но этот раз его паруса были белые и зеленый венок украшал золотой кумир Паллады на его форштевне. Царя Миноса тогда уже не было в живых; правил Критом его сын Девкалион. С честью принял он славного царя могучих Афин и с радостью согласился выдать за него свою сестру. Свадьба была отпразднована пышно; вскоре затем Тезей на том же корабле привез афинянам их новую царицу.

Все были довольны: красотою Федра не уступала своей обожествленной сестре и была так же обворожительна нравом. Особенно озабочивало Тезея отношение ее к пасынку и его к ней. Но и тут дело обошлось благополучно. Ипполит встретил свою мачеху, которая была немного старше его, с сыновней почтительностью, та его – с сердечностью старшей сестры. Тезей мог быть вполне доволен обоими.

Желал ли он детей от Федры? Да, конечно, но главным образом для ее счастья. И, скорее, девочек, во избежание столкновений с народной волей из-за престолонаследия, которое он хотел обеспечить своему любимому Ипполиту. Его поэтому даже не особенно обрадовало, когда она одного за другим принесла ему двух сыновей: Демофонта и Акаманта – тем более что народ, начиная с его приближенных, как он сразу мог заметить, стал видеть в них настоящих царевичей, уже не считая таковым юного «сына амазонки». И опять этот сын амазонки очаровал его своим любовным братским отношением к этим малюткам; честолюбие было совсем чуждо его чистой душе.

Со своим фессалийским другом Перифоем он не прерывал сношений; но его счастье скоро пошатнулось: его жена Ипподамия умерла. Ее смерть была для того тяжелым ударом и вызвала в его душе гневный протест против богов. Какое право имел царь теней похищать его жену? Часто ставил он себе этот богохульственный вопрос – и конечно, ответ на него давал отрицательный. А отсюда дальнейший, еще более богохульственный вывод: если он похитил то, что мое, то я имею право похитить, что его; Персефону за Ипподамию! Чем далее, тем более безумие зрело в нем. Персефону за Ипподамию! – так твердил он себе каждый день – до тех пор, пока попытка этого похищения не стала для него необходимостью. А последствием было то, что она представилась ему также и осуществимой. И он решил ее осуществить. Отправившись в Афины, он посвятил Тезея в свой план, рассчитывая на его содействие. Тщетны были старания афинского царя отвлечь его от этого и нечестивого, и безумного намерения; но раз он не мог его разубедить – он счел своим долгом разделить его грех и опасность. Он простился с женой и детьми, поручая Ипполита заботам Федры, а Федру – охране Ипполита, назначил заместителя на время своего отсутствия – и они ушли…

Пока что Аттикой управлял поставленный Тезеем совет при близком участии Ипполита и Федры; молодые люди – таковыми они ведь были – поэтому часто виделись между собою. Ипполит с мачехой обращался почтительно, но и только; ее общества он не избегал, но и не искал. Зато сын амазонки был страстным охотником, наездником и атлетом, но особенно охотником; его любимым местопребыванием были леса Парнета, он чувствовал там живое покровительство своей любимой богини Артемиды и даже иногда слышал ее голос. Но Федра не могла не замечать, что ее чувства к взрослому пасынку чем далее, тем менее были похожи на материнские. Только в его обществе она и чувствовала себя хорошо; ей доставляло удовольствие смотреть украдкой на него, как он гарцует на коне или состязается с товарищами в просторном дворе царя Тезея. А когда отсутствие Тезея стало затягиваться, когда тайные противники распространили слух о том, что он погиб, она и подавно стала льнуть мысленно к нему, к своей будущей опоре. И в конце концов она должна была сказать себе, что она любит Ипполита – любит не как своего сына, а как жениха и будущего желанного мужа.

Ей самой стало страшно при этой мысли. Такая любовь была нечестием – она это прекрасно сознавала. Она будет грешницей, преступницей, если она уступит ей, Эриний она вызовет из подземной тьмы, ее отлучат от алтарей богов, от жертвоприношений и праздников. А ее дети? Каково будет им под гнетом материнского позора? Нет, лучше смерть! И притом сейчас же, пока страсть ее не опутала совсем, пока у нее есть еще силы для сопротивления. И она постановила не принимать пищи и угаснуть тихой, медленной голодной смертью, никому не говоря о причине… Пусть думают, что это Геката наслала на нее безумящие привидения ада.

Проходит день, другой – Федра голодает, молчит и чахнет. Ее бывшая няня, вывезенная ею из Крита, теряется и догадках, мучится и за нее и за себя – ведь и ее жизнь связана с жизнью ее питомицы, без нее она ничто. Она старается узнать скрываемую Федрой тайну, спрашивает ее и прямо, и обиняком; долго она трудится понапрасну, но настойчивость берет свое – Федра признаётся.

– А, вот оно что: ты любишь Ипполита; конечно, это нехорошо, но все же из-за этого не дело лишать себя жизни. Тезей и впрямь погиб; а если так, то ты свободна. Пусть же Ипполит будет афинским царем и твоим мужем, а твои дети его наследниками; это – лучший исход.

Льстивые речи старушки на минуту заворожили сомнения и страхи царицы; няня, не дожидаясь возвращения ее строгости, побежала заручиться согласием Ипполита. Тот как раз выходил из дворца на охоту. Он обомлел от ужаса. Как, ему предлагают в жены мужнюю жену, да еще жену – его родного отца! Одною мыслью об этом он чувствует себя оскверненным. Он разражается потоком возмущенных и обидных слов против своей нечестивой мачехи и уходит дожидаться в Трезене возвращения отца. Федра была свидетельницей его гневной речи, направленной против нее. Теперь она чувствует себя оскорбленной. Нет, это слишком, этого она не заслужила – она ведь готова была умереть, чтобы только не доводить себя до греха. Теперь, значит, ей уже и умереть нельзя в доброй славе, ее память будет опозорена, ее дети будут в течение всей своей жизни влачить клеймо своего происхождения от нее…

Вдруг она слышит: Тезей вернулся! Он скоро, скоро будет здесь… Да, надо действовать быстро. Конечно, Ипполит его встретил, – конечно, он рассказал ему о происшедшем, – конечно, афинский царь строго накажет неверную жену. Она умрет; это решено; но сначала она спасет от позора и своих детей, и свою собственную память и заодно отомстит своему слишком суровому судье, чтобы не гордился чрезмерно своей чистотой, не был чрезмерно неумолим к грешникам. Она пишет своему мужу предсмертное письмо, обвиняя Ипполита в том, в чем была виновата сама, – а затем добровольно расстается с жизнью.

Таково было то несчастье, которое встретило Тезея в его доме. Не радость, не ликование по случаю возвращения хозяина и царя – стоны и плач услышал он, входя. О причине нечего было и спрашивать: в главной хороме лежал труп его жены. Как она умерла? Артемида ли ее поразила своей невидимой стрелой? Нет, от собственной руки. Почему? Никто не знает; но, может быть, эти таблички, которые она сжимает в своей окоченевшей руке, раскроют тайну. Это ее предсмертное письмо мужу; вероятно, ее последняя просьба – не вводить мачехи к ее детям. Не бойся, дорогая, этого не будет… Нет, не об этом, что-то другое… О боги, боги!

Немыслимо, невообразимо… Ипполит, его любимый сын, покусился на честь своего отца! Быть этого не может! Нет, это так: недаром же она с собою покончила… Позвать Ипполита! Где Ипполит?

– Его в Афинах нет; уехал в Трезен.

– А, уехал, бежал от суда и справедливой кары! Он вне досягаемости для моего гнева, обида останется неотомщенной…

Гнев, горесть, отчаяние не дали Тезею времени для размышления. Поднимая молитвенно руки, он воскликнул:

– Посидон! Убей моего сына!..

Ипполит как раз тогда на своей четверке ехал по взморью, направляясь к истмийской дороге. Вдруг видит – с Саронического залива катится на сушу огромная водяная гора, брызжа пеной вокруг себя. Докатилась, выкатилась – и выбросила на морской песок чудовищного быка. Бык мчится прямо на колесницу. Лошади испугались чудовища, понесли. Тщетным было все искусство Ипполита: колесница разбилась, он выпал, запутался в вожжах – кони продолжали бешено мчаться и остановились только тогда, когда возница, израненный, разбитый, уже едва дышал. Все же его удалось еще живым доставить в Афины, перед очи Тезея; правда обнаружилась – и отец понял, что он, поверив клевете, обрек незаслуженной гибели невинного, любящего, чистого душою сына…

3. Федра – Ипполиту

Из «Баллад-посланий» Овидия

Шлет тебе здравие та, что сама у тебя его ищет,

Сын амазонки, – царя критского юная дочь.

О, не побойся прочесть! Да и чем повредит тебе чтенье?

Может быть, радость себе в этом посланье найдешь.

Тайны свои письмена за моря и чрез земли завозят;

Враг от врага своего, их получивши, прочтет.

Трижды признаться пытаясь, я трижды в смущенье умолкла;

Трижды на первых словах оборвалась моя речь.

Может любовь лишь посильно стыду уступать: говорить мне

Стыд запрещает – писать повелевает любовь.

А где любовь повелела, опасно упорствовать смертным:

И властелинов-богов мощь побеждает она.

Я колебалась вначале, писать ли; любовь мне сказала:

«Федра, пиши: ты письмом склонишь суровость его».

Сжалься, любовь! Как мою черезмерно ты душу терзаешь,

Так и его подчини сердце желаньям моим!

Не легкомыслие в том, что я брачный союз нарушаю;

Всех ты спроси: мою честь не запятнала молва.

Поздняя, видно, любовь нас сильнее гнетет; я пылаю

Вся, и от раны глухой грудь истекает моя.

Как со страданьем ярмо переносит впервые телица,

Как непокорен узде пойманный конь с табуна,

Так непривычному сердцу мучительны страсти любовной

Первые цепи; душа в них истомилась моя.

Бремя вины не гнетет, если сызмала к ней привыкаешь;

Пыткой любовь для того, кто ее долго не знал.

Первый получишь ты дар столь ревниво досель соблюденной

Чести; с твоей чистотой пасть суждено и моей.

А ведь приятно плоды собирать нам с нетронутой ветви,

И хорошо в цветнике первую розу срывать!

Пусть порицают, что я непорочные юности годы,

Жизни былой чистоту первым пятнаю грехом;

Более страсти самой недостойный предмет нас позорит:

Счастлива я, что любви пламенем светлым горю.

Если б мне Гера сама уступила супруга и брата, —

Мне и Зевеса, клянусь, был бы милей Ипполит!

Ради тебя – не поверишь! – привычкам я всем изменила:

Страстью пылает душа с зверем сразиться лесным.

Первой богиней мне та, что изогнутым луком владеет;

Перед сужденьем твоим я преклонила свое.

В лес меня тянет, и хочется, в сеть загоняя оленя,

Мчаться по склону горы, псам ветроногим кричать;

Хочется дротик дрожащий рукою метнуть обнаженной,

Хочется в мягкой траве телом усталым почить;

Часто по пыльной стезе я на легкой ристать колеснице

Жажду, уздой скакунов пыл укрощая лихих[51];

Часто несусь, точно жрица в святом Диониса безумье

Иль что в идейских лесах шумно тимпаны трясут,

Иль кого Пан рогоносный иль воля дриады могучей

Вещим наитьем своим в грозный повергли восторг.

Стихнет волненье, и всё мне расскажут. Я знаю причину,

И в молчаливой душе пуще пылает любовь.

Уж не семейный ли рок этой страстью судил мне томиться?

Род в исступленье наш весь дань Афродите несет.

Зевса Европа любила (ведем от нее мы начало):

Образ притворный быка ей олимпийца скрывал;

Мать Пасифая моя в роковом извращении страсти

Выдала грех свой, явив миру уродливый плод[52];

Твой вероломный отец, путеводною нитью спасенный, —

Даром влюбленной сестры – из лабиринта бежал;

Я же последняя ныне родства подчиняюсь законам,

Чтобы недаром отцом был мне владыка Минос.

Рок наш сказался и в том: одному покорились мы роду;

Как Ариадна отцом, сыном пленилася я.

Оба, Тезей и Тезид, вы двумя овладели сестрами;

Смело над домом одним ставьте двойной вы трофей!

День, когда в царство Деметры, святой Элевсин, я вступила —

Лучше б в родном я краю, в критской земле провела!

Нравился ты мне и раньше, но тут воспылала я страстью;

Всюду, до мозга костей, пламя любви разлилось.

В белом хитоне сияя, чело увенчал ты цветами;

Чистым румянцем стыда юный окрашен был лик.

Лик тот… Другим он казался холодным, и строгим, и черствым;

Если же Федре судить, он лишь отвагой дышал.

Не выношу я мужчин, что по-женски лицо свое холят;

Самый лишь скромный уход вашей приличен красе.

Именно строгость твоя, безыскусной прически небрежность,

Легкая пыль на щеках – все это красит тебя.

Вижу ль, как диких коней ты строптивую выю смиряешь —

Мерным изгибом ноги долго любуюсь твоей;

Иль богатырскою дланью копье ты упругое мечешь —

Мышцы могучей руки любящий взор веселят;

Держишь ли дрот роговой с острием из железа широким —

Что б ты ни делал, моим ты ненагляден очам.

Жесткость ты только свою оставляй среди зарослей горных!

Не заслужила, мой друг, смерть от тебя я принять.

Грустный удел, без конца легконогой служить Артемиде

И Афродиту лишать чести, что ей суждена.

Прочности первый залог – положенья обратного отдых:

Новою силой дарит тело усталое он.

Лук ты возьми образцом, твоей милой богини оружье;

Скоро теряет он мощь, коли натянут всегда.

Славен Кефал был в лесах и немало зверей быстроногих

Метким ударом своим на мураву уложил;

Но он охотно Зарей был любим, и охотно ходила

От старика своего умная нимфа к нему[53].

Часто под дубом густым в Афродиты объятьях Адонис,

В мягкой покоясь траве, нежные ласки вкушал.

И Мелеагр полюбил Аталанту, аркадскую деву;

Ей он залогом любви зверя трофей даровал[54].

Пусть же и нас поскорее к охотникам этим причислят!

Без Афродиты моей лес твой – пустыня одна.

Спутницей буду тебе: не боюсь я ни скал, ни оврагов,

Ни кабана, что косым губит ударом ловца.

Волны прибоем двойным побережие Истма колеблют;

Узкую землю там гул двух оглашает морей.

Там я в Трезене с тобой поселюсь, в Питфеевом царстве[55]:

Уж и теперь этот край стал мне отчизны милей.

Вовремя медлит Тезей… и промедлит он долго, надеюсь:

У Перифоя Тезей, милого друга, гостит.

Да, мы признаться должны – не скрывать же вины очевидной! —

Что Перифоя и мне он и тебе предпочел[56].

Да и не первую мы от него переносим обиду:

Он нас обоих не раз лютой кручиной взыскал.

Брату он кости своей раздробил булавой и рассеял[57],

Диким добычей зверям бедную бросил сестру!

Где амазонка лихая, достойная сына-героя

Матерь, что в сонме сестер храбростью первой была?

Где она? Праздный вопрос: от меча она пала Тезея!

Даже залогом таким жизни она не спасла.

Он ее в жены не взял, не возжег ей огней Гименея,

Дедины чтобы своей не унаследовал ты;

Братьев тебе от меня подарил он. Не я в них виновна:

Он настоял, чтоб они были восприняты все.

Лучше б, прекрасный мой друг, мое тело от крайней потуги

Разорвалось, чем тебе злую обиду родить![58]

Так к тебе нежен был он. Уважай же священное ложе —

Ложе отца, что тебя сыном стыдился признать!

Или нечестье тебя нашей связи запретной пугает?

Мачеха – пасынок – звук именований пустых!

Друг мой, стыдливость такая тогда уж свой век доживала,

Кронос когда в простоте правил сынами земли.

Зевс же примером своим наслажденье возвел в благочестье:

Сделал дозволенным все – брата с сестрою союз[59].

Прочною цепью лишь те единят сокровенные узы,

Что Афродита узлом крепко стянула своим.

Трудности нет нашу тайну сберечь. Бери дар у богини!

Всякую скроем вину мы под покровом родства.

Пусть наши видят объятья – обоих похвалят нас люди:

Стану лишь нежной для них к пасынку мачехой я.

И не придется тебе о полуночи грозного мужа

Дверь отворять, обманув зоркий привратника глаз:

Дом, как и прежде, один приютит нас; лобзания наши

Явными были досель, явными будут и впредь.

Будешь со мной ты спокоен; грехом похвалу лишь стяжаем,

Хоть бы на ложе одном был ты застигнут со мной.

Только решайся скорей, не откладывай счастья минуты;

Так да пребудет в тебе добр мой мучитель Эрот!

О, не гнушается Федра к униженной просьбе прибегнуть;

Где ее гордость теперь, где величавая речь?

А ведь к упорной борьбе я готовилась, твердо решилась

Грех одолеть свой… да нет твердости места в любви!

Побеждена, пред тобою главу преклоняет царица;

Что мне прилично, что нет – видеть любовь не дает.

Я отстыдилась, и Честь, свои бросив знамена, бежала.

Сжалься над пленницей ты, строгий свой дух укротив!

Вспомни: Минос мой отец, властелин беспредельного моря;

Дед мой державный своей мечет перуны рукой;

Деда другого чело в венце лучезарном сияет:

Он нам с багровых брегов день теплотворный дарит.

Всю мою знатность Эрот покорил. Хоть над предками сжалься!

Если ко мне ты суров, то хоть моих пощади!

Будет приданым мне Крит, многославного Зевса отчизна[60];

Пусть над народом моим будет царем Ипполит!

Дай же свой дух усмирить! Ты ведь знаешь, кого усмирила

Мать; неужель и его будешь свирепее ты?

Ради самой Афродиты, что Федру блюдет неотступно!

Так да не ведаешь ты мук одинокой любви.

Так да поможет тебе Артемида в дубравах дремучих,

Так да пошлет под удар чаща лесная зверей.

Так да хранит тебя Пан, с ним и сатиров горные сонмы;

Так да падет от тебя дротом сраженный кабан.

Так да укажут тебе – хоть враждебен ты, слышу я, девам —

Нимфы прохладный родник жгучею жажды порой!

Просьбу слезами свою орошаю я. Просьбу читая,

Думай, что между письмен видишь и слезы мои!

Том III

Предисловие редактора

По счастливой прихоти алфавита четыре драмы, попавшие в настоящий третий том «Театра Еврипида» И. Ф. Анненского, составляют настоящую тетралогию в истинном смысле слова: обе «Ифигении», не будучи одновременны, объединены между собой единством фабулы; к ним примыкает «Ион», вероятно одновременный с «Ифигенией Таврической» и объединенный с ней единством настроения и мотивов: и здесь и там действие происходит перед храмом в благоговейной сакральной обстановке, и здесь и там угрожающее пролитие родной крови вовремя предупреждается узнанием – там брата и сестры, здесь матери и сына. Аполлон и Артемида во всех трех трагедиях незримо стоят в центре действия, но во второй и третьей ему дано направление к Афинам, вследствие чего богиня-покровительница этого города является в заключение выразительницей согласной воли своей и также единокровных с ней божеств. «Киклоп», четвертая драма, завершающая тетралогию, – как и полагается – драма сатирическая, веселая, трактующая об Одиссее и Киклопе, перенесенных поэтом в сферу сатиров, спутников Диониса.

Все же художественное достоинство этих четырех драм неодинаково. Современный читатель, вероятно, отдаст предпочтение «Ифигении Авлидской», в героине которой так трогательно изображена девичья нежность, благодаря ряду трагических переживаний возвышающаяся до самых вершин героического пафоса. Эта трагедия – достойная ровесница «Вакханок» – к сожалению, разделила и ее участь: ее заключение пострадало. Желание представить ее возможно все-таки в цельном виде заставило меня прибегнуть к дерзновенной мере: восстановить самому конец, согласно предпосылкам поэта. Прошу читателя отнестись к этой попытке (эксод) так же снисходительно, как он привык относиться к реставрациям античных статуй. Кроме художественной, мною руководила также и практическая цель. «Ифигения Авлидская» включена в число тех античных трагедий, которые вошли и в современный репертуар, и я всегда буду вспоминать с наслаждением постановку ее у нас в Санкт-Петербурге и вдохновенную передачу роли обеих героинь Д. М. Мусиной и Б. В. Пушкаревой. А для таких постановок желателен гармонический конец, взамен того диссонирующего, который присоединил поздний подражатель.

Место рядом с «Ифигенией Авлидской» заняла бы, вероятно, в нашей оценке «Таврическая», если бы вторая ее половина стояла на высоте первой; к сожалению, поэт испортил ее в наших глазах сложной и хитрой интригой побега, которой он не успел преодолеть к тому времени, когда он ее писал. Мы одобряем Гете, устранившего этот мало трагический элемент, и охотно даем его «Ифигении» предпочтение перед образцом Еврипида; не следует, однако, забывать, что в этом окончательном облагорожении героини Гете лишь следовал эволюции, намеченной самим Еврипидом, который первый превратил жестокую и мстительную Ифигению-жрицу своего предшественника в Ифигению сострадательную, и что, завершая этот процесс облагорожения, Гете опять-таки находился под влиянием Еврипида и именно его посмертной «Ифигении Авлидской». После нее возвращение к хитрой таврической жрице, играющей легковерностью простодушного царя-варвара, было уже невозможно: гетевская гуманизация напрашивалась сама собой.

Как бы то ни было, но при настоящих условиях «Ион» произведет, вероятно, более гармоническое впечатление на читателя. Конечно, для правильной оценки этой «драмы романтического характера», как ее назвал покойный Иннокентий Федорович, требуется и с нашей стороны немного… позволю себе заявить – здоровой наивности, способности интересоваться удачными неожиданностями богоуправляемой судьбы человека. Пусть же ее воскресят в себе те, кто ее не к пользе для себя потерял.

Благодаря потере родственных драм – и «Тиро», и «Креусы» Софокла и др., – «Ион» Еврипида представляется нам уником; то же и по той же причине следует сказать и о сатирической драме «Киклоп», даже и после обнаружения «Следопытов» Софокла, так как эти последние возвращены нам не полностью. В этой изолированности заключается первый, очень своеобразный интерес нашей драмы; второй можно будет усмотреть, думается мне, в счастливом юморе поэта, повсюду просвечивающем в его оригинальной драматизации гомеровского сюжета; и, наконец, третий – в той не менее счастливой удачливости, с которой покойный Иннокентий Федорович сумел воспроизвести этот юмор в своем русском переводе.

Что касается относительной новизны включенных в этот том произведений Еврипида, то впервые печатается по рукописи покойного только «Ифигения Таврическая»; «Ион» и «Киклоп» уже находилась в числе шести драм, изданных им в самим в первом и единственном томе его петербургского издания 1906 г.; наконец, «Ифигения Авлидская» была им напечатана в Отделе классической филологии Журнала Министерства Народного Просвещения за 1898 г. Должен при том заметить, что покойный в своем переводе несколько изменил заглавия обеих «Ифигений»: «Авлидскую» он назвал «Ифигенией-жертвой», «Таврическую» – «Ифигенией-жрицей». Я сохранил эти заглавия с их красивой антитезой в виде подзаголовков, в виде же главных – по причине, изложенной во II томе, – восстановил те, которые завещаны нам античностью и под которыми эти трагедии цитируются на Западе и у нас…

Помечаю это предисловие датой окончания мною редакции этого третьего тома и пожеланием, чтобы обстоятельства позволили усердным и самоотверженным издателям, несмотря на постигшее их издательство в октябре 1917 г. несчастие[61], выпустить его без слишком длительного промедления.

Петроград, май 1918

IХ. «Фигения Авлидская»

1. Ифигения

I

Два упрека не переставали раздаваться по адресу Еврипида в течение всей его – не очень долгой для тех здоровых времен – жизни: его обвиняли в неуважении к родной вере и в ненависти к женщине. В обоих упреках заключалась часть истины, но именно только часть. Правда, что поэт-мыслитель, в уме которого жил, действовал и страдал дух Зевса, подчас пренебрежительно судил о том, что исходит от Земли и льнет к Земле, о религии и женщине… о взаимной симпатии которых прошу вспомнить резкие, но меткие слова Мефистофеля; но толпа, в силу неизменно присущего ей симплизма, слишком поторопилась сделать свои обобщения. Привыкшая создавать по своему подобию образ своих великих людей, она не сумела понять и оценить того, что ее противник был и поэтом, и мыслителем; что как мыслитель он умел терпеливо собирать частицы Голубиной книги истины, разбившейся при своем падении на землю, и не довольствовался каким-нибудь случайно найденным ее осколком; а как поэт умел воплощать борющиеся мысли и превращать логическую антиномию в трагический конфликт.

Толпа не понимала Еврипида; зато он ее прекрасно понимал, а потому и не старался быть понятым ею: лишь после его смерти Афины увидели те две трагедии, в которых он ответил на оба вышеупомянутых упрека и разъяснил своим современникам свое отношение и к религии, и к женщине. Трагедию веры он воплотил в своих «Вакханках», трагедию женственности – в своей «Ифигении Авлидской».

II

Мы видим в «Вакханках» трагедию веры, в «Ифигении» – трагедию женственности; над обеими поэт работал, можно сказать, одновременно, а потому и неудивительно, что главная тема одной трагедии звучит в качестве побочной также и в другой. В «Вакханках» женщина избрана носительницей и религиозного экстаза, и протеста против него; равным образом в «Ифигении» сосудом идеи избран самый соблазнительный для религиозного человека рассказ из священного предания эллинов – тот самый, на который почти четыре века спустя ссылается римский поэт-вольнодумец Лукреций, стараясь разубедить своего друга Меммия в нечестивом характере своей антирелигиозной поэмы:

Вот я чего опасаюсь: ты можешь подумать, мой Меммий,

Что нечестивого знанья ты вкусишь начала и вступишь

На преступления путь. О, не бойся: религия чаще

Людям являла пример нечестивых, преступных деяний.

Иль ты не знаешь, в Авлиде как жертвенник девы Дианы

Девичья кровь осквернила? Как Ифигению заклали

Эллинской рати вожди, наилучшие, первые мужи?..

Стольких советчицей зол могла быть религия людям!

И нет сомнения, что и наш поэт мог бы выдвинуть этот благодарный мотив: оскорбленная в своих самых священных чувствах Клитемнестра, мать героини, могла бы точно так же потребовать к ответу жестокое божество, как это делает в «Вакханках» другая мать, невольная детоубийца Агава. Но, быть может, именно по этой последней причине этого не случилось; лишь изредка слышим мы сдержанный ропот побочной темы, в словах хора, например:

Твой дух высок, царевна-голубица,

Но злы они – богиня и судьба.

Вообще же грозная прихоть богини оставлена вдали как необъяснимое, но и не подлежащее объяснению решение рока. Греческое войско собралось в Авлиде, готовое к отплытию в Трою; но нет ему попутных ветров и не будет, пока Агамемнон, общий вождь соединенных греческих племен, не принесет в жертву богине авлидского побережья Артемиде (Диане) свою старшую дочь Ифигению. Прямого приказания тут нет: Ифигения может оставаться в чертогах отца, никакой кары за это не будет; придется только, по необходимости, распустить войско, отказаться от похода, проститься с мечтами о победе и славе.

III

В этом завязка трагедии; и в этом также причина, почему она, несмотря на варварский мотив человеческого жертвоприношения, не перестает быть близкой и нашему сердцу. Власть и деятельность, победа и слава не даром даются человеку: кто к ним стремится, тот должен быть способен принести им в жертву кроткие и нежные идеалы, ютящиеся в глубине его сердца; несметное число раз повторялась необходимость жестокого выбора, поведшего к жертвоприношению Ифигении… Разумеется, читатель не должен думать, что в этих словах заключается вся «идея» Ифигении; они высказаны лишь для того, чтобы ему легче было признать родственные черты в грандиозном облике героической старины. Идея не заключается в мифе, как ядро в скорлупе; она живет в нем, как душа живет в теле. Одухотворенный идеей миф – особый психический организм, развивающийся по своим собственным законам; в возможности созидания таких организмов состоит преимущество философской поэзии перед отвлеченной философией.

Власть и деятельность, слава и победа зовут Агамемнона в долину Скамандра, под стены Трои; этим самым они требуют смерти Ифигении. После упорной борьбы он решил исполнить это требование: его гонцы скачут в Аргос, чтобы вернуться оттуда с царевной. Все ли решено теперь?

С точки зрения древнейшей трагедии – все. Эсхил представил нам в своем «Агамемноне» и борьбу в сердце царя и ее исход; как ни показалось ему ужасным поставленное богиней условие – он смирился, «склонил выю под ярмом Необходимости»; по его приказанию, мужи подняли деву над жертвенником, сдерживая повязкою ее миловидные уста, чтобы они в минуту предсмертного ужаса не изрекли проклятия его дому… Это – преступление, и поэт это сознает; а между тем, «смерть пожинается на ниве греха». За убитую женщину-голубицу отомстила женщина-змея. Ею Клитемнестра вначале не была; она стала ею после того, как ее дочь была принесена в жертву власти и славе ее супруга.

Иного рода исход дает нам посмертная трагедия Еврипида.

IV

Гонцы помчались в Аргос; скоро они вернутся оттуда вместе с царевной, которую им, несомненно, выдала доверчивая царица Клитемнестра. Да и как было не выдать? Царь писал ей в своем письме, что их дочери предстоит свадьба с самым славным из эллинов, с Ахиллом… Но в течение ночи мучительная борьба вновь разгорелась в душе царя, и этот раз победило сердце: он пишет жене новое письмо с приказом оставить дочь в Аргосе, и передает это письмо верному старику-рабу Клитемнестры. Письмо перехватывает Менелай. Менелай более прочих пострадал бы, если бы не состоялся поход, предпринятый ради него; происходит горячая сцена между ним и братом. Доводы Менелая внушены себялюбием, и опровергнуть их нетрудно: стоит ли ради Елены жертвовать Ифигенией? Дело вовсе не в нем:

Но Эллада, царь, Эллада! Ей за что ж терпеть обиды?

Иль в угоду царской дочке нам отдать на посмеянье

Наши славные угрозы?..

Так-то власть и деятельность, победа и слава являются нам в другом облике: это уже не награда, от которой можно и отказаться, это долг – долг воина перед соратниками, долг царя перед подданными. Конфликт обостряется: этот мужской, воинский, царский долг встает перед нами в таком грозном всеподавляющем величии, что его торжество над женским чувством любви и нежности кажется нам неизбежным.

Сама судьба приходит ему на помощь: Ифигения уже здесь, в греческом стане, и сопровождает ее Клитемнестра, не пожелавшая отказаться от своего материнского права – самой выдать свою дочь замуж, самой нести перед нею брачный факел. Даже Менелай смягчен предстоящим горем; он мирится с братом, советует ему пощадить дочь, но – Эллада, Эллада! Призрак долга, раз будучи вызван, уже не удаляется; ярмо Необходимости плотно сидит на плечах, его не стряхнешь.

V

Но и на другой стороне силы не меньше. Тайна раскрыта: Клитемнестра узнала, зачем ее с дочерью вызвали из Аргоса. Она заручилась могущественным средством спасения; но прежде чем им воспользоваться, она хочет просьбами склонить царя. Ей «Эллада» ничего не говорит; она стоит за свои женские права, а эти права ясны, несомненны, непреоборимы. Подобно большинству гречанок, она вышла за своего мужа не по любви, а по воле родителей; но, раз став его женой, она была ему покорна и верна, свято охраняя честь его и его детей – тех четверых детей, которых она ему родила. А он как ей намерен отплатить?

…Скажи, подумал ли, когда

В поход уйдешь надолго ты, что будет,

Что будет с сердцем матери ребенка,

Которого зарежешь ты, Атрид?

Как эта мать на ложе мертвой птички

Осуждена глядеть, и на гнездо

Пустое, дни за днями, одиноко

Глядеть, и плакать, и припоминать…

«Подумал ли?» О да, разумеется, подумал; но эти думы не в силах сорвать ярмо Необходимости, от них только больнее становится разрываемому на части родительскому сердцу… Нечего делать, нужно прибегнуть к последнему, крайнему средству.

VI

Это средство – Ахилл. Славный сын нереиды, воспитанный в одиночестве гор мудрым кентавром, чужд всякого – как мы сказали бы теперь – «социального инстинкта». И ему «Эллада» ничего не говорит: он видит в ней лишь надоедливую помеху для своей личной воли, а его воля страстна, могуча и чиста, точно вихрь с Пелионских высот. Он возмущен тем, что Агамемнон воспользовался его именем для своего коварного замысла. О браке он не помышляет – Ифигении он никогда не видел и в первый раз о ней слышит, – но это все равно: девушки, которая раз была названа «невестой Ахилла», он в обиду не даст. Правда, он один; вся «Эллада» против него, даже его собственная дружина почти вся его оставила, не желая жертвовать общим благом ради красивой мечты. Но зато он – первый в войске богатырь, непобедимый сын морской богини; он придет, станет рядом с жертвенником, вооруженный с головы до ног, во главе оставшихся ему верными воинов, – и горе тому, кто поднимет нож на его названную невесту. В войске это знают, и всеобщее возмущение растет; Одиссей, представитель социальной силы, разжигает страсти воинов против молодого безумца. Видно, быть жаркому бою; эллинская кровь в изобилии оросит алтарь девственной богини.

…Не Ахилл герой нашей драмы; но справедливость требует, чтобы мы мимоходом указали на эту замечательную личность, предвоплотившую в себе весь средневековый рыцарский романтизм с его безрассудной отвагой, с его беззаветным благородством, с его преданностью женщине и ее правам.

VII

Не Ахилл герой нашей драмы; ее героиня – представительница женственности, Ифигения. Что такое Ифигения? Это – прелестный нежный цветок, выросший под прохладной сенью терема, при благосклонном покровительстве той же богини-девы Артемиды. Будучи гордостью своего отца и сама гордясь им, этим образцом всех совершенств в ее глазах, она мирно росла навстречу тому времени, при мысли о котором ей делалось и сладко и жутко, – времени, когда ей придется назвать другого человека своим супругом, быть хозяйкой и царицей в другом доме, в другой стране. И вот это время явилось, для ее девичьих грез нашелся, вернее – был ей назван определенный предмет. Слово «свадьба» прозвучало в ее ушах, призывая к полному расцвету все ее юное существо… И вдруг этот прекрасный мираж исчез, другое слово коснулось ее слуха, страшное слово: смерть, смерть от руки того, кого она боготворила, – ее отца. Вся ее молодость возмущается против этой угрозы; протест – вечный, раздирающий протест жизни против уничтожения – внушает ей ее первые слова:

О, не губи безвременно меня!

Глядеть на свет так сладко, а спуститься

В подземный мрак так страшно – пощади!

Она говорит это отцу, и отец ей отвечает:

…Эллада мне велит

Тебя убить, ей смерть твоя угодна…

Но если кровь, вся наша кровь, дитя,

Нужна ее свободе, чтобы варвар

В ней не царил и не бесчестил жен —

Атрид и дочь Атрида не откажут.

Эллада! Что ей Эллада? Что она тут понимает? Но она любит того, от кого она слышит эти слова, и эта любовь ей заменяет все объяснения, все доказательства; цепи жизни слабеют, она различает где-то, в туманной дали, какой-то новый идеал, который она любит на веру, так как ему служит любимый ею человек. Все же ее решение еще не принято; она беспомощно плачет на руках матери: зачем, зачем все это!

Является Ахилл. Она хочет скрыться от него, с именем которого она породнила свои девичьи грезы, но скрыться негде; она видит его, блистающего красотой и отвагой, готового пролить свою кровь за ту, которую без его ведома нарекли его невестой, – видно, смерть не так уж страшна. Это – второй урок любви. Пусть правда на ее стороне – она видит и верит, что и ее отец прав, и что эти две правды вступят друг с другом в убийственный бой, если их не примирит любовь. Отец указал ей цель, жених указал ей и путь: теперь она более не колеблется. Не под гнетом насилия, нет – добровольно отдает она себя в жертву за отца, за жениха, за войско, за ту «Элладу», любить которую ее научили любимые уста; ее свободная, вдохновляемая любовью воля разобьет ярмо Необходимости.

Такова сила голубицы. Ей не дана творческая отвага, созидающая идеалы жизни; ей даны любовь и верность, а с ними – способность воспринимать и беречь семя идеала, зароняемое в ее душу любимым человеком, беречь его до самозабвения, до жертвы… Так, видно, понимал женщину Еврипид.

1900

2. Миф о жертвоприношении Ифигении

Картина принесенной в жертву за войско девы во все времена была незабвенна для эллинского и эллинизованного человечества; ее имеет в виду и Лукреций в знаменитом антитеистическом вступлении к своей поэме:

Вот я чего опасаюсь: ты можешь подумать, мой Меммий,

Что нечестивого знанья ты вкусишь начала и ступишь

На преступления путь. О, не бойся: религия чаще

Людям являла пример нечестивых, преступных деяний.

Иль ты не знаешь, в Авлиде как жертвенник девы Дианы

Девичья кровь окропила? Как Ифигению заклали

Эллинской рати вожди, наилучшие первые мужи?

Вот белоснежной повязкой стянули роскошную косу,

Щеки с обеих сторон концами ее окаймляя;

Вот она видит: стоит в безутешной печали родитель

У алтаря – палачи под полою булат обнаженный

Держат – сограждан толпа с приближеньем ее прослезилась.

Видит – и в страхе немом подогнувши колени, слабеет.

Не помогла горемычной и память о том, что Атрида

Первая именем нежным отца эта дочь одарила:

Нет, ее руки мужей, трепетавшую, подняли – так-то

Деву алтарь осенил… но не с тем, чтоб священных обрядов

Почесть вкусив, отослать под напевы ее Гименея;

Нет; чтоб нечистая чистую длань перед свадьбой самою,

Длань дорого отца, принесла ее в жертву богине

Ради попутных ветров и счастливого выхода флоту;

Скольких советчицей зол могла быть религия людям!

Страшная картина, бесспорно; только чья она? Еврипида? Нет, не Еврипида; у Еврипида героиня с восторгом жертвует собою за отца и родину. Если затем взглянуть на помпеянскую фреску, и там тот же протест молодой жизни против жестокой смерти, и там не Еврипид. Очевидно, посмертной драме младшего трагика не удалось изменить традицию; но как возникла эта традиция? И в чем состояла она?

Это наводит нас на вопрос об истории мифа о жертвоприношении Ифигении. Проследим ее в различных стадиях ее развития.

У Гомера Ифигения и ее жертвоприношение не упоминаются; значит ли это, что он их не знал, что соответственное предание возникло лишь в последующие времена? Так обыкновенно полагают: всё же есть два места, которые при этом условии трудно понять. Про Калханта («Илиада», песнь I) сказано, что он «предводительствовал ахейцам в Илионе благодаря своему ведовству» – действительно, своим пророчеством, что Артемида требует себе Ифигении, он открыл ахейцам доступ к Илиону. Ему же, когда он именем Аполлона приказал Агамемнону отдать Хрису обратно его дочь, гневный царь ответил (там же): «прорицатель горя, никогда ты не вещал мне хорошего слова», – это понятно, если допустить, что он в Авлиде потребовал от него жертвоприношения дочери. Итак, я полагаю, что Гомер знал о нем, но нарочно его замалчивает; дочереубийство Агамемнона было так же противно его гуманной душе, как и мужеубийство Клитемнестры и матереубийство Ореста, которые он тоже старается затушевать.

Как бы то ни было, для нас ряд свидетельств о жертвоприношении Ифигении открывается киклическим эпосом «Киприи». Относящееся сюда место в эксцерпте Прокла гласит так: «Когда флот вторично собрался в Авлиде, Агамемнон, убив на охоте оленя, сказал, что он превзошел (дополняй: в искусстве стрельбы) Артемиду. Разгневанная богиня воспрепятствовала отплытию ахейцев, наслав на них бурные ветры. Калхант сказал им про гнев богини и потребовал, чтобы Ифигения была ей принесена в жертву. Они посылают за нею под предлогом, что ей предстоит выйти за Ахилла, и собираются ее заклать. Но Артемида, похитив ее, переносит ее к таврам и делает ее бессмертной, а вместо девы подводит к алтарю оленя».

Здесь мы должны, ввиду дальнейшего развития мифа, обратить внимание на следующие пункты.

Во-первых, жертвоприношение было искупительным актом, будучи вызвано прегрешением Агамемнона; дополняя скудный эксцерпт рассказом Софокла («Электра»), мы убеждаемся, что это прегрешение было даже двойное; он и убил священного зверя богини, и оскорбил ее своей похвальбой.

Во-вторых, первой карой богини было не безветрие, а именно противные ветры.

В-третьих, если толковать слова эксцерпта строго, богиня в виде второй кары и искупления потребовала не вообще дочери Агамемнона, а именно Ифигению.

В-четвертых, дева была вытребована из Аргоса под предлогом брака с Ахиллом; какое участье принимал в этом сам Ахилл, эксцерпт нам не говорит; точно так же он, в-пятых, – умалчивает о том, одна ли явилась дева в Авлиду, или с матерью.

И, наконец, в-шестых – Артемида переносит Ифигению к таврам, чтобы ее там сделать бессмертной, – из чего мы заключаем, что эти тавры представляются сказочным народом, вроде гиперборейцев, и не отождествляются еще с крымским племенем этого имени, которое вряд ли могло быть известно грекам в эпоху возникновения «Киприй», т. е. в VIII в.

Отрывочная традиция гесиодовской и лирической поэзии не вносит существенно новых черт в киклическое предание: Ифигения остается обожествленной дочерью Агамемнона, причем Гесиод в своих «Каталогах женщин» и Стесихор в своей «Орестее» нарекают ее Гекатой, т. е. эпитетом ее покровительницы Артемиды. Но мы не должны забывать, что от той поэзии уцелели только клочки.

Трагическую Ифигению мы встречаем впервые у Эсхила; поставив ее судьбу в связь с предыдущими и последующими событиями, он создал величавую трилогию, героем которой был Агамемнон, – «Агамемнониду», как мы можем ее назвать, в составе трех трагедий: «Телефа», «Ифигении» и «Паламеда». Все три были почерпнуты из «Киприй». Нам они не сохранены, всё же они оставили следы после себя в дальнейшей традиции, и на их основании мы можем приблизительно восстановить содержание трилогии. Вот оно.

Первый поход ахейцев против Трои кончился для них неудачей. Сбившись в пути, они высадились в Тевтрании Мисийской; против них выступил царь страны Телеф: завязалось сражение, в котором Телеф ранил Патрокла, но и сам был ранен Ахиллом. После этого войско Агамемнона рассеялось по домам; но рана Телефа, нанесенная чудесным пелионским копьем, оказалась незаживной; вопросив дельфийского бога, он получил ответ: «Ранивший исцелит».

Перед вторым походом часть ахейской рати собралась в Аргосе; Агамемнону не очень хотелось возобновить неудавшуюся попытку, его народу – и подавно; напротив, Менелай настаивал на ее возобновлении, Клитемнестра тоже: первый хотел всячески вернуть жену, вторая – сестру. Прорицатель Калхант не особенно обнадеживал рвавшихся в бой: им все равно не найти пути в Трою, если их туда не поведет – Телеф. А на согласие Телефа после столкновения в Тевтрании рассчитывать, по-видимому, было нечего.

И вдруг Телеф сам является в Аргос, является просить исцеления у ранившего его. На благоприятное к нему отношение Агамемнона он, ввиду сказанного, надеяться никак не мог; но Клитемнестра, знавшая о его значении для похода, научила его действительному средству сломить сопротивление ее мужа: она передала ему своего младенца Ореста и посоветовала ему вместе с ним сесть просителем у царского очага. Ее замысел удался, к ее близорукой радости: она не подозревала, какое горе она себе готовит. Агамемнон протянул руку просителю; но все же исцелить его он не мог: это мог только «ранивший» владелец чудесного пелионского копья – Ахилл. Как склонить пылкого человека, чтобы он спас человека, ранившего его лучшего друга? Клитемнестра и тут нашла средство: «Обещаем ему в жены нашу старшую дочь Ифигению».

Ахилл согласен. Чудесное копье оправдывает свою славу: Телеф исцелен, поход может состояться. Итак, в Авлиду, к стоянке кораблей! Вдруг – знаменье: два орла садятся на кровлю дворца, в когтях у них зайчиха – да, но зайчиха с приплодом, охраняемая Артемидой тварь. Калхант смущен: орлы – это Атриды, беременная самка – это Троя с ее сокровищами. Она отдается на разграбление, но – Артемида, Артемида! Народ ропщет: долгий поход – из-за одной женщины. Под грозный рокот божьего и человеческого гнева войско выступает из Аргоса.

Вторая трагедия, «Ифигения», переносит нас в авлидский стан. Пророчество Калханта оправдалось: Артемида не хочет отдать ахейцам на разграбление любимый город своего брата, а Артемида – владычица авлидского взморья. И вот она посылает бурные фракийские ветры собравшемуся флоту; отплытие невозможно. Вопрошающему же прорицателю она отвечает, что прекратит эти ветры лишь в том случае, если Агамемнон принесет ей в жертву свою дочь Ифигению. Это равносильно приказу распустить войско; никогда, конечно, отец не согласится купить возможность похода такой неслыханной ценой.

Но и Менелай со своей стороны не щадит усилий; происходит борьба между братней и отцовской любовью; долг военачальника принимает сторону первой – опять несчастный царь уступает. Он посылает в Аргос Одиссея со своим глашатаем Талфибием за Ифигенией: предлогом служит условленная свадьба с Ахиллом, которую, мол, желательно отпраздновать до похода. Клитемнестра наказана первая за свое содействие этому походу – она наказана своим собственным оружием, ею придуманным браком Ифигении с Ахиллом.

Сама она этого, однако, не знает; радостная, она ведет свою дочь в Авлиду. Здесь, конечно, все обнаруживается: несчастная мать узнает, что она обманута своим мужем при помощи Одиссея. В отчаянии она обращается к врагу последнего, мудрейшему и в то же время честнейшему из ахейских витязей – к Паламеду. Он горячо за нее вступается, извещает о готовящемся Ахилла, заручается его обещанием всячески помочь своей невесте. Но и Менелай принимает меры: его союзник Одиссей всей силой своего красноречия действует на ахейскую рать, настраивая ее против Паламеда и Ахилла. Здесь Паламед, там Одиссей; их тайная борьба завершается явной междоусобицей в ахейском стане: Ахилл – один против всех, даже против своего войска, он ушиблен, ранен – теперь уже нет препятствий к совершению страшного обряда. Ифигения приносится в жертву – плачущая, негодующая, со связанными устами, чтобы она не могла в минуту смерти произнести проклятие против своего палача-отца… Конечно, ее кровь не проливается: богиня незримо спасает страдалицу и переносит к своему чудесному народу для вечного блаженства. Но знает об этом один Калхант; Клитемнестра убеждена, что ее дочь заклали ради Елены и честолюбия ее мужа, она уходит гневная, с обетом страшной мести на устах.

В третьей трагедии, «Паламеде», сцена опять меняется; перед нами ахейский стан под Троей. Вражда между Одиссеем и Паламедом, разыгравшаяся в Авлиде по поводу Ифигении, находит себе завершение в суде над героем, вызванном клеветническим обвинением Одиссея. Собственно, эта вражда была более старинного происхождения: Паламед в свое время изобличил хитрость Одиссея, посредством которой счастливый муж Пенелопы хотел уклониться от участия в троянском походе, что и было, вероятно, надлежащим образом развито в «Ифигении». Охотно ли согласился Агамемнон пожертвовать верным товарищем, доставившим ему содействие этого самого Одиссея, оказавшим ему столько услуг во время вынужденного бездействия в Авлиде? Нет, конечно; опять творится насилие над его волей, как и в «Телефе», как и в «Ифигении»; в этом насилии – внутренняя, идейная связь трех трагедий. Происходит неправый суд, Паламед осужден и побит камнями; туча гибели сгущается над головой недальновидного царя. Глашатаем рока является Навплий, отец Паламеда; опоздав к суду, он произносит проклятие и против всего войска, пророча ему все невзгоды войны и возвращения, и против Агамемнона, долженствующего отвечать за всех.

И вот почему мы имеем право назвать всю трилогию «Агамемнонидой». Ее героем был Агамемнон; только в его душе происходит душевная борьба, повторенная, мучительная; другие лица, и в том числе Ифигения, были представителями единой, прямолинейной воли; они могли остаться и вовсе неохарактеризованными. Уже по этой причине мы вряд ли ошибемся, причислив «Агамемнониду» к трилогиям среднего (для нас) периода творчества Эсхила, т. е. к шестидесятым годам, периоду «Фиваиды» и «Прометея», трагедии с одним центральным характером при неохарактеризованности прочих действующих лиц.

Но это еще более явствует из другого соображения, которое только теперь может быть использовано. Читатель не забыл внушительного просительства Телефа в первой трагедии, как он, по наставлению Клитемнестры, сел у очага Агамемнона с младенцем Орестом на руках? Поэт перенес в мифическую обстановку исторический факт: просительство изгнанника Фемистокла у очага эпирского царя Адмета, о котором рассказывает Фукидид. Бегство Фемистокла относится к времени между 470 и 464 гг.; и отсюда видно, что «Агамемнонида» поставлена в шестидесятых годах, ближе к их концу. Просительством Телефа поэт хотел напомнить афинянам об обиде, которую они нанесли саламинскому герою; и можно ли сомневаться, что он и в «Паламеде», изображая неправый суд, нашел возможность воскресить ее в памяти своих зрителей?

В «Киприях» эпизод мог следовать за эпизодом и без внутренней связи: «киклический» характер ее не требовал. Другое дело – эсхиловская трилогия. И замечательно искусство, с которым поэт сумел ее создать. В «Телефе» помолвка Ахилла с Ифигенией и тревожное знамение указывают вперед на «Ифигению», в этой средней трагедии заступничество Паламеда за героиню и его борьба с Одиссеем указывают вперед на «Паламеда». Но сильнее всего эта связь выражена последовательностью душевной муки главного героя, Агамемнона; это и есть то «страданием – учение», в котором наш поэт в «Агамемноне» видит внутренний смысл предыдущей судьбы своего героя.

Вернемся, однако, к «Ифигении», сравнив ее мифопею с мифопеей «Киприй», как мы ее резюмировали выше.

Итак, во-первых, Эсхил коренным образом изменил значение жертвоприношения: прегрешение Агамемнона он устранил, оно вследствие своего случайного, внешнего характера не укладывалось в роковую последовательность жизни героя. А потому и жертвоприношение Ифигении было не искупительным, а умилостивительным, имея в виду предстоящий поход; Агамемнон мог бы спасти свою дочь, отказавшись от него.

По второму пункту – о противных ветрах – традиция «Киприй» была удержана: также и по третьему, согласно которому Артемида требовала от Агамемнона именно Ифигении.

Что касается четвертого, то мы по отношению к Эсхилу можем высказаться определеннее: Ахилл не участвовал в обмане Атридов, он, жених Ифигении, был обманут ими вместе с ней.

Также и по пятому пункту дело представляется определеннее: Ифигения явилась в авлидский стан вместе с матерью.

Что касается, наконец, шестого, то Эсхил удержал киклическую традицию, согласно которой дева, перенесенная к таврам, была удостоена бессмертия.

Переходим теперь к Софоклу и его «Ифигении», непосредственной предшественнице еврипидовской. Его концепция уже тем отличается от концепции Эсхила, что, разорвав трилогическую связь «Ифигении» с «Телефом» и «Паламедом» (хотя он и этим героям посвятил по трагедии), он этим самым разрушил последовательность развития характера Агамемнона. Но он сделал еще больше: он устранил его самого как действующее лицо, перенеся сцену трагедии из Авлиды в Аргос. Там тоскует Клитемнестра, покинутая мужем ввиду троянского похода. Представил ли ее поэт уже здесь предметом вожделений – не столько любовных, сколько честолюбивых и мстительных – Эгисфа? Указаний на это нет, но Гомер давал ему на это полное право, мотив был благодарен, и в одном месте еврипидовской трагедии можно видеть намек на него. Во всяком случае, его старания были напрасны; Агамемнон мог быть спокоен за свою честь. Но вот в Аргос являются двое: Одиссей и Диомед (последним Софокл заменил подневольного и безличного Талфибия). Из их разговора мы узнаем об авлидских событиях: Агамемнон оскорбил Артемиду и убийством ее священного оленя и своей кощунственной похвальбой; богиня наказала его полным безветрием – нет пути рати ни в Трою, ни домой, необходимо исполнить ее жестокую волю, а эта воля состоит в том, чтобы ей была принесена в жертву, в возмездие за оленя, прекраснейшая из дочерей Агамемнона. Таковой признана Ифигения, за ней они и явились. По сговору с Ахиллом решено представить дело так, что ее уведут из дома Клитемнестры под предлогом свадьбы с ним; неохотно согласился прямодушный юноша на это злоупотребление его именем, но воинский долг подчинения и общее благо заставили его побороть свои личные чувства. Перед Клитемнестрой разыгрывается драма притворства; ее поздравляют с ее блестящим зятем, она польщена, обрадована. Обрадована и Ифигения, обещанный жених волнует ее молодое девичье сердце. Охотно отпускает Клитемнестра свое любимое дитя с друзьями своего мужа на славную, прекрасную жизнь – надо полагать, дав ей в спутницы ее няню; сама она тем временем с аргосскими девами, подругами невесты, – из них состоял хор – поет заочно свадебную песнь в честь ушедшей; весь чертог гудит от ликующих звуков Гименея.

Не было здесь какой-нибудь зловещей приметы, нарушившей радостное настроение поющих? Какого-нибудь тревожного знака на закланной брачным богам жертве? Софокл любит, чтобы события таким образом бросили вперед свою тень… Во всяком случае, злая весть не медлит; приносит ее вестник, быть может, Талфибий (такой сдвиг его роли тоже вполне в духе Софокла). Уберите, девы, ваши венки и наряды; свадьба была притворством; Артемида требовала мнимую невесту жертвой на свой алтарь. Рассказывается подробно про жертвоприношение. И все-таки скорбеть не должно: Ифигения не пала под ножом палача-отца, богиня, наведши мглу на очи присутствующих, заменила ее ланью, ее же самое для вечного блаженства перенесла в свой земной рай, к благочестивому народу тавров. Правда, никто из смертных этого не видел: но Калхант знает о деяниях богов, он рассказал о них Агамемнону, а Агамемнон шлет его, Талфибия, к своей царице-жене, чтобы она вместе с вестью о вечной разлуке с дочерью услышала и слово утешения о ее дальнейшей судьбе.

Слово прозвучало: нашло ли оно сочувственный отклик в душе матери? Нет, конечно: все дальнейшее развитие действия в доме Атридов было бы невозможно, если бы она поверила вестнику. Все это ложь; достоверно лишь одно – что у нее обманом выманили ее дочь, чтобы ее кровью доставить удовлетворение Менелаю и вернуть на родину его распутницу-жену, теперь у нее осталась только одна цель жизни: месть за убитую дочь. И если теперь Эгисф возобновил свои коварные предложения – он мог быть уверен, что его, как будущего помощника в деле мести, примут с полной благосклонной готовностью.

Мы отметили те мотивы нашей трагедии, которые представляются доказанными и достоверными, и рядом с ними и те, которые можно назвать лишь предположительными.

В частности же мы должны, продолжая нить нашего развития, установить, что по первому пункту – относительно прегрешения Агамемнона – Софокл вернулся к киклической традиции, представляя жертвоприношение Ифигении как необходимое искупление его вины; это он сделал для того, чтобы по возможности выгородить микенского царя.

По той же причине он по второму пункту уклонился и от «Киприй», и от Эсхила, заменив северные ветры полным безветрием, а с ними и невозможностью для флота отправиться не только под Трою, но и домой, – положение должно было быть представлено прямо безвыходным.

Легкое изменение по третьему пункту – не Ифигения, а вообще прекраснейшая дочь Агамемнона – было последствием разрыва трилогической связи; раз Ифигения не была невестой Ахилла, имя Артемидиной жертвы было безразлично.

Тягостен для нас четвертый пункт – подчинение Ахилла. Но он соответствовал понятиям Софокла о воинском долге – можно сравнить роль его сына Неоптолема в «Филоктете» – и был именно в нашей трагедии облегчен тем, что сам Ахилл лично не выступал.

Решающим было уклонение от Эсхила (быть может, в пользу «Киприй») по пятому пункту: отправляя Ифигению в Авлиду одну, Софокл получал возможность сцену действия перенести в Аргос.

По шестому пункту, наконец, никаких изменений не было введено.

Решающим назвал я изменение по пятому пункту с его последствием потому, что оно дозволило поэту перенести психологический центр тяжести всей трагедии: «Ифигения» Эсхила была трагедией Агамемнона – «Ифигения» Софокла стала трагедией Клитемнестры.

Ее материнская любовь в обладании Ифигенией – ее материнская гордость при отправлении ее невестой Ахиллу – ее материнское отчаяние при вести о том, что она обманута, что ее дочь зарезали на алтаре, – вот три последовательные ступени в развитии ее характера. Рядом с ней Ифигения отступала на задний план как пассивный элемент трагедии.

А что сделал Еврипид? Прежде всего он соединил концепции обоих своих предшественников, отправляя Клитемнестру вместе с Ифигенией в Авлиду. Теперь можно было, уклоняясь от Софокла в пользу Эсхила, перенести действие обратно в ахейский стан. Первые сцены представляют нам трагедию Агамемнона, его душевную борьбу. Только ее направление обратное в сравнении с Эсхилом: поэт ведет своего героя не от отрицательного решения к положительному, а от положительного к отрицательному, и не Менелай переубеждает Агамемнона, а наоборот, Агамемнон, или, вернее, его несчастье заставляет Менелая отказаться от прежнего желания.

И то и другое решение одинаково тщетно. Дело свершилось; Ифигения с Клитемнестрой в ахейском стане, движения рока задержать нельзя. Трагедия Агамемнона сменяется трагедией Клитемнестры. Она развивается в трех последовательных сценах: первой сцене с Агамемноном, в которой радость и гордость матери зловеще окрашиваются трагедией Агамемнона, продолжающей глухо клокотать в его груди; сценой с Ахиллом, приносящей разочарование из уст старца, и второй сцене с Агамемноном, в которой последние надежды царицы разбиваются о каменную жестокость – не царя-отца, а рока.

Но Еврипид сделал еще больше: он к этим двум трагедиям своих предшественников добавил третью, свою собственную – трагедию Ифигении. Ифигения у него впервые из безвольной жертвы стала трагической героиней. То, к чему началом была Макария в «Гераклидах», продолжением – Поликсена в «Гекубе», нашло себе, наконец, полное осуществление в Ифигении. Она молода, прекрасна, она царевна; жизнь лежит перед ней сплошным золотым маревом. Теперь это марево облекается в плоть и кровь: у нее жених, и этот жених – лучший витязь ахейской рати. И вдруг – неизбежность смерти… второй акт трагедии. О, всё, только не это! Она раздавлена горем, она просит, умоляет. Но и смерть не нема: она дважды заявляет ей о своей правде, первый раз словом – устами ее любимого отца, другой раз делом – опасностью ее жениха. Положение достигло крайнего напряжения; кровь польется рекой, если она не уступит. И тогда она уступает. Ее охватывает мистический восторг самоотверженной смерти: в песни, полной религиозного экстаза – недаром «Ифигения» создана одновременно с «Вакханками», – она предвкушает награду за свое самоотвержение:

О, смотрите: Илиона

Победительница я!

Незадолго перед тем Софокл, написав своего «Филоктета» в противовес еврипидовскому, преодолел заключавшийся в нем элемент интриги: не волшебный лук, хитростью добытый его врагом, заставляет его идти под Трою – лук ему возвращается, и он все-таки идет. Теперь Еврипид совершает дело преодоления интриги в трагедии своего соперника: Ифигения Софокла, залученная в ахейский стан хитростью Одиссея, падает подневольной жертвой, венчая своей смертью здание его коварства, – Ифигения Еврипида, имея возможность спастись благодаря великодушию Ахилла, отказывается от этого средства и добровольно выбирает победоносную смерть.

* * *

Но кто она первоначально, эта Ифигения, не в литературной, а в религиозной традиции?

Ее имя – царственное: «мощно (т. е. к мощи) рожденная». Царственное – или, быть может, божественное? В религии, несомненно, последнее. Мы видели, что и литературная традиция с этим считается, сооружая мост между Ифигенией-царевной и Ифигенией-богиней в виде ее апофеоза милостью Артемиды. Но для религии апофеоз не был нужен. Ифигения и без него была богиней – была Артемидой-Ифигенией. Под этим именем ей служили в Гермионе, в ахейском Эгире – о Бравроне в Аттике (см. «Ифигению в Тавриде»).

Другими словами: Ифигения была, выражаясь технически, «ипостасью» Артемиды. Она как таковая дочь Агамемнона – очень понятно: ведь и Агамемнон первоначально был ипостасью Зевса, был Зевсом-Агамемноном. Она – сестра Ореста; это и подавно понятно: ведь Орест был ипостасью Аполлона.

Конечно, это область туманная: мы вступаем в святая святых греческой мифологии и религии, в круг идей, создавших догмат о богочеловеке. Его имена различны у различных племен Эллады, и различны те девственные богини, ипостаси которых ему даются в заветные невесты. Ахейский Ахилл связан с Афродитой и ее ипостасью Еленой; дорический Геракл – с Афиной и ее ипостасью Деянирой; Ясон – с (первоначально тоже девственной) Герой и ее ипостасью Медеей; Мелеагр – с Артемидой и ее ипостасью Аталантой. А при скрещении племен обязательно происходили и скрещения мифов; Ахилл прочнее всего привязан к ипостаси Афродиты Елене; но мы встречаем его в других изводах и в браке с Медеей (Ивик, Симонид, Ликофрон). Неудивительно поэтому, что он попал и в круг Артемиды – что Ахилл представляется божественным мужем обожествленной Ифигении (у Стесихора).

Такова религиозно-культовая ячейка, давшая в своем развитии патетический миф об Ифигении как невесте Ахилла и об Ифигении как жертве и любимице Артемиды.

3. Ифигения в Авлиде

Из «Сказочной древности»

…На следующий день благоприятные ветры, дувшие до тех пор, внезапно сменились противными: двинуться было невозможно. Стали ждать. Ожидание большого войска, сопровождаемое всеобщей праздностью, развращающе действует на души воинов: первоначальный пыл охладевает, появляется скука, недовольство, ссоры с товарищами, неповиновение властям… Обратились к Калханту: какой бог на нас разгневан? И как умилостивить его гнев? Калхант вопросил своих птиц, затем заклал богам овцу, внимательно стал наблюдать горение ее жертвенных частей и исследовал рисунок ее печени. Чем далее, тем мрачнее становилось его лицо.

Он отвел в сторону обоих Атридов и Одиссея.

– Все приметы, – сказал он, – сходятся в одном. Вы должны знать, что вся Авлида и прилегающее побережье посвящены Артемиде… И вот Артемида не дает нам попутных ветров и не даст их до тех пор, пока…

– Пока что?

– Пока ты, Агамемнон, не принесешь ей в жертву твоей старшей дочери Ифигении.

Слезы брызнули из глаз царя; негодуя, он ударил посохом о землю:

– Никогда этого не будет – никогда, никогда!

Никто не настаивал; присутствующие молча разошлись. На следующий день та же враждебность природы, тот же гнев богини. Распустить войско? Легко сказать: те же ветры, которые мешали плаванию в Трою, мешали и отплытию домой – как в западне сидели они в Авлиде. Настроение войска становилось прямо враждебным; попробуй он уйти – его бы не пустили. И видно, об одном они догадывались: что боги условием благоприятного ветра поставили то, чего царь исполнить не хочет.

Ничего не поделаешь; в предупреждение мятежа и братоубийственной войны необходимо исполнить требование богини. Агамемнон смиряется; как ни обливается кровью родительское сердце при мысли о предстоящем – неслыханная жертва должна быть принесена. Он посылает Одиссея со своим глашатаем Талфибием в Микены с письмом к Клитемнестре: «Я решил до отправления в поход отпраздновать свадьбу Ифигении с Ахиллом; пусть же она придет сюда с моими послами». Она приходит, но вместе с ней и Клитемнестра. Счастливая мать не пожелала отказаться от своего права самой выдать замуж свою дочь, самой нести перед ней свадебный светоч.

И мать, и дочь в палатке отца; он должен в довершение горя притворяться довольным, обрадованным, счастливым.

– Когда же свадьба?

– Завтра, но раньше я должен принести жертву Артемиде.

– И мне придется в ней принять участие?

– Да, и тебе, тебе особенно…

Но сети обмана непрочны: старый раб Клитемнестры подслушал разговор правителей, он предупреждает свою госпожу: не свадебный светоч, а нож жреца ждет ее дочь в Авлиде. Мать в отчаянии: к кому обратиться? Кто и мудр и честен? Один Паламед. Обманутая Одиссеем, она обращается к его злейшему врагу. Паламед в свою очередь извещает Ахилла: его невесту отправляют на заклание, пусть заступится! Но и Менелай не бездействует: он более всех будет посрамлен, если поход не состоится; он обращается к Одиссею. Теперь уже нечего соблюдать тайну: пусть войско узнает, что царь готов был исполнить волю богини и обеспечить хорошее плавание, а Паламед с Ахиллом ему препятствуют.

Да, теперь братоубийственной войны и подавно не миновать. И эта война будет не из-за Елены, проклятой всем ахейским народом: она будет из-за Ифигении. Что же должна была перечувствовать эта нежная, добрая, любящая дева? Вначале один только страх – страх перед ножом, перед смертью, перед мраком подземной обители. Об этом ли она мечтала, когда ее снаряжали сюда? Ей сулили свадьбу с прекраснейшим и доблестнейшим витязем всего войска, нечто невыразимо светлое, отчего ее сердце сладостно замирало… И вдруг – это… Нет, нет, это невозможно: все что угодно, но не это. И она стала цепляться за жизнь всеми силами своей молодой души.

Но вот она видит отчаяние отца. Он ли ее не любит? А все же он смирился, нужда сильнее его. Видит своего жениха; он, конечно, ее не покинет, заступится за нее – один против всех. И потечет кровь – из-за нее. Ужели это страшно? А наградой – согласие друзей, победа, слава – слава, какой еще ни одна девушка не стяжала. Она держит в своих нежных руках судьбу войны; она может стать победительницей Илиона, если захочет.

И она этого хочет! За отчаянием страха – опьянение славы. Она добровольно отдает себя в жертву за отца, за войско, за всю Элладу – она дарит богине свою молодую жизнь.

Распря вмиг прекращается; все подавлены величием дочери Агамемнона. Алтарь стоит, пламя пылает. Окропление, возлияние, всё по уставу. Вот и дева, одетая во все белое, поднимается по ступенькам на алтарь, окидывает всех прощальным взором… Такой была она и тогда, в Микенах, когда она исполняла застольный пеан перед друзьями своего отца; только тогда стыд, а теперь вдохновение окрашивает ее лицо. И Ахилл с таким же замиранием, как и тогда, следит за девой. Он во всеоружии; победоносное копье, пелионский ясень, в его руке, ей стоит призвать его – и он бросится на ее врагов. Но она и ему шлет ту же светлую, прощальную улыбку. Алтарь стоит, и дева на нем у самого края пламени. Вот и жрец приближается, острый нож сверкает в его дрожащей руке. Он поднимает его – дева подставляет свою белую грудь – все невольно опускают глаза.

Вдруг – густой мрак; глухой шум вонзающегося в плоть ножа, глухой шум падающего тела. Мрак проясняется; за пламенной стеной что-то горит, но что – не видно. Свершилось; нет Ифигении. Агамемнон подавлен горем, у Клитемнестры отчаяние приправлено дикой, необорной жаждой мести. Ее взоры, как две стрелы, вонзаются в сердце мужа: о, будешь ты помнить жертвоприношение в Авлиде!

* * *

А на небесах, высоко, незримо для смертных, мчится окрыленная колесница, унося с собою богиню и деву. «Радуйся, моя избранница! Пусть авлидский огонь пожирает лань, которую жрец, сам того не сознавая, заклал вместо тебя; ты же отныне сама мне будешь жрицей, живя у тавров на Евксине, при дворе их царя Фоанта, Ясонова сына. Там, в моей обители, будешь ты ждать, пока не исполнится твоя судьба, пока покорный воле богов брат не вернет в Элладу своей далекой сестры».

4. Эксод трагедии

Восстановление Ф. Ф. Зелинского

Над сценой в розовом облаке появляется Артемида; рукой она держит лань. Незримая для хора, она обращается к застывшей в горе Клитемне-стре. Маршевая музыка.

Артемида

О согбенная горем царица, восстань

И стряхни настрадавшейся бремя души!

Артемида зовет тебя, Зевсова дщерь:

Тебе слово привета и ласки несет

Госпожа многостонной Авлиды!

Клитемнестра

(Узнав богиню, исступленно срывается с места.)

Это ты, ненасытная? Крови моей

Ты отведать сбираешься – надо ль и слез

Насладиться потоками? О, если б вас

На вершинах Олимпа коснуться могло

Из груди человека проклятье!

Старшая халкидянка

Что за речи? Опомнись! В какую ты высь

Свои взоры вперяешь? Недвижен эфир;

Только ветер вечерний прохладу струит,

И за облака ризой прозрачной – луна

Загорается ласковым блеском.

Артемида

Я прощаю тебе твой неправедный гнев:

Ты ведь дочери видишь убийцу во мне.

Но смири свое сердце: поведать хочу

Тебе тайны грядущего, волю богов

И веленье всевластного рока.

Клитемнестра

О, жестокое племя! Игрушкой для вас

Наши муки и стоны! Вели вы меня

Непонятной стезею – и вот привели

К алтарю беспощадному, страшным огням,

Обагренным дочернею кровью!

Старшая халкидянка

Что ты молвишь, царица? Твой разум угас:

Или призрак воздушный смущает тебя?

Помолись же Гекате, царице путей,

Чтоб обратно послала в поддонный Эреб

Беспросветной исчадие ночи.

Клитемнестра садится на прежнее место; следующую речь богини она слушает в забытьи, прижав к груди спящего Ореста. Музыка умолкает.

Артемида

Склони усердно слух свой, Тиндарида,

К моим словам; я пред душой твоей

Всю нить судьбы хочу развить нелживо.

О Илион, державный Илион!

Всех городов дороже был ты сердцу

Латониных детей! Всегда твои

Угодны были жертвы Аполлону;

Всегда взирала с ласкою в очах

И я на скромных дев твоих веселье!

Могла ль я ныне царственный венец

Твоей стены отдать на разграбленье

Ахейской рати яростным бойцам?

Могла ль стерпеть, чтоб с заводи авлидской

Ладьи умчали гибель на Пергам?

Ведь мне подвластно побережье это!

И я решила всем ветрам небесным

К водам авлидским доступ преградить:

Застыло море в дреме беспробудной;

Недвижные, заснули корабли;

Тягучей тиной вялого досуга

Подернулся бойцов отважный пыл.

А между волей страстного вождя

И Троей – я преградой нерушимой

Поставила Ифигении кровь.

Вотще. Напор соратников ретивых

Сломил царя отцовскую любовь:

Он согласился путь ладьям под Трою

Неслыханною жертвою купить,

И берега песчаные Авлиды

Увидели царевны юной цвет!

Побеждена, оружья не сложила

Я и тогда: как некогда в Плевроне,

Я разожгла раздора пламя в стане:

Ахилл на Агамемнона восстал.

И мнила я в междоусобной брани

Меч притупить отваги боевой,

Спасти Пергам – и с ним Ифигению.

И снова был напрасен труд мой; снова

Троянский демон головой поник.

Ты видела: в груди невинной девы

Любви безумной светоч запылал.

Вражда забыта; все одним желаньем

Объяты. Там, на алтаре моем,

Огонь горит, там льются славословья

В честь девственной богини, что ладьям

Открыла путь к твердыне Илиона!

И все ж – тому не быть, чтоб чистый пламень

Мой осквернила человечьей крови

Струя: священен эллинов закон.

Не скажут люди, чтобы дочь Латоны

Над материнской мукой измывалась:

Ахейцам в руки я слепые лань

Красиворогую вложу; они же

Ее зарезав, будут говорить,

Что дочь твою они заклали жертвой.

А деву я умчу в далекий край

И там своей ее поставлю жрицей;

И некогда прославят песни смертных

Таврической Ифигении рок.

Запомни ж слово ты мое, царица!

Не сон ты видишь: наяву с тобой

Владычица стрелы неотвратимой,

Дочь строгая Латоны говорит.

Простилась с девой ты на много лет,

Быть может – навсегда. И если в сердце

Отвергнешь ты мой ласковый привет —

Не обретешь ты дочери любимой

И ужасом неслыханных злодейств

Покроешь дом Атридов многославный.

А ты, Орест, что ныне сладко дремлешь,

Склонив на лоно матери своей

Усталую головку, – ты не знаешь,

Какое море крови суждено

Тебе в грядущем переплыть! И гавань

Найдешь тогда лишь ты в своих скитаньях,

Когда тебя, измученного, примет

Твоя сестра; она рукой любовной

Сотрет проклятья черное пятно,

И зацветет Атрея посох снова.

Прости, царица! Мрак твою покрыл

Озлобленную душу: ты не веришь

Моим словам. Но рока нить крепка:

Богов не лгут священные вещанья.

(Исчезает.)

Клитемнестра

Вы правы, жены, шум неясных слов

Струится смутно в ветерке вечернем.

Зашло светило горестного дня;

Уж близишься на черной колеснице

Ты, Ночь, моя советчица отныне.

Уйдем в шатер; младенца унесу я…

Он дремлет сладко, о сестре забыв.

Но если б я когда-либо забыла

О ней – вы память будет хранить

Ее, исчадья Ночи необорной,

Эринии! К себе зову я вас:

Отныне уж никто нас не разлучит.

Хор

Многовидны явленья заоблачных сил,

Против чаянья много решают они:

Не сбывается то, что ты верным считал,

И нежданному боги находят пути.

Таково пережитое нами.

(Расходится.)

X. «Ифигения Таврическая»

1. Миф об Ифигении в Тавриде

Согласно «Киприям», как мы видели, Артемида спасла Ифигению с костра и перенесла ее к таврам, где сделала ее бессмертной. К таврам – это значило в свой сказочный рай. Бессмертие в таких условиях тождественно с божественностью; как божество, Ифигения должна была быть родственной самой Артемиде, – но – соответственно кровавому обряду ее жертвоприношения – преимущественно в ее мрачном, жестоком значении; Гесиод и Стесихор поэтому отождествили ее с Гекатой. Когда настало время локализировать сказочную Тавриду, ей нашли место на окраине тогдашнего греческого мира, на острове Лемносе. Таким образом, Ифигения-Геката была связана с династией лемносских царей, известных из истории Ипсипилы, и специально с царем лемносским Фоантом.

Но эта окраина не навсегда осталась таковой; и когда эпос «Аримаспея» (VI в.) познакомил греков со скифами на Понте Евксине, Таврида с Фоантом и богиней Ифигенией отделилась от Лемноса и была перенесена к скифам. По свидетельству Геродота, крымские тавры «приносят в жертву (богине) Деве потерпевших кораблекрушение и вообще доставшихся им в руки эллинов… а самое богиню, которую они так чествуют, тавры называют Ифигенией, дочерью Агамемнона».

Независимо от этого развития таврической Ифигении в различных местах Греции привился суровый культ Артемиды-Таврополы, т. е., по-видимому, богини – «укротительницы быков». Ее созвучие с таврической богиней в связи с притязаниями греческих городов – особенно Спарты и Афин – на гегемонию, т. е. на наследство Агамемнона и Ореста, заставил признать в ее «упавших с неба» кумирах своего рода символы всеэллинской державы, завещание Ореста приютившему его городу. Таким образом, возник миф о похищении Орестом кумира таврической богини. Ифигения в этой версии предания превратилась в жрицу – чему специально в Аттике способствовала наличность могилы Ифигении в Бравроне, т. е. там же, где имелся один из древнейших кумиров Артемиды-Таврополы. Это была уже не Геката, а богиня родов; счастливые роженицы приносили свои платья самой богине, платья умерших от родов посвящались ее жрице, покойной «героине» Ифигении. Ввиду символического значения бравронской Таврополы как залога всеэллинской гегемонии, Писистрат основал ей подворье на афинском Акрополе; по той же причине персы в 480 г. увезли ее бравронский кумир в Сусы. Тогда его слава перешла на другой древний кумир, находившийся по соседству с Бравроном, в Галах Арафенидских.

Таково было параллельное развитие двух религиозных образов – таврической богини Ифигении, с одной стороны, Орестовой Артемиды-Таврополы, с другой. Соединил их впервые, насколько мы можем судить, Софокл. Для этого ему самому – и в этом заключается этическая ценность новой мифопеи – пришлось отрешиться от той дельфийской «резкости», которую он проявил в своей «Электре», считая Ореста оправданным уже вследствие того, что, убив свою мать, он исполнил волю Аполлона. Поэт пересмотрел дело Ореста – и нашел, что Орест не оправдан, что остался нерастворенный осадок вины, что ему нельзя после матереубийства занять микенский престол, как это у него было представлено в «Электре» и «Гермионе». Эринии преследуют преступника; но Аполлон указывает ему путь к примирению: пусть он отправится в Тавриду, пусть добудет там кумир таврической Артемиды, оскверняемый у варваров человеческими жертвоприношениями, и представит его ему – тогда Эринии перестанут его преследовать.

Итак, требуется совершение благочестивого деяния во искупление нечестивого матереубийства. Орест покоряется; сопутствуемый своим верным другом Пиладом, он едет в Тавриду, к царю Фоанту Лемносскому, который, сам будучи эллином, правит ее диким народом… приблизительно так же, как в историческое время эллин и афинянин Мильтиад правил фракийским племенем долонков в другом Херсонесе, на Геллеспонте… Казавшаяся неразрешимой задача разрешается благополучно: он узнает в жрице Артемиды свою сестру Ифигению. С ее помощью друзья похищают кумир и едут обратно, через Евксин, Пропонтиду, Геллеспонт… вот уже и Лемнос и с ним и эллинский мир.

Но здесь их настигает царь Фоант – здесь, в его исконном царстве. И с этого момента начинается трагедия Софокла.

Преследуемые ищут убежища в храме Аполлона – ему ведь они должны представить добытый кумир Артемиды. Задача исполнена, Эринии прекратили свою погоню – но тем яростнее другая погоня, царь Фоант требует у царственного жреца Аполлона возвращения ему кумира, жрицы и похитителей. Требование по человеческому правосудию справедливо: как-то на него ответит престарелый царь и жрец Аполлона? Согласие более чем вероятно; не видя другого исхода, Ифигения посвящает его в дело: «Не суди по человеческому правосудию: тот самый Аполлон, которому ты служишь, предписал похищение Артемиды. Знай, ее похититель – Орест, сын Агамемнона».

Дева надеялась спасти всех этим признанием; на деле же она однако погубила. Царственный жрец Аполлона – не кто иной как Хрис, тот самый Хрис, дочь которого досталась пленницей Агамемнону и, несмотря на его, Хриса, слезные мольбы, не была ему возвращена, пока сам Аполлон за него не вступился. Пусть же сын ответит за отца; остальных спасет святая обитель, но Орест, сын Агамемнона, будет выдан царю Фоанту. Итак, который из вас Орест? Выходи!

Выходят – двое. Оресту грозит гибель; каждый выдает себя за Ореста, чтобы спасти друга. Происходит сцена благородного состязания, так очаровавшая впоследствии римлян в переделке Софокловой трагедии Пакувием. Все же под конец – не знаем как, жрецу удается установить, который из двух настоящий Орест; он приказывает своему внуку Хрису Младшему выдать его Фоанту.

Этот Хрис Младший был сыном его дочери Хрисеиды… от Аполлона – так верил он и его народ вместе с ним. Так в свое время представила дело сама Хрисеида, желая сохранить свое жречество и скрыть от людей позорящую обиду, которую она претерпела от своего кратковременного владыки в ахейском стане. Ложь сошла ей благополучно… до сих пор. А теперь – теперь ее сын Хрис отправит на смерть Ореста, своего единокровного брата.

Что делать? Допустить братоубийство или разгласить свой позор, объявляя отцу и сыну, от кого девственная жрица зачала ребенка?

Побеждает страх преступления. Происходит патетическая сцена объяснения матери с сыном – сцена, идею которой Софокл, вероятно, позаимствовал у своего друга Геродота, сам в свою очередь вдохновляя Еврипида («Ион»). И теперь, конечно, благополучный исход обеспечен. Долг крови нерушим: Хрис Младший признает своего брата. Фоанту посылается отказ, и когда он старается добиться своего силой оружия, происходит бой, в котором он гибнет от рук обоих братьев. После этого Орест с Пиладом, Ифигенией и кумиром Артемиды уплывают.

«Хрис» Софокла был поставлен в эпоху старости поэта, но все же еще до 414 г.; мы не знаем точнее, когда была поставленная другая «таврическая» трагедия того же поэта, «Алет». Она была параллельна «Хрису», и здесь религиозным смыслом действия было представление Аполлону очищенного исполнением своей задачи Ореста. Только местом был избран не лемносский, а дельфийский храм; сюда приходит Орест с Пиладом и Ифигенией, и не брату грозит смерть от брата, а сестре от сестры.

Дело в том, что после Эгисфа остался, кроме дочери от Клитемнестры Эригоны, – еще сын от более раннего брака Алет. Унаследовав от своего отца вражду с Атридами, он через верных ему людей следил за скитаниями своего соперника Ореста и вовремя узнал, что он отправился в Тавриду, попал в плен и – так гласило продолжение вести – был принесен в жертву на алтаре Артемиды Таврической ее жрицей, аргосской женщиной. На основании этой вести он занимает выморочный микенский престол, о чем и извещает Электру. Не веря ему, Электра отправляется в Дельфы спросить самого бога об участи брата; Алет со своим вестником сопровождает ее туда. В Дельфах, у алтаря Аполлона, она встречается с Ифигенией; вестник Алета ей указывает на нее как на ту, от руки которой погиб ее брат. Вне себя от горя и гнева, Электра схватывают пылающую головню с жертвенника и бросается с ней на Ифигению: к счастью, в эту минут из храма выходит сам Орест. Электра признает его – и через него и свою старшую сестру. Алет гибнет, и Орест, очищенный, вновь получает свое микенское царство.

От потрясающей сцены у жертвенника сохранился рудиментарный мотив и в нашей трагедии.

Так была драматизована Софоклом таврическая мифопея, когда и Еврипид пожелал посвятить ей свои силы. Он находился тогда под впечатлением испытанного разочарования: его «Елена» с ее так тщательно разработанной интригой побега, возвещенная еще в 413 г. в его «Электре» и поставленная в 412-м, успеха не имела и вызвала лишь насмешки Аристофана в следующем 411 г. Он решил поэтому сценами побега воспользоваться еще раз и избрал для этого мифопею таврической Ифигении; прибавленные к сценам узнания, они давали достаточно материала для трагедии, так что он мог обойтись без осложнения ее действия опасностями братоубийства или сестроубийства, которые счел нужным ввести его предшественник. Таким образом, Феоклимен из «Елены» был повторен в Фоанте Таврическом; ради большей убедительности поэт и его представил варваром, изменяя в этом отношении мифопею своего предшественника.

И этот раз счастье улыбнулось ему: его «Ифигения Таврическая» одержала полную победу. Немедленно ли – мы не знаем; у нас нет известия о том, кто остался победителем в состязании трилогий, к которым принадлежала и она. Но потомки во всяком случае преклонились перед ним; вся изобразительная традиция – и позднейшая вазопись, и помпеянская стенопись, и скульптура саркофагов находятся под исключительным влиянием Еврипидовой «Ифигении Таврической».

На нас оба элемента, из которых она состоит, производят различное действие. Первый – безусловно благоприятное; нельзя не отдаться с искренним волнениям перипетиям опасности и рассеявшего ее признания, так искусно подготовленного и так непринужденно осуществленного. Но вторая половина драмы, начинающаяся с нового как бы пролога Ореста, нас расхолаживает: мы не можем признать трагической силы за хитростями ловко устроенного побега, за использованием доверчивости недальновидного варвара…

И, прибавит читатель, за злоупотреблением религиозными мотивами. Но тут, я думаю, поэт бы горячо запротестовал. Нет, его настроение – не антирелигиозное, здесь даже еще меньше, чем в «Елене». И здесь и там культовая боязнь, своего рода табу дает эллинам возможность морочить варвара; но дело в том, что та часть религии, которая держалась на представлениях ритуальной чистоты и скверны, была глубоко антипатична религиозному сознанию Еврипида. Он предоставлял ее тем, которые обитали по ту сторону грани, отделяющей истинную религию от суеверия, как это знают все читатели последних сцен его «Геракла».

И все-таки заметно, что Еврипид начинает уже разочаровываться в своей интриге побега, которой он отдавался с таким увлечением в «Елене»: там побег удается исключительно благодаря хитрости беглецов, здесь как будто повторяется авлидское препятствие ветров; беглецы вновь подпадают власти царя, и требуется властное слово Афины, чтобы их спасти.

Зато в религиозном отношении заметно, после антитеизма трагедий первой половины войны, значительное смягчение, сближающее нашу трагедию с родственным ей также и в других особенностях «Ионом». Как здесь, так и там божество побеждает; страстный протест Креусы там, Ореста здесь не находит себе мгновенной отповеди, но он постепенно опровергается тихим, верным ходом событий, и ореол дельфийского бога под конец сияет с безоблачной высоты.

2. Ифигения и Орест

Из «Сказочной древности»

Есть у дикого народа тавров – по имени которого и ныне названа Таврида – старинный кумир Артемиды, сестры Аполлона, оскверняемый повторяющимися человеческими жертвоприношениями. Артемида тяготится этим омерзительным обрядом; пусть же Орест вызволит оттуда ее кумир и перевезет в Аттику – это и будет ему искупительной работой.

Она была нелегка; чтобы попасть в Тавриду, нужен был прежде всего корабль; такового у несчастного изгнанника и скитальца не было. Но у него был друг – Пилад. Он ему и корабль добыл, и сам согласился ему сопутствовать, чтобы ходить за ним – Эринии ведь не перестали его преследовать безумием – и разделить его опасность. И вот корабль был готов, товарищи гребут на своих местах; помчалась эллинская ладья по зеленым волнам, со времени подвига аргонавтов уже хорошо знакомым предприимчивой эллинской молодежи.

Достигши Тавриды, Пилад, руководивший ввиду недужности своего друга всем предприятием, приказал морякам спрятать судно в укромном месте скалистого побережья; сам он с Орестом отправился на предварительную разведку. Храм они нашли; но как из него похитить строго оберегаемый кумир? Орест окончательно пал духом, требование Аполлона показалось ему насмешкой; Пилад старался поддержать бодрое настроение у него и у себя, но и он не мог не видеть, что их задача представляет огромные трудности. В довершение беды с Орестом произошел новый припадок его безумия, во время которого он обращался то к Эриниям, то к матери, то к другу; им не удалось скрыться от местных жителей, они были схвачены и, как иностранцы, доставлены жрице для принесения в жертву Артемиде Таврической.

Жрица справилась у поймавших об их именах; те знали только, что одного звали Пиладом. Она приказала привести обоих:

– Ты – Пилад; а тебя как зовут?

– Несчастным.

– Это – твоя судьба, а не твое имя.

– На что тебе мое имя; кончай свое дело, только поскорее!

Но жрица не торопилась:

– Не будет хуже, если ты ответишь на мои вопросы.

– Что же, спрашивай!

И она стала его расспрашивать – про Элладу, про Микены, про судьбу Агамемнона, Клитемнестры, Электры, Ореста… Юноши дивились: откуда у нее это знание, это участие?

– Не сама ли ты будешь из тех мест?

– Ты угадал; и вот мое предложение. Одного из вас… это будешь ты, – сказала она, обращаясь к Оресту, – я освобожу с тем, чтобы он занес мое письмо в Микены.

– Твое предложение прекрасно, – ответил Орест, – но освободить ты должна не меня, а его, – и он указал на Пилада.

Тот долго не соглашался, но Оресту удалось убедить жрицу, и она пошла за письмом.

Теперь предстояло последнее – разлука друзей и принесение в жертву Ореста. Жрица вернулась к Пиладу с письмом.

– Но ты дашь мне клятву, что доставишь письмо по назначению.

– Согласен; но ты должна считать меня свободным от клятвы в том случае, если я потерплю кораблекрушение и твое письмо станет добычею волн.

– Ты прав; но чтобы ты и в этом случае мог сослужить мне ту важную службу, о которой я тебя прошу, я хочу тебе его прочесть, а ты его запомни.

И она стала читать:

– «Орест, твоя сестра Ифигения, которую ты считаешь погибшей, жива и ждет твоей помощи, чтобы ты ее освободил от таврического плена и возвратил на родину». – И смотря на Пилада озабоченными глазами, она заключила: – Ты исполнишь, Пилад, мое поручение?

– Исполню, Ифигения, и притом тотчас! – с радостной улыбкой ответил юноша и полученное от жрицы письмо передал своему другу: – Вот тебе, Орест, письмо от твоей сестры!

…Радость брата и сестры, признавших друг друга на самом обрыве смерти, не поддается описанию – как не поддается описанию и благодарность обоих Аполлону и Артемиде, приберегших их для этого чудесного свидания. Конечно, задача, поставленная дельфийским богом, этим еще не была выполнена; но теперь, когда сама жрица была привлечена к участию, она уже не представляла большой трудности. И прежде чем солнце того дня погрузилось в море, корабль Пилада принял и обоих друзей, и жрицу, и богиню. Эринии покинули многострадального юношу, и он не только Аполлону привез его сестру из варварской Тавриды, но и себе свою.

Дальнейшее было уже сплошной радостью. Ифигения сохранила жреческий сан, для которого ее некогда спасла Артемида, но она служила ей уже в Аттике, и по эллинской, а не по варварской обрядности…

ХI. «ИОН»

1. Миф об Ионе

Собственно, мифом его назвать нельзя; всей своей повествовательной частью он был обязан аттическим поэтам, хотя, как мы увидим, не исключительно Еврипиду; традиция им ничего не дала, кроме сухой родословной, построенной на этимологии. Ионийские общины (по крайней мере, некоторые) были разделены на четыре родовые филы (колена), имена которых, поскольку они поддаются толкованию, указывают (что там ни говори) на их первоначально кастовый характер; это были гелеонты (вероятно, «блестящие», т. е. родовитые и богатые), гоплиты (воины), аргады (загадочны; быть может, «работники», т. е. пахари) и эгикорейцы («козопасы»?). Отсюда извлекли генеалогию: Ион имел четырех сыновей, Гелеонта, Гоплета, Аргада и Эгикора. Но ионийцы были только одним из эллинских племен; другими были дорийцы, эолийцы, ахейцы. Отсюда новая генеалогия, ее знал, по-видимому, уже Гесиод: Эллин был отцом Дора, Эола и т. д. Собственно, мы ожидали бы, чтобы ему дали в сыновья «эпонимов» всех четырех племен; но ионийцы и ахейцы, населявшие Пелопоннес до вторжения дорийцев, были теснее связаны между собой. Их сделали поэтому родными братьями, дав им в отцы Ксуфа, т. е. «брюнета», и лишь этого Ксуфа сделали братом Эола и Дора.

Для афинян эта генеалогия имела особое значение. Они были ионийцами – значит, Ион был некогда их царем. Они считали свой город метрополией малоазиатской Ионии (древность этой традиции доказал новонайденный пеан Пиндара для Абдер); значит, их царь Ион вывел туда колонии, которые и назвал по своему имени. Все это содействовало славе Афин, этим надо было дорожить. Но вот где было затруднение. Если Ион был внуком Эллина, то, значит, он был пришельцем из Фессалии, царем которой предполагался этот эпоним эллинской нации. А между тем афиняне гордились своей «автохтонией», их цари должны были быть царями аттической земли. Что было делать?

Одно: допустить, что Ион был не сыном, а пасынком Ксуфа, дать ему в матери афинскую царевну, а в отцы – бога. Мать назвали Креусой (что значит именно «царевна») и сделали дочерью афинского царя Эрехфея. Отцом стал Аполлон – потому ли, что он, как Apollon patroos, был племенным богом ионийцев, или потому, что вся генеалогия была принята Афинами с его благословения.

До сих пор мы имеем сухую генеалогию; но в своем последнем фазисе она уже содержит зародыш драмы. Ксуф делается зятем афинского царя Эрехфея, но его жена Креуса уже была от Аполлона матерью Иона. Остальное могли дать поэты: таковым был Еврипид в «Ионе». Но «Ион», как мы увидим тотчас, принадлежал к последним трагедиям Еврипида; уже простые соображения вероятности заставляют нас допустить, что «Креуса» Софокла ему предшествовала. Подтверждается это предположение некоторыми рудиментарными мотивами, которые мы встречаем в нашей драме.

Что касается времени трагедии, то вольное построение триметра заставляет отнести ее к последнему десятилетию жизни поэта; есть, однако, соображения, позволяющие нам дать более точное определение; это – интимное родство нашей трагедии с «Ифигенией Таврической»; оно заставляет нас для обеих трагедий признать временем их зарождения 412–408 гг. Новонайденный пролог к «Меланиппе Мудрой» дозволяет нам установить следующую хронологическую последовательность: 1) «Креуса» Софокла, 2) «Меланиппа Мудрая», 3) «Ион». Мнение Виламовица, что «Ион» с его оптимизмом по отношению к Ионии немыслим после распада афинского государства, несостоятельно. Вряд ли кто тогда в Афинах считал этот распад окончательным.

2. Тайна Долгих скал

Из «Аттических сказок»

I

Были Анфестерии, весенний «праздник цветов». Креусе, младшей и тогда уже единственной дочери старого афинского царя Эрехфея, надлежало в этот день, спустившись с Акрополя на подгорный луг, нарвать цветов, чтобы украсить могилу своей матери Праксифеи. Зная об этом ее намерении, ее няня Евринома вошла к ней в светелку, чтобы одеть ее в приличествующее поминальному дню темное платье.

Она застала ее еще спящей, с блаженной улыбкой на устах, но, видно, ворвавшийся через открытую дверь дневной свет рассеял ее сон. Она поднялась, схватила Евриному за руку, но долго не могла промолвить слова. Наконец, она пришла в себя; увидев на руках старушки хитон пепельного цвета, она с ужасом отшатнулась.

– Нет, нет, не этот. Принеси мне из заповедного ларца белый хитон с золотою каймой, вышитый моей матерью.

– Что ты, дитятко! Разве ты забыла, какой сегодня день? Да и в другой я бы тебе его не дала: завет твоей матери был, чтобы ты надела его впервые в день твоей свадьбы.

– Послушай, няня, что мне приснилось. Ко мне подошел дивный юноша, такой красоты, какой я еще никогда не видала. Он взял меня за руку и сказал: «Креуса, надень вышитый твоей матерью хитон и выйди на подгорный луг, что у Долгих скал».

– Но закон, дитятко, закон!

– Няня, да от кого же и закон, коли не от богов? А сон разве не от тех же богов? А если бог дал закон, то он же может и освободить от него.

– Ох, дитятко, уж больно ты умна; куда мне, старой, угнаться за тобой! Только вот что помни. Твоя мать, покойная царица Праксифея, была у нас первой ткачихой в Афинах: да я думаю, такой другой мастерицы теперь во всей Элладе не найдешь. Ее хитон – красота неописуемая: смотри, береги его!

Вскоре хитон Праксифеи покрыл молодое тело ее дочери. Няня была права: красоты он был изумительной. Изображена была на нем победа Паллады-Афины над гигантом Энкеладом. В центре стояла богиня; в правой руке она потрясала эгидой с головой Горгоны; налево лежал в прахе гигант, стараясь отвернуть лицо от страшного зрелища; с другой стороны сама Земля верхней половиной своего тела поднималась из своей стихии, умоляя победительницу пощадить ее сына.

II

Всё же был уже полдень, когда Креуса, спустившись с Акрополя, очутилась на лугу у Долгих скал.

Прежде всего она, минуя источник Клепсидру, подошла к пещере, тогда еще довольно глубоко проникавшей в недра скалы. Она была посвящена нимфам; здесь, полагали люди, жили они, отсюда слышались иногда их песни, отсюда они благословляли и луг, самый влажный и цветистый во всей местности. Их алтарь находился перед пещерой; Креуса сотворила молитву перед ним и украсила его первыми цветами, которые она сорвала на лугу.

Затем она вернулась на луг. Зелени на нем еще не было – время было раннее – зато цветов высыпало множество: анемоны и маки, фиалки и нарциссы. У Креусы была корзинка; бережно подняв хитон, чтобы не изорвать его о шипы прошлогодних колючек, она принялась за работу.

Когда она спускалась с родной горы, ее ласкал теплый южный ветер, дувший с Саронского залива; теперь, к полудню, он улегся, все было тихо. Было что-то вяжущее в этой недвижной полуденной тишине. Солнце, несмотря на раннее время года, уже заметно пригревало, но его лучи, казалось, тоже застыли и ложились какой-то сковывающей броней вокруг тела. Креуса чувствовала, что неведомая до тех пор истома вливалась в ее жилы: ей стало и жутко, и сладко, как еще никогда.

Все же нужно было приняться за работу. Анемоны и маки, фиалки и нарциссы – да, это именно то что нужно. Мало-помалу они наполнили корзинку девушки. Можно идти домой.

Но что это? Невиданный до сих пор цветок, алый с большими лепестками, с золотой сердцевиной. И рядом еще один, а там другой, голубой, еще краше того; пунцовый, желтый, синий – все цвета радуги. И их чашечки так разнообразны: то закругляются шариками, то рассыпаются гроздьями, то свешиваются мешочками, то заостряются стрелками. И душистые-душистые – такой запах разве только в саду Зевса слышится, где девы Геспериды растят молодильные яблоки для богов.

Креуса опрокидывает корзинку: прощайте, анемоны и маки, фиалки и нарциссы! Она рвет новые, невиданные цветы, сколько можно вместить. То-то удивится няня! И рвать нетрудно: цветы сами просятся в руку, вырастая повсюду, где она коснется земли.

Чу, кто-то зовет… Нет, это жаворонки поют. Как звонко, как сладко! Эти трели положительно проникают в душу вместе с лучами солнца. Весь воздух ими напоен. Он дрожит от них, дрожит…

Все-таки кто-то зовет. Это из пещеры, она явственно слышит свое имя. Нимфы поют – ну да, полдень: это их час. «Креуса! Креуса!» Как сладко плывет это имя по неподвижному воздуху и колышется на волнах солнца, волнах благовония, волнах жаворонковых трелей. «Креуса! Креуса!» А дальше что? «Гимен! Гименей!» Свадебная песнь? Кому?

Ей! Ну, да – на то и наряд на ней свадебный. Пойте, нимфы, – и подпевайте, жаворонки!

Нет, это уже не жаворонки. Звуки слышатся, и воздух от них дрожит, но это не жаворонки. Точно от лиры – только на такой лире ни один смертный не играет. «Гимен! Гименей!» Прозвучало – и оборвалось. Нимфы умолкли: с такими звуками даже они состязаться не смеют. И цветов уже не видно; ничего не видно. Она всем своим существом пьет небесные звуки, они наполняют ее всю. И жутко, и сладко. Нет, не жутко, а только сладко, так сладко, как никогда. Никогда? Уж будто никогда?

Она закрыла глаза – ей припомнился ее сон. «Как чудно, как чудно! Мне кажется, если бы он стал вдруг передо мной – я бы не удивилась».

Она открыла глаза… Он стоял перед ней.

III

Прошли весна, лето, осень; отшумел ненастный Мемактерион, но сменивший его холодный месяц Посидеон после немногих тихих «алкиониных» дней принес еще худшую бурю. Весь день тучи мчались над равниной, задевая Акрополь подолом своей влажной ризы; к вечеру они завертелись, заплясали под свист урагана. В одной из комнат женской половины, плотно затворив дверь, ведшую в перистиль, грелись у жаровни две старушки – няня Евринома и ключница Никострата. Обе пряли при свете смолистой лучины, и их старушечья речь сопровождала тянущуюся из пряжи нитку.

– В такую ночь, – сказала Никострата, – к нам пришел с Гиметта пастух с грустной вестью, что наша старшая царевна Прокрида и ее муж лежат убитые на берегу Харадры. Умолкли тогда песни в нашем доме; царь Эрехфей посыпал пеплом свою главу, а царица Праксифея слегла в ту постель, с которой ей уже не суждено было встать.

– В такую ночь, – сказала Евринома, – Борей умчал во Фракию нашу среднюю царевну Орифию. Тогда мы все облеклись в траур; царь Эрехфей три дня не принимал пищи, а царица Праксифея умерла.

– В такую ночь, – продолжала Никострата, наматывая нитку на веретено, – что делает наша младшая царевна, Креуса?

– Как что делает? Спит в своей светелке; что же ей другое и делать?

Но Никострата покачала головой.

– А ты не заметила, как она изменилась за это лето? Куда девался ее смех и детские умные речи? Все молчит, изредка покраснеет; подружек бросила, все к нам, старухам, льнет, да расспрашивает про вещи, которые молодым девам и знать-то непристойно.

– В мать пошла, – с жаром возразила Евринома. – Та, блаженная, знала все травы, какие только растит кормилица-земля. Зато и не было такой болезни, от которой она бы не знала средства. Вот и Креуса такая же будет – будет матерью для своей челяди, уж поверь ты мне… Аполлон-заступник, да что же это? Зимою, да гром?

Порыв урагана с треском растворил дверь и задул лучину. Сверкнула молния. В перистиле показалась Креуса, в материнском хитоне, но без левого края.

– Аполлон-заступник!

Сухой смех раздался с погруженного в мрак перистиля; затем все смолкло.

Обе старушки стояли точно в оцепенении. После долгого молчания Евринома сказала:

– Надо пойти к ней.

Никострата порылась в углях жаровни и, раздувая огонь, зажгла потушенную лучину. Спрятав ее под своей накидкой, она в сопровождении Евриномы вышла в перистиль. Предосторожности, однако, были излишни: было совсем тихо, и через прорезы разорванных туч мелькали звезды.

Они поднялись по лестнице, в светлицу Креусы. Первое, что они там увидели, – это был свешивающийся с гвоздя праздничный хитон Креусы; с него обильно текла дождевая вода.

Евринома расправила его: да, левый край был оторван, два локтя в ширину. Паллада по-прежнему стояла, поднимая правую руку, но эгиды с Горгоной уже не было в этой руке, как не было и гиганта Энкелада, поверженного в прах грозной богиней.

Креуса лежала в своей постели под одеялом. Спала она? Ее глаза были открыты, но она ничего не видела; яркий румянец играл на ее щеках, уста лепетали что-то непонятное.

– Дитятко, что с тобой?

Креуса не ответила. Няня захотела ее погладить, но когда она коснулась ее груди, послышался легкий крик. И опять губы зашевелились; теперь они явственно прошептали:

– Долгие скалы, берегите мою тайну!

– Тайну, слышишь? – вполголоса сказала няня ключнице. – Никому ни слова о том, что мы видели и слышали!

IV

Опять началась весна, но царю Эрехфею она принесла тревожные вести. Теснила евбейская рать; она переплыла пролив и увезла много голов скота с марафонской равнины. Крестьяне Четырехградия требовали помощи и роптали.

Пришлось царю заковывать в броню старое тело и отправляться в поход.

– Да, дочь моя, – говорил он Креусе, прощаясь с ней, – тяжело старому царю, коли нет у него сыновей. Еще хорошо, что мне удалось сговориться с храбрым фессалийским бойцом Ксуфом, младшим сыном покойного Эола. Он и мою рать поможет мне построить, и свою приведет.

– А награда ему за это какая? – спросила дева.

– Третья часть добычи.

Все лето продолжался поход, но кончился победой. Евбейцы были наказаны, марафонцам возвращено увезенное добро, и царская казна обогатилась изрядной добычей. Радостно встретили афиняне старого царя-богатыря и его славного помощника.

На следующий день по возвращении Эрехфей призвал Креусу.

– Ксуф просит твоей руки, – заявил он ей. Креуса наклонила голову, как бы желая сказать: так я и ожидала. Но ни радости, ни девичьего стыда не было заметно на ее строгом лице.

– Я склонен исполнить его желание, – продолжал отец. – Правда, он не первой молодости и не первой красоты; но он храбр, деятелен и честен. А что он не царевич-наследник, это мне даже на руку. Царевич-наследник отвез бы тебя к себе; а Ксуф останется у нас и будет мне вместо сына. Крови же он благородной; ты ведь знаешь – Эол был сыном Эллина, а Эллин – сыном Зевса. Но я хотел бы, чтобы моя воля совпала с твоей.

Креуса спокойно его выслушала и затем сказала:

– Отец, позволь мне переговорить с Ксуфом наедине.

Эрехфей, кивнув головой, открыл дверь, ведшую в малую палату.

V

Здесь впервые Креуса увидела своего жениха, сидевшего на почетном складном стуле. Против него был другой такой же стул, между обоими – низкий стол, на нем два кубка и меч, – по-видимому, Ксуфа, снятый им по эллинскому обычаю перед угощением.

Ксуф не ожидал появления Креусы; ее вид привел его в крайнее замешательство. Храбрый боец, только что разгромивший евбейскую рать и в единоборстве убивший ее вождя, почувствовал внезапную робость перед молодой красавицей. Он не мог даже встать; застыв на своем месте, он смотрел на нее, как на небесное видение, не дерзая с ней заговорить.

Креуса подошла к нему с опущенной головой; ее глаза упали на меч. Она взяла его в свои руки, как бы любуясь его рукояткой из слоновой кости.

– Прекрасный меч у тебя, гость, – сказала она, чтобы начать разговор. – Как достался он тебе?

Эти слова развязали Ксуфу уста; ему сразу понравилось, что Креуса обращается с его вещью уже как бы со своей, а при вопросе о мече он окончательно почувствовал себя в своей привычной обстановке.

– Купил, прекрасная царевна, прямо с финикийского корабля; тогда он был еще совсем новый, а теперь – а теперь ты нашла бы немало зазубрин на обоих его лезвиях. И дорого же он мне обошелся: я дал за него… очень дорого.

Он, собственно, хотел сказать: молодую пиерийскую пленницу, но вовремя благоразумно спохватился и неуклюже кончил фразу, краснея по уши.

Креуса не заметила ничего; она все казалась погруженной в созерцание меча.

– А скажи, гость, – продолжала она с легкой дрожью в голосе, – если бы он тебе достался из рук другого, был бы он тебе одинаково дорог и почтенен?

– От меча мы требуем, – с жаром ответил Ксуф, – чтобы его клинок был из прочной и гибкой халибийской стали, иначе он может разбиться о шлем противника. Тоже, чтобы он был хорошо вправлен в рукоятку; у нас кузнецы всё еще не научились этому делу как следует. А принадлежал ли меч раньше другому или нет – это неважно; не напоказ мы его держим, а для боя.

Тут впервые Креуса взглянула на своего жениха – и нашла, что он ей все-таки нравится. «Остротою ума не блещет, – подумала она, – но прямодушен и, кажется, добр». Все не выпуская меча из рук, она подошла к нему еще ближе:

– Скажи мне еще одно, Ксуф…

Тот так и засиял, слыша впервые свое неблагозвучное имя из уст невесты.

– …приходится вам иногда пользоваться оружием, привешенным, в виде трофея, к колоннам или стенам божьих храмов?

– В случае нужды мы это делаем, Кре… то есть царевна, хотел я сказать; мы рассчитываем при этом, что в случае победы богато возместим убыток, а с мертвого бог не взыщет. И Дельфы нам подтвердили, что святотатства тут нет – хоть своих экзегетов спроси. Но, разумеется, снимая священное оружие, надо молиться богу, которому оно принадлежит.

– Да будут же благословенны Дельфы и их экзегеты, – ответила Креуса с легкой улыбкой.

Затем, ласково смотря на Ксуфа, она положила ему на колени его меч.

– Скажи отцу, что я согласна. Но перед свадьбой не забудь помолиться – Аполлону.

Не дожидаясь выражений его восторга, она быстро умчалась к себе.

VI

Прошло двадцать лет. Царь Эрехфей, состарившись окончательно, умер. Страной правил Ксуф; правил умно и дельно, всегда совещаясь в затруднительных случаях с членами Ареопага. Но приходилось ему нелегко: ему не прощали того, что он не Эрехфид, не сын священной аттической земли. Нередко дело доходило до трений; в таких случаях в совет приходила Креуса – перед дочерью Эрехфея все страсти мгновенно утихали. Но со временем и это оружие притупилось: у царственной четы не было детей, и граждане с тревогой говорили себе, что вскоре кровь Эрехфея иссякнет навсегда. За что такой гнев богов?

Конечно, этот вопрос не переставал заботить Ксуфа и Креусу. Целые гекатомбы скота пали у алтарей богов: богатые приношения были обещаны Артемиде Бравронской и речному богу Кефису; все местные прорицатели были допрошены – всё напрасно. И что более всего озадачивало допрашиваемых – боги давали не то чтобы неблагоприятные, а невразумительные, бессодержательные ответы: вещие птицы перекликались не своим голосом; рисунок на вещей печени закланного животного состоял из путаных линий, не поддававшихся никакому толкованию.

Ксуф настаивал на снаряжении священной «феории» в Дельфы, но об этом Креуса и слышать не хотела.

Однажды перед царским дворцом предстала молящая толпа женщин – впереди всех почтенная жрица Паллады, далее матери семейств, девушки и девочки; у всех были в руках зеленые масличные ветки, обвязанные шерстяными повязками. К толпе вышел Ксуф; но жрица ему сказала:

– Мы требуем тоже и царицу.

Пришла и Креуса – робко и с опущенной головой, точно виноватая. Тогда жрица сказала:

– Царь и царица, вам известно, что во время оно наша богиня принесла трем девам-росяницам этой горы – таинственный ковчег, запретив им открывать его. Из них одна соблюла заповедь богини, но две другие нарушили ее. В ковчеге они увидели младенца, которого две змеи питали пищей бессмертия. Если бы они не отворили ковчега преждевременно – младенец обрел бы бессмертие и вечна бы была благодать богини для нашей страны. Они, наказанные безумием, бросились со скал Акрополя; младенец же, выросши в ограде богини, получил от нее царскую власть над ее страной. Это был Эрихтоний, он же Эрехфей Первый, родоначальник наших царей – Эрехфидов.

После долгого счастливого правления он умер, передавая власть своему сыну Пандиону. При нем еще ярче засияла милость богов над Аттикой: Деметра и Дионис пришли в нашу страну и научили ее народ хлебопашеству и виноделию. А когда завистливый фиванский сосед пожелал вторгнуться в наши пределы, мы дали ему мужественный отпор, показывая Элладе, что город Паллады в военном деле так же могуч, как и в делах мира.

Пандиону наследовал Эрехфей – твой отец, царица. Тяжелы были испытания, которыми боги взыскали его дом, но страна при нем процветала и царская чета была любима народом за свою справедливость и доброту.

За что на тебя, Креуса, обрушился гнев богов – этого никто у нас не знает. Но Зевс это знает, и знает это его вещий сын Аполлон. Царица, прежде чем проститься с надеждой увидеть на престоле Эрехфея наследника его крови, мы требуем, чтобы была снаряжена феория к общему очагу всей Эллады, в Дельфы.

Креуса молча выслушала слово жрицы; но видно было, как мучительно страдала ее душа. Когда жрица, кончив, почтительно отошла в ряды просительниц, она сказала:

– Ваше требование справедливо, гражданки. Возьмите ваши просительские ветви, возвестите всем афинянам, что завтра же я сама отправляюсь в Дельфы вопросить волю бога.

VII

Три дня спустя Креуса скромной паломницей смешалась со всеэллинской толпой, пришедшей испросить совета у Аполлона. Священнослужителю, отбиравшему у богомольцев жертвенных животных, она передала купленного тут же барана с позолоченными рогами, привязав ему к шее символ Афины – глиняное изображение совы. Затем пришла Пифия; после краткой молитвы она произвела жеребьевку среди пришельцев, причем жребий Креусы выпал одним из первых; затем она удалилась в святая святых, предоставляя толпе в ожидании священнодействия любоваться украшениями первой на всю Элладу святыни.

Наконец крик Пифии возвестил всем, что в нее вселилась пророческая сила; тогда из храма вышел слуга Аполлона, юноша несказанной красоты, и стал подходить к паломникам по определенному жребием порядку. Дошла очередь и до Креусы; увидев юношу вблизи себя, она не могла удержаться от возгласа:

– Счастлива та, что родила тебя! Какое имя получил ты от нее?

– Та, что меня родила, вероятно, очень несчастна; а имя мое просто – слуга Аполлона. Но об этом не время говорить; какой вопрос имеешь ты к богу?

– Мой вопрос заключен в этом обвязанном и запечатанном складне, – ответила Креуса, – смертные очи не должны его читать. А как получу я ответ?

– Ответ ты прочтешь в том же складне; для бога нет тайн и преград.

Он удалился в храм; прошло несколько жутких минут. Внезапно из храма раздался новый крик Пифии, заставивший всех присутствующих вздрогнуть. Вскоре затем опять явился юноша – все заметили, что смертельная бледность покрывала его лицо. Он протянул складень Креусе.

Печать была нетронута. Разломав ее, Креуса вскрыла складень – но тотчас выронила его, зашаталась и закрыла лицо руками. Складень был пуст; воск дощечек был точно выжжен огнем факела, и сами они были черны как уголь.

В ту же минуту пришел и священнослужитель, принимавший жертвенных животных от паломников; он вел барана с позолоченными рогами.

– Где та афинянка, что дала мне барана с изображением совы? Пусть берет его и уходит поскорее; бог отверг ее жертву.

Тут толпа отшатнулась от Креусы, точно от зачумленной. Послышались голоса:

– Грешница!

– Святотатица нечестивая!

– Ты нас всех осквернила!

– Таких камнями побивают!

– Камней! Камней!

Все грознее и грознее становилось настроение толпы; камни не замедлили появиться в ее руках; еще минута – и началась бы кровавая расправа.

Креуса бросилась к юноше, точно ища у него спасения; тут впервые он разглядел ее черты, заглянул в ее прекрасные, широко раскрытые в испуге глаза.

Какое-то странное, неведомое раньше чувство шевельнулось в его сердце.

– Бросьте камни! – крикнул он толпе. – Кто властен толковать волю бога? Он часто принижает человека, чтобы потом возвысить его. Пойдем все к Касталийскому ключу, омоемся в его очистительных струях. А ты, гостья, иди с миром, и да будет бог впредь милостивее к тебе!

VIII

Нерадостна была в Афинах встреча супругов.

– Бог не удостоил меня ответа на мой вопрос.

Ксуф недоумевающе посмотрел на жену, но она ни слова не прибавила – и он, зная ее, и не попытался чего-либо добиться от нее.

– И всё же мы не можем пренебречь просительством гражданок, – сказал он. – Придется мне самому отправиться в Дельфы.

Он и отправился, притом с богатой казной и царской свитой; молодая луна успела уже налиться, когда он вернулся. Вернулся же он, видимо, довольный; на вопрос жены он ответил уклончиво:

– Всё к лучшему, – и тотчас прибавил: – Позволь поручить твоей милости моего нового кунака: Ион, сын Эолида, дельфиец.

Креуса взглянула на гостя – и вскрикнула: она узнала юношу, спасшего ей жизнь в Дельфах. Тот казался не менее удивленным.

– Значит, у тебя было имя?

– Значит, ты была царицей?

В другое время эти невольные восклицания возбудили бы подозрения Ксуфа; теперь же он сам казался наиболее смущенным.

– Как царь афинский, я предложил дельфийцам достойное Паллады угощение, – сказал он, как бы оправдываясь. – Думал, что и богу это будет приятно. От имени дельфийцев мне дал ответное угощение Ион – так велел жребий. Так-то мы стали кунаками. Теперь я хочу показать ему Афины. Он останется некоторое время у нас.

Креуса молча кивнула головой и отправилась в свои покои.

Ион действительно загостился. С Ксуфом он был неразлучен: учился у него конной езде и военному делу, в котором был новичком, посещал с ним членов Ареопага, объезжал деревни. Очень часто Ксуф с известной намеренностью спрашивал при посторонних его мнения – и случалось, что всякий раз это было здравое, разумное мнение. Его обаятельность в обращении, его красота тоже снискали ему расположение людей; к нему привыкли, его полюбили и даже печалились при мысли, что он все-таки только гость и со временем уедет, хотя и не очень скоро.

Зато царицы юноша, видимо, избегал; в ее присутствии он всегда чувствовал себя неловко, точно он перед нею виновен. Домашние приписывали это естественной сдержанности молодого гостя перед хозяйкой, хотя и не молодой, но все же моложавой и прекрасной, и вполне его одобряли.

– Видно, что он под благодатью вырос, – говорили они.

Все же настало время, поневоле заставившее Иона и Креусу несколько смягчить эту суровость. Вековые соседи-враги афинян евбейцы опять зашевелились и заняли военной силой отнятые у них Эрехфеем земли; пришлось Ксуфу отправиться в поход.

Перед отправлением он дал последнее угощение друзьям-ареопагитам и, при третьем кубке созвав своих домочадцев, торжественно провозгласил:

– Жена, поручаю Иона твоим заботам как хозяйки и – ввиду его юности – как матери. Ион, поручаю царицу и дом твоей защите. Святой общеэллинский закон известен вам обоим.

После этих слов он пролил несколько капель вина.

– Зевсу-Спасителю! – воскликнули все.

– За нашу победу! – крикнул Ион.

Ксуф осушил кубок.

– За твое возвращение! – прибавил старший ареопагит.

Ксуф хотел подлить себе вина, но при этом выронил кубок, и он разбился.

– Так да разобьется счастье наших врагов! – поспешил прибавить Ион. Все подхватили его толкование, заглушая чувство, возникшее у них в груди.

IX

Война затянулась; полнолуние следовало за полнолунием – афинская рать не возвращалась.

Царством управляла Креуса вместе с советом Ареопага; к помощи Иона она прибегала скорее для того, чтобы решать тяжбы крестьян в деревнях; ему приходилось поэтому часто отлучаться – что и было, по-видимому, ее намерением.

В одну из его отлучек произошло следующее. Престарелая Евринома, редко покидавшая свою старушечью постель, в крайнем волнении вошла в покой царицы; одной рукой она опиралась на посох, другой вела молодую рабыню, тоже взволнованную и просившую о пощаде.

– Не проси, не проси! – повторяла Евринома. – И слышать не хочу. Расскажи царице все, что вчера рассказывала Евтихиде, – все без утайки! Помни, я знаю все! Коли вздумаешь лгать – несдобровать тебе!

Креуса отложила в сторону свою пряжу.

– В чем дело? – строго спросила она рабыню. – Что знаешь ты?

– Ничего не знаю, госпожа, – жалобно начала раба, – кроме того, что мне рассказал Стратон, которого ты мне дала в мужья.

– А что он рассказал?

– Он был в свите царя Ксуфа в Дельфах.

– В Дельфах? – переспросила Креуса с дрожью в голосе. – Продолжай!

– Ну, там, как водится, сказал Стратон, угощение; опять угощение; затем, сказал Стратон, день вещаний. Этот юноша, тогда еще без имени, спрашивает царя: какой вопрос прикажешь передать богу? А царь в ответ: я сам перед ликом бога предложу ему свой вопрос. И ушел, значит, в храм, а юноша, значит, остался перед храмом и стал ходить взад и вперед, дожидаясь выхода царя. А юноша-то тогда был совсем без имени, сказал Стратон…

– Знаю, знаю; что же дальше?

– А дальше, значит, выходит царь – юноша ему навстречу. Царь ну его обнимать: «Здравствуй, мой сын!» Тот вырывается; не с ума ли, мол, сошел? А царь: «И вовсе не сходил я с ума, а так мне Аполлон сказал: кто, мол, со мной первый встретится, тот мне и сын». И дал ему имя «Ион» потому, мол, что вышел навстречу. И всей свите строго приказал: коли жизнь вам дорога, никому ни слова. И ради богов, госпожа, не выдавай. А то, узнает царь – убьет он Стратона, а Стратон меня.

– Сын, сказала ты, сын… Как же он ему сын?

– Вот и он об этом самом спросил: как же, говорит, я тебе сын, когда я дельфиец, а ты афинянин? И стал царь припоминать – понимаешь, давнишние дела. И припомнил он, что когда-то, лет двадцать назад, справлялся в Дельфах праздник Диониса и дельфийские вакханки…

Раздирающий крик, вырвавшийся из груди царицы, не дал ей продолжить. Сорвавшись с места, она выбежала на площадку перед дворцом. Грозно подняла она руку по направлению к Киферону и дельфийской дороге:

– Будь проклят, будь проклят, будь проклят! – вопила она в исступлении. – За что ему, а не мне? Чем он тебе стал дорог? А, его кровь расцветет в доме Эрехфея, а моя…

Силы оставили ее. Когда она очнулась, она увидела няню рядом с собой.

– Бог с тобой, дочь моя, что значат твои страшные речи? Проклятьями делу не поможешь, надо действовать, и быстро, пока твой муж не вернулся. Нельзя допустить, чтобы он своего незаконного сына, прижитого с какой-то шальной дельфиянкой, посадил на престол твоего отца.

Креуса покорно слушала, ничего не отвечая.

– Послушай, что я тебе скажу, дочь моя. Твоя мать, блаженная царица Праксифея, знала все травы, какие только растит кормилица-земля, – знала, какие исцеляют, знала, какие убивают. Она и мне это знание оставила. Ты его мне предоставь, когда он вернется, – и дело будет сделано.

Но Креуса покачала головой.

– Он мне спас жизнь, а мне его убивать? Нет, няня, нехорош твой совет; не дело дочери Эрехфея вступать на этот путь. – Глаза ее сверкнули гордостью и отвагой. – Ясности хочу я – ясности и правды. У нас в Афинах божья правда нашла свою первую обитель. Сама Паллада учредила здесь первый в мире суд – суд справедливый и неподкупный. Даже боги не гнушались предстать перед этим судом – Арес перед ним ответил за кровь Посидонова сына, которого он убил в справедливой мести за честь своей дочери; и с тех пор этот суд называется судом Ареопага.

Тут она поднялась и вторично протянула руку к Киферону и дельфийской дороге.

– И я хочу вызвать бога в Ареопаг!

X

Когда Ион вернулся, он, по заведенному обычаю, послал к царице спросить ее, когда он может отдать ей отчет по своей поездке в глубь страны. Но царица отказалась его принять и велела ему сказать через начальника дворцовой стражи, что ему предстоит дать общий ответ по всем делам перед судом Ареопага.

Ион понял, что она узнала все и что его власти в Афинах наступил конец. «Для меня жизнь в Дельфах под благодатью бога была дороже всех престолов в мире. Но доброго Ксуфа мне жаль; что за горькая одинокая старость предстоит ему!»

Он вошел к себе в покой, положил в ларец богатый наряд царевича, который ему подарил Ксуф, и вынул из него скромный убор слуги Аполлона, в котором он ходил в Дельфах. Он вынул также старую, но изящную и крепкую корзинку, которую ему Пифия подарила, прощаясь с ним. «С чем пришел, с тем и уйду, – сказал он про себя, – все прочее пусть останется в доме Эрехфея».

Тем временем Креуса, узнав о возвращении Иона, послала за старшим ареопагитом.

– Кефисодор, – сказала она ему, – есть у меня дело для Ареопага. Хочу ему поведать мою обиду, а он пусть решает по правде, покорный завету Паллады. Вели сказать и Иону, чтобы явился в суд.

– Как обвиняемый?

– Нет, как свидетель.

– А кто же обвиняемый?

– Обвиняемого я назову перед судом; не бойся, он услышит мой вызов. Итак, собирайтесь немедленно на скалу Ареса.

– Царица, Ареопаг в эти дни не собирается на скале Ареса.

– А где же?

– Под Акрополем, на лугу, что у Долгих скал.

Креуса вздрогнула.

– Почему там?

– Предстоит отправление торжественной феории в Дельфы, царица; но сигнал к нему должен дать сам Аполлон зарницей с горы Воза, что в цепи Парнета. И вот теперь наряд ареопагитов, чередуясь, следит с Долгих скал, откуда открывается вид на Парнет, когда появится зарница; если Ареопагу нужно собраться в полном составе – он собирается там.

– Прекрасно, – ответила Креуса с затаенной злобой в голосе, – это даже еще лучше. – Итак, ждите меня на лугу у Долгих скал.

XI

Пещера Долгих скал имела теперь уже не тот вид, что двадцать лет назад, когда царевна Креуса собирала здесь цветы на празднике Анфестерий. Густая завеса лавровых деревьев преграждала доступ к ней, оставляя лишь узкое отверстие; но и оно было запретным для всех людей. Таковым его объявила царица Креуса; накануне своей свадьбы она посвятила туда какие-то предметы и с тех пор ежегодно, в холодную ночь месяца Посидеона, совершала там какие-то священнодействия, о которых никто не должен был ничего знать. Теперь на лугу перед пещерой было расположено полукругом двенадцать складных стульев; ареопагиты сидели на них, увенчанные зелеными венками, в порядке, определяемом старшинством; в полукруге стоял Ион – таким, каким его знали в Дельфах, и корзинка Пифии лежала у его ног. Все ждали прихода царицы.

Наконец она пришла – бледная, дрожащая, опираясь на руку жрицы Паллады. За ней следовала вся та толпа, которая явилась к ней с оливковыми ветками в тот памятный день и упросила ее отправиться в Дельфы.

– Я вам еще не передавала ответа Аполлона, – сказала ей Креуса, – я передам его теперь.

– Судьи налицо, свидетель тоже, – начал Кефисодор, – скажи нам, царица, кого ты обвиняешь?

Креуса подняла голову, и гневный румянец покрыл ее щеки.

– Его! – крикнула она, показывая на расселину Парнета, с которой трое ареопагитов не сводили глаз. – Я была еще девой; полюбилась ему моя красота. Он вызвал меня – сновидением в ночь под Анфестерии. А, вы думали, что мой свадебный терем в палатах Эрехфея близ дома Паллады? Нет; мой свадебный терем – вот он!

Она протянула руку по направлению к пещере.

– Тогда я не жаловалась; неземное блаженство наполняло все мое существо, я считала себя счастливейшей из жен, что сподобилась носить под сердцем младенца божьей крови. Я все думала: бог придет, он призрит на мою надежду. Но месяцы проходили, и его не было.

Тайно от всех выносила я божий плод; тайно родила я его в доме Эрехфея, до крови закусывая мои уста, чтобы они не выпустили предательского крика из моей груди; тайно перенесла его сюда в пещеру перед очи его забывчивого родителя. И это все, что я знаю о нем.

Прошло двадцать лет – ни разу бог не вспомнил обо мне. А когда меня заставили отправиться к нему паломницей и я в запечатанном складне подала ему вопрос, где мой и его сын, – он выжег мой вопрос и не ответил мне ничего.

После меня и муж мой Ксуф отправился к нему; и что же? Ему он даровал то, в чем мне отказал, – даровал сына его молодой любви. Этот сын – вот он!

Она указала на Иона.

– Судьи Паллады, – продолжала Креуса. – Вам могучая дочь Громовержца даровала великое право творить суд и над богами, и над людьми: Арес и Посидон подчинились вашему приговору. Рассудите же меня с моим обидчиком, потребуйте от Аполлона, чтобы он вернул мне моего сына!

В эту минуту вооруженный вестник, весь запыхавшись, подбежал к Кефисодору и шепнул ему что-то на ухо. Кефисодор вздохнул и снял венок с головы. Все ареопагиты обратили взоры на него: что случилось?

– Суд Ареопага продолжается, – громко возгласил Кефисодор. – Царица, в твоем рассказе не все понятно. Почему ты не открылась твоему отцу Эрехфею? Он был добр и любил тебя; он, наверное, нашел бы средства облегчить твои страданья и, не имея сыновей, охотно бы принял внука божьей крови, которого ты родила.

Креуса насупила брови.

– В своем наказе перед разлукой бог запретил мне открываться кому бы то ни было; в этом было довершение обиды. Никто ничего не знал – ни отец, ни няня. Я всё выстрадала одна.

– Ты говоришь о наказе; его ты твердо помнишь?

– Еще бы! Огненными письменами запечатлелся он в моем сердце.

– Повтори же его суду словами самого бога.

– Он мне так сказал: «Спасибо тебе, Креуса, за твою любовь; наградой тебе будет чудесный младенец, которого ты родишь, когда Селена в десятый раз сдвинет свои рога. Но ты никому не должна открывать, что отец его – Аполлон…»

– Это всё?

Креуса ответила не сразу.

– Нет, не всё, – сказала она наконец почти шепотом.

– Перед судом не должно быть тайны; что еще наказал тебе бог?

– «…и должна его любовно вскормить и воспитать сама, не удаляя его от себя».

– И ты решилась ослушаться воли бога?

– Могла ли я ее исполнить? Подумайте! Оставить при себе рожденного в девичестве ребенка, улику моего позора, – и никому, даже родному отцу, не открывать того, что бы меня перед ним оправдало – что я зачала его от бога! О, богу легко было этого требовать! Вначале и я ему была покорна, надеясь, что он придет подкрепить меня. Но когда месяцы проходили, а его не было, когда настал день, истерзавший мое тело, и его все не было – тогда и моя душа стала бессильна.

Кефисодор грустно опустил голову.

– Обвинительницу мы выслушали; выслушаем и свидетеля. Ион, сын Эолида, что знаешь ты о своем происхождении?

– Аполлон дал меня сыном царю Ксуфу, – скромно заявил Ион, – это я знаю со слов царя. Сам я этой чести не добивался; если я царице неугоден, я вернусь под сень бога. Прощаясь со мной, Пифия, которая была мне в Дельфах вместо матери, дала мне эту корзинку. «По ней, – сказала она, – ты узнаешь свою настоящую мать». – «Когда?» – спросил я; и она ответила: «Когда захочет бог».

– Передай корзинку суду, – сказал Кефисодор.

Ион повиновался. Креуса, все время смотревшая на расселину Парнета, тут впервые обратила внимание на нее. Ее сердце судорожно забилось.

Кефисодор развязал веревки, снял покрышку и заглянул внутрь.

– Нероскошное же наследие оставила тебе твоя мать, – сказал он с улыбкой юноше.

Действительно, все наследие состояло из куска белой ткани, с виду напоминавшего детские пеленки.

– А впрочем, – продолжал судья, – в женских работах она была мастерицей. Смотрите, что здесь вышито: поверженный гигант, над ним голова Горгоны. Жаль, что державшая ее рука Паллады оторвана.

Креуса подбежала к судье. Не помня себя от волнения, она бросилась к пещере и тотчас вышла оттуда с хитоном в руках. Она развернула хитон:

– Смотрите, вот рука Паллады. Видите? Все подходит, вся вышивка цела – вышивка моей матери Праксифеи. – Она взглянула на Иона. – Судьи, судьи! Теперь я сама прошу оправдать обвиняемого. Я много выстрадала, но этот миг искупает всё: Аполлон вернул мне моего сына!

Все ареопагиты, кроме одного, поднялись со своих мест. Послышались приветственные крики:

– Да здравствует Ион! Да здравствует сын Аполлона! Да здравствует царственный внук Эрехфея!

Кефисодор дал радости улечься и затем с расстановкой провозгласил:

– Да здравствует царь Ион!

Все оторопели. Как? Царь Ион? Почему царь? Кефисодор продолжал:

– Мне грустно огорчать царицу и всех вас в такой радостный миг; но полученное мною только что известие гласит: евбейская рать разбита войском Паллады, – но в бою, храбро сражаясь, погиб наш царь Ксуф, сын Эола.

Ареопагиты сняли венки. Креуса поникла головой, радостная улыбка на ее устах исчезла, две крупные слезы скатились по ее щекам.

– Он был добр и честен, – сказала она, – и пал смертью героя; да будет же он удостоен могилы в гробнице Эрехфидов!

– А я, матушка, – прибавил Ион, – я отомщу за его смерть. Не бойтесь, сыны Паллады, Евбея будет наша!

– Да здравствует царь Ион! – раздалось опять из уст ареопагитов.

Но тут поднялся тот ареопагит, который до тех пор сидел; это был гражданин угрюмый, но правосудный и всеми уважаемый за свою щепетильную честность.

– Постойте, граждане, опасайтесь скороспелого приговора. Мы охотно верим тебе, царица, но суд Ареопага требует не веры, а доказательств. Чем докажешь ты, что тот юноша, – он указал на пещеру, – был действительно Аполлон, а не смертный?

Но не успел он кончить своих слов, как раздался возглас:

– Зарница с Парнета!

Все обратили взоры туда. Еще два раза, всё ярче и ярче озарило расселину над горой.

– Сдаюсь; где бог свидетельствует, там умолкает человек.

– Слава Фебу! Пеан, пеан! – запели женщины.

Все шествие двинулось по направлению к подъему на Акрополь – впереди всех Креуса, опираясь на руку сына, затем ареопагиты, затем прочая толпа.

– Слава Фебу! Пеан, пеан!

И эхо Долгих скал повторяло радостные вопли:

– Слава Фебу! Пеан, пеан!

Из материалов к IV тому

XII. «Ипсипила»

1. Царица-прислужница

(Новонайденная «Ипсипила» Еврипида)

I

Египетская сказка пока еще продолжается. Чистые пески бездожд-ной страны выдали нам еще одно творение античной музы, вверенное их охране без малого двадцать веков назад, – крупные отрывки трагедии Еврипида. Подобно пеанам Пиндара и некоторым другим находкам, и эта последняя принадлежит к ряду важных литературных текстов, найденных в 1906 г. неутомимыми английскими исследователями Гренфеллем и Гентом в свалочном месте древнего Оксиринха.

В свалочном месте… Уже это одно наводит на мысль, что самая рукопись для своего древнего владельца особой ценности не представляла. Действительно, текст трагедии написан не очень заботливой рукой на оборотной стороне папируса, лицевая сторона которого содержала какой-то счет. Это значит, что папирус был куплен именно для этого счета, как видно из формы письмен, еще в I в. по Р. X. Неизменная судьба таких счетов та, что они имеют известную важность в ближайшее по своем возникновении время, а по истечении этого времени их интерес сводится к нулю. Так и наш папирус с записанным на лицевой стороне счетом по миновании надобности был продан или отдан как малоценный писчий материал невзыскательному человеку, которому могла пригодиться его неиспользованная оборотная сторона. Это был скорее всего какой-нибудь школьный учитель, человек небогатый, не имевший возможности пользоваться для своих записей совершенно чистыми папирусами. Для нужд преподавания он и записал на оборотной стороне своего счета ту трагедию Еврипида, которую он проходил со своими учениками, отмечая на полях, кроме чередования действующих лиц, также и число стихов по сотням. Затем он перестал нуждаться в своем свитке или умер; свиток с другим хламом был брошен в свалочное место, где и пролежал вплоть до наших дней. Он не истлел, но искрошился, и его счастливым находчикам стоило немалого труда составить те триста более или менее цельных стихов, которые мы теперь читаем в только что (1908 г.) появившемся томе их капитального издания.

Да, египетская сказка еще продолжается, мертвые еще воскресают. Только надолго ли ее хватит? Говорят, те оригинальные прииски, которым мы обязаны находками последних лет, в скором времени будут истощены. Это бы еще не обескуражило филологов, оптимизм которых, приподнятый чудесными воскресениями ближайшего прошлого, не так скоро откажется от своих надежд: ну, что же, эти прииски иссякнут, зато будут обнаружены новые. Нет, говорят о более грозной опасности; предполагается с помощью плотин поднять уровень Нила. Тогда вода зальет неведомые тайники, где еще покоится, быть может, столько необнаруженных памятников старины; в несколько дней размякнет и разрушится то, что столько веков оставалось нетленным. Вот это действительно мысль, при которой болезненно сжимается сердце филолога – и не одного только филолога. Подумать, что там, под легкой оболочкой земли, покоятся Сафо, Эпихарм, Каллимах, Менандр, что один счастливый удар заступа может раскрыть им уста, что их воскресение близко, так близко – и что вдруг их затопит безжалостная стихия, что они будут уничтожены навсегда… Конечно, поднятие производительных сил страны – великое дело; но неужели его нельзя отложить, пока она не выдаст нам покоящихся в ней памятников? Столько одинаково важных мелиоративных задач ждут своего разрешения в местностях, где их разрешение не грозит никакой опасностью сокровищнице нашей умственной культуры; неужели нельзя с них начать, оставляя пока неприкосновенным Египет и давая возможность этой чудесной стране могил исполнить до конца свою роль как чудесной страны воскресений?

II

Я назвал новонайденную трагедию Еврипида «Царица-прислужница», чтобы дать читателю представление о ее содержании. В древности, благодаря знакомству всего народа со сказаниями родной мифологии, для этого достаточно было озаглавить драму именем ее героя или героини. Так и поступил Еврипид в данном случае. Его трагедия называлась «Ип-сипила» (Hypsipyle). Это – женское имя, очень благозвучное для греческого уха: его значение – «высоковратная». Как будто не совсем подходящее для женщины; но об этом речь впереди. Кто такая эта Ипсипила?

Былевая поэзия древней Греции дважды имела повод заниматься ею в связи с двумя центральными событиями сказочной старины: походом Аргонавтов в Колхиду и походом Семи вождей против Фив. Там мы имеем дело с Ипсипилой-царицей, здесь – с Ипсипилой-прислужницей. Трагедия Еврипида имеет героиней прислужницу; но так как прежняя участь царицы и у него является ярким фоном воспоминаний для жалкой доли прислужницы, то и мы должны сначала заняться ею. Итак, перед нами Ипсипила-царица; где же ее царство?

Ее царство – суровый остров Лемнос в северной части греческого архипелага, недалеко от фракийских берегов. Здесь еще в историческую эпоху горели какие-то таинственные подземные огни, свидетельствовавшие о деятельности вулканических сил, – знаменитые на всю Грецию «лемносские огни». Гефест был поэтому одним из главных богов страны; в честь его был назван один из ее двух городов, Гефестия. Ее старинных жителей Гомер называет «синтиями», т. е. разбойниками; действительно, положение острова на пути в Мраморное и Черное моря делало морской разбой очень соблазнительным для его населения. То же положение недалеко от фракийских берегов позволяет думать, что и эти синтии принадлежали к обширному фракийскому племени; и действительно, мы встречаем у них в качестве второго главного, уже не местного, а племенного бога – главного бога фракийцев Диониса. От него вела свое происхождение царствовавшая в доисторическую эпоху династия; царя Фоанта считали сыном Диониса и Ариадны, а дочерью Фоанта была Ипсипила.

Там же однако, на том же суровом и загадочном острове, завоеватели-греки (о них вскоре) встретились еще с одним сильно заинтересовавшим их явлением – с женским царством амазонок. Их существование было общеизвестно: второй город лемносцев, Мирина, был назван так в честь славной царицы амазонок и хранил память о ней в течение всей исторической эпохи древней Греции; Мириной же была названа жена царя Фоанта, мать нашей Ипсипилы. Все это заставляет отнести древнейшие лемносские сказания к обширному и увлекательному циклу мифов об амазонках.

Ютились эти мифы повсюду вдоль черноморского побережья – и во Фракии, и в Малой Азии, и у подножия Кавказа. Греки охотно представляли себе своих любимых героев в бою с отважными поляницами севера, причем то эти герои – как это сделал Геракл – отправлялись на подвиги в их сказочную страну, то сами амазонки – как повествует сага о Тезее – совершали смелые набеги на греческую землю, то, наконец, их великодушная и необузданная рать являлась внезапно к какому-нибудь царю Приаму, теснимому врагами после смерти героя-сына Гектора, и их царица Пенфесилея гибла в поединке с Ахиллом, влюбляя его в себя в минуту смерти. Всё это были прекрасные, поэтические сказания; счастьем тех амазонок было то, что их предполагаемая родина находилась далеко, вне кругозора греческих интересов, и поэзия могла гулять по ней вволю, не встречая препятствий со стороны политики.

Лемнос – не то. Он на пороге исторического времени был завоеван греками; это завоевание должно было быть нравственно оправдано. Вещее слово Данте:

La colpa seguira la parte offesa —

подтвердилось и здесь: «вина последовала за обиженной стороной», пострадавшие были признаны преступниками. Пострадали синтии, жители Гефестии, – на то они были синтии, т. е. разбойники. Пострадали амазонки Мирины – они совершили еще гораздо более страшное преступление, знаменитый на всю Грецию «лемносский грех». Этот лемносский грех должен был объяснить также и происхождение женского царства на Лемносе; рассказ о нем гласил так.

Было это тогда, когда Фоант, сын Диониса, был царем Мирины; лемнияне вели тогда постоянные войны с жителями фракийского материка. Во время одной из этих войн лемниянок постиг гнев Афродиты – объясняемый, как обыкновенно, упущением установленных для богини почестей, – вследствие которого мужья их возненавидели и стали жить со своими фракийскими пленницами. Лемниянки некоторое время терпели; но затем, не будучи в силах выносить оскорбление, сговорились в одну ночь перебить и своих разлучниц, и неверных мужей, и заодно – из опасения мести – все мужское население. Это и был «лемносский грех, первенствующий среди грехов», как его называет Эсхил.

Юная Ипсипила ему причастна не была: не имея мужа и верно любя своего отца Фоанта, она пожелала его спасти. Пользуясь мраком ночи, она уложила его в ларец и, полагаясь на милость его божественного родителя Диониса, доверила морским волнам, которыми его и прибило к острову Сикину. Как видно отсюда, греческий миф, клеймя лемносских амазонок, в то же время выгораживал Ипсипилу; эта симпатия должна была иметь свои причины, в которых мы и постараемся разобраться впоследствии. Как бы то ни было, лемносские женщины, оставшись одни, должны были собственными силами устроить свое государство. Царицей над собой они, естественно, поставили Ипсипилу, полевые работы поделили между собой, а врагов стали ждать, полагаясь на кованые доспехи своих мужей. Враги, однако, объявились не сразу; зима прошла благополучно, наступило лето…

Лето же принесло им аргонавтов.

III

Аргонавты своим сплетением с лемносскими амазонками были обязаны двум соображениям: одно было политического, другое – религиозно-мифологического характера. Политика мифов не создает: она лишь группирует мифологические элементы, изменяя имена и отношения, переиначивая те или другие частности, перенося и подтасовывая факты. То же случилось и здесь.

К особенностям политической мифологии принадлежит так называемая «мифологическая проекция», т. е. перенесение политических отношений или их правовой подкладки в отдаленную эпоху сказочной старины; ее-то и имеем мы здесь. На заре греческой истории дикий варварский остров Лемнос был завоеван греческим племенем миниев (Minyae) – племенем, погибшим в этнографическом водовороте к концу ахейской эпохи греческой истории, но славным в ее далеком прошлом. А между тем это племя и было носителем мифа об аргонавтах. И вот, чтобы узаконить захват острова, они решили, что еще аргонавты и их вождь Ясон на пути в далекую Колхиду заехали на Лемнос и получили его в законное владение от тамошних амазонок, с которыми они сочетались браком… Конечно, можно было спросить: хватило ли кучки смелых пловцов, наполнивших чудесную «Арго», на всех молодых вдов и невест Мирины? Но не будем слишком требовательны; для понятий той ранней, аристократической Греции было вполне достаточно, если удалось хоть сотню знатнейших женщин связать с аргонавтами и через них с минийскими завоевателями – и прежде всего, разумеется, царицу женского царства Ипсипилу, которой пришлось выйти за вождя своих гостей, за Ясона.

Таково было политическое соображение; но, как я заметил выше, политика не создает, а только соединяет. Она могла перенести на Лемнос брак Ясона и Ипсипилы; его самого она не создала, а воспользовалась готовым уже элементом саги. К его разбору мы и переходим теперь – и этот разбор выяснит нам между прочим и загадочное имя «высоковратной» царицы, необъяснимое на почве чисто лемносских преданий. Заведет же он нас в самую сердцевину греческой мифологии – в миф о спасителе царства богов.

Его мы однако во всем его объеме развивать не можем; для наших целей будет вполне достаточно сообщить и пояснить его краткую формулу. Эта формула, добытая методами исторической мифологии на греческой почве и проверенная методами сравнительной мифологии на индоевропейской, гласит так. Царству богов грозит гибель от сынов Земли – Гигантов. Чтобы отвратить эту гибель, Зевс создает, в соответствии с решением рока, человека божественного семени. Угадывая его намерения, его дочь, жертвуя своей божественностью, спускается на землю, чтобы стать подругой его сына и руководить им на его земном пути. Но и сыны Земли принимают свои меры: желая погубить намеченного роком спасителя, они приводят к нему прекрасную деву земного или подземного происхождения, в объятиях которой он забывает о своей небесной покровительнице и, изменив ей, падает жертвой ее ревности. Как видит читатель, это – тот же миф, который является центральным и в германской мифологии, – миф о Сигурде-Зигфриде. В Греции, в силу ее племенного дробления, и спаситель расщепился на несколько мифологических образов: его называют то Гераклом, то Ахиллом, то Мелеагром, то Ясоном. Вследствие странствований и скитаний племен, а также и вследствие перемен, происшедших с исконной религией Зевса, и мифы об этих спасителях видоизменились: первая дева (германская Брунгильда) утратила свой характер небесной валькирии, вторая (германская Гутруна или Кримгильда) – свое родство с подземным царством. Остались однако следы и приметы того и другого; остался, затем, коренной мотив – сплетение героя с двумя женщинами и его гибель как последствие этой измены. Так Геракл, супруг Деяниры, увлекается Иолой; так Ахилла, намеченного спасителя Елены, соблазняет Поликсена; так Мелеагр колеблется между Аталантой и Клеопатрой; так, наконец, Ясон изменяет своей великодушной спасительнице Медее ради Ипсипилы… Это еще не совсем то, что нам дает лемносская сага, но вооружимся терпением; а пока отметим попутно, что Ипсипила действительно носит в своем имени примету своего родства с подземным царством: «высоковратным» было именно оно, как видно из многих имен и эпитетов греческой мифологии, да не только ее – врата ада известны и из христианской эсхатологии, до Данте включительно. Так и роковая невеста Ахилла носит совсем не подходящее для девушки имя Поликсены – «принимающей многих гостей»: «многоприемлющей» была обитель Аида. Так и Гераклова Иола названа царицей Эхалии, т. е. «страны исчезновения»: все это – родственные, взаимоподтверждающие друг друга приметы.

Но мы увлеклись частностями; пора представить читателю в его главных чертах миф о Ясоне, на мрачном фоне которого возник поэтический образ Ипсипилы.

Он построен на мотиве, встречающемся также в других родственных греческих мифах и, что особенно важно, в параллельном германском мифе о спасителе – на мотиве «проклятого золота», приносящего гибель своему владельцу. Это золото – знаменитое «золотое руно». Оно находится на краю света, в Колхиде, под охраной неусыпного змея; туда отправляется молодой герой Ясон со своими товарищами на корабле «Арго». Зачем? Его посылает злой царь Пелий, захвативший престол его отца Эсона в фессалийском Иолке… Все это – образы очеловеченного мифа. Но имя Эсона явно происходит от слова, означающего по-гречески «рок» (Aison от aisa) и напоминает нам этим о «роковом» спасителе. Дело было бы еще яснее, если бы мы могли признать правильной этимологию, очень распространенную между учеными, имени Ясона от глагола, означающего по-гречески «исцелять» (Iason от iasthai). Все же эта этимология сомнительна (ей противоречит количество звука и, долгого в одном, краткого в другом слове), и как будто естественнее связывать имя героя с именем его родины (древняя форма Iaolkos, «ионийский волок») и тех ионийцев (древняя форма Iaones), которые за ним двинулись через Босфор по суровым волнам Евксина. Тогда пришлось бы признать Ясона просто племенным героем ионийцев, как Ахилла – ахейцев; мы имели бы в обоих случаях племенной атрибут героя-спасителя, результат племенного дробления греческого народа.

Со своими аргонавтами Ясон благополучно достигает Колхиды, является к царю Ээту, излагает свое поручение. Царь ставит условием исполнение трех гибельных подвигов – другими словами, отправляет юношу на верную смерть. Но ему помогает любовь – любовь царской дочери, царевны Медеи (это имя значит «мудрая»; наша Василиса Премудрая, выступающая в такой же роли, – прямой перевод греческого basilissa Medeia). С помощью Медеи он похищает золотое руно, спасается на свой верный корабль, едет на родину. Царь мчится за ним; чтобы замедлить погоню, Медея убивает своего малолетнего брата, которого она захватила с собою… страшное действие золотого руна начинает сказываться. Расчет оказывается верным; пока царь хоронит сына, беглецы спасаются на родину. Золотое руно вручается Пелию; но он отказывается уступить царство и гибнет от коварного замысла Медеи… роковое золото потребовало новой жертвы. Возмущение народа изгоняет из Иолка волшебницу и ее мужа; они – бездомные скитальцы при дворе коринфского царя: Ясон, Медея и те двое детей, которых она успела ему родить. У царя дочь, которую он не прочь бы выдать за смелого и прекрасного гостя, если бы не Медея. Разыгрывается трагедия – недаром Медея захватила проклятое золото с собою. Жертвою ее ревности падает и соперница с отцом, и ее собственные дети, которых она родила мужу, – и тогда она добровольно его покидает, разрушив и его прежний, и его будущий дом.

IV

Во всем этом пока Ипсипилы нет. Да, но зато нет и имени у той коринфской царевны, которая вызвала измену и гибель Ясона. В мифах ее отец называется Креонтом, она сама – Креусой, но это не имена, а нарицательные – «царь» и «царица», – часто встречающиеся как имена-затычки для безымянных личностей мифа. Мне думается, именно ее и звали первоначально Ипсипилой: она ведь открыла Ясонову дому «высокие врата» подземного царства. Потеряла же она это имя тогда, когда миф об аргонавтах, по вышеизложенным политическим расчетам, был связан с Лемносом. Ипсипила стала царицей лемносских амазонок; этим самым мотив Ясоновой измены был удвоен. Можно заключить и наоборот: удвоение мотива измены доказывает позднейшую формацию того мифа, который его допускает. Но кроме удвоения получилась еще другая неловкость: так как приключение на Лемносе пришлось поместить перед приключением в Колхиде, то вышло, что Ясон не Медее изменил ради Ипсипилы, а наоборот, Ипсипиле ради Медеи. Это – полнейшая несообразность: вся трагедия Медеи теряет смысл, если Ясон уже раньше имел жену, которой он ради нее изменил. Вот почему Еврипид в своей знаменитой «Медее» совершенно оставляет в стороне лемносскую Ипсипилу.

Итак, благодаря совершившейся перестановке, весь миф о Ясоне расщепился на два варианта: вариант, предполагающий лемносское приключение, и вариант, не предполагающий его. Мы здесь, разумеется, должны проследить первый вариант. Перенесем же Ипсипилу на Лемнос, хотя здесь ее имя уже не имеет более никакого смысла, и будем продолжать наш рассказ с того места, где мы прервали его в конце второй главы.

Лето того года, которое последовало за «лемносским грехом», принесло лемниянкам аргонавтов. При виде смелой дружины, приближавшейся к их острову, лемниянки собрались на совещание ко дворцу царицы. Ипсипила предложила послать гостям подарки и упросить их уехать; ее тяготила мысль о совершённом грехе. Но ее старая советница Поликсо взглянула на дело глубже: какая участь предстоит им? Ее, старуху, похоронят молодые; но кто похоронит молодых, когда они, состарившись, умрут? И вот боги посылают им аргонавтов; здесь – женщины без мужей, там – мужчины без жен… Не ясно ли, как следует поступить? Сказано – сделано; к аргонавтам отправляется посланница с «душерадостной» вестью: «поживите с нами, а затем – счастливого пути». Рисуется картина беспечного амазонского веселья; аргонавты не были бы теми смелыми юношами, какими их изображает предание, если бы эта картина им не понравилась. Заключаются легкие, краткосрочные, амазонские браки; два года остаются аргонавты на Лемносе.

Это пока – идиллия: трагедии еще нет. Не было бы и зародыша таковой, если бы Ипсипила была настоящей амазонкой, подобно другим. Но она ею не была тогда, когда, вопреки всеобщему решению, спасла своего отца Фоанта; не стала она ею и теперь. Ясона она полюбила как мужа, не на время, а навсегда; в нем она видела царя своего острова, прекратителя ненавистного ей женского царства. Она отпустила его на подвиг в Колхиду, но с тем чтобы после этого подвига он вместе с золотым руном вернулся с аргонавтами на Лемнос. И вот аргонавты уплыли… Ипсипила осталась, но не одна, а со сладкой материнской надеждой под сердцем. В отсутствие мужа она родила близнецов-мальчиков: одного она назвала Евнеем («о прекрасном корабле»), в честь владельца чудесной «Арго», другого – в память о своем отце – Фоантом. С этим двойным драгоценным даром счастливая мать стала ожидать своего мужа.

Стоит ли досказывать? Ясон в Колхиде, подвиги, Медея… Везя Медею, «Арго» уже не могла заехать на Лемнос. Картину тревоги и отчаяния вероломно покинутой Ипсипилы изобразил Овидий в своих «Героинях»; к его красочному описанию я и отсылаю читателя (см. ниже).

V

Ипсипила не коснулась золотого руна: оно пронеслось мимо ее берегов на боязливо ускользающей от нее «Арго». Но она была подругой его похитителя Ясона, и несчастье обреченного мужа не могло не задеть и ее. После вероломства Ясона царству Ипсипилы наступает конец.

Здесь – шов нашей трагедии, самое трудное для ее рассказчика место. Очень красиво и эффектно бывает, сосредоточась мыслями на одной ее половине, посылать взоры на другую, оттеняя настоящее либо прошлым, либо будущим. Так Овидий в последней части своего послания представляет нам Ипсипилу предвкушающей трагический исход счастья своей соперницы, гибель последних жертв золотого руна. Это можно сделать в быстром и смутном видении; но поэт очень затруднился бы связать трагедию Ипсипилы и Медеи в одно гармоническое целое. Ведь весь смысл Медеиной мести – в том, что, убивая и невесту Ясона, и своих от него детей, она разрушает и настоящий, и будущий «дом» своего мужа, между тем как этот муж только о том и думает, чтобы создать и укрепить свой дом. Представим себе теперь, что у него есть на Лемносе и жена, и дети, и царство: все значение мести пропадает. Уж конечно, не Ипсипила отвергнет разбитого жизнью мужа – недаром она гречанка. Это прекрасно понимал и сам Овидий: в другом своем послании, написанном от имени Медеи, он об Ипсипиле умалчивает; там лемносское приключение даже не упоминается.

Так равно и у Еврипида, как мы увидим, перед глазами Ипсипилы-прислужницы только и носится время ее царского величия, ее любовного счастья – «Арго» и ее герои, и белеющие волны, убегающие из-под киля чудесного корабля; эту картину она видит еще в минуту близкой смерти. Но как связал поэт обе половины трагической жизни своей героини?

Я только что сказал, что здесь «шов» нашей трагедии. В настоящих рассказах, составляющих умственную собственность их творцов, такие швы свидетельствуют о неловкости последних и поэтому справедливо вменяются им в вину. Но в мифах дело обстоит иначе: здесь швы естественно возникают при всякой попытке соединить в одно целое самобытно происшедшие разнородные части. Будучи досадными в эстетическом отношении, они для исследователя происхождения мифа служат драгоценной уликой, значительно облегчая ему его задачу. Отсюда следует специально для нашего мифа вывод: обе половины мифа об Ипсипиле возникли самостоятельно. Или другими словами: лемносский миф об Ипсипиле-царице первоначально не имел ничего общего с немейским мифом об Ипсипиле-прислужнице. Вывод этот подтвердится в дальнейшем, когда мы будем разбирать специально немейский миф; но уже теперь полезно будет иметь его в виду.

Итак: необходимость соединить в одно целое обеих Ипсипил – первая и главная причина образования упомянутого шва. В самом деле, возьмем хотя бы овидиевскую Ипсипилу: где тут будущая прислужница? Она обманута Ясоном, да; но точно так же ее подданные-амазонки обмануты прочими аргонавтами. Главная цель все-таки достигнута: они – матери, будущность маленького народца обеспечена. Можно допустить, что, став матерями, они откажутся от своего мужененавистничества; тогда старший из сыновей Ипсипилы Евней унаследует царство матери и будет в мире управлять островом Диониса. Такой исход имеет, по-видимому, в виду Гомер («Илиада», песнь VII):

Тою порой корабли, нагруженные винами Лемна,

Многие к брегу пристали; Евней Ясонид прислал их,

Сын Ипсипилы, рожденный с Ясоном, владыкой народа.

Здесь он, как расчетливый царь-коммерсант, доставляет осаждающим Трою ахейцам главный продукт своего острова – вино. Еще лучше свидетельствует о династической непрерывности Дионисова рода на Лемносе другое место из того же Гомера – описание чаши, которую Ахилл предложил как приз ристателям на Патрокловой тризне («Илиада», песнь XXIII):

Мужи ее финикийцы, по мглистому плавая Понту,

В Лемнос продать привезли, но как дар предложили Фоанту.

Царь же Евней Ясонид, выкупая Приамова сына,

Падшего в плен Ликаона, отдал Менетиду Патроклу.

Итак, искусная финикийская чаша, полученная в дар Фоантом, по наследству переходит от него к его дочери Ипсипиле, от Ипсипилы – к ее сыну Евнею.

И ничто не доказывает нам, что Эсхил и Софокл в трагедиях о царице Ипсипиле понимали свою тему иначе. От Эсхила древность знала три относящиеся сюда трагедии, образовавшие, по-видимому, трилогию: «Арго», «Ипсипилу» и «Кабиров». Дошли от них только жалкие отрывки; всё же кое-что можно извлечь и из них. А именно нам говорят, что в последней из перечисленных трагедий Кабиры (таинственные божества соседней и родственной Лемносу Самофракии) благословляли Лемнос, предвещая ему его будущее обилие вином. Так точно и в «Евменидах» того же Эсхила, заканчивающих кровавую трилогию «Орестею», Евмениды благословляют аттическую почву. Аналогия позволяет нам догадываться, что и религиозная идея в лемносской трилогии была выражена одинаково. Как в «Орестее» учреждение культа Евменидам исцеляет род Атридов от последствий мужеубийства Клитемнестры, так и в лемносской трилогии учреждение культа Кабирам было искуплением «лемносского греха». Недаром Эсхил во второй драме «Орестеи» сравнивает преступление Агамемноновой жены с «лемносским грехом». Итак – счастливый, благоговейный конец; а этим, по-видимому, исключается всякая мысль о дальнейших несчастьях благочестивой Ипсипилы. Держался ли той же традиции и Софокл в своих «Лемниянках» – этого мы, за отсутствием свидетельств, сказать не можем; но во всяком случае ничто не доказывает противоположного.

Кто же впервые отождествил лемносскую Ипсипилу с немейской и стал таким образом творцом мифа о царице-прислужнице? Конечно, рискованно давать определенные ответы на такого рода вопросы, тем более когда мы знаем, что Ипсипиле-прислужнице была посвящена потерянная трагедия Эсхила «Немея»; судить мы можем только о фабуле Еврипида. Каков был у него переход от одного мифа к другому – об этом раньше возможны были только догадки. Теперь ответ нам дан самой новонайденной трагедией, и притом ответ такой смелый и сложный, что никакая догадка не могла бы его предвосхитить.

Прежде всего и главным образом Еврипид имел решимость совершенно оставить в стороне Ясона как супруга Медеи. Действительно, идиллия Ипсипилы с трагедией Медеи не уживалась – мы видели выше почему. Это так, но все же не верилось, что Еврипид, творец «Медеи», через двадцать лет после постановки этой самой сильной своей трагедии мог бы совершенно от нее отречься, мог бы обречь на забвение знаменитый тип «вероломного» Ясона и, в угоду роману Ипсипилы, представить нам своего героя верным супругом лемносской амазонки.

Продолжаем еще раз рассказ с того места в нашей четвертой главе, где он уклонился в сторону Медеи и картины Овидия. Мы – на Лемносе с Ипсипилой, счастливой матерью обоих младенцев-близнецов, Евнея и Фоанта; Ясон с аргонавтами далеко, в сказочной Колхиде. Вдруг среди лемниянок распространяется весть, что их царица не участвовала в общем грехе, что она спасла жизнь своему отцу Фоанту. Все возмущены; жизни ослушницы грозит опасность. Спасаясь от убийц, она бежит на пустынный морской берег. Ей удается скрыть свой побег от лемниянок, но зато она становится добычей морских разбойников, которые увозят ее на своем корабле в аргосскую гавань Навплию и продают ее в рабство немейскому царю Ликургу. Переход совершен: перед нами Ипсипила-прислужница.

Тем временем Ясон, исполнив свой подвиг, плывет со своими аргонавтами обратно. По уговору он заезжает в лемносскую Мирину, но жены не находит; не находит и того, кто мог бы ему сказать где она. Он находит только обоих детей, сыновей своей Ипсипилы и правнуков Диониса, носящих неизгладимую печать своего происхождения от бога – золотое изображение виноградной лозы на плече. С грустью в душе он забирает обоих детей с собой на родину, в Иолк; там он вскоре умирает. Детей тогда берет его товарищ, один из аргонавтов, Орфей, и отвозит их к себе во Фракию. Он старательно занимается их воспитанием и обучает одного, Евнея, искусству муз, а другого, Фоанта, всякого рода физической ловкости.

Но какова же была за все это время судьба Лемноса? На этот вопрос и новонайденная трагедия нам ответа не дает: быть может, ответ был дан в тех местах, которые нам не сохранились, а быть может, Еврипид оставил этот пункт как побочный в стороне. Трудно допустить, чтобы Ясон, вернувшись на Лемнос, оставил его во власти тех амазонок, от которых погибла Ипсипила. Что старый Фоант был спасен Ипсипилой – это он мог узнать теперь, если не знал раньше от самой спасительницы. Было естественно послать людей искать его, а тем временем учредить на Лемносе нечто вроде регентства… Как бы то ни было, одно трагедия говорит ясно: в конце концов старый Фоант, спасенный промыслом Диониса, вновь занял свой престол в Мирине. Узнав, где его внуки, он пожелал иметь их при себе. Ясониды вернулись на Лемнос, но ненадолго; при первой возможности они отправились на поиски своей матери.

Теперь все элементы романа налицо – романа поисков и приключений, с преднамеченной счастливой развязкой, каких нам немало завещала позднейшая античность. Прежде, однако, чем проследить его частности в новонайденной трагедии Еврипида, бросим еще один взгляд на самый переход. Нужна ли была эта сложность? К чему было удалять обоих мальчиков из Лемноса, если им все равно через Иолк и Фракию предстояло вернуться на Лемнос?

К счастью, мы можем выяснить эти вопросы вполне удовлетворительно и при этом представить еще один образчик органического вырастания греческих мифов из элементов традиции и обязательности этой традиции даже для творческого ума поэтов.

Дело в том, что в Афинах исторической эпохи существовал род, называвший себя Евнидами и считавший своим родоначальником Евнея, сына Ипсипилы. В этом роде была наследственна игра на кифаре и пляска; он привлекался к культовой музыке и чтил своего божественного родоначальника Диониса под именем Диониса Мельпомена («Поющего»). Теперь нам понятна фикция, что Орфей обучил Евнея мусическому искусству: он ведь сам был великим кифаристом сказочной древности, и Евнидам было лестно именно от него производить свои занятия. Итак, одного из обоих братьев Орфей обучил музыке; но почему же он обучил другого физической ловкости? Имеет ли и эта черта генеалогическую основу? Нам о роде Фоантидов ничего неизвестно. Можно предположить, что Еврипид просто повторил на Ясонидах известный педагогический контраст: так точно ведь и фиванские Диоскуры, Амфион и Зет, отличались первый – мусическим дарованием (своей игрой на лире он создал фиванские стены), а второй – склонностью к телесным упражнениям, и Еврипид в очень эффектной и знаменитой сцене своей «Антиопы» изобразил этот контраст. А впрочем, мы к этому вопросу еще вернемся по поводу развязки «Ипсипилы». Как бы то ни было, отдать Евнея на воспитание Орфею было необходимо, а получить его Орфей мог только от Ясона, своего товарища по плаванию. Этим обход вполне объяснен.

Мы теперь – у самого преддверия трагедии Еврипида. Все препятствия устранены, и ничто не мешает войти в храм.

VI

Трагедия начиналась с появления «прологиста»; это – специально еврипидовский обычай, не очень ценный с эстетической точки зрения, но практически удобный в ту эпоху, когда определенность и четкость мифологической трагедии была затемнена множеством вариантов, введенных трагическими поэтами за сто с лишком лет существования трагедии. Прологистом выступает, по-видимому, сама Ипсипила. Первые стихи ее пролога были известны и раньше:

Тот Дионис, что с тирсом и в небриде

Средь светочей в ущелии Парнаса

Дельфийских дев вплетает в хоровод,

Родил Фоанта…

Начало суховатой родословной, как это бывает часто у Еврипида: Дионис – Фоант – Ипсипила, ее брак с Ясоном, ее дети, ее несчастье. Бывшая лемносская царица, проданная в рабство, служит немейскому царю Ликургу и его жене Евридике, и они приставили ее теперь, в награду за ее долголетнюю верную службу, няней к их младенцу-сыну Офельту. И она привязалась к этому малютке и в нем нашла утешение взамен отнятых от нее собственных ее детей. Где-то они теперь?.. Досказав свою грустную думку, она входит обратно во дворец: ребенок требует ухода.

Являются два странника; по их разговору зрители узнают, что это – оба сына Ипсипилы, Евней и Фоант, отправившиеся отыскивать свою мать и забредшие случайно в Немею. Как царевичи, они решают просить гостеприимства у самого царя; один из них стучится в дверь.

Остановимся здесь на минуту. Читатель видит, что предстоит узнание матери сыновьями. Этот мотив узнания (anagnorismos, как его называют технически) принадлежит к излюбленным мотивам и в еврипидовской трагедии, и в потекшей от нее эротической комедии Ме-нандра и его сообщников; но для его эффектности требуется, чтобы он был обставлен посложнее. Здесь же постановка грешит, на первый взгляд, чрезмерной простотой. Ипсипила знает, что у нее есть двое сыновей, и не может не знать их имен – если не обоих, то хоть Фоанта, унаследовавшего имя ее отца. Сама она известна в Немее под своим собственным именем, и даже ее прошлое знают все, как показывает сцена с хором. Наконец, и сыновья должны были узнать от своего деда, если не от Орфея, и имя, и прежнюю судьбу своей матери. Итак, никаких затруднений нет: стоит юношам в разговоре назвать друг друга по имени или кому-нибудь из домочадцев произнести имя Ипсипилы – и трагедия кончена. Между тем поэту ничего не стоило осложнить интригу и затруднить развязку, допустив, например, что Ипсипила – а это было бы так естественно – скрывает от окружающих свое царское имя. Он этого не сделал; значит, для него суть была не в «узнании», а в другом.

На стук из дворца выходит Ипсипила с ребенком на руках. Ребенок вскрикивает при виде чужих людей; верная няня прежде всего его успокаивает. Здесь начинаются новонайденные отрывки:

Не плачь, Офельт родимый, успокойся.

Вот-вот отец приедет, он игрушек

Нам привезет, и личико твое

От этих слезок живо прояснится.

(Юношам, невольно любуясь на них.)

Вы ль это, юноши, к нам постучались?

Счастлива та, что родила вас! Всё ж

Скажите, чем наш дом служить вам может?

Фоант

Приюта просим мы на ночь одну.

Припасы все у нас с собой; не будем

Мы в тягость дому вашему, не будем

Тебя от дела отвлекать, жена.

Ипсипила

В отсутствии хозяин дома, гости,

Ликург; но ждем его мы с каждым часом,

Пока же всем царица управляет.

Фоант

Итак, гостям чертог ваш недоступен

И нам к другим уместней обратиться?

Ипсипила

О, нет. Не в нравах нашего царя

Гостям отказывать. Нас не боятся,

Всегда под кровом нашим кто-нибудь;

Войдите ж смело, и найдете всё вы,

Что услаждает странников, друзья!

Фоант

Ну что ж, войдем. Тебе же благодарность

За указанье и привет, жена.

С этими словами оба юноши удаляются во дворец, в мужскую половину. Быстро промелькнуло первое свидание матери с обоими сыновьями; они не узнали друг друга. Все-таки что-то кольнуло Ипсипилу при виде стройных и прекрасных Ясонидов и вырвало у нее невольный возглас: «Счастлива та, что родила вас!» После их ухода ее мысли с удвоенной силой возвращаются к своему излюбленному предмету – далекой лемносской родине. Она осталась одна на сцене с ребенком на руках; она садится на ступеньку под колонной, берет погремушку и поет про себя, теша малютку ее игрой…

Несколько слов об этой погремушке. Нравы древней трагедии были строгие, каждое смягчение традиции Фриниха и Эсхила возбуждало неудовольствие людей староафинского закала. Что Еврипиду его погремушка не сошла безнаказанно, это нам доказывает одно любопытное место из «Лягушек» Аристофана – знаменитого посмертного суда Эсхила и Еврипида. Суровый Эсхил намерен жестоко пародировать лирическую технику своего противника; он говорит:

Давайте лиру! Впрочем, что нужды

Мне в ней? Эй, ты, что погремушкой тешишь,

Сюда пожалуй, муза Еврипида!

Для этих песен ты одна пригодна.

Но мы, конечно, не разделим этой суровости и будем благодарны судьбе, что она возвратила нам хоть отчасти эту «арию погремушки», которая так возмущала Аристофана и его единомышленников. Это – красивая и трогательная картина, и «Муза Еврипида» поступила, думается нам, вполне правильно, найдя ее достойной трагедии.

...............................................

..............................................

Греми, погремушка, греми.

Как в зеркале ясном, в ребенка очах

Былую я жизнь воскрешаю.

Расти же в сиянии белой зари,

Расти, мой малютка; я детство твое

Молитвой и песней взлелею.

Греми, погремушка, греми.

Там в Лемносе дивном, за ткацким станком,

Иные я песни певала.

Прости меня, Муза: малютке теперь

Твой ласковый дар посвящаю, его

Баюкать и холить должна я.

Греми, погремушка, греми.

Тут, по неукоснительному обычаю трагедии, к замечтавшейся Ипсипиле должен выйти хор. Этот некогда центральный и преобладающий элемент трагедии чем далее, тем более терял свое значение, по мере того как в ущерб лиризму развивался драматический ее характер; поэты одно время старались связать его с действием, мотивируя его появление и уделяя ему некоторую роль в происшедших событиях, но затем отказались от этих попыток и примирились с представлением о хоре как о чем-то отвлеченном, не нужном для действия, но и не мешающем ему. Наша трагедия – одна из последних Еврипида; ко времени ее возникновения эта точка зрения на хор уже успела установиться.

Из кого состоит хор «Ипсипилы»? Из немейских женщин. Что связывает свободных гражданок Немей с рабой царского дома? Ничто; но обычай требует, чтобы хор сочувствовал героине, утешал ее в горе и давал ей советы. Зачем они появляются именно теперь? Сообщить ей о надвигающейся рати аргивян, ведомой Адрастом и остальными из «Семи вождей». Какое до этого дело Офельтовой няне? Никакого; но было полезно напомнить об этом зрителям и вообще принято, чтобы после пролога являлся хор. Вот и вся мотивировка.

Хор

Ты у входа, дорогая?

Дом мела иль пол водою

Окропляла, покоряясь

Рабской участи своей?

Иль, как прежде, неустанно

Струг чудесный воспеваешь,

Стовесельную «Арго»?

Иль сверкает пред очами,

Дуб старинный обвивая,

Под стальной зеницей змея

Неприступное руно?

Иль о Лемносе мечтаешь,

Где Эгейскими волнами

Гулкий берег оглашен?

И не знаешь, что бесстрашно

По полям святой Немеи,

Миновав предел аргосский,

К Амфионову творенью

Рать свою Адраст могучий

Меднобронную ведет?

Он созвал всю мощь Эллады,

Нет числа щитам блестящим,

Нет числа звенящим лукам;

Рвутся в бой лихие кони,

И гудит земля сырая

Под ударами копыт.

Ипсипила

Вы правы, подруги. Стоит предо мной

Недвижно «Арго» дорогая.

Готовится прыгнуть чрез синюю гладь

С причалом в руках легконогий Пелей,

Рожденный Эгиною витязь.

А дальше – под мачтой стоит на мосту

Владелец кифары чудесной,

Орфей-сладкопевец, любимец богов;

Под дивными пальцами струны звучат,

И льется волшебная песня.

Ее он играл средь колышущих волн,

Усилья гребцов умеряя.

Мне в душу запал незабвенный напев;

Труды же данайцев и грозный поход

Другим прославлять предоставлю.

Хор

От певцов я весть слыхала,

Как царевна в дни былые,

Финикиянка Европа,

Уплыла в далекий край:

Отчий дом и град покинув,

Зевсов Крит она отчизной

Богоданной обрела.

Там, в стране Куретов древних,

Родине своей исконной,

Ей престол и власть царицы

Олимпиец даровал,

И счастливую державу

Она мирно завещала

Трем могучим сыновьям.

И еще я весть слыхала,

Как аргивянка-царевна

В исступлении умчалась

Из отчизны – и проклятье

Облегченная сложила

Многославная Ио.

Взвесь ты речь мою, подруга:

За несчастьем счастью место.

Не покинет угнетенной

Твоего отца родитель,

Прекратит твои страданья

Благодатный Дионис.

Ипсипила

Слыхала и я многослезную весть

Про участь лихую Прокриды.

С ней муж примирился, повел ее в лес

И там безрассудно стрелой умертвил

И горько оплакал подругу.

И мне лишь страданья от Бога даны,

И мне лишь в могиле отрада;

Но где тот певец, тот питомец богинь,

Чью чуткую душу слеза вдохновит,

Чья песнь мое горе взлелеет?

Здесь кончается вступление, первое лирическое интермеццо трагедии. Грусть нашла себе облегчение в песне; волны страдания улеглись, действие может начаться.

VII

Действие трагедии начинается с приходом того, кто был лучшим среди Семи вождей, выступивших в нечестивый поход против Амфионовых Фив.

Действительно, знаменитый поход Семи вождей служит фоном для Ипсипилы-прислужницы, точно также как поход аргонавтов – для Ипсипилы-царицы. Обе половины жизни героини принадлежат двум различным мифологическим циклам – лишнее доказательство их первоначальной самобытности.

Напомним главные черты этого похода. Проклятие, произнесенное Эдипом против его непочтительных сыновей, исполнилось быстро по их воцарении в Фивах: Этеокл изгнал Полиника и стал править единолично. Полиник обратился за помощью к Адрасту Аргосскому; войдя ночью в царский стан, он встретил у входа другого изгнанника, этолийца Тидея. По недоразумению между ними завязался бой; прибежавший на звук оружия Адраст разнял их и при этом, увидев их гербы на щитах – у одного вепря, у другого – льва, вспомнил о темном оракуле, приказавшем ему выдать своих дочерей именно за этих чудовищ. Исполнив волю бога, он решил прежде всего Полиника водворить обратно в изгнавшей его родине. Для этого он снарядил поход, созвав лучших вождей Эллады; особенно драгоценна была помощь его вассала Амфиарая, мудрого правителя, храброго воина и любимого богами прорицателя.

У этого Амфиарая была давнишняя вражда с Адрастом, прекращенная женитьбою на его сестре Эрифиле и обоюдным обязательством в случае возникновения нового спора повиноваться ее решению. Именно теперь этот спор возник. Амфиарай наотрез отказался принять участие в братоубийственном походе; таким образом, Эрифиле пришлось произнести решающее слово. И тут опять – как в походе аргонавтов – вступает в действие мотив проклятого золота. Такое золото находилось среди драгоценностей рода Кадмидов – роскошное ожерелье, полученное некогда Кадмом за своей женой Гармонией от ее матери Афродиты (а по исконной форме мифа – добытое им от умерщвленного им Аресова змея, что уже совершенно сближает это ожерелье с «кольцом Нибелунгов»). Оно по наследству досталось Эдипу; Полиник успел захватить его, прежде чем бежать из Фив; теперь он воспользовался им для того, чтобы подкупить Эрифилу. Призванная решить спор, Эрифила определила, чтобы ее муж повиновался ее брату; так-то Амфиарай стал одним из Семи вождей и отправился в поход, из которого ему не суждено было вернуться.

Вожди двинулись из Аргоса через флиунтскую Немею на север; предстоял переход в соседнюю область. Для этого требовалось жертвоприношение, а для жертвоприношения – ключевая вода, которая в «многожаждущем Аргосе» была редкостью. Этот мотив и приводит Амфиарая, естественного руководителя жертвоприношения, во дворец царя Ликурга. С его появлением начинается первое действие нашей трагедии.

Корифейка

О Зевс, промыслитель Немеи святой!

Каких ты гостей посылаешь к нам в дом?

Дорический плащ украшает их стан;

Какая нужда но пустынным полям

Их в область чужую заводит?

Амфиарай (про себя)

Нет радости в отлучке человеку.

Случится быть нужде – кругом тебя

Пустынная, безлюдная равнина.

Нет друга, не с кем словом обменяться,

Не знаешь, что и делать. Был и я

В беде такой – и с облегченным сердцем

Увидел здесь, в святой Немейской роще

Отца Зевеса – царственный дворец.

(Замечает Ипсипилу.)

Тебя прошу – невольницей ли ты

Двор охраняешь, иль в свободной доле, —

Поведай мне, кто из земли флиунтской

Владелец дома и богатств его?

Ипсипила

Счастливый дом Ликурга пред тобою.

Он, ставленник страны приасопийской,

Святыню Зевса местную блюдет.

Амфиарай

Скажи ж ему, чтоб дал воды текучей

Нам зачерпнуть и совершить обряд

Напутственный. Мутна вода в запрудах,

Загрязнена бесчисленною ратью.

Ипсипила

А кто вы и откуда к нам пришли?

Амфиарай

Аргосцы, из Микен мы собрались;

Переходя земли родной пределы,

Должны за рать мы жертву принести.

А путь мы держим к Кадмовым воротам —

Пусть только бог поход благословит.

Ипсипила

Дозволь спросить: зачем вы рать созвали?

Амфиарай

Чтоб Полинику возвратить престол.

Ипсипила

А сам ты кто, чужих печальник бедствий?

Амфиарай

Амфиарай, Оиклов сын, вещатель.

Ипсипила

О славный муж! Ты ль здесь, передо мной?

Амфиарай

Да, славный. И в бесславном деле гибну.

Ипсипила

Кто ж гибели тебя обрек? Скажи!

Амфиарай

Жена велела, мир творя нам в споре.

Ипсипила

Жена на мужа посягнуть дерзнула?

Амфиарай

Приняв златое ожерелье в дар.

Как видно из дальнейшего отрывка, Амфиарай, отвечая на вопросы собеседницы, рассказывает ей всю историю ожерелья в связи с родословной Кадмидов. Это так называемая «эпическая стихомифия», своего рода драматургический фокус (надлежало вести рассказ в форме диалога так, чтобы собеседники чередовались стих за стихом), одна из технических условностей древней трагедии, которая нас оставляет холодными. Мы поэтому не очень ропщем на судьбу, которая сохранила нам только начало стихомифии. Из дальнейших клочков видно, что и Амфиарай расспрашивает свою собеседницу о ее участи, что она назвала ему свое имя. Об этом можно догадаться. Но как действие развивалось дальше?

При отрывочном состоянии новонайденной трагедии вполне естественно, что интерес критика, судящего о поэтических достоинствах того или другого места, стушевывается перед любопытством исследователя, желающего прежде всего восстановить подробности действия. Разговор Амфиарая и Ипсипилы особенных красот не представляет: это – обычный спокойный приступ к завязке. Теперь момент завязки приближается – и наши отрывки ничего нам не дают. Что ж, попытаемся обойтись без них.

Одно ясно: Амфиарай попросит Ипсипилу указать ему родник чистой воды для жертвоприношения. Она исполнит его просьбу – и ее маленький питомец Офельт погибнет жертвою стерегущего родник змея. Это – магистраль предания об Ипсипиле-прислужнице; к тому же отрывки из прочих действий трагедии показывают нам, что так действительно происходило дело у Еврипида. Но частности?

Раньше при восстановлении Еврипидовой фабулы пользовались самым широким образом рассказом позднего римского поэта, о котором предполагали, что он во всем вдохновлялся трагедией Еврипида. Это – Стаций, автор некогда знаменитой, теперь забытой «Фиваиды». Пользуясь всем аппаратом псевдоклассической бутафории, этот талантливый, но холодный эпик, виртуоз языка и стиха, следующим образом описывает эпизод с Ипсипилой-прислужницей.

Когда войско Адраста вступает в пределы Немеи, Дионис, желая оградить от врагов свою фиванскую родину, убеждает все немейские реки и ручьи скрыть под землей свое течение. Все повинуются, кроме укромной Лангии. Войско терпит страшную жажду; к счастью, Адраст находит Ипсипилу и упрашивает ее показать ему какую-нибудь струю воды. Она повинуется и, чтобы не быть стесненной в своих движениях, оставляет ребенка на лугу среди цветов. Она ведет войско к Лангии; пока все утоляют свою жажду, она рассказывает царю про лемносский грех и свое несчастие. Затем она возвращается на прежнее место – и находит ребенка убитым. Теперь нам ясно, что Стаций если и пользовался Еврипидом, то значительно изменил его фабулу. Никакой засухи нет, нет и жажды войска. Амфиараю нужна проточная вода для жертвоприношения; торопиться поэтому нечего. Оба собеседника рассказывают друг другу свою историю, поскольку это было нужно, еще перед отправлением на поиски воды; а так как торопиться нечего, то и для Ипсипилы отпадает мотив оставления ребенка: она берет его с собой. Нет, по-видимому, Стация придется оставить в стороне. Но чего же нам, собственно, недостает?

Недостает того элемента, который превратил бы простое и случайное событие в драматическую завязку. Представим себе происходящее на сцене с возможной наглядностью. Ипсипила – женщина подневольная, она приставлена беречь малолетнего царевича. И вот к ней подходит чужой человек и просит ее пойти с ним за водой; она берет ребенка и идет с ним. Согласитесь, тут есть некоторая неловкость… Не будем говорить о хоре. Конечно, становясь на почву реализма, можно бы сказать, что было бы естественнее послать за водой любую из этих пятнадцати свободных бездельниц, чем занятую своим делом прислужницу. Но именно этого реализма в отношении хора не было: зрители свыклись с условностью его роли, и идея отправить за водой хоревтку показалась бы им не менее дикой, чем если бы Ипсипила обратилась с этим предложением к кому-нибудь из публики. Повторяю, оставим хор; неловкость и помимо его несомненна, и сохраненный нам, благодаря случайной цитате, стих Ипсипилы:

Что ж, покажу аргивянам источник;

Но… —

своей формулировкой свидетельствует, что и она эту неловкость чувствовала. К ней мы однако еще вернемся; идем дальше.

Ипсипила с Амфиараем уходят; на сцене один хор. Его мысли, естественно, витают около рассказанных событий, у начала того похода Семи вождей, который втянул в свои круги и мирную Немею. Нам сохранился искалеченный лирический отрывок стихов в десять, в котором явно говорится о ночной схватке Тидея с Полиником и о суде Адраста; по-видимому, он относится именно к той хорической песни, которая завершила собою покойное и мирное первое действие. Затем звуки песни умолкают, наступает действие второе.

VIII

Его открывает Ипсипила, в крайнем испуге и отчаянии примчавшаяся с того места, где она указала Амфиараю родник. Несчастье совершилось: малютка Офельт стал жертвою змея. Несколько искалеченных отрывков, описывавших страшное появление чудовища и рисующих горе Ипсипилы, по-видимому, относятся к этому месту трагедии; к сожалению, они не разрешают нам некоторых серьезных затруднений. Во-первых, каким образом мог ребенок достаться змею? У Стация неблагоразумная няня оставляет своего питомца на лугу, чтобы тот ее не замедлял, а затем долго разговаривает с Адрастом; у Еврипида, напротив, она берет дитя с собой. Приходится придумывать такой момент, который мог заставить ее расстаться с ним. Затем: куда девался Офельт? У Стация змей его убивает и он остается на лугу, «весь превращенный в рану»; но как изобразил дело Еврипид? Вопрос опять остается открытым.

Во всяком случае, ребенок погиб, ему уже не помочь; Ипсипиле приходится подумать о себе. Во дворце – царица Евридика, ничего еще не знающая о смерти своего единственного сына; Ипсипила – ее раба; что будет с ней, когда все станет известно? Не пожелает ли Евридика выместить на ней свое материнское горе? Да, это слишком даже понятно. Об этом и идет речь там, где для нас возобновляется связная часть трагедии; место это небольшое, но интересное.

Ипсипила

Подруги милые, одно мгновенье

Решит судьбу мою. Конец позорный

Мне угрожает; о, как страшно мне!

Корифейка

Неужли нет надежды на спасенье?

Ипсипила

Одно спасенье – бросить этот дом.

Корифейка

Что ж возмущает так тебя, скажи?

Ипсипила

Смерть мальчика и мне готовит гибель.

Корифейка

Ах, с давних пор сроднилась с горем ты.

Ипсипила

Да, с давних – и бороться с ним сумею.

Корифейка

Но средства где? Куда направишь путь свой?

Ипсипила

Куда душа и ноги понесут.

Корифейка

Ты не уйдешь: кругом везде заставы.

Ипсипила

Ужель? Ну, что ж; придумаем другое.

Корифейка

О, не скрывай: мы все тебе друзья.

Ипсипила

Не попросить ли, чтоб увел с собою…

Корифейка

Кто ж уводить чужих рабов согласен?

Здесь возвращенная нам часть диалога обрывается; будем благодарны судьбе, что это не случилось двумя стихами раньше. Действительно, именно этими двумя стихами дальнейший ход действий предначертан. Кто будет согласен увести рабыню Ипсипилу? Только один человек в мире: тот, кому она оказала услугу, тот, из-за кого она навлекла на себя всю эту беду. И кто знает, быть может, он даже обязался это сделать? Мы ведь видели: Ипсипила не сразу его послушалась, она колебалась, как бы чуя недоброе. Припомним загадочный стих:

Что ж, покажу аргивянам источник;

Но…

Не продолжала ли она:

Но если гнев царицы заслужу я,

Не выдадут аргивяне меня?

Правда, ни он, ни она не могли предвидеть такого несчастья; но не все ли равно? Обязательство есть, есть для Ипсипилы верная опора. В свите Амфиарая неудачница-няня покинет постылую Немею и…

…И оставит в постылой Немее убитую горем Евридику, оплакивающую смерть своего единственного ребенка. Это ли сделает Ипсипила? Забыла она, что сама когда-то была матерью, что и ее заставили в Лемносе покинуть обоих малюток Ясонидов?

Нет, Ипсипила этого не сделает. Правда, дальнейший ход ее рассуждений, как мы видели, нам не сохранен, но факт тем не менее ясен. Она не ищет заступничества у Амфиарая, она отдает себя во власть царицы: в третьем действии мы находим ее в руках Евридики. А чтобы мы не думали, что внешняя сила помешает осуществлению ее первоначального плана, еще первоиздатели обратили внимание на ее трогательный возглас в последней сцене с царицей: «Напрасно было мое благородство!» Да, очевидно, дело происходило именно так: все было готово к спасению, но в последнюю минуту образ убитой горем матери предстал перед глазами Ипсипилы и у нее не хватило духу искать заступничества против нее. Она добровольно пойдет к ней с повинной головой, она бросится к ее ногам, заклиная ее именем ее ребенка, которого ведь и она, Ипсипила, любила больше всего на свете.

Благо ей, что она не бежала к Амфиараю. Бросая дом Евридики, она этим самым бросила бы и его гостей – тех двух юношей, которых она сама недавно в него ввела, не признав в них своих сыновей Ясонидов.

Не правда ли, как теперь выясняется замысел поэта, о чрезмерной простоте которого мы говорили раньше, в шестой главе? Да, конечно, Фортуна все приготовила наилучшим образом, «узнание» не стоит более никакого труда; и все-таки оно не состоится, если на помощь Фортуне не придет нравственная сила. И именно она, эта нравственная сила, и становится главным предметом нашего внимания, и рядом с ней игра фортуны стушевывается, низведенная до уровня внешней обстановки. В этом – достоинство «Ипсипилы» в сравнении с более ранним «Ионом», в котором этот «мотив узнания» господствует при отсутствии нравственных сил.

Остановимся здесь на минуту; нам представляется случай покончить с одним старинным предрассудком.

Еврипид написал «Ифигению Таврическую»; написал таковую, следуя его почину, и Гёте. Сравнение обеих трагедий – излюбленная тема немецких теоретиков и эстетиков и на кафедре, и на школьной скамье – причем все плюсы оказываются на стороне новейшего поэта. Он превратил греческую героиню в «германскую деву» главным образом тем, что заменил мотив хитрости, посредством которой еврипидовская героиня торжествует над царем Тавриды, мотивом нравственной победы над ним. Еврипидовская Ифигения замышляет тайный побег из Тавриды, пользуясь для этого легковерием простака-варвара; гётевская отдает себя в его руки и уходит, напутствуемая благословением тронутого царя. Прогресс несомненен – поскольку он касается обеих трагедий; но не следует еврипидовскую трагедию, о которой идет речь, отождествлять с Еврипидом вообще. Действительно, когда Еврипид писал «Ифигению Таврическую», он увлекался еще элементом интриги, которую он довел до такого совершенства, что может считаться ее представителем в трагедии; специально интрига побега была им развита с такою виртуозностью, что его умнейший противник Аристофан жестоко осмеял его за нее в поставленных в 412 г. «Фесмофориазусах». Следует ли допустить, что Еврипид последовал мудрому греческому правилу: «учись у врагов»? Не знаем; но факт тот, что в поставленных после этого года трагедиях у Еврипида наблюдается стремление, выражаясь кратко, победить интригу. Такова его «Ифигения Авлидская». Ифигения должна быть принесена в жертву для благополучия похода; ее молодая жизнь возмущается против этого приговора; она находит заступника, она может спастись – но вот в решающую минуту она отказывается от всякой помощи и добровольно жертвует собой ради благополучия похода. Тогда суровость разгневанной богини смягчается и она сама спасает великодушную деву.

Такую же победу над интригой имеем мы здесь, и вот причина, почему элементы самой интриги отступают, как мы видели, на задний план. Имея все средства спасения в руках, Ипсипила от них отказывается и отдает повинную голову на суд гневной матери-царицы.

Этим, надобно полагать, кончалось второе действие. Были ли в нем и другие сцены кроме упомянутых – мы не знаем. Не знаем также, каково было содержание хорической песни, отделявшей второе действие от третьего.

IX

В чем состояла главная сцена третьего действия – это всякий знаток трагической техники Еврипида может предугадать заранее. Предстоят упреки доведенной до отчаяния Евридики, защита Ипсипилы, речи, проникнутые страстью и волнением – для них у древних трагиков, и особенно у Еврипида, имелись особые сцены со строго определенной композицией: так называемые агоны. Соображения обоих противников поэт сосредоточивает в двух связных, направленных друг против друга речах; за каждой следовало обыкновенно двустишие хора, которому в этих агонах принадлежит роль не всегда бесстрастного судьи. Можно быть какого угодно мнения об этой условности Еврипидовой трагедии; нет спора, нас эти почти судебные речи с их логически выдержанной аргументацией подчас расхолаживают. Но тогда люди увлекались искусством слова; специально о Еврипиде мы знаем, что все молодые Афины были в восторге от его «судебных речей».

Итак, предстоит «агон» Евридики и Ипсипилы. Что скажет няня погибшего Офельта? Что она любила это дитя; что она сама когда-то была матерью; что она без злого умысла положила его туда, где он стал жертвой змея; что не должно решать важные дела под влиянием гнева… Действительно, среди отрывков есть один, очевидно сюда подходящий; сохранены только начала строк, но с ними – что очень ценно – и имена действующих лиц. Всматриваясь пристально в уцелевшие слова, мы мало-помалу получаем картину, позволяющую нам с некоторым правдоподобием дополнить и недостающее. По-видимому, Ипсипила кончает свою речь:

Не заглушай в себе завета правды

И взвесь значенье слова моего.

Зачем порывам гнева отдаваться?

Пусть время умудрит тебя – и ты

Хулы избегнешь женского сужденья.

Почтить ты сына хочешь? Подожди:

Ряд дней дитяти чести не убавит.

А согрешишь – возврата нет тебе.

Корифейка

Твое достойно слово, Ипсипила;

Одобрят все разумные его.

Евридика

К чему тут слов красивых вереницы?

..........................................................

Нет, гнев матери не так легко умилостивить: тень безвременно погибшего Офельта требует себе искупительной жертвы. Мы имеем тут дело с исконным, почти рефлекторным чувством, выразителем которого явился Цицерон в одной своей речи (против Катилины): «В самом деле, позвольте вас спросить; если бы отец семейства, видя, что какой-нибудь его раб умертвил его детей, зарезал его жену, истребил огнем его дом, не захотел бы предать этого раба жестокой смерти – сочли бы вы его кротким и милосердным или, наоборот, бесчувственным и бесчеловечным? По-моему – жестокое и каменное сердце у того, кто в таком положении отказался бы смягчить собственное горе и страдание – горем и страданием преступника». Конечно, здесь говорится о злом умысле, о преступлении – но Евридика уверена, что таковое имеется и здесь. Почему? Какой расчет могла она предполагать у Ипсипилы? Мы этого не знаем – ответная речь Евридики пропала – но что она действительно считала Ипсипилу убийцей своего дитяти, это доказывает ее последняя сцена с нею.

Евридика не намерена отказать себе в единственном, мрачном утешении своего горя. Она – в то же время и сторона, и судья. Ипсипила – ее раба; она присуждает ее к смерти.

И, к нашему крайнему сожалению, здесь начинается крупный пробел в нашей трагедии: ни о содержании хорической песни, следовавшей за третьим действием, ни о развитии фабулы во всем четвертом действии мы ничего определенного сказать не можем. Тщетно всматриваемся мы в десятки папирусных клочков, в эти разрозненные частицы слов и предложений: они ничего нам не дают. А между тем, это действие должно было быть ареной интересных и захватывающих событий. Мы ведь видели, что оба сына Ипсипилы еще в прологе вошли в дом Евридики; между тем в конце трагедии они – с Амфиараем и он говорит о себе, что в благодарность за оказанную ему Ипсипилой услугу он возвратил ей ее сыновей. Итак, в этом четвертом действии юноши уходят к Амфиараю. Но зачем? Кто их послал? Ипсипила? Но если бы она с ними еще раз встретилась, то узнание было бы неминуемо. А между тем оно теперь еще произойти не могло; в своих предсмертных воплях в пятом действии Ипсипила вспоминает о своих двух сыновьях как о видении прошлого, наравне с «Арго». Итак, их послала Евридика? Это вполне возможно. Она была их хозяйкой и имела право рассчитывать на некоторое внимание с их стороны. Но зачем могла она их к нему или за ним посылать?

Положение исследователя в случаях, подобных нашему, не лишено некоторого трагикомизма. Хочется, мучительно хочется разобрать пружину действия; и вот всматриваешься в этот мрак, всматриваешься в него до тех пор, пока в нем не начнут показываться смутные контуры фигур… которые, быть может, не что иное как плод нашей собственной расстроенной фантазии. Но вот все-таки некоторая улика. Нам сохранился довольно длинный, хотя и искалеченный с правой стороны отрывок (№ 58); по его размеру видно, что это – хорическая песнь, по содержанию – что она прославляла чудесное появление Диониса. Это бы еще ничего: мало ли в этой трагедии пропало хорических песней. Но вот что любопытно: с левой стороны сохранилась цифра, обозначающая счет стихов, а именно 1100. Эта цифра определяет место нашей хорической песни в трагедии – она, очевидно, стояла после четвертого действия. Но если после четвертого действия прославляют Диониса, то, видно, он дал к этому повод… и он имел полное основание для этого: ведь его внучка была присуждена к смерти. Не то чтоб он явился сам – у Еврипида боги являются только к концу трагедии, как dei ex machina – но он мог послать знамение, испугавшее Евридику; Амфиарай, как вещатель, был призванным толкователем знамения; не естественно ли было Евридике за ним послать, а хору – воспеть чудеса грозного бога?

Перестанем, однако, всматриваться в мрак. Предложенная догадка указывает возможность, не более. Мы стояли бы на гораздо более прочной почве, если бы могли положиться на Стация; но мы видели уже, что римский поэт не следовал Еврипиду в изображении гибели ребенка – не следует он ему и в изображении развязки. У него прежде всего не Евридика, а сам свирепый Ликург угрожает Ипсипиле. За нее, спасительницу войска, вступается Адраст и все вожди. Ликург не может отбить у них своей невольницы; ему самому грозит гибель. Тогда он обращается к своим гостям, обоим юношам. Они готовы вступить в бой за своего хозяина; но в замешательстве раздается имя Ипсипилы – они узнают свою мать, и битва прекращается. Еврипид ли это? Нет, конечно; но знатоки древней трагедии охотно признают, что это – доеврипидовская форма предания. Наш поэт не любил бряцания оружием; как он в «Вакханках» заменил битву вакханок с фиванцами нравственной победой Диониса над их вождем, так и здесь им устранено действие физической силы ради более полного торжества нравственного начала. Как там его предшественником был воинственный Эсхил, так и здесь это предположение будет наиболее вероятным… К счастью, нам говорят, что Эсхил написал трагедию под заглавием «Немея», в которой было описано учреждение немейских игр в честь погибшего сына Немеи Архемора – т. е., как читатель увидит, именно нашего Офельта. И любопытно посмотреть, как систематически Еврипид устранял и заменял все, что обусловливало воинственный характер драмы его предшественника. Там вступал в действие сам грозный Ликург – здесь он отсутствует, его заменяет его жена Евридика, оскорбленная мать, против которой натиск оружия был бы совсем неуместным. Там за спасительницу заступается полководец Адраст – здесь кроткий и благочестивый Амфиарай. И в довершение всего этот Амфиарай, как мы увидим, прямо и ясно говорит Ипсипиле:

…Заступиться за тебя пришел я

Не с силой, нет, а с правдою в руках.

Таков был обычай у древних поэтов – они не просто оставляли в стороне отвергнутые ими мотивы своих предшественников, а любили, отклоняя, указывать на них.

Как бы то ни было, сравнение со Стацием ничем не обогатило трагедии Еврипида, не заполнило зияющего пробела четвертого действия. Нет; но зато оно дало нам возможность не без вероятности восстановить ход действия у его предшественника (Эсхила?) и этим лишний раз оттенить поэтическую технику нашего поэта. Итак, результат есть, хотя и не тот, который вас ближайшим образом интересует.

Хором в честь Диониса кончалось четвертое действие; наступало пятое.

Х

В этом пятом действии мы опять чувствуем твердую почву под ногами. Перед нами жалостная картина. Ипсипилу, связанную, ведут на казнь; тут же та, по чьему приказанию она умирает, немая в своем горе и своем гневе Евридика. К ней в последний раз взмаливается осужденная:

....................................................

......... .........Итак, решила ты

Слепому гневу слепо подчиниться,

И даже знать не хочешь, что случилось?

(Евридика молчит.)

Что ж ты молчишь, презрев мои слова?

Да, я виновна в гибели ребенка.

Но не убила я его. Он был

Питомец мой; его я на руках

Своих носила: всем, опричь рожденья,

Был он обязан мне – любимец мой,

Надежда жизни будущей моей.

(Евридика молчит.)

О борт «Арго»! О белые разливы

Лазурных волн! О дети! Смерть настала.

О ты, Оиклов сын, пророк почтенный,

О, заступись, приди, спаси от смерти

Позорной – всё из-за тебя терплю!

Приди, свидетель непреложный – слова

Царица не отвергнет твоего!

(Евридика молчит.)

Ведите; нет мне друга, нет спасенья.

Ошиблась в благородстве я своем.

Входит Амфиарай, сопутствуемый обоими Ясонидами. Эти последние останавливаются поодаль от женщин. Амфиарай быстро подходит к Евридике, которая при его приближении опускает покрывало на лицо. Ипсипила бросается к его ногам.

Амфиарай (Евридике)

Остановись, не посылай на плаху

Ее, царица; красота твоя

Великодушья быть должна залогом.

Ипсипила

К твоим коленям припадаю, вождь,

Святым искусством бога заклинаю.

Ты вовремя пришел. От лютых бед

Освободи: из-за тебя я гибну.

Мне смерть близка: ты видишь, и в оковах

У ног твоих – я, проводница ваша.

О муж святой, сверши святое дело.

Не допусти, чтоб эллинов молва

Тебя в измене уличить дерзнула.

О ты, чей взор в пылающих скрижалях

Читает Аргоса судьбу, – скажи ей,

Как сын ее погиб: ты видел всё.

Она же мнит, что с умыслом я злым

Дитя сгубила, чтобы дом разрушить.

Амфиарай (Ипсипиле, поднимая ее.)

Да, все я знаю; я предугадал

Твою судьбу, несчастная пестунья,

И заступиться за тебя пришел я

Не с силой, нет, а с правдою в руках.

Безбожен, кто, принявши благостыню,

За благостыню не сумел воздать.

(Евридике.)

Открой мне смело лик твой, чужестранка.

Мой строгий нрав везде молва Эллады

Прославила; природа мне велит

Себя блюсти и почитать те грани,

Что меж людьми воздвиг обычай древний.

(Евридика поднимает покрывало.)

Спасибо. А теперь спокойно слушай.

Во всем ошибку извинить мы можем,

В суде ж о жизни человека – нет.

Евридика

Мой гость, аргосской родины сосед!

Что нет святей тебя – давно я знаю,

И очи пред тобой не побоюсь

Открыть. Что скажешь, все готова слышать,

На все ответить: ты всего достоин.

Амфиарай

Послушай же. Желаю я смягчить

Твой гнев жестокий на бедняжку эту…

Ради нее? Нет, ради правды божьей.

Лжи не скажу; Феб видит, что меня

Пророческой науке вразумляет.

Я упросил ее воды текучей

Мне указать струю; желал я жертву

Богам за войско принести, предел

Аргосский преступая. Неохотно

Пошла она. И вот вблизи ключа

Ущелье путь нам преградило. Няня,

Чтобы ловчей перескочить, ребенка

На миг один доверила траве.

За ней мы все следом пошли, желая

Скорей воды в кувшины зачерпнуть.

Вдруг грива змея мимо глаз сверкнула —

Он бросился на мальчика. Тот бегством

Спасаться стал; но змей его настиг

И кольцами чудовищного тела

Его обнял; мы ринулись за ним.

Я дрот метнул – свершилась гибель наша.

Да, наша. Многих бед почином стал нам

«Начаток рока», Архемор-Офельт.

Не ты одна убита этим горем:

Оно Аргосу предвещает смерть.

Не для побед мы двинемся под Фивы,

Не нам добычу города делить.

Взойдет у многих страстное желанье,

Оставив Кадма бранные поля,

На родину вернуться – но вотще.

Адраст один увидит отчий город,

Семи вождей последыш одинокий.

Теперь ты знаешь, как свершился рок твой;

Запомни ж наставление мое.

Счастливцев не видал я между смертных:

Детей хороним мы, рождаем новых

И умираем сами. Неизбежно

Должны земле мы землю возвращать,

Жизнь пожинать, как колос плодоносный,

И с мраком свет чередовать; не должно

Стенать о том, что требует природа.

Твою ж утрату Аргос возместит;

Мы похороним твоего малютку

И не на день иль два, а навсегда

Твое отрадой будет горе смертным:

Его могилу слава осенит:

Он дань получит состязаний шумных,

Венчая победителя чело.

Певцы прославят доблестного мужа,

И не забудет счастия вовек —

Кто раз на тризне славной Архемора

Победы баловнем провозглашен

В Немейской роще.

А ее от кары

Освободи: она невинна. Горе

Сумей сплести с нетленной красотой —

И ей ты сына и себя прославишь.

Евридика

Дитя мое, твоя свершилась доля,

И лучше мести вечной славы блеск.

Я вижу: нрав дает печать деяньям,

Добра и зла вершает он предел.

Доверься смело праведному мужу

И не вступай в общение со злым…

Здесь обрывается тот крупный отрывок папируса, которому мы обязаны почти полным восстановлением этой патетической сцены. Должно ли признать и сцену оконченной? Это было бы замечательным совпадением. Правда, сентенциозный характер последних слов Евридики говорит в пользу того предположения, что она, произнесши их, уходит: древние трагики любили такие нравоучительные заключения речи. Но с другой стороны, все-таки многого недостает. Участь Ипсипилы не решена: разумеется, она будет помилована – хотя и это еще не сказано, – но что же дальше? «Помиловать ее я согласна, но жить под одной кровлей с виновницей смерти моего дитяти не могу. А потому…» – этой мысли мы ждем от дальнейшего.

Равным образом и о похоронах «Архемора» – как отныне будет называться «начаток рока», младенец-герой Офельт – ничего определенного еще не сказано. Итак, есть еще материал для дальнейшего обмена мыслей между Евридикой и Амфиараем; но затем она уходит. Вероятно, с ее уходом кончалось и пятое действие и хор пел свою установленную песню неизвестного нам содержания.

Шестое и последнее действие происходит между остальными героями трагедии – Ипсипилой, Амфиараем и Ясонидами. Не подлежит сомнению, что оно давало «узнание» матерью сыновей и сыновьями матери. Такое узнание жило еще долго в памяти эллинов, как об этом свидетельствует одна сохранившаяся нам эпиграмма, стоявшая первоначально под картиной, изображающей нашу сцену:

О, обнаружь, мой Фоант, золотую лозу Диониса:

Мать Ипсипилу-рабу ей ты от смерти спасешь.

Гнев Евридики ее осудил, когда змей земнородный,

Рока являя почин, в ад Архемора увлек.

Вскоре затем ты оставишь ограду Асоновой дщери

И уведешь свою мать снова на Лемнос святой.

«Нашу сцену», конечно; только из нашей ли трагедии? Если да, то поэт эпиграммы выразился не совсем точно: Ясонидам уже нечего спасать Ипсипилу от смерти – это сделал еще раньше Амфиарай. Но как бы то ни было, сценой в этом роде должно было начаться шестое действие. Амфиарай остался с Ипсипилой; нужно как-нибудь ее пристроить. Есть у нее родственники? О, да, есть: два сына, если только они живы. Можно допустить, что оба Ясонида обратили внимание на эти слова: совпадение имен должно было их убедить, что царица-прислужница и есть та их мать, которую они отправились отыскивать. Но как им убедить Ипсипилу, испытанную горем и поэтому недоверчивую к счастью? Золотой знак Диониса на плече юношей решает дело. После двадцатилетней разлуки мать нашла своих детей: там, где вновь начинается связный текст – сохранившийся здесь счет стихов (1600) доказывает, что мы близки к развязке трагедии – мы находим счастливую Ипсипилу в объятиях обоих Ясонидов, Амфиарая же стоящим тут же с доброй улыбкой на устах.

Ипсипила

.................................................

Свершило вращенье Судьбы колесо!

Свершило, и в ласковом беге

Мне жизни надежду вернуло

И с жизнью детей ненаглядных оно.

То ужас, то радость сулил его путь;

Но ныне он счастье упрочил нам всем.

Амфиарай

Итак, жена, я сделал все, что мог,

За добрую услугу и усердье

Усердием я равным отплатил,

Тебе детей нежданных возвращая.

Храни же их, храните мать, друзья,

И будьте счастливы. А мы в поход свой

Задуманный на Фивы двинем рать.

(Уходит.)

Ипсипила

Будь счастлив, гость! Ты счастия достоин.

Ясониды

Да, счастлив будь!

Евней

Какой же бог, родная,

Так страстно жаждал горя твоего?

Ипсипила

Про жалкое бегство

Узнаешь, мой сын!

О Лемнос надводный,

За что на чужбину

Изгнал ты меня?

За то ль, что я нежно

Отца пощадила

Седую главу?

Евней

Они отца убить тебе велели?

Ипсипила

Мне страшно и вспомнить

Об ужасе том.

О дети родные!

Не женщины – нет —

Лихие Горгоны

Товарищей ложа

Кинжалом сразили

В объятиях сна.

Евней

Но как же ты от смерти ускользнула?

Ипсипила

Есть берег пустынный —

Раскатам он вторит

Бушующих волн:

Лишь птицы морские

Гнездятся на нем.

Евней

Но кто ж сюда изгнанницу направил?

Ипсипила

Повольники злые

По жалким путям

В Навплийскую гавань

На рабскую службу

Меня отвезли

И сбыли данайцам

Несчастный товар.

Евней

О мать моя! Как много ты страдала!

Ипсипила

Не сетуй – страданьям

Конец наступил.

Но сам ты как вырос

И чьею рукою

Был вскормлен, о сын мой?

Скажи своей матери,

Всё расскажи.

Евней

В Иолк обоих отвезла «Арго».

Ипсипила

О да, удалив вас От груди моей!

Евней

Когда же смерть похитила Ясона…

Ипсипила

Он умер? О сын мой!

Ах, новое горе

И новые слезы

Приносишь ты мне.

Евней

Орфей обоих в Фракию увел.

Ипсипила

Какую утеху

Отцу-горемыке

Готовил он этим?

Скажи мне, дитя.

Евней

Меня кифары научил ладам,

Его же к бранной битве приспособил.

Ипсипила

Но как же вернулись

Вы, дети, чрез волны

Эгейские снова

На Лемнос родной?

Евней

Фоант, отец твой, перевез внучат.

Ипсипила

Фоант! Он жив?

Евней

Благословеньем Вакха.

Здесь связный текст прекращается; из сохранившихся в дальнейшем групп букв видно, однако, что названный в последнем стихе бог остается темой разговора еще некоторое время – это подготовляет зрителей к его личному появлению в последней сцене. Действительно, Еврипид любил такие богоявления в конце своих трагедий – знаменитого deus ex machina; что он и в нашей трагедии остался верен своему обычаю, доказывает сохранившийся клочок папируса. Клочок жалкий – только начальные буквы восьми строк – но с именем Диониса перед второй из них. Итак, Дионис давал окончательную развязку трагедии; что же говорил он своей внучке и обоим правнукам? Первым делом, конечно, он приказывал братьям вернуться с матерью на Лемнос и – надо полагать – оставаться там до ее кончины. Затем он предсказал Евнею его – быть может, вынужденный – уход из Лемноса и переход в афинянам; им он передаст свои права на остров, которые будут со временем осуществлены, и в лице своих потомков Евнидов получит от них в награду наследственный культ своего родоначальника Диониса-Мельпомена. Младшему же, Фоанту… мы тут слегка фантазируем, но его дальнейшая судьба не могла быть пропущена, и поэт, думается, недаром подчеркнул его воинственность – итак, Фоанту он предвещает, что он тоже оставит Лемнос, но в другом направлении и, перейдя в Тавриду, станет царем воинственных и винолюбивых скифов и приютит у себя дочь Агамемнона Ифигению, перенесенную к нему неисповедимой волею Артемиды. Действительно, того царя Тавриды тоже звали Фоантом, и позднейшие поэты отождествляли его с нашим… правда, с дедом, а не с внуком. Но с дедом его невозможно отождествить по хронологическим соображениям; отождествляя же его с Фоантом-внуком, мы получаем в лице нашей Ипсипилы звено, соединяющее поход аргонавтов и с походом Семи против Фив, и с походом Агамемнона под Трою.

Так-то в этой заключительной речи Диониса страстность трагедии постепенно переходит в объективное спокойствие эпоса; когда его последнее слово прозвучало, все участвующие в трагедии со знаками немого благоговения расходятся.

XI

Трагедия прошла перед нами. Быть может, остроумию ученых удастся еще добыть новые факты из тех многочисленных клочков, которые теперь лишь подзадоривают наше любопытство полуосмысленными группами своих письмен; быть может, продолжающаяся египетская сказка добровольно предоставит в наше распоряжение новые материалы. Пока же приходится довольствоваться тем, что в предыдущем нами установлено.

Итак, что же мы скажем об Ипсипиле-прислужнице?

Прежде всего – что поэт прекрасно поступил, удержав допущенное его предшественником – будь то Эсхил или кто-нибудь другой – ее отождествление с Ипсипилой-царицей.

Действительно, первоначально это были две различные и самобытные героини саги. Что миф об Ипсипиле Лемносской не был рассчитан на это продолжение в роще Немейского Зевса – это мы уже видели; точно так же можно, однако, утверждать, что и миф об Ипсипиле-прислужнице не был рассчитан на то лемносское начало. Весь смысл этой Ипсипилы исчерпывается тем, что она открыла своему питомцу Архемору-Офельту «высоковратную» обитель смерти и этим символически предрешила несчастный конец похода Семи. Вообще, что это за прозрачные, говорящие имена! Амфиарай – «отовсюду окруженный проклятием»; Адраст – «не могущий избегнуть своей участи»; Архемор – «начаток рока», наконец, Ипсипила – «высоковратная» в выясненном выше смысле. Можно ли сомневаться, что они были созданы, так сказать, с наклоном друг к другу?..

Но это было когда-то; для аттической трагедии Ипсипила-прислужница неразрывно связана с Ипсипилой-царицей – уже начиная с Эсхила. Все же для Эсхила эта женская фигура была вообще второстепенным лицом; даже не зная содержания его «Немеи», даже независимо от того, правильно ли наше предположение о влиянии ее на рассказ Стация, мы можем утверждать, что для благочестивого поэта главным предметом интереса было учреждение Немейских игр в воздаяние за преждевременную смерть Архемора и символически – за несчастный конец похода Семи. Понятно ли нам это? Способны ли мы видеть в земнородном змее, погубившем младенца Евридики, того старинного Аресова змея, блюдущего основанные на месте его логовища Фивы и губящего в зародыше враждебную им рать аргосского орла? Способны ли мы видеть в огромном несчастии, постигшем народ, огромное, болезненное напряжение его жизненной энергии, требующее себе разрешения в славе посмертных игр? Говорит ли что-либо нашему сердцу эта своеобразная нравственная энтропия?.. Если нет, то лучше оставим Эсхила; перейдем к Еврипиду.

Эсхил назвал свою трагедию «Немеей», Еврипид – «Ипсипилой»; этим многое сказано. Тот мотив, который у Эсхила был второстепенным, у Еврипида становится главным – мотив страдалицы-женщины. Она была царицей и стала прислужницей; все мечты, соединенные с ее давнишним царским величием, сопровождают ее в ее рабскую долю, составляя трогательный, патетический контраст с ее безотрадной действительностью. Где имеем мы еще этот контраст? В патетической VI рапсодии «Илиады». Предвидя будущее, Гектор говорит своей жене Андромахе:

…как тебя аргивянин, медью покрытый,

Слезы лиющую в плен повлечет и похитит свободу.

И, невольница, в Аргосе будешь ты ткать чужеземке,

Воду носить от ключей Месеиды иль Гипереи

С ропотом горьким в душе, но заставит жестокая нужда.

Льющую слезы тебя кто-нибудь там увидит и скажет:

Гектора это жена, превышавшего храбростью в битвах

Всех конеборцев-троян, как сражались вкруг Илиона.

Скажет, и в сердце твоем пробудится новая горесть.

Но это – мимолетное видение будущего; в настоящее его превратил все тот же Еврипид, давший в своей «Андромахе» именно трагедию Андромахи-прислужницы. То было лет пятнадцать назад; что же нам дает «Ипсипила»? Повторение? Нет; Еврипид не повторяется.

Не о своем царстве мечтает Ипсипила в неволе – не свой дворец в высокой Мирине видит она пред собою, не своих богоотверженных амазонок, запятнанных «лемносским грехом» и вдобавок ее изгнавших. При виде ее подруги заранее знают, что она:

Как прежде, неустанно

Струг чудесный воспевает,

Стовесельную «Арго».

И когда ее волочат на смерть, она с отчаянием взывает:

О борт «Арго»! О белые разливы

Лазурных волн!

Да; все счастье ее прошлого сосредоточено в моменте, когда к лемносскому берегу стала подплывать «Арго». Она величаво рассекает волны с устремленными вперед гребнями, обливающими белой клокочущей пеной морскую лазурь; высоко на борту стоит Пелей с причалом в руках, готовящийся прыгнуть на берег, как только судно подойдет; а дальше, на среднем мосту, прислонившись к мачте, виднеется Орфей, дающий своей игрой сигналы дружным усилиям гребцов; еще дальше… Да, эта картина незабвенна. «Арго» – это больше чем царство; «Арго» – это чудо.

Такой же униженной и в атмосфере такого же чуда изобразил Рихард Вагнер свою Эльзу в ее ясновидческой песни первого акта; другой параллели я не знаю.

Это – новый образ, новая ценность; слава вечно подвижной, вечно изобретательной музе Еврипида, что она могла его создать! Слава также египетским пескам, что они нам его возвратили! Но сколько несчастья в счастье! Как нестерпимо больно бывает читателю новонайденных фрагментов, когда они то и дело обрываются именно там, где развитие действия возбуждает самый живой его интерес!

«Уж слишком мечтательна тщеславная дева» («Traumselig ist die eitle Magd») – говорит про Эльзу ее обвинитель. Слишком мечтательна и наша Ипсипила. Вначале, слыша о походе Семи, она остается к нему вполне равнодушна. Но вот этот поход мало-помалу втягивает ее в свои круги. Является Амфиарай, лучший из Семи; он знает и видит в ней бывшую царицу, а не прислужницу, он просит ее о важном, богоугодном деле. Так точно и Ясон некогда во главе своих аргонавтов являлся к ней – там, на Лемносе. Долг прислужницы велит ей обратиться к ее госпоже, чтобы она или ее отпустила, или другую послала. Она так и хочет сделать, но – «Арго», «Арго»! Нет, в присутствии этого человека она себя прислужницей не чувствует. Долг нарушен; грех и кара налицо.

Да, красиво и ясно вырисовывается характер героини на туманном фоне разрушенной трагедии. К сожалению, он – единственный: Амфиарай, Евридика, Ясониды погибли в развалинах. Тем сильнее запечатлевается он в памяти, и читатель охотно уносит с собой это новое обогащение музея женских типов Еврипида – образ царицы-прислужницы, тешащей погремушкою вверенное ее заботам дитя, в то время как чудесная «Арго» стоит неподвижно перед очами ее души.

1909

2. Ипсипила – Ясону

Из «Баллад-посланий» Овидия

Будучи отправлен со своими товарищами к царю Колхиды Ээту за золотым руном, Ясон на своем корабле «Арго» заехал по пути на остров Лемнос. Здесь незадолго перед тем лемниянки из ревности перебили своих мужей и вообще все мужское население; только царевна Ипсипила спасла своего отца Фоанта, сына Вакха. В течение двух лет аргонавты жили в браке с лемниянками, причем Ясон имел женою Ипсипилу; затем они уплыли в Колхиду, с обещанием по исполнении подвига вернуться на Лемнос. Но так как Ясон мог исполнить свой подвиг лишь с помощью Ээтовой дочери Медеи, отдавшей ему свою любовь, то он и взял ее с собой и, не заезжая на Лемнос, проехал прямо на родину, в фессалийский город Иолк к царю своему Пелию. Туда ему теперь пишет свое послание оставленная им Ипсипила.

Слышу, добыл ты златое руно и на судне спасенном

Вновь фессалийских брегов благополучно достиг.

Что ж, как могу, поздравляю тебя. Об одном лишь жалею —

Что не своим ты письмом подал мне весть о себе.

Что не заехал ты сам в мой Лемнос, что тебе был обещан,

В этом тебя не виню: ветер причиной мог быть.

Письмам же мысли свои и при встречном мы ветре вверяем;

Даже приветом почтить ты Ипсипилу не мог!

Да, не письмо, а молва мне деянья твои рассказала:

Как под ярмо ты повел Марса священных быков,

Как из чудесных семян урожай ты взрастил исполинов,

Как без десницы твоей смертью они полегли,

Как сторожила руно неусыпного змея зеница

И как его добыла мужа бесстрашного длань.

Если б могла я сказать, недоверье людей побеждая:

«Так мне он сам написал!» – как бы горда я была!

Мне ли скорбеть, что со мной неучтив был забывчивый муж мой?

Честью великой сочту, если останусь твоей!

Слышу: с чужой ты земли чародейку привез – и на ложе

Принял, что только со мной вечно делить обещал.

Ах, легковерна любовь. Я б охотно упрек заслужила,

Что я облыжной молвой верного друга корю!

Гость-чужестранец недавно приплыл из земли фессалийской

В Лемнос; едва он успел через порог преступить,

«Что мой Ясон? – говорю. Мой гость умолкает смущенно,

Долго стоит предо мной, долу глаза опустив…

Я разрываю хитон. – Он жив? – восклицаю в испуге, —

Иль и меня уж на смерть рок беспощадный зовет?»

«Нет, – отвечает. – Он жив». С оробевшего клятву взяла я;

Именем бога едва веру снискал он мою.

С духом собравшись, его о деяньях твоих вопрошаю;

Он мне про пахотный труд меднокопытных быков,

Он про змеиный посев излагает чудесную повесть

И как взошедший народ в битву внезапно вступил.

Быстро исполнилась участь мужей земнородных лихая:

Братоубийственный бой в день их один уложил.

Дале – над змеем победа. И все вопрошаю я: «Жив он?»

Попеременно царят страх и надежда во мне.

Всю по порядку он повесть ведет – и рассказом искусным

Исподволь рану души он обнажает моей.

Вот она, верность твоя! Вот брачные клятвы и светоч —

Ах, погребальным костром был он достоин служить!

Ты не любовницей тайной имел меня: брачная Гера,

С нею венчанный Гимен наш освятили союз.

Но не Гимен и не Гера держали наш свадебный светоч,

Нет, Евменида его в длани кровавой несла.

Что мне дружина твоя, что мне твое вещее судно?

И для чего его к нам кормчий направил Тифис?

Здесь ли овен златорунный сверкал своей шерстью чудесной?

Здесь ли высокий дворец старца Ээта стоял?

Первым движением было – но в гибель влекли меня боги! —

С женскою ратью моей в море вогнать пришлецов.

А уж умеют – и очень! – мужей побеждать лемниянки;

Было б защитой от бед племя, столь храброе, мне.

Я приняла тебя в город… в свой дом приняла… в свое сердце;

Дважды нам лето с тобой, дважды зима протекла…

Третий взошел урожай, когда ты, уезжая с дружиной,

Мне со слезами в очах слово такое сказал:

«Долг нас зовет, Ипсипила; но если возврат мне дарован —

Мужем твоим ухожу, мужем вернуся твоим.

О, береги ты надежду, что в лоне твоем созревает!

Будешь ты матерью ей – буду и я ей отцом».

Так ты сказал и умолк. О, я помню: не мог продолжать ты;

Слезы на лживый твой лик градом лились из очей.

Вот из друзей ты последним взошел на священную «Арго»;

Та понеслася; Зефир парус висячий надул.

Из-под скользящей ладьи убегают лазурные волны;

Взор твой недвижно на брег, на море мой обращен. Башня с высокого мыса царит над синеющей гладью;

К ней я лечу, свою грудь слез увлажняя росой. Хоть затуманены очи, – души угождая желанью,

Дальше обычных границ режет пространство мой взор. Путь твой мольбой провожаю, обеты творю… Ах, обеты!

Ты ведь спасен, и богам я их исполнить должна! Я ль их исполнить должна, чтоб плоды их Медея вкусила?

Сердце обида щемит, гнев отравляет любовь. Я ли дары понесу, что живого Ясона теряю?

Я ль за утрату свою жертву богам заколю?

Правда, в тревоге жила я и раньше, всегда опасаясь,

Чтоб из Аргоса снохи не предпочел твой отец. Я аргивянок боялась: разлучницей варварка стала;

Жданную рану нанес враг неожиданный мне. Ни красотой не пригожа, ни нравом; но чары ей служат:

Заговоренным ножом зелье срезает она; Часто с косой расплетенной средь свежих могил она бродит,

Чтобы из теплой золы верные кости добыть; Губит заочно людей, восковое подобье терзая;

Печень больную бедняг тонкой иглою сверлит; Может с небесных путей непокорной Луны колесницу

Сдвинуть и Солнца коней мраком внезапным покрыть; Может и рек устремленных обратно направить теченье;

Может и скалы, и лес в путь за собою увлечь; Может… и то, что неведомо мне. Не позорно ли, зельем —

Вместо красы и ума – ласк добиваться любви?

И ты способен ее обнимать: среди ночи молчанья

С нею вдвоем в терему сон безмятежный вкушать?

Вижу я, как на быков – ярмо на тебя наложила,

Как того змея – тебя заворожила она.

Ей ведь приятно самой пожинать твоих подвигов славу:

Мужа великого блеск меркнет пред силой жены.

И Пелиады не прочь волшебству приписать твою доблесть;

Так они шепчут, и им верит безумная чернь:

«Тщетно кичится Ясон, что руно он добыл золотое, Тщетно:

Ээтова дочь славу стяжала ему!»

Мать ты спроси Алкимеду, отца ты спроси дорогого,

Рады ль они, что сноху север им дальний прислал?

Там, где волнуется Дон, где Скифии влажной трясины,

Там, где Риона исток, мужа б искала она!

О, вероломный Ясон, ветерков ненадежней весенних,

Как невелик твоего был обещания вес!

Мужем моим ты ушел, но не мужем моим возвратился;

Я же, чем раньше была, тем и остаться хочу.

Если имен тебя блеск или знатность породы пленяет,

То ведь Миноса слывет внуком отец мой Фоант;

Вакха я дедом зову, а венчанная Вакха супруга

Ярким сияньем лучей сонм побеждает светил.

Лемнос приданым бы был, благодатный трудящимся остров.

Да и сама я дарам не уступаю своим.

Ныне ж я матерью стала. Поздравь, мой Ясон, нас обоих.

Ношу свою о тебе я услаждала мечтой.

Счастлива я и числом; улыбнулась мне дважды Луцина,

Два я залога любви, двух близнецов родила.

Спросишь, в кого наши детки? Отца мы по ним вспоминали:

Лгать не умеют они; все остальное – твое.

Я уж послать их хотела, за мать чтоб отца упросили, —

Мачехи образ лихой начатый путь преградил.

Как я Медеи боюсь! Она больше, чем мачеха, верь мне:

Все преступленья свершить руки способны ее.

Та, что родимого брата в пустынной поляне решилась

Кости рассеять, – детей не пощадила б моих!

И на нее – о безумец, о жертва колхидской отравы! —

И на нее променял ты Ипсипилу свою?

Девою мужа познала в прелюбодеянии гнусном

Колхянка; нам же с тобой свадебный светоч сиял.

Та изменила отцу; я спасла от убийства Фоанта.

Та лишь беглянка: меня Лемнос родной бережет…

Впрочем, что пользы мне в том, коль невинность нечестьем побита?

Вместо приданого грех мужа помог ей добыть!

Мне лемниянок вина… не похвальна, Ясон, но понятна:

Быстро берется за меч длань оскорбленной жены!

Что, если б гневные ветры, обиду мою вымещая,

Вместе с подругой тебя в гавань загнали мою?

Если б навстречу тебе со своею я парочкой вышла —

Землю ты стал бы молить, чтоб поглотила тебя!

Как на детей бы взглянуть, как мог бы меня ты приветить?

Казнь бы какая могла смыть вероломства пятно?

Все же ты в царстве моем сохранил бы и жизнь, и свободу —

Не по заслугам твоим, а по моей доброте.

Нет; но обидчицы кровь как мои бы обрызгала очи,

Так и того, чью любовь приворожила она. Я бы Медеей Медеи была! – Если с выси небесной

Всесправедливый Зевес слышит молитву мою, Плач Ипсипилы зачтется бесстыдной преемнице ложа

И испытает она горечь законов своих! И как покинута я, – и супруга, и мать малолеток —

Стольких же быть ей детей, быть ей лишенной тебя! Быть ей недолго царицей добытого кривдою царства:

Вскоре по миру всему будет приюта искать; И как сестрой она доброй была, и как дочерью верной, —

Будет и к детям своим, будет и к мужу нежна. Суша и море отвергнут ее; обретет она воздух,

Сил лишена и надежд в мести безумной своей!

Вот оскорбленной супруги мольба! На такую судьбину,

Муж и жена, да хранит ложе проклятое вас!

XIII. «Протесилай»

1. Античная Ленора

I

Скоро исполнится сто лет с тех пор, когда на страницах «Вестника Европы» появилась русская баллада, впервые познакомившая русскую публику с романтическим мотивом бюргеровской невесты смерти Леноры – знаменитая в свое время «Людмила» Жуковского (1808). Как известно, этим почином поэта-романтика и русская интеллигенция была приобщена к тому спору за народнический романтизм, который загорелся много раньше в Германии по поводу оригинальной баллады-знаменосицы Бюргера. С тех пор много воды утекло: романтизм отшумел, но народничество осталось, и именно у нас, в России, оно наиболее окрепло и дало миру свои самые могучие и прекрасные произведения. Бесспорно, много жемчужин вынесло оно на поверхность из глубины народного сознания, но и много ила и тины; часто горькое разочарование постигало тех энтузиастов, которые смело бросались в пучину народного моря, надеясь найти на его дне прочные и вечные устои тех коралловых островов добра и красоты, которые так заманчиво разнообразят его поверхность. И чем далее, тем более увеличивается у нас число тех, чье «злобою сердце питаться устало»; чем далее, тем напряженнее прислушиваются они к новым голосам, раздающимся опять-таки с Запада, и к нарождающейся новой песне, которой только наши потомки сумеют дать имя.

Но пока народнический романтизм переживал фазисы своей естественной эволюции в литературе, его значение в науке как важного культурно-исторического фактора оставалось непоколебимым: «мотив Леноры» – поныне одна из любимейших тем для фольклористов и историков литературы, причем первые собирают варианты этого мотива в народной поэзии всех времен и стран, а вторые изучают движение, вызванное в европейской литературе балладой Бюргера. И та и другая тема оказалась очень благодарной, и «литература о Леноре» росла с каждым десятилетием; специально русская наука обладает обстоятельным руководством в этой области в труде профессора Созоновича, под заглавием: «К вопросу о западном влиянии на славянскую и русскую поэзию» (Варшава 1898).

Был ли «мотив Леноры» создан народной поэзией новой Европы, или же перешел он к ней от народов древности, т. е., через посредство Рима, от Греции? Вопрос этот, разумеется, независим от вопроса о том, имелся ли у древних наш мотив: об этом последнем и спорить нечего, так как факты налицо и они достаточно известны исследователям. Нет; но можно, признавая наличность этих фактов, тем не менее отрицать прямую преемственность между античной и романтической Ленорой. Я должен, однако, заметить, что профессор Созонович, говоря об античных сказаниях, родственных сказаниям о Леноре, склонен признать эту преемственность; я полагаю, что он прав, и надеюсь, что настоящий очерк еще более подтвердит вероятность этого мнения. Все же не в этом состоит его главная задача: составляя его, я хотел, прежде всего, представить в более полных и наглядных чертах, чем это делалось доселе, историю развития античной Леноры.

II

При всем том мы, чтобы отнестись сознательно к историко-литературному значению античной родоначальницы романтической Леноры, должны взять за точку исхода эту последнюю, и я прошу позволения напомнить читателю вкратце содержание бюргеровской баллады – ее точный перевод Жуковский, как известно, дал русской публике через двадцать с лишком лет после своего вольного подражания в «Людмиле».

Встревоженная страшными сновидениями, молодая Ленора ждет с душевным трепетом возвращения своего жениха, отправившегося с войском Фридриха в силезийскую войну. Ее предчувствия оправдываются: среди возвращающихся воинов ее милого нет. Тогда она проклинает и свою жизнь, и Бога, и святые тайны, и надежду на вечное блаженство; тщетно ее мать старается ее успокоить – в отчаянных воплях и жалобах проходит весь день, наступает ночь. Слышится топот коня, дверь отворяется: в вошедшем она узнает жениха. Тот ее торопит в путь, на новоселье, устраняя ее сомнения зловеще-двусмысленными успокоениями. Недолго думая она садится на его коня; они едут. «Месяц светит нам, гладка дорога мертвецам». Поля и луга, села и рощи летят мимо них; чем дальше, тем страшнее: вот погребальное шествие, вот рой привидений у виселицы. Наконец, они прискакали: кругом могилы, сама она в объятиях мертвеца, и духи поют ей предсмертную песнь: «Терпи, терпи, хоть ноет грудь, Творцу в бедах покорна будь!»

Эти последние слова особенно ярко оттеняют нравоучительный характер баллады, который, впрочем, и без них очевиден. Свидание с милым понимается не как награда Леноре за ее любовь и верность, а как кара. Радость совершенно отсутствует; не успела невеста при появлении жениха стряхнуть бремя долгого горя, как его странное требование отъезда в ненастную ночь ввергает ее в новую тревогу. Описание страшной ночной скачки с мертвецом занимает в балладе преобладающее положение; рядом с этим впечатлением меркнут все остальные.

Повторяю, участь Леноры представлена сплошным ужасом, представлена карой; а причину кары благочестивый поэт-христианин усмотрел в богохульственном отчаянии, которым она ответила на ниспосланное ей Господом испытание.

Конечно, религиозная мотивировка кары остается собственностью поэта; в народной легенде мотивировка могла быть иная или отсутствовать совсем. Зато одно несомненно: везде там, где ночная скачка с мертвецом стоит в центре баллады, представление о свидании как о каре напрашивается само собою и представление о нем как о награде исключается. С этой точки зрения прямой противоположностью к бюргеровской Леноре и ее народным первообразам является другая, тоже народная, обработка мотива; она записана в нескольких вариантах в разных областях Германии (один из этих вариантов, немецко-моравский, приведен профессором Созоновичем). Ввиду ее важности для нашего вопроса я позволю себе привести ее в переводе, синтетически примиряющем отдельные варианты; оговариваюсь, что мой перевод точно приноровлен к напеву, но не к размеру немецкой народной песни:

Тихо друг бредет к подруге

И в окно стучится к ней:

– Дома ль ты, моя зазноба?

Встань, впусти меня скорей!

– Нет с тобой для нас беседы,

Не могу тебя впустить:

Я давно люблю другого,

За тобою мне не быть.

– Тот, кого давно ты любишь,

Милый друг мой, это я;

Ручку дай; меня узнает

Ручка белая твоя.

– От тебя землею пахнет,

Сам ты смерти холодней!

– Как не пахнуть мне землею?

Восемь лет лежу я в ней!

Разбуди отца родного,

Разбуди родную ты:

Дан венок тебе зеленый

До небесной высоты!

Первый благовест раздался —

Помертвел невесты лик:

Благовест второй раздался —

Смертный хлад ее проник;

Третий благовест раздался —

Испустила дух она;

Так-то ночь двоих влюбленных

Упокоила одна.

В ночь одну для двух влюбленных

Вечной жизни час настал;

Сам Господь с небесной выси

Друг их с другом обвенчал.

Нельзя сказать, чтобы страх вовсе отсутствовал в этой обработке: он ясно слышится в четвертой строфе. Но дальше ее он не проникает; затем идет описание свидания влюбленных и медленного, счастливого умирания невесты в объятиях жениха под торжественный звон утреннего благовеста, которым сам Бог как бы освящает их брак. О ночной скачке не только не говорится – она прямо исключается всей обстановкой рассказа. Итак, мотив кары отсутствует; его заменяет мотив награды, звучащий особенно сильно в последних словах жениха с их красивой загадочностью: «дан венок тебе зеленый до небесной высоты» (Grun Kranzlein sollst du tragen – Bis in den Himmel’ nein). Награды – за что? И в этом песня не оставляет никакого сомнения: за верность, с которой невеста хранила свою любовь для жениха за все время его долгого отсутствия, верность, о которой свидетельствует ее отказ вступить даже в беседу с чужим человеком в ночное время. Именно ею она заслужила зеленый венок.

Я ограничиваюсь этими двумя обработками, так как они знаменуют собою оба полюса в нравственной оценке мотива Леноры. А теперь переходим к ее античной родоначальнице.

Это – фессалийская царица Лаодамия.

III

Упоминается она впервые – хотя и безымянно – в том месте «Илиады», где перечисляются по городам дружины ахейцев, выступившие в поход против Трои. Среди прочих называются и жители некоторых фессалийских городов, между прочим и Филаки (песнь II):

Всех их при жизни своей вел в поле питомец Ареса

Протесилай; но тогда он в земле уж покоился черной.

Там, он, в Филаке, жену неутешной вдовою оставил

И полуконченый дом; уложил же дарданец героя

В миг, когда первым из всех с корабля соскочил он на берег.

И только. Знал ли Протесилай, что, соскакивая первым на берег, он обрекал себя смерти? Это, собственно, не сказано, но понятно, что если бы позднейший поэт позанялся специально его участью, то такое предположение было бы для него очень заманчиво: простая случайность превратилась бы в обдуманный план, несчастье – в самоотвержение. Такое развитие, повторяю, было бы вполне естественно. Но зато для вдовы Протесилая краткое упоминание «Илиады» никаких зачатков дальнейшего развития не заключало; ее неутешная скорбь – общий удел всех вдов.

Но мы давно отказались от мысли видеть в Гомере первичную ячейку всей греческой мифологии; были местные традиции, память о которых поддерживалась местными культами. Будучи значительно древнее Гомера, они, тем не менее, могли значительно позже его попасть в литературу. В литературу – т. е. прежде всего в послегомеровский эпос. Действительно, тот эпос, в котором были описаны первые события Троянской войны, – так называемые «Киприи», – должен был поневоле заняться и подвигом Протесилая. Но мы об этом знаем очень мало. Знаем, что в нем самоотверженный герой пал от руки Гектора; очевидно, автор хотел почтить Протесилая, давая ему в противники лучшего троянского героя, но он этим противоречил Гомеру, который строго отличал дарданцев от троянцев с Гектором во главе. Знаем, далее, что здесь жена Протесилая была названа Полидорой, но был ли к ней приурочен мотив Леноры – неизвестно. Скорее – нет: этот мотив неразрывно связан с именем Лаодамии.

Итак, где впервые встречается Лаодамия? Для нас – в трагедии Еврипида под заглавием «Протесилай», но именно только для нас. Хотя эта трагедия и потеряна, но ее фабула может быть до некоторой степени восстановлена по литературным и археологическим свидетельствам; и вот тут-то оказывается, что Еврипид, ради разнообразия действия, соединил два параллельных мотива, которые раньше существовали отдельно. Существовали; но где? Промежуточное место между эпосом и трагедией занимала лирика; и действительно, мы увидим, что ей придется поставить в счет если не оба параллельных мотива, то по крайней мере один из них.

Но что же это за параллельные мотивы? Они известны нам из позднейших свидетельств, из которых я – ради ясности – приведу самое позднее, византийского грамматика Цециса. Конечно, Цецис в оригинальные источники не заглядывал; но так как александрийская и римская ученость, из которых он черпал свою эрудицию, нам не сохранена, то приходится поневоле им пользоваться. Итак, вот его свидетельство, если перевести откровенной прозой его прозаическую поэзию: «Этот Протесилай был сыном Ификла. Оставив свою молодую жену Лаодамию, он вместе с прочими эллинами отправился в поход против троянцев и, первым соскочив на берег, первым изо всех был убит. А затем мифографы говорят, что Персефона, увидев его красоту и его скорбь о разлуке с Лаодамией, упросила Плутона вернуть ему жизнь и отправила его из обители Аида к жене. Так говорят мифы; правдивая же история рассказывается вот как. Когда вышеназванная супруга Протесилая узнала о случившемся с мужем несчастии, а именно о его смерти, она изготовила себе деревянное подобие Протесилая и из тоски по супругу ложилась спать с ним, не будучи в состоянии вынести его отсутствие. А другие тогда стали говорить, что ночью его призрак всегда является его жене; так-то и было сочинено то сказание».

Здесь дело ясно: мы имеем, повторяю, два параллельных мотива. Согласно первому, убитый Протесилай, с соизволения подземных богов, возвращается к нежно любимой жене; это и есть то, что мы называем мотивом Леноры. Согласно второму, Лаодамия по смерти мужа изготовляет его изваяние, с которым и ночует, точно с живым человеком. Это подсмотрели, и люди, не зная в чем дело, пустили в ход басню, что ее по ночам навещает призрак ее мужа. Что это такое? В этом никакого сомнения быть не может: это – рационалистическая обработка мотива Леноры. Ее автор плохо верил в чудеса, но относился доверчиво к мифологической традиции; там, где она была неприемлема, он старался объяснить ее путем недоразумения: «дело обстояло следующим естественным образом; но люди, но ошибке и невежеству, пустили в ход следующую басню, которая и удержалась». Повторяю: мотив статуи – мотив искусственный, книжный; но он имеет своим основанием «мотив призрака», т. е. мотив Леноры, являясь его рационалистическим толкованием.

Можно ли приписать этот книжный мотив, это толкование народного мифа индивидуальной фикцией – эпохе, которая нас здесь интересует, эпохе греческой лирики, около 500 г. до Р. X.? Я думаю, вполне; но пусть читатель посудит сам. Пиндар в первой олимпийской оде предлагал новую форму предания о Пелопе: «Сын Тантала, – говорит он, – о тебе я скажу иначе, чем мои предшественники». Те давали старую, грубую, каннибалистическую версию, согласно которой Тантал, чтобы испытать богов, пригласил их на пир и угостил мясом собственного сына Пелопа; но Пиндару противна мысль о таком «обжорстве богов». Нет, дело произошло вот как. Пир действительно состоялся; на нем Посидон, пленившись красотой отрока Пелопа, похитил его. «А когда ты исчез, тогда кто-то из завистливых соседей распустил молву, что ты был съеден богами». Это – не единственный пример; но мы удовольствуемся им.

Да, рефлексия дала знать о себе в лирическую эпоху греческой мифологии; мы ей смело можем приписать и мотив статуи, придуманный для объяснения мотива призрака. Мало того; мы должны это сделать, так как трагедия Еврипида – мы это увидим тотчас – предполагает оба мотива не только существующими, но и достаточно вкоренившимися в народное сознание. Но об этом будет сказано тотчас; теперь же остановлю внимание читателей на самой идее параллелизации призрака и статуи. Она у греков была тем более естественна, что у них одно и то же слово (eidolon) означало и то и другое; но я могу подтвердить ее интересным, не замеченным до сих пор примером. Спасая честь Елены, лирический поэт Стесихор допускает идею, что не она сама, а ее призрак был увезен Парисом в Трою. Последователем Стесихора был Эсхил. Идея предшественника была для него данной, с которой следовало считаться; с другой стороны он, не чувствуя надобности спасать честь Елены, держался исконной традиции, согласно которой она сама дала себя увезти троянскому похитителю. А если так, то, значит, ее призрак остался у Менелая. С этим он считается; но, находя эту идею в этой форме неприемлемой, он толкует ее по-своему – и притом точь-в-точь так же, как и тот наш аноним идею о призраке Протесилая. Менелай искал утешения в созерцании статуи Елены, но тщетно: «ненавистна мужу ласка прекрасного изваяния: в его пустых глазах нет места Афродите» («Агамемнон»). Но и это будет превратно понято, «и люди скажут, что ее призрак властвует в доме». Сходство полное: статуя заменяет призрак. И дальше, и дальше тянется параллелизация: она переходит к народам новой Европы, и, много столетий спустя, статуя – этот раз уже самого нового Менелая – вернется с кладбища в опозоренный дом, чтобы увлечь с собой в царство мертвых дерзновенного обольстителя его молодой жены.

IV

Возвращаемся к нашим параллельным мотивам: от внимания читателя не ускользнуло, что в них пока нет развязки. По одному – сам Протесилай из преисподней возвращается к жене; по другому – она нежится с его изваянием. Прекрасно; но какова же в конце концов ее участь? Цецис нам на этот вопрос ответа не дает: он придумывает – как он заявляет сам – свою собственную развязку, которая именно поэтому для нас неинтересна. Просмотрев, однако, внимательно прочие разрозненные отрывки мифографической традиции, мы находим искомую развязку, или, вернее, две, по одной для каждого мотива – а это, в свою очередь, доказывает их первоначальную самостоятельность.

Развязку первого мотива дает нам древний комментатор Виргилия Сервий; комментируя то место своего автора, где тот в числе прочих теней преисподней упоминает и Лаодамию («Энеида»), он поясняет: «Лаодамия была женой Протесилая; получив известие, что ее муж погиб первым в Троянской войне, она возымела желание увидеть его призрак; когда ей это было дозволено, она уже не могла оторваться от него и погибла в его объятиях». Стоит сравнить этот краткий рассказ с той народной песенкой, перевод которой я поместил выше. Сходство прямо поразительное: то же блаженное умирание в объятиях милого, явившегося на кратковременное свидание из могилы. Здесь все понятно: царство умерших прочно держит того, кто раз в него вступил, и если дает ему отпуск, то ненадолго: с исчезновением ночного мрака – «при звуке утреннего благовеста», как сказал бы поэт-христианин, – должен исчезнуть и тот, кто отныне принадлежит ночи. Но эта вторая разлука еще тяжелее первой; ее влюбленная уже не может пережить. Таков наш мотив, общий рассказу Сервия и немецкой народной песенке; как объяснить это сходство? Хотелось бы думать, что и в древности существовала такая песня о Лаодамии, что она, перейдя в средние века, вызвала появление той немецкой… А впрочем, нужна ли тут песня? Виргилий был самым популярным и любимым поэтом средневековья, а вместе с ним жил и его толкователь Сервий; то место, где упоминается Лаодамия, стоит в непосредственном соседстве с одним из знаменитейших эпизодов всей «Энеиды» – свиданием Энея с Дидоной в царстве теней. Нет сомнения, что молодые «схолары», насущным хлебом которых был Виргилий, знали это место особенно хорошо, а эти схолары были в свою очередь создателями средневековой поэзии Западной Европы. Я думаю, если вообще признать прямую зависимость новейшей Леноры от античной, то предположенный нами здесь переход представляется наиболее вероятным.

Еще одна частность. По свидетельству Сервия, тоска Лаодамии заставляет богов преисподней отпустить к ней ее мужа; по вышеприведенному свидетельству Цециса, напротив, почин принадлежит Протесилаю – эту сцену, просьбу Протесилая и заступничество Персефоны, изображает Лукиан в одной из своих знаменитых «бесед мертвых». Понятно, что по этому побочному вопросу прочной традиции быть не могло; была и примирительная версия, согласно которой совпадение желаний обеих сторон склонило Плутона дать Протесилаю отпуск.

Переходим, однако, от мотива призрака ко второму варианту, к мотиву статуи. Узнав о смерти Протесилая – или, по другим, тотчас по его отправлении под Трою – Лаодамия изготовляет его деревянное (или восковое) изображение и проводит с ним ночи, точно с живым. Развязка пока не предвидится: статуя не связана, подобно призраку, кратковременностью отпуска. Чтобы сделать развязку возможной, нужно предположить, что кто-нибудь отнял у Лаодамии то, что составляло ее единственное утешение; но кто мог это сделать? Ответ один: тот, в чьей власти она была после ухода и смерти мужа, ее отец Акаст. Но чем объяснить эту жестокость Акаста? Ответить можно было различно. При скудости фантазии ее можно было мотивировать просто желанием старого царя, чтобы его дочь не убивалась понапрасну; такова традиция, сохраненная нам в кратком пересказе мифографа Гигина: «Лаодамия, потеряв мужа, велела изготовить восковое изображение его, поставила его, точно святой кумир, в своей спальне и стала ему воздавать почести. Однажды служитель в утреннее время, принося ей плоды для жертвоприношения, заглянул в щель и увидел, что она держит в объятиях статую Протесилая и целует ее. Вообразив, что у нее любовник, он рассказал увиденное ее отцу Акасту. Тот пришел, внезапно отворил дверь спальни и узнал статую Протесилая. Не желая, чтобы его дочь долее мучилась, он приказал воздвигнуть костер и сжечь на нем и статую, и священную утварь; тогда Лаодамия, не будучи в состоянии вынести горе, сама бросилась в огонь и погибла».

Это, повторяю, при скудости фантазии; при несколько большей ее плодовитости и мотивировка могла быть найдена более богатая и убедительная. Отчего не хочет Акаст, чтобы его дочь отдавалась воспоминаниям о своей прежней любви? Оттого, что у него насчет ее особые планы. Детей у Лаодамии не было; она ничем не была привязана к дому и семье своего покойного мужа. Если даже Пенелопу, мать почти взрослого Телемаха, ее отец Икарий, отчаявшись в возвращении Одиссея, торопил в новый брак, то это тем более простительно для отца совсем молоденькой Лаодамии. Итак, его дочь, юная вдова, опять невеста: жених найден, день свадьбы назначен. Но Лаодамия упорно отказывается променять покойного на живого. Откуда такая настойчивость? Служитель сообщает ему свое открытие: Лаодамию по ночам навещает любовник. Теперь все ясно: разгневанный отец вламывается в терем мнимой грешницы – и находит в ее объятиях статую. Она оправдана; но вместе с тем найден и предмет, приковывающий ее к памяти Протесилая; теперь развязка Гигина понятна.

Кто был автором этого мотива нового брака, столь эффектно обогатившего мотив статуи? Ответа на этот вопрос мы дать не можем; самый мотив мы находим там и сям в позднейшей мифографической традиции, и я думаю, что его происхождение естественнее всего объяснить так, как это сделано здесь. А теперь пора перейти к тому, у кого сюжет античной Леноры получил свою классическую обработку, – к Еврипиду и его «Протесилаю».

V

Поставим, однако, еще один вопрос – тот самый, который мы поставили выше по поводу новейшей Леноры. Следует ли видеть в развязке драмы награду или кару? И если последнее, то за что?

Относительно мотива призрака ответ не может быть сомнителен: умершего Протесилая отпускают из преисподней для того, чтобы утешить верную вдову, – здесь идея награды подчеркнута даже еще сильнее, чем в новейшей народной песенке. Другое дело – мотив статуи; божьей милости нет никакой, и если собрать воедино все черты варианта – безвременную смерть молодого мужа, скорбь вдовы, жалкое утешение, которое она находит в своей любви к статуе, ее гибель – то героиня представится, несомненно, несчастной и, стало быть, наказанной. Кем и за что? Что касается первого вопроса, то если кому угодно было видеть в привязанности героини к статуе извращение половой чувственности под влиянием утраты прямого предмета любви, то он виновницей кары должен был признать Афродиту. Что же касается второго вопроса, то мы прямого ответа дать не можем, но у древних поэтов имелось в таких случаях несколько трафаретное объяснение: герой наказан за то, что не воздал божеству при таком-то случае такой-то почести. Возможно, что оно было пущено в ход и здесь.

Как бы то ни было, вот содержание трагедии Еврипида, насколько его можно восстановить на основании отрывков и всей позднейшей традиции.

В прологе выступает, как это часто бывает у нашего поэта, божество – а именно Афродита. Она разгневана на Лаодамию; жертвой ее гнева пал – быть может, от руки ее сына Энея – молодой муж виновной, расставшийся с нею в первый же день после брачной ночи. Теперь царь Акаст готовит для нее новую свадьбу, но ей не бывать: она внушила невесте-вдове неестественную любовь, которая будет причиной ее гибели.

Сходятся филакийския жены, подруги Лаодамии (это – хор трагедии); они хотят уговорить ее, ввиду предстоящей свадьбы, отказаться от траура и надеть приличествующий случаю наряд. Лаодамия выходит к ним; к их утешениям и советам она глуха; видно, что ее мысли где-то далеко и всего менее с ее новым женихом. Иногда странная, загадочная улыбка скользит по ее устам; с нетерпением ждет она наступления ночи. Подругам она говорит, что хочет очиститься вакхическими обрядами, которые должны быть недоступны непосвященным; удаляясь, она просит их спеть вакхическую песню в честь бога, что они и делают.

Следующее происходит за сценой, в терему Лаодамии, и делается известным зрителю позднее, через очевидца – как это принято в греческой трагедии. С немногими наперсницами Лаодамия вошла в заповедную комнату своего терема; здесь, в крытой зеленью беседке, увенчанный плющом, стоит восковой кумир Протесилая, преобразованный в Диониса. Флейты играют, кимвалы гудят; под звуки этой оглушительной музыки вдова-вакханка справляет свою мистическую свадьбу с новым Дионисом – подобие той, которую ежегодно справляла в древнейшем афинском святилище на Лимнах супруга архонта-царя с тем же Дионисом, в память афинской царицы Ариадны…

Знала ли Лаодамия, что она делала, воздавая такие почести восковому кумиру? Знала ли она о таинственной, магической связи между восковым изображением и изображаемым? Страстные, восторженные призывы, обращенные к бездушному подобию Протесилая, проникли к нему самому; врата смерти слабеют перед силою чар; царь подземных отпускает вызванную душу; Гермес провожает ее обратно в мир живых. В исступлении дионисовой пляски Лаодамия упала, изнуренная, к подножию своего кумира; внезапно перед нею предстал сам Протесилай, молодой и прекрасный – каким он был, когда прощался с нею, отправляясь в роковой поход. Этот момент трагедии изображен на знаменитом саркофаге, хранящемся в церкви св. Клары в Неаполе.

Ночь прошла; стало светать. К терему Лаодамии приближается служитель с плодами для жертвоприношения. Обыкновенно она бывает готова в это время; теперь же все тихо, дом молчит. Что бы это могло значить? Он смотрит сквозь щель – и в ужасе отшатывается. Так вот она, значит, эта прославленная верность его молодой госпожи! Вот зачем она так упорно отказывается от нового брака! А впрочем, разве не все женщины таковы? С проклятиями по адресу слабого пола идет он рассказать царю Акасту о своем открытии.

Приходит в исступлении гнева Акаст. Он хочет вломиться в спальню дочери, захватить на месте преступления ее любовника – но, прежде чем он мог исполнить свою угрозу, дверь сама отворяется, из терема выходит, вместо незнакомого прелюбодея, его зять Протесилай. Гнев сменяется ужасом, ужас – новым гневом. Зачем он здесь? Зачем простирает из мрака преисподней свои ненасытные руки на ту, которой место еще долго среди живых? Начинается спор – странный, тягостный спор: о правах жизни и правах смерти, о любви, побеждающей ад, и об убогих расчетах земного благополучия. На этот раз побеждает жизнь: является вторично Гермес и напоминает Протесилаю, что дарованное ему время прошло, что преисподняя ждет своего жителя. Протесилай исчезает; Акаст входит в покои своей дочери.

Он застает ее в забытьи, обнимающей кумир мнимого Диониса. Теперь причина происшедшего для Акаста очевидна: эти притворные вакхические таинства, которые якобы для очищения справляла его дочь, – это были чары, преступные, нечестивые чары, направленные к разрушению преграды между жизнью и смертью, к распространению власти смерти на мир живых. И этот восковой кумир Протесилая – главное орудие этих чар, главное звено между его домом и обителью мертвых. Но он разрушит это звено, он вернет свою дочь тому миру, который имеет все права на нее. По его приказанию сооружают костер; он хватает кумир. Тщетно сопротивляется Лаодамия, обвив руками единственный залог возвращения своего мужа: «Не выдам, хоть он и бездушен, моего друга!» Его вырывают, с ним – венки и кимвалы и все символы притворных Дионисий. Вот уже все охвачено пламенем; вторично смерть осеняет Протесилая, и на этот раз окончательно и без возврата. Да, Акаст был прав: восковой кумир был звеном между царством смерти и его дочерью; теперь, охваченный смертью, он и ее увлекает с собою. Лаодамия, «еще украшенная символами вакхических таинств», бросается в пламя, поглотившее ее друга; теперь они вновь соединились – соединились навсегда.

VI

Такова эта странная трагедия – одно из самых безумных творений прихотливой музы Еврипида. Как видно с первого взгляда, поэт достиг разнообразия и обилия действия тем, что соединил оба параллельных мотива мифа о Лаодамии – исконный мотив призрака и придуманный для его рационалистического истолкования мотив статуи. От их соединения получился, путем своего рода творческого синтеза, новый благодарный мотив – мотив чар. Магическое значение воскового изображения известно из символических обрядов греческого любовного колдовства: так, Симета топит в огне восковое подобие своего неверного жениха, чтобы заставить его испытать муки любви. Фикция вышла очень убедительной и еще более эффектной.

Эффектной, да; но для кого? Насколько мы можем судить, современники Еврипида отнеслись холодно к этой его трагедии с ее смесью небывалого эротизма и романтической эсхатологии; по крайней мере, Аристофан, столь усердно высмеивавший все сколько-нибудь замечательные драмы этого антипатичного ему поэта, совершенно обходит своим вниманием его «Протесилая». По-видимому, Еврипид, создавая его, опередил настроение своих соотечественников на добрые полтора столетия: когда наступила эпоха александрийского романтизма, тогда только народилась публика, способная понять и оценить эту трагедию.

Зато этой публике она пришлась по вкусу целиком, какова она была. Мы знаем, что александрийские поэты подвергли мифы старинной родины новой переоценке и переработке, всюду выдвигая или вводя те элементы, которые мы ныне называем романтическими; Лаодамию они быстро приобщили к каталогу своих любимиц, но, сколько ни перерабатывали ее, ничего существенно нового к ее еврипидовской фабуле прибавить не могли. Мы судим об этом не столько по оригинальной александрийской поэзии – от нее нам ничего сюда относящегося не сохранилось, – сколько по ее подражательнице, римской поэзии первого века до Р. X.

Начнем с Катулла. Говоря об услуге, оказанной ему другом, – этот друг предложил ему свой дом для свиданий с Лезбией, – он вспоминает схожую сцену из мифологии, а именно тайные свидания до брака Лаодамии с Протесилаем:

Так в отдаленные дни, нетерпением страсти пылая,

В Протесилая чертог Лаодамия вошла,

Тщетно основанный, прежде чем кровью священной своею

Жертва могла обагрить вышних владык алтари.

Да не полюбится мне, Немезида, суровая дева,

Дело, что наших господ воле перечит святой!

Жаждет голодный алтарь благочестия дани кровавой!

Это признать и ее опыт лихой научил.

Вырвал несчастную рок из объятий желанного мужа

Прежде, чем в сладкой цепи идя, зима за зимой

Негою долгих ночей утоляла любовную жажду,

И одинокая жизнь стала возможна жене.

Роль Лаодамии здесь чисто эпизодическая, а это в свою очередь исключает всякую возможность новаторства в области мифа о ней; вряд ли можно сомневаться, что Катулл следует здесь своему образцу, александрийской поэзии. Дает ли она что-либо новое в сравнении с Еврипидом? Одну маленькую, но интересную подробность. Очевидно, и наш неизвестный автор представлял себе участь Лаодамии как кару: кара предполагает прегрешение, но против кого? Еврипид, поставивший себе тот же вопрос, отвечал на него: против Афродиты; вот в этом отношении наш поэт и разошелся с ним… Позволю себе заметить – если бы кто нашел неясным в моем переводе отношение оборота: «прежде чем и т. д.», – что я тут воспроизвожу намеренную туманность самого подлинника: александрийские поэты, а с ними и их римские подражатели требовали очень внимательного и вдумчивого к себе отношения. Все же при более тщательном размышлении становится несомненным, что поэт хотел сказать следующее: вина Лаодамии заключалась в том, что она, не дожидаясь свадьбы с ее жертвоприношениями, ускорила свое счастье тайными свиданиями с Протесилаем в его неоконченном доме. Этим она возбудила против себя гнев – не Афродиты, конечно, которую брак как таковой не интересовал, а строгой покровительницы этого учреждения Геры. Свадебные жертвоприношения имеют целью расположить эту богиню в пользу брачущихся; в нашем случае Гера, почувствовав себя оскорбленной, отомстила Лаодамии тем, что разорвала ее брак тотчас после его заключения и предоставила молодую жену всем пыткам возбужденной, но неутоленной страсти… В этом последнем заключается, к слову сказать, характерная особенность Катулловой версии; мы не называем ее, однако, новшеством, так как считаем очень вероятным, что она имелась уже у Еврипида.

Но при чем здесь «тщетно основанный» (inceptam frustra) чертог Протесилая? Александрийские поэты любили намеки и писали для читателей, умеющих их понимать. В данном случае намек обнаруживает нам и происхождение всей идеи оскорбления Геры. Автор постарался вдуматься в смысл гомеровских стихов о Протесилае (см. выше):

Там он в Филаке жену неутешной вдовою оставил

И полуконченый дом…

Почему «полуконченый» (hemiteles)? Конечно, ответим мы, не в том смысле, что самое здание не было достроено, а либо в более широком (молодожены не успели вполне устроиться), либо в символическом (дом как семья завершается рождением детей). Но мы знаем в то же время, что древние иногда – например Лукиан – понимали наш оборот именно в его прямом смысле; и вот рождался дальнейший вопрос: каким образом дом Протесилая мог оказаться недостроенным? Невесту вводили, разумеется, в готовый дом жениха; итак, мы в данном случае имеем фактическое ускорение или предварение свадьбы… Отсюда – дальнейшее.

Несколько старше Катулла был малоизвестный поэт Левий, от поэм которого нам сохранились только заглавия да отрывки; среди них была также посвященная нашему сюжету баллада под вычурным заглавием «Протесилаодамия». Это была, судя по отрывкам, настоящая баллада в нашем смысле слова, написанная короткими ямбическими стихами, точь-в-точь как и сама «Ленора»; переводя ее отрывки, я только рифму прибавил от себя. Лаодамия тоскует по пропавшем без вести супруге; что он умер, этого она не знает, и в ее душе со страхом за жизнь милого борются и другие заботы:

«Затмил, боюсь, в краю богатом

Красавиц Илиона рой,

Сверкая жемчугом и златом,

Подруги память молодой;

Его пленила чужестранка —

О, если б ложен был мой страх! —

Краса Востока, сардиянка

С лидийской негою в очах!»

С этим мотивом мы до сих пор еще не встречались – и не встретимся даже в подробной психологической картине, которую начертало перо Овидия; как это ни странно, но римский поэт предварил им мысль новейшей баллады, и даже не столько «Леноры», сколько «Людмилы», которая именно с нее и начинается:

«Где ты, милый? Что с тобою?

С чужеземною красою,

Знать, в далекой стороне,

Изменил, неверный, мне?»

Вероятно, и у Левиевой Лаодамии ревнивые опасения уступили место более реальному страху; мы этого не знаем. Как бы то ни было, но реальный страх оправдывается: получено известие о смерти Протесилая, и ее отец не намерен долее ждать. Он приискал для дочери нового жениха; ее сопротивление напрасно, справляется свадьба. Эта свадьба описывается подробно: тут и священнодействия, и пир, и чествования богов, и веселье смертных:

И вдруг смятенье, стук и грохот:

То ворвалась толпа шутов,

И льется песнь, и слышен хохот

Шумит поток нескромных слов —

обычная приправа греческой и римской свадьбы, Fescennina jocatio. Наконец торжество кончилось, молодые уходят к себе:

Вот надо всей землею сонной

Уж Ночь покров сомкнула свой,

И по природе утомленной

Разлился сладостный покой…

Чем-то зловещим веет от этой ночной тишины, сменившей шумный день; мы знаем этот мотив из «Леноры».

До той поры, как ночь пришла

И темный свод над нами

Усыпался звездами…

И вот как будто легкий скок

Коня в тиши раздался.

По-видимому, и у римского поэта здесь следовало появление призрака. Вопли уведенной насильно невесты достигли слуха ее любимого первого мужа, нарушили его чуткий сон под покровом земли; он приходит к ней – приходит за ней.

Вот как мы, руководясь отрывками и общими чертами фабулы, можем восстановить балладу Левия. Конечно, этих отрывков слишком мало для того, чтобы мы могли ручаться за полноту нашей реконструкции. О статуе Протесилая в них не упоминается вовсе; конечно, это могло быть делом случая, но с другой стороны, можно сослаться на то, что версия, очень схожая с только что восстановленной, предполагается в кратком резюме Евстафия в его комментарии к «Илиаде»: «А другие говорят, что Лаодамия, вследствие гнева Афродиты, и после смерти Протесилая пылала любовью к нему; по получении известия о его гибели она не только стала горевать о нем, но и, будучи заставляема отцом вступить во второй брак, не отказалась от своей любви; насильно заключенная, она все-таки проводила ночи с мужем, предпочитая союз с мертвым общению с живым, пока не умерла от тоски».

О популярности нашего мифа в александрийскую и римскую эпоху свидетельствует и краткий намек у Проперция; но так как он никакой новой черты не прибавляет к тому, что нам уже известно, то мы, не останавливаясь на нем, прямо переходим к тому поэту, от которого нам осталось единственное цельное произведение, посвященное сюжету античной Леноры, – к Овидию.

VII

«Лаодамия» Овидия – не просто баллада: это баллада-послание. Она принадлежит к циклу любовных посланий мифических героинь, сохраненному нам под двойным заглавием «Epistulae», или «Heroides», и занимает в нем тринадцатое место. Общая всем поэмам этого цикла форма такова: героиня, по какой бы то ни было причине разлученная со своим милым, пишет ему письмо. Понятно, что самый факт такого письма был в подавляющем большинстве случаев вымыслом самого поэта, а потому и выбор момента для него всецело зависел от него. Он выбирал его с таким расчетом, чтобы ему можно было ввести в сочиняемое письмо как можно более эффектного балладического материала; но иногда при этом встречались особого рода трудности, и между прочим в нашем случае. Собственно балладический характер участь Лаодамии принимает лишь после получения известия о смерти Протесилая; но именно тогда не было уже никакого основания писать ему письмо. Он должен был поэтому избрать более ранний момент; а если так, то трагедия Лаодамии могла быть затронута лишь в форме невольных намеков или предчувствий. Разумеется, поэзия от этого ничуть не потеряла – совершенно напротив; исполненная зловещих чаяний «Лаодамия» принадлежит к лучшим поэмам всего цикла «Героинь».

Попытаемся прежде всего восстановить эпическую фабулу, предполагаемую нашим поэтом; зная о его стремлении исчерпать эпический материал с возможной полнотой, мы будем иметь полное право исключить из этой фабулы все то, на что в нашей балладе не встретится никакого намека. А потому мы заключаем: ничего такого, что могло бы вызвать гнев богов, в Овидиевой «Лаодамии» не предполагается: ни упущенного жертвоприношения, ни предваренной свадьбы в полуготовом доме. Лаодамия вышла за Протесилая по всем правилам греческой обрядности; она живет царицей в его доме – теперь, в его отсутствие, под властью его старого отца, своего свекра Ификла, в ближайшем общении со своим отцом Акастом и своей матерью и почетно навещаемая женами филакийских вельмож. Правда, ее медовый месяц с молодым мужем был прерван в самом начале: этот еврипидовский мотив мы должны предположить и у Овидия, хотя определенного указания на это нет. Этим объясняется та своеобразная чувственность, которою баллада проникнута; так и видно, что брачная жизнь еще не успела, говоря словами Катулла,

Негою долгих ночей утолить ее жажды любовной.

Она еще молода: этим объясняется наивность советов, которые она дает своему мужу, наивность, усугубляемую в нашем случае контрастом. Ведь тот человек, которому она так настоятельно советует всячески беречь свою жизнь и видеть свою единственную цель в том, чтобы, уйдя от смерти, как можно скорей вернуться в ее объятия, – его знало предание как самого храброго и самоотверженного в ахейском войске, как того, который не задумался идти навстречу верной смерти, чтобы, принеся себя в жертву, обеспечить своей родине успех на войне.

Итак, Протесилай уплыл от своей молодой жены после первых же дней их брачной жизни; по уговору, он соединил свои силы с прочим греческим флотом в беотийской гавани Авлиде, и здесь его с прочими задержали неблагоприятные ветры. Об этой задержке узнала Лаодамия; и вот она пишет ему туда же, в Авлиду. Это избранный поэтом момент; все дальнейшее могло быть сообщено лишь в виде чаяний и вещаний.

Протесилаю суждено погибнуть; в этом сомнения нет. Уже при его уходе из дому произошла пустая, но зловещая случайность: переступая за порог, он задел его ногой. Лаодамия заметила это тревожное знамение и поспешила в тихой молитве дать ему хорошее толкование. Но ее душа неспокойна, и она все-таки решается написать мужу об этой нехорошей примете, чтобы он был осторожен в бою. Но это не всё. Ее беспокоят сновидения: она видит своего мужа по ночам с грустным выражением лица и слышит от него, вместо ожидаемых нежностей, одни только печальные, зловещие слова. Да, он, несомненно, погибнет, и мы знаем даже, как он погибнет: он будет убит, первым спрыгнув на троянский берег. Вещание о том, что первый гость вражьей земли будет первой жертвой войны, уже распространилось в греческом войске; оно дошло и до Лаодамии, и ей страшно, как бы оно не сбылось на ее муже: с наивной настойчивостью просит она его не гоняться за призраком пустой славы. Мы знаем также, от кого он погибнет: имя Гектора запало в сердце его жены и наполняет ее безотчетным страхом. Как она узнала о нем? Это вполне естественно: похищение Елены, ближайший повод войны, было темой повсеместных разговоров, все интересовались личностью искусителя и его речами; так и Лаодамии было известно, что он, ввиду предстоящей войны, особенно рассчитывал на помощь своего доблестного брата, первого из троянских богатырей.

Итак, Протесилаю суждено пасть от руки Гектора в первой же схватке на троянском побережье; какова же будет участь Лаодамии? Какому мотиву отдаст Овидий предпочтение – мотиву статуи или мотиву призрака? Или, быть может, он, подобно Еврипиду, комбинирует оба? Несомненно, последнее; в этом нас убеждает конец послания. Лаодамия говорит о восковом изображении, заменяющем ей Протесилая; она описывает его в странных, загадочных выражениях; видно, что душа обреченного уже наполовину переселилась в его изваяние. Правда, в одном он расходится с Еврипидом: у того Лаодамия велит изготовить себе изображение мужа уже после того, как она узнала о его смерти. Но это уклонение было необходимо, если вообще Овидий дорожил этой чертой и хотел упомянуть о ней. А с другой стороны, и мотив призрака затронут в последних стихах, в торжественном обете молодой жены «последовать спутницей за мужем, куда бы он ее ни позвал, случится ли то, чего она, увы, боится, или же он останется невредим». Очевидно, сбудется первое: убитый, он придет за нею, и она вместе с ним покинет этот мир. О возможности новой свадьбы не упоминается вовсе.

Такова эпическая канва Овидиевой баллады; но читателя интересует не столько она, сколько лирические узоры, которыми поэт ее разукрасил. В них он и здесь проявил свое обычное мастерство. Перед нами совершенно определенный женский тип, отличный от других, соединенные характеристики которых составляют наш сборник. Его формула может быть выражена в немногих словах: это – влюбленная молодая жена, счастье которой было прервано в самом начале. Все ее мечты направлены к его восстановлению, все ее чувства – волнующееся море между последним поцелуем разлуки и первым поцелуем свидания. Интересно проследить, как во все ее мысли вплетается алой лентой это представление любовной ласки. Она слышит о задержке флота в Авлиде – ей досадно, что даром пропадают дни, отнятые у ее поцелуев; она завидует троянкам, что они, снаряжая мужей в бой, будут и провожать, и встречать их лобзаниями; она со жгучей страстностью представляет себе сцену возвращения своего мужа и заранее вкушает те ласки, которыми она намерена прерывать его рассказы о своих подвигах. Эти подвиги для нее ничуть не интересны – она желает, чтобы их было меньше. Из всех ахейцев под Илионом только Менелай имеет основание быть храбрым, так как только его в осажденном городе ждет ласка уведенной жены. У других нет повода совершать отважные подвиги, и менее всего у Протесилая. Ей больно при одной мысли, что любимый ею человек терпит невзгоды от жесткого шлема или брони; совершенно отождествляя себя с ним, она хочет по мере возможности разделить эти невзгоды. Представление же, что он может получить рану, для нее прямо невыносимо: она чувствует, в силу того же отождествления, что из этой его раны ее собственная кровь брызнет навстречу обидчику.

Но эти цветы любовного счастья преждевременно поблекли и завяли; до них заранее дотронулась холодная рука смерти, и мы везде чувствуем ее леденящее прикосновение. Я уже говорил о тех предчувствиях, которыми наполнена наша баллада; но я указал только на объективные между ними, а между тем Лаодамия сама, точно влекомая роковой силой, их увеличивает своей неосторожностью. Тогда, когда с ее мужем при его уходе случилось то маленькое несчастье, она хотела отозвать его, но вовремя удержалась, зная, что отзывание уходящего как бы заранее обрекает его путь на неудачу; и все-таки она, увлекаясь своими страхами вследствие задержки в Авлиде, настоятельно просит мужа вернуться домой и слишком поздно замечает, что этим страстным отзыванием она увеличивает число дурных примет. Любовь Менелая к жене она с его точки зрения одобряет, но со своей – осуждает: ей страшно при мысли о ее последствиях. Страх и здесь увлекает ее, и она заранее скорбит о тех многих вдовах, которым придется оплакать его месть, – забывая, что говорить заранее об этом вдовстве значит способствовать его осуществлению и что вызванная ею злая сила скорее всего может осуществить его на ней самой. В обоих случаях она спохватывается – и этим лишь усиливает тяжелое впечатление, производимое ее увлечением.

VIII

Память о Протесилае и Лаодамии хранилась не только в литературе; она была связана и с культами, которые правились в честь первого из них как «героя» в сакральном значении слова. Культ героев, представляющий столько сходства с культом святых в христианской церкви, получил особое развитие, благодаря религии дельфийского Аполлона; благодаря ей вся Греция покрылась могилами героев, чествование которых было религиозным долгом соответственных общин; возникли и предания о явлении людям героев и совершаемых ими чудесах. Их представляли себе исполинского роста – десяти локтей и более – и столь же сверхчеловеческой красоты; они карали тех, кто им отказывал в уважении, но и помогали верующим, даруя им исцеления от болезней и вещания об ожидающей их в будущем судьбе.

Все славные участники Троянской войны имели свои культы как герои в различных частях греческого мира; имел таковой и Протесилай. Он имел даже два: один на родине, в фессалийской Филаке, другой – в фракийском городе Элеунте на Геллеспонте, против троянского побережья. О первом упоминает Пиндар: там в честь героя происходили конные ристания с призами для победителей. В Элеунте находилась его могила, окруженная вязами; об этих вязах ходило предание, что те их ветви, которые были обращены к Трое, рано теряли свои листья – символ безвременной смерти героя. Там же находился и его храм с прорицалищем, настолько богатый, что он соблазнил персидского наместника во время ухода персидских войск после платейского поражения и был им разграблен. Это рассказывает Геродот; но еще более чем шесть веков спустя поздний греческий писатель Филострат подробно говорит об элеунтском культе Протесилая в своем диалоге под заглавием «Heroicus». Один финикиянин, высадившись в Элеунте, вступает в разговор с тамошним виноградарем; последний пользуется особым покровительством героя Протесилая – «того фессалийского, – как он поясняет, – мужа Лаодамии – это обозначение он особенно любит». Обо многом расспрашивает его финикиянин, касающемся чудесной посмертной жизни его покровителя, – и мы с удовольствием читаем эту интересную религиозную идиллию, напоминающую помпеянские ландшафты, в которых прислоненный к дереву тирс и привешенный кимвал напоминают о присутствии божества в охраняемой им природе; с тем большим интересом читаем мы ее, что она написана уже в эпоху борьбы язычества с христианством и то одухотворение и обоготворение прекрасной природы, которым она дышит, уже запечатлено печатью смерти. И вот, между прочим, гость виноградаря спрашивает его о любви его героя к Лаодамии; какова она теперь? «Он любит ее, чужестранец, – отвечает виноградарь, – и ею любим, и они живут друг с другом как самые нежные молодые супруги».

Это – последнее, что мы слышим из древности о Протесилае и Лаодамии и об их любви, поборовшей смерть.

1906

2. Лаодамия – Протесилаю

Из «Баллад-посланий» Овидия

Протесилай, молодой царь фессалийской Филаки, взял в жены фессалийскую же царевну Лаодамию, но после первой же ночи должен был отправиться в поход против Трои. Оракул предвещал, что первый, кто соскочит на вражеский берег, будет убит. Протесилай решил пожертвовать собою и в первой же битве пал от руки Гектора. Настоящее послание Лаодамия пишет своему мужу еще задолго до грустной развязки, когда Протесилай вместе со всем флотом был задержан в беотийской Авлиде в ожидании попутного ветра.

Источником Овидия была, несомненно, потерянная, но знаменитая в древности трагедия Еврипида «Протесилай».

Протесилаю привет шлет за море Лаодамия,

Сыну Фессалии дочь, милому мужу жена.

Ветром лихим, говорят, ты задержан в Авлиде туманной;

Ах, как меня ты бросал, где был тот ветер лихой?

Вот бы когда разыграться ветров непокорных потехе,

Вот бы бурунам когда весел осилить напор!

Больше б тебе поцелуев, заветов дала я прощальных…

Сколько тебе досказать я не успела тогда!

Разом не стало тебя, и умчал тебя ветер попутный,

Столь же приятный пловцам, сколь роковой для меня.

Вовремя им он подул, но не вовремя сердцу влюбленной.

Вмиг из объятий моих мой был исторгнут супруг.

Полные ласки уста обрывают напутствия слово —

И успевают едва грустным закончить «прости».

Пуще свежеет Борей, надувается вдаль устремленный

Парус… ах, как уж далек Протесилай от меня!

Все я, покуда могла, на тебя наглядеться старалась,

Спутником взор мой твоих был неотступным очей.

Вскоре исчез ты; вдали только парус белел одинокий.

О, мой тоскующий взгляд долго приковывал он.

Но когда скрылся в тумане и ты, и твой парус летучий,

И уж пустыни ничто не оживляло морской,

Скрылся и свет для меня; окруженная мраком внезапным,

Чувств я лишилась и ниц скошенной пала лозой.

И лишь с трудом меня свекор Ификл, и Акаст престарелый,

И горемычная мать жизни могли возвратить.

О, они любят меня, но напрасен их труд был усердный;

Жаль мне, что в горе таком я умереть не могла.

Чувства вернулись, но с ними и жгучая мука вернулась,

В преданном сердце я все горе познала любви.

Уж неохота мне косу рабыне вверять хлопотливой,

Уж неохота носить золотом шитую ткань.

Точно вакханка, копьем пораженная бога зеленым,

Взад и вперед я, куда гонит безумье, несусь.

Тщетно с укором ко мне филакийские жены приходят:

«Сану приличный наряд, Лаодамия, надень!»[62]

Мне ли багровые ткани носить, когда там, под стенами

Трои, быть может, его кровию плащ обагрен?

Мне ли уборы, когда медь шлема чело ему ранит?

Мне ли обновы, когда грудь его давит броня?

Пусть я хоть этим, о муж мой, участвую в наших невзгодах,

Пусть я хоть скорбью своей время отмечу войны!

Сын недостойный Приама, на горе отчизне прекрасный,

Будь твоя храбрость в бою верности гостя чета!

Ах! И зачем тебе розы спартанки-красы полюбились?

Лик твой цветущий зачем сердце спартанки пленил?

Ты ж, Менелай, что так нежно о беглой супруге радеешь —

Сколько заставишь ты вдов плакать о мести твоей!..

Что я?.. Молю, отвратите несчастное знаменье, боги!

Дайте, чтоб Зевсу побед муж мой доспехи принес!

Ах, мне так страшно, как вспомню про этот поход безотрадный,

Слезы, что тающий снег, так и текут из очей.

Ксанф – Симоент – Тенедос – Илион – эта дикая Ида[63] —

Звук уж имен их одних страхом мне сердце щемит…

И неспроста он Елену увез. Рассчитав свои силы,

Знал уж злодей, что ее он без труда отстоит.

Златом обильным сияя, предстал перед ней искуситель, —

Славу фригийских богатств пышный наряд подтвердил —

И кораблями, и ратью могучей, успеха залогом;

А ведь лишь малую часть сил своих взял он с собой. Этим себе подчинил он и Лединой дочери волю;

Этим он может и вам тяжкий урон нанести.

Есть там и Гектор какой-то; его я боюсь.

Беспощадна, Хвастал предатель, его в сече кровавой рука.

К Гектору этому ты – уж запомни, молю тебя, имя —

Не приближайся в бою, если мила тебе я.

Гектора пыл миновав, и с другими ты будь осторожен:

Мало ли город троян Гекторов может таить?

И говори про себя перед каждой ты битвы началом:

«Жизнь мне велела беречь Лаодамия мою».

Если уж пасть суждено Илиону от рати аргосской,

То и без раны твоей гибель свершится его.

Пусть Менелай на врагов устремляется с дикой отвагой —

Он, что из города недр должен супругу добыть.

Повод иной у тебя; твоя цель – уберечься от смерти

И возвратиться скорей в верной объятья любви.

Вас я молю, Дарданиды[64], его одного пощадите!

Из его раны моя брызнет навстречу вам кровь.

Не для того он рожден, чтоб мечом поражать обнаженным,

Иль чтоб удары врага грудью отважной встречать:

С большим гораздо он пылом способен любить, чем сражаться;

Битвы другим суждены; Протесилаю – любовь.

Ныне признаюсь тебе: я хотела назад тебя кликнуть —

Знаменья лютого страх заворожил мне уста.

Помнишь, когда выходил из дверей ты, в поход снаряжаясь,

Как невзначай ты порог, переступая, задел?

Стон издала я, увидев, и в тихой молитве шепнула:

«Пусть возвращенье его эта примета сулит!»

В этом тебе признаюсь, чтоб не слишком ты бодро сражался.

Пусть опасенья мои ветер развеет скорей!

Есть, говорят, и вещанье: «Кто первый из рати данайской

Вражьей коснется земли, жертвою рока падет».

О ты бедняжка, что первой погибшего мужа оплачешь!

Ты лишь, мой друг, не пленись славою рвенья пустой.

Нет, если тысяча всех, пусть твое будет тысячным судно,

Пусть утомленных уж волн силу смиряет оно.

Помни еще: из него выходи ты последним на берег.

Да и к чему там спешить? Ждет не родной тебя край!

Вот как домой поплывешь – торопи и веслом, и ветрилом

Судно и резвой стопой первым с него соскочи!

Скрылся ли Феб за горой, с высоты ль озаряет он землю —

Ты мне и ночью глухой, ты мне зазноба и днем…

Ночию боле, чем днем. Как сладко текут для влюбленной

Ночи часы, коей стан друга обвила рука!

Я ж на холодное ложе обманчивый сон призываю:

Нет наяву мне утех – тешусь хоть грезой пустой.

Только зачем ты, мой друг, таким бледным являешься милой?

И почему твоя речь дышит печалью такой?

Я просыпаюсь в испуге, молюсь привидениям ночи,

Всех фессалийских богов ладаном чту алтари.

Ладан дымится, и слезы текут, и от влаги горючей

Светится, как от вина, вспышкой внезапной огонь.

Скоро ль прижмусь я к тебе? Бесконечно – пока сама радость

Сладкой истомой любви уз не развяжет моих?

Скоро ль в объятиях друга, покоясь на ложе веселом,

Повести буду внимать подвигов бранных его?

Чудная будет то повесть! А все же приятно нам будет

И поцелуем прервать воспоминаний поток.

Это – законный отделов конец, и живее польется

После задержки такой речь о троянских боях!

Троя! Лишь вспомню о ней, мне чудятся бури и волны,

Гаснет в тумане забот светоч надежды моей.

Что б это значить могло, что ветрами поход ваш задержан?

О, я боюсь, что ему силы противятся вод.

Даже домой против воли ветров не решаемся плыть мы;

Вы ж против воли ветров из дому плыть собрались!

Сам Посидон преграждает вам путь в свой излюбленный город[65]:

Что же вас гонит? Домой каждый вернитесь скорей!

Что же вас гонит, данайцы? Ветров повинуйтесь запрету!

Это не прихоть судьбы – гнев это бога на вас.

Ради блудницы презренной поход вы такой снарядили!

Есть еще время: назад бег поверните, ладьи!..

Что я? Назад вас зову? Отвратите вы знаменье, боги!

Пусть вас по ровным волнам ласковый ветер несет!

Счастлив троянок удел. И своих многослезная гибель

Будет у них на глазах, будет и враг недалек.

Там на супруга лихого своею рукой молодая

Латы наденет, чело шлемом его осенит…

Латы наденет, свой труд облегчая лобзанием нежным;

Будет и ей и ему служба такая сладка.

В бой провожая супруга, совет ему даст на прощанье:

«Помни доспехи свои Зевсу родному вернуть!»

Он же, в душе затаив своей милой прощальное слово,

Будет сражаться умно, с мыслью о доме своем.

Та по возврате героя и шлем с него снимет, и латы —

Белою грудью своей снимет усталость с него…

Да, ее сладок удел. А нас неизвестность замучит,

Всякой возможной беде верить заставит нас страх.

Все же, пока на чужбине ты в бранной заботе томишься.

Образ из воска твои мне сохраняет черты.

Он моей ласки предмет; он к тебе обращенные речи

Слышит, объятья мои он получает пока.

Верь: не простой это воск. В нем я тайную чувствую силу:

Дар бы был слова – нашла б Протесилая я в нем.

Все на него я смотрю: точно к мужу, к нему прислоняюсь;

Плачусь ему, точно речь он понимает мою…

Я же возвратом твоим и священною жизнью клянуся,

Пламенем общим сердец, брачных святыней огней,

Друга главой, что седою я некогда видеть желаю,

Друга главой, что обнять я с нетерпением жду…

Всюду, куда б ни позвал ты, на том ли, на этом ли свете,

Я за тобой, мой супруг, спутницей верной пойду…

Ныне же кратким заветом свое я закончу посланье:

Если меня ты сберечь хочешь, себя береги!

3. Протесилай и Лаодамия

Из «Сказочной древности»

Итак, высадка. Она затруднена – берег занят троянами. И тут еще смущающее вещание: чья нога первая коснется вражеской земли, тот падет первой жертвой войны. Робких оно смущает, но смелых – нет; а смелых большинство. Соскочили Ахилл, Диомед, другие в воду по пояс, вброд направляются к берегу, потрясая копьями; но всех ближе к берегу корабль Протесилая, он первый достигает земли, торжествующим криком возвещая о своей победе. Его бы окружили, но второй за ним – Ахилл со своим огромным копьем, пелионским ясенем. Трояне несколько подаются назад: но вот два их бойца протискиваются в передние ряды, два сына богов: Эней, сын Афродиты, и огромный Кикн, сын Посидона. Эней выступает против Протесилая, Кикн – против Ахилла; остальные невольно замерли, следя за единоборством вождей. Храбро защищается Протесилай, но ему не сравняться с сыном богини: после нескольких безуспешных ударов он падает, сраженный Энеем. Война нашла свою первую жертву. Эней бы не прочь по праву победителя сорвать с него доспехи, но Ахилл, видя грозящее товарищу бесчестие, мощным ударом поражает Кикна и бросается против Энея. Остальные за ним: и труп Протесилая спасен, и побережье осталось за ахейцами.

Они с помощью вальков вытягивают свои корабли на сушу в один длинный ряд; с наступлением вечера они торжественно сжигают труп Протесилая, чтобы отправить его вдове урну с его прахом…

Этой вдовой была Лаодамия, молоденькая дочь Акаста Иолкского, сына Пелия. Как таковая, она была племянницей знакомой нам Алкесты и нравом была вся в нее: подобно ей, нежно, до самозабвения любила своего мужа. Недолго она им насладилась: уже на следующий день после свадьбы он должен был отправиться в Авлиду. Отныне у нее было только одно утешение: статуя из воска, изображающая Протесилая, изделие лучшего в Элладе художника, ученика Дедала. Сходство было поразительное: если бы не неподвижность, его бы можно было принять за Протесилая.

И вот вестник от войска:

– Пал твой Протесилай, мы приносим тебе его прах.

Похороны, тризна, соболезнование родни, утешения Акаста. Она в забытьи, безучастно и глядит, и слушает, и исполняет, что от нее требуют. А затем затвор, заповедный терем, где, весь убранный, стоит кумир Протесилая. Проходят дни; кончились месяцы траура, можно молодой вдове подумать о новой свадьбе… а если не ей, то ее отцу. Жених уже найден; назначен день для торжественного бракосочетания. Но Лаодамия только головой качает, и загадочная улыбка играет на ее устах: новый муж? Ей? К чему?

Фессалийская родина Лаодамии – страна колдуний: они многое знают и многому могут научить. А между изображением и изображаемым есть таинственные необоримые узы. Не все это знают, не все их умеют использовать, но кто умеет, тот может через изображение подействовать на изображаемого, где бы он ни находился, на суше или на море, на земле или под землею… На земле или под землей…

Счастливая Лаодамия ничего не знала, но в горе она научилась и знает многое…

Отец недоволен ее отказом; пусть! Она удаляется к себе в терем, в заповедный покой, где в озаренном светильниками углу стоит весь убранный в зелень кумир Протесилая. Плющевый венок покрывает его голову, небрида свешивается с плеча: он и Протесилай, и Дионис. И Лаодамия надевает символ службы Дионису, плющевый венок и небриду; тирс в одной руке, тимпан в другой: она – вакханка, прислужница Диониса. Пусть слышит дом ее песнь, шум пляски и звон тимпана: тем лучше, никто не посмеет к ней войти, священнодействующей вакханке. И она начинает пляску перед кумиром – восторженную, безумящую пляску. Гудит тимпан, льется песнь: «Эвоэ, эвоэ! Явись, Дионис, явись… Протесилай!»

Долгая, безумящая пляска. Ее сознание тонет в этом вихре, рука выпускает тимпан, она падает, мрак заволакивает ей глаза. Но только на мгновение: она их поднимает – что это? Рядом с ее Протесилаем стоит другой, такой же. Двоится у нее перед глазами? Нет. Такой же, да не совсем. Тот недвижен, а этот подходит к ней: «Радуйся, моя верная! Любовь сильнее смерти; песнь любви раскрыла врата Аида. Я твой и ты моя – на эту ночь…»

К утру старый раб подходит к терему Лаодамии: хозяйка должна выйти к нему, принять от него корзинку с плодами: так в доме заведено. Но она не выходит, и в терему все тихо. Что бы это могло значить? Старость имеет некоторые права: он заглядывает в щелку – и в ужасе отскакивает. Так вот она какова, эта прославленная верность! Вот оно, это безутешное вдовство! О женщины, женщины!..

Идет к царю Акасту:

– Ступай, царь, посмотри на свой позор! Твоя дочь в терему, а с ней… стыдно сказать…

Акаст в ярости выхватывает меч и бросается к дочери. Вот, значит, почему ей понадобились эти притворные Дионисии! Вот почему она отказывается от нового, законного и честного брака! Он хочет уже ворваться в заповедный покой – вдруг его дверь сама отворяется и из нее выходит… Любовник? Осквернитель? Нет, ее законный муж, его зять, Протесилай. Ярость сменяется ужасом, ужас – негодованием. Зачем ты здесь? Зачем из преисподней простираешь ненасытную руку на ту, которой место еще долго под лучами солнца?..

Призрак проходит мимо него с кроткой улыбкой на устах; он видит в тени Гермеса, пришедшего за ним. Но где же дочь? Где Лаодамия? Она сидит под кумиром Протесилая, заря блаженства на ее лице. Под кумиром – а, теперь он понял всё. Чары тут действовали, нечестивые, вредные чары. Этот кумир был не только немым утешителем ее вдовства – он был звеном цепи, соединяющей ее с подземным миром. Но он уничтожит это звено, разобьет эту цепь, отвоюет свою дочь обратно для подсолнечного мира, который имеет все права на ее молодую жизнь.

По его приказу на дворе разводится костер: он сам идет за кумиром. Лаодамия в отчаянии: отдать его, залог дальнейших блаженных свиданий? Никогда! Ну что ж, в таких случаях позволительно и насилие; потом сама благодарить будешь. Кумир в его руках, он бросает его в костер. Вмиг беседка пламени окружает его; о, как ему больно, как исказилось его прекрасное, благородное лицо! Что это? Он стонет, зовет ее… Иду, иду… ты мой, и я твоя, не на этом, так на том свете! Опять ее руки обвили дорогое изображение, а ее – багровые змеи всепожирающего пламени.

Лаодамия не умерла; вечную молодость обрела она в огненной купели; вечной сказкой пережила она гибель своего народа. Она живет и среди нас, под различными именами – Леноры, Людмилы, Светланы. Все это – та же Лаодамия, та же сказка про жениха, возвращающегося из могилы к нежно любящей невесте, сказка про любовь, поборовшую смерть.

Приложение

Сатирическая драма у Софокла и Еврипида

Перевод «Киклопа» едва ли не лучший из всех исполненных покойным Иннокентием Федоровичем; он, видимо, воодушевился новизной и оригинальностью взятой им на себя задачи, и я живо помню прекрасное впечатление, которое он произвел чтением своего перевода на своих слушателей в Обществе классической филологии.

Перевод и вступительная статья (в виде послесловия) были напечатаны в его петроградском издании. Статья перепечатывается здесь (т. е. в III томе «Театра Еврипида». – О. Л.) без изменений. Она была написана еще в то время, когда «Киклоп» должен был считаться единственной сатирической драмой, сохранившейся нам из древности; автору не было суждено дожить до обнаружения – в 1912 г. – второго представителя этой ветви драматической поэзии греков, а именно: «Следопытов» Софокла[66]. Не подлежит сомнению, что эта счастливая находка заставила бы его кое-где изменить и еще чаще дополнить свою статью; мне же как редактору было бы и неуместно, и неловко производить такую коренную ломку в ней и частично разрушать то, что у него так хорошо сложилось в одно целое. Довольствуюсь поэтому тем, что отсылаю читателя к своей собственной статье о новонайденной сатирической драме Софокла, в которой подведены итоги тому новому, чему она нас научила.

1. Софокл и сатирическая драма

(Новонайденные «Следопыты» Софокла)

I

«Сатирическая драма» в древнегреческом смысле этого слова – т. е. веселая драма сатирического содержания с непременным хором из сатиров – является наиболее чуждой нашему пониманию отраслью античной поэзии и единственной разновидностью драмы, не давшей никаких ростков в новейшей литературе. Уже римляне, благоговейно перенесшие на почву своей словесности другие выработанные греками типы, с этим ничего поделать не могли. В 54 г. до Р. Х. поэт Квинт Цицерон, брат знаменитого оратора, попытался переделать по-латыни одну сатирическую драму Софокла, а именно «Сотрапезников»; но его брат, которому он ее послал для критики, ответил ему: «“Сотрапезники” Софокла мне решительно не понравились, хотя я и готов признать, что ты переделал эту пьесу не без юмора». Затем, центральное положение, которое занимает коротенькая теория сатирической драмы в «Поэтике» Горация, наводит нас на мысль, что главный из Пизонов – адресатов Горация был не прочь испытать силу своего таланта в этой новой для его земляков области; но исполнил ли он это намерение – мы не знаем.

А впрочем, даже греки и специально афиняне относились к своей сатирической драме с постепенно убывающим интересом. Было время, когда она господствовала на трагической сцене; это была эпоха Пратина и Херила – «когда Херил был царем между сатирами», как говорили впоследствии, – около 500 г. до Р. Х. Но вот явился Эсхил и ограничил сатирическую драму четвертой и последней частью тетралогии, представляемой каждым из трех одобренных поэтов на дионисические состязания. Сам он относился к ней очень серьезно и заслужил среди позднейших славу лучшего вообще поэта сатирической драмы. Его преемники Софокл и Еврипид следуют его традиции, но их сатирические драмы мало заставляют говорить о себе, их обоих затмил в этой области второстепенный трагик Ахей Эретрийский. В IV в. сатирическая драма потерпела новую утрату: она была изъята из тетралогии и ограничена одной пьесой для всего состязания, которой зато было отведено первое место. По-видимому, она и здесь только прозябала, пока в двадцатые годы ее не оживил некто Пифон, сделав из нее в то же время сатирическую драму также и в нашем смысле слова: в своем «Агене» – заглавие для нас загадочно – он изобразил жизнь казначея Александра Великого Гарпала с афинской куртизанкой Гликерой в городе Тарсе – ту веселую жизнь, за которой последовал позорный побег Гарпала с царской казной, его происки в Афинах и все дальнейшее движение этой знаменитой на всю древность «гарпаловской панамы». Для сатирической драмы это было последним проблеском; после него она угасла навеки.

От ученых поздней римской эпохи, которым мы обязаны сохранившимися нам выборками из древнеафинских трагиков, и подавно нельзя было ожидать особого понимания этой своеобразной отрасли античной драмы. Всё же они отнеслись к ней с интересом и – точно предчувствуя предстоящий всемирный потоп культуры – приняли в свой ковчег, вместе с 32 трагедиями, также и один экземпляр сатирической драмы. Они остановились на «Киклопе» Еврипида – скорее всего потому, что его содержание почерпнуто из самой популярной рапсодии Гомера, XI песни «Одиссеи». Так-то и до самых последних времен «Киклоп» Еврипида был для нас единственным представителем всей сатирической драмы.

Один представитель это то же что одна точка: он не дает возможности судить о направлении линии – а в данном случае линии эволюции сатирической драмы. Можно себе поэтому представить радость филологического мира, когда в начале 1912 г. стало известным, что неутомимый охотник за папирусами английский ученый Артур Гёнт (Hunt) нашел в египетском Оксиринхе рукопись, содержащую около половины сатирической драмы Софокла – а именно его до тех пор неизвестных «Следопытов» («Ichneutai»). Летом того же года появилось и само издание драмы; оно составляет самую интересную часть IX тома «Оксиринхских папирусов». Только с тех пор мы и получили возможность говорить о сатирической драме Софокла.

Но что такое прежде всего сама сатирическая драма?

* * *

Ее родина – лес; а что такое лес – для чувства, и прежде всего для религиозного чувства?

Это живой источник душистой прохлады, столь благодатной под палящим солнцем юга. Прохладой веет на путника с зелени шумящих над его головой ветвей, прохладой дышат струящиеся у его ног ручейки, жизнетворную силу этой прохлады он охотно воплощает в ласковых, чарующих образах лесных нимф деревьев и родников – дриад и ореад. Да, нимфы населяют этот полный живительной прохлады лес; они живут в каждом из его деревьев, оживляя его своей сочной, могучей жизнью; они изредка показываются путнику, чтобы дать ему добрый совет или осчастливить его видом своей вечно юной красоты; они по ночам при свете луны ведут нескончаемые хороводы вокруг своей повелительницы Артемиды; ибо что такое блаженство, как не вечная пляска?

Это – одна сторона лесной природы; но есть в ней и другая.

Жутким бывает молчание в нелюдимой лесной чаще; но еще более жуткими кажутся загадочные голоса, прерывающие по временам это молчание. Мы отовсюду окружены непроницаемой зеленой завесой; кто знает, что происходит за ней, что значат эти таинственные сигналы, эти зловещие переклички? Того и жди, что вот-вот прорвется эта завеса и из-за нее появится – что? Нечто страшное, звероподобное… Впрочем, нам тут нечего особенно напрягать свою фантазию: и наш народ воплотил в образах своего «суеверия» обе стороны лесной природы, и он населил свои родные леса не только красавицами-русалками, но и внушительными фигурами леших. Лешие – это и есть те существа, о которых говорится здесь. Называли их различно; чаще прочих упоминаются две их разновидности, сатиры и силены, те – помесь человека с козлом, эти – с лошадью.

Сатиры с силенами и нимфы – это обе души лесной природы, страшная и ласковая, мужская и женская; но вместе взятые, все они представляются носителями главной деятельности леса. А эта деятельность – вечное, могучее, безудержное плодотворение. Лес – роскошная мастерская жизни; это на юге еще более бросается в глаза, чем у нас, так как там зеленый лес сам собою вызывает сравнение с выжженной солнцем, мертвой почвой обезлесенных склонов. В ту отдаленную эпоху «аниматизма», о которой здесь идет речь, откровенность и даже грубость не должны возбуждать удивление: только что указанная задача леса отразилась на характере его фантастических обитателей и представителей. Их жизнь – вечная любовь, вечное плодотворение: дерзкая похотливость сатиров и силенов, ласковая податливость нимф. Последнее для нас не так важно, важно первое: дерзкая похотливость – это основная черта, с которой силены и особенно сатиры перешли из своей родной лесной природы также и в сатирическую драму.

Случилось это, однако, не сразу.

* * *

Одним из важнейших событий в религии периода, отделяющего ахейскую эпоху Гомера от эпохи исторической Греции, было перенесение культа Диониса из Фракии к эллинам. Пронесся он по их городам и селам в угаре экстаза, в вихре восторженной пляски; а эта пляска, замутив при своем появлении «широкохороводные улицы» Эллады, все же звала население для завершения веселья на святые «оргады», на окаймленные лесом поляны Пинда, Киферона, Парнаса. В этом особенность культа Диониса: его место – не горная вершина Зевса, не стройный храм Аполлона, не приморский луг Деметры, а именно лесная поляна. Там – закулисная сцена «Вакханок» Еврипида; при чтении его описаний на нас так и веет зеленой прохладой дуба и смолистой негой ели.

А раз вступив на почву живого греческого леса, Дионис, естественно, увидел себя окруженным его обитателями: сатиры, нимфы схватили тирсы, надели небриды и закружились в хороводах как вакханты и вакханки в честь новообъявленного бога. Люди – те только последовали их примеру. Основная черта тех лесных обитателей от этого нимало не пострадала, ведь сам дионисический праздник был по своему первоначальному значению праздником чаемой весны и приливающих соков, праздником оплодотворения дремлющей в зимнем забытьи природы. Нет, сатиры и нимфы могли остаться тем, чем были искони. Люди – те вначале и в этом отношении, как можно догадаться, последовали их примеру. Но вскоре умеряющее влияние религии Аполлона дало себя знать. Он через своего пророка Мелампа «исцелил от бесстыдства» дочерей Эллады; он ввел дионисический экстаз в рамки гражданского благочиния, воздвигши между действительностью и фантазией четкую, хотя и зыбкую грань – грань искусства. В пристойном веселье служили своему богу всеэллинские вакханки на склоне Парнаса; зато в городской театр ворвалась необузданная в своей изначальной удали драма – драма «сатирическая».

И тут природа лесных обитателей обогатилась еще одной важной чертой. Греческие праздники стояли под знаменем работы; пришлось и новым, дионисическим праздникам подчиниться общим правилам. Их приурочили к работе винодела, благо вино, как одно из средств экстаза, было сродни Дионису. Дионис стал богом вина; его лесная свита пошла за ним. Не в одинаковой степени, однако. Я уже сказал, что эта лесная свита состояла из двух, так сказать, пород леших – сатиров и силенов. В широком приволье лесов они мирно уживались вместе, но на арене городского театра пришлось потесниться. Сатиры победили и составили хор благодатного бога. Силены были ограничены числом; обыкновенно выступал только один, и сатиры были поставлены к нему в сыновние отношения. Коневидный отец козловидных детей – это как будто против зоологии. Но фантазия смягчила эти крайности известной неопределенностью характерных примет, по крайней мере этих последних. Правда, она этим подала повод к спору ученых конца XIX в. о том, чем в сущности были сценические сатиры – конями или козлами. Мы этого спора касаться не будем; новонайденная драма прибавила еще одно доказательство в пользу мнения, которое мы всегда разделяли, – что сценические сатиры, несмотря на некоторую неопределенность примет, всегда понимались как козлы, tragoi, и что от этих tragoi и получила свое имя «песня козлов» – «трагедия».

Итак, силен – соответственно старый, лысый, с брюшком – стал отцом сатиров. Для него утехи любви – скорее дело прошлого, о котором он вспоминает охотно и не без хвастовства, как, впрочем, и о других подвигах своей доблести. Но в эти последние будет благоразумнее не верить; в те первые верить приходится, так как их живые доказательства – эти самые сатиры, его дети от лесных нимф. Зато другая утеха для него – живое дело настоящего: это – вино. Его любимый товарищ – винный мех. На то он – воспитатель юного бога; воспитал же он его в этих самых правилах – на радость себе, ему и всему человечеству.

У сатиров, его детей, эта приверженность к вину отходит на задний план; их выдающаяся черта – та похотливость, о которой речь была выше. Правда, в нашей драме она не заметна, если не считать одного сглаженного в переводе места; здесь их благовоспитанность по отношению к нимфе Киллене нас прямо удивляет и наводит на мысль, не пожелал ли Софокл облагородить в этой драме беспутных баловней аттической сцены. Не везде они так приличны: в «Свадьбе Елены», в «Пандоре», вероятно и в «Салмонее», в «Суде богинь», в «Поклонниках Ахилла» они выступали со всей безудержной откровенностью своей исконной лесной природы. В первой из названных драм старый Силен, забыв о собственном прошлом, счел даже отеческим долгом их пожурить, за что, впрочем, получил от них довольно непочтительную отповедь.

Третья черта – та, без которой первые две не были бы достаточно смехотворны: трусость. Ее нам уже не вывести ни из исконной природы наших лесных обитателей, ни из их соединения с культом Диониса; ею они всецело обязаны сцене и обязательной веселости сатирической драмы. А впрочем, и здесь наблюдается количественная разница между старым Силеном и его молодым потомством. Тот все-таки старается хоть внешним образом соблюсти достоинство и поддержать во мнении своих детей легенду о бранных подвигах своей молодости; стоит сравнить ту полную благородного негодования речь, в которой он их распекает в нашей драме. В душе, разумеется, и он полагает, что «осторожность – лучшая часть мужества», подобно шекспировскому Фальстафу, которого наш старый грешник предвосхитил в своей смеси винолюбия, женолюбия и трусости. Сатиры и здесь иного склада. Благоприобретенное стремление их родителя к почтенности им совершенно чуждо; унаследовав от него его стихийную трусость, они проявляют ее самым откровенным образом. Этим создан благодарный контраст между отцом и детьми, которым не преминули воспользоваться поэты.

Таковы оба постоянных элемента сатирической драмы; остальные изменяются в зависимости от ее содержания. Но каковым могло оно быть, это содержание?

* * *

Первоначально – но именно только первоначально, в очень древнюю эпоху, – оно, несомненно, было заимствовано из цикла преданий о Дионисе, свиту которого составили силены и сатиры. Надо полагать, что само «сатировское действо» имело тогда скорее характер кантаты или дифирамба, чем драмы. Дело в том, что религия Диониса, согласно своему экстатическому характеру, сама по себе не была мифотворной: миф получался только при ее столкновении с внешним миром вследствие чинимых этим миром препятствий – миф о Пенфее, Ликурге, дочерях Прета. Таким образом, это были мифы периферические, а не центральные, да и их было очень мало.

Чем была первоначально дифирамбическая драма сатиров – это мы в настоящее время можем постигнуть только путем интуиции, как это сделал Фр. Ницше в своей вдохновенной книге о рождении трагедии. Отсылая читателя к его неподражаемой характеристике, мы берем сатировское действо с того момента его развития, когда оно стало драмой – или, что одно и то же, когда оно в поисках содержания должно было покинуть свою чисто дионисическую почву. Тут перед ним открылся весь необъятный мир аполлоновской мифологии… Да, но этот мир не знал ни Диониса, ни его сатиров. Надобно было его завоевать – и сатиры его завоевали легко и шутя.

Задача поэта была везде одна и та же: ввести в любой мифологический сюжет сатиров с их почтенным родителем Силеном. Эта задача была во многом похожа на ту, с которой так беспечно и всё же так удачно справились поэты итальянской комедии dell’arte. Возьмем хотя бы Гоцци с его и у нас небезызвестной Турандот. Действие происходит в Китае, при дворе богдыхана Алтоума; как туда ввести обязательные венецианские маски, Панталоне и прочих?.. Очень просто: Панталоне из-за дуэли должен был покинуть свою дорогую Венецию и бежать к богдыхану, у которого он, разумеется, тотчас стал канцлером; Бригелла получил место начальника стражи, Тарталья – мандарина, Труффальдино – старшего евнуха. Дионисическая фантазия без труда поборает все препятствия.

То же и здесь, в сатирической драме: проследим это на Софокле, оставляя пока в стороне наших «Следопытов».

Софокл написал около 120 драм; если предположить, что он всегда следовал тетралогическому принципу Эсхила, то придется допустить, что среди них было 30 сатирических. Предположение это, однако, не может считаться неоспоримым; остатки древних записей о постановке драмы – так называемые дидаскалии – нас учат, что тетралогический принцип изредка нарушался: не всегда ставилась тетралогия, не всегда последняя драма в ней была сатирическая. Тем не менее расчет в общем правилен; более или менее несомненных сатирических драм мы можем назвать 23, и вполне возможно, что среди заглавий неопределенного характера скрываются и остальные семь.

Так вот из этих приблизительно 30 драм только одна имела несомненное отношение к циклу Диониса – драма «Младенец Дионис» («Dionysiskos»), содержанием которой было воспитание новорожденного бога старым Силеном в известных нам уже принципах. Вообще же поэту приходилось исправно прибегать к своей фантазии, чтобы отыскать предлог для введения сатиров с Силеном в совершенно чуждые Дионису мифы. Предлоги могли быть различные: если героями были насильники-богоборцы вроде Амика или Салмонея в одноименных сатирических драмах, то удобнее всего было представить сатиров их пленниками, как это сделал и Еврипид в своем «Киклопе». В таком случае укрощение Амика аргонавтом Полидевком или Салмонея Зевсом было в то же время и освобождением сатиров из неволи. Совершенно другого рода побуждения вызвали появление сатиров там, где в центре драмы стояла свадьба, как в «Энее», «Андромеде», «Свадьбе Елены», «Пандоре», или вообще любовь, как в «Инахе» и др. Наличие красавицы заставляло сатиров слетаться как мух на мед; если можно, они выступали женихами – в «Энее», – а нет, так просто поклонниками. Кстати: в только что названной драме Эней (Oeneus) выдавал замуж свою прекрасную дочь Деяниру. Настоящим женихом был Геракл; и, кажется, недавно возвращенный нам сравнительно крупный отрывок кончается возвещением именно его прибытия. Столкновение сатиров с Гераклом было, судя по изображениям расписных ваз, особенно благодарной темой для сатирической драмы: хвастовство, задор, трусость с одной стороны, добродушная сила – с другой. Так, по-видимому, обстояло дело и в «Геракле на Тенаре»: герой, утомленный спуском в царство теней, заснул под открытым небом, – пользуясь его сном, наша лесная нечисть весело растаскивает его доспехи. Каково ей стало после его пробуждения – это, до некоторой степени, можно себе представить.

А впрочем, от всего этого нам сохранились только отрывки. Что такое сатирическая драма Софокла – это мы знаем только теперь, когда нам возвращена хоть наполовину его драма «Следопыты».

II

В ее основу поэт положил миф, который и ему, вероятно, был известен по тому же источнику, как и нам, – по «гомерическому» гимну в честь Гермеса. Говорю «вероятно», так как в эту эпоху живой религии и устная традиция не может считаться исключенной. Что же касается самого гимна, то вот его содержание.

В тенистой пещере аркадской горы Киллены жила прекраснокудрая нимфа Мая; к ней спускался Зевс во мраке ночи, «когда сладкий сон делал скованной белораменную Геру, тайно от бессмертных богов и смертных людей», и она родила ему сына. «Родившись на заре, он в полдень уже прекрасно играл на кифаре, а вечером похитил коров далекоразящего Аполлона». Это – тема; развивается она следующим образом.

Соскочив с колыбели, младенец отправился искать коров Аполлона. Выйдя за порог пещеры, он нашел черепаху. Ее он отнес домой, очистил костяк от мяса, вследствие чего в ней образовалась полость (для резонанса), прикрепил к нижней части тростниковый мосток, верхнюю обтянул воловьею шкурой (прошу запомнить эту подробность), приладил два «локтя», соединил их коромыслом, а между коромыслом и мостком натянул семь струн из овечьих жил. Так он приготовил лиру, на которой тотчас стал воспевать собственное рождение.

Затем, положив лиру в колыбель, он вторично вышел из дому и к вечеру был уже в Пиерии, что под Олимпом, где паслись коровы Аполлона. Из них он «отрезал» пятьдесят и погнал их по песчаной местности, «дав копытам противоположное направление, так что передние стали задними, а задние передними, да и сам он шествовал назад», подвязав себе сандалии из древесных ветвей под ноги (перевожу точно это темное место). Проходя мимо Онхеста (в Беотии), он был замечен стариком-виноградарем, которому он обещал урожай под условием молчания. При свете луны он достиг реки Алфея в Элиде; там он коров отправил в пещеру, сам же возжег огонь – искусство возжигать огонь из сухого дерева изобрел именно он. На этом огне он приносит в жертву двух коров, разделив их туши на двенадцать частей, по числу великих богов, – этим он показал смертным первый пример огненной жертвы двенадцати богам. После этого, скрыв все следы, он вернулся на Киллену в свою родную пещеру. На упреки матери он ответил, что его целью было стяжать почет среди смертных как чиноначальнику крупного скотоводства (bukoleein – текст здесь, к сожалению, испорчен). Он надеется, что Зевс даст ему эту честь; если же нет, то он решил стать покровителем воров.

Тем временем и Аполлон отправился искать свое стадо. Отчасти благодаря болтовне онхестского старика, отчасти благодаря вещей птице, он догадался, кто такой похититель; но хотя он и нашел за Алфеем следы своих коров – их самих он, вследствие запутанности этих следов, отыскать не мог. Пылая гневом, он отправился в килленскую пещеру. Здесь он нашел Гермеса – в колыбели, завернутого в пеленки; на его грозную речь младенец отговорился полным незнанием. Оба согласны предоставить решение спора самому Зевсу, с каковой целью они и отправляются на Олимп. И вот перед трибуналом Зевса происходит спор обоих братьев; Гермес и там запирается самым беззастенчивым образом. Зевс от души смеется над его хитростью, но все-таки приказывает ему выдать Аполлону его коров. Поневоле ведет Гермес старшего брата туда, куда он их запрятал.

Здесь в тексте досадный пробел: неясно, каким образом обнаружилась лира, которую похититель все время держал под мышкой. Играя на ней, он до того обворожил Аполлона, что тот охотно ему за нее уступает коров. Все же поразительное воровское искусство Гермеса внушает ему беспокойство; а что, если он похитит обратно уступленную лиру, а заодно и лук? Но когда малютка дает ему торжественную клятву ничего не трогать из его имущества, тогда обрадованный Аполлон дарит ему еще и золотой волшебный жезл, и одно из прорицалищ под Парнасом, и вообще объявляет его своим любимцем на все времена. Так-то с тех пор сын Маи вращается среди богов и смертных «немногим на пользу, многим на обман, особенно ночью», как не без юмора заканчивает поэт.

* * *

Новейшего читателя этот гомерический гимн поражает прежде всего своим своеобразным отношением к богу Гермесу, да и к остальным богам. Непочтительным его назвать нельзя: его автор с видимой симпатией относится к плутням своего героя. Но в то же время он, по-видимому, совсем забывает, что имеет дело с богом; мы имели бы право назвать его отношение к нему прямо атеистическим, если бы это слово не было слишком страшным для детской наивности нашего певца. Оглядываясь в прочей гомерической литературе, мы найдем самую близкую параллель нашему гимну в той песни Демодока в честь любви Ареса и Афродиты, которая составляет жемчужину VIII рапсодии «Одиссеи». Та песнь поется у благочестивых феакийцев, – очевидно, об атеизме не может быть и речи. Но она поется на пиршестве, последовавшем за жертвоприношением, после многих чарок вина, когда и людьми и богами овладело самое благодушное, беззаботное настроение. Смех и насмешка – приправа веселой трапезы; от них не убудет ни людям, ни подавно легкоживущим богам.

А если так, то ясно одно: своеобразный характер нашего гимна знаменателен только для греческой религиозности, но не для греческой религии. Говоря о последней, мы должны восстановить прямое направление лучей, преломленных в призме затрапезного юмора гомерических певцов.

А для этого полезно вспомнить, что Гермес был великим богом в своей аркадской родине – даже своего рода богом-творцом. Сын Зевса и Маи – или, что одно и то же, неба и «матери»-Земли, рожденный на снеговерхой Киллене, где небо соприкасается с землею, он был родоначальником древнейших людей в мире, каковыми себя почитали аркадские пастухи. Их незавидное положение среди прочих эллинов отразилось также и на положении их бога среди прочих богов греческого Олимпа; но их политическое возрождение в IV в. до Р. Х. повело и к возрождению их родной религии – столь влиятельного в позднейшие времена «герметизма». Это не мешает иметь в виду и при оценке этого древнейшего памятника аркадской религии.

И, всматриваясь в него пристально, мы замечаем в нем черты, действительно характеризующие Гермеса как благодетеля и просветителя человеческого рода. Читатель не упустил из виду, что ему приписывается изобретение искусства добывания огня – очевидно, для его потомков и почитателей Прометей не был нужен. Он же установил для смертных порядок огненной жертвы – это также делает его соперником Прометея, которому ее установление приписывается Геродотом. А если так, то можно без преувеличения сказать, что Гермес дал людям и религию; ведь огненная жертва – главная часть религиозной обрядности. Наконец, наш гимн приписывает ему также изобретение лиры, а лира – символ не только музыки, но и всего покоящегося на ней «мусического» образования эллинов.

При этих условиях можно смело спросить себя: не имело ли и похищение Аполлонова стада такого же серьезного, «прототипического» значения? Не хотели ли аркадцы выставить своего бога и чиноначальником скотоводства, т. е. той отрасли труда, которой они жили до позднейших времен в своей гористой, неудобной для земледелия стране? Мы всматриваемся в важное для этого вопроса место, в разговор Гермеса с матерью Маей… Но нет, мы видели, что текст здесь испорчен, решающее слово bukoleein введено путем конъектуры. А с другой стороны, Гермес еще до похищения тех коров обтягивает новоизобретенную лиру воловьей шкурой – итак, коровы и скотоводство существовали в Аркадии и до него. При таком положении дела приходилось отказываться от прототипического толкования похищения Гермесом Аполлонова стада и видеть в нем грубоватый символ конкуренции между Аполлоном и Гермесом как обоими пастушескими богами Пелопоннеса, пришлым и местным, – что я и сделал в 1905 г. в своей статье «Гермес Трижды-Величайший»[67]. По-видимому, аркадцы горой стояли за своего родного бога и не прочь были посрамить его конкурента: «уже, конечно, если Аполлон собственного стада досмотреть не мог, то было рискованно доверять ему другие».

Останемся ли мы при этом толковании и теперь, после нового материала, которым мы обязаны новонайденной драме Софокла? Посмотрим – и для этого обратимся к анализу этой последней. Мы можем это сделать теперь же, так как промежуточных звеньев между гомерическим гимном и «Следопытами» в греческой литературе не имеется.

III

Чтобы использовать гомерический гимн для драмы, Софоклу, связанному единством места, пришлось прежде всего упростить его топографическую пестроту. Колыбель младенца-бога находилась в пещере аркадской Киллены; коров он похищает под пиерийским Олимпом между Фессалией и Македонией, прячет их в элидском Пилосе, попутно останавливаясь в беотийском Онхесте. Тот же путь совершает и разыскивающий свое стадо Аполлон. Софокл должен был сделать выбор между этими местностями; по весьма понятной причине он остановился на Киллене.

Итак, действие происходит перед пещерою Киллены, на склоне горы. Этим заодно дана та обстановка, в которой поэт сатирической драмы более всего нуждался. «Сатирическая сцена, – говорит Витрувий, – украшается деревьями, пещерами, горами и прочими элементами дикой природы, изображаемыми так, как это делают пейзажисты (topiarii)». На основании этого свидетельства, к слову сказать, и предложено в моем переводе описание сцены; иллюстрациями могут служить помпеянские ландшафты.

Первым выступает Аполлон с объявлением о пропаже своего стада и о награде тому, кто укажет похищенное и похитителя, – как это нередко делали в греческих городах глашатаи. Конечно, появление бога именно на Киллене требовало объяснения, которое он и дает: оказывается, он уже давно странствует, разыскивая свое стадо, так что его теперешнее объявление – только одно из многих. Интересно, что исходный пункт этих странствий не совпадает с гомеровским: там им был пиерийский Олимп, между Македонией и Фессалией, здесь Аполлон прежде всего «переходит во Фракию». Откуда? Так как он оттуда направляется в Македонию, то, по-видимому, с востока, из Троады через Геллеспонт. Можно ли отсюда заключить, что Софокл признавал происхождение культа Аполлона из Трои?

Объявление Аполлона обращено к божествам и людям дикой горной природы; последние разделяются на овчаров (poimenes), земледельцев и (по блестящему восстановлению Виламовица) угольщиков. Волопасы отсутствуют. Поручаем пока это обстоятельство вниманию читателя; мы воспользуемся им в свое время.

На объявление Аполлона откликается Силен; он предлагает ему услуги свои и своих детей-сатиров, исключительно из дружбы, разумеется… а впрочем, к награде он тоже неравнодушен. Так-то сатиры самым непринужденным образом введены в фабулу гомерического гимна. Там Аполлон сам выслеживает своих коров; здесь он эту низменную работу поручает этим низменным божествам, которые и являются в нашей драме в роли «следопытов». Нет спора, что это было очень счастливым изменением старой фабулы в соответствии с потребностями сатирической драмы.

Но вот что нас озадачивает. В виде придачи к условленной награде Аполлон обещает Силену свободу для него и всех его детей; хотя этот стих нам сохранился не весь, но ссылки на него в других местах ставят правильность его реконструкции выше всякого сомнения. У кого же они были в неволе? Ниже нимфа Киллена упоминает об их «прежней» службе их господину Дионису; отсюда следует скорее всего, что теперь они ему более не служат. К тому же это была не такая служба, от которой они желали бы освободиться, да и не от Аполлона зависело их от нее освободить… Последнее соображение подсказывает нам, думается мне, единственно правильный ответ на поставленный вопрос: если их освобождает Аполлон, значит, ему они и служили. Но что это за служба Силена и сатиров Аполлону? Должны ли мы признать в ней отголосок смягченного варианта о состязании Аполлона с силеном Марсием? Или же деление дельфийского сакрального года на аполлоновскую и дионисическую половины имело последствием известную подчиненность Силена с сатирами также и Аполлону? Мы этого не знаем. Все же следует обратить внимание на то, что Софокл считается с этой службой как с чем-то общеизвестным: ее мотивировки нет в сохраненных частях драмы, не могло быть и в утерянных.

Подтвердив свое обещание, Аполлон уходит; на сцене остается Силен с сатирами. Пролог кончен.

* * *

При следующей за ним вступительной песни хора, как и вообще при хорических песнях нашей драмы, кроме разве последней, – поэту пришлось иметь дело со своеобразным затруднением. Обыкновенно они исполняются под аккомпанемент музыкального инструмента; здесь это было невозможно потому, что первый музыкальный инструмент, лира, только что изобретен младенцем Гермесом. Стихийный ужас сатиров при его таинственных звуках (о котором еще будет речь) был бы невозможен, если бы предыдущие песни хора исполнялись под музыку. Необходимо было поэтому обойти затруднение так или иначе.

Во вступительной песни обход состоял в том, что поэт вообще не заставил петь весь хор, а разбил его на части. На какие – об этом можно спорить; я принял то деление, которое мне показалось самым простым и естественным, – другие делят иначе.

Силен, давая свое обещание Аполлону, разумеется, рассчитывал гораздо более на своих востроглазых детей, чем на собственные способности; напутствовав их мудрым советом, он уходит – для чего, это всякому, кто его мало-мальски знает, нетрудно сообразить.

Сатиры ищут, следуя наставлению своего родителя. Их поиски недолго остаются без награды: след найден, затем и другой. Этим, казалось бы, направление, в котором был угнан скот, нетрудно определить; не попытаться ли свистнуть, чтобы вызвать его ответное мычание?.. Здесь в рукописи единственная во всей драме ремарка: rhoibdos. Руководясь значением этого слова в других местах и окружающими его здесь стихами, я полагаю, что оно обозначает именно «свист» сатира, а не что-либо другое. Но стадо молчит; с другой стороны, свои же товарищи находят новые следы, своим направлением противоречащие первым. Как видно, наш поэт удержал путаницу следов в гомерическом гимне, хотя нельзя сказать, чтобы ее описание у него вышло особенно вразумительным. Как бы то ни было, наши следопыты сбиты с толку; в каком направлении искать вора и добычи?

Оставим их пока в их недоумении и займемся нашим, едва ли не более важным, – что, собственно, нашли наши сатиры? Следы воловьих копыт. Какой отсюда вывод? Казалось бы, только один: что здесь проходило стадо коров, не более. Но почему же непременно стадо Аполлона?

Остроумный филолог Роберт, которому принадлежит одна из первых статей о новонайденной драме, обратил внимание на это затруднение. Как могут сатиры знать, что стадо коров, которое они выслеживают, есть именно стадо Аполлона? Очевидно, отвечает он, у коров Аполлона был выжжен на нижней части копыт особый знак, который оставил свой оттиск в песке. Само по себе это было бы возможно – мифология повествует нечто подобное о стаде хитрого Сизифа, уведенном Автоли-ком. Но сам Роберт уже заметил, что если бы этот выжженный знак был отличительной приметой коров Аполлона, то он должен был предупредить о нем Силена и сатиров там, где он поручает им его выследить. А между тем этого предупреждения нет в сохранившейся части трагедии и не могло быть в утраченных.

Мне думается, мы можем дать вполне удовлетворительный ответ на поставленный вопрос, сближая наше место с тем, на которое я выше обратил внимание читателя. Но мы с этим ответом торопиться не будем и отложим его до третьей и решающей улики. А пока вернемся к нашим недоумевающим следопытам.

* * *

Хотя в этом месте наша рукопись никаких ремарок не дает, но дальнейшее не оставляет сомнения в том, что здесь происходит. Из пещеры слышится игра на лире; при этих неведомых звуках вся врожденная трусость сатиров дает себя знать – пораженные ужасом, они падают на землю и остаются в этом положении до прихода своего отца.

Кстати, этой игрой Софокл вознаградил свою публику за отсутствие музыкального аккомпанемента при вступительной песни хора. Надо полагать, что исполнение этого интермеццо было виртуозным: ведь сам бог предполагался исполнителем. Зная, как искусно сам Софокл умел играть на кифаре, мы охотно предположили бы, что он и здесь, как в своем «Фамире», выступил в роли кифариста. Но нет: та же традиция сообщает нам, что то его выступление было единственным, и мы не имеем основания прекословить ей.

Чудесная игра умолкает; невольные слушатели по-прежнему лежат на земле. К ним приходит Силен; узнав о причине их страха, он пристыжает их в великолепной, проникнутой благородным негодованием речи… мы знаем уже эту его черту. Удивляться можно только скромности, с которой его выродки-дети ему отвечают; не всегда они бывают с ним так почтительны.

Решено на таинственную игру ответить удалой песней. Петь будут сатиры, аккомпанировать – Силен… Конечно, только свистом, так как никакого музыкального инструмента, мы это уже знаем, в распоряжении нашего хора не имеется. Так-то поэт вторично обошел затруднение, о котором речь была выше. Песня под аккомпанемент свиста – это была, очевидно, редкая диковина, вполне идущая к веселому характеру сатирической драмы. Ее текст, к сожалению, сильно пострадал, все же из краткого резюме Киллены видно, что наша «свистопляска» в буквальном значении слова состояла из двух частей – одной охотничьей, другой, так сказать, сыскной: мнимый зверь первой части во второй оказывается выслеженным вором. Сатиры выступают здесь настоящими собаками-ищейками: даже клички они дают себе собачьи.

А впрочем, выслежен наш вор пока только в фантазии; пыл сатиров и их вдохновителя быстро остывает, когда из пещеры вторично раздаются те же загадочные звуки. Это – второе музыкальное интермеццо, вторая награда публике за отсутствие обычного аккомпанемента в только что прослушанной песне. Новый припадок трусости у хора, новые увещания со стороны блюдущего свое родительское достоинство Силена. Решено вызвать загадочного виртуоза – сначала честью, а потом, ввиду его упорства, и более решительными мерами.

Эти более решительные меры описываются Силеном; по-видимому, речь идет о бойкой деревенской пляске. Мы знаем, что таковая была неизменной принадлежностью сатирической драмы; звали ее технически сикиннидой. Эта сикиннида эффектно отделяла первую часть драмы от другой, ознаменованной участием нового действующего лица – ореады Киллены. Силен в этой второй части отсутствует; надо полагать, что он исчез незаметно под шум сикинниды, предоставив своим сыновьям расправу с таинственным незнакомцем.

* * *

Из пещеры выходит на шум нимфа Киллена. Это – персонаж новый; гомерический гимн его не знает – там, в пещере, с Гермесом обитает одна только Мая. К чему эта замена? Поэт говорит нам, что Мая ослабла от родов; это – черта реалистическая, вполне убедительная для поэта-реалиста и поэта-врача, каким был Софокл. Но позволительно будет отметить и другое удобство этой замены: уличаемой сатирами Киллене придется играть довольно незавидную роль, вряд ли достойную богини и матери великого бога.

Все же вначале она держит себя с большим достоинством и очень свысока бранит сатиров за их шумную сикинниду. Те скромно извиняются – мы уже отметили выше эту их учтивость, мало идущую к их обычному задору, даже у Софокла. Мало-помалу разговор налаживается; она хочет узнать, зачем они пришли. Но сатиры чувствуют, что центр тяжести их интереса уже переместился: о коровах Аполлона они забыли, они все под впечатлением услышанных звуков и желали бы знать, от кого они.

Здесь мы имеем в полукомической обстановке ту же характерную для Софокла драматургию, расцвет которой в серьезной и трагической обстановке представляет «Царь Эдип». В силу человеческой воли центр тяжести интереса перемещается; но это перемещение лишь способствует развязке также и в смысле первоначального интереса. Киллена с женской словоохотливостью отвечает на вопросы сатиров о происхождении таинственных звуков; но, отвечая на него, она невольно ответила также и на основной вопрос, образующий завязку нашей маленькой драмы, – о похитителе Аполлонова стада.

И стоит обратить внимание на то, с каким искусством поэт воспользовался в видах этой развязки беззаботным рассказом певца-гомерида. Читатель помнит этот рассказ. Гермес сначала ловит черепаху, делает из нее лиру, обтягивая между прочим ее спину воловьей шкурой, а затем уже идет похищать стадо Аполлона. А у Софокла? Из слов Киллены это не сразу видно, так как она о похищении стада, разумеется, умалчивает. Тем полезнее будет для читателя знать это заранее: у Софокла Гермес сначала похищает стадо Аполлона, а затем уже изобретает лиру. Для чего это изменение? Увидим.

Итак, Киллена рассказывает сатирам о рождении Гермеса от Зевса и Маи. Рос он не по дням, а по часам: уже по прошествии шести дней он сравнялся ростом с юношей… это тоже не по Гомеру. Но по другой причине: надо было подготовить зрителя к тому, что роль Гермеса будет исполнена взрослым актером. И вот теперь этот мальчик из мертвого зверя сделал лиру и тешится ею.

Сатиры недоумевают: что это мог быть за зверь? Начинается новый разговор между ними и Килленой: наивные вопросы одних, наивные ответы другой, довольно первобытная зоология, очень мило приправленная египетской ученостью про кошку и ихневмона, которую наш поэт заимствовал у своего друга Геродота. Ну, что ж, пусть будет так; но все-таки, как же этот диковинный зверь стал после смерти голосист? И тут словоохотливая Киллена готова служить: подробно описывает она, как ее питомец из остова черепахи сделал лиру – и, между прочим, невзначай упоминает и о том, как он этот остов обтянул воловьей шкурой.

Этим она выдает всю свою тайну. Сатиры тотчас ее накрывают: воловьей шкурой, прекрасно, – а вол-то чей? Сомнений нет: именно Гермес, а не кто иной, похитил Аполлоново стадо.

…Это и есть та третья улика, о которой я говорил выше. В самом деле, прошу вспомнить вторую: сатиры находят следы воловьих копыт – и не сомневаются в том, что их оставило Аполлоново стадо. Почему именно Аполлоново? То же самое и здесь: упоминается воловья шкура – и опять для сатиров несомненно, что она принадлежала похищенной у Аполлона корове. И заметьте: Киллена изворачивается на все лады, чтобы спасти своего питомца от обвинения в воровстве, но ей и в голову не приходит сказать, что вол принадлежал ему самому или был взят у смертного пастуха. Почему так?

А вот почему: потому что другого коровьего стада, кроме Аполлонова, тогда во всем мире не было. Это – единственный ответ, который мы можем дать. Этим объясняется заодно и то, что Аполлон обращается в прологе со своим объявлением только к овчарам, земледельцам и угольщикам – это у нас было отмечено как первая улика. Почему не к волопасам? Потому что таковых еще не было.

А этот факт изменяет весь наш взгляд на похищение Гермесом Аполлонова стада. То серьезное к нему отношение, от которого нам выше пришлось отказаться вследствие беззаботной путаницы рассказчика-гомерида, – оно теперь оказывается прямо обязательным. Да, благодарные аркадские пастухи действительно признавали Гермеса чиноначальником главной отрасли своего труда, крупного скотоводства. Это он свел с Олимпа на землю стадо божественных коров и подарил его своему народу. Что он его похитил у богов, в этом в те времена не могли усмотреть ничего позорящего: ведь и Прометей в параллельном сказании похищает небесный огонь и – из человеколюбия – приносит его смертным.

Но каким же образом, можно спросить, мог быть знаком Софокл с этим серьезным взглядом на похищение Гермесом Аполлонова стада, раз его прямой источник, гомерический гимн, этого взгляда не только не признает, но даже прямо его исключает? Я уже выше заметил, что в эпоху Софокла религия была еще живой силой и люди еще не были вынуждены черпать ее исключительно из письменной традиции. В подтверждение могу привести и следующую улику. По Гомеру младенец находится на Киллене, стадо в Элиде; по Софоклу – и младенец, и стадо в той же килленской пещере. Этот последний вариант мы находим и в изобразительной традиции. Конечно, глубокого толкования мифа о похищении изобразительная традиция Софоклу подсказать не могла, но мало ли откуда мог он его почерпнуть? Одновременно с Геродотом и аркадская пророчица, мантинеянка Диотима, – я не вижу основания сомневаться в ее историчности – была гостьей Перикловых Афин; благодаря ей стало известно в Афинах аркадское предание о происхождении Эрота – то предание, на котором Платон построил свою величавую концепцию метафизики этого бога и олицетворяемого им чувства. Это – пример; быть может, лишь один из многих.

Возвратимся, однако, к Киллене и сатирам.

* * *

Киллена притворяется возмущенной наветами сатиров. Как, Зевсов сын – вор? Очень мило старается она опровергнуть обвинителей соображениями общего характера; но так как против главной улики – воловьей шкуры – она ничего возразить не может, то все ее благочестивые увещания остаются безуспешными… Кстати об этих увещаниях: в пылу раздражения она сравнивает сатира с козлом. Это сравнение является новым доказательством в пользу козловидности сценических сатиров, о которой мы говорили выше.

Хор остается при своем: обтянул воловьей шкурой – значит, он же похитил и Аполлоново стадо. Дело совершенно ясно. К сожалению, связный текст здесь обрывается. Из сохранившихся клочков видно, что Киллена продолжала настаивать на своем главном соображении, что Зевсов сын не может быть вором, но что и сатиры не давали себя выбить из своей позиции. Они ставят требование, чтобы стадо было выведено из пещеры; возмущение Киллены растет и растет, но вот какой-то зоркий сатир открывает – по-видимому, у самого входа в пещеру – новую улику, которая окончательно пристыжает Киллену, – коровий навоз. Побежденная, она (надо полагать) спасается в пещеру, к своему питомцу. Сатиры торжествуют победу и на радостях призывают Аполлона. Тот является – его имя, к счастью, сохранено в заголовке семи искалеченных стихов, из которых мы можем извлечь только то, что он с первых же слов подтвердил сатирам оба своих обещания – и о награде, и о свободе, – после чего наш папирус окончательно прекращается.

Остальную часть драмы мы поэтому можем восстановить только в общих чертах. Конечно, сатиры прежде всего докладывали богу о своем успехе; затем надлежало увенчать все дело расправой с похитителем. Для этого Аполлон – по гомерическому гимну – проникает в пещеру; в драме это тоже было возможно, но более в ее нравах будет предупредить это добровольным появлением виновника перед пещерою. Во всяком случае решающий разговор обоих братьев должен был происходить на сцене. Как защищался Гермес, трудно сказать: гомеровской ссылкой на младенчество и пеленки ему, взрослому юноше, пользоваться нельзя было – да и вряд ли можно себе представить, что он после столь подавляющих улик мог отрицать свое хищение. Это было возможно в гомерическом гимне, в котором коровы предполагались спрятанными далеко, на берегу Алфея; по Софоклу же они находятся тут же, в пещере, и Аполлону ничего не стоит уличить похитителя.

Нет; Гермес наверное вышел из пещеры не с пустыми руками, а с той лирой, которая была его спасением. Невиданный до тех пор инструмент не мог не возбудить любопытства сатиров, и в интересах лукавого бога было использовать это любопытство, предлагая хору спеть песню под аккомпанемент новоизобретенной диковины. И вот, наконец, после стольких суррогатов, настоящая хорическая песнь под лиру, пример смертным на все времена. После нее примирение не могло заставить долго ждать себя. Очарованный Аполлон охотно предоставил брату свое стадо взамен драгоценной лиры; эта последняя стала с того времени его постоянной спутницей. Разумеется, и старый Силен с сатирами не были забыты: они получили и обещанное золото, и обещанную свободу – и под их восторженные возгласы кончалась вся эта веселая, безобидная драма.

IV

Одна пьеса, сказали мы выше, что одна точка; лишь наличность второй дозволяет определить направление. Одной точкой в развитии сатирической драмы был «Киклоп» Еврипида; теперь лишь установлена вторая в лице наших «Следопытов». Попытаемся же определить направление развития этой чуждой нам, но исторически важной отрасли драматического искусства.

Для этого нужно знать временное отношение друг к другу обеих драм. И да не сочтет читатель его предрешенным тем обстоятельством, что Софокл вообще был старше Еврипида: не следует забывать, что оба поэта умерли в том же году. Но в данном случае действительно старшинство – и притом значительное, – Софокловой драмы не может считаться сомнительным. В «Киклопе» действующих лиц не более, чем в «Следопытах», но техника их диалога при одновременном присутствии трех актеров доведена до полной свободы. В «Следопытах», напротив, никогда не бывает на сцене более двух актеров, да и их мы встречаем довольно редко (Аполлона и Силена в начале, Аполлона и Гермеса в конце). Обыкновенно поэт довольствуется одним актером, заставляя его беседовать с хором (т. е. с корифеем): Силен и хор, Киллена и хор – это, как и вообще выдающаяся роль хора, свидетельствует о старинной, почти что эсхиловской технике. Несомненно, «Следопыты» принадлежали к древнейшим драмам Софокла. Они – древнее «Антигоны» и «Трахиня-нок»; такое впечатление произвели они на всех филологов после своего воскресения. «Киклопа» же и раньше причисляли к позднейшим пьесам Еврипида; по-видимому, между «Следопытами» и им прошло не менее сорокалетия развития сатирической драмы.

А теперь приступим к сравнению – это тем легче, что «Киклоп» доступен русскому читателю благодаря прекрасному переводу И. Ф. Анненского.

Первое, что нам бросается в глаза, – это значительно большая сдержанность автора в Софокловой пьесе. На ее приличье уже было указано; какую противоположность этому представляет игривость Еврипидовой пьесы – там ли, где хор сатиров переносится мыслью к добытой обратно Елене, или там, где винные чары вызывают в Киклопе совершенно особые чувства к старому Силену! То же самое придется заметить и об отношении сатиров к отцу их Силену. У Софокла они – почтительные сыновья и даже на брань не отвечают бранью; у Еврипида они очень бесцеремонно выдают Киклопу увертку – правда, довольно гнусную, – придуманную стариком для оправдания себя перед ним, и вообще обращаются с ним без всякого стеснения.

Второе – это роль хора здесь и там. У Софокла он положительно главный актер; и следы коров находит он, и Киллену уличает он. Рядом с ним роль Силена только вспомогательная: он, правда, и направляет своих детей, и распекает их при случае, но все же действие происходит без него. «Киклоп» Еврипида и в этом отношении прямой контраст драме Софокла. У него роль хора чисто декоративная: он своими песнями, плясками и шутками украшает действие. Его же носители – исключительно актеры: Одиссей, Киклоп, Силен.

Этим придется пока удовольствоваться; о технике диалога уже было сказано, в филологические тонкости, касающиеся языка и стиля, здесь пускаться не место. Перед нами два типа сатирической драмы, довольно резко отличающиеся друг от друга. Называть их софокловским и еврипидовским мы не имеем права: приведенные выше образчики из Софокловых сатирических драм гораздо ближе подходят к «Киклопу», чем к «Следопытам». Но зато, перебирая отрывки из сатирических драм Эсхила, мы – при всей их незначительности – легко признаем в них тот же стиль, что и в новонайденной драме Софокла. Сопоставляя эти наблюдения с античным свидетельством, согласно которому Софокл в молодости был учеником и подражателем Эсхила, мы позволим себе предложить следующее решение: ранний тип принадлежит Эсхилу и молодому Софоклу, поздний – зрелому Софоклу и Еврипиду.

Как же отнеслась античная критика к тому и другому типу?

Теперь будет уместно обратиться к тому тонкому ценителю поэзии, на чье свидетельство о сатирической драме мы сослались с первых же слов нашей статьи, – к Горацию и его «Поэтике». Вот что он говорит:

Тот, кому был малоценный козел за трагедию призом…

Не будем придираться к учености поэта, поверившего своим источникам, что трагедия получила свое имя от того козла, который будто бы был наградой победителю в состязании; речь идет, очевидно, о зачаточном периоде этой отрасли искусства, периоде Феспида и его ближайших последователей.

Вскоре и сатиров вывел нагих, уроженцев дубравы,

И – хоть и был он суров – не роняя степенности, в область

Шутки вступил, чтоб в приятной диковине видел приманку

Зритель, исполнивший долг благочестия, пьяный и буйный.

И с этим рационалистическим объяснением можно будет не согласиться: не вскоре после трагедии возникла сатирическая драма, а из сатирической драмы развилась трагедия. Но нас интересуют не взгляды Горация на рождающуюся сатирическую драму, а его критика уже созревшей. Пусть игривость этого дивертисмента находит себе оправдание в послеобеденном настроении зрителя, посвятившего всю первую половину дня серьезной трагедии; какой же отсюда вывод для поэта?

Смейтесь же, сатиры, вдоволь, шутите, в игривую сказку

Важной трагедии смысл обращайте; но помните меру!

Недопустимо, чтоб бог иль герой, лишь недавно в порфире,

В царских парчах перед нами явившийся, – низменной речью

До полумрачных харчевен спускался; не должно им также,

Почвы земли избегая, в эфирную высь возноситься.

Пусть же трагедия, помня, что пошлость ее недостойна, —

Точно матрона, что пляшет, обряд исполняя священный, —

В сатиров свите задорных стыдливость блюдет и приличье.

«Лишь недавно в порфире…» – эти слова драгоценны. Гораций, очевидно, имеет в виду то время, когда одни и те же лица выступали и в трагической трилогии, и в следовавшей за ней сатирической драме. А таковым было именно время Эсхила. Возьмем, примера ради, его «Фиваиду» с трагедиями «Лаием» «Эдипом», «Семью вождями» и сатирической драмой «Сфинксом». Одни и те же лица выступали и в «Эдипе», и в «Сфинксе»; герой трагедии, представший перед зрителями «в порфире и царских парчах», затем в сатирической драме отправлялся на дикую поляну, где обитало страшилище, и при живом, хоть и бесполезном участии трусливых сатиров лишал его жизни. Понятно, что он не мог безудержно предаваться игривому настроению своих спутников: его юмор должен был быть сдержанным, как бывали сдержанными орхестические движения почтенной матроны, которой древний обычай предписывал религиозную пляску в праздничные дни. «Пляшущая матрона» – для всякого, знакомого с античной жизнью, это выражение римского поэта будет бесподобным символом того, чем, по его мнению, должна была быть сатирическая драма с ее сдержанным юмором. А если так, то ясно, что он отдавал предпочтение именно раннему, эсхиловскому типу сатирической драмы: не «Киклоп» Еврипида, а именно наши «Следопыты» являются лучшей иллюстрациею к мысли Горация.

В этом их историко-литературное значение. Говорить ли после него и об их абсолютно-эстетическом значении с точки зрения художественных запросов наших дней? Думаю, что это излишне. Кто признает произведения античного искусства лишь постольку, поскольку они являются или могут являться нормою для подражания, тот смело может оставить в стороне «Следопытов», а вместе с ними и всю сатирическую драму древних. Но кто видит в них семя, могущее оплодотворить его собственный ум для самобытного творчества – а мы не раз отстаивали правильность именно этой точки зрения, – тот, думается мне, с интересом отнесется к сдержанному юмору сатирической драмы и не сочтет потерянным время, посвященное им на ознакомление с новонайденным ее представителем.

2. Следопыты

Сатирическая драма Софокла. Перевод Ф. Ф. Зелинского

Действующие лица:

Аполлон.

Гермес.

Киллена, горная нимфа.

Силен.

Хор, сатиры.

Пролог

Дикая местность на склоне горы Киллены в Аркадии. На переднем плане – скалы, по сторонам деревья и кусты; дальше лужайка и водоем. На заднем плане опять возвышаются скалы; в одной из них пещера, заслоненная плющом.

Спереди на выступе скалы стоит Аполлон в осанке глашатая.

Аполлон

Сим объявляется богам и смертным:

Я, Аполлон, сын Зевса, обещаю

Даров богатых радостную мзду —

Притом сейчас же, а не в срок далекий —

Тому, кто гнет невыносимый с сердца

Мне снимет. Вот в чем дело. Все говяда —

Тельцы, телята, дойные коровы —

Из стойл моих исчезли, и вотще

Я их выслеживаю. Кто-то тайно

С неслыханною хитростью увел их

От яслей милых далеко. Никак

Не думал я, чтоб кто-нибудь из смертных

И даже из богов такое дело

Свершить отважился.

Узнав о нем,

Я в огорченье страшном на разведки

Отправился и всем богам и смертным

О нем поведал – чтоб никто незнаньем

Не мог отговориться; всё же вести

Я не услышал никакой. И вот

Я странствую по свету в исступленье.

Все племена фракийцев обошел я —

Никто не знает ничего. Оттуда

Я в Македонию направил путь,

Где Аксий воды с Лидием сливает, —

И там неведом похититель. Дальше

Я в фессалийцев благодатный край

Проследовал, в Беотии роскошной

Равнины – даром всё. В соседний край

Я перешел тогда, где близкий морю

Царит афинян богозданный град —

Но не открыла мне Паллада вора.

Вступил я в город, что прибою внемлет

Двоих морей, в дорический Коринф,

Не сбыл ли вор купцам моей отрады —

Нет, не сбывал. Пошел я дальше – в горы

Аркадии благословенной. Здесь,

С отрога неприступного Киллены,

Я объявляю всем: и овчарам,

И землепашцам, и покрытым сажей

Угольщикам, и горных нимф исчадьям

Звероподобным – кто бы ни был здесь

Свидетелем беседы нашей: знайте!

Кто мне вернет излюбленное стадо,

Тому награду приготовил я.

Во время речи Аполлона сцена стала наполняться народом. Являются, поодиночке и группами, пастухи и прочие перечисленные выше люди. Из-за деревьев и скал с любопытством выглядывают нимфы, дриады и ореады; над водоемом показывается увенчанная тростником голова его наяды. Кентавры с грохотом спускаются со скал. Но более всего обращают на себя внимание сатиры, появляющиеся то здесь то там, – всего их под конец двенадцать. Последним приходит, пыхтя и задыхаясь, старый Силен с мехом вина через плечо.

Силен

О Феб, едва услышал я твой голос —

А прозвучал он громко что труба —

Без промедления сюда примчался

Я, не жалея старых ног своих.

Тебе услугу оказать хочу я,

Чтоб нас связала дружба: вот причина

Поспешности моей. Тебе все дело

Я выслежу… А все-таки то злато

Ты приготовь. Я более всего

На собственную мудрость полагаюсь,

Да и детей моих глаза надежны.

Их прихвачу я – коль согласен ты

Нам обещание свое исполнить.

Аполлон

Исполню свято; ты ж свое исполни!

Силен (с беспокойством)

Коров я приведу; но где ж награда?

Аполлон (высоко поднимает слиток золота, который он держит под плащом)

Находчику вручу ее сполна.

Силен

Так-так. Чужого нам не надо; всё же…

Аполлон

Чего же еще ты захотел? Скажи!

Силен

Каб нам задаток получить с тебя?

Аполлон (с улыбкой)

Задатка нет, зато придача будет.

Силен

Какая? Друг мой Аполлон, какая?

Аполлон

Свободен будешь ты и весь твой род.

Исчезает. Силен, приложив руку к губам, громко свистит. На его свист отовсюду сбегаются сатиры. Он им указывает рукой на лужайку и дает понять, что они должны выследить пропавшее стадо. Они направляются к лужайке.

Парод

Хор делится на три четверки. Начинает поиски первая; но во время ее осторожного выступления и сопровождающей его песни с шумом врывается вторая. Третья следует за ней медленнее и почти торжественно.

Первая четверка

Дружно все вперед! В землю взор вперяй,

Чтоб коровьих ног след открылся нам…

Эй, товарищ, стой! Брось кружиться зря!

Если след тут есть. Ты сотрешь его.

Легче, легче, брат, с нами выступай!

Вторая четверка

Вверх по пастбищам поспешили мы

По лощинам путь проложив себе:

Зов отцовский нас издали призвал

О, набресть бы нам легкой поступью

На неясный след вылазки ночной!

Третья четверка

Жизнь свободную, жизнь привольную

Даст удача всем, и отцу, и нам.

Будет другом бог; он работу дал —

Пусть же вместе с ней и в награду нам

Засияет блеск злата ясного.

Действие первое

Сцена первая

Силен направляется к тому выступу скалы, где раньше стоял Аполлон, и с удовлетворением смотрит на суетящихся сатиров.

Силен

О боги! О судьба! О кормчий демон!

Да будет счастлив ваш усердный бег!

Да выследит с добычей он и вора,

Что Аполлона дерзко обокрал.

(Обращаясь к публике.)

Коль есть тому иль послух, иль свидетель, —

Он указаньем и меня обяжет,

И будет принят в долю общей службы

Владыке Фебу. Так я обещаю;

Награду всё же предоставьте мне!

Хор (к публике)

Эй! Сыны людей, скоротечный род!

Слышали отца обещанье вы?

Кто о краже той нам поведает?

Силен

Что, есть охотник? Нет? Ну, что ж, придется

Самим нам, видно, весь исполнить труд.

Итак, за дело все! Совет мой: нюхом

Сначала запах в воздухе ловить,

Впивая в ноздри ветерок залетный,

Затем, на корточках, лицом земли

Почти касаясь, отпечатков слабых

И обонянием искать, и взором.

Полезно все, что к цели нас ведет.

Сатиры исполняют приказание Силена. Видя, что никто на него не обращает внимания, Силен, похлопав дружелюбно свой мех, с ним вместе исчезает в кустах. Тем временем четверки разбрелись в поисках следов. Вдруг первая останавливается; на возглас ее предводителя быстро подбегает вторая.

Предводитель первой четверки

То бог, то бог, то бог! Ура-ура!

Открыли след мы!.. Стой! Смотри, затопчешь!

Предводитель второй четверки

Да, это те коровии следы.

Предводитель первой четверки

Сам бог ведет команду нашу; тише!

Сатир первой четверки

Ну, что, товарищ! Долг исполнен нами?

Предводитель первой четверки

Что скажет та артель?

Предводитель второй четверки

И очень даже:

Улик яснее этих не найдешь.

Сатир второй четверки

Смотри, смотри!

Вот новый след воловьего копыта.

Сатир первой четверки

Ты видишь, да?

С ним совпадает отпечаток прежний.

Предводитель второй четверки

Итак, бегом! Мы знаем направленье.

Настигнем живо вора и добычу

Предводитель первой четверки

Постой, я свистну; замычат наверно,

Как только уха их коснется свист.

Свистит. Пауза. Все прислушиваются

Предводитель второй четверки

Их голоса расслышать не могу я;

А все же ясно: их следы нашли мы

И ими здесь протоптана тропа.

Тем временем третья четверка шарила в траве на собственный страх, не принимая участия в беседах первых двух. Наконец, и она что-то нашла.

Предводитель третьей четверки

А это что?

Здесь, видит Зевс, направлены обратно

Следы; назад глядит копыто: так ведь?

Что это значит? Кто ведет так стадо?

Переднее здесь задним стало, видишь?

Противных направлений сплетены

Между собою отпечатки; право,

У волопаса помутился ум.

Все подбежали к третьей четверке и внимательно рассматривают указанное ее предводителем явление. Оживленная сцена.

Первое музыкальное интермеццо

Из глубины сцены раздается внезапно игра на неизвестном для сатиров инструменте – лире. Сатиры, которые до тех пор отчасти стояли, отчасти сидели на корточках, при первых звуках, пораженные ужасом, падают на землю и в этом положении остаются неподвижно до конца интермеццо.

Сцена третья

Из лесной чащи выходит Силен и ищет глазами своих сатиров. Увидев их лежащими на земле, он подходит к ним.

Силен

А это что за новая уловка?

Кто так следит, плашмя на землю пав?

Не понимаю вас. Что это значит?

Так робкий еж в кустарниках лежит,

Так обезьяна, притаившись, злобу

На супостате выместить своем

Готовится; но вы? В какой земле

Вас научили этому? Скажите!

В подобных хитростях несведущ я.

Сатиры (не вставая, жалобно)

У-у-у-у!

Силен

Что это? Стоны? Что вас напугало?

Что вы увидели? Где разум ваш?

Здесь клекот пустельги вблизи раздался,

Ее вы выследить хотите? Да?

Что ж вы безмолвны, болтуны мои?

Старший сатир (так же)

Отец, молчи!

Силен

Чего молчать? Откуда этот страх?

Старший сатир

Так слушай! Чу!

Силен

И слушать нечего; кругом молчанье.

Старший сатир

Тогда поверь!

Силен

От вас мне помощи не будет, верю!

Старший сатир

Узнай же дело. Времени немного

Прошло… Тут звук раздался, странный, страшный —

Такого никогда никто не слышал.

Силен (в благородном негодовании)

Как? Звука испугались вы? Из воска

Вас вылепили, что ли? Негодяи,

Зверье проклятое! Везде вам страхи

Мерещатся, чуть шелохнется куст!

Лишь к рабской, дряблой, недостойной службе

Вы приспособлены, и только мясо

Я вижу в вас, да языки, да… будет!

Нужда нагрянет – на словах всегда вы

Надежны, а дойдет до дела – трусы!

Таков ли был, негодное отродье,

Родитель ваш? О, сколько славных дел

Свершил он в юности! О них поныне

В пещерах нимф трофеи говорят.

Он не о бегстве думал, не о страхе;

Он не пугался голосов невинных

Пасущихся на горных склонах стад!

Он подвизался силой рук своих.

И этот блеск – его вы загрязнили!

Из-за чего? Из-за пустого звука

Какой-то новой песенки пастушьей.

Ее вы, точно дети, испугались,

Еще не видя, кто ее певец,

Забыв о светлом золотом богатстве,

Обещанном от Аполлона нам,

И о свободе, вам и мне сулимой.

На всё рукой махнули вы – и спите!

Довольно! Встаньте – и за дело! Стадо

Извольте выследить – и пастуха.

Не то – из вас я трусость выбью, знайте!

Тем временем сатиры, оправившись от страха, встали и привели в порядок свои чувства.

Старший сатир

Будь нам и ты товарищем, отец;

Тогда увидишь, были ль мы трусливы.

Сам скажешь ты, что ты кругом неправ.

Силен

Согласен. Сам я натравлять вас буду

Ловецким свистом, как борзых. Итак,

Выстраивайся в три шеренги, живо!

А я, ваш вождь, от вас не отойду.

Первый стасим

Хор сатиров, то вместе, то разбившись по четверкам, то отдельными голосами исполняет следующие две песенки. Аккомпанирует Силен своим свистом.

Хор

Улю-лю, улю-лю! Пст-пст! А-а!

Что хлопочешь, скажи!

Пустолайка, что зря заливаешься? А,

Ты мне знак подаешь: он вблизи!

Вот он! Сразу поймался зверь,

Пойман, пойман он! Не уйдешь теперь!

Ты уж мой, полезай!

Эй, сюда! Что за зверь объявился опять?

Ты, Глазун! Ты, Хватун! Вслед за ним!

Вот тропа, вот тропа! Эй, куда вас несет?

Не туда! Измени направленье свое!

Да, поди! Нраву нрав, видно, рознь:

Он вплотную к земле своей мордой прильнул.

На тропу, чего доброго, впрямь он напал,

Да на верную. Верную! Вот он, наш зверь!

Все за ним! А, голубчик! Ты здесь?

И коровы с тобой, и заботы с тобой!

Эй, Певун, не плошай! Живо, пиль!

Что с тобой? Что за радость нашел ты в кустах?

То ли дело Бегун! По уставу бежит.

Настигай, настигай! Понатужься, дружок!

Стой! Тубо! А, подлец? Улизнуть ты готов?

Не дадим! Коль уйдешь ты, разбойник, от нас,

О свободе своей мы заплачем тогда.

И смотри, вдоль стены чтоб спастись он не мог!

По прямому пути в логовище влезай,

А побочные выходы мы уж займем!

Действие второе

Второе музыкальное интермеццо

Как только сатиры кончили свою песню, в ответ им раздается – этот раз явственно из пещеры – та же игра на лире, что и в первый раз. Они боязливо жмутся к Силену; тот и сам трясется и едва может совладать с собой.

Старший сатир (дрожащим голосом)

Что ж ты молчишь, отец? Мы были правы!

Ты слышишь звуки? Иль совсем оглох?

Силен

Молчи! Что это?

Старший сатир (хочет бежать)

Будь здоров!

Силен (хватая его)

Останься!

Старший сатир (вырываясь)

Благодарю! Нет, ты один, как знаешь,

Ищи, выслеживай и богатей,

Возьми коров, и злато, и свободу, —

А мы тебе уж досаждать не будем.

Сцена вторая

Музыка умолкает. Храбрость возвращается к Силену и сатирам.

Силен

Не смейте уходить и от работы

Отлынивать! Узнать сначала надо,

Кого скрывает этот свод скалы.

Сатиры подходят к пещере – всё же не очень близко – и громко взывают.

Сатиры

Эй! Кто бы ни был ты, объяви друзьям,

Кто ты и зачем звуки эти льешь?

Коль смолчишь, ты нам враг; а скажешь всё —

Прибыль в дом твой потечет.

Все прислушиваются. Молчание. После паузы говорит

Силен

Не выманишь его такою речью!

Но я его, будь он и глух, заставлю

Услышать нас. Давайте дружно, громко

Шуметь, брыкаться, кувыркаться, землю

Прыжками сотрясать и стуком ног.

Первое орхестическое интермеццо

Сикиннида

Сатиры исполняют указанную Силеном шумную деревенскую пляску. При этом они незаметно всё более приближаются к пещере. Силен сначала участвует в их прыжках, но затем, пользуясь всеобщей суматохой, скрывается, никем не замеченный.

Сцена четвертая

В самый разгар сикинниды из пещеры выходит нимфа Киллена. Сатиры мгновенно прекращают пляску. Она с недовольным видом обращается к ним.

Киллена

Что это, звери? Дело ли, чтоб ревом

Зеленый холм наш, дикую дубраву

Вы оглашали? Кто ведет себя

Так непристойно? Так ли раньше вы

Радением владыке угождали?

Он впереди, небриду свесив с плеч,

Игривым тирсом потрясали руки;

За ним – и вы, и нимф родимых рой

С безумной пляской, с криками восторга.

А ныне? Не пойму. Безумьем новым

Сменилось прежнее – так странно было

То, что я слышала. Как будто клики

Охотников, что натравляют псов

На свежий след и логовище зверя;

И тут же, словно вора вы настигли,

За кражу поносили вы кого-то.

Затем опять в глашатаев осанке

Вы что-то важно объявляли мне.

И вдруг, забыв степенность и приличье,

Вы с криком, шумом, топотом звериным

Приблизились к обители моей.

Уж подозренье в душу мне закралось,

Не поврежден ли разум ваш – столь диким

Был возгласов бессмысленных черед.

Но нет – ваш взор уверен. Не пойму.

Зачем пугать бесхитростную нимфу?

Сатиры

Строфа 1

Не брани нас, красавица-нимфа,

Не с враждою пришли мы к тебе.

Не услышишь обидного звука…

Неурочного слова от нас.

Прекрати же и ты укоризны

И с душой разъясненной поведай,

От кого этот наигрыш дивный,

Что в дубраве пред тем прозвучал?

Киллена

Теперь учтивее вы стали, звери;

И так скорее цели вы добьетесь,

Чем силой и угрозами тревожа

Невинную Киллену. И сама

Я не люблю в обидных словопреньях

Ужаленную душу отводить.

Итак, поведайте толково, смирно:

Что за нужда сюда вас завела?

Старший сатир

Могучая Киллена, этих мест

Владычица! Зачем мы здесь, об этом

Речь впереди; теперь же научи нас,

Что значит этот звук, что к нам донесся?

Какого мужа знаменует он?

Киллена (после минутного раздумья)

Самим вам ведать твердо надлежит,

Что, разглашая весть мою, вы кару

На головы накличете свои.

Об этом деле в вече олимпийском

Молчание хранится, чтобы Гера

Случайно не проведала о нем. (Таинственно.)

Войдя в укромную обитель Маи,

Атланта дщери, Зевс ее любви

Вкусил, но вскоре в милый дом вернулся,

Забыв красавицы-богини ласку,

Она ж дитя в пещере родила.

Уход за ним моим рукам доверен —

Ведь силу матери болезнь сломила —

И вот у колыбели день и ночь

О пище, о питье, о сне младенца,

О пеленании забочусь я.

А он растет по дням невероятно:

И удивление и ужас мне

Внушает вид его. Шестой лишь день

Он видит свет – и ростом уж сравнялся

С цветущим юношей. И в гору все

Стремится сила – удержу ей нет.

Таков вертепа заповедный плод —

Младенец, скрытый по отца веленью.

А этот звук таинственный, о коем

Ты с удивленьем спрашивал меня, —

Его он сам из остова извлек.

Да, в день один он труп лежачий зверя

В сосуд услады дивной обратил.

Сатиры

Антистрофа 1

Несуразное слово ты, нимфа,

Нам сказала: не детский то крик!

Не поверю, чтоб мудрость такую

Изобресть мог младенец грудной.

И подавно тебе не поверю,

Чтобы кто-либо, бог или смертный,

Мог из остова дохлого зверя

Столь чудесную песню извлечь!

Киллена

Оставь сомненья: достоверен

слова божьего привет!

Старший сатир

Могу ль поверить, чтоб так громко

голос трупа прозвучал?

Киллена

Верь! Был безгласен он при жизни,

стал лишь мертвый голосист.

Старший сатир

Каков же с виду он? Короткий?

Или длинный? Иль кривой?

Киллена

Короткий, горшковидный, кожей

он пятнистою покрыт.

Старший сатир

Пятнистой? Значит, вроде кошки?

Или, скажем, леопард?

Киллена

Огромна разница меж ними:

кругл он и коротконог.

Старший сатир

Ихневмону подобен зверь твой?

Иль на рака он похож?

Киллена

Совсем не то; в другом он роде.

Дальше, умница, гадай!

Старший сатир

Мы слышали, на склонах Этны

водится рогатый жук.

Киллена

Теперь почти попал ты в точку:

вот кому он сроден, да.

Старший сатир

Но где ж таится сила звука

в нем? Снаружи иль внутри?

Киллена

Снаружи; хоть породы горной,

он на устрицу похож.

Старший сатир

А как его зовут? Поведай,

коли имя знаешь, нам.

Киллена

Источник звука лирой мальчик,

зверя – черепахой звал.

Старший сатир

А все-таки скажи: как мог он

зверя в лиру обратить?

Киллена (необдуманно)

Его костяк воловьей шкурой

он искусно обтянул.

Старший сатир значительно поднимает палец; другие оживленно перемигиваются между собой, толкают друг друга в бок и т. д.

Старший сатир (лукаво)

И это – всё? Костяк в футляре

сам собою зазвучал?

Киллена (добродушно)

Не сразу: остов просверливши,

палочки в него он три

Умело вправил.

Старший сатир

Ну, а дальше?

Киллена

Рога два приделал он Снаружи.

Старший сатир

Ну?

Киллена

И сверху оба

коромыслом сочетал.

Старший сатир

К чему?

Киллена

Его мостком кленовым

с теми палочками он

Соединил и, к коромыслу

семь колков приладив, семь

Овечьих жил поверх мостка он

натянул: струнами их

(Так молвит он) с времен теченьем

смертных племя наречет.

По ним проводит он рукою —

струны звуки издают.

И вот единственная радость,

утешение в тоске

Для мальчика; в пылу восторга

песню напевает он

Созвучную: его уносит

лиры серебристый звон.

Так зверю мертвому младенец

звучный голос подарил.

Сатиры

Строфа 2

Струится песни звонкий лад,

Что ветер, над горою:

От звуков дивных дивный цвет

Видений расцветает.

Он здесь, блуждания предел!

Твой бог-искусник – знай, жена, —

Он и есть вор наш!

О, да! О, да! Никто другой!

А ты прости нас – гневный пыл

Укроти, нимфа!

Киллена (с притворным негодованием)

Вот выдумка! Какой вам вор приснился?

Старший сатир

Почтенная, молю, не раздражайся!

Киллена

Ты сына Зевса вором называешь?

Старший сатир

Божествен он и воровство его!

Киллена

Конечно, если вымолвил ты правду.

Старший сатир

Святую правду – в этом будь покойна.

Он, без сомнения, увел из стойла

Отборных стадо Фебовых коров.

С одной содравши шкуру, лиру ею

Он обтянул – и эта шкура ныне

В твоей неосторожной речи, нимфа,

Его проделку явно выдала.

Так обстояло дело; и чем даром

Нам препираться, – милая, признайся!

Киллена

Теперь я поняла вас, наконец;

Над глупостью моей смеяться вы

Надумали и, шутки ради, вымысл

Соткали свой, хоть знали, что он вздорен.

Что ж, в добрый час, друзья мои: спокойно,

Коль так вам нравится и пользу в этом

Вы видите, глумитесь надо мной.

Младенца же не трогайте: ведь ясно

Вам сказано, что Зевсом он рожден.

Грешно младую жизнь в дурную славу

Вводить. Не от отца он склонность к кражам

Наследовал; не материнский род

В хищеньях подвизался. Если вправду

Тут кража есть – ищите вора там,

Где вы нужду бездомную найдете;

Его ж хоромы голода не знают.

Смотри на род, пристегивай преступность

Туда, где место ей, – а не к нему.

А впрочем, – вечно ты дитя.

Хоть с виду Ты юноша, бородку отпустил,

А все дурить горазд ты, как козленок

В желтиннике. Не надоело темя

Плешивое под шутки подводить?

Кто над богами шутит и смеется,

Заплачет вскоре. Вот вам речь моя.

Сатиры

Антистрофа 2

Как хочешь, в доводах своих

Вертись и извивайся,

Теши, скобли упрямый кол —

Напрасны все старанья!

Воловьей шкурой обтянул

Он лиру, да? А вол-то чей?

Мой ответ: Фебов!

С него содрал он шкуру, да!

И с этого пути ты нас

Не собьешь, нимфа!

Киллена

Я вижу, доводом разумным вас

Не убедишь; ну, что ж! Я покоряюсь.

Но бойтесь Зевса: ведь недаром он

Перунами вооружил десницу!

Старший сатир

Зевс, стало быть, защитник воровства?

Киллена

Младенца вором называть не смей!

Старший сатир

Кто зло творит, того я злым зову.

Киллена

Сын Зевса выше подозрений гнусных!

Старший сатир

Да, но не правды: я же правду молвлю.

Киллена

Не повторяй обидных слов твоих!

Старший сатир

Не повторять того, что твердо знаю?

Киллена

Что можешь знать ты? Расскажи, дружок.

Старший сатир

Что вор похитил стадо Аполлона.

Киллена

Что ж, очень жаль; да мы-то тут при чем?

Старший сатир

Что он угнал в Аркадию добычу.

Киллена

Не стану спорить: гор аркадских много!

Старший сатир

И что Киллена ей приют дала!

Киллена

Вот тут тебе и изменил твой разум.

Старший сатир

Вот тут-то он всего сильнее, нимфа.

Киллена

Куда ж укрыли стадо пастухи?

Старший сатир

Не больно много их: всего один!

Киллена

Кто, негодяй? Ты снова лгать пустился?

Старший сатир

Да все же он, тот мальчик, что в пещере!

Киллена

Он – Зевса сын; не смей его порочить!

Старший сатир

Не буду; вы ж коров нам приведите!

Киллена

Отстанешь ты с коровами своими?

Старший сатир

Отстану – тотчас, как увижу их…

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .. . . . . . .

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

(Остальное пропало.)

Примечания

1

Софокл. Драмы. Перевод со введениями и вступительным очерком Ф. Зелинского. Т. 1–3. М.: М. и С. Сабашниковы, 1914–1915. (Памятники мировой литературы: Античные писатели.)

2

Еврипид. Театр (Драмы). Перевод со введениями и послесловием И. Ф. Анненского, под редакцией и с комментарием Ф. Ф. Зелинского. М.: М. и С. Сабашниковы. Т. 1 (1916). XV + 407 с. Т. 2 (1917). XXII + 519 с. Т. 3 (1921). 549 с. (Памятники мировой литературы: Античные писатели.)

3

См. напр.: Еврипид. Трагедии. Т. 1–2. М.: Художественная литература, 1969; Еврипид. Трагедии в двух томах. М.: Ладомир, Наука, 2006, и др.

4

Зелинский Ф. Ф. Апология Диониса в «Вакханках» Еврипида. Филологическое Обозрение, 1894, IV 6/1. С. 3–17.

5

Вахканки. Трагедия Еврипида. Перевод Ф. Ф. Зелинского. Филологическое Обозрение, 1894. Приложение к VII тому. С. 1–53.

6

Мелеагр Еврипида. Журнал Министерства Народного Просвещения, 1901. 335 5. С. 54–59. Сугубо специальный характер этой работы не позволил включить ее в настоящее издание.

7

Ифигения. Северный Курьер, 1900, 16 марта; Елена Прекрасная. Вопросы Жизни, 1905, № 12. С. 124–155; Античная Ленора. Вестник Европы, 1906, № 3. С. 167–193; Еврипид в переводе И. Ф. Анненского. Перевал, 1907. №№ 10–11; Царица-прислужница. Ново-найденная трагедия Еврипида. Вестник Европы, 1909. № 7. С. 78–101, № 8. С. 449–473.

8

Послегомеровская Андромаха и трагедия о ней Еврипида. Гермес, 1915, № 2. С. 29–36, № 3, С. 55–61; Легенда Кургана Псицы. Вестник Европы, 1915, № 4. С. 85–103; Дионис в религии и поэзии. Русская Мысль, 1915, № 7, с. 1–21; Алтарь Милосердия («Сентиментализм» и «реализм» в древнегреческой политике). Русская Мысль, 1916, № 9. С. 41–69.

9

Овидий. Баллады-послания. Перевод со вступительными статьями и комментарием Ф. Ф. Зелинского. М.: М. и С. Сабашниковы, 1913; Античный мир. Том I. Эллада. Ч. 1. Сказочная древность. Пг.: М. и С. Сабашниковы, 1922–1923; Иресиона. Аттические сказки. Вып. 1. Тайна Долгих скал. Пг.: М. и С. Сабашниковы, 1921.

10

Ф. Ф. Зелинский. Древнегреческая литература эпохи независимости. Ч. 1. Общий очерк. Пг.: Огни, 1919.

11

Иннокентий Федорович Анненский как филолог-классик. Аполлон, т. 4, 1910, 15 января (Хроника. С. 1–9).

12

См. статью «Еврипид в переводе И. Ф. Анненского» в настоящем издании. (Прим. сост.)

13

Следуя современной орфографии, эту трагедию нужно было бы поместить в том II, на место «Ипполита»; выбранный Зелинским порядок объясняется тем, что имя Ион начиналось с буквы I, которая в дореволюционном алфавите следовала за буквой И. (Прим. сост.)

14

То есть статья «Античная трагедия», напечатанная в издании 1906 г., и статья «Еврипид и его время», которой должен был открываться том II. В видах равномерности объема томов я счел за лучшее напечатать обе в V, в который войдут только три драмы.

15

См. статью «Иннокентий Федорович Анненский как филолог-классик. Памяти И. Ф. Анненского» в настоящем издании. (Прим. сост.)

16

Театр Еврипида. Полный стихотворный перевод с греческого всех пьес и отрывков, дошедших до нас под этим именем. В трех томах, с двумя введениями, статьями об отдельных пьесах и объяснительным указателем И. Ф. Анненского. Т. 1 (содержит введение под заглавием «Античная трагедия», перевод драм «Алкеста», «Медея», «Ипполит», «Геракл», «Ион» и «Киклоп» и статьи об этих шести драмах. 628 стр.).

17

То есть не руководимый побуждениями чувственности, не под влиянием новой любви, как представляла себе дело Медея.

18

Пелионский – фессалийский, по имени Пелиона, горного хребта в прибрежной Фессалии.

19

Поясняется ниже.

20

Старшей сестрой Медеи была Халкиопа. Она была выдана Ээтом за Фрикса, сына орхоменского царя Афаманта, после того как он принес ему золотое руно, и родила ему четырех сыновей. Эти последние после смерти своего отца пожелали вернуться в Орхомен, чтобы принять наследство своего деда, но потерпели кораблекрушение и были подобраны аргонавтами. Этим объясняется сочувствие аргонавтам их матери.

21

Дед – Гелиос, отец Ээта.

22

Диана здесь отождествлена с Гекатой, изображаемой, как богиня распутий, трехтелой. Символическое объяснение: она на небесах – Луна, на земле – Диана, в преисподней – Геката.

23

Симплегады – скалы у входа в Босфор, раздвигающиеся и сближающиеся вперемежку (материализация перспективной иллюзии). Они остановились навеки, когда «Арго» благополучно проплыла между ними.

24

Сцилла и Харибда обычно локализуются в Мессинском проливе. По фантастической географии, которой следует Аполлоний Родосский в своих «Аргонавтиках», аргонавты, переплыв через Понт, отправились вверх по Истру (Дунаю) и через его (мифический) правый рукав в Адриатическое море, затем вверх по Эридану (По) в Родан (Рону), оттуда в Тирренское море и через Мессинский пролив в Ионийское. (Правда, они этим путем не могли бы проехать через Симплегады; Овидий здесь соединяет несовместимые элементы предания.) Сцилла, по Гомеру, – чудовище с голосом собаки, с шестью длинными шеями, на каждой по страшной пасти с тремя рядами зубов. Ее тело скрыто в пещере, только головы высовываются наружу. Позднее ее представляли препоясанной поясом из собак, выросших из ее тела. По другому преданию, она была дочерью мегарского царя Ниса; во время войны Мегары с Миносом, влюбившись в последнего, она умертвила отца. Минос ее, однако, бросил, после чего она была превращена в чудовище.

25

Грех Пелиад рассказан Овидием в «Метаморфозах». По прибытии в Иолк Медея своими чарами вернула молодость Эсону, отцу Ясона. Тогда дочери царя Пелия попросили ее так же омолодить и их отца. Медея, чтобы устранить врага своего мужа, с виду согласилась и поручила Пелиадам самим выпустить старую кровь из жил их отца. Так Пелий погиб от рук собственных любящих дочерей.

26

Совершенно правильно замечает схолиаст Ven. A. к этому месту: «Гомер говорит это приметы ради, а позднейшие (т. е. трагики) и на самом деле выводят ее несущей воду». Еще определеннее Doderlein полагает, что словами «в Аргосе» Гомер намекает на Агамемнона, «Мессеиды» – на Менелая и «Гипереи» – на Ахилла, так как-де Мессеида засвидетельствована для лаконской Ферапны, а Гиперея – для фессалийских Фер. Он мог бы прибавить, что и Мессеиду, и Гиперею показывали вблизи Фарсала – конечно, основываясь на том, что именно туда была уведена Андромаха.

27

Не все здесь, однако, вымышлено Софоклом. Когда афиняне в VII–VI вв. заняли часть троянской земли, им было приятно узаконить свои притязания излюбленным в те времена средством – мифологической проекцией. Афинскому царевичу Акаманту дается в любовницы (а может быть, и в жены) дочь Приама Лаодика; оттого-то Полигнот в своей афинской картине и дал этой Лаодике черты Кимоновой сестры Эльпиники. Это сближает его с троянскими наследниками страны под Идой Энеем и Астианактом. Но как спасся Астианакт? На это указывает его сопоставление с Энеем: очевидно, вместе с ним. Когда боги дали Трое грозное знамение с Лаокоонтом, Андромаха, предчувствуя недоброе, поручила своего сына заботам Энея, который и увел его из обреченной Трои. Так, по-видимому, изобразил дело сам Софокл в «Лаокоонте» (см. Софокл III 317). В «Поликсене» он считается с этим мотивом.

28

Первая форма засвидетельствована Гигином, вторая – Ливием Андроником, по-видимому, по Софоклу (Софокл III 345). Обе сводятся к одному и тому же: «приморским» и «морем окруженным» был сам Неоптолем, как уроженец острова Скироса, – недаром еще Еврипид («Андромаха») называет его «островитянином». Сыну дается имя, характеризующее отца.

29

Можно спросить: как представляет себе Софокл участь матери Амфиала после женитьбы Неоптолема на Гермионе? Ответ нам дает Виргилий («Энеида»). Неоптолем тогда же уступил ее Елену. Сына он, однако, оставил при себе: оттого-то он с ним идет в Дельфы и, умирая, наказывает ему вернуться к своей матери.

30

Фракийский царь Терей в награду за помощь, оказанную афинскому царю Пандиону I против Фив, получил от него в жены его дочь Прокну, которая родила ему сына Ития (Itys). Однажды Прокна, стосковавшись по своей сестре Филомеле, упросила мужа ее привезти. Терей исполнил ее желание, но при этом сам влюбился в Филомелу и по прибытии во Фракию совершил над ней насилие в глухом помещении, где и оставил ее под стражей, отсекши предварительно у нее язык. Жене он сказал, что ее сестра умерла.

Филомела в заключении вышила драгоценный плащ, на котором рисунками и письменами изобразила причиненную ей обиду, и в триетерический праздник Диониса, когда фракийские женщины по обычаю одаривают царицу, послала его Прокне.

Здесь начало трагедии.

Терей отправился на охоту; Прокна грустит о себе и о сестре. Приходит хор вакханок; за ним страж с подарком царице – плащом Филомелы. Узнав из него и от стража о случившемся, Прокна сама наряжается вакханкой, в исступлении взламывает дом, где жила Филомела, и приводит ее к себе. Вдвоем они убивают Ития; по приходе Те-рея Прокна угощает его плотью собственного сына, после чего появляется Филомела с головкой мальчика. Терей с мечом в руках бросается на обеих сестер; тут боги всех превращают в птиц: Терея – в удода, Прокну – в соловья, Филомелу – в ласточку. С тех пор Прокна-соловей вечно плачет об убитом Итии, Филомела-ласточка щебечет, точно силясь что-то сказать, Терей-удод грозно смотрит и (будто бы) сторонится соловья и ласточки.

31

Первый стасим. Строфа I обращена к Правде (точнее: Госии, т. е. той же Правде, поскольку она ведает отношениями между людьми и богами): Пенфей оскорбил Диониса, но не владыку оргиазма – его он не знал, – а того, сущность которого ему раскрыл Тиресий, благосклонного друга человечества, принесшего ему дар вина. Отсюда переход к антистрофе I: «конец такому начинанию – несчастье». Здесь Еврипид говорит про себя, грустно оглядываясь на стремления своей жизни. Он имеет в виду двойную награду веры: внешнюю, которой требует народ (благополучие в жизни), и внутреннюю, которая была бы дорога ему, – спокойную от волнений душу. К чему гоняться за недостижимым, жертвуя Дионисовым счастьем – минутными радостями жизни?

Отсюда переход к строфе II: мечта о тех странах, где люди умеют наслаждаться жизнью: Кипре (в тесном смысле), Пафосе и особенно – македонской Пиерии, которая теперь была приютом поэта. Тоска по этой счастливой стране высказана отчасти от имени поэта, отчасти от имени вакханок; синтез дает антистрофа II: бог вакханок и есть тот бог, которого жаждет утомленная душа поэта, – друг благодатной Ирины, богини мира. И притом всякого мира, и международного («кормилица молодежи», которую губит Арес), и социального (Дионис одинаково одарил и богача и бедняка), и, наконец, внутреннего в душе человека.

Итак, вот дилемма. Пенфей – это стремление вперед, неудовлетворенность; это – душа, задавшаяся слишком высокой целью, ради которой она пренебрегает минутными радостями жизни; душа, обуреваемая сомнениями, томимая неустанной работой мысли, не знающей пределов себе. Дионис – это уравновешенность, блаженное пребывание в указанных природой пределах; это – душа, берущая у жизни с благодарностью все, что она дает, находящая удовлетворение и счастье в тесном, но уютном кругу народных верований и обрядов.

А что такое Еврипид? Это – Пенфей, но Пенфей, познавший себя и тоскующий по недоступном ему Дионисе.

32

Заключение. Отсутствие в античных рукописях сценических ремарок ставит нас в затруднительное положение везде там, где на первый план выступает пантомима. Допущенный мною исход, разумеется, не может быть строго доказан; но в его пользу говорят следующие соображения:

1) Психологически невозможно, чтобы Агава ушла со сцены в убранстве вакханки, которое ее погубило; а если она его бросила, то самое подходящее место было здесь. Так и в «Агамемноне» Эсхила – Кассандра, прежде чем встретить смерть, сбрасывает с себя перед статуей Аполлона символы пророчицы: «К чему я, точно на посмешище, храню эти знаки, посох и пророческие тесьмы вокруг головы? Вас-то я погублю раньше собственной своей гибели. Прочь, сгиньте вы – и я скоро за вами последую; другого вместо меня награждайте горем!» – причем я обращаю особое внимание на сходство этого последнего стиха с последними словами Агавы.

2) А если это так, то спрашивается, как бог ответил на это новое оскорбление. И этот вопрос идет навстречу другому: как вообще могла Агава продолжать жизнь после того, что она испытала?

3) Наконец, мне думается, что поэт и другим путем наводит нас на этот самый исход. Действительно, по обычному, независимому от Еврипида мифу, Агава вместе с Кадмом отправляется в изгнание. Здесь, напротив, Кадм уходит один; к чему это уклонение и обособление Агавы? Мое предположение дает ответ и на этот вопрос. А впрочем, за несомненное я его не выдаю. Но и никакое другое построение заключения не может быть выдано за несомненное; а что мое имеет, по крайней мере, преимущество красоты – в этом читатель, надеюсь, согласится.

33

Прошу сравнить это место в предисловии, – чтобы убедиться, что г-жа Хмара Барщевская вложила в него прямо противоположный смысл.

34

Наоборот, очень считается. Пусть г-жа Хмара-Барщевская сравнит подлинный перевод Иннокентия Федоровича с моей редакцией и докажет, что редактированный мною перевод не вызывает в современном читателе тех эмоций и т. д., между тем как он вызвал их под пером Иннокентия Федоровича! Ведь эта проба – единственно доказательная; почему г-жа Хмара-Барщевская не пожелала ее произвести?

35

Наоборот, можно очень легко. Г-жа Хмара-Барщевская забывает, что из четырех трагедий первого тома две уже были напечатаны самим переводчиком («Алкеста» в издании 1906 г. и «Вакханки» в отдельном издании 1894 г.).

36

Г-жа Хмара-Барщевская ошибается. «Читатели» хотят видеть не «как сказал Иннокентий Федорович» и не «как сказал Фаддей Францевич», а исключительно как сказал Еврипид; пусть же она укажет мне хоть одно место, где бы мысль Еврипида, правильно переданная Иннокентием Федоровичем, была бы искажена мною (причем я повторяю, что говорю не о грамматической, а о художественной правильности). А «мы» – это в данном случае не читатели, а родственный пиетет г-жи Хмара-Барщевской, очень почтенный, но единоличный.

37

За эту некрасивую инсинуацию г-жа Хмара-Барщевская была не в меру строго наказана одобрением и заступничеством какого-то г. Винницкого в рептилии «Голос Руси» от 19 января 1917 г. Этот литератор напечатал против меня статью под заглавием «Хранители чистоты русского языка», в которой нападает на меня за то, что я «произвольно изменил текст (покойного) в духе русского языка» – и это несмотря на мое заявление: «принципиально не касался я языка».

38

Очень дико. Тем более что Геракл в трагедии вовсе не встречается, а зато встречаются его дочери, из которых одна даже героиня.

39

Недоразумение; прошу сравнить с моим предисловием. Нигде не изменял я «перевода» Иннокентия Федоровича, чтобы привести его в гармонию с моим переводом Софокла. Это стремление к гармонии я назвал только как одну из причин, побудивших меня снабдить издание примечаниями за текстом.

40

Эти «некоторые» строки по точному подсчету оказались по I тому в числе 929. Понимаю, что Валентину Иннокентьевичу скучно было произвести этот подсчет; но все же можно было бросить беглый взгляд на перечни.

41

И все-таки теперь печатаю: как увидит читатель из приведенного под № 5 письма в редакцию В. В. Розанова, теперь уже нечего было хранить не мною обнаруженную тайну.

42

Цена начатого в 1906 г. издания: 3 тома по 6 р. – 18 р.; цена нашего: 6 томов по (минимум) 3 р. 50 к. – 21 р.

43

Вместо Иолая неожиданно назван Памфил; это забавный намек на современность. Памфил был неудачливым и, говорят, нечистым на руку полководцем в Коринфскую войну; «Гераклидов» ему пришлось самому разыгрывать под тяжелой десницей Фемиды.

44

Эта безымянность требует объяснения также и с нашей точки зрения, отличной от точки зрения Виламовица; мне кажется, таковое дать нетрудно. Имя Макария («блаженная») в V в. уже получила значение «покойница»; понятно, что при жизни дочь Геракла так называться не могла. Это имя ей было дано лишь после смерти (при героизации имя нередко менялось; ср. Офельт-Архемор, Ино-Левкотея, вплоть до Софокла-Дексиона). Вероятно, дело происходило так: когда дочь Геракла был поражена жреческим ножом – ее тело внезапно исчезло, а на том месте, где ее кровь коснулась земли, появился источник. Тогда старшая жрица объяснила, что ее богиня приняла убитую к себе как свою «сопрестольницу», что она отныне – героиня и наречена именем «Макария», каковым именем следует также назвать и созданный ее кровью источник. Все это рассказывал Демофонт в третьем действии; так как это действие потеряно, то имя Макарии и не сохранилось в тексте Еврипида, но сохранилось в списке действующих лиц. При этом объяснении понятно также, почему на картине Аполлодора «дочь Геракла» имени не имела: художник не мог дать живой деве то имя, которое она получила лишь после смерти, а ее первоначального традиция не сохранила.

45

Курсивом здесь и далее выделены цитаты из еврипидовских трагедий: «Елены» и неизвестных; последние помечены сносками переводчика. (Прим. сост.)

46

Еврибат и Фринонд были излюбленными типами мошенников в греческой народной новеллистике.

47

Из неизвестной трагедии.

48

Последние два стиха тоже из неизвестной трагедии.

49

Старуха имеет в виду афинского стратега Протея (Proteas, не Proteus), Эпиклова сына.

50

Комические поэты часто попрекают Еврипида профессией его матери Клито, которая была огородницей. Ср. вступительный очерк.

51

Эти пожелания встречаются тоже в сохранившемся «Ипполите» Еврипида, который, без сомнения, был также известен Овидию.

52

Минотавр – образ человека с бычачьей головой – понимается нами теперь как пережиток териоморфического Зевса. Нерасположенные к нему и Миносу афиняне истолковали его как плод неестественной страсти царицы Пасифаи к быку.

53

Заря (Аврора, или Эос) похитила некогда троянского царевича Тифона и испросила ему у Зевса вечную жизнь; но так как она позабыла испросить и вечную молодость, то Тифон состарился. Все же она его заботливо берегла. По другому преданию, любимцем Зари был афинский охотник Кефал. Федра остроумно соединяет оба предания: выходит, что Заря потому пленилась молодым Кефалом, что ей надоел ее старый муж Тифон.

54

Здесь имеется в виду не признаваемая Гомером черта; согласно ей, среди охотников на вепря находилась и аркадская дева-богатырь Аталанта. Влюбившись в нее, Мелеагр присудил ей трофеи убитого зверя; из-за этого возникла ссора между ним и его дядьями, в которой он их убил.

55

Трезен в Арголиде, на Саронском заливе (но все же в довольно значительном расстоянии от Истма) был царством Питфея, отца Этры, супруги Эгея и матери Тезея. У него воспитывался как его внук Тезей, так позднее и его правнук Ипполит.

56

Перифой (Perithoos) – такова настоящая форма имени Тезеева друга; так как она для гекзаметра не годится, то эпические поэты удлиняют первый слог (греч. Peirithoos, лат. Pirithoos). Федра, впрочем, совершенно напрасно ищет в этой знаменитой дружбе чувственного элемента.

57

Брат – Минотавр, который, как отродье Пасифаи, конечно, приходился Федре братом. Родственную нежность героини к этому чудовищу придется оставить на ответственности Овидия, который вообще любил по-александрийски щеголять генеалогиями.

58

Эта черта делает нам эту Федру прямо отвратительной. У Еврипида, напротив, Федра с любовью отзывается о своих детях (царевичах Адаманте и Демофонте) и умирает, между прочим, чтобы спасти их честь.

59

Зевс был братом своей супруги Геры.

60

Первый дед – Зевс, отец Миноса; второй дед – Гелий, отец Пасифаи. Зевс предполагался вскормленным в Диктейской пещере в Крите.

61

Имеется в виду пожар. (Прим. сост.)

62

Воспроизводит, по-видимому, хорическую песнь из трагедии Еврипида.

63

Ксанф (Скамандр) и его приток Симоент – троянскпе реки. Тенедос – остров у троянского побережья. Ида – гора над Троей.

64

Дарданиды у Овидия – то же, что троянцы. Дардан был родоначальником династии троянских царей, сыном Зевса и плеяды Электры, отцом Эрихтония, дедом Троя, прадедом Ила (основателя Трои), прапрадедом Лаомедонта, отца Приама.

65

Посидон по просьбе Лаомедонта окружил Трою неприступной стеной.

66

Ф. Ф. Зелинский. Новонайденная сатирическая драма Софокла «Следопыты». Вестник Европы, 1914, № 1. С. 157–177; № 2. С. 141–162.

67

См. «Из жизни идей», т. III.

Content

Зелинский Ф. Ф.
Еврипид и его трагедийное творчество

От составителя

Еврипид Вступительный очерк

Иннокентий Федорович Анненский как филолог-классик

«Театр Еврипида»

Том I

Предисловие редактора

I. «Алкеста» и «Медея»

1. Еврипид в переводе И. Ф. Анненского

2. Адмет и Алкеста Из «Сказочной древности»

3. Медея – Ясону Из «Баллад-посланий» Овидия

4. Ясон и Медея Из «Сказочной древности»

II. «Андромаха»

1. Послегомеровская Андромаха и трагедия о ней Еврипида

2. Неоптолем и Андромаха Из «Сказочной древности»

III. «Вакханки»

1. Дионис в религии и поэзии

2. Дионис Из «Сказочной древности»

3. Вакханки Трагедия Еврипида. Перевод Ф. Ф. Зелинского

Пролог

Парод

Первое действие

Первый стасим

Второе действие

Второй стасим

Третье действие

Третий стасим

Четвертое действие

Четвертый стасим

Пятое действие

Плач агавы

Пятый стасим

Эксод

IV. «Гекуба»

Легенда Кургана Псицы

Том II

Предисловие редактора

V. «Гераклиды»

1. Алтарь Милосердия («Сентиментализм» и «реализм» в древнегреческой политике)

2. Гераклиды Из «Сказочной древности»

VI. «Геракл»

1. Миф о Геракле-детоубийце

2. Неистовый Геракл Из «Сказочной древности»

VII. «Елена»

1. Елена Прекрасная

2. Еврипидовский вариант мифа о Елене

3. Пародия Аристофана

VIII. «Ипполит»

1. Доеврипидовская история мифа об Ипполите

2. Сын амазонки Из «Сказочной древности»

3. Федра – Ипполиту Из «Баллад-посланий» Овидия

Том III

Предисловие редактора

IХ. «Фигения Авлидская»

1. Ифигения

2. Миф о жертвоприношении Ифигении

3. Ифигения в Авлиде Из «Сказочной древности»

4. Эксод трагедии Восстановление Ф. Ф. Зелинского

X. «Ифигения Таврическая»

1. Миф об Ифигении в Тавриде

2. Ифигения и Орест Из «Сказочной древности»

ХI. «ИОН»

1. Миф об Ионе

2. Тайна Долгих скал Из «Аттических сказок»

Из материалов к IV тому

XII. «Ипсипила»

1. Царица-прислужница (Новонайденная «Ипсипила» Еврипида)

2. Ипсипила – Ясону Из «Баллад-посланий» Овидия

XIII. «Протесилай»

1. Античная Ленора

2. Лаодамия – Протесилаю Из «Баллад-посланий» Овидия

3. Протесилай и Лаодамия Из «Сказочной древности»

Приложение Сатирическая драма у Софокла и Еврипида

1. Софокл и сатирическая драма (Новонайденные «Следопыты» Софокла)

2. Следопыты Сатирическая драма Софокла. Перевод Ф. Ф. Зелинского

Пролог

Парод

Действие первое

Первый стасим

Действие второе

Примечания