Теему Кескисарья

Война «шляп». Очерк Русско-шведской войны 1741–1743 гг

TEEMU KESKISARJA

HATTUJEN SOTA

KUSTANNUSOSAKEYHTIÖ SILTALA

HELSINKI

Перевод с финского:

д. ф.н. Надежда Станиславовна Братчикова

Научный редактор: к.и.н. Олег Александрович Зимарин

Перевод выполнен по изданию: Teemu Keskisarja. Hattujen sota. Helsinki: Siltala, 2022, на основании договора с автором.

Фотоиллюстрации, размещенные на вкладках, предоставлены издательством «Силтала».

В оформлении лицевой стороны обложки использованы: рисунок неизвестного автора «Сражение при Вильманстранде 1741».

(https://commons.wikimedia.Org/wiki/File: Battle_of_Villmanstrand_1741.jpg);

а также реверс российской памятной медали, посвященной заключению Абоского мира, с текстом:

«В память заключенного с Швециею вѣчного мира въ Абовѣ 1743 году авг 7 дня Крепчяйшимъ союзомъ. Река Кимесъ Сия ест граница меж обѣих государств».

© Teemu Keskisaija, 2022

© Издательство «Весь Мир», перевод на русский язык, 2024

Введение

Выражение признательности

Мирке Харьюле за комментарии к темам российской военной истории и пояснения в отношении существующих в литературе разных точек зрения, а также за обзор и реферирование литературы на русском языке. Прошу Мирку Харьюла не винить автора в небрежности и излишнем упрощении материала.

Урпо Оксанену за идеи и концепции, рожденные его многолетними занятиями краеведением.

Ханне Саловааре за изучение и перевод дневников XVIII века, которые, будем надеяться, опубликуют.

Комитету «Туомаринкюля 1742» и приверженцам Каролинской эпохи за безнадежную, но мужественную борьбу со шведской короной.

Юхани Сарсиле за комментарии к цитатам на латыни и Тапани Сипиле за объяснение медицинских вопросов.

Рику Кауханену, Матти Сеппяле и Аймо Линдфорсу за советы и предоставление материалов.

Маркку Пихлаяниеми за подлинный профессионализм в работе с особо сложными архивными источниками, и Кайее Каутто, Айно Кескисарья, Сакари Линтунену и Эеве Тамми за значительный вклад в работу, высокое физическое и умственное напряжение.

Тем, кого не упомянул, но про которых, надеюсь, вспомню и поблагодарю отдельно.

Пояснения

Я придерживался юлианского календаря XVIII века, который отстает на десять дней от григорианского[1]. Пересчет дней уточнил бы времена года для современного читателя, но это привело бы к путанице в ссылках на даты писем и протоколов.

«Кустаа» и «Каарле» – имена хотя и привычные – неприемлемы для современных экспертов и не соответствуют нормам старофинского языка. Если Густав и Карл раздражают читателя, то приношу свои извинения. Я не одобряю языковых изменений постфактум. Использование имен Кустаа Маури, Юхана, Танели и Юрьо Мауну, по сути, ведут к замене Карла Эмиля Левенгаупта и императрицы Елизаветы I на Калле Эмели Левенхаупта и на Лийсу I. Людей надо называть их собственными именами. Вот любопытно, если Финляндия станет англоязычной, будут ли нынешнего президента Ниинистё называть «Соул», а не Саули[2].

В архивных источниках написание имен и фамилий офицеров постоянно меняется, поэтому я унифицировал их, опираясь на матрикулы А. Левенгаупта, Вириландера и Котивуори. Лингвисты, полагаю, обнаружат у меня ошибки[3].

В названиях географических мест мне пришлось использовать архаизмы, особенно при описании городских районов и шведоязычных приходов вдоль Королевской дороги.

В сносках на финский язык переведены отсылки, которые являются важными с точки зрения источниковедения, например Суждение (Tuomio) и Комментарий (Vastine). Такие слова, как Libellus, Exeptio, Relatio, Duplique и т. д., мною сохранены, так как под другими терминами последующие исследователи вряд ли найдут их в архивах.

В книге редко встречаются устаревшие меры длины и веса. Они не затрудняют понимание текста. Локоть составляет примерно 60 сантиметров, верста – немного более километра, скандинавская миля – около десяти верст, т. е. примерно 10,6 километра; фунт равен немного более 400 граммам; ливонский/ганзейский фунт – 20 фунтам, т. е. около 8,5 килограмма; бочка (например, зерна) составляет около 160 литров.

Вопросы высшего разума

Почтенное поле в столичном районе Туомаринкюля (швед. Домарбю) хранит память о красоте и о нищете человеческой жизни. Каждый комочек его земли пропитан потом пахарей и окутан дрёмой пастухов. Поле плодоносило, но взамен калечило и втягивало жизненную силу. В зарослях по его сторонам занимались любовью и зачинали незаконных отпрысков. Небольшой водопад плещет проклятьями, счастливыми перекурами работников, дарует свежесть глотком воды и похмельем после совместной работы. Вокруг колосится рожь и покоится военная история. На этой сцене в августе 1742 г. десятки тысяч пеших солдат и конников решали судьбу Швеции, России и Финляндии.

Битва в Домарбю не входит в программу общего образования, по крайней мере моего. На протяжении 15 лет я ежедневно гулял по этому полю с детьми и собаками, и размышлял о прошлом, ничего не зная о Войне «шляп». Но однажды местные краеведы спросили: «Теему, почему бы тебе не написать об этом книгу?» Почему бы и нет.

Война 1741–1743 годов, вероятно, является наименее изученной в истории скандинавских стран. Огромное количество жертв той войны говорит о том, что она была не просто поражением, а настоящей жестокой кровавой игрой с гибелью массы людей. В Швеции написаны груды книг о риксдаге, дипломатии и о противостоянии партий «шляп» и «колпаков», но можно найти совсем немного сочинений о военной кампании[4]. На финском языке на эту тему найдется горстка исследований и статей, несколько книг, но, по моим сведениям, нет ни одного фолианта с подробными ссылками на источники[5]. Я собираюсь восполнить этот пробел, но не хочу ни перегружать книгу лишней информацией, ни сокращать ее чрезмерно.

Специализированные энциклопедии, посвященные Зимней войне, Войне-продолжению и Гражданской войне, составлены добротно. Возможно, в подобном издании о Войне «шляп» особой необходимости не существует. Так, особенности государственной формы правления в Эру свобод[6] меня мало занимают и не входят в сферу моих интересов.

Существуют богатые коллекции прекрасных книг об экономике, культуре и обществе Финляндии XVIII века. Я с глубоким почтением отношусь к ним. Мне пришлось сузить диапазон исследования, чтобы подробно описать пехотные полки, транспортные средства и кавалерию. Я также отказался от описания местных подробностей периода «лихолетья»[7], потому что это усложнило бы повествование. В центре моего внимания события 1742 года и действия основных войск в районах Кюменлааксо и Уусимаа[8].

Именно об этих событиях первоисточников достаточно много. Главным образом, опубликованы дневники. Материалов о Войне «шляп», связанных с Финляндией, сохранилось гораздо больше, чем о Северной войне. Существует много описаний и на русском языке. Национальный архив и Военный архив в Стокгольме буквально изобилуют рапортами, приказами, переписками, докладными, протоколами военных советов и трибуналов, объяснительными и отчетами командиров. Некоторые документы увидели свет впервые с 1740-х годов.

На этапе замысла книги у меня уже было понимание предстоящих проблем. Поле в Туомаринкюля – это больше чем деревни Брайтенфельд и Лютцен; переправа через Большой Бельт; города Лунд, Нарва, Полтава и пролив Руотсинсальми. В хрестоматиях должны быть темп и ритм. В случае с Войной «шляп» это невыполнимо. Рассказ о ней вызывает зевоту. Я бы сравнил описание событий с обвислым хвостом коровы, изголодавшейся за зиму. Но таким хвостом хоть мух можно отгонять. Движения мысли интереснее, чем передвижения войск. Что за думы роились под шляпами, колпаками, париками и во вшивых космах? Как же так случилось, что все мыслимое и немыслимое обернулось катастрофой, пошло прахом, бросая участников событий из огня да в полымя, оставляя их судьбы на волю случая?

Каково это было гарцевать по улице деревни Домарбю, будучи самым жалким полководцем во всей истории Швеции? Какое пойло плескалось в чаше страданий финского солдата? И вообще какой смысл был и есть в войне?

Некоему вселенскому разуму было бы трудно описывать Войну «шляп». Ему бы пришлось поинтересоваться, зачем это в ненастье изнуренные голодом оборванцы волокут какие-то штуковины из железа и бронзы, мучают себя и тварей божьих, топчут скудные всходы, плывут навстречу ветру, вязнут в топких болотах и толпятся в очагах заболеваний с одной лишь целью убить товарищей по несчастью. Почему бы им вместо этого не осушить земли, не попариться в сауне, не подурачиться, не оппонировать диссертации на латыни?

Я полагаю, что не найду ответов на вопросы высшего разума. Однако даже своим скудным умом я понимаю, что слова «разгорание» и «вспыхивание» применительно к войнам – это неверные слова. Войны не разгораются и не вспыхивают также естественно, как лесные пожары. Причиной являются люди. Я пытался поднять из пепла XVIII века движения души разжигателей, поджигателей, прыгунов в пламя, а также тех, кто заставлял прыгать, и тех, кто уже опалился.

На поле в Туомаринкюля 10 августа 2022 г.

Теему Кескисаръя

Глава I

Мать Свеа

Устам человеческим не перечислить всего, что Финляндии,

моей угнетенной родине, довелось испытать.

То, что мы, несчастные, видели, слышали и вынесли,

многократно превосходит все возможное.

Оно превосходит возможное в десять, даже в сто крат…

Мать Свеа! Когда велишь мне пережить

вновь безграничное страдание, не знаю я, куда податься.

Даниэль Юслениус,

De miseriis Fennorum [Финляндия в бедствиях][9]

Зона, демилитаризированная бедностью

Трудно сказать, кто и что убило Карла XII, картечь или пуля. Но попадание было точным. Пуля пробила висок, прежде чем первое сердце страны остановилось от кровопотери. «На часах в Швеции было между двенадцатью и часом»[10]. Часовая стрелка единовластия остановилась, однако минутная стрелка не указала ни на сестру Карла Ульрику Элеонору, ни на ее супруга Фредрика I. На роль часовщиков уже претендовали сословия, которые оказались невинными свидетелями чудовищного поражения Великого сына войны[11].

Эра свобод породила яркий ранний парламентаризм, хотя и не демократию. На заседаниях риксдага 1720—1730-х гг. епископы и крупная буржуазия обладали властью, а высшая знать – наслаждалась полным превосходством. Грубые крестьянские зипуны терялись в веренице черных мантий, модных кюлотов, жабо и золотых пуговиц. Несуществующими свободами низших сословий здесь интересовались не больше, чем где-либо в остальном мире.

Несмотря на остановку стрелок часов и новую форму правления, Мать Свеа находилась на издыхании и стояла одной ногой в могиле, где уже покоились несколько сотен тысяч жертв войны. Швеция не занималась активной внешней политикой и даже не пыталась ее вести. Ништадтский мирный договор 1721 года был закреплен оборонительным союзом с Россией. Таким образом удалось избежать пары войн на Балтике. Ведущим поборником мира стал канцлер Арвид Горн. Его род уже давно обосновался на юго-западе Финляндии. «Нравственно свободный» Горн признавал слабость Швеции, хотя сам не был ни защитником финской национальной идентичности, ни безоговорочным сторонником мира[12].

Война проникла в костную и мозговую ткань организма шведского государства. Она не исчезла из поврежденных тканей после разгромного поражения. Выздоровление и восстановление были не самоцелью, а орудием мести, средством сатисфакции и реванша в будущем.

После походов Густава II Адольфа в 1610-х гг. шведские правители в течение полутора веков ни разу не ступали на территорию Финляндии. Этот факт упускается теми историками, которые доказывают равноправие всех частей королевства. Бессмысленно было ожидать визита Фредрика I. Обкромсанная Финляндия была не бриллиантом в королевской короне, а проблемной территорией, искалеченной войной. Обретение мира не зависело ни от уменьшения или увеличения ее размеров, ни от потерянных Кексгольмского лена[13] и Выборга. Фантомной болью великой державы являлись Рига, Нарва и Ревель, а также плодородные поместья-фрельсе[14] в Лифляндии. Переселенцы с этих территорий частенько мелькали в риксдаге, а также составляли потомственные офицерские роды.

Шведско-финская военная история тянулась долго, словно голодный год, однако центр тяжести не приходился на северо-восточный уголок королевства. Можно ли было из Финляндии провести крупномасштабное наступление на восток? Кто знает… Ранней осенью 1708 г. генерал Георг Либекер попытался, выступив из Выборга, уничтожить недавно основанный Петербург. Военный поход закончился невообразимой логистической катастрофой и забоем 6 тысяч лошадей.

Даже самые мудрые монархи периода шведского великодержавия не имели четкого представления о географии Финляндии. Граф Пер Браге считал реку Вуоксу на Карельском перешейке каналом, прорытым вручную[15]. Осведомленность солдат была фрагментарной. Не существовало удобных путеводителей и географических описаний местности, общая карта отсутствовала вплоть до начала Эры свобод. Карта Финляндии “Charta öfwer Storfurstendömet Finland” была ненадежной, с «белыми пятнами». В приоритеты Швеции не входило картографирование своих территорий. Россия составляла карты новых завоеванных земель Карелии тщательнее, чем карты внутренних областей империи[16].

Потеря финских территорий сократила количество хозяйств-налогоплательщиков как рустхоллов, содержавших кавалеристов, так и ротехоллов, поставлявших и содержавших пехотинцев (ротовых солдат)[17]. Чем меньше становилось людей, тем больше приходилось работать оставшимся. Положение ухудшилось в 1720-х гг., когда власть насильно переселила тысячи коренных шведских солдат в исконно финскую провинцию Тавастланд[18].

Мало-помалу Швеция вновь стала бряцать оружием так, чтобы его услышали королевские дворы в Европе, и начала точить дипломатические кинжалы. Лишь в Финляндии не бренчали монеты в сундуке, хотя и там рождалась уйма планов по вооружению[19].

Особо сметливые генералы ненавидели восточные лены и не застревали в них. Престарелый вояка-каролинер[20] Карл Густав Армфельт был повышен до должности главнокомандующего войсками в Финляндии на седьмом десятке и только потому, что уже там жил. Но и он с неприязнью воспринял оказанную честь и вскоре умер.

Другой почтенный генерал, Карл Кронстедт, тщательно осмотрев крепости, арсеналы, дороги, мосты и склады, убедился в их плачевном состоянии. Финляндия будто превратилась в зону, демилитаризованную бедностью. Население прозябало в нужде, питаясь хлебом из соломы, сосновой коры и болотных трав. Солдатам не оставалось ничего съестного. Пастбища были истощены, а скот припрятан из-за опасений конфискаций[21].

В своем обследовании Финляндии Кронстедт повторял очевидные вещи. Практически то же самое докладывал генерал-губернатор Лёвен. Из всех средств, предназначенных для вооружения Шведского королевства, менее десятой части уходило в Финляндию[22].

Только подумайте! Была ли в Европе 1730-х гг. хоть одна такая же слабо фортификационно укрепленная территория, как Финляндия?

Если взирать на прошлое с вершин древ дворянских родословных, то может показаться, что мы видим возрождение великой державы. Но действительность разочаровывает. Знатоки военного дела не расхаживали по финляндской земле. Они лишь поручали другим планы нападения. Генерал Кронстедт не одобрял даже оборону. Он раскритиковал в пух и прах состояние пограничных укреплений. Не только древний Олафсборг, но и новехонькие крепости Фридрихсгам и Вильманстранд не были способны выдержать даже короткую осаду.

Крепостей внутри страны не было совсем. Такое положение дел вновь подтвердило никчемность Финляндии.

В Северной войне Швеция потеряла после осад крепость Нотебург, города Нарву, Дерпт, Ригу, Пернов, Ревель, Выборг, Кексгольм… и совокупный негативный эффект этих потерь даже превзошел Полтаву[23]. Фортификационные линии по восточной шведской границе Ништадтского мира были скромны по бюджету и убоги по замыслу. На многих прибрежных скалах Южной Швеции были возведены каменные крепости, однако на Финском заливе не было ничего, даже на полуострове Гангут, вдоль которого пролегал исторически важнейший фарватер. Не проводилось элементарнейшего рытья траншей, хотя оно дешево обошлось бы за счет труда преступников и солдат.

В Северной войне все сложилось скверно. Однако шведы с теплотой вспоминали свои первые победы. Они презирали русских, рассуждая, что Полтава случилась потому, что король встал не с той ноги, им просто не повезло или Бог покарал, а вовсе не потому, что противник был сильнее. В пользу Швеции говорила ее история, но не сравнение ресурсов двух стран в начале 1740-х гг. В русской армии насчитывалось 240 тысяч человек, а ее пехота и артиллерия, безусловно, являлись лучшими в Европе. Иррегулярные казацкие и калмыцкие конные отряды были неудержимы[24].

Со стороны Финляндии нечем было угрожать безопасности Петербурга. А Петербург был грозен для Финляндии своими гарнизонами, военно-морскими базами, оружейными заводами и арсеналами.

Что касается снабжения, то было трудно предсказать, сколько в Финляндии уродится хлеба и будет заготовлено фуража, или насколько истощится Россия.

Записки ученых мужей об экономике Матери Свеа оказывались неутешительными. Падчерица Финляндия погружалась в безысходную бедность по многим причинам[25]. Да и климат не благоприятствовал восстановлению. Холодные, жаркие и сухие июньские дни резко сменялись градом и ливнями в июльский сенокос, а в августе уже бывали заморозки. От неурожая страдал каждый лен. Впрочем, тут уместно не забывать о критическом отношении к источникам. Из архивов никогда не донесутся упования и надежды простых людей: пусть рожь заколосится и будет вдоволь репы, пива и овса, пусть амбары будут полны дичи и лосося. Наши избы, сараи, телеги и сани готовы принять хоть с десяток рот солдат на полное довольствие! Милости просим!

Вверх по службе, прогон сквозь строй

Представители высшего сословия – аристократии, духовенства и незнатных чиновников с семьями – составляли менее трех процентов населения[26]. Но при этом в Финляндии уровень их привилегий и роскоши не достигал каких-то заоблачных высот. А с нищих и взять-то нечего.

Франция, которой шведы восторгались, выплачивала денежное довольствие сотням своих бесполезных генералов с мнимым авторитетом полководцев. В Швеции также существовали переплаты и фиктивные должности, но армия не давала возможности разбогатеть. «Элита» обитала в казенных квартирах, которые вряд ли пришлись бы по душе даже прислуге французской знати. В Финляндии не было крупных военных товариществ со светскими связями, устраивавших балы в стиле барокко и рококо.

В армии продвижение по службе шло медленно. Даже среди фельдфебелей числилось не так уж много простолюдинов. Военным вполне хватало доходов от службы, да и окружающие относились к ним с уважением. Офицеры, военные чиновники и наиболее достойные унтер-офицеры жили на средства, получаемые от казенных усадеб-бостелей, налогов, взимаемых с ближайших хозяйств, и на денежное довольствие. Им завидовали те, кто вкалывал на самой тяжелой работе.

За меч брались, когда ломалось перо и не было других вариантов. Подобная ситуация сложилась у Мортена (Мартти, Мартинус) Фрезе. Он родился в 1688 г. в Выборге в знатной немецкой семье. Его отец был купцом и членом магистрата, учился в университете и амстердамском коммерческом училище. В роду были священники и чиновники, но не было ни одного военного. Вероятно, что в Выборге у Мортена был в детстве гувернер и он закончил начальную школу. Затем он поступил в Королевскую академию Або и проучился семь лет. О его успеваемости почти нет сведений. Известно, что Фрезе принадлежал к Выборгскому землячеству и через консисторию взыскал с одного бакалавра долг в 3 риксталера. В 1710 г. Выборг был осажден и захвачен русскими. Когда перестало хватать личного состава, то и абоские юнцы пошли в армию. Фрезе записался добровольцем. Он числился в морских списках и, вероятно, выходил в море, но боевые действия чаще велись на суше. Молодой прапорщик Фрезе служил в королевской лейб-гвардии и Эстерботнийском полку. Он участвовал в тяжелых боях при Хирвикоски, Борго и Гельсингфорсе. В 1713 г. в битве на реке Пелкина, проигранной шведами, он был взят в плен. По-видимому, в России Фрезе провел три года, потом сбежал и объявился в своем полку в Умео. Для него война закончилась на западном побережье, в Швеции. Мог стать лейтенантом, капитан-лейтенантом, первым капитаном… могло сложиться по-всякому. Его старший брат Иоаким Фрезе сражался в Выборге и на реке Пелкина. В обеих битвах сдался в плен, вернулся на родину в 1722 г. в звании капитана. В результате несчастного случая при стрельбе лишился руки. Другой брат, Якоб, был чиновником по гербовым сборам, письмоводителем гражданской экспедиции министерства внутренних дел, канцеляристом и поэтом[27].

Представители рода Фрезе, занимавшиеся торговлей, остались в Выборге, на восточном побережье. Мортен Фрезе получил назначение в Кемскую роту Эстерботнийского пехотного полка[28].

Он, во всяком случае, жил в общине Ий и церковном приходе Лаппфьярд. В судебном протоколе есть упоминания о неблагополучной ситуации в Кемской роте. Постоянный состав трудно уживался с окружающими и изнывал от скуки. Поговаривали, что Фрезе «воровал мясо и доил чужих коров». Распри разгорались из-за занятий колдовством и семейных измен. Фрезе оставался холостяком и приставал к чужим женам. Возможно, это была просто клевета. Тем не менее некто капитан Винге утверждал, что Фрезе «состоял в переписке с дьяволом». Иногда полк участвовал в учениях, фортификационных работах и гарнизонной службе. Однажды в Олафсборге Фрезе облил вином лейтенанта Каландера. По свидетельству прапорщика Туйулина, Фрезе вел себя «неподобающе перед простолюдинами и солдатами». Такое оскорбит кого угодно[29].

Фрезе был сыном добропорядочного купца и студентом, которому не хватало лишь дворянского титула. Выходцы из недворянских семей не могли получать воинских званий выше полковника и подполковника. Низшие воинские звания позволяли удовлетворять базовые потребности, но не приносили богатства своему обладателю. Повышение по службе шло согласно выслуге лет. В мирное время наличие или отсутствие амбиций и мотивации не играло никакой роли. Последний бостель Фрезе находился в Эстерботтене, в деревне Рёкио прихода Вёро. Он женился уже в преклонном возрасте.

Его супруга Эбба Шарлотта фон Кнорринг происходила из офицерского рода, ее отец был майором Эстерботнийского полка, позднее стал полковником Бьёрнеборгского полка. Детей бог им не послал. В 1741 г. 53-летний капитан гвардейской роты Фрезе внял зову военных труб. Мы еще вернемся к его нелегкому жизненному пути на страницах этой книги.

Среди «действующих офицеров» шведской армии было много стариков. Пенсионного возраста и пенсионного обеспечения тогда не существовало. Владельцы казенных квартир никогда не становились «талеровыми миллионерами», так что им приходилось изо дня в день находиться на службе и надеяться на физически необременительную войну.

Суммарно численный состав полков и батальонов финляндских ленов достигал 10 тысяч человек, но, как правило, ротовые войска были недокомплектованными. Мужчины старели и болели в любом возрасте. Количество обученных наемников – особенно из числа иностранцев – резко сократилось из-за нехватки денег в королевской казне. Принудительная вербовка бродяг обходилась дешевле, чем добровольный набор в армию. Резерв был скудным. В Финляндии, где преобладало женское население и чувствовался дефицит рабочей силы, остро не хватало мужчин.

В солдаты шли третий наследник земельного надела, неуживчивый батрак и нерадивый подмастерье. Военная стезя прельщала еще и тем, что она вела куда-то, а не только уводила от чего-то[30].

Ротовые солдаты жили как крестьяне и выполняли обычную работу. Их трудовую жизнь не нарушали бестолковые полевые учения. Роты, батальоны и полки редко призывались на военные сборы для отработки приемов владения ружьем и выработки навыков механического исполнения команд.

Система индельты (поселенная система) уверенно держалась на ногах без опор-костылей в виде казарм и лазаретных денег. Были отработаны две команды «Вольно» или «Отбой», так что во время мобилизации и военных походов солдаты не могли сразу привыкнуть стоять по стойке смирно. Съестных припасов в сараях бедняков имелось едва ли на месяц, не говоря уже о транспортных средствах. В финских полках не было обозов.

Согласно одной из военных схем, Эстерботнийский пехотный полк преобразовывался в полк морской пехоты: в каждой роте по 100 человек пехоты и 50 матросов. При необходимости полк перебрасывался на галерах, возможно, даже с жителями Бьёрнеборга на борту, на юг через Ботнический залив. «Неплохая идея», – соглашались военные стратеги в Стокгольме, – но о финансировании даже и не задумывались[31].

Поселенная система не ущемляла стариков, так как отсрочка пенсии экономила затраты на подъемные выплаты. Со временем годы брали свое, утраченная трудоспособность вела к бедности. Мужчины разного возраста страдали от подагры, малой подвижности пальцев, последствий переломов ног, плечевых травм, венерических заболеваний, эпилепсии и потери рассудка. Понятно, что корона не отчисляла деньги на охрану труда и пенсии. Большая часть торпа доставалась следующему ротовому солдату. Жилище и лесные поляны, расчищенные под пашню, оставались старикам и вдовам[32].

В Эру свобод солдаты и их семьи составляли самую многочисленную группу из числа людей, вынужденных просить подаяние в церковном приходе. Это не оскорбляло их чести. Во время церковной службы ротовые солдаты сидели бок о бок с бродягами[33].

Даже когда в августе порой нежно веяло сельской идиллией, на военных трибуналах и специальных судебных заседаниях гремел гром и сверкали молнии. Приоткроем темные стороны военной жизни, заглянув в судебный протокол Эстерботнийского полка.

20 сентября 1731 г. Пиетари Гранат, Ниило Паллатци и Антти Лухтман втроем дезертировали из крепости Вильманстранд в Эстерботтен. Смертный приговор смягчен: каждого трижды прогнать сквозь строй из 300 солдат. В случае нехватки исполнителей наказания приговор заменить на 15 раз по три удара шпицрутеном.

Во время прогона сквозь строй сослуживцы по очереди били виновного шпицрутенами. Нельзя было забить солдата насмерть, однако травмы, боль и позор были почти равносильны казни. Экзекуция устраивалась у всех на виду. Предполагалось, что страх будет держать народ в узде.

29 мая 1731 г. солдат Эстерботнийского полка Эскели Сийк сбежал из крепости в сторону границы. Признался в намерении перебраться в Россию, продал свою амуницию. Смертный приговор смягчен на трижды по пять прогонов сквозь строй из 300 солдат. Заменен на десять прогонов из 100 солдат.

Начиная с 1711 г. Кустаа Никулайнен, Матти Хахто, Ханну Оттила, Ханну Рююнянен, Хейкки Алатало, Антти Аккалайнен и Паавали Сорвари, спасаясь от голода, бежали из Вескелакса в Эстерботтен. Они стали солдатами, так как у них не было паспортов. Позже они вернулись на родину и поселились в выморочных поместьях. «Бывших солдат» задержал служитель закона. В 1731 г. военный трибунал вынес им смертный приговор за дезертирство. Приговор был обжалован у Его Королевского Величества и отменен Апелляционным судом.

Антти Родман сбежал с пограничной службы в Россию, откуда «периодически» возвращался. Пять прогонов сквозь строй. Эрик Фриберг наказан за единовременное присвоение нескольких подъемных выплат, т. е. махинации с денежным довольствием. Повторный побег из гарнизона, утеря амуниции и оружия. Смертный приговор, но – да избежит он казни – десять прогонов сквозь строй.

Солдат Кемской роты Юхо Фремлинг дезертировал из Нейшлота в Россию, вернулся и попытался получить новую подъемную выплату в Карельском драгунском полку. Распознан и сослан в Эстерботнийский полк. Смягчение смертного приговора – 15 раз по три удара шпицрутеном.

Солдаты Нярпиёской роты Андерс Бекман и Матте Сакс предприняли попытку побега в Швецию на шлюпке, были пойманы в Рауманмери. Смягчение смертного приговора: восемь суток строгого режима на воде и хлебе в Корсхольмской королевской тюрьме.

Солдат Кемской роты Юхо Бьёрнхольм развозил дипломатическую почту и рапорты. При исполнении служебных обязанностей дезертировал в Вестерботтен. Смертный приговор смягчен до 12 раз по три удара шпицрутеном.

Солдат майорской роты Матс Лонг сбежал на третий день Пасхи, вероятно, до принятия присяги. В бегах занимался воровством. Был схвачен в Педерсёре. Смертный приговор смягчен: восемь суток тюремного заключения на хлебе и воде и компенсация ущерба.

Матти Кокфельт в свой караул освободил из-под ареста солдата Юхо Пииппо – десять раз по три удара шпицрутеном.

Симо Тикфорс ранее наказывался плетью за растрату продовольствия. На Михайлов день то ли продал, то ли заложил свои кафтаны зажиточному крестьянину Туомасу Пакури в Руоколаксе. Согласно военным протоколам, кафтаны необходимо вернуть или возместить стоимость из денежного довольствия. В противном случае: трижды прогон сквозь строй из 300 солдат или 15 раз по три удара шпицрутеном.

Юхо Херстрём украл в Вильманстранде у соседа девять серебряных талеров. Двенадцать раз по три удара шпицрутеном и публичная исповедь на воскресной службе.

Хейкки Туллстрём, ранее наказывался. На постое украл у плотника Пертту Салонена 10¼ локтя холста стоимостью в два серебряных талера и 11 эре. Украденное было возвращено владельцу. Смертный приговор смягчен: 20 раз по три удара шпицрутеном и публичная исповедь на трех воскресных службах.

Урьё Кослинг взял без разрешения две каппы[34] ржи на раздаче продовольствия в королевском складе в Вильманстранде. Шесть раз по три удара шпицрутеном.

Олави Хейсканен стоял вечером в карауле в Вильманстранде на внешних укреплениях Фризенгейма и украл 50 локтей холста у мадам Марии Яениш. Смертный приговор смягчен: 20 раз по три удара шпицрутеном и исповедь на церковной службе.

Олави Пеликан, на коего донесли однополчане Пиетари Гранат, Ниило Паллатци и Юхо Вяйсянен, украл у них 291 медный талер: каролингскими денариями и эре. Пеликан вины не признает. Несмотря на отсутствие прямых доказательств, многие детали указывают на него. Военный трибунал обязал его признаться под присягой.

Артиллерист Эрик Аппельстрём ранее подвергался наказанию. На этот раз он обворовал нескольких людей, самовольно покинул караул и потерял амуницию. Смертный приговор смягчен: 15 раз по три удара шпицрутеном и исповедь на церковной службе[35]. Аппельстрём весь день отсутствовал на службе, обнаружен пьяным в бессознательном состоянии. Позже он заявлял о сношениях с животными. Свидетелей и внятного признания нет. Оправдан. Пьянство, самовольное оставление караула и кража: в совокупности три прогона сквозь строй и исповедь в сакристии.

В Вильманстрандском гарнизоне Урьё Расе был посажен в гауптвахту за дебоширство. Он признался, что осенью 1729 г. во время ночного караула сношался с коровой. В темноте он не смог различить ее масть. До поступления на военную службу Расе многократно брал на душу такой грех. В прошлые разы жертвами стали корова родителей и гнедая кобыла дяди Лаури Ряйсянена в приходе Куопио, а также кобыла ротового хозяина Пиетари Кайкконена в общине Лиминка. На заседании уездного суда и на военном трибунале Расе отрекся от признаний.

Причины ложных показаний: надежда на казнь, упование на Бога и вечное блаженство, желание освободиться от душевных мук и страданий. Расе был пожизненно отлучен от причастия. Причина: нарушение брачных обетов и внебрачные связи с Аполлонией Каллиотар и Маргаретой Яаконтютяр. Приговор военного трибунала для Расе и животных: обезглавливание и сожжение на костре. Из-за отсутствия явных улик наказание Расе смягчено: 40 раз по три удара шпицрутеном, публичная исповедь и принудительные работы в крепости Фридрихсгам.

Солдат Кемской роты Кристиан Халвари и незамужняя бабенка София Туомаантютар хотели пожениться, хотя в Кеми у Халвари уже была законная супруга Элина Хейкинтютар. Потаскуха родила мальчика. Кафедральный капитул и боргоский епископ Даниэль Юслениус не признали новый союз законным.

В действительности практика вынесения наказаний за преступления была на редкость снисходительной. В условиях острой нехватки солдат власти почти никого не казнили. Самое жестокое наказание применялось только в случае зверских злодеяний.

Солдат Микко Бликст замучил своего семилетнего сына до смерти. По данным следствия и показаний под присягой, Бликст с бесчеловечной жестокостью хватал малыша за волосы, в ярости бил его об пол и стены, швырял под полати, продолжал избивать всем, чем попало. Он вынул внутренности и растоптал. Затем Бликст бросил тело на очаг. Когда тлеющие угли прилипли к телу, Бликст облил его холодной водой из ведра, связал веревкой и спрятал под кроватью, потом связанное тело затолкал в печь. Смертный приговор, подписанный королем. Казнь через обезглавливание совершена 11 мая 1733 г. в Тавастгусте[36].

Здоровое семя

Карл Эмиль Левенгаупт родился в 1691 г. в Стокгольме в старинном графском роде военных во времена, которые были столь же воинственными, как предыдущие и последующие. Отец генерал служил и был верен Саксонии. В Северной войне он оказался в затруднительном положении, облачившись в одежды верности двум державам. Швеция вынесла изменнику смертный приговор. К счастью наследников, на тот момент Левенгаупта не было в стране.

Карл Эмиль учился в Гамбурге и Париже, но академического образования не получил. А как могло быть иначе, если происхождение не давало другого выбора. Во время войны за Испанское наследство шестнадцатилетний юноша начал военную карьеру. Возможно, странствования уберегли Карла Эмиля от смертельной участи каролинеров, служивших в королевских войсках или отрядах его родственника, Адама Людвига Левенгаупта.

Происхождение помогло Карлу Эмилю стать лидером: уже в 18 лет он был в звании капитана. Именитое дворянство не карабкалось от корней до самой макушки древа по слабым и шатким веткам. Офицерская карьера Левенгаупта началась на службе у голландцев. Однако Швеция не отвергла сына-изменника.

В молодости он участвовал в крупных баталиях. В 1709 г. в войне за Испанское наследство в битве при Мальплаке Левенгаупт сражался на стороне герцога Мальборо и его союзников, которые одержали кровавую победу. В Северной войне он под командованием генерала Магнуса Стенбока отражал атаку датчан в Сконе. В следующем походе Стенбока Карл Эмиль бился в Померании и Гольштейне. В 1712 г. в сражении при Гадебуше подполковник Левенгаупт руководил фланговой атакой драгун на пересеченной местности. Победа – последняя для Шведской империи – была отчасти его заслугой. Удача, тем не менее, вскоре отвернулась от шведов. В Тённинге десятитысячное шведское войско капитулировало.

Левенгаупт купил себе свободу и продолжил карьеру. При осаде Штральзунда был ранен в голову, но быстро восстановился. В Швеции Левенгаупт перевелся в лейб-драгунской полк и оказался в резиденции Карла XII в Лунде. Источники 1710-х гг. дают мало информации, но, очевидно, что Левенгаупт был храбрым, стойким и обладал незаурядными умственными способностями. Король не терпел при себе дураков. С должным почтением Левенгаупт следовал за помазанником Божьим в его финальных безбожных испытаниях.

В первый мирный год Левенгаупт уже был генерал-майором кавалерии. Закалка была только условием, но не причиной его молниеносного взлета в Эру свобод. Левенгаупт мало чтил знаменитых усопших. Он представлял армию и дворянство в одном лице в период становления власти сословий. Левенгаупт смог уловить дух эпохи и понять послевоенную действительность. Он хорошо говорил, но писать не любил. Левенгаупт не был красноречивым оратором, слагающим пышные речи, однако умел говорить открыто и смело. Он завоевал симпатии нужных людей и без надобности не нарывался на врагов. В 1734 г. дворянство впервые избрало его на пост лантмаршала – главную должность в риксдаге. Левенгаупт возглавлял депутации, комиссии и комитеты[37].

Он не выставлял себя безумным фанатиком и, пока это было выгодно, гармонично уживался со сдержанным Горном. Когда настал момент, Левенгаупт показал свой характер и в арсенале политической артиллерии оставил только оружие своего калибра. Он был человеком будущего, настоящего и прошлого. Принадлежность к старинному роду дополняла довольно внушительный список его личных заслуг. Военачальники вытачивались из многовековых родовых древ. Твердость их характера закалялась в грохоте и гуле сражений.

Карла Эмиля Левенгаупта можно сравнить с парадным скакуном. Он перепрыгивал препятствия, но мог и взбрыкнуть. Однако Левенгаупт никогда не командовал ни целой армией, ни даже полком. Скорее всего, его знания и представления о Финляндии были ничтожными, хотя в XVII в. его роду по материнской линии – Кёнигсмаркам – принадлежало имение Харвиала в Йанаккале. Сильный характер нельзя было скрыть. Пристрастие к политике не мешало таланту полководца, потому что, как позднее заметил прусский военный теоретик генерал Карл фон Клаузевиц, война «есть продолжение политики другими средствами».

Левенгаупт окунулся во внешнюю политику, будучи послом в Вене. У него были собственные представления о Гольштейне, Дании, Пруссии, России и Франции. В отношениях с иностранными государствами современники Эры свобод придерживались мнения, что «большинство правителей точно следует заветам Макиавелли и пользуется только теми благами, которые могут быть полезными и выгодными в нынешних условиях»[38]. Нет смысла в любви и ненависти к другим культурам и национальностям. Неважно, с каким монархом мы имеем дело. Швеция рассорила своих союзников. Важнее всего были деньги, деньги и еще раз деньги. Кто мог спасти этого жалкого голодранца с Севера?

Самой богатой, густонаселенной и престижной страной была Франция. Шведов не отпугивал ее фанатичный католицизм в XVII в. ортодоксальном и военно-религиозном. В Эру свобод можно было заключить и другие союзы, но они ни в какое сравнение не шли с союзом с самой Францией. Классик политической истории К.Г. Мальмстрём кратко объясняет, что означало это восхищение и стремление к выгоде: в Швеции сформировалась «партия, которая, ловя каждый намек Версаля, купила поддержку Франции ценой своей независимости»[39].

В 1738–1739 гг. в риксдаге набрали популярность два символа. «Шляпы» символизировали отважных, профранцузски настроенных, смелых и свободных людей. Более забавный символ ночные «колпаки» олицетворяли тех, кто боялся России и проспал свою военную удачу.

Старый Горн отошел от дел, и его партия потерпела поражение на выборах. «Шляпы» закидали «колпаков» агрессивными лозунгами. Нападение было замаскировано защитой.

«Серьезный кризис угрожал неприкосновенности, свободе, жизни и собственности верноподданных государства». Потомков подстерегал «неизбежный и тотальный крах». «Надежду дарило» только облачение в воинские доспехи.

Лантмаршал Карл Густав Тессин произнес речь о «здоровом семени» войны, которое прорастет и вырастет в дерево, способное породить «благородные и бесподобные плоды». На тот момент садовники не были уверены в том, что семя надо посадить, хотя и выступали с убедительными речами. Все же Тессин не был глупым хвастуном, в частной переписке он предрек провал военной политики.

Всемогущая пропаганда вторглась в храмы науки и искусства, светские салоны и церковь. На баланс сил в риксдаге влияло духовенство, которое «колпаки» надеялись перетащить на свою сторону. Наравне с крестьянскими хозяйствами пастораты могли выделять средства на нужды войны. Но не хлебом единым жив человек. Епископ Линчёпинга Эрик Бенцелиус был пламенным вдохновителем «шляп»[40].

Церковь пела гимны во славу войны, во внешнеполитическом хоре отлично смотрелись бы даже магометане Османской империи.

Война-реванш, война возмездия, война-продолжение – названия, не требующие дополнительных обоснований. Во всех этих случаях шла речь о священной войне. Майор Малькольм Синклер в молодости уцелел в Полтавской битве, но погиб в июне 1739 г. при исполнении курьерского поручения в Стамбуле. На обратном пути, в Силезии, его убили русские агенты. Тайная корреспонденция исчезла, но потом объявилась в Швеции. Россия заявила о своей непричастности, однако на некоторое время убийц сослали в Сибирь.

Мотивы и зачинщики остались неизвестны. Вряд ли российская императрица Анна Иоанновна была причастна к провокации. Приближенные царицы – маршал Миних, герцог Бирон и граф Остерман плели свои интриги. Инцидент с Синклером стал универсальным политическим инструментом. В Швеции с помощью образа мученика пламя войны разжигалось в панегириках и кровожадных речах, произносимых в риксдаге[41].

Нестерпимый зуд

Швеция считала, что покорила Финляндию во время крестовых походов, хотя в том далеком прошлом этих государств еще не существовало. Согласно достоверным источникам, шведы и финны никогда не воевали друг с другом и всегда выступали на одной стороне. Финляндия была частью Швеции, но понятие «Швеция-Финляндия» было малоизвестным. В правящих кругах термин Storfurstendömet Finland (швед. Великое княжество Финляндское) являл собой бессмысленное красивое сочетание слов, в отличие от слова лен и епархия. Однако слово «Финляндия», конечно, существовало. Ученые мужи в своих трудах отмечали, что Finska Nation — «финская нация» (иногда со шведскими финнами) – отличается происхождением, физическими и духовными качествами. Простые люди были стойкими, выносливыми, трудолюбивыми и храбрыми, хотя их сноровка и сообразительность оставляли желать лучшего.

Фредрик I и Левенгаупт не собирались строить второй резиденции в Саволаксе. Шведы не ездили дальше юго-западной части Финляндии. Перед поездкой в Лапландию ученый Карл Линней записал в своем дневнике несколько фраз по-фински: «Дать мне еда. Дать мне лошадь. Сдать мне комната. Есть, кто знать шведский». Он коверкал язык, сочетая шведские и финские слова, потому что не встречал людей, владеющих шведским. Преодолевая языковой барьер высотой с лапландскую сопку, священники говорили на ломаной латыни. Линней был не празднолюбцем, а активным полевым ученым. Однако в низкие курные избы путь ему был заказан. Хозяева постоялых дворов отказывались давать лошадей и хлеб человеку с подорожной грамотой. Мир растений поражал великолепием, а жизнь человеческая – убожеством. У финнов были подслеповатые, слезящиеся глазки и рыхлое тело, как у грибов. Линней не поместил людей на вершину своей классификации живой природы[42].

Когда просители, говорившие только на финском языке, обращались к услугам бюрократической машины, им нужно было иметь при себе блокноты с готовыми фразами и переводчиков. Чиновники плохо владели финским, если вообще его знали. В документах финский язык позволялось использовать фрагментарно в том случае, если писарь уездного суда не мог перевести какие-то откровенные подробности преступлений против нравственности. В 1720-е и 1730-е гг. уровень владения финским языком среди представителей власти резко снизился.

Таков был мир. Неравенство укрепилось в сословном делении прочнее, чем в языковом. В Швеции существовало много форм притеснения, зато отсутствовало угнетение по национальному признаку. Для карьериста переход с финского на шведский был очевидной необходимостью, а не вопиющей несправедливостью. Если житель Тавастланда или Кайаналанда получал звание майора или магистра, то он становился самым шведским из шведов[43].

В Швеции французский язык и латынь имели свои ниши, но несмотря на то, что внешних завоеваний стало меньше, вторым официальным языком страны оставался немецкий. Король Фредрик I подписывал письма на немецкий лад – Фридрих (Friedrich). Самые знатные семьи не могли похвастаться исконно шведским происхождением.

Поступая на службу в родных ленах, коренные финны тщетно надеялись на отсутствие дискриминации. Среди профессоров Королевской академии Або, а также в Абоской и Боргоской епархиях встречались уроженцы Финляндии, но их было заметно меньше на постах президента надворного суда (гофгерихт) и губернатора. Секретарь лена Самуэль Форсен перевел на финский язык общешведское уложение 1734 года, но напечатать его не удалось.

Если уездный судья (герадсгевдинг) не знал иностранных языков, то истец и ответчик не могли его понять[44]. С этой проблемой иногда сталкивались на заседаниях риксдага, но Матери Свеа не нужно было вмешиваться. Так или иначе, управление страной осуществлялось. Преступления наказывались, браки заключались, похороны и крещения совершались, участки земли размежевывались. В первой половине XVII в. в Швеции, в том числе в Финляндии, появился эффективный и по-своему справедливый бюрократический аппарат[45]. Основные рычаги власти – налоговая и военная службы – не были ориентированы на двуязычие населения.

Крестьяне в Финляндии, как и везде, избирали представителей в риксдаг по своему судебному округу. Поездка за свой счет и месяцы пребывания в Стокгольме были обузой для депутатов. В целях экономии несколько округов стали выдвигать общих представителей. Это коснулось даже высших сословий.

В 1738 г. из более чем 50 священников на заседаниях риксдага присутствовало шесть финнов, в 1740 г. – четыре[46]. Дворянство отправляло представителей Финляндии в состав секретного комитета по разработке военных проектов. Асессор Абоского гофгерихта Карл Лиллиешерна сказал: «Вообще-то я не финн, но у меня доброе финское сердце». Лиллиешерна призывал прислушаться к предостережениям, доносившимся из пограничных областей, в том числе из Сконе. «Кто обжегся на молоке, тот и на воду дует»[47].

Партии риксдага не имели уездных комитетов и бдительных информаторов в Финляндии, но «призраки» Великого лихолетья не исчезали. Происходили случайные стычки, и это еще куда ни шло, но не было ничего доблестного в набегах партизан, поджогах, творимых собственной армией, торговле людьми, произволе и одичании народа. Минуло только двадцать лет со времен апокалипсиса – Северной войны. Трудно было приступить к чему-то новому. На заседании риксдага один священник заявил, что, поскольку территория Финляндии не укреплена, то шведской короне нельзя требовать от финнов жертв – в случае войны пусть они взывают к состраданию и милосердию русских[48]. Мнение жителей Финляндии не могло быть услышано в Стокгольме. Возможно, не столь резкие речи произносились на заседаниях риксдага в Гельсингфорсе или Або.

Швеция и Финляндия были вместе уже 500 лет, их связь трудно объяснить. Что финны отдавали и что получали за свою преданность? Только убожество и угрозу завоевания. На заседаниях риксдага эти опасения выражались в докладах на военную тему. Крестьяне негодовали. Барон Хенрик Вреде был озабочен тем, что «финское сучье отродье присоединится к русским и ударит шведам в спину, ежели продолжать с ним так обращаться»[49].

Выражение абоского купца Эсайаса Вехтера «финская нация» вызвало раздражение. «Нельзя делать никакого различия между Швецией и Финляндией. Это один народ с одним законодательством и одной формой правления»[50].

Кризис в региональной политике произошел после событий 1739 г. Колокола не били в набат, предупреждая о русской угрозе. Но беда пришла неожиданно: в Финляндию были введены два шведских полка, состоявших из нескольких тысяч наемных солдат[51]. Переброска войск вызвала нервный зуд. Что им здесь надо?

В современных финских исторических исследованиях звучит горечь за несправедливость по отношению к Финляндии. Век за веком Швеция черпала здесь ковшами кровь и проливала ее в далеких землях в угоду жестокому Молоху вместо того, чтобы защищать Финляндию. Десятки тысяч финских солдат гибли по ту сторону Балтийского моря, в то время как их жен насиловали, детей продавали в рабство. Однако из этого не следует вывод, что в 1730-х гг. или в другие мирные времена финны молились о постоянной защите со стороны армии.

Скорее всего, они молились только о мире. Десятки тысяч финских солдат стали обыденностью, к этому привыкли. Жители Финляндии не просили у Швеции вспомогательных войск. Их содержание обернулось бы всеобщим бедствием. По сравнению с такой прожорливой ратью библейское саранчовое полчище казалось благодатью.

Это зловещее оживление и явление двух полков жутко напугало горожан. От перешедшего в руки России Выборга город Борго унаследовал епископскую кафедру и лицей, а не военную инфраструктуру. А тут на постой нагрянули две вестманландские роты с командным составом. В городе не было ни казарм, ни другого жилья. Незваные гости кинулись в дома, где едва была хотя бы одна пустая каморка. Гостеприимство не являлось национальной добродетелью жителей Нюланда. Магистрат выдал каждому солдату купон на дрова, свечи и жилье. В дома пришлось вламываться силой. Для перевозки грузов солдаты конфисковали у населения лодки, тем самым парализовав торговлю.

Для ремесленников армия была ненадежным заказчиком с нестабильной платежеспособностью. Шведские военные опустошили провиантские склады на случай мобилизации, прежде чем появились слухи о начале войны. Нужно было распределять продовольствие, но это оказалось невозможным, потому что рынок подчиняется скорее закону спроса и предложения, чем предписаниям[52].

В пропагандистских воззваниях «шляп» кровь Авеля взывала о мести Каину, хотя сталкивались далеко не братские народы. Раз уж так хотелось использовать священные тексты, то в Финляндию следовало бы пригласить Иисуса Христа, чтобы как в Новом Завете накормить эти многочисленные полки парой рыбин и пятью хлебами. За неимением других чудес власть запретила самогоноварение[53].

В Эстерботтене полковник Йоахим фон Ганшоу умолял о поставках продовольствия морским путем, так как в неурожайный год людям пришлось есть падаль и осоку. Шведское правительство раздало крестьянам немного зерна, что, по мнению солдат, было неправильным. Кстати, за двадцать лет ни один унтер-офицер Эстерботнийского полка не был произведен в офицеры, потому что эти звания присваивались только пришлым людям. Даже сын Ганшоу был всего лишь фельдфебелем[54].

Разжигатели войны подсчитывали талеры, пушки и воинские подразделения, но не учитывали запасы в амбарах, сараях, поголовье скота на пастбищах, а также размеры земельного участка тех, кто был обязан содержать солдат. Из Швеции корабли привозили все больше вооруженных солдат. Местные жители не встречали их со словами приветствия Välkommen (швед, «добро пожаловать») и «будьте как дома». «Гости» редко помогали женщинам носить воду, не кололи дрова, а порой даже мочились в неположенных местах.

В прибывших шведских полках не было тягловых лошадей. Издавна перевозка являлась самой неприятной обязанностью гражданских лиц. Мизерное вознаграждение в 4 эре за милю[55] мало кого прельщало. Военные перевозки требовали много времени, повозок и низкорослых, упрямых кобыл и меринов, незаменимых во время пахоты и посева.

Нашествие солдат, которое усилилось в следующем, 1740 г., принесло доход тавернам, общим саунам, а беднякам – небольшой заработок, однако терпели пришлые и местные друг друга с трудом. Проблемы накапливались. Например, Фридрихсгам – торговый город, экспортер леса и смолы – теперь в связи с переходом на военную экономику погрузился в хаос. Из Фридрихсгама в Вильманстранд шел новый тракт, а через реку Кюмень – мост, способный выдержать тяжелые орудия. К сожалению, армия пользовалась этими удобствами, сдирая с крестьян семь шкур. Например, в приходе Валкеала была зафрахтована сотня лошадей[56].

В Гельсингфорс прибыли две роты из Нерке и Вермланда. Офицеры требовали удобное жилье, дрова и свечи. Один амбициозный генерал потратил на обогрев своего жилья 150 саженей дров, чем вызвал недовольство налогоплательщиков.

Жители Гельсингфорса не могли пасти лошадей на стерне, а пастбища берегли для армии. Было невозможно заготовить продовольствие на год. Кто-то со злостью поминал всадников Апокалипсиса, но усмирить вторгшихся не удавалось. По полям идти было легче, чем пробираться через чащи и трясины. Поэтому солдаты топтали всходы и буквально обгладывали спелые колосья. Вестгетский кавалерийский полк поживился на жнивье в Гумтакте и Гаммельстадене[57].

Финские полки оставались в ротовых поселениях. Только там они получали продовольствие. Для успешной мобилизации нужен был обильный урожай. Однако погода не способствовала этому. Снижение численности населения негативно влияло на стратегию Стокгольма. Теперь внешняя политика могла развернуться в любую сторону. Простолюдин в финской курной избе, ворочаясь на медвежьей шкуре, мучился от раздражения не меньше, чем король на шелковых простынях в венском дворце.

У императора Священной Римской империи Карла VI не было сына-наследника. Если мужская линия династии прервется, то Австрия, Венгрия и другие габсбургские владения перейдут к единственной дочери короля Марии Терезии. Это было провозглашено в «Прагматической санкции»[58], а может быть, и нет. В любом случае остальные претенденты на престол считали, что Австрия заметно ослабла. В королевское завещание вносились поправки и дополнения. После смерти императора Карла VI договор был аннулирован, и престол Марии Терезии пошатнулся.

Саксония, Пруссия и Бавария подливали масла в огонь, и борьба за Австрийское наследство чуть было не разожгла мировой пожар. В Карибском море между Англией и Испанией вспыхнула «война из-за уха Дженкинса», причиной которой послужило увечье одного морского капитана. Враг врага приходился другом каждому уважающему и не уважающему себя правителю.

В водоворот, устроенный Францией и Австрией, затянуло голландцев и итальянцев. Пруссия и Испания объединились. Вену поддерживали Ганновер и Лондон. Каждое государство покушалось на земли между Сардинией и Силезией, ничем не гнушаясь. Однако было бы сложно объяснить высшему разуму, что же послужило поводом для войны за Австрийское наследство. Тысячи людей стали калеками из-за того, что на троне оказалась женщина. Наемные солдаты получали свои гроши и пили за здоровье династий в трактирах близ Северного моря и тавернах на берегах Дуная. Однако десяткам народов «Прагматическая санкция» стоила слишком дорого. Как бы то ни было, раньше боги всегда наказывали по таким же незначительным причинам.

В коалициях уже давно витал дух игры за престол. Россия и Австрия обычно помогали друг другу. У обеих держав были проблемы с Османской империей. Франция, соперник Австрии, надеялась, что русские останутся в стороне от этой войны за наследство. В свою очередь многое зависело от исхода игры за российский престол. Императрица Анна Иоанновна заболела. Кстати, в России не было такой чепухи, как риксдаг, и вступление в войну зависело от следующего монарха и его приближенных.

Посол Швеции в Санкт-Петербурге Эрик Маттиас фон Нолькен предсказывал смуту на западе России, которую скандинавы с незапамятных времен использовали в своих целях. В любой момент там могли вспыхнуть восстания самозванцев, стрельцов, старообрядцев, бояр и крепостных крестьян. В Швеции «шляпы» расхрабрились не меньше конкурентов за Австрийское наследство[59].

Императрица Анна Иоанновна скончалась 28 октября 1740 г. В династии Романовых не оказалось сильного лидера. Двухмесячный сын Анны Леопольдовны, племянницы покойной царицы, был провозглашен царем Иваном VI. Герцог Курляндии Бирон стал регентом. Он мечтал породниться с правящей династией, однако сразу был устранен. Анна Леопольдовна сама объявила себя правительницей-регентом.

Ее муж, Антон Ульрих, принц Брауншвейг-Люнебург-Вольфенбюттельский, был провозглашен генералиссимусом российских войск. Генерал-фельдмаршал Миних удержался на плаву. Не пролилось ни капли крови. Даже смертный приговор Бирону был заменен ссылкой.

Погрязнув в хаосе, Австрия умоляла Россию о помощи. В российских правящих кругах не было единого мнения по поводу сроков начала военных действий. Вице-канцлер Российской империи Андрей Остерман выступал за то, чтобы Россия вступила в коалицию с Саксонией и Пруссией в борьбе с Австрией. Миних предлагал нанести упреждающий удар по Швеции. Шведам следовало остерегаться Михаила Бестужева-Рюмина, российского посла в Стокгольме. По словам летописцев, он был умным, трудолюбивым, тщеславным, скупым, коварным, жестоким и злопамятным по отношению к врагам.

Анна Леопольдовна и Антон Ульрих держали скипетр, а Иван VI – погремушку. По праву крови серьезной соперницей была Елизавета Петровна, дочь Петра I. Партия «шляп» затеяла общую игру с Елизаветой Петровной. Французский посланник в Петербурге маркиз де ла Шетарди помог организовать франко-русско-шведский заговор. Елизавета Петровна должна сесть на престол, а Россия – выступить на нужной стороне в военном хаосе, который развернулся в Центральной Европе[60].

В качестве компенсации за помощь в войне Швеция должна была получить территории, потерянные ею в Северной войне, и восстановить свое доброе имя. Франция с населением 25 миллионов человек взяла в союзники Швецию, в которой проживало порядка двух миллионов человек, в том числе 400 тысяч финнов (соотношение является гипотетическим, потому что первая перепись населения Швеции была проведена только десять лет спустя; явная диспропорция ошеломила и стала государственной тайной). Подобно туркам и, возможно, пруссакам, Швеция проиграла бы России с населением в 20 миллионов человек.

Ясное дело. Никто даже и не пытался закрутить мушкетным шомполом хитросплетения игры за престол в финских деревушках Пудасъярви, Хиннерйоки, Элимя, Инго, Вирдойс, Йомала, Йоройнен и Карлё. Было бы достаточно просто сообщить или намекнуть на близкое начало войны.

Театр военных действий

Дела Финляндии курировал заместитель главнокомандующего Генрих Магнус фон Будденброк. Лояльный к войне генерал негативно оценивал боеспособность своей армии. Количество шведских солдат в Финляндии постоянно росло. Ввод войск неумело оправдывался фортификационными работами и давлением со стороны русского Выборгского гарнизона. Дотации Франции ненадолго пополнили военную казну Швеции. Деньги ушли на закупку годового запаса зерна и крупы на следующий месяц. Закрома опустели. Бюджетная комиссия опиралась на первые военные удачи: армия и флот могут добывать себе хлеб на вражеской земле, воруя его из крестьянских амбаров.

В Стокгольме с декабря 1740 г. риксдаг выбирал между войной и миром. Иностранные державы выказывали беспрецедентный интерес к ситуации в Вене и Санкт-Петербурге. Субсидии для партий лились рекой. Россия и Англия были вынуждены заплатить, чтобы подавить агрессию Швеции, а Франция – чтобы ее спровоцировать. Сословная власть не могла хранить тайну. Слухи попадали в печать, а в искаженном виде – противнику.

«Шляпам» практически ничего не стоило перетянуть на свою сторону дворянство и буржуазию. Теперь они были единодушными в вопросах военной политики. Прекратились их извечные споры по поводу экономики. «Колпаки» оставались в стороне. Левенгаупт был избран лантмаршалом из-за отсутствия конкурентов.

Для полного захвата власти надо было избавиться от голосов, певших невпопад. «Шляпы» знали об интригах российского посла Бестужева, поэтому ночью следили за посольством. В засаду угодил молодой секретарь канцлера барон Йохан Гилленшерна, урожденный финн. Он не был ни фанатичным «колпаком», ни высокопоставленным стяжателем. Гилленшерна просто попался именно тогда, когда связь с Россией вредила репутации. Во время жестоких допросов Левенгаупт и его пособники выбили из барона признание в измене родине и продаже гостайны. Способы дознания напоминали инквизицию 1670-х гг., когда борцы с сатаной сменили кодекс судейской этики на тиски для пальцев. «Колпачную скверну» можно сравнить с бомбой замедленного действия, которую разведслужба обезвредит, невзирая на гражданские права террористов. На войне все средства хороши. Кто еще бегает по ночам к Бестужеву? Назови их и спасешь свою шкуру. Гилленшерна выдал то ли реальных, то ли вымышленных сообщников[61].

Один из них, Йохан Аркенгольц, преподавал в Королевской академии Або, а затем в Уппсале, скрываясь от войны. Он ловко устроился, работая наставником богатых дворянских юношей. Это помогло ему даже съездить в Италию. Аркенгольц знал много языков, был хорошо образован и имел талант литератора. Он продолжил карьеру в Канцли-колле-гии, где занимался международной корреспонденцией под руководством Арвида Горна. Аркенгольц, хотя и не был знатным дворянином, но выступал против военной политики, опираясь на свой жизненный опыт и взгляды. Он отлично знал Россию. Говоря о литературе и истории, Аркенгольц отмечал, что только Швеция недооценивает русских, за дружбу с которыми борются крупнейшие государства Центральной Европы[62].

Гилленшерна и Аркенгольц были родом из семей чиновников, которые проживали в провинциях Нюланд и Тавастланд. Более явным представителем «финской нации» был Йоханнес (Йохан) Матезиус, сын священника из Эстерботтена, а также беженец времен «Великого лихолетья». Матезиус был незаметной фигурой, но отлично разбирался в делах власти. В 1730-е гг. он работал в Стокгольме: переводил королевские указы и распоряжения на финский язык. Профессия оказалась маловостребованной и низкооплачиваемой. Матезиус был «колпаком», поэтому попал под подозрения в Канцли-коллегии.

На допросах выявились мыслепреступления против войны. Матезиус заявил, что отправлять шведские войска в Финляндию было «вредно и опасно». Финны могут перейти на сторону России, чтобы получить более надежную защиту. Какой-то гадкий переводчишко посмел возразить офицеру, утверждавшему, что для захвата Выборга достаточно одного полка. Из всего этого следовало, что Матезиус «настоящий рюсся*», опозоривший финскую нацию.

Аркенгольц и Матезиус не являлись членами риксдага и не принадлежали ни к одному сословию. Они были болтунами и писаками, неподобающим образом бередившими умы в тавернах и кофейнях, рынках и конторах.

Заключенным говорили, что Отечество в опасности из-за «колпаков», и запугивали расплатой за произнесенные слова. Это подействовало. Инакомыслящие исчезли из риксдага.

На пути к диктатуре было недостаточно найти козлов отпущения среди «колпаков». «Следственная комиссия» продолжила разбирательство. Главные подозреваемые молчали. На смягчение нечего было надеяться. Правовая практика запрещала пытки, но компромисс был найден в комнатах допроса «Белая лошадь» и «Палата роз». В них вытягивали признания из убийц, воров и злодеев, совершивших преступление против нравственности. Это были мрачные подвальные клетушки высотой в три локтя без окон, люков и щелей.

Аркенгольц и Матезиус испражнялись в бочку из-под сельди и спасались от зловония, нюхая табак. По мнению английского посла, Швеция игнорировала права человека, данные «Великой хартией вольностей» (лат. Magna Carta). «Аркенгольца пытают, жизнь многих зависит от его молчания». Матезиус и Аркенгольц не проронили ни слова, возможно, они даже ничего и не знали о государственных изменах. Левенгаупт считал Матезиуса «глупцом», который не знает страха.

Наказанием для бедолаги Матезиуса стало публичное покаяние и месяц заключения на хлебе и воде (после месяца такого рациона выпадали зубы). Аркенгольца посадили в тюрьму на неопределенный срок. Даже Гилленшерна избежал смерти. Он простоял час в железном ошейнике с шипами на эшафоте в Норрмальме. Представления потребовали влиятельные люди из «шляп», чтобы «доставить всем удовольствие».

Лишь позже в бумагах посла Бестужева были обнаружены самые опасные друзья России, среди них наместник, стат-хаудер Стокгольма, личный секретарь канцлера, советник Канцли-коллегии и два-три генерала. Судя по всему, многие в высших эшелонах власти Швеции надеялись на удаление «шляп» любой ценой. И конечно, не все «шляпы» были белыми и пушистыми. Российскую оккупацию Финляндии вполне можно было оправдывать моральными соображениями, если бы это пошло на благо внутренней политики.

Кроме того, и Англия и Россия давали взятки в виде индивидуальных «пенсий» политикам[63].

Лидер партии «шляп» граф Карл Юлленборг использовал шпиономанию, чтобы держать «колпаков» в узде. «Колпаки» не могли даже и думать о выводе войск из Финляндии.

На исходе зимы 1741 г. на базе Секретного комитета был сформирован Секретнейший комитет. В разгар подготовки к войне епископ Эрик Бенцелиус сказал: «Звезды сошлись. Наконец-то защитим честь и восстановим доброе имя в Европе».

«Малый генералитет» (lilla Generalitetet) «заварил густую кашу» по рецепту семи генерал-майоров. План действий был составлен и одобрен авторитетными представителями сословий. Из двенадцати посвященных в строжайшую тайну только пробст из Таммелы Йохан Амнелл подчеркивал свое неприятие войны, так как имел опыт времен «Великого лихолетья»[64].

Кто-то верил в чудеса внешней политики. Кто-то просто хотел верить. Кто-то не верил, но протестовать не осмеливался, так как надеялся, что другие были лучше осведомлены. Риксдаг не имел ни малейшего представления о ситуации в Финляндии: ему было ни холодно ни жарко от того, что там происходило.

Весной 1741 г. Финляндию пытались привести в состояние боевой готовности. Из-за распутицы процесс сосредоточения войск сдвинулся примерно на месяц. Губернаторы и мелкие чиновники считали, что из всего этого все равно ничего не выйдет. Высказывались опасения, что в дороге солдатам будет нечего есть, хотя Матушка Свеа отправляла им сухари.

Крестьяне жаловались в риксдаг на голод, дошедший до Эстерботтена, и умоляли хотя бы снизить ввозную пошлину на зерно. Некоторые финские отряды даже в ус не дули. «Промедление наталкивало народ на разного рода размышления»[65].

Пропаганда, развязанная после убийства Синклера, трезвонила о торговых ограничениях в отношениях с Курляндией, о благополучии и безопасности шведских подданных, о том, что Россия не соблюдает условия Ништадтского мирного договора. Даже в Финляндии распространялись всяческие небылицы.

«Российский двор вмешивался во внутренние дела Шведской империи», «Разрывая договоренности и мирные союзы, преступая законы природы и нарушая права народов, он совершает бесчисленные зверские преступления, о которых вскоре станет известно всему миру, и виновные будут наказаны по чести и справедливости».

Левенгаупт, Бенцелиус и другие мечтали возвратить Швеции Лифляндию, Эстляндию, Ингерманландию и Карелию, как в свое время было предусмотрено Столбовским миром. В случае военного успеха новую границу можно было бы провести от Онежского озера до Белого моря. Утверждалось, что риска нет, потому что даже в случае поражения потеря Финляндии еще не станет концом света. «Великие державы не позволят Швеции исчезнуть с карты Европы, чтобы сохранить равновесие», – заявил секретный агент полковник Лагеркранц[66].

Война подобна выжиганию леса в дождливое лето – сам по себе лес не загорится. Для костра из свежих, влажных, смолистых стволов и пней нужны были огниво, солома и ветошь. «Колпаки», «шляпы», дворцовая партия, голштинская партия, французы, англичане и русские денно и нощно совещались в Стокгольме, деньгами смазывая шестерни войны и мира. За период 1738–1741 гг. было достаточно много шума, суеты, вскриков, острот ораторов и тайных заговоров. В итоге вердикт о войне был принят за один вечер[67].

Сессия риксдага завершалась, следующий созыв ожидался не скоро и, возможно, при другом соотношении сил. Так что надо было срочно объявлять о начале войны. Мнения в рикс-роде, выполнявшем функции правительства, разделились на «за» и «против», но Секретнейший комитет и Секретный комитет подливали масла в огонь. Свой вклад внесли сословные представители. Дворянство кричало «ура», буржуазия аплодировала. Духовенство воздерживалось.

Крестьянство согласилось, так как отказаться не удалось. Оно в глуповатой надежде просило о невозможном: пусть армия не требует у нас провианта (тогда у кого?).

Угнетатели и угнетаемые считали, что они в одной лодке, кто-то как рулевой, кто-то как балласт. В итоге споры шли не о войне и мире, а о конкретных датах. Так выступаем сейчас или тотчас? В конце концов, пришли к единому мнению. Что сделано, то сделано[68].

У риксдага было факсимиле Фредрика I, который тем не менее все еще обладал властью. Война без короля как флагшток без флага. Фредрик был душой компании и не таким уж глупым. С возрастом любовь к наслаждениям затмила его честолюбие[69].

Прозвище «старый Пан» указывало на его слабость к женщинам. «Шляпы» обещали включить внебрачных детей Фредрика I в королевскую династию. Их мать, Хедвига Таубе, дочь адмирала, была благородного происхождения. Ее выслали из Стокгольма на некоторое время в связи с общественным недовольством, но теперь обиду удалось загладить. Умирающую королеву Ульрику Элеонору это не волновало. Фредрик I со словами «пусть народ решает» отдал на заседании государственного совета – риксрода – решающий голос за войну. В действительности ответственность нес Секретный комитет. На заседание, организованное в последнюю минуту, было дополнительно приглашено 25 крестьян.

Тридцать пять лет назад в битве при Рамильи[70] Фредрик I командовал левым флангом герцога Мальборо, теперь он хотел наконец стать главнокомандующим. Но «шляпы» вежливо отказали, ссылаясь на его незаменимость и преклонный возраст. Их очевидный выбор пал на Карла Эмиля Левенгаупта. Тот честно признался, что ему неудобно занимать место опытных генералов. Но от судьбы не уйдешь. Левенгаупт не был закален военными походами, но дважды избирался лантмаршалом риксдага. В будущем Карл Эмиль мог бы стать Карлом XIII.

Он, как никто другой, осознавал ожидания, цели, слабые и сильные стороны, риски и возможности. Когда Фредрик I поинтересовался планом действий, Левенгаупт ничего не предоставил, а, указав пальцем на голову, сказал: «Он у меня здесь»[71].

Если зуд – то в сауну, если слышишь звук трубы – то на войну. В день объявления войны, 28 июля 1741 г., в Стокгольме гремели трубы. Даже у стихотворений были воодушевляющие названия, например «Клич несравненных святейших королей Густава Адольфа и Карла XII из загробного мира…»[72].

На выборы в риксдаг влияли покупка и продажа мандатов и мошенничество. Однако сотни парламентариев представляли наиболее влиятельные слои населения. Из более поздних свидетельств мы знаем, что огромное, растущее, как молчаливое, так и громкоголосое большинство жителей Шведской империи чуждалось войны и не верило, что она пройдет без последствий.

Если в каждом лене, судебном округе и во всех сословиях был бы проведен референдум, то войну бы никто не поддержал. Даже дворяне, которым уже приходилось убивать, не горели желанием снова этим заниматься. У батрака, хозяина бесплодных земель, капеллана, мелкого торговца дегтем, престарелой салонной дамы, покалеченного прапорщика не было даже крупицы власти. Избирались только сливки общества. Затем они наплевали на судьбу и послали к черту высший разум, заткнули уши, чтобы не слышать ржание горящей лошади, жужжание трупных мух и скрежет пилы фельдшера. Война подобна обоюдоострому мечу и двуствольному ружью. Как клинок, так и мушкет ранят плоть, об этом знала даже аристократия, по крайней мере, из семейных историй. Однако это знание ничего не меняло.

Ужас не пробил панцирь уверенности и живые ткани, окрепшие за два мирных десятилетия. Чему здесь удивляться?

Всегда было достаточно поддержки сотни влиятельных лиц, если не меньше.

Мнение большинства не спрашивали, а если бы и спросили, то всегда нашлись бы толпы сторонников «шляп». Настоящие причины скрыты глубоко, но последствий избежать нельзя.

Прежде чем перейти к театру военных действий в Финляндии, надо сказать слово в защиту риксдага. На его заседаниях за двадцать лет было подготовлено, обработано, принято и отвергнуто множество предложений. Так в 2020-х гг. несправедливо смотреть на наш парламент и правительство только через призму эпидемии коронавируса или членства в НАТО.

На рубеже 1740-х гг. война была главной, но не единственной проблемой. На заседаниях обсуждались вопросы о водном пути через озеро Пяйянне, об основании городов, преимуществах и недостатках мануфактур, производстве поташа и поднятии целины… Депутаты риксдага были по-своему искренними, доброжелательными и усердными. Эра свобод «перепробовала все, но ничего не смогла воплотить в жизнь»[73]. По иронии судьбы, самая крупная из всех осуществленных идей – война – обернулась катастрофой.

Заместитель шведского главнокомандующего в Финляндии Будденброк был проинформирован об этом ночью 31 июля 1741 г. Посыльный, лейтенант Каменшельд, доставил портфель с документами, среди которых был манифест о начале войны, подписанный королем. Часть шведских полков находилась в городах и вдоль дорог или хотя бы в пределах досягаемости, другая часть – к востоку от реки Кюмень. На западе финские войска прозябали в ротовых поселениях.

Требовалось время, чтобы всех оповестить. Власти не спешили информировать гражданское население. В церквях Саволакса новость была объявлена только через две недели[74].

Молитва Господу об укреплении духа в военное время

Господь Саваоф Великий советчик и военных дел покровитель!

Мы изливаем мольбу нашу перед Тобой, чтобы узреть Ты смог несправедливость, учиненную врагами нашими, и воздать им за гордыню, кою они супротив нас направили:

Зло безбожников усмири и дело праведников защити…

Ты, Господь Всевышний, решаешь, где в мире войнам быть, даруй победу нам, помоги мир желаемый возвратить, да будет так!

Господь, даруй слугам Твоим тот покой, кой никто боле даровать не может, дабы в сердцах наших Заповедь Твоя Святая укрепилась, и злонамеренные козни врагов наших крах претерпели, дабы жизнь наша под защитой Твоей спокойна была, во имя Господа нашего Иисуса Христа, аминь.

Стокгольм, Ратуша, числа 28 месяца июля года 1741.[75]

Как и прежде, власть использовала церковные кафедры для распространения в том числе ложной информации. Слухи распространялись не только в церквях, но и на площадях и в окрестных тавернах. Ни один лен не был благодарен за войну ни Господу, ни господам. В Западной Финляндии поговаривали, что война – это авантюра[76].

Вряд ли кто-то верил в то, что авантюра способна защитить. «Единственной заботой Вашего Величества было достижение и сохранение мира… Война, будто кара Господня, сопровождается кровопролитиями и опустошениями земель наших, Королевское Величество, как и его высочайшие предшественники на престоле королевства Шведского, всегда ее гнали и избегали… Страсть, ни одним законом не установленная, никогда не побуждала королей Швеции браться за оружие, так было во все времена»[77].

Мобилизация неспешно достигла солдатских торпов и сборных пунктов. Эстерботнийский полк прошагал около 500 верст[78]. Жители Або и Бьёрнеборга не торопились к местам сбора вдоль реки Кюмень.

Численность полка составляла более тысячи человек, роты – 150 и капральства – 25. Даже самое маленькое военное поселение находилось страшно далеко. Полковникам приходилось изрядно попотеть, чтобы получить под свое командование хотя бы горстку людей. Для передвижения по озерной Финляндии нужны были лодки, которые местное население уступало с неохотой. Жители пограничных деревень сооружали укрытия и сауны-убежища. Люди побогаче заранее вынимали стекла из окон.

Без учета флота в финской армии насчитывалось около 18 тысяч человек. Пехота почти наполовину состояла из шведов[79]. Много ли это? В войнах периода Великодержавия у Швеции были отличные войска. На этот раз лимит установило снабжение. Финский театр военных действий не был способен вместить больше.

Будденброк выдвинул лозунг: «один шведский солдат по силе равен десяти, а то и двадцати русским». Возможно, эти слова приписали ему, чтобы очернить. Не он один говорил о качественном превосходстве шведских сил. Молодой дворянский офицер из Даликарлийского полка Йоган Людвиг Хорд считал, что будет иметь дело только с теми, кого «мы разбили при Нарве»[80].

Через несколько столетий финская историография осудила план, «который с учетом реальных условий даже не заслуживал серьезного рассмотрения – короче говоря, он был безрассудным»[81].

Откуда взялась самоуверенность? В безрассудстве всегда есть толика рассудка. Укрепление духа через воспоминания не такое уж безумие. В 1700 г. на одинокую Швецию коварно напали Саксония, Речь Посполитая, Дания и Россия. Тогда поначалу успех сопутствовал отважной Швеции. Сейчас силы были один к одному. Было бы еще лучше, если коалиции добьются своего и ослабят Россию с младенцем на престоле и женщинами возле него.

Глава II

Необычный жар

Когда кровь закипает и бурлит, то появляются сильная Дрожь или Озноб, необычайно сильный жар, жажда, головная боль и т. д.; эта болезнь называется Лихорадкой. Она бывает разных видов и степеней. Лихорадка поражает и убивает много людей, в основном самых активных.

Иоган Гартман,

профессор медицины Королевской академии Або.

Полное описание, симптомы и лечение наиболее известных болезней (1765)

Морской ад

Среди чудовищно дорогого военного снаряжения флот был самым дорогостоящим. Во времена своего могущества Швеция справлялась с такими расходами, но в 1720-х и 1730-х гг. это стало невозможным. Было построено много фрегатов и шхун, но лишь несколько линейных кораблей. Гордиться было нечем. На момент начала Войны «шляп» возраст большей части кораблей флота открытого моря превышал 40 лет. Сам по себе возраст судна ничего не значил: находясь в море, корабли сохраняются лучше, чем на стоянке в порту.

На двадцати парусных судах насчитывалось 800 пушек и около пяти тысяч человек экипажа. Ими командовал вице-адмирал Томас фон Раялин, стремившийся завоевать господство в Балтике. Это был семидесятилетний человек – бывалый моряк с чудовищным характером. Раялин родился в крестьянско-пасторской семье в городе Виттис. Его можно было всерьез называть финским именем Туомо Раяли, но он едва ли размышлял о своей национальной идентичности. Раялин начал морскую карьеру трюмным матросом и добился успеха благодаря своим способностям. Невысокие назначения сменялись все более престижными. Северную войну он завершил в звании командира флагманского корабля эскадры. Лишь достигнув престарелого возраста, он был пожалован в дворянство и получил фамильную приставку «фон».

Задача Раялина в 1741 г. была вполне выполнимой. На море Швеция не отставала от времени. В мае пять линейных кораблей и четыре фрегата направились из Карлскруны в Гельсингфорс. Но туда Раялин так и не пришел. Он встал на рейде острова Аспё (Хаапасаари), следуя инструкциям и, возможно, получая новые, более секретные, ожидая неизвестно чего. Отдельный галерный флот, вышедший в море, оказался как раз кстати[82].

Моряки умели управлять парусами, ходить на веслах, вероятно, даже сражаться. Однако общей слаженности не было. Большинство из них провело спокойные мирные времена и зимы в ротовых поселениях.

В погоне за хорошим заработком наемные профессиональные моряки перебегали с торгового флота на военный, не забывая прихватить свой деревянный сундук. Во время войны на кораблях не было постоянных экипажей, а набирались случайные команды. Большинство моряков видело друг друга впервые. Обязанности на море были специфичными и трудоемкими. Разумеется, не каждого поставишь за штурвал или посадишь на мачту впередсмотрящим. Наемные матросы были закаленными, выносливыми и ловкими. Даже простые рыбаки в ротовых поселениях в отличие от солдат сухопутных войск имели кое-какое представление о морском деле.

Адмирал не шутки ради проводил рискованные морские учения: гибель даже крошечной шлюпки грозила обернуться потерей огромной суммы денег. Мобилизация целых корабельных флотилий и галерных эскадр может легко закончиться провалом, а флотилии и эскадры – сгинуть в морских пучинах.

Можно было просмолить каждую доску, трижды осмотреть такелаж, но проверить здоровье моряков и предотвратить вспышку непонятной болезни адмиралтейство не могло.

Призыв явиться на военную службу натолкнулся на сопротивление. Готовый солдат, живущий в торпе на архипелаге или на скалистом утесе, избегал контактов, не желая, чтобы его обнаружили. Ведь в портах и на кораблях его и сотню таких же, как он, подкарауливали вредоносные микробы[83].

Сыпной тиф скрыто присутствовал всегда, как будто выжидая момент, чтобы разрастись в губительную эпидемию. Война как раз предоставила ему такой шанс. На кораблях люди группы риска жили в тесных непроветриваемых помещениях, где не проводилась уборка и не было даже возможности умыться. Матросы спали в гамаках и на мешках на палубах. Гальюн находился в носовой каюте, где волны промывали дыру и споласкивали мочало, которым моряки вытирали зад.

И на море, и на суше люди проходили через сущий ад, так было и так будет всегда. «Ад» – еще слишком мягкое слово. Эйно Ютиккала в своем исследовании мировой истории демографии народов сравнивает тифозные военные лагеря с атомной бомбой. Размах потерь действительно поражал. В 1659 г. в Дании от солдат-наемников заразилось тифом около 80–90 процентов мирных жителей страны[84].

Своего рода колющим оружием массового поражения стало шестиногое крошечное существо – платяная вошь. Это насекомое передавало возбудителей заболевания. Ничего не зная об этом, военное ведомство загружало и накапливало на своих складах смертельную опасность. Вошь годами таилась и переходила в атаку при раздаче военной формы, портянок и ткани для палаток.

Укусы зудели. Моряки и солдаты расчесывали кожу до крови. В ранку попадали испражнения вшей. Инфекция также проникала через дыхательные пути и слизистую оболочку глаз. Питаясь кровью больного, сам паразит умирал, но популяция вшей увеличивалась, потому что постоянно меняла хозяина.

После десяти дней инкубационного периода у человека начинались лихорадка и озноб, на коже выступали красные пятна и кровоподтеки. Кровяное давление падало. Тело усыхало. Кровь появлялась в рвоте и испражнениях[85]. Сознание затуманивалось. По этому симптому заболевание получило собирательное название сыпной тиф (от греческого слова typhös «дым, жар, туман, помутнение»).

Долгим знойным летом сыпной тиф, как и другие болезни на корабельном флоте, не быт какой-то чрезвычайной проблемой для Томаса фон Раялина. Из-за ранней отправки флота запас провианта закончился еще до начала боевых действий. Раялин грозился вернуться в Карлскруну для пополнения провизии. Будденброк был вынужден отдать ему запасы провианта пехотных частей в Борго.

На небольшом острове Аспё закончилась питьевая вода. Для нескольких тысяч человек имевшихся колодцев было недостаточно. По каким-то причинам проблему с водой не удалось предугадать и заранее устранить. Лекарь советовал покинуть Аспё, но, вероятно, в округе не было другого места для якорной стоянки. Галерный флот экипажмейстера Абрахама Фалкенгрена оказался в такой же ситуации в Куорсало, находившемся недалеко от Фридрихсгама. В этой ситуации Фалкенгрену уже были не нужны его знания о тактике ведения боя на гребных судах, полученные за рубежом[86].

Раялин «с большим успехом защищал бы сушу, чем делал заметки о происходящем на море», а также «со всей возможной бдительностью противодействовал и противостоял» вражеским военным кораблям[87]. Между тем из Стокгольма всё не было распоряжений относительно диспозиции. Раялин мог самостоятельно всё обдумать и выбрать место где-то у северного побережья Финского залива или среди многочисленных островов. Адмирал не подчинялся генералу. Не было ясности в понимании полномочий. Сотрудничества не складывалось. Раялин полагал, что ему необходимо разрешение секретного комитета, чтобы покинуть остров Аспё. Получение документа растянулось на 6–7 недель из-за разного рода проволочек[88].

Весьма возможно, что Раялин был «отличным моряком и добропорядочным шведом». Но это его не спасло. Моряки массово стали «тяжело болеть и умирать»[89].

На момент объявления войны уже было свыше 700 умерших и 2400 заболевших. В августе ситуация еще больше ухудшилась. Корабли были на плаву, но вот на ногах и здоровыми оставалось от силы 40 процентов личного состава[90].

Конечно, из игры всегда кто-то выбывает, но эти цифры были чертовски высокими и напоминали о великой чуме 1710-х гг. Такого не должно было быть. Бесспорно, сложности с размещением и обеспечением водой сказались на физическом состоянии людей. Повсюду кишели платяные вши. Сам по себе сыпной тиф не мог сорвать мобилизацию. Для инфекционного блицкрига этого было недостаточно.

В Финляндии заболевания-убийцы ждали своего часа. В последний мирный 1740 г. уровень смертности населения вырос на пять процентов[91]. Из 400 тысяч финнов умерло 20 тысяч, что было в тысячи раз больше, чем в предыдущие годы. Голод был не единственной причиной. Начали распространяться опасные заболевания. (На момент написания книги коронавирус в Финляндии с населением 5,5 миллионов человек унес 5 тысяч жизней за 2,5 года.)

Симптомы кровавой диареи, бушевавшей у берегов острова Аспё и Куорсало, напоминали дизентерию. Можно с уверенностью сказать, что заболевание стремительно распространялось. Масштабы эпидемии трудно установить, исходя только из ежемесячных записей. О названии большинства болезней жители даже не знали. В церковных книгах и военно-морских реестрах «диагностика» фиксировалась не часто.

Как правило, пятнистую, то есть гнойную, жгучую, лихорадку (швед, fläckfeber, rötfeber, brännfeber) называли возвратным тифом или нервной лихорадкой, или брюшным тифом (швед, nervfeber). Даже в мирные времена эти инфекции были самыми частыми причинами смерти жителей Гельсингфорса[92].

В лазареты переоборудовали только часть кораблей. Больных переправляли на сушу. Будденброк заявил Раялину: «Пусть лечатся в Фридрихсгаме и Борго. Надеюсь, поправятся, но Гельсингфорс слишком далек от фронта»[93]. В отчаянном порыве Раялин просил дозволения уйти на запад. В письме он высказывал беспокойство по поводу мрачных осенних ночей. Не помутился ли у старика рассудок? Морская битва с болезнями разворачивалась «в условиях, где результатом могло стать только поражение подданных короны». Сам Раялин проиграл: он умер на своем флагманском корабле[94].

Возможно, больные дизентерией излечились бы вблизи живительных источников. Никто даже не задумывался, как избавиться от платяных вшей. Вскоре англичане стали прокаливать одежду матросов в хлебной печи. Однако сыпной тиф сохранил свою смертоносную силу даже в войнах XX в.[95]

Сокращение численного состава флота было воспринято в Стокгольме и Карлскруне как недоразумение: ай-яй-яй, надо ж было такому случиться в самый ответственный момент. По календарю адово пекло ожидалось в июне-июле. Секретный комитет и Малый генералитет знали обо всем, но не были настолько поражены потерями, чтобы отменить Манифест об объявлении войны[96].

Согласно планам и здравым соображениям, которые в морской истории так и не возобладали, к тому времени в Бьёрко и на Гогланде шведы уже должны были истреблять и захватывать в плен русских, а также уничтожать лодки мирных жителей. Следующими целями должны были стать русские военные корабли на судоверфях в Кронштадте и в портах Балтики.

Достаточно было потопить десять фрегатов, чтобы изменить соотношение сил в пользу Швеции. В начале осени 1741 г. «шляпы» мечтали именно об этом, но преемник Раялина Пауль Кронхавен[97] отказался выполнять этот план. Он потребовал от командиров кораблей высказать свою позицию в письменном виде. Все пришли к единому мнению: «В таких условиях поход невозможен».

Эпидемия перекочевала на сушу вместе с больными. Управлять парусами и веслами можно только здоровыми руками. Галеры одолжили их корабельному флоту. На смену могли бы прийти шведские пехотинцы, но адмирал на это не польстился. Неумехи на корабле – это балласт. Адмирал предпочел брать больных матросов. С запада ветер не дул: шведы на восток не собирались[98].

Повальные болезни, ставшие проклятьем Швеции, были просто даром небес для Петербурга. Деньги на военные нужды текли по морям и весям: от Архангельска до Азова. 14 линейных кораблей в Кронштадте не были ни в судоходном, ни тем более в боевом состоянии. Экипажи находились в разных местах. Отразить сокрушительную атаку шведской эскадры могла только береговая артиллерия. Всё лето 1741 г. российский корабельный флот оставался в портах, галеры стояли на рейде[99].

Сюрприз

Издавна Россия нанимала военных специалистов на Западе. У многих русских вызывало возмущение то, что предпочтение отдавалось иностранцам, но делать было нечего. Только под командованием профессионалов армия смогла бы пролить шведскую и финскую кровь. Родным языком многих российских генералов был немецкий. Заслуженным уважением пользовались шотландец Джеймс (Яков) Кейт и уроженец Ирландии Питер (Петр) Ласси.

Джеймс Кейт родился в 1696 г. в замке неподалеку от Питерхеда. В 1710-х гг. он изучал право, историю и литературу в Эдинбургском университете. Его аристократическое семейство оказалось вовлеченным в неудавшееся якобитское восстание. Битва при Шерифмюре 1715 г. стала для Джеймса Кейта суровым испытанием. Он бежал из Шотландии на рыбацкой лодке. Французский корабль спас Кейта и других офицеров с острова Скай. Поселившись в Париже, Кейт задумался об академическом образовании, но в итоге избрал военную стезю. Его карьера началась в Испании.

Осада Гибралтара и попытки высадиться на Британские острова провалились, однако Кейт проявил себя с наилучшей стороны и получил хорошие рекомендации. При царе Петре II был нанят на службу в Россию. У неприкаянного «солдата удачи» были талант и энтузиазм, ему благоволила фортуна. Уже в сорок лет Кейт стал наместником Малороссии. Из нескольких претендентов на пост командующего армейским корпусом в войне против Швеции империя выбрала именно его.

В 1691 г. 13-летний дворянин Питер Ласси в чине лейтенанта оборонял свой родной Лимерик. Молодой изгнанник Ласси прошел через французскую, голландскую и австрийскую армии. Он пытался поступить на службу в Венгрии и даже в Польше. В 22 года Ласси завербовался в ряды российской армии, став, к своему несчастью, участником жуткой трагедии под Нарвой. Главным виновником поражения тогда был объявлен герцог Карл Евгений де Круа, который прибыл из Австрии вместе с Ласси и представил того царю. Тело Круа буквально истлело в шведском плену, никто так и не озаботился его похоронами[100]. Петр I часто карал проигравших, в особенности иностранцев, но Ласси сохранил свое доброе имя. Удача сопутствует упорным. Его родственники – наемные солдаты – погибли во Франции и Италии. Сам он командовал армейской бригадой в Полтаве, получил серьезное ранение. Ласси обучал русских мушкетеров прицельной и согласованной стрельбе. Он участвовал в осаде Риги, охваченной страшной чумой, а затем – в Прутском походе, где турки почти сломили сопротивление войск Петра Е В 1713 г. в Тённинге российский вспомогательный корпус генерала Ласси вместе с саксонскими, польскими и датскими войсками добился капитуляции шведов под командованием Стенбока и подполковника Карла Эмиля Левенгаупта. Во время Северной войны Ласси разорил шведские города Умео и Сундсвалль. Он проявил себя в войне за польское наследство и в русско-турецких войнах. Россия пожаловала ему титул графа и звание маршала с выплатой максимального оклада. По положению с ним мог сравниться только Миних, который к тому времени уже выбыл из игры. За плечами 68-летнего Ласси было около шестидесяти кампаний, полевых сражений и осад. Таким солидным опытом не мог похвастаться ни один участник Войны «шляп»[101].

Поскольку Россия получала из Стокгольма шпионские сведения, лето 1741 г. не принесло для нее никаких неожиданностей. Заключение мира[102] позволило русским войскам покинуть Малороссию. На Карельском перешейке собралось примерно 10 тысяч пехотинцев и драгун. Бесспорно, Швеция была не единственной проблемой, однако генералиссимус Антон Ульрих, маршал Ласси и командующий армейским корпусом Кейт сохраняли бдительность. В Швеции всё шло вразнобой, в то время как в России подготовка разворачивалась полным ходом. Отправным пунктом для всех действий стал Выборг[103].

Только двое из семи членов малого генералитета Швеции были готовы к реальным боевым действиям[104]. Когда Левенгаупт закрывал заседания риксдага в Стокгольме, Будденброк по-прежнему замещал его в финской армии. Он с трудом делил тяжелое бремя с генерал-майором Карлом Хенриком Врангелем. Этой парочке так и не удалось поймать птицу счастья.

Семейные корни Будденброка и Врангеля уходили в Прибалтику. И тот и другой лучше всего владели немецким языком, оба прошли через Полтаву. После той бойни Врангель на двенадцать лет оказался в плену, а Будденброк – за Днепром вместе с королем. Их жизнеописания противоречивы, мы лишь повторяем их в отсутствие объективных данных.

Будденброк работал эффективно и скрупулезно, а его послужной список был длинным. В начале XVIII в. он учился в Голландии. В Финляндию он прибыл в звании полкового командира. За ним последовали его сыновья: лейтенант лейб-гвардии и прапорщик Нерикско-Вермландского полка. Будденброк провел много времени на приграничных территориях. Биограф назвал его веселым, общительным и остроумным мужчиной[105].

Врангель был тяжелым человеком: упрямым, серьезным и до крайности надменным. Известно, что отношения между Будденброком и Врангелем обострились до предела к лету 1741 г. Неприязнь усиливалась, вероятно, из-за совпадения карьерных интересов. Один был моложе и удачливее другого. Генеральская грызня существовала и в Пелопонесскую войну, никуда не исчезла и сейчас – в 2020-е гг.: «Да зачем делать так, когда мое предложение лучше и конструктивнее»; «Какого черта, тут я решаю, и командую!»

Высший разум распорядился бы устроить встречу генералов, адмиралов и «колпаков», чтобы они зарыли топор войны, но мелочные смертные не способны на такое великодушие.

К началу войны Врангель командовал Скараборгским полком, но за десять лет службы он хорошо изучил Финляндию. Сперва Врангель решил, что его заподозрили в связях с «колпаками». Поначалу он не торопился в дорогу, выяснял детали и требовал письменных указаний.

Впрочем, не ясно, чего ожидали Левенгаупт и Секретный комитет. Над морем и Стокгольмом словно висела дымовая завеса. Primus motor — перводвигатель механизма управления государством – это ведь не солдаты. Фронтовые офицеры не понимали сверхсекретного кода внешней политики Тессина и Юлленборга. В свою очередь, Будденброк зависел от барона Нолькена, единственного сведущего в российских политических интригах. Финской армии «следовало исходить из конъюнктуры», что бы это ни значило.

Будденброк торопил карельских драгун с разведкой. «Внимание, враг может разъяриться». В первые дни войны срочная почта во Фридрихсгам, Вильманстранд, Борго и Гельсингфорс доставлялась гонцами, которые имели первоочередное право на замену лошадей в пути. Будденброк и подполковник от кавалерии Бранденбург были начеку[106].

Ночью 16 августа началась стрельба по недоразумению. Шведский унтер-офицер кавалерист и барабанщик везли дипломатическую почту для Ласси и Кейта. В темноте «почтальоны» прибыли к границе. Русские караульные приняли барабанный бой с их стороны за сигнал к нападению и подняли тревогу. В перестрелке шведский унтер-офицер потерял коня, а барабанщик – барабан. Первым убитым стал русский, получивший от своего однополчанина пулю в затылок[107].

Не велика беда, тем не менее Левенгаупт разозлился, узнав о недоставленной депеше. Никто, похоже, не знал ее содержание, да и нужно ли это было? Ходили нелепые слухи о том, что русская «Принцесса» (Елизавета Петровна) собирается сбежать в Финляндию.

Разведывательный отряд драгун заметил крупный русский военный лагерь на узком участке перешейка Кананоя недалеко от Вильманстранда. Будденброк сохранял спокойствие. Вероятно, по какой-то мистической причине он не испугался внезапного нападения.

Для удобства снабжения Швеция разделила армию на две части – «во благо страны», как говорил Будденброк. «Первый» и «второй» отряды находились в 5–6 милях (50–60 км) от друг друга, или в нескольких днях пути. Под командованием Будденброка в Мюллюкюля недалеко от Фридрихсгама находилось 4–5 тысяч человек, а у Врангеля в Марттила – чуть меньше. Военные гарнизоны Вильманстранда и Фридрихсгама вместе с экипажами близко стоявших галер насчитывали более 10 тысяч финнов и шведов.

Будденброк обдумывал намерения русских. Что означало их выдвижение к северо-западу от Выборга? Швеция первой должна была перейти границу. Будденброк встретился с Врангелем в Мартилла, а также побывал в Вильманстранде. Решили, что, вероятно, данное направление не основное.

Фридрихсгам был портом снабжения Швеции. Прибрежная дорога шла с запада на восток и с востока на запад. Не сюда ли собрались русские? Разведчики и пленные говорили иное. Однако им не всегда можно доверять. Глупо ждать противника на севере, в Кананоя![108]

Маршал Ласси не сделал самого очевидного хода в этой интеллектуальной игре: он не атаковал Фридрихсгам, удивив тем Будденброка да и самого себя. На момент начала войны у Ласси не было четких планов, однако разведданные об уязвимости шведов и инициатива генерал-майора Икскуля натолкнули на мысль о Вильманстранде.

На театре военных действий этот «город-крепость» находился в удручающем состоянии. Стенами служили ненадежные земляные валы, палки, шаткие бревенчатые ограждения и неглубокий высохший ров. От гарнизона и орудий осталось одно название. Комендант, полковник Эрнст Густав фон Виллебранд сказал, что «мы продержимся только пять часов». Суеверное пессимистическое ожидание сбылось – 61-летний Виллебранд был взят в плен в Стуркюро.

Шведы построили дорогу из Фридрихсгама в Вильманстранд, чтобы избежать именно таких неожиданностей. Не было ли здесь подвоха, не намеревались ли русские повернуть на юг? Нет. Их основной отряд появился в Армиле, на окраине Вильманстранда[109].

Виллебранд и Бранденбург отправили срочное сообщение, самое важное в шведском военном ведомстве за последние 20 лет. Естественно, оно опоздало: сменные лошади куда-то запропастились, а шведский дозор задерживался в пути. Посыльный встретился с Врангелем в Марттила и тотчас помчался к Будденброку в Мюллюкюля[110].

Поздним вечером 21 августа Врангель прочитал депешу из Вильманстранда с просьбой о помощи. Но бросаться на выручку он не собирался. Инструкции и имеющиеся полномочия категорически запрещали вести крупные боевые действия. Кроме того, шведские генералы не моделировали и не обсуждали подобную ситуацию. Врангель принял нестандартное решение. Он прислушивался и к тревожным сигналам из Вильманстранда, и к собственному чутью. Бездействие в ожидании вестей от Будденброка могло плохо закончиться. Город был на грани капитуляции, и если бы она состоялась, тогда Виллебранд обвинил бы десятки тысяч солдат Врангеля в том, что они остались в стороне.

До полуночи Врангель, подобно Иакову, боролся со своими сомнениями. Действовать вместе или врозь? Смелость взяла верх! В два часа ночи Врангель отдал приказ войску о полной боевой готовности, хотя собирать особо было нечего: каждому бойцу дали по 36 патронов и еды на несколько дней. В суматохе забыли об обозах и лошадях на пастбищах. Солдаты взяли с собой только самое необходимое, даже сбросили камзолы, чтобы идти налегке.

В опустевшем лагере за несобранными палатками, разбросанной амуницией остался надзирать больной полковник Лагерхьельм. Он направил Будденброку депешу о предпринятом марш-броске, потому что сам Врангель не успел об этом сообщить. В Мюллюкюля депеша дошла утром 22 августа. Пока Будденброк готовил ответ на предыдущее письмо Врангеля – вместе или врозь, – посыльный Лагерхъельма доложил, что войска уже вышли.

Будденброк добавил в записку Врангелю постскриптум с сомнительным обещанием помощи. От Мюллюкюля до Вильманстранда было восемь верст, из Марттила еще больше. Из-за недостатка фуража Будденброк выпускал лошадей пастись в лес, и их поимка заняла, по меньшей мере, несколько часов.

Инициатива Врангеля выступить в одиночку не объяснялась одним только противостоянием генералов. До войны некоторые офицеры допускали возможность сдачи Вильманстранда, и это не особо удручало. Было рискованно делить армию надвое – этого всегда боялись главнокомандующие и при удобном случае сами дробили силы противника. Военные ошибки и заговоры подробно описывались еще в античной литературе, которую в XVIII в. читали даже малообразованные люди.

Почему Швеция повторяла все ошибки прошлого? Врангель, скорее всего, имел реальное представление о возможностях своих солдат. А вот предположения о силе и мощи противника были весьма приблизительными. Разведка не могла добыть сколько-нибудь точных данных. Вероятно, Будденброк поручил Врангелю защищать рубеж – а не город и крепость – т. е. линию фронта на склоне Тойккала. Трудно интерпретировать действия каждой из сторон. Нечеткие слова и нечеткие формулировки стали причиной нечетких действий[111].

Бойня

Будденброк решил, что лошадей необходимо пригнать в Мюллюкюля хотя бы для перевозки боеприпасов. Он направился в Курвилу, позволил сделать привал, провести молебен. Будденброк и не думал о том, что скорость его передвижения – это вопрос жизни и смерти. Похоже, пожилые полковники уже не могли ничего требовать ни от себя, ни от армии. Будденброк выяснял, где можно поселить военных. Сообщения Бранденбурга и Виллебранда о русской армии казались ему недостоверными[112].

Известно, что после двух часов марша необходим час привала, а лучше – полноценный дневной отдых через каждые два дня пути. На максимальной скорости, налегке, второй отряд мог пройти две мили за шесть часов, после привала – еще две и так далее, однако «позднее все бы просто выбились из сил», отмечал Будденброк[113].

Еще до восхода солнца передовой отряд Врангеля был в пути и обливался потом. В расчет не брался ни возраст солдат, ни обувь, ни портянки, ни мозоли, ни суставы, ни мышцы, ни легкие. Некоторым приходилось особенно тяжко: жалование не хранилось в банках и сейфах, поэтому вопреки запрету солдаты тащили в своих ранцах тяжелые медные талеры.

Александр Магнус Дальберг был одним из самых стойких шведских воинов. Он родился в 1685 г. в семье капрала; его старшие братья служили офицерами[114]. До 14 лет он обучался в школе в Гётеборге, затем был отдан на воспитание в дворянскую семью, где помогал вести счета и писать письма, выполняя обязанности камердинера. Служебные обязанности включали уход за одеждой и бельем, чистку столового серебра. Но свое призвание он нашел на Северной войне. Юноша возомнил о себе невесть что. «Я считал себя большим человеком, к несчастью, офицеры отмечали мою неумелость: значит, из меня получится незаменимый солдат».

Позднее Дальберг понял, что солдат «не должен полагаться только на мнимую храбрость и сообразительность», что вредно заранее сокрушаться о неизбежном поражении и терять надежду. «Господь помогает и большому войску, и маленькому отряду» – так истинный каролинер боролся со своей собственной слабостью. «Мы уповали на нашего милосердного Бога, который в своей добродетели покарал бы неверующего врага, даже если тот отстаивал свои права». О победе в сражении при Фрауштадте в 1706 г. Дальберг писал: «Не пощадили никого из 6000 русских, помогавших саксонцам; всем была уготована кровавая расправа».

Дальберг вспоминал о постоянных трудностях с размещением. «Когда в одной избе собирались 40 человек, то можно представить, как тяжело было ужиться. Среди них были верующие и безбожники, христиане и варвары. В этой компании можно уцелеть, если живешь мечтой о доме и хочешь выжить». В чужой стране из своего собственного дома шведские дикари выгнали даже рожавшую женщину, потому что не могли переносить ее стоны[115].

Дальберг прошел путь от унтер-офицера до капитана, в Полтаве попал в русский плен, несколько раз убегал из него, прошел через наказания и наконец сбежал в Швецию, где тут же угодил на войну с Норвегией. Под конец Эры свобод Дальберг попал в риксдаг. Всё же его уделом была не политика, а подчинение приказам. В 1739 г. он прибыл в Финляндию в первом воинском эшелоне. Когда начался военный поход в Вильманстранд, ему было уже 56 лет. Вместе с ним в полку служили его сыновья в званиях фельдфебеля и сержанта.

В одном отряде вместе оказались братья, отцы и сыновья, соседи; их объединяли не только усталость и страх. Дальберг отмечал сплоченность гражданского населения. В Тойккале 22 августа 1741 года было «приятно видеть жизнелюбивых людей, которые с воодушевлением и энергией готовились встретить врага». Солдаты чистили оружие. Когда каждый «подкрепил силы и освежился вкуснейшей проточной водой из ручья», поход продолжился.

Он длился больше суток с небольшими привалами. В Вильманстранде развевались флаги. Войска «стояли на склонах гор и холмов и приветствовали друг друга, размахивая шапками». Вечером 22 августа Врангель увидел вражеских генералов в 500 шагах от себя. Речь явно шла не о разрозненных отрядах противника[116].

Для Ласси и Кейта столкновения с главной армией Швеции в Вильманстранде, как и в других местах, стали неприятной помехой. Ни форы дать, ни боя начать! Даже при равных силах нельзя рисковать. Профессионалы не любили случайностей. Россия опережающим ударом должна была как минимум разрушить укрепления на приграничной территории. Маршал и генералы держали совет. Сможем ли выстоять в Вильманстранде, если две соединившиеся армии пойдут в контратаку? Всё возможно. Разведчики и перебежчики дали более точный ответ. Шведов не наберется и десятка тысяч. Не больше, хотя они так рвались в бой. Военный совет русских пришел к единодушному решению. К бою!

Разные источники неодинаково оценивают численные составы армий. Шведов и финнов в Вильманстранде было менее 5 тысяч, русских – как минимум вдвое больше. К слову, вместе Врангель и Будденброк могли бы победить (чему ни Ласси, ни Кейт не смогли бы помешать).

Плоский рельеф Вильманстранда больше подходил для ярмарки, чем для поля боя. Трухлявые лафеты пушек стояли в низине и не давали хорошей возможности для обстрела местности. Противник, напротив, на склонах холмов мог удачно разместить батареи – сверху легче бомбардировать. Теория и практика фортификационного искусства требовали избегать таких перепадов высот[117].

Даже у самой плохой крепости были свои преимущества: здесь подпорки для мушкетов стояли более устойчиво, чем на кочках. Уставшие солдаты восстановили бы силы, немного поспав и подкрепившись. Врангелю это и на ум не пришло. В ночь с 22 на 23 августа он вывел войска на открытую местность перед городом и растянул их в линию между бухтами озера Сайма.

Тяжелая артиллерия осталась на валах. Шестидесятилетний капитан Оберг перетащил шесть пушек на холм Кварнбакен (сегодня его уже невозможно распознать из-за изменения ландшафта). Сёдерманландский, Далекарлийский, Вестгетский, Тавастгусский и Саволакский пехотные полки расположились по обе стороны Кварнбакена. Невзирая на возражения, Врангель выставил на поле боя войска Виллебранда. На флангах семидесятилетний подполковник Бранденбург командовал карельскими драгунами. Даже десятки конников шведской разведки не смогли выяснить точного соотношения сил. Адъютант Врангеля пограничный комиссар Аминофф прекрасно знал местность. Он подвел Врангеля к лагерю в Ар миле, на что тот произнес: «Сегодня начнут»[118].

По словам Дальберга, «мы каждую минуту ожидали неприятеля с нарастающей серьезностью, каждый из нас готовился к схватке, ничем не пренебрегая. Наш небольшой взвод оставался на месте и ждал решения судьбы и натиск противника. Утром были проведены небольшие рекогносцировки, каждый занял свою позицию»[119].

Воскресенье 23 августа 1741 г. выдалось жарким. Врангель метался меж двух огней: сейчас или никогда. То в жар, то в холод. Столкновения великих армий происходили нечасто. После разгрома при Стуркюро в Северной войне шведы не вели полевых сражений в течение семи лет.

В Вильманстранде слабый должен был тянуть время, чтобы отсрочить неизбежное. Врангель был на взводе и неудержим. Он не скрывал своих намерений и не стал ждать Будденброка, который находился в нескольких милях от него. Наконец, он произнес сакральную фразу Med Guds hjälp («Бог в помощь!»). Русские вежливо ответили тремя пушечными выстрелами: «Мы идем».

Рассуждать и думать в строю бесполезно, но как отключить мозг? Выбор профессии приводил именно на поле битвы, пусть и по наущению дьявола. Бывалые вояки хлопали по плечу новобранцев. Хотя многие из ротовых солдат были уже в зрелом возрасте, для большинства Вильманстранд стал боевым крещением. Скоро увидите, сколько крови нашей прольется в жесточайшем бою. Пуля поразит человека только по воле Божьей. Вот бы прекратились муки и страдания! Во вражьем стане нам дадут пищу и воду. Хватит ли отваги и выдержки, или голова с ногами в разладе будет? Что хуже – бой или прогон сквозь строй?

В два часа пополудни высшее командование русских подъехало к обзорной точке. В этот момент крепостные пушки и артиллерия ударили картечью с холма Кварнбакен. Стоявшие на первой линии получили ранения. Ласси скрыл вывих своего плеча, чтобы сохранить славу неуязвимого воина. Он выполнял обязанности главнокомандующего, но передал оперативное руководство более молодому: «Кейт командовал войском под моим началом»[120].

Ровного поля для битвы не было, одна ложбина сменяла другую, края дороги обрамляли скалы. Русские всадники с трудом пробирались сквозь лесную чащу. Шведская артиллерия не смолкала ни на минуту. Огонь велся также ядрами калибра в 3–6 фунтов. Батарея Оберга представляла серьезную угрозу. К ней отправили гренадеров, которые даже близко не смогли к ней подобраться. Врангель был уже на Кварнбакене.

Шведская контратака была решительной. Живые щиты блокировали огонь из собственных пушек. Штыки крепились к стволам мушкетов. Пули свистели. Тавастландцы и сёдерманландцы убивали ингерманландцев и астраханцев (хотя названия русских полков не обозначали национальности солдат).

Люди орали что было силы, кони дико ржали. Нервозность приближалась к психозу. Стоять на месте было так же жутко, как и двигаться вперед. Офицеры ждали приказа или команды «в атаку». Кто-то ткнул мушкетом в зад подполковника Васаборга из Сёдерманландского полка: «Ты боишься, старик?» Васаборг был незаконным правнуком Густава II Адольфа. На поле он действовал бездумно. Небольшая атака увлекла за собой людей, но так и не развернулась. Мощный отпор русских породил волновое движение. Врангель на скаку прокричал Васаборгу: «Не надо вперед, держи оборону!»[121]

Еще не всё было поставлено на карту. Время от времени стрельба стихала. Обе стороны выравнивали ряды и сверяли дислокацию. Русские расступились, чтобы освободить место для кавалерии. В ответ шведы выставили лишь несколько драгун.

Перед последней атакой отряды рассредоточились и зарядили свои ружья. Стрельба из огнестрельного оружия давно пришла на смену рыцарским схваткам. Уже в Северной войне штык вытеснил громоздкую пику. Всадники стреляли из коротких карабинов, офицеры – из нарезных штуцеров. Шведская армия была оснащена кремневыми ружьями образца 1731 г. Они быстро заряжались. На учениях ружье производило изрядное количество выстрелов за минуту, однако в боевой суматохе пехотинцы толкали друг друга, и перезарядка ружья шла медленнее обычного.

Кремневый замок работал исправно, хотя была задержка между искрой и выстрелом. Даже со ста шагов было трудно попасть точно в цель. Успех гарантировало непрерывное «ведение огня» с максимально близкого расстояния[122]. Подобная тактика окупилась бы только при наличии бесконечного запаса зарядов. В одной из битв войны за Австрийское наследство всего 5 тысяч австрийцев победили 30 тысяч пруссаков, произведя 650 тысяч выстрелов[123].

В положении лежа и сидя заряжать ружье труднее, чем стоя. Для того чтобы давать слаженные залпы, эшелоны огневой поддержки должны были организованно и беспрекословно подчиняться приказам. Муштра выбивала из людей способность думать. На моих глазах убивают приятелей, а я знай себе ружье заряжаю. Мушкет на плечо и не выпускать до конца. Не целясь, не прикладывая к щеке. Вот бы первым выстрелить и попасть по врагу. Повезет, так и одного выстрела хватит. При выстреле с короткой дистанции пуля разрывала плоть, дробила кость и сама разлеталась на мелкие осколки[124].

Время после полудня в Вильманстранде не фиксировалось, мало у кого были часы, но суматоха первого часа отслеживалась по крайней мере одной из сторон. Затем частота событий превысила скорость реакции. Сражение вышло из-под контроля. Хаос неподвластен людям. Фигурки батальонов и рот выходили из игры. Военные историки обычно сравнивают крупные сражения с игрой в шахматы. Но, как правило, в источниках роль размышлений преувеличена.

Многое решал случай. Конечно, военачальник влиял на выбор времени, места и исходной позиции, на снабжение и настроения, но, когда завязывалась настоящая потасовка, никто не понимал, где свои, а где чужие. Так случилось с Врангелем, который остался без адъютантов и личных посыльных.

Шведский фронт растянулся на версту, и в его самом плотном месте стояло пять шеренг солдат. О численном превосходстве русских говорили облака порохового дыма и клубы пыли. Холмы закрывали обзор. В более поздних схемах выделяются фланги и центр. Вероятно, с точки зрения тактики они существовали. Врангель объехал левый фланг с криком: «Мушкеты на плечо, ждать команды».

Удобнее всего было перемещаться трусцой. В лихорадочном напряжении пехотинцы Саволакского, Вестгетского полков и наемные солдаты Виллебранда бегали трусцой. Никогда ни у кого ничего не идет по плану. В тот раз получилось именно так.

Первый залп русских с расстояния в 150 шагов был преждевременным. Он был произведен с высоты флагштока и не причинил ущерба. Второй сразил несколько человек. Часть шведских рядов начала стрелять без приказа, другие ждали команду «к бою». Ритм сбился. Русские чаще стреляли вместе, чем по одному. Описания расходятся. Возможно, финны и шведы прекратили стрельбу и взялись за холодное оружие.

Секунды отставания и опережения стоили жизни. На близком расстоянии нет права на ошибку. Если рука шведа дрогнет, то в решающий момент русская пуля попадет в цель.

Возможно, что три неполных шведских полка действовали с умом: из-за своей малочисленности стреляли вдвое реже, чем противник, который выставил дополнительные ряды. Массовой рукопашной схватки не последовало, поскольку незадолго до этого боевой порядок шведов был сломлен. Всё пошло наперекосяк. Был убит майор Йохан Хенрик Фиандт из Саволакса, героический защитник замка Каянеборг времен «Великого лихолетья».

Лишь на миг в атаке различались два людских потока, затем они слились в неудержимую лавину. Солдаты из Даларны, Тавастланда и Сёдерманланда бросились наутек из центра и правого фланга. Повернувшись к противнику спиной, становишься беззащитным[125]. Сталь и железо пронзали бегущих. Русским стало легче стрелять, когда ответный огонь ослаб.

Врангель требовал сомкнуть передние ряды. Полковник Грипенгельм потерял сознание, и его заместитель майор Грёнхаген кинулся к пушкам. «Почему вы удираете?» – спросил Врангель солдат. Те ответили: офицеров нет в строю, мы действуем на свой страх и риск.

И тогда случилось самое ужасное для Швеции. Пусть и немногочисленные, драгуны дрогнули и обратились в бегство. Русские начали штурм Кварнбакена, развернули шведские орудия и своей кавалерией перекрыли пути отступления.

Сохранилась легенда о том, как бойцы из Вестерботтена «с невероятной храбростью подбирали брошенные флаги разбитых полков», а генерал Кейт в порыве сострадания прекратил погоню, пощадив их. Тяжелая заплечная ноша не позволила многим скрыться бегством. Эти смельчаки тащили на спинах заветные ранцы с талерами, которые замедляли бег. В этот момент крепостные пушки задержали русских. Национальность и родной язык не имели значения. Кто мог, тот спасся, кто нет – погиб. Эстерботнийцы безусловно оказались в списке лучших, другие, судя по документам, не заслужили никакой похвалы.

Врангель поскакал прочь от русских отрядов. Он был ранен в правую руку и больше не мог ни лошадью управлять, ни саблей рубить. Добрые люди догадались увести его в крепость. Ворота были открыты. Немногие хотели там оказаться. Они инстинктивно – и вполне оправданно – понимали, что Вильманстранд станет ловушкой. Несколько сотен человек бежали в сторону берега и леса, чтобы спрятаться.

Шестидесяти– и семидесятилетние шведские офицеры не отличались хорошей физической формой. Гордость не позволяла им спасаться бегством. Это было гораздо унизительнее, чем подать меч рукоятью вперед. Русские благосклонно относились к пленникам в чинах.

Перед Врангелем всё сражение – от первого пушечного выстрела до закрытия ворот – пронеслось за миг, но по более точным подсчетам Ласси и Кейта, прошло примерно три часа.

Черед крепости настал в 17 часов. Русская артиллерия разрушила ветхие фортификации. Пехота спустилась в крепостной ров и с помощью топоров и пил пробивала проходы в стене для штурма.

Оборонительная огневая мощь снизилась из-за потери мушкетов и пушек на Кварнбакене. Вырваться из крепости было невозможно, а захват ее русскими – неизбежен. Виллебранд получил предложение о капитуляции. Он попросил у Врангеля полномочий. Ответ был: «Нет, еще не время, только в крайнем случае». Общее настроение было подавленным. Виллебранд или кто-то из нижестоящих чинов замахал белым флагом. Теплилась надежда на справедливые условия капитуляции и сохранение свободы сдающихся.

Русский барабанщик подал ответный сигнал. На вал вышли генерал-майор русской армии Икскуль и полковник Ломан. Род каждого из них происходил из Шведской империи, они оба владели шведским языком. Но хватило бы даже жестов, чтобы убедить шведов в бессмысленности сопротивления. Однако что-то пошло не так. Вдруг, без предупреждения шведы открыли огонь. В результате погибли Икскуль и Ломан, а также шведы – полковник Бальмен и барабанщик.

Вот так всё и произошло. Четвертым падением Вавилона это не стало. Сойни Таласкиви, исследователь битвы при Вильманстранде, пишет: «Это событие можно объяснить только тем, что один глупый каролинер решил, что настал подходящий момент для казни предателей»[126]. Недоразумение можно объяснить и более очевидными причинами. Чьи-то трясущиеся руки возле орудий и дрожащие пальцы на курках могли неверно истолковать чей-то жест. Возможно, какой-то шведский офицер отдал команду на залп из мертвой зоны. Остзейская немецкая знать всегда служила в войсках разных стран. Маловероятно, что смена кем-то из них присяги десятилетней давности именно в этот момент вывела из себя кого-то из бывших соотечественников – боявшихся смерти шведов и финнов. Скорее история о предательстве была выгодна для репутации Ласси, потому что она оправдывала следующую безумную бойню[127].

Неважно, было ли это преступлением или несчастным случаем, но русские мгновенно этим воспользовались и с криками «ура!» начали штурм крепости. Картечь разворотила ворота. Оборона на крепостных валах была подавлена. Оставшись без командования, шведы и финны дрались в домах и на руинах, пытались спасти свою жизнь, пробираясь вброд или вплавь в безопасные места. Русские захватили весь полуостров, на котором стояла крепость, где-то в шесть-семь часов пополудни. Конец был быстрым и мучительным. Штыковая атака – дело опасное. В XX в. те, кого пронзал штык, попадали не в лазареты, а сразу в могилу. В Вильманстранде часто убивали из милосердия. Штыком или алебардой в голову, судя по останкам. По словам Ласси, все (!) 200 раненых шведов умерли самое позднее ночью.

В крошечном городке остались деньги и другие ценности беженцев и погибших солдат. Грабеж продолжался недолго. То ли по невнимательности, то ли намеренно русские не сожгли город дотла. Они подорвали чугунные пушки и забрали с собой только одну бронзовую: важнее было иметь лошадей для перевозки раненых[128].

Ночью 24 августа первые спасшиеся добрались до лагеря Будденброка. Дозор принял их за врага и открыл по ним огонь[129]. Как такое могло случиться? Половина армии Врангеля была «выведена из строя». Будденброк свернул лагеря в Курвиле и Марттила и перевез обозы во Фридрихсгам. Местные жители растащили оставшиеся и никем не охраняемые припасы[130].

В докладах о сражении победитель хвастался, что убил почти 4 тысячи, ранил и взял в плен 1650 человек. Таких цифр просто не могло быть, потому что изначально людей было меньше. Потери Швеции можно подсчитать следующим образом: с продовольственного обеспечения было снято 2500 человек, т. е. больше половины[131]. Вильманстранд, по сути, стал битвой на уничтожение и самоуничтожение.

Россия одержала убедительную победу, но заплатила высокую цену: погибли генерал-майор, два полковника, двенадцать младших офицеров, а также минимум 515 унтер-офицеров и солдат. Сюда следует включить и смертельно раненных.

Сухие цифры говорили о жарком сражении. В течение четырех часов кровь убитых растекалась на десятки метров. Русские хоронили своих товарищей. Трупы шведских солдат никто не убирал три недели[132].

Как сказал капитан Дальберг, в бойне спаслись «только те, кто не оросил поле брани своей кровью». К сожалению, в числе павших оказался его младший сын, среди пленных – сам Дальберг со старшим сыном»[133]. Когда пушки умолкли, окрестности огласили бормотание, стоны, вздохи и плач. Обезображенные тела латали фельдшеры, цирюльники и подмастерья. Лечение обычно заключалось в следующем: конечность ампутировали, на культю накладывали мясо и вместо повязки использовали бычий пузырь. В медицинских сундуках хранились ампутационные пилы, расширители ран, щипцы для удаления осколков костей, пулевые и зубные щипцы, сверло для трепанации черепа, шпатель для намазывания пластырей, прижигалы и ланцеты для кровопускания, хирургические ножницы и т. д.[134]

Дальберг был тяжело ранен в правую руку, пуля попала глубоко в мышцы и застряла в кости. «Одному только Богу известно, как болела рука, замотанная кровавой тряпкой, однако гораздо больнее было потерять двух моих сыновей»[135].

Даже христианину Дальбергу было трудно понять, для чего нужны все эти скитания. «Ограбленный врагом и потерявший все имущество, я бесконечно тосковал по своим двум безмерно любимым сыновьям». Кроме того, Дальберг теперь навряд ли был способен работать и заботиться о благополучии жены и девяти детей.

Рука опухла и посинела до кончиков пальцев. Офицер не был убит из милосердия и, кроме того, он получил медицинскую помощь. Русский санитар снял куртку, разрезал жилетку и хотел было ампутировать руку. Дальберг, знавший русский язык, не позволил этого сделать, а попросил отправить его через штаб к более опытному фельдшеру.

Русский драгун вызвался сопровождать его. Дальберг заметил, что у драгуна есть два трофейных оседланных боевых коня. Третьего он забрал у Дальберга. Они отъехали чуть в сторону. Наверно, русский постеснялся убивать и грабить у всех на виду. Дальберг умолял его по-русски: «Не забывай, что я в плену под твоей защитой. Не марай свою совесть убийством безоружного пленника, находящегося в твоих руках».

Дальберг не полагался на красивые слова и помощь Бога. Его клинок без ножен лежал на земле. Взмахом руки Дальберг скинул с себя одежду. Драгун хотел закинуть ее на седло, неосмотрительно повернувшись спиной. Дальберг схватил левой рукой клинок и пронзил им драгуна, затем еще и еще. Клинок так и остался в теле «собаки». Дальберг «взял ноги в руки и бегом в лес».

Его пугало каждое прикосновение листа и ветки. Однако русским было не до полураздетого беглеца. Дальберг спрятался на болоте в «прохладном дворце из сырых листьев». Он молился Богу стоя на коленях. Неподалеку были слышны гул и стоны. Дальберг ждал ночи. Закаленный воин мог о себе позаботиться. Он обработал рану мочой, промыл ее, как сумел, одной рукой водой из болота.

В сумерках Дальберг искал своих товарищей. Место побоища опустело. Он сориентировался на местности – так или иначе на восток не пошел. Словно «дикий зверь», Дальберг шел только ночью и таился днем. Через девятнадцать дней он забрался на холм, чтобы осмотреться. Крестьянин сообщил, что враг отступил. Ориентируясь на дым, Дальберг направился в лагерь Будденброка.

Обессилевший старик был при смерти. После битвы у него во рту и маковой росинки не было. Ноги онемели, кожа облезла. Фельдшеру не удалось извлечь пулю, зато он вытащил осколки кости и, как смог, наложил повязку. Во время операции Дальберг «достаточно намучился», однако ампутации избежал. То ли моча, то ли божественный промысел спасли его от сепсиса и гангрены.

Молодой артиллерийский офицер Августин Эренсверд ухаживал за пациентом. Дальберг получил ночную рубашку и колпак Эренсверда, а также чистое нижнее белье. Благодетель уступил ему свою кровать, предложил стакан рейнского вина и свежую пшеничную булку. Дальберг не смог ее доесть: он забылся в блаженном сне[136].

В списках погибших уже было имя чудом спасшегося Дальберга. Будденброк выслушал его подробный рассказ, позже опубликованный в стокгольмских газетах и ставший широко известным.

В качестве военных трофеев России досталось двенадцать знамен. Ласси и Кейту этого было достаточно, чтобы убедить всех в своей победе. Продовольствие закончилось. Ликующая, но изрядно потрепанная армия вернулась в Кананою. Она угнала в неволю сотни финских мирных жителей, принуждая их к работе. На продажу выставлялись жены и дети солдат, которые пытались найти убежище в Вильманстранде.

Для шведских дворян всё сложилось не так уж плохо: из высокопоставленных лиц погиб только шестидесятилетний подполковник ди Риц из Вестгетского полка. Большинство попало в плен: генерал-майор Врангель, полковники Бильдстен, Виллебранд и Грипенгельм, а также подполковники Аминофф, Васаборг и Бранденбург… Военнопленных доставили в Петербург, где на первых порах с ними хорошо обращались. Шведских офицеров расселили по дворянским домам. Васаборг опрометчиво высмеивал русскую армию и двор. Из-за постоянных драк шведов отправили в глубь России. Ласси продолжал относиться по-рыцарски к Врангелю и его адъютанту[137]. Спустя некоторое время Швеция выдала в Гамбурге вексель на покрытие расходов по содержанию пленных[138].

Когда 3 сентября 1741 г. Левенгаупт прибыл во Фридрихсгам в качестве главнокомандующего, многие из его подчиненных уже верховодили в царстве мертвых. То ли по забывчивости, то ли по нежеланию Будденброк не отдал приказа о погребении павших. В течение нескольких недель птицы и лесные звери терзали и грызли тела погибших. Даже если бы трупов было меньше, всё равно сотни тысяч фунтов опасных останков представляли невероятную угрозу. Могильщики должны были помочь природе, предавая тела земле, потому что заразные болезни, скрытые в трупном яде, превратили бы территорию в непригодную для жизни[139].

«Шляпы» трезвонили о том, что в Вильманстранде полегло 8 тысяч русских. Генералы нашли оправдание провалу. Мол, ой-ой-ой, безвозвратно потеряны лучшие люди и авторитет Швеции. Все поняли, что получили по башке. Шок подорвал боевой настрой. «Развязывание подобных войн всегда чревато последствиями в будущем», – заключил лейтенант Йоган Людвиг Хорд, наслушавшись всякого[140].

В Швеции даже литераторы не восприняли итог событий в Вильманстранде как боевую ничью. Олоф фон Далин написал «Оду на бойню в Вильманстранде дня 23 августа 1741». Бойня, умерщвление – самые меткие слова. Эпиграф, выбранный Далиным, лучше всего описывал ситуацию: Sperat infestis, metuit secundis alteam sortem bene preeparatum pectus [ «Сердце, хорошо подготовленное к невзгодам, в плохие времена надеется, а в хорошие времена опасается перемены судьбы»][141]. В одах Горация это был совет противнику Августа, властолюбивому и беспечному Луцию Лицинию Мурене, который извлек урок только на плахе. «Шляпы», в свою очередь, должны были либо быть лучше готовы к схваткам и битвам – либо придерживаться золотой середины (aurea medocritas) и сохранять мир[142].

Заморские гости

В Стокгольме Тибурц Тибуртиус, 35-летний пастор Королевской лейб-гвардии, испытывал радость от объявления войны. Тибуртиус был членом партии «шляп», но его приверженность ей подверглась испытанию в связи с затянувшейся отправкой на войну. Некоторые офицеры не стали даже ждать начала военного похода и подали в отставку. Лейб-гвардейцы проводили учения на столичном плацу Беридаребанан, грузили на корабли фургоны и палатки. Менее знатные люди прогуливались по Стокгольму, где проводились молебны и военные смотры. «Колпаки» никуда не делись. Как дурное предзнаменование, «по неаккуратности» в воду упала лошадь. Подполковник Матиас Александр Унгерн фон Штернберг воскликнул: «Тысяча чертей! Они развязали войну против нашей воли, и пусть чему быть, того не миновать».

Лейб-гвардейцы отличались отменным здоровьем, были прекрасно одеты и вооружены. Его Величество попрощался с элитным отрядом и пожелал удачи. Полковник Отто Рейнхольд Врангель обещал по-отцовски заботиться о гвардейцах. По возрасту (род. в 1681 г.) он годился им в деды.

Перевозки по Стокгольмскому архипелагу были приостановлены из-за неурядиц. Лоцман заскучал, сошел на берег, а на ночь ушел спать домой. Адмиралтейство не занималось наймом рулевых. Одна группа кораблей отчалила «на свой страх и риск». Вторая – терпеливо ждала полковника. С борта кораблей раздавались крики: «Снимайтесь с якоря, вдруг подует западный ветер». Транспортная флотилия пересекла Аландское море и прибыла из Паргаса в Корпо. Преобладали встречные ветры. Лавирование среди островов было сложным и вселяло ужас. Не хватало местных лоцманов[143].

Балтийское море не соединяло, а разъединяло, когда речь шла о транспортировке лошадей. Животные никак не могли привыкнуть к морской жизни. Они не переносили качки и большого количества сородичей на очень близком от себя расстоянии. Обычно они умирали в результате удушья от рвоты.

Утром 2 сентября на борт корабля Тибуртиуса поднялся финский ленсман и забил в судовой колокол, сообщая о поражении в битве при Вильманстранде.

Западный ветер усиливался. Песчаные отмели Гангута уходили далеко в море и завершались скалистой грядой. По словам одного лоцмана, ветхая контора таможни стояла на мысу со времен, когда Ревель еще принадлежал Швеции.

Возле мыса маневрировал шведский военный корабль. Он салютовал транспортным судам из своих орудий. Путь вдоль берега был лучшим, но не самым легким. Из Тверминне в Ба-резунд приходилось пробираться между скалами и шхерами, а на мысе Паркалаут ждать следующего лоцмана.

Мобилизованные на войну неожиданно повстречали на пути корабли с беженцами. Бургомистр Фридрихсгама, направляющийся в Евле, рассказал жуткие истории о Вильманстранде.

Во время пополнения запасов питьевой воды участники плавания даже успевали поохотиться. При этом капеллан Тибуртиус в приходе Кюркслет наткнулся «в лесу на старую шахту, в которой ничего не было, кроме вонючего серного колчедана. Хотя, по заверениям местных жителей, тут находился серебряный рудник»[144].

Море штормило много дней и ночей. Наконец транспортный флот приблизился к Гельсингфорсу. Утром 14 сентября в «узком и извилистом входном канале» между островами Шиффергольм и Стора Рентан судно задело днищем дно, но не потерпело крушения[145].

Гельсингфорс крайне медленно восстанавливался после полного разрушения в 1713 г. Торговля не приносила особой прибыли. С давних времен Гельсингфорс был военным городом. Он служил вратами для военных в Ниеншанц, Ревель, Нарву, Штральзунд и Ригу, в переносном значении – вратами в ад. Гельсингфорс не был укреплен несмотря на статус одного из лучших портов королевства: в нем могло разместиться до 150 судов. Глубина вод, защита от ветра и доступ к открытому морю через узкий архипелаг были заслугой не военной политики, а природы.

Лейб-гвардию удивило то, что по приказу главнокомандующего дополнительные грузовые перевозки шли в обход Гельсингфорса прямо во Фридрихсгам. Губернаторская служба утверждала, что «туда мы тоже должны пойти». Надо подождать. Кое-кто предупреждал, что прибрежный проход в Пеллинге – всего восемь футов в ширину, и он слишком мелок для кораблей с большим грузом. Подполковник Спарре говорил: «Транспортировка морским путем во Фридрихсгам может обернуться потерей кораблей и людей». Официальные власти предложили экипажам лоцмана, который хотя внешне и смахивал на «настоящего головореза», зато, мол, прекрасно знал фарватер в Эстернюланде. Но гвардия не хотела лишний раз подвергать себя опасности. Спасением стал новый приказ Левенгаупта: добираться во Фридрихсгам по суше.

Разгрузка вещей, снаряжения и выгрузка лошадей заняли много времени. Размещение на берегу тоже оказалось проблематичным. В нескольких сотнях деревянных и торфяных хижин ютилось не более двух тысяч жителей Гельсингфорса. Да и их хозяева «были не слишком приветливыми».

Офицерам и капеллану с огромным трудом удалось попасть к купцу Тельеквисту. Ночлег стоил два талера, «однако хозяин угостил их больше ругательствами, чем едой; в грубых выражениях он высказал особенное недовольство королем и государственными чинами, объявившими войну».

Открытое для всеобщего доступа здание, губернаторский дом, превратилось в центр приема военных. На островах размещались склады, которые, по-видимому, содержались в хорошем состоянии. Военные части, в том числе конница из Смоланда, сошли на сушу.

Никого не интересовала реконструкция земляных валов, но зато обратили внимание на то, что здесь строилось два необычных прама. «Это были большие грузные суда, снаружи окруженные пустыми ящиками, которые поддерживали их на плаву, так что прамы, как бы в них ни стреляли, не могли потонуть. Корма и нос были так высоки, что походили на башенки; на них находилось много небольших орудий. Прамы были обшиты медью и железом, так что бомбы не могли причинять им большого вреда. К середине они были значительно выше и вооружены с каждой стороны 10—12-фунтовыми чугунными пушками. Посреди судна находилась большая 40-фунтовая мортира, снаряды которой весили под 80 фунтов. Прамы эти совершенно не годились для плавания, перемещались с трудом; но, находясь в проливе, могли нанести значительный вред неприятелю, и не дать его флоту войти в Гельсингфорс. Прамы могли запросто служить крепостью»[146]. Новые сооружения были проектом капитана форта Пауля Болля. К сожалению, Левенгаупт сократил финансирование и разрешил достроить только эти прамы. Лафеты и десятки стволов добавляли, возможно, слишком много тяжелой работы перегруженным кузнецам и мастерским[147].

Гвардия покидала Гельсингфорс под проливными осенними дождями. Во время первого привала офицеры сушились в харчевне у огня печи. Офицерские денщики закупили немного сена в пасторском доме напротив харчевни. Несмотря на обещания подполковника выплатить компенсации за принудительные изъятия, местные жители не получили того, что хотели. Народ пришел в ярость.

«Мы скорее поможем русским, чем вам, шведам», – услышал Тибуртиус. Он был из рода рудокопов и торговцев, уроженец Фалуна в Даларна. В детстве он был свидетелем коронации Ульрики Элеоноры, а в юности, во время учебы в Уппсале, написал научную работу о Кальмарской унии. Будучи военным капелланом, Тибуртиус узнал от офицеров, что Карл XII, возможно, был застрелен наемным убийцей. Политическое пробуждение местных жителей не вызвало у Тибуртиуса симпатии к Финляндии. Ему не нравились финны, с которыми теперь он столкнулся лицом к лицу. Тибуртиус возражал им: «Не может быть, чтобы вы серьезно утверждали это, потому что ранее, в петровскую войну, находившиеся здесь русские жгли, умерщвляли и страшно безобразничали, чего шведы, как ваши братья, не могут и не желают делать». Собеседники, вероятно, шведоязычные жители Гельсингфорса, с горечью отвечали: «В том виноваты были шведские партизаны, а сами же русские – хороший народ».

Вечером для офицеров были организованы квартиры в Сиббу. Рядовые приютились, где смогли. На время расквартирования крестьяне ушли, угнав лошадей. Остались только телеги. Где брать новых возчиков, было не понятно. Причиной протеста стало избиение кавалеристами из Эстергёталанда местных коронных служащих. Тибуртиус коротал время, знакомясь с краем, который был «весьма плодородным и живописным». В итоге жители Сиббу рассказали, где в лесу спрятали лошадей. Впрочем, едва ли такое признание было добровольным.

Поход продолжился до Борго. Это был довольно красивый город. Тибуртиус отмечал: «Больше всего нам понравилось то, что в нем мы встретили в целом хороших людей и добропорядочных шведов». Однако вновь возникла проблема с лошадьми. Квартирмейстер лейб-гвардии забрал их силой, не обращая внимания на ругань ленсмана.

Поселение Перно тоже было весьма привлекательным. Офицеры и военный капеллан осмотрели окрестности и опробовали новые мушкеты, которые было удобно нести при ходьбе[148].

С востока хорошие новости не приходили. В конце сентября произошла стычка из-за нехватки кормов. На прибрежных намывных полях и в заросших камышом бухтах хорошо росла трава, но косцы сена были беспечными. Капитан Брандт отправился в поход к пограничной реке Вилайоки в Сяккиярви, взяв с собой более 200 солдат. Левенгаупт рекомендовал Брандту уклоняться от столкновений. Однако этого избежать не удалось. Поговаривали о том, что слуга фенрика Фриденрайха из лейб-гвардейской роты Эстерботнийского полка дезертировал и всех предал. Возможно, русские сами устроили засаду и окружили врага. По их подсчетам, было убито около ста человек и взято в плен несколько офицеров и десятки солдат. Остальным удалось спастись в чаще леса и скрыться на галерах. Войну за скот Россия выиграла, угнав коров и овец[149].

Лейб-гвардия двигалась по Большой береговой дороге, известной как Королевская дорога (по которой коронованные особы не путешествовали уже полтораста лет). Другим ее названием, точнее отражающим ее суть, было Большая армейская дорога. Военные действия оправдывали ее существование. О масштабности Дороги свидетельствовали сотни мостов. Их содержание бременем ложилось на общины, уезды и провинции. Деревянные конструкции мостов приходили в негодность, а в Финляндии не было ни одного полностью каменного моста. Даже в каменных кирхах городков Пемар, Халикко, Кюмин, Сутела, Пюттис, иногда поверх каменных надгробий, хранили сотни бруса[150].

При хорошей погоде дневные марши удлинялись до нескольких миль. Гвардия прошла мимо красивого каменного поместья в Сарвилахти и прибыла к устью реки Кюмень. Тибуртиус восхитился гремящим с обрыва водопадом Коркеакоски, который был величественнее, чем что-либо в Тролльхеттане. Последние новшества промышленности в доиндустриальной Финляндии были следующими: на двух мельницах находилось восемь пар жерновов и четыре толчеи, с помощью которых мололи овес в гигантских чашах. В двухлинейной пиле было десять лезвий, механизм тянул бревна без участия человеческих рук.

Осенний марш завершился во Фридрихсгаме. Но там гостей не ждали. Первое место для лагеря выбрал с поистине отеческой заботой полковник Отто Рейнхольд Врангель, а может, и кто-то другой. Это была заболоченная лощина, продолговатая, зажатая между засекой и палисадом. Флот умудрился оставить и тут свою визитную карточку. Даже морской ветер не спасал от «отвратительного смрада плохо зарытых тел: здесь валялась нога, там из земли высовывалась рука и т. д.» Расположение лагеря было выбрано из соображений безопасности и близости к складам. Тибуртиус подозревал, что командиры сэкономили на выплате пошлин[151].

Начальник форта оказался неподкупным. Комендант Фридрихсгама, 77-летний генерал-майор Жан-Луи Буске, в молодости сбежал из Франции от преследований гугенотов и с тех пор гонялся за славой по полям сражений. Отслужив в армиях Англии, Голландии и Саксонии, побывав в плену, он около 1706 г. встал под знамена Швеции. Буске посетил Карла XII в Бендерах и сопровождал его при возвращении на родину, проехав верхом через всю Европу. Будучи верным каролинером, Буске продолжал нести свою службу. Тибуртиус и другие современники отзывались о нем с уважением.

В свое время по крепостным валам Фридрихсгама прогуливался 31-летний капитан-механик Августин Эренсверд. Это был представитель знатной военной семьи из Вестманландского лена, с молодых лет строивший военную карьеру. Его математические способности были востребованы в артиллерийском деле. Король Швеции оказал Эренсверду поддержку в учебе в Уппсальском университете. Профессора из Эренсверда так и не получилось, но зато он стал многопрофильным военным специалистом. Он путешествовал по Дании, Германии, Франции, Нидерландам и Англии, изучал живопись, гравюры, механику, оружейные заводы, фортификационные сооружения и литье пушек. Перед войной Эренсверд организовал первую в Швеции артиллерийскую кадетскую школу и изучал пиротехнику и изготовление мортир[152].

Сразу по прибытии во Фридрихсгам Эренсверд потребовал выплатить долги по жалованью унтер-офицерам и кадетам, сократил количество лошадей и обслуживающего персонала[153]. Эренсверд не был доволен своим местом службы. В работе коллег он заметил «отсутствие навыков, умений и наличие злобы и безразличия», позднее вспоминал Эренсверд в своем путевом дневнике[154].

Даже священник признавал крепость «самым негодным укреплением». На нее были потрачены бочки золота из Франции. Низинная местность была окружена холмами. Враг смог бы пройти расстояние в 200 шагов незамеченным и обстрелять все улицы. Внешние укрепления, равно как и подъемные мосты отсутствовали. Даже речи не было об заграждениях-рогатках типа «испанский всадник». Ворота были дощатыми. «Песчаные насыпи» валов обваливались под дождем. Во рвах глубиной всего пять футов не было воды. Площадь крепости была настолько большой, что требовала 10 тысяч защитников. Посреди города находился деревянный цейхгауз с позолоченной буквой F и королевской короной на крыше. Это великолепие служило мишенью для первого пушечного ядра. Пороховые погреба находились вдоль валов и были в полуразрушенном состоянии.

Нужно еще свидетельства? Хорошей воды тоже не хватало, ибо вода всех окружающих Фридрихсгам колодцев содержала в себе серные и известковые части. Все дома были заняты больными матросами…

Левенгаупт хотел укрепить сооружения, однако это вызвало недовольство. Полковники понимали, что такая нагрузка только ослабит измученные голодом полки. Разрушение началось не с обветшавших построек, а с «безалаберного хозяйствования». С русской стороны приезжали крестьяне, чтобы продать шведской армии скот, который все равно пропал бы из-за грабежей и конфискаций. Во Фридрихсгаме мяса с осеннего забоя хватало только для офицеров. Солдаты ели горох и салаку.

Среди друзей Тибуртиуса первым умер лейтенант Каменшельд, «добросердечный, честный и понимающий человек, который не побоялся пойти на службу государству и отдать за него свою жизнь». Уберечь себя он не смог, его погубила болезнь. На похороны в церковь Фридрихсгама пришло много скорбящих людей, чтобы воздать Каменшельду последние почести[155].

Шведы, которые позже всех прибыли во Фридрихсгам, остались без жилья. В октябре дожди сменились небольшими морозами. Всё труднее становилось копать ямы. Сухая почва на участке под лагерь еще поддавалась рытью, а болотистая в лощине – нет. «Землянки, в которых укрывались шведы, были так сыры, что платье плесневело на теле».

Работа заключалась в переноске провизии, боеприпасов, пушек и больных. Лазарет был развернут у пастора в Векелаксе и в доме капеллана. Пока в крепости находились шведы, там соблюдались чистота и порядок. С приходом Тавастгусского полка за два дня заборы были разобраны на дрова, полы в помещениях содраны, двери, окна и металлические листы сорваны. Причиной конфликтов стали языковые проблемы. «Во всем винили шведов и ругались в поисках виновника войны», – писал Тибуртиус[156].

Военная экономика приходила в страну в форме указов: «Зерно ржи и ячменя, необмолоченное и обмолоченное, горох, говядина, свинина, вяленое и соленое мясо на время запрещены для вывоза из Финляндии, кроме Эстерботтена; однако пшеница, соленая баранина, мелкий скот и другие пищевые продукты, кои здесь не перечислены, под это запрещение не попадают». Были сделаны другие уступки «в пропитании и поддержании наших войск» для того, чтобы сохранить «жизнь верноподданных, живущих в Финляндии»[157].

Сухопутные и морские силы по-разному понимали цели и значение войны. Перевозки из Швеции продолжались до самого закрытия сезона парусного плавания, вплоть до страшных юго-западных штормов. В порт Гельсингфорса прибыло много королевских грузовых судов. Во Фридрихсгаме последние осенние мероприятия включали разгрузку дополнительных орудий, швартовку транспортных судов и галер у причалов. «Таким образом, проект адмиралтейства заключался в решении, которое, конечно же, обошлось государству в невероятную сумму денег и потребовало огромное количество людей». Опасения командира Фалкенгрена оправдались. Баржи и галеры не успели добраться до Гельсингфорса, единственного приемлемого порта. Слишком много экипажей зимовало на своих судах во Фридрихсгаме и в устье реки Кюмень. Больным не хватало даже соломы, они лежали в грязи и посреди тряпья. Рискованные действия конца осени 1741 г. привели к проблемам в следующем судоходном сезоне[158].

Дурная пища – это вина полковника, верховного военного комиссара Фабиана Вреде. Его брат Хенрик ранее предупреждал о финских тухлых яйцах. Лагерь во Фридрихсгаме превратился в скопище из палаток, хижин и земляных ям. Правила размещения не соблюдались. Приближалась зима.

Насколько плохой была подготовка и с чем ее можно сравнить? Молодые, дерзкие и полные энтузиазма армии обычно не начинают войны. Всегда что-то беспокоит, болит, ноет, это нормально. Осенью 1741 г. шведский список недоделок находился на исторически среднем уровне, только настроение было беспрецедентно пониженным. Противники войны засылали своих представителей в военные формирования[159].

Если Финляндия была вполне собранна, чтобы оказать сопротивление русскому наступлению, то она была совершенно не готова к последствиям злополучного вторжения Швеции.

Между этническими группами были напряженные отношения. Дай мне еду, дай мне лошадь, дай мне комнату. Имелись записки с готовыми фразами, и фенрики и лейтенанты знали военный финский. Языковой вопрос редко препятствовал борьбе между культурами, но, возможно, приносил какую-то прибыль Финляндии. Простой народ не мог даже произнести имен военачальников… Липенхау, Путтенпруу и как там их еще зовут. 20-летний сын главнокомандующего, старший адъютант, граф Карл Эмиль Левенгаупт-младший, заинтересовался финским языком. Он пригласил в качестве учителя самого выдающегося финна, епископа Даниэля Юслениуса, который ответил: «Ваше графское сиятельство, перед Вашим заслуживающим всяческого уважения посланием я испытываю восхищение по двум причинам: во-первых, что Вы, Ваше превосходительство, вспомнили обо мне, бедном финне; во-вторых, что столь высокий господин из Швеции оказал милость этой бедной и униженной стране и проявил интерес к ее языку. Ваше графское сиятельство, я бесконечно удивляюсь тому, что Вы за столь короткое время пребывания в Финляндии ознакомились с нашим трудным языком»[160].

Юслениус – хроникер ужасов «Великого лихолетья» – в глубине души, возможно, мыслил более дерзко. Некоторое время назад во время епископской проверки он жестко осудил суеверия, распущенность и необразованность жителей Саволакса и предсказал, что тех, кого дьявол ослепил и ввел в заблуждение, ожидает «праведное возмездие и лютый гнев Божий»[161].

Год и место рождения офицеров

Старая гвардия времен финской кампании

К.Э. фон Левенгаупт (С.Е. von Lewenhaupt), 1691, Стокгольм.

ГМ. Будденброк (Н.М. Buddenbrock), 1685, Лифляндия, командир Нериско-Вермландского полка, генерал-лейтенант, заместитель главнокомандующего.

К.Х. Врангель (С.Н. Wrangel), 1681, Эстляндия, генерал-майор и командир первой колонны.

Ж.Л. Буске (J.L. Bousquet), 1664, Сент-Ипполит, Франция, генерал-майор, комендант Фридрихсгама.

Й.Ф. Дидрон (J.F. Didron), 1686, Бремен, генерал-майор, командир Вестгетского кавалерийского полка и других частей.

* * *

полковники, подполковники, основные командиры

К.Й. Сильфверспарре (C.J. Silfversparre), 1681, Йёнчёпинг (командовал Гельсингландским полком 1741–1742 гг.)

О.Р. Врангель (O.R. Wrangel), 1681, Хюуру, Эстляндия (лейб-гвардия).

К.О. Лагеркранц (С.О. Lagercrantz), 1683, Арстад, Халланд (Бьёрнеборгский полк).

К.М. де ла Валль (С.М. de la Wall), 1680, Фоксерн, Вестергёталанд (Упландский полк).

Г.Р. Пальмструк (G.R. Palmstruck), 1686, Лифляндия (Вестгетский полк).

О.К. фон дер Пален (О.С. von der Pahlen), 1680, Ревель (Вестманландский полк).

А.Й. Грипенгельм (АЛ. Gripenhielm), 1686, Сёрби, Эстергёталанд (Далекарлийский полк).

Х.Й. фон Эссен (H.J. von Essen), 1671, Пернов (Сёдерманландский полк).

К. Фрайденфельт (С. Freidenfelt), 1689, Лаукаа, Ингрия (Смоландский кавалерийский полк).

К.Й. Врангель (C.J. Wrangel), 1687, Ревель (Эстгетский кавалерийский полк).

К.А. Синклер (С.А. Sinclair), 1674, Гётеборг (Эстгетский полк).

* * *

Й.Г фон Ганшоу (J.G. von Ganchou), 1674, Калуннборг, Зеландия (Эстерботнийский полк).

Й.В. Лоде (J.W. Lode), 1673, Лифляндия (Бьёрнеборгский полк). Х.Й. фон Кнорринг (H.J. von Knorring), 1683, Ингрия (Бьёрнеборгский полк).

К.К. Бильдстен (С.С. Bildstein), 1672, возможно, Варсинайс-Суоми (Тавастгусский полк).

Э. Фрёберг (E. Fröberg), 1682, Йяреда, Кальмар (Нюландский полк).

Й.К. Рамзай (J.C. Ramsay), 1681, вероятно, Финляндия (Нюландские драгуны).

Г. Й. Лагерхьельм (G.J. Lagerhielm), 1677, Нерке (Саволакский полк).

О. Р. Ладау (O.R. Ladau), 1683, Лифляндия (Саволакский полк). ЕФ. Бранденбург (G.F. Brandenburg), 1666, Ингрия (карельские драгуны).

Э.Е Виллебранд (E.G. Willebrand), 1680, Лифляндия (комендант Вильманстранда, командовал наёмными шведскими солдатами из гарнизонного полка Мальмё, Абоский полк).

Р. Мюль (R. Muhl), 1683, возможно, Холлола (Лейб-драгунский полк).

Ф. Вреде (Е Wrede), 1694, Элимя (верховный военный комиссар).

Х.И. фон Викен (H.I. von Vicken), 1696, Ландскруна (наемный финский артиллерийский батальон).

Э.Й. фон Фабер (E.J. von Faber), 1672, Стокгольм (Кюменгордский батальон).

вице-адмиралы, адмиралы, экипажмейстеры и шаутбенахты на корабельном флоте и галерных флотилиях

Т. Раялин (T. Rajalin), 1673, возможно, Виттис.

П. Кронхавен (Р. Cronhawen), 1687, Карлскруна, Блекинге.

А. Шёшерна (A. Siöstierena), 1684, возможно, Карлскруна.

ЕВ. фон Герттен (G.W. von Gertten), 1679, Нарва.

А. Фалкенгрен (A. Falkengren), 1686, Бохуслен.

Основными источниками информации являются: Адам Левенгаупт. «Офицеры Карла XII» (Lewenhaupt, Adam: Karl XII: s officeare I–II) и Каарло Вириландер «Офицерский и прапорщицкий состав Финской армии 1718–1810» (Wirilander, Kaarlo: Suomen armeijan upseeristo ja aliupseerista 1718–1810)

Траурный марш в Сяккиярви

Левенгаупт отдавал распоряжения по текущим вопросам: оружейникам – почистить мушкеты и наточить сабли, а саволакским беглецам из Вильманстранда – вернуться из поселений в армию[162]. Наконец, сборы завершились. На смену погибшим прибыли новые силы даже из Швеции.

Пролетели погожие дни. Началась распутица.

Вечером 18 ноября лейб-гвардейский полк получил приказ: утром покинуть Фридрихсгам, взять паек на неделю. Что, куда, зачем? Всюду такая слякоть. Ну, скоро всё выяснится. Квартирмейстеры, младшие офицеры, полковые извозчики и прочий рабочий люд дружно взялись за дело.

Левенгаупт и 6500 шведов и финнов двинулись на восток по прибрежной дороге. Первый привал сделали в лесных чащобах Мянтлахти, в 12 км от Фридрихсгама. За день прошагали две с половиной мили. Погода была сносной, дождило, зимник был на подходе. Часть людей осталась, может, отстала от колонны. В Равийоки «удобства были минимальными». Абоский пехотный полк и тавастгусские драгуны все опустошили еще до прибытия лейб-гвардии.

Сопротивление было незначительным: либо Россия не предвидела вражеской атаки в ноябре, либо даже не обратила на нее внимания.

Тибуртиус вместе с солдатами подошел к границе, которая, согласно Ништадтскому договору, представляла собой расчищенную в лесу поляну с грудой камней вдоль дороги. Когда-то на этой куче возвышался четырехугольный сосновый столб, теперь же он был сломан и повален.

Крестьяне были на удивление добры. Они вышли на дорогу из лесной глуши, вставили окна, которые вынули из страха, что их разобьют, даже разожгли костер для участников марша. Тибуртиус спросил: «Разве вы не считаете нас врагами?» Человек, говорящий по-фински, ответил через переводчика: «Друзья, вы сможете освободить нас от невыносимого ига и тирании». Те, кто подвергался террору, имели свои причины говорить добрые слова солдатам.

Левенгаупт рассчитывал на какое-то содействие русских финнов, но с их стороны сотрудничество носило осторожный характер, потому что обязательно вызвало бы месть со стороны России.

Условия оставались суровыми. Курные избы были редкой роскошью. Солдаты разводили огонь в голом поле и кашеварили в бурю и мглу. В таких условиях еда казалась даже вкусной[163].

Ни в одном из столетий Швеции не удавалось успешно вести войну зимой. Трудностей с обслуживанием становилось все больше. Большая береговая дорога функционировала, но запасы во Фидрихсгаме иссякали. Перно, Борго, Мёрском, Лапптраск, Мянтсяля, Сиббу и Тусби были вынуждены их пополнять. Мужчины из каждого дома, из разных приходов, сетерей[164], молитвенных домов были вынуждены сообща возить грузы. Но никто не хотел браться за эту работу ни за какие деньги, тем более бесплатно[165].

Левенгаупт беспрепятственно приближался к Выборгу, но природа не была его союзником. Разлившиеся ручьи затопили пожухлую траву, а илистые отмели словно нарочно не замерзали.

В слякотную погоду у костров не раздавались радостные песни. Квартиры становились все более неприглядными «не из-за тесноты, а из-за придирок и зависти капитана Эренкрокса». По мнению Тибуртиуса, Эренкрокс – «ничем не лучше других», выгонял из дома таких же, как он сам. Полковой квартирмейстер Бёрье Шекта был под стать Эренкроксу, он «внес немалую лепту в этот хаос». Рядовые солдаты мерзли под открытым небом. Офицеры и священник валялись на соломе, терзаемые паразитами.

В Ведерлаксе Тибуртиус крестил трехмесячного ребенка русского крестьянина-беженца. Крестными стали полковник Отто Рейнхольд Врангель и граф Ульрик Барк. Шведские офицеры сделали крестнику подарки[166].

Еще был жив лучший из всех партизан, ставший легендой при жизни, Стаффан Лёвинг – бродяга, разбойник, самоотверженный боец-одиночка, который в годы Северной войны устраивал партизанские вылазки и диверсии, наносил ощутимый урон противнику, срывал его действия, был ловким бомбометателем.

В мирное время Лёвинг, имевший земельные наделы в Ниссасе в предместьях Гельсингфорса и в Хомманясе, предместье Борго, довольствовался скромными наградами короны. Знаком благодарности можно считать капитанское звание. Лёвинг не был выходцем из дворянского рода: он родился в семье артиллерийского офицера. Сохранившийся уникальный дневник Лёвинга не раскрывает ход его мыслей. Понятно, что он был патриотом, верным королю и долгу. Похоже на то, что риск был его второй натурой. Теперь, когда Лёвингу было за пятьдесят, он предложил Левенгаупту свою кандидатуру на должность командира разведотряда. Лёвинг владел финским, шведским, немецким и русским языками, всегда держал ухо востро (хотя одно ухо и потерял в бою). Его боевые навыки никуда не делись. Поначалу Лёвинг, как говорят, уничтожил арсенал русских и угнал вельбот из Выборга во Фридрихсгам[167].

Лёвинг помогал Левенгаупту распространять также воззвания к русскому народу: «Мы не воюем против вас! Не оказывайте сопротивления! Мы освободим вас от ига немецких дворян! Как только вы получите справедливое правление, Швеция опустит оружие!» и т. д.[168] Пропаганда войны и мира не играла никакой роли. Она смахивала на заклинание, которое при заточке косы повторял косарь, поплевывая на точильный камень.

У Левенгаупта было всего десять пушек. Истощенные лошади не могли их тащить. Основная армия остановилась в Сяккиярви, в паре дней пути от Выборга.

Лёвинг предложил Левенгаупту: «С 2000 солдатами я захвачу Выборг». В начале XVIII в., он уже пускался в такую авантюры. Кажется, Лёвинг знал, о чем говорил. Интересно, в чем заключалась эта военная затея: обойти противника и ночью ударить по нему с востока? Однако Левенгаупт не поддался на обещания и не дал малограмотному храбрецу людей для столь опасной атаки[169].

Выборг напоминал скалу в море. Это был единственный финский город, окруженный серыми каменными стенами. Башни и «рогатые» бастионы, крепость, возведенная военачальником Тюргильсом Кнутсоном, Анненские укрепления, напоминавшая корону российской императрицы Анны Иоанновны, не одно столетие созерцали огонь и кровь. Твердыня устрашала лишь своим внешним видом. Долгое время Выборг не представлял интереса для Швеции, куда значимее была Прибалтика.

На недавно завоеванных территориях России было чем заняться. В 1720—1730-е гг. Выборг пришел в запустение, но все же он пал не до такого уровня, как крепости во Фридрихсгаме и в Вильманстранде, оказавшиеся теперь в игре. Для его захвата требовались недели и месяцы обстрелов и блокады.

Оборванные люди Левенгаупта не были способны на такое. Даже если бы им в руки и попались ключи от Выборга, то врата Петербурга ими не открыть. Впереди еще не один десяток миль по заснеженным дорогам Карельского перешейка.

Нет, зимой 1741–1742 гг. шведы и финны никак не смогли бы добраться до Петербурга даже при самых благоприятных обстоятельствах. К счастью для всех, политический климат смягчился и заносы растаяли. Под барабанный бой у штаба Левенгаупта русская военная посольская делегация сообщила благую весть.

Елизавета Петровна

Елизавета Петровна родилась в год Полтавской битвы – в 1709 г. Дочь величайшего царя тоже была выдающейся личностью. Она отлично владела французским языком и управляла конем, ценила архитектуру, церковь и армию. Она страстно увлекалась мужчинами и влюблялась до беспамятства. Елизавета Петровна стремилась к славе и власти[170].

Иван VI правил всего год, во время которого отпраздновал свой первый день рождения. Кроме Швеции, у России было очень мало внешних врагов. Османскую империю по-прежнему не сбрасывали со счетов. Осенью 1741 г. в Петербурге продолжилась игра за престол. Елизавета Петровна завоевала популярность в гарнизонах, одаривая подарками гвардейцев, многих из них она знала в лицо и по имени. Симпатизирующий ей Преображенский полк готовился отправиться на Карельский перешеек. Приближенные подстрекали Елизавету действовать без промедления, пока ее влияние сильно в столице. Французский посланник в России Шетарди использовал подкуп и расписывал Елизавете выгоды участия в войне за Австрийское наследство.

Доброжелательной и благосклонной правительнице-регентше Анне Леопольдовне было чуть больше двадцати лет. Она не раскачивала, подобно колыбели, престол в пользу своего сына, младенца-царевича.

Французский лейб-медик Лесток предупредил Анну Леопольдовну, что Елизавета сговаривается о чем-то с Шетарди. Об этом ей говорили многие, в том числе австрийский посол. Анна сглупила, сказав Елизавете: «Мне донесли о заговоре, но я не верю, что это правда. Ты ведь не способна на такое?». Елизавете хватило наглости не выдать себя: «Как я могу?!» Женщины расплакались в знак примирения и дружбы. Анна так и не арестовала заговорщиков: «Елизавета – искренний человек».

Власти в Петербурге пришли в замешательство от военных действий Левенгаупта, однако сами по себе военные операции не стали причиной государственного переворота. Шетарди и Лесток боялись ужесточения политики Анны Леопольдовны. Ради собственной безопасности они торопили Елизавету начинать решительные действия. Тот, кто боится, не участвует в играх за престол. Ночью с 25 на 26 ноября 1741 г. Елизавета всего с 30 гренадерами пришла в Преображенские казармы. Офицеры были арестованы, около трехсот человек перешли на ее сторону. Елизавета Петровна спросила солдат: «Вы знаете, кто я? Хотите следовать за мною?»

Сторонники Елизаветы арестовали Анну Леопольдовну и ее ближайшее окружение, при этом не пролилось ни капли крови. Охрана Зимнего дворца не оказала никакого сопротивления. Вот и всё. Елизавета сообщила о произошедшем маршалу Питеру Ласси. Утром гарнизон присягнул на верность новой правительнице[171]. В иной раз для изменения курса России требовалась полномасштабная гражданская война, но на этот раз обошлось.

Архивы не содержат никаких документов о том, поддерживали ли ранее приближенные Елизаветы связь со «шляпами»: нет ни купчих, ни договоров о намерениях. Маловероятно, что обе стороны подписывали какие-нибудь бумаги. Скорее всего, речь могла идти о неофициальном взаимном соглашении, которое неформально выражалось через посредников примерно так: «Ты добр ко мне, я добра к тебе».

Когда явившаяся в шведский лагерь делегация объявила о восшествии Елизаветы на престол и высказала пожелания дружбы, Левенгаупт пришел в восторг. В военно-полевых условиях он принял посланцев и даже вручил им дорогой подарок. В первое воскресенье адвента[172], 29 ноября 1741 г., Тибуртиус прочитал проповедь в штабе, «в маленькой избушке с окном и генеральской кроватью». Еда была «вкусной и обильной. Многим не хватило места за столом, поэтому они уселись на полу, повсюду, где только могли, лишь бы держать в руке хлеб и бутылку водки между колен, а то в суете останешься без ничего»[173].

Из Швеции Фредрик I советовал: «Не давайте времени этой неуравновешенной императрице, идите прямо на Петербург, минуя Выборг, и не останавливайтесь». Этот совет не дошел до Левенгаупта, да и он был непригоден с точки зрения снабжения[174]. Внешняя политика не сделала климат теплее, не обеспечила комфорт солдатского сна под открытым небом Сяккиярви. Армия, поджав хвост, вернулась на западную сторону границы. Неудачный поход, но что сделано, то сделано.

Вести о Петербурге дошли до Або в Рождество. Офицеры обсуждали возможное возвращение шведских городов и провинций[175]. Специальная дипломатическая миссия прошла успешно, словно по маслу. Однако с точки зрения войны и мира тревожило то, что замыслы Елизаветы легко воплощались.

Сильные мира сего – Миних и Остерман – не могли ничего сделать против новой царицы. Прежним властителям угрожало четвертование или обычная смертная казнь, но все отделались ссылкой. Елизавета позволила тысячам врагов своих предшественников вернуться из Сибири. Она не стала доказывать свою абсолютную победу, творя кровавые деяния. Простолюдины какое-то время продолжали преследовать немцев, от власти которых их подстрекали избавиться. Но при этом в беспорядках не было разрушено ни одного района, ни одного квартала. Елизавета отблагодарила всех участников войны, повысив неграмотных солдат до офицеров. Некоторые фавориты незаслуженно возвысились, как обычно происходит во время переворотов.

Елизавета на удивление легко утвердилась на престоле. Она вовсе не нуждалась в дружелюбии врага из Швеции. С чего бы ей начинать свое правление с позора, отдавая земли, завоеванные ее великим отцом? Зачем после празднования победы в Вильманстранде ей соглашаться даже на символический пересмотр границ в пользу проигравших? Отныне российский двор презирал боеспособность Швеции, хотя история не давала для этого повода[176].

Елизавета отправилась в Москву на коронационные торжества, но встретиться с ней было невозможно. Она передала в полуофициальной форме пожелание Левенгаупту: «Нам, наверное, не следует воевать». Для начала Россия предложила перемирие на три месяца. Левенгаупт попросил в залог Выборг и Кексгольм. Шетарди заметил, что гарантии и поручительства не окупают хлопот, так с чего бы Елизавете этим озабочиваться? Посланник обронил что-то обнадеживающее об «удаче и интересах» Швеции, но дал понять, мол, не стоит волноваться, Франция не будет финансировать большую войну[177].

Ходили неясные слухи о мирных переговорах. Дипломат Эрик Маттиас фон Нолькен посетил Руслаген, где «приятно провел» одиннадцать дней у старика Арвида Горна, «поскольку не смог пересечь море и был вынужден обойти его с севера». Нолькен сел за стол переговоров тогда, когда другая сторона из-за него встала[178].

По другой версии, агент Елизаветы, находясь в приходе Векелакс, спросил Левенгаупта, имеет ли главнокомандующий полномочия на ведение переговоров о мире. «Нет, только на военные операции», – уточнил Левенгаупт. Этот ответ, документально не подтвержденный, шокировал шведов, которых мир в декабре 1741 г. избавил бы от боли, пота и кровопролития[179].

Незабываемый зимний лагерь

Йоган Людвиг Хорд, лейтенант из Даларны, рассказывает в своих воспоминаниях, что в распоряжение его отряда из 150 человек, четырех офицеров и шести сержантов было предоставлено всего десять убогих лачуг. Край был наискуднейший. Их окружали снежные заносы, под которыми люди буквально были похоронены заживо[180]. А Хорд оказался еще не в самом жутком месте.

В окрестностях Фридрихсгама было вырыто несколько сотен землянок, в каждой из которых размещалось по 4–6 солдат. В подобных блиндажах было теплее, чем в палатках, потому что в них устраивали пусть маленькие и примитивные, но все-таки печи. Ямы для землянок рыли рядом с большим камнем, который служил своеобразным камином, накапливающим тепло[181].

«Почему не рубили изб?» – вопрошает высший разум. Войска вроде находились в условиях, позволявших совершать чудеса в плотницком деле. Инструментов было вдоволь, они принадлежали солдатам – значит, их не забудут и не потеряют. В армейском строю находилось больше столяров и плотников, чем прирожденных убийц[182]. Что требуется: всего-то дюжина бревен, соединенных шпунтами, ставни и груда камней посередине. Если пожар уничтожал дом, то селянам не требовалось много времени, чтобы заново его построить. Зимой 1742 г. армия вырубила целый лес для предотвращения прорыва врага в Мянтлахти на пути к Фридрихсгаму. Просто никто не организовал работу по постройке изб.

Устройство укреплений замедлилось и свелось к бесполезному долбежу мерзлой земли. Землекопы переходили от рытья валов к братским могилам: либо в них, либо их.

Через участок, выбранный для лагеря, проходила дорога, грунт для разбивки лагеря тоже подходил. Рядом находились источник и русло реки, служившее канализацией. Мусорные свалки и отхожие места были расположены довольно разумно, чего нельзя было сказать о низинной местности, отведенной для гвардейского полка, которая была уже порядком загрязнена останками погибших моряков[183].

Море и зимой не позволяло отдохнуть. Нужно было освобождать из ледяного плена опоздавшие и обледеневшие в открытом море корабли. Местные жители разбивали лед пешнями, ледорубами, баграми[184]. Снег и мороз мешали наладить сообщение между Фридрихсгамом и Борго. Из 120 саней фуража, заказанных Буске, прибыло только 30, так как лошади устали, а их владельцы замерзли[185].

Фридрихсгам не встретил новый 1742 год праздничными фейерверками. Из Карелии донесся слух о смерти новой императрицы[186]. Зима перевалила за половину, но в лагере легче не стало. Мороз сковывал и тела, и мысли.

На водку денег не хватало, только – на лекарство заболевшим[187]. Армия не умела хранить и консервировать продукты. Салака «слишком залежалась», т. е. стухла. В пекарнях не хватало клейковины: хлеб рассыпался в крошку и годился только для пива. В непогоду склады в Гельсингфорсе были открыты снегам и дождям[188].

Армия нуждалась в хлебе, но питалась зерном, поскольку катастрофически не хватало печей. Мельниц не было даже в Мюллюкюля, несмотря на говорящее название деревни*. Даже у кустарей не было ручных жерновов. Солдаты питались месивом из жита и соленой рыбы. Ингредиенты, которые имели хоть какую-то питательную ценность, не переваривались в желудке и вызывали рвоту[189].

Сухари стали отличным изобретением со времен предыдущей войны, но без жиров руки начинали дрожать. Мясо и сало в войсках закончились. «Такая ужасная ситуация вызвала страшное недовольство в армии, так что система все глубже погружалась в полный хаос»[190].

Осенью 1741 г. высший разум отправил бы всех собирать бруснику, но о ягодах никто даже не подумал. К Фридрихсгаму подкралась цинга. От нехватки витамина С на море погибли миллионы моряков, а на суше – толпы нищих солдат.

Современники, в целом, понимали, что причина беды кроется в плохом питании, но не могли с этим ничего поделать[191]. Судя по данным раскопок, зимой 1742 г. во Фридрихсгаме был картофель, возможно, из Померании. Но тысячам солдат этого витаминного овоща не доставалось, они даже не знали о его пользе для здоровья.

Цинга забирала свои жертвы, в рационе которых несколько месяцев отсутствовала свежая пища. Под кожей и надкостницей возникали кровоизлияния, лопались мелкие сосуды. Расшатывались зубы. Резко снижался иммунитет. Чаще всего причиной смерти становилась пневмония.

Из Стокгольма примчался курьер с мешком магических, но бесполезных снадобий. Врачеватель Нильс Рюй разработал лечение хреном. Вероятно, выздороветь помогли весна и переезд одной группы заболевших в Лапптраск[192]. Буске благодарил в том числе и Рюйя за исцеление нескольких десятков больных цингой в середине зимы[193].

Микробы облюбовали места скопления людей – трюмы, хлевы и битком набитые избы. Дизентерия, сыпной тиф и постоянные простуды не способствовали выработке общего иммунитета, скорее наоборот. Захворавший ослаблял и подвергал опасности всех, кто был рядом. В отношении недоедания и обморожения коллективный иммунитет не формировался.

Иногда в рацион вносилось разнообразие: каждому солдату давался ломтик мяса, полфунта муки, масло и крупы. Но «лакомые кусочки» и «дары судьбы» не распределялись поровну. «То, как велось хозяйство в полках, стало причиной многих смертей», отмечал Тибуртиус. Однако было и исключение – лейтенант Эрик Гильднер отлично заботился о питании.

Его солдаты дважды в день садились за накрытый стол и получали на завтрак хлеб и водку. В лазарете пациентам готовили овсяную похлебку, лекари присматривали за ними. В этой привилегированной роте погибло лишь несколько человек. Добродушный расторопный лейтенант Гильднер выполнял свою работу без взяток. Он и его слуга, помимо бесплатного проживания, получали от короны только компенсацию расходов, «сложенные в стопочку сто дукатов, положенных в карман».

Попытки, настойчивость и желание что-то делать угасали, потому что люди были физически истощены. Неприятные обязанности не выполнялись. Атмосфера накалялась. Тибуртиус возненавидел квартирмейстера Бёрье Шекту за неисполнение им служебного долга.

Лагерь напоминал убогий приют для умирающих. Мест на погосте не хватало. Несчастные обретали вечный покой в мерзлой земле и ледяном песке. Блиндажи и землянки теряли своих обитателей и превращались в массовые могилы. «Эти землянки стали заменять могилы: их заполняли трупами, сбрасывали с них крыши и засыпали землей». Все шло своим чередом. Не стоило тратить силы на одного. Уже вошло в привычку «накапливать в течение нескольких дней от 14 до 20 трупов и класть в сараи без дверей, где ночью их нередко пожирали собаки». Майор Пер Пфайф не по-христиански приказал: «как только наберется двадцать умерших, зарывайте, без всяких воинских почестей и церковных обрядов». Мертвых лишали даже последних крупиц уважения человеческого достоинства.

К зимним кошмарам добавился грабеж массовых захоронений, произведенных осенью. Из-за небрежности первых команд могильщиков повсюду виднелись гниющие человеческие останки. С наступлением оттепели продукты гниения могли отравить местность. Кюмменьгардский батальон вырыл «могилу длиной в 100 локтей, шириной в 6 локтей и глубиной в 4»[194].

На льду маленького озера Тибуртиус «мучался» от жуткого холода и размышлял о «невероятных потерях». Его полк в 1500 человек растаял, не приняв участия ни в одном сражении. В середине января 1742 г. в нем еще насчитывалось 700 боеспособных солдат, а через две недели – лишь только 400[195].

В «незабываемом зимнем лагере» во Фридрихсгаме был уничтожен и Упландский полк.

Не очень успешно прошла зимовка на военных кораблях в Куорсало, где были проблемы с обогревом, питанием и выживанием[196].

Но катастрофа сломила не всю армию. Финны в строю держались стойко, словно на туристическом слете. Большая часть военных подкреплений из Швеции не очутилась в братской могиле, потому что рассредоточилась в Нюланде и Тавастланде. Условия там были опасными, но не смертельными.

В числе прочих напастей русская армия во время «Великого лихолетья» занесла в Финляндию новое насекомое. Его название – шведский таракан – вводило в заблуждение. От конкурирующих с ним представителей он отличался более крупными размерами – примерно полпальца в длину, он был темно-коричневого или черного цвета. Мрак, духота, нечистоты и домашний скот, который держали в курных избах для тепла, способствовали его размножению. Русский оккупант ушел, а шведский таракан вошел в финский образ жизни. Он стал национальной особенностью, потому что, например, в Швеции практически не распространился, как отмечал Карл Линней[197].

Когда солдат брал в руки котелок с похлебкой, в ней наверняка присутствовала приличная доза белка из насекомых[198]. Тараканы отрыгивали полупереваренную пищу, которая вместе с их фекалиями попадала в человеческую еду. Продукты скверно пахли и портились, однако в 1740-х гг. «у людей были луженые желудки».

Все шестиногие существа играли определенную роль в передаче возбудителей заболеваний. В мирное время этот процесс удавалось немного сдерживать, потому что крестьяне строили две избы, по очереди вымораживая то одну, то другую, что убивало мелких обитателей. У армии не было даже крыши над головой. Без сауны и стирки сражение с насекомыми было заранее проигранным[199].

Питьевую воду можно очистить холодом, но микробы активно размножались также в грязной пище, одежде и воздухе помещений. Что делать? Основные принципы гуморальной медицины предупреждали о нарушениях баланса желтой желчи, черной желчи, крови и слизи. Отчасти было известно, что человек заболевает от «нашествия мелких животных». Известный врач Карл Линней установил шесть правил здоровья: чистый воздух, физическая активность, сон, правильное питание, нормальное функционирование естественных выделений и стабильное психическое состояние. Армия не обеспечивала ни одно из этих требований.

Лекарства были разные, как самодельные, так и приготовленные аптекарями. Порошкообразный препарат “Pulvis contra Dysanterium” содержал челюсть щуки, пенис и обожженный рог оленя, армянскую глину, кору гранитного дерева и семена водного щавеля[200]. Во время Войны «шляп» разработка лекарств превзошла предыдущие достижения. Список медицинских заказов включал в себя три вида смесей из опийного мака. От беспокойства и физических недомоганий, вероятно, также помогали коралловые капли, спермацет (затвердевший жир головы кашалота) и смола какого-то фруктового дерева, известная как «драконова кровь»[201].

Свертывание «незабываемого зимнего лагеря» во Фридрихсгаме было отложено до весны из-за нехватки рабочей силы. В самых вонючих местах для очищения воздуха сжигали еловые ветки и бычьи рога[202].

Высокопоставленные офицеры уходили из жизни как подобает людям. Иногда главнокомандующий мог даже написать письмо с соболезнованиями вдове.

«Ваша Светлость госпожа Баронесса, вынужден сообщить горькую весть о том, что Ваш любимый супруг, барон подполковник Густаф Адольф Стакельберг, умер 21-го числа этого месяца в месте расквартирования. Смею выразить слова глубокого соболезнования о той утрате, которую Вы несете. Мне надлежит только надеяться, что Господь защитит Вашу Светлость, пока Вы, госпожа Баронесса, переживаете время тяжелой скорби. С большим почтением спешу уведомить о том, что имущество господина подполковника было описано сразу после его кончины и помещено под охрану. В дополнение имею честь приложить к письму протокол с описанным имуществом и завещание, по форме составленное, что обнаружено среди его документов. Почтительно ожидаю решения Вашей Светлости о том, как поступить с наследством, продать здесь на аукционе или отправить в Швецию»[203].

Что касается тяжелого положения финского тыла, я процитирую просьбу вдовы майора Йохана Хенрика Фиандта, которую Левенгаупт передал королю.

«Ваше Королевское Величество, Вашему Королевскому Величеству представляется свидетельство окружного суда о том, в какой крайней бедности и нужде пребывает несчастная вдова майора Королевского Саволакского полка Йохана Хенриха Фиандта Элизабет Тавастстерна. Капитан-лейтенант Шмидефельт, ее предыдущий супруг, погиб в битве при Стуркюро года 1714. У вдовы нет никакой возможности обеспечить пропитание себе и своим трем малолетним детям. Других средств, кроме ростгалта на пустыре, у нее нет. Я осмелюсь прибегнуть к Вашему великодушию, Государь, и смиренно доношу просьбу Элизабет Тавастстерна о назначении ей пенсии. Покорнейше прошу принять во внимание верную службу ее супруга Вашему Величеству»[204].

День дураков

Если бы «шляпы» вдруг на мгновение исчезли, то неожиданностью стало бы то, что Россию не устроила даже ничья. Елизавета остерегалась намеков на раболепство перед иностранными державами, поскольку злые языки в Петербурге обвиняли ее в том, что она – марионетка французов и шведов. С таким клеймом было не так-то просто править страной. Да и не нужно было. Россия уже ступила на тропу войны, и дальнейшее продвижение было оправданным риском. Победоносное представление, во всяком случае, позволило бы укрепить трон.

Зимой 1742 г. Левенгаупт повел себя очень учтиво. Он освободил своих немногочисленных пленников и ответил на письма и прошения. Господин Крипи из Франции заехал в Петербург и получил золотую табакерку, украшенную бриллиантами и полную дукатов. Крипи не высказывал своей позиции относительно условий мира и усилий Франции по поддержке Швеции. Левенгаупт не рассчитывал на то, что русские послы во время ответных визитов заметят слабость Фридрихсгама.

Швеция просила только об условиях Ништадтского мирного договора и финансовой поддержке на военные расходы.

С Божьей помощью было нужно сделать все необходимые приготовления к весне. Фредрик надеялся на ускорение наступления и использовал термины «план операции» и «кампания». Для Левенгаупта даже при защите Фридрихсгама одной кампании было достаточно[205].

В условиях, когда общий рынок труда Европы был охвачен войной за Австрийское наследство, Финляндия смогла привлечь лишь несколько иностранных военных, то есть, говоря современным языком, комбатантов. Империи отправляли их в рамках своего рода культурного обмена. Капитан Андреас Гаух из Дании – давней соперницы и, возможно, и в будущем вражеской страны – сражался на стороне Швеции и описывал ее боевые действия в своем дневнике. Левенгаупт принял его «с большим почтением». Гаух был разведчиком. Его первые впечатления омрачили зимние трудности и нехватка фуража.

Во Фридрихсгаме была хорошая артиллерия, пожарная команда на случай бомбардировок, воздвигались качественные внешние оборонительные сооружения. Похоже, здесь вполне могли развернуться настоящие боевые действия[206].

Рядом со складами, напротив погрузочного моста, была возведена деревянная сторожевая башня, подобная тем, что Карл XII когда-то устанавливал против Норвегии. Однако оставляло желать лучшего не столько состояние крепостей, сколько физическое и психическое самочувствие людей.

Несмотря на то, что, по слухам, в Гельсингфорсе сгорело здание почты, письма продолжали приходить из Швеции во Фридрихсгам. Настоящая паранойя партийных баталий в риксдаге повторялась на войне. От худой курицы – худые яйца. Один купец из Фридрихсгама был заключен в тюрьму из-за «подозрительной переписки», то же самое произошло со священником из Або и женщиной русского происхождения[207].

Офицеры веселились в трактире и строили дерзкие догадки по поводу смены короля. До Левенгаупта доносились об этом странные слухи. Господа офицеры явно не собирались воевать. Они искали дипломатические решения, чтобы положить конец конфликту[208].

Левенгаупт отчитал их за «непристойное поведение» и пригрозил статьями по законам военного времени. Пустобрехам самим не пришло в голову извиняться, и они только посматривали исподлобья, словно говоря: «Если нас обидишь, мы отомстим на следующем риксдаге»[209]. Левенгаупт не казнил ни одного известного человека. Свобода слова процветала в компаниях, где били только по губам, но не по врагам, и винили обстоятельства, друг друга и самих себя.

Связь с заграницей оживилась. Ротмистр лейб-гвардии Менгден отправился в Петербург «по личным делам». Граф Хеннинг Адольф Юлленборг метался между Сяккиярви и Францией. Все говорили плохо обо всех. Врангель, проигравший битву при Вильманстранде, вернулся с разрешения царицы из военного плена, чтобы залечивать свои раны, и во Фридрихсгаме обменивался новостями со своими разгневанными коллегами. Народ проклял тех, кто устроил ему эти испытания. Что касается Будденброка, то финны «называли его “курвилакским барином”, по названию деревни, в которой он останавливался, чтобы общаться с братом, живущим в Выборге». В этой фантастической и захватывающей семейной сказочной истории брат персонажа «Путтенпру» был комендантом Выборга, и вроде как служил России. Потомок генерала-предателя, адъютант главнокомандующего, получил в наследство титул «Сын курвилакского барина»[210].

Инциденты стали обычным явлением. Военный комиссариат выдавал банковские чеки для оплаты табака, чаевых и компенсаций за ущерб. Однако на рынке их не принимали. Остатки сена крестьянин прятал и в ситуациях продразверстки получал в свой адрес сплошную ругань[211]. Нарушать меру было опасно. Система обслуживания трещала по швам. Король угрожал отправить в отставку офицеров, которые самовольно нанимали возчиков[212].

Наконец, Левенгаупт и Буске напрямую скрестили шпаги. Главнокомандующий отдал распоряжение доставить несколько пушек, не уведомив коменданта. Буске пришел в ярость: «Я командую в этих стенах». Спор о власти вызвал «ложные слухи»: уж не отправлен ли в отставку самый старый генерал?[213]

Однажды зимним вечером дозорный сыграл злую шутку, ударив в церковные колокола. Во Фридрихе гаме началась «страшная суета». Спустя некоторое время солдаты задержали трактирщика, который, как они утверждали, был русским агентом[214].

Артиллерия проводила учения неподалеку от крепости. Повсюду летали обломки мишеней и несчастные случаи были неизбежны. Щепой пробило голову одному караульному: он лишился дара речи и чувств, а вскоре вовсе скончался. В тот же день русский курьер доставил во Фридрихсгам письмо с шокирующей новостью. Перемирие прекращается, боевые действия начинаются 1 марта 1742 г.[215]

Спаси, Господи! Шведское оружие не упокоилось, а только покоилось в зимней спячке. Дробью штурм остановить не удастся, при том, что артиллерия находится в Борго[216]. Шведские пехотные и кавалерийские полки размещались за сотни верст. Как до них дойдет приказ о сборе? Как им добраться до Фридрихсгама? Чем питаться в дороге и по прибытии?

Те, кто шли с востока, рассказывали, что видели колонну русских в районе Выборга, а чуть дальше от границы – подготовку к большому наступлению. Ночной пожар во Фридрихегаме раскалил обстановку до предела[217].

Интересно, а как противник решал проблемы технического обслуживания, перед которыми Мать Свеа встала на колени? Надо признать, русские, прошедшие Сибирь и Кавказ, превосходно воевали зимой. Может, они каким-то колдовством превращали снег в корм? В прошлом русские войска промчались по тонкому весеннему льду, чтобы осадить Выборг. В феврале 1714 г. в преддверии битвы при Стуркюро князь Голицын прошел десятки верст по пустынному тавастийскому лесу. Даже Фридрихсгам теперь не был для шведов безопасным местом.

Шведские глупцы собрались на военный совет. Совещавшиеся были уже не птенцами-орлятами, а взрослыми орлами, которые вдруг превратились в безмозглых индюков. Во вступительной речи Левенгаупт говорил о благе и чести Отечества. И ему удалось придержать коней: по имевшимся сведениям, в сражении готовились участвовать 50 тысяч русских солдат, к которым надо было добавить казаков и гусар. Шведов было всего 3500 плохо подготовленных бойцов.

В протоколах совета нет ни намека на приподнятое настроение участников. Полковники и экипажмейстеры, представлявшие военную элиту, обсуждали необходимость уничтожения военных кораблей, галер и транспортных судов, тяжелой артиллерии. Самовосхваление сменилось саморазрушением.

Кавалерия была на западной стороне реки Кюмень и не могла прорваться, да что там кавалерия, даже пехота в этом не могла преуспеть. Левенгаупт впал в глубокую депрессию. Нет, Фридрихсгам не заслуживал такой участи. Полковник Врангель подытожил: вся Финляндия потеряна. И только 77-летний боевой конь Буске еще хотел взбрыкнуть напоследок и с честью погибнуть во Фридрихсгаме[218].

Левенгаупт не верил в помощь со стороны Швеции и в дополнительные силы, не считать такими нескольких драгун из Мянтюхарью. В марте Фридрихсгам будут окружать уже не талые воды, а море, болота и озера.

Застрявшие во льду корабли застыли в ожидании захватчиков. Единственный выход – сжечь деревни дотла, чтобы агрессор замерз под открытым небом. План действий на случай чрезвычайной ситуации предусматривал, что во Фридрихсгаме останется 200 человек. Они сдадутся в плен при условии, что русские позаботятся об оставленных нетранспортабельных больных.

Полковнику Лагеркранцу из Бьёрнеборгского полка и рыцарю Крипи поручили умолять русских о продлении перемирия. Именно Лагеркранц еще до войны заявлял, что в худшем случае Швеция потеряет только Финляндию[219]. Теперь эти слова сбывались. Из Ингрии в Бьёрко вел зимник, ледовая дорога, устланная еловыми ветками. «Похоже, – размышлял Лагеркранц, – в России собрались специалисты по льду со всего мира».

Лагеркранц слушал прискорбные срочные сообщения. Русские будут здесь послезавтра, и их будет много, очень много. Левенгаупт показал Лагеркранцу письмо от одного из посланников в Петербурге. В нем говорилось, что среди петербургских придворных интриганов есть некие силы, которые непонятно каким образом, но, возможно, убедят Елизавету склониться к миру. Нарушение перемирия могло бы привести к очередному государственному перевороту, выгодному для Швеции[220].

В Финляндии в марте жизнь приходов замерла: не проводилось ни одной ярмарки[221]. Снежные заносы были «выше человеческого роста». Дорога между Выборгом и Фридрихсгамом находилась в отвратительном состоянии. Кто знает, может, русские были маломобильными, а может демонами? Люди предпочитали более колоритную версию. Как бы трудно ни было выбираться из Фридрихсгама, больных спешно отправляли в сторону Мянтсяля.

Тибуртиус сказал о том дне в марте, что был сродни «дню дураков»: «Я буду помнить его до конца своих дней». Преступления совершались постоянно и не поддавались контролю. «Один из магазинных сторожей, который водкою старался придать себе храбрости, в пьяном виде позволил всем, кому хотелось, тащить со склада, что кому угодно было, через это возник слух, что магазин отдан на разорение: и он действительно был разграблен. Все пушки с крепости были сброшены с валов, и говорили, что их будут рвать порохом, и крепость будет покинута». Раздача оружия, в котором так нуждалась армия, обернулась мародерством[222].

Застава в Мянтлахти по приказу подожгла большой склад, да так «спешила сжечь магазин, что сторож не успел вынести собственных вещей и остался без единого гроша»[223]. Майор Пфайф «попросил, чтобы его командировали за обозными лошадьми, и потом скакал без оглядки до Ориматтилы, где наконец остановился. Позднее он сказал: “Я уважаю живого неприятеля, а не мертвого бойца”».

Были и благоразумные люди, но не в офицерском корпусе. «Ленсман Гуцелиус был послан, чтобы сжечь в Ведерлаксе казенный магазин со всем находящимся в нем хлебом; но это показалось Гуцелиусу уже излишним, он оставил магазин не сожженным, а хлеб роздал жителям окрестностей»[224].

Стаффан Лёвинг не был дураком. Даже при больших снежных заносах он совершал разведывательные вылазки. Русские что-то замышляли в Бьёрко, туда подвозили пушки и шли сани с боеприпасами^205. Но это не было похоже на подготовку массированной атаки десятитысячной армии. Лёвинг не принимал участия в военных советах Левенгаупта, он даже не был влиятельным лицом. Служебная иерархия расколола глыбу информации на мелкие льдинки. Генерал-майор регулярной кавалерии Дидрон стоял намного выше капитана партизанского отряда и уж тем более любого безызвестного NN^206. О русских ничего не было слышно. Вообще ничего. Несколько дней прошли в страхе и в ожидании худшего. Но опасность миновала. Глупостей поубавилось. Офицеры взяли себя в руки^207. Ложные новости были опровергнуты. На самом деле огромной вражеской армии нигде не было видно. Лишь небольшие группы казаков и гусар делали вылазки. (Это касалось не «только» Ведерлакса, где было уничтожено одиннадцать деревень.)

Лёвинг с несколькими всадниками выяснил, что никакой угрозы, конечно же, нет и в ближайшее время не предвидится. Через Финский залив от мыса Колгонпя до Сестрорецка была проложена, – как и в мирные годы, – зимняя дорога с указателями из еловых лап. Уроженец Нарвы Лёвинг знал этот местный обычай. Пробираться по снегу военные отряды не могли. Лёвинг был «откровенен с генералами» и критиковал их за «очень слабую осведомленность о действиях противника»208.

Страх уступил место стыду. Кто виновен в этой глупости? Это некорректный вопрос. Левенгаупт арестовал Лёвинга, который собрал неверные разведданные, потому что был предателем.

Эйрик Хорнборг, превосходный историк военного дела, считает, что с возрастом Лёвинг потерял уверенность и во время Северной войны уже был не в лучшей форме[225]. Здесь можно возразить. 52-летний Лёвинг был одним из самых молодых начальников Войны «шляп». Он не жаловался, не раздувал панические слухи и не видел несуществующих врагов. Из дневниковых записей Гауха следует, что Лёвинг сообщил о скоплении врага в Выборге, пригородах и в Мола, но не о марш-броске каких-то особо крупных соединений в направлении Фридрихсгама[226].

Есть доказательства контактов Лёвинга с русским посланником. Однако это означало не продажу и предательство своей страны, а скорее типичное налаживание связей, характерное для этой странной снежной войны. Лёвинг оставался верным Швеции, но не генералам, которых он считал трусами[227].

Граф, который даже на лыжах кататься не умел, скрестил лыжи с партизанским командиром. Скорее всего, Левенгаупт потерял самообладание в словесной перепалке из-за пренебрежения по отношению к власти и борясь за свой авторитет. Главнокомандующий не смог сказать: прости, я был дураком.

Левенгаупт не стал предавать огласке арест, а вместо этого тайно перевез известного человека в тюрьму[228]. Но скандал все равно вспыхнул. Хелена, жена Лёвинга, защищала его всеми силами. Письма Хелены Левенгаупту заслуживают внимания по той причине, что в архивах Войны «шляп» не так много строк, написанных женщинами.

«Какую сердечную боль и душевную муку пришлось мне испытать в прошедшие дни. Капитан Стаффан Лёвинг, мой любимый супруг, был арестован в Борго Вестгетским кавалерийским полком. На следующий день его, связав по рукам и ногам как величайшего злодея, доставили в замок Тавастгуст. Ваше Высокопревосходительство, трудно без слез это описывать. Мой несчастный супруг верой и правдой служил королевству, не щадя своей жизни, крови и благополучия. Подобное обращение с человеком, который множество раз доказывал свое уважение и преданность Вашему Высокопревосходительству, всегда действовал на благо государства и армии, вызывает глубокую горечь. Теперь, оказавшись в наихудшей ситуации, заключен в тюрьму по неизвестной причине без малейшей возможности доказать свою невиновность. Ваше Высокопревосходительство, это заключение нельзя понять иначе, как то, что кто-то злонамеренно оговорил моего супруга в Ваших глазах и обрек его на гибель.

Ваше Высокопревосходительство, единственная помощь для меня и моего несчастного супруга состоит в том, что Вы по своему милосердию и справедливости не позволите честному шведскому подданному и офицеру находиться в долгом заключении без возможности оправдаться. Смиренно прошу Ваше Превосходительство и молю Господа Бога, чтобы дело супруга моего было как можно скорее передано на законное рассмотрение, и чтобы он получил право доказать свою невиновность»[229].

Прошение жены и широкая огласка облегчили положение Лёвинга в замке Тавастгуст. Ему было разрешено «следить за своим здоровьем» за пределами тюрьмы, как если бы он получил условно-досрочное освобождение. Его не казнили и не пытали, хотя надлежащая правовая процедура не была проведена.

«Мы смиренно надеялись, что дело, по которому супруг мой был арестован, будет подвергнуто должному расследованию, но такого не произошло. До сегодняшнего дня не было предъявлено никакого обвинения, за которое офицера арестовали, связали и поместили под длительный арест. Заключение моего мужа под стражу в это трудное время высоких цен и нехватки продуктов легло на меня тяжелым бременем. Ваше Высокопревосходительство, смиренно прошу Вас от имени моего любимого супруга, что Вы в милости своей и милосердии освободите его из заключения под залог…» Залог подписали купцы Пауль Бреденборг и Йохан Оман, пастор из Мёрскома Йонас Кулльгрен и писарь Нюландского полка Густав Крок[230].

Озлоблять Лёвинга было ошибкой. Левенгаупт выстрелил себе в ногу, лишившись своего лучшего разведчика, как считали русские[231]. На войне одиночка не нужен. Левенгаупт перенес свою штаб-квартиру в Кюмменьгард. Фуража не хватило даже тягловым лошадям; вереск и хвойные деревья использовались для артиллерийских и грузовых нужд[232]. Во Фридрихсгаме военный комиссариат опустошил налоговую казну, несмотря на протест губернатора[233]. Военная жизнь возвращалась в свое русло, как лед, который едва успели растопить солнечные лучи. Офицеры охотились и хвалили богатство дичи – хоть что-то хорошее в Финляндии[234].

Таежная война

Уже в середине лета 1741 г. Будденброк призывал жителей Саволакса и Карелии складывать сигнальные костры на высоких сопках. Дым этих костров означал бы нападение врага и призывал к отпору. Вражда не была по душе простому народу, он старался ее избегать. Приграничные территории хотели мира. Однако на этот раз он был достигнут только между Беломорьем и Кайаналандом. «Переговорщики» ходили от деревни к деревне и подтверждали соглашение[235].

Главные силы армии России закончили свои действия в Вильманстранде, но это не касалось ее отдельных крупных подразделений. Военные грабили всё, что могли: зерно, сено, людей, животных, транспортные средства и хозяйственные принадлежности. Оставшееся сжигали.

Нелегко пришлось приходам Санкт-Андре, Яаскис, Кирвус, Руоколакс, Пялькярви и Импилакс. Россия одновременно разоряла и свою собственную прилегающую территорию, чтобы в случае вторжения Швеция не могла на нее опираться[236].

Кесялакс, Тохмаярви, Керимяки… повсюду вспыхивали пожары. В «партизанской войне» у финнов были причины для мести, хотя не так уж много. Казаки, гусары, карелы-«пряжинцы»[237] наносили удары и уходили к следующей цели или возвращались домой. Они избегали прямых столкновений и в драку не лезли[238].

Губернатор Штирнштедт, заядлый каролинер с большим боевым опытом, старался изо всех сил. Армия ничем не пожертвовала, кроме резервных ротовых солдат. С севера во Фридрихсгам отправляли зерно, скот на убой и масло. 20 человек под командованием начальника вещевого склада Линда прибыли в приграничную Карелию. Отряд погряз в пьянках и драках. Вместо них в Кидесе, Либелитсе и Тохма-ярви несколько сотен простых людей взялись за оружие. Не у всех из них были ружья, пригодились арбалеты. В зимних условиях бойцы передвигались на лыжах и проводили успешные контратаки. Даже небольшой вклад этих отрядов подтачивал оборону противника. Но лейтенант Бергман и поручик Кнорринг запретили использовать лыжи и после очередной попойки их переломали.

Принципа «по мужчине от каждого дома» оказалось недостаточно, когда вражеские гренадеры, драгуны и артиллерия подошли к Кидес. Солдаты-резервисты и сотни крестьян укрепились в пасторском доме на высоком холме. 9—10 марта 1742 г. русские окружили его. Сначала шведские офицеры несколько часов вели переговоры о временном прекращении огня. За это время русские соорудили валы из снега, чтобы защитить свои позиции. Стороны пришли к соглашению о капитуляции. Крестьяне, почувствовав, что начнется резня, попытались выбраться из окружения. Или, возможно, русские просто применили типичную военную хитрость и убили безоружных.

По самым скромным подсчетам, погибло 140 человек и столько же было вывезено в Россию. В российской литературе утверждается, что было найдено около 315 финских трупов, и еще больше сожжено в «крепости». Около 60 человек были втиснуты в пекарню и заживо сожжены. Вероятно, это случилось во время предыдущего похода. Шведские старшие и младшие офицеры остались живы. Среди всех нападений, одновременно произошедших в приходе, случившееся на пасторском холме в Кидес считается одним из самых страшных военных преступлений в истории Финляндии. Агрессор потерял только одного барабанщика и казака. Неправдоподобно звучат слова пастора из Сяминге о том, что было вывезено 15 повозок с трупами русских. Зачем их надо было перевозить? Даже финны не стали никуда перемещать тела своих соотечественников. Например, Кристина Сиилатар из Леппявирты просто пришла, чтобы опознать замерзший труп своего мужа[239].

Русские – точнее, соединение разных народов, вплоть до венгерских и сербских гусар – стремились не к захвату, а к террору. Финны прятались, но даже если удавалось спастись, условия жизни были невыносимыми. В Кесялакс и Сяминге оккупанты дошли до берегов озера Сайма и решили, что обошли всё «озеро у Нейшлота». Отряды сровняли с землей десятки «деревень», каждая из которых состояла из одного двора с избой и пристройками. Документальные свидетельства указывают на то, что убийства хозяек, детей и пожилых людей совершались шведскими солдатами[240].

На приграничной территории также бесчинствовали головорезы, которым отсутствие власти развязало руки. Фома и Евлампий Йестяефф рассказали о трех убийствах в Иломантси, добавив, что голова лютеранина-шведа стоит не дороже собачьей[241].

Жители северного побережья Ладоги находились в составе России всего двадцать лет и не испытывали нежных чувств к соплеменникам на западе. Отличий было более чем достаточно. Поддержка сторонниками России наступательных действий была также проявлением лояльности к Петербургу. Но меньше всего они хотели от России тактики выжженной земли.

В те давние времена все поочередно грабили чужие земли и мстили поджогом за поджоги у себя. В зимне-весенней военной компании 1742 г. все начинания шли с востока. Народы все остались прежними и на своих местах, но теперь усилилась центральная власть России. На помощь лесным воинам шли иностранные добровольческие отряды, настоящие солдаты, туда отправлялись лошади и оружие. В этих условиях карелы из Швеции и Саволакса терпели неудачи. Для них Божьей милостью стали весенняя распутица и перенос очага войны на юг.

Самодержица и финляндцы

Хотя Россия не предприняла какого-то масштабного внезапного нападения, армейские приказы излучали решимость. Генералы Кейт из Выборга, Фермор из Кексгольма и Киндерман из Олонца должны были нанести «серьезный ущерб» Швеции[242]. Маршал Ласси хотел как можно скорее начать военную экспедицию, но поставки задержались из-за суровой зимы. Мороз не пощадил и русских. На строительных работах в Кронштадте от холода и болезней погибла одна треть Рязанского полка.

Один из планов предусматривал ледовый поход из Нарвы на запад от Фридрихсгама. Весенняя оттепель внесла корректировки. Случилось слишком много всего. Поход был перенесен на лето[243]. Тем временем на политическом фронте происходили удивительные события.

Лагеркранц по-своему стремился к миру, но предложение перемирия больше не последовало. Его визит в Россию вызвал подозрения в государственной измене. По слухам, в разговорах он называл Левенгаупта дураком. Во Фридрихсгаме Левенгаупт арестовал его и отправил на допрос в Стокгольм. Очень может быть, что это было связано и с фарсом на театре военных действий, и Левенгаупт замаскировал Лагеркранца под злодея[244]. Бумаги, которые Лагеркранц оставил в Финляндии, были описаны и опечатаны как вещественное доказательство[245].

Швеция не пугала Россию в качестве врага и не интересовала Францию как союзник. Используя эту ситуацию, Елизавета Петровна 18 марта 1742 г. издала шокирующий манифест. Тысячи экземпляров были немедленно напечатаны на немецком, шведском и финском языках. По весенним скользким дорогам с ними разъезжали группы людей, наводя не только ужас, но и возвещая радостную весть о спасении. Церковь помогала населению ее понять.

Манифест призывал: прекратите войну, и тогда вы обретете благодать, безопасность, кров и покой, и то, о чем даже никогда не мечтали.

Цель манифеста была ясна как день. Елизавета опровергала шведскую ложь об освобождении русского народа, самодурстве немецких министров, гнете и тирании. Королевство Швеция, вступившее на путь лжи, раскололось надвое.

Великое княжество Финляндское не должно оказывать сопротивления российской армии, но своими действиями демонстрировать желание жить в мире и согласии с соседями. Что-то в этом роде. В политическом отношении требование было таким же, как и нейтралитет Даларна в случае нападения Дании. Финляндия была великим княжеством, но это не означало опции независимости в политике безопасности.

Самодержица[246] Елизавета Петровна вмешивалась во внутренние дела Швеции. Почему бы и нет. В это же самое время курфюрсты и короли кромсали и крошили наследственные земли Австрии. Елизавета не просила ни пяди чужой территории, а только хотела разрушить шведское владычество.

«Финляндия»[247] должна была стать «свободной землей, свободной от чьей-либо власти». Манускрипт на французском языке, по всей видимости, составил Лагеркранц. Личность того, кто выдвинул идею независимости, остается загадкой[248]. Франкоязычные писатели и военные сумели вдохновить Елизавету идеей финской нации. Вероятно, сама идея зародилась не в Финляндии и не в России, а в Швеции, среди возмущенных членов партии «колпаков» – коренных шведов.

Вероятно, перевод текста был делом рук чиновников империи[249]. Небрежность его исполнения прослеживалась уже в том, как назвали княжество Суоми: So-Me, Some, Suomen ma, Sume… Ужасный язык не снизил эффективности попытки что-то предпринять.

Да, на одной только Швеции лежала вина за «неправильные методы и форму» войны. Да, с точки зрения финнов, ее разжигание оказалось ненужной и глупой затеей. Кто бы ни был виноват, много веков подряд So-Me страдала в жерновах раздоров России и Швеции. Почему бы теперь ей не стать независимой зоной мира? Стать барьером между фехтовальщиками? «Дружба и доброе согласие между соседями и полное спокойствие для всех…» Удивительно, но не отвратительно.

На протяжении пяти веков Шведское королевство было формой государственного существования для финнов, но не стало незыблемым наследием и вечным правилом для будущих поколений. Долой одну часть «великого княжества»! В Европе княжества внезапно возникали, исчезали и распадались.

Угроза в манифесте со стороны Елизаветы Петровны, безусловно, была скрытой: «…Но если же, вопреки всем справедливым ожиданиям, сие наше доброе расположение и благое намерение не будет с готовностью принято Княжеством Финляндским, и жители онаго, из неуместнаго упрямства, станут при настоящей войне враждебно действовать против Нас и Наших войск, и будут чем бы то ни было помогать шведской армии, то Мы будем вынуждены приказать разорить эту страну огнем и мечом»[250].

Уговорам мешали предрассудки и знания. Россия была суровой страной, где дворянство определяло свою ценность по количеству душ, то есть крепостных[251]. Но и на севере крестьяне тоже не были такими уж свободными. Особенно в Кюммендалене и Эстернюланде, где они более ста лет боролись с дворянством за права наследования своего жилья и поденщину[252]. Судя по всему, в первом распространении манифеста участвовали три финских священника. И позднее русские старались завоевывать симпатии людей через церковь. Духовное сословие согласилось оглашать манифест. После богослужений при свечах принималась клятва верности, и представители привилегированных сословий подписывали ее, а простые люди ставили крестик вместо подписи[253].

Шведская ответная декларация апеллировала к давней верности и ненависти к врагам. Его Величество, вероятно, был уверен в «любви и чистосердечии подданных» на благо отечества, равно «как в их искренней ярости против тех, кто хочет нанести подобные оскорбления их чести и самолюбию»[254]. Финны не собираются менять шведскую свободу на русские оковы! Не собираются. Вот так. В Прибалтике аристократия в 1720—1730-х гг. быстро превратилась в прислужницу более могущественной державы.

Офицеры и чиновники немецкого происхождения преуспевали в Петербурге гораздо больше, чем в Стокгольме. Простые финны больше любили не родину, а землю. Они умоляли сохранить свои избы и клочки земли. На эти молитвы Швеции пришлось найти вооруженный ответ.

Глава III

Неспокойный нрав

Состояние армии было таково, что я не мог не отступать, через подобное хотя бы раз проходили все командиры.

Виной тому служили те или иные причины, как показывают протоколы военных советов, а также неспокойный нрав финнов…

Карл Эмиль Левенгаупт

В ожидании отправки

Прекращение огня устраивало иностранных наемников, сражавшихся за Россию. Одним из них был капитан гренадерской роты датчанин Дидрих Антон фон Дитхард. Он не жаждал ни шведской, ни финской крови, а мечтал лишь о подвигах. В Дании было для этого слишком спокойно. Когда война не идет к офицеру, офицер идет к войне. Дитхард ехал к ней пять недель: Гамбург, Висмар, Росток, Штеттин, Данциг, Кёнигсберг, Митава, Ревель, Нарва, Петербург. Оттуда в конце зимы он был откомандирован в Выборг.

Дитхард считал, что Выборгский замок «разрушился и опустел», а его башня превратилась в древний памятник, на трех этажах которого всё еще стояли пушки. Анненские укрепления в западной части города не были законченными, а вот равелин в форме полумесяца мог оказаться полезным. Но скалы в округе были выше стен укреплений. Если Швеция перетащит на них свою артиллерию, пули и гранаты со свистом полетят куда надо, подумал датчанин[255].

Заросший деревьями городок казался крошечным. В нем проживало несколько тысяч человек. По атмосфере Выборг не был ни шведским и ни финским, и уж тем более не был русским городом. У местных немецких купцов еще остались связи со времен Ганзейского союза. Однако наличие российско-шведской границы затрудняло обмен товарами. К тому же Выборг был изолирован от озера Сайма. Недосягаемый Петербург перетянул на себя торговлю из Карельского перешейка и Ладоги.

Солдаты размещались не в одном большом, а в нескольких небольших лагерях. На безопасной дистанции скапливались все нечистоты. Никаких праздничных гуляний не было и не могло быть, периодически проходили скромные похороны.

В Выборге коронацию Елизаветы Петровны отпраздновали оружейными салютами и пением. Каждый служивый получил по чарке водки. Понемногу тренировали штыковые удары, ждали наступления. Проводились смотры и парады.

Капитан Дитхард, выполнявший обязанности офицера разведки генерального штаба, запоминал все, что делают русские. Писарь выкрикивал имена по списку. Отвечали только офицеры и унтер-офицеры. Рядовые солдаты молча делали шаг вперед и брали ружье на плечо. Это показывало, что боец здоров. Тщательно осматривали ружья, штыки, кремневые замки, сапоги и штиблеты, проверяли санитарные обозы, артиллерийские повозки и переносные горны.

Генерал Кейт спрашивал у унтер-офицеров и рядовых: вы вовремя получаете довольствие, питание и одежду? Всем довольны? Как относятся к новобранцам? Хорошо ли лечат больных? Помогают ли лекарства? Да, да. Все отвечали, как положено.

Датчанин уважал особенности российской армии. Подготовка начиналась с малых лет. Здоровые 7—8-летние дети попадали в гарнизонную школу. Инженер-офицер подбирал для каждого подходящую специальность. Мальчики учились читать, писать, считать, обучались музыке, инженерному и военному делу. В будущем они становились солдатами, писцами и штаб-трубачами. В Выборге детские ручонки уже чинили транспортные средства, обмазывали печи, складывали древесный уголь и смолу. Деньги из полковой казны шли на походные церкви, иконы и другие общественно-полезные вещи[256].

В русской армии врачами, хирургами и фельдшерами работали иностранцы, получавшие высокое жалование. Но они не могли повлиять на убогие условия проживания и питание. В апреле 1742 г. в Выборге находились тысячи больных. Они неумолимо гасли в ожидании смерти или улучшений погоды и рациона питания.

Иоанн Якоб Лерхе, главный врач русской армии, вел дневник, куда заносил все перипетии военных действий. Лерхе родился в Потсдаме в 1703 г. Получив медицинское образование, он пешком прошел всю Европу, решив, что это полезно. Лерхе набирался научного опыта и ждал, что принесет судьба. Самое выгодное предложение он получил из России. Профессия привела его на Кавказ и столкнула с персидской чумой. Он изучал лекарственные растения и переписывался с Линнеем. Лерхе внес свой вклад в распространение хлопка в России. В Баку он писал о нефти и повлиял на будущее этой отрасли промышленности.

У этого разностороннего человека были перспективы и в военной медицине. В 1742 г. Лерхе получил задание следовать за Ласси. Поехал он с удовольствием, хотя и не вполне оправившись от малярии. Лерхе был нужен маршалу в первую очередь для того, чтобы «вылечить 1900 раненых».

В Выборге главным врагом оказалась цинга. Лерхе ходатайствовал об улучшении рациона питания и добился этого[257].

Петербургская газета бахвалилась тем, что в Выборге собралось 70 тысяч солдат и 12 тысяч казаков и калмыков. Даже в Ингерманландии якобы находилось 10 тысяч на случай десанта, а в Эстляндии и Лифляндии – 15 тысяч, не считая гарнизонов. В Кронштадте стояли транспортные суда и 70 галер. Эти цифры были крайне преувеличены. Как бы удалось прокормить такую ораву? За зиму полки и эскадроны опустошили бы запасы. Говоря начистоту, в мае на Карельском перешейке скопилось не более 35 тысяч человек[258].

Ласси разделил готовившееся наступать войско на три дивизии под командованием Левашова, Кейта и Левендаля. Лерхе дает последнему следующую характеристику: рослый, красивый челом и помыслами, опытный артиллерист и инженер. Его чрезмерное упрямство и вспыльчивость скорее всего были связаны с переменами вероисповедания. Левендаль родился в Норвегии в лютеранской семье, в Польше и Франции перешел в католицизм, а в России – снова в лютеранство[259].

Маршал Ласси уже находился на закате своей карьеры, однако в российском офицерском корпусе были и сорокалетние командиры. Майоры добивались повышения не только подвигами, потому что относительно высокородные могли пользоваться некоторыми возможностями меритократии. Большая армия всегда принимала участие в каких-нибудь войнах. Всегда были шансы отличиться или наделать глупостей. Вперед по службе продвигались те, кто подавал большие надежды и не совершал промахов. Дряхлые и непригодные отсеивались. Россия платила людям из Западной Европы не за выслугу лет, а за таланты. Она могла позволить себе отбирать мастеров своего дела, в отличие от Швеции, которая выбирала дедов из бостелей на основе их титулов.

Летом в Выборге в крюйт-камеру галеры неожиданно попала искра, и одно судно взлетело на воздух. Несчастье произошло из-за «неосторожного обращения с курительной трубкой». Большая часть экипажа находилась на суше, только несколько десятков человек утонуло или сгорело[260].

В неразберихе перед походом в выборгский пограничный караул шведский унтер-офицер и барабанщик доставили депешу. Остзейский немец генерал Ливен оказал им радушный прием в своем шатре. Это разозлило русских солдат. Чужакам предложили слишком хорошую еду. С приходом к власти Елизаветы Петровны военные перестали бояться поносить иностранцев. Солдаты протиснулись внутрь шатра, поколотили шведов, раздели их догола и даже разбили барабан о голову барабанщика. Они выругали генерала Ливена, мол, господа немцы с врагом милуются, заключают тайные союзы. Другие офицеры пытались вразумить бунтарей, но и сами получили взбучку. Заварушка пошла всерьез. Сам генерал Кейт поспешил на помощь, размахивая колом. Верный присяге тяжеловооруженный кирасирский полк подавил выступление возмутителей спокойствия.

Кейт приказал пригласить священника для публичной экзекуции. Это совсем не вязалось с атмосферой начала похода. Одному главному зачинщику отрубили правую руку перед ссылкой в Сибирь, остальных выпороли. Барабанщик и унтер-офицер получили деликатесы и подарки в качестве компенсации[261].

Военные действия начинаются с фуража. Без него никакая война бы не получилась. Солдатам было тяжело тащить свои пайки, которые весили больше, чем современные консервы и энергетические батончики. Лошади везли палатки, сундуки с деньгами и лекарствами, бочонки водки, рабочие инструменты, барабаны, трубы, порох и патроны. Для артиллерийских упряжек нужны были лошади-тяжеловозы – тощие клячи не годились.

Крылатая фраза Наполеона гласит – «армия марширует, пока полон желудок», однако желудки наполнялись благодаря копытам, а не с помощью сапог и босых ног. Махина армии двигалась на конной тяге, состоявшей из десятков тысяч частей, требовавшей много топлива. Для работы на всех скоростях были нужны миллионы фунтов овса, мякины, сена и соломы.

Пограничные территории уже не раз выгребались подчистую, да в Финляндии и не было такого количества фуража. Коровы и овцы голодали в ожидании, пока хозяева не накосят травы у ручья или приедут на возе с сеном.

Для военного похода были необходимы летние пастбища. Лето для главнокомандующего было прекрасным, но коротким. В мае трава на лугах только подымалась. И даже на южном побережье для армейского табуна травы не хватало. Осенью зелень лугов сменялась октябрьской серостью и первым снегом. Наиболее удачным временем для военной игры были четыре летних месяца. Ласси сразу это понял.

4 июня 1742 г. военные колонны и вереницы телег пересекли Абоский[262] мост неподалеку от Выборгского замка. Этот мост на Королевской дороге был самым длинным из мостов на территории всех исторических областей Финляндии и являл собой высшее достижение инфраструктуры.

Среди мундиров в колоннах мелькали крестьянские зипуны, видны были широкие штаны и головные уборы на любой вкус. Грузинскую часть армии вел царевич[263], у его войска были изящно декорированные ружья, кольчужные доспехи и железные налокотники. Культурное разнообразие обогащало военное искусство. Говорили, что калмыки кочевали всем народом на берегах Волги без домов и деревень. С пистолетами и пороховницами на поясе, с патронташем на конском боку они выглядели пугающе. Калмыки могли на всем скаку шашкой или копьем подбирать с земли мелкие предметы, а стрелой – сбить ворону. Запасных лошадей они нагружали и привязывали за хвост основной. У казаков были даже верблюды, и зимой один снежно-белый верблюд даже стал военным трофеем шведов[264].

Из Выборга войско выходило в течение нескольких дней. Военный поход набирал темп согласно плану. Каждое утро начиналось около четырех часов барабанным боем. Полковые знамена соответствовали выслуге лет генералов. Обозы ехали не как придется, а по инструкции вагенмейстера. Имелись точные указания относительно мест кормления лошадей, чтобы те, кто шел впереди, не съели бы все сразу.

Большая часть военной жизни состояла из планирования маршрутов, размещения, снабжения продовольствием и кормления. Даже сражения внезапно разгорались редко, масштабные битвы – почти никогда, а вот подраться могли капитаны и даже лейтенанты.

Западная Карелия изобиловала проливами, заливами, теснинами, протоками и ручьями. Состояние дорог было в лучшем случае терпимым. Ливни размыли обочины. Небольшие деревянные мосты проседали под тяжестью телег. Для артиллерии под мостами нужно было устанавливать поддерживающие бревна и доски. Первую остановку сделали уже в Тервайоки. Отряды перебегали из деревни в деревню, преодолевая по десятку верст за день. В запале авангард поджигал дома вопреки запрету.

Русские крепко спали после обеда и ранним вечером, а бодрствовали ночью, разжигая лагерный костер. Они оставались настороже все время, как заметил капитан Дитхард. Когда некий слуга, поколоченный офицером, завопил как раненый, солдаты проснулись и закричали: «К оружию, к оружию!». Без лишних слов все были на ногах и при оружии уже через семь минут[265].

Стычек не было вообще. Российские передовые части, шедшие налегке, наталкивались главным образом на беглецов в лесу. Основное войско не замечало никаких признаков схватки, кроме пары отрубленных шведских голов на дороге[266].

Шаг в пропасть

Военные действия на Балтийском море всегда начинались на западе, а заканчивались – у далеких восточных берегов Финского залива, куда Нева несла ладожские льды. В предыдущих морских войнах Швеция делала отличные фальстарты, но весной 1742 г. это повторить не удалось. Корабельный флот в Карлскруне не стал показывать противнику, где раки зимуют, а предпочел занять выжидательную позицию. Адмирал фон Герттен мучился от жжения в груди и внутренних абсцессов, поэтому командование перешло к Аарону Шёшерне[267].

Конфискация нескольких кораблей приостановила торговлю в Финляндии. Соль, необходимая для ведения войны, была на исходе. Разговоры о военных операциях становились всё более неправдоподобными. Весной снабжение во Фридрихсгаме наладилось, однако зима подпортила сами транспортные суда[268].

Армия, пребывавшая в тени, пробуждалась после зимней спячки с первыми лучами света. Она за бесценок продала на общественном аукционе загубленных лошадей. Животные не могли пастись в дикой природе из-за обилия хищников. Качество продовольствия особо не улучшалось, а соленая рыба была дешевле и доступнее мяса[269].

Разбитые в Вильманстранде воинские части вновь возрождались. Самые пожилые офицеры, – кто-то из них служил еще с 1700 г. – внезапно начали занимать места погибших и плененных[270]. Из Швеции прибыло пополнение, правда, необученное. В конце мая Левенгаупт командовал уже 15 тысяч солдат. С учетом самых инертных резервистов и больных число бойцов могло достигать 25 тысяч[271].

Ресурсов для нападения не хватало, но для защиты их было бы достаточно. Нирот, Либекер и Армфельт, бывшие каролинеры, в свое время смогли выжить в стране, охваченной чумой и голодом. Состояние финской армии во Фридрихсгаме в 1742 г. было не хуже, чем в 1713 г. в Векелаксе, Гельсингфорсе и при Пялькяне.

Левенгаупт занимал должность верховного главнокомандующего, или командующего генерала – лучшего среди равных, – но реальным повелителем армии он не был. Стокгольмские властители назначили смотрителем полковника Готтарда Вильгельма Маркса фон Вюртемберга. В 1718 г. он от имени Карла XII сопровождал Армфельта к норвежским сопкам. Тогда подозрительный король хотел узнать от него об отговорках и умолчаниях военачальников. На этот раз Маркс внимательно наблюдал за военными советами и поведением офицеров[272].

Упорядочить мысли было полезно. Военные советы проводили все армии, однако в Эру свобод неоспоримость общего решения стала для шведов чем-то новым. Левенгаупт уверенно произнес: «Уважаемые господа, это ни в коем случае не военный совет, а инструктаж»[273]. Вскоре он смирился с парламентаризмом, где слово предоставлялось всем в равной степени. Его положение напоминало положение премьер-министра. Верховная власть не гнала министров в обязательном порядке на сушу или на море, но их присутствие на заседаниях военного совета было чуть ли не принудительным[274].

Левенгаупт не нуждался в практических предложениях, да их и было не слишком много. В протоколы просачивались упаднические настроения. Огорчал, как правило, флот, на который военный совет не мог повлиять с суши. Если на заседании был представитель галер, то он выслушивал выговор и затем отмечал, что больные не гребут и что питьевой воды нет. «Поэтому мы без особого удовольствия здесь прозябаем в тени сухопутных войск, разве это справедливо?»[275]

Дискуссия о лечении вроде бы велась. Всеми овладевало чувство подавленности. Письма, которые зачитывались вслух, сочились королевской злобой: «К нашей досаде, слышали то-то и то-то… Наберитесь же мужества и продолжите войну так мощно, чтобы российский двор попросил о мире»[276]. В своих ответах Левенгаупт обещал давать сражения[277].

Дурацкая неожиданность, заставшая врасплох, не повторится. На границе через каждые 1500 шагов расставили сигнальные огни. Разведчики доставили сведения во Фридрихсгам – на этот раз достоверные. Русские идут из Выборга. Об их самых серьезных намерениях говорило разнообразие войсковых частей.

Это удивило Левенгаупта. Несмотря на то, что время и направление были очевидны, Россия выбрала самое начало лета и единственную сносную дорогу. Ласси и подумать бы не посмел о движении по неисчислимым озерам на внутренних территориях Финляндии.

Строители укреплений не только болели и переругивались. В 20 верстах к востоку от Фридрихсгама в Мянтлахти была готова засечная черта, преграждавшая Королевскую дорогу.

Засечная черта состояла только из надрубленных деревьев, но вместе они образовывали естественное препятствие. Перед засекой были ручей и болото, через реку ничего не долетит. Пригорки подходили для обороны, а сектор обстрела по наклонной шел вниз, в чащобу. Черта заканчивалась правее, на юге у бухты, где стояли галеры, вооруженные пушками.

Расположение было превосходным, а конструкция довольно рискованной и изобретательной. Мянтлахти можно было захватить, но не разрушить. Если не здесь сражаться, то где? Клин клином вышибают. Швеция крайне нуждалась в первой оборонительной победе для укрепления боевого духа.

Великая Китайская стена поможет только в обороне, сказал Чингисхан.

В Мянтлахти командовал 60-летний полковник Нюландского пехотного полка Эрик Фрёберг. Он принимал участие в Полтавской битве и в «Бендерском калабалыке»[278]. Фрёберг был дворянином в первом поколении: он сам заслужил себе дворянство на войне. Это был бездетный вдовец, последний в своем роду. Он долго служил в Южной Швеции и только в октябре 1741 г. получил казенную квартиру от Нюландского полка в Лильендале. Наверняка он успел туда заглянуть. Судя по написанию им топонимов, Фрёберг практически не говорил по-фински.

В Мянтлахти не ошивались юные мальчишки. У одного командира батальона было плохое зрение, трясущиеся ноги и руки[279]. Подполковники уже бывали в серьезных передрягах, например, 61-летний Хенрик Йохан Аминофф – при осаде Ревеля и в битве при Лесной.

Фрёберг считал, что нюландцы носили неплохую форму, обновленную три года назад. Он огорчался из-за поношенных брюк и просил рубашки, шерстяные носки и ботинки. Шляпы некоторых солдат ветром унесло в море. Надеялись, что кафтаны по погоде скоро привезут из мануфактуры в Норрчёпинге[280]. В мае 1742 г. Фрёберг не занимал себя жалобами. Он выписал в свой полк нового пастора вместо умершего, попросив епископа и кафедральный капитул в Борго прислать того, кто владел бы шведским и финским языками[281].

Сообщения Буске к Фрёбергу были лаконичными, недостатка доверия в них не было. Фрёберг писал командиру честные письма. В Мянтлахти собрались кусочки разных, уже потрепанных полков[282].

На уровень жизни в приходе Векелакс указывало ходившее в народе название той местности – Нялкясуот, т. е. «голодные болота». Однако отряд самым жалким не считался. Фрёберг руководил тысячами мужчин, которые трудились в лесу. Все боялись налетов гусар и казаков, ведь во время работы мушкеты солдат лежали в стороне. Надежными местами для отдыха были заросли, куда лошадь не могла пройти. Засечная черта удлинялась и заполнялась рогатками и небольшими трехфунтовыми пушками. Заглянул на засечную черту и Левенгаупт. Фрёберг сказал, что сделал «так, как увидел, выучил и понял». Он считал, что разбирался в военном ремесле, что, возможно, и объясняло расположение укреплений в Мянтлахти.

Линия, размещенная на заболоченных территориях, повторяла изгибы ручья и следовала налево, к маленькому озеру. Там начиналась сухая вересковая пустошь. Из-за отсутствия деревьев засечную черту решили далее не продолжать. Это было нехорошо. А вдруг враг догадается об этом маршруте, который можно преодолеть на лошадях? Фрёберга раздражал сам разговор о «перевале» Мянтлахти[283].

Укрепления, расположенные даже в самых гористых местностях мира, можно объехать, ничто нельзя оградить полностью. Все зависит от направления ответных ударов. Если изможденный и дезорганизованный неприятель прибудет с тыловой стороны засеки, то оборонительный резерв отбросит его назад. Для этой цели Фрёберг просил прислать кавалерию. Во Фридрихсгаме она была, однако такая дислокация грозила распылением сил.

Еще 18 июня 1742 г. военный совет Швеции относился к Мянтлахти с доверием: шесть пушек, 1500 человек гарнизона и на подходе еще несколько сотен. Что там может случиться? Даже в самом худшем случае не нужно стоять до последнего, можно будет отступить, не опасаясь быть окруженными.

Галерному экипажмейстеру Фалкенгрену не понравилось в Мянтлахти. Он сказал Левенгаупту, что противник вот-вот перетащит тяжелую артиллерию на береговой утес и расстреляет всех подчистую[284]. Совместная работа вновь застопорилась. Фалкенгрен отправил своих матросов расчистить сектор обстрела с моря на сухопутный путь, но заранее не предупредил об этом находящегося на засеке Фрёберга, который поднял ложную тревогу о приближении русских.

Силу духа истязал кровавый разгул. Гусары и казаки с радостью давали себе волю. В Хусубёле они запрягли краденых лошадей в телегу с патронами и стащили знамя.

Караульные подняли тревогу, началась потасовка, где шведам изрядно досталось. Майору Краббе попало в голову и куда-то в колено. Погибло несколько солдат. В полночь рейд, сопровождаемый боевым кличем, повторился уже в Мюллюкюля. Был зверски убит 59-летний майор Филип Норденкройц: нападающие решили, что он прячет военную казну. Знатную даму Бьёрнрам закололи копьем, убили даже детей. Разбуженные офицеры страшно удивились. Они предлагали деньги за свою жизнь, но незваные гости рубили шпагами, рассекая лица от уха до уха. Новости о бесчинствах дошли до лагеря во Фридрихсгаме. Несколько безоружных шведских солдат оттуда бросились в поисках еды в разоренный лагерь. Офицер разведки Гаух ругал Норденкройца: «Человек сам должен нести ответственность за свое несчастье, ведь если бы он не ринулся отдыхать, а по приказу генерала прибыл бы сюда, то, без сомнения, избежал бы такой участи»[285].

Левенгаупт в письме к Кейту спросил, что случилось с Норденкройцем. «Если один из моих лучших офицеров в плену, то отправляю 20 дукатов серебром и прошу хорошо к нему относиться». Левенгаупт направил письмо в Ведерлакс, где уже были русские. Они не решились ответить, что тело Норденкройца было изувечено до неузнаваемости.

21 июня в Мянтлахти разрушилась плотина, обводнявшая предполье. Не изменник ли все подстроил? Иначе это бы не случилось. Буске допускал, что произошло что-то чрезвычайное. Его приближенный, датчанин майор Гаух, проехал через болото, по краям которого уже можно было легко перемещаться. Гаух не оценил шведско-финское искусство полевых укреплений. Деревья были неправильно повалены: не крест-накрест, а скорее продольно. На засечную черту длиной более 7 тысяч шагов не хватало людей. Каким образом Мянтлахти сможет остановить смертоносный штурм во главе с русским генералом, который готов жертвовать жизнями своих солдат?[286]

Иначе думал датчанин, выступающий на стороне противника, – капитан Дитхард. Он пробрался через заросли так близко, что услышал военный молебен. Дитхард сделал зарисовку Мянтлахти и пришел к выводу, что пройти здесь довольно трудно[287].

Фрёберг озабоченно изучал кочки и торфяники. Солнце работало на пользу русским. Погода для битвы всегда либо слишком плохая, либо слишком хорошая. Он испуганно подумал: вдруг кто-то подожжет сухие деревья на засеке?

Левенгаупт прибыл на место 23 июня. Стояла страшная жара. Он измерил длину засечной черты – 5 тысяч локтей. Высота ее была чуть больше колена. Болото выдерживало человеческий вес, солдаты были рассредоточены по местности. Один полковник вызвался сопроводить Левенгаупта к опасному левому краю засеки. Нет, это не входило в гостевую программу главнокомандующего – зачем проверять совершенно неподготовленную местность? Левенгаупт сказал, что ему необходимо больше людей во Фридрихсгаме. Это услышали многие офицеры. Напрасно Фрёберг просил письменных распоряжений.

Левенгаупт важничал и поучал. Держитесь вместе, избегайте неожиданностей, не удаляйтесь от основной армии во Фридрихсгаме, отступайте только в случае крайнего численного превосходства[288]. Его милость удалился из Мянтлахти по воде. Фрёберг в результате получил горстку драгунов, обещания и пожелания. Однако никто из предоставленных самим себе не почувствовал себя при этом брошенным. Впоследствии Фрёберг сказал, что для него было честью руководить удвоенными силами полка численностью в 2 тысячи человек[289].

По приказу Левенгаупта подполковник Аминофф попытался взять в плен кого-то, кто обладал бы ценной информацией. В ночь с 23 на 24 июня он вместе пехотинцами проскользнул мимо караула русских, разрушил небольшой мост и наткнулся на чье-то жилище или на патруль. Попытка была неудачной и странной по своему замыслу. У Аминоффа было слишком много людей, они двигались медленно и шумно. Захват пленных обернулся довольно крупной перестрелкой. В ней погибли и были ранены десятки шведов, гусар – гораздо меньше. На заре Аминофф вернулся в Мянтлахти. Этот набег заставил Фрёберга сомневаться в своих силах. Разведка перевернула все с ног на голову. Аминофф не привел ни одного пленного. Враг сэкономил себе время. Он узнал слабые места в засечной черте. Аминоффу, Фрёбергу и Левенгаупту и в голову не пришло, что их люди сами могли оказаться в плену[290].

Возможно, за Аминоффым даже была погоня. По наблюдениям, преследователи бежали за ним и пытались окружить шведов на лошадях. Дело складывалось скверно. Находившиеся к северу от прибрежной дороги, в районе деревни Хяппиля батальон Эстерботнийского полка и капитан Карнал предоставляли разные сведения о численности врага. Быть может, в запугивании участвовал пособник русских – крестьянин, бывший шведский солдат по имени Паули. В Хяппиля была тропинка и мостки. Сил Фрёберга не хватило на то, чтобы их контролировать[291].

Ни одного казака не было видно, но в воздухе что-то чувствовалось. Фрёберг отправил во Фридрихсгам срочное сообщение, где докладывал о приближении столба дыма и пыли.

Мянтлахти был нужен, чтобы задержать неприятеля. Основная армия явно не кинется на подмогу.

Фрёберг понял, что для задержки придется пожертвовать слишком многим. Он не стал дожидаться сигналов тревоги и стука копыт. Он поспешил прочь.

Речь шла не о бегстве. Фрёберг уводил отряды по одному в деревню и на дорогу. На засечной черте осталось прикрытие. Фрёберг приказал лейтенанту Бромелю вывести орудия из строя, но и этот отряд успел уйти. Ни раздалось ни одного выстрела. Ночью 25 июня Фрёберг с несколькими тысячами своих людей спокойно прибыл во Фридрихсгам[292].

Пришли ли в бешенство Левенгаупт и Буске? Какого черта, полковник, почему вы не в Мянтлахти? Во внезапное отступление верилось с трудом, но это была правда. С того направления раздалось несколько пушечных выстрелов, но это были не звуки битвы, а полуденные выстрелы со своих же галер[293].

Основная армия русских находилась еще далеко от засечной черты. Никто из русских не видел отступления шведов. Ранним утром разведчики прокрались по тропинке, на которую указал им Паули или кто-то из военнопленных. Лес сменился засекой. С краю виднелось много скрещенных палок, но ни одной солдатской души.

Русские были готовы к захвату черты любой ценой, но никакой цены платить не было нужды. Засечная черта оказалась абсолютно пустой. Ласси убедился в этом собственными глазами. Костры еще не остыли. Гусары схватили одного больного солдата, который рассказал, что вчера поздним вечером все ушли во Фридрихсгам. Русские от удивления лишились дара речи.

По плану Ласси следовало дождаться галер, но интуиция сводила его с ума, побуждая броситься вслед за ушедшими шведами. Русские переводили дух, отдыхая на утесах, холмах и полянах. Разведка подтвердила суматоху во Фридрихсгаме. Значит, Швеция решила там затеять грандиозное сражение.

Фридрихсгам был хорошим местом для обороны и плохим для нападения. Пути к городу были ограничены морем и озером Кирккоярви. На скалистой почве атакующая сторона не смогла бы выкопать ни окопы, ни подходные траншеи. Довольно крупная шведская армия была на месте. Русские разбили лагерь в паре верст от фортификаций. Левендаль с инженерами подыскивал места для позиций батарей[294].

Тибуртиус изумлялся тому, что осенью 1741 г. бургомистр Фридрихсгама уехал в Швецию. И его место никто не занял. Молодой многообещающий торговый город словно предчувствовал свою гибель[295]. Час пробил 28 июня 1742 г.

Левенгаупт, возможно, предполагал, что к городу подошло более 50 тысяч солдат противника. Буске сказал: «Гибель лучше бегства, лучше умереть с мечом в руке, чем зачахнуть без еды»[296]. Склады боеприпасов были полными, а состояние ворот и подъемных мостов – более или менее нормальным. На галерном флоте, который стоял поблизости, находилось практически 5 тысяч человек[297]. Исходя из здравого смысла, Фридрихсгаму нужно было сражаться. Однако война не всегда идет по законам здравого смысла. На заседании военного совета снова наступил день дураков.

Левенгаупт перегнал обоз в Кюмменьгарде и приказал 500 солдатам задерживать неприятеля. Они отказались, и план отменился. По словам Буске, финны объясняли: «Мы не хотим умирать за шведские полки». Нет, значит нет. Не было того, кто мог бы их заставить. Все спасались бегством.

28 июня около полудня жители Фридрихсгама услышали от офицеров, что их городу вынесен смертный приговор. Прозвучал последний вечерний звон, как будто все было в порядке. Начались диверсии. Любимая армия Матери Свей «благодарила» родину за свой двухлетний полупансион.

Арсеналы и сараи быстро вспыхнули. Взорвать пороховой погреб не удалось. Склады боеприпасов опустели. Пушки и церковные колокола упали в море. В белую ночь, в страшном грохоте беглецы судорожно собирали вещи. Флот никак не содействовал эвакуации, ведь это не входило в круг его обязанностей[298]. На этот случай офицеры и солдаты артиллерии не подготовили оснастку, полотна, веревки и баржи[299].

Русские поразились дыму, звону часов, стуку движения крепостных орудий и на глазах безлюдевшей местности. Капитан Дитхард осматривался вокруг вместе с гусарским офицером. Уж не о приближении ли шведского подкрепления говорит столб пыли высотой до неба?[300] Пожар во время окружения, как правило, указывал на ликвидацию предместья, но сейчас пожар бушевал сам по себе. В разверзшемся аду не было ни души. Повсюду валялись пороховницы. Искры разлетались во все стороны, пушки самопроизвольно стреляли.

К утру Ласси и генералы догадались, что здесь не скрывалась никакая военная хитрость или ловушка. Швеция бросила и Фридрихсгам.

Русские солдаты запаслись одеждой, палатками и седлами. Плохо же шведы уничтожали свое имущество. Часть орудий находилась в полном порядке. Уцелело три полных пороховых погреба. Добыча досталась крупная и разнообразная: телеги, лафеты, возы, мортиры, бомбы, картечи, гранаты, мушкетные пули, кожаные и бумажные коробки для патронов, запалы, железные крепостные лопаты, кирки, веревки, ломы и секачи[301].

Хотя в Финляндии жаловались на голод, во Фридрихсгаме в руки русским попало более 200 бочонков зерна, правда подпорченного дымом пожарищ, но съедобного, десять бочонков гороха, 50 бочонков соли и больше тысячи емкостей с тюленьим жиром.

На почте обнаружились письма шведских офицеров, которые писали, мол, «мы потеряем репутацию, честь и всю Финляндию». Это вскоре опубликовали в газете «С.-Петербургские Ведомости» в целях пропаганды. Между тем во Фридрихсгаме грабили основательнее, чем в Вильманстранде. Говорили, что русские вскрывали полы церквей и склепы, и снимали одежду с мертвецов[302].

На реке Кюмень

Прежде чем разбить лагерь возле Суммы, шведы оглядывались, уходя из города. Прощай, очаг болезней! Но как же так случилось? Ситуация была необъяснима, но не уникальна. Будучи главнокомандующим, Левенгаупт подражал Георгу Либекеру, который в 1713 г. в том же месте сжег неплохой опорный пункт Векелакс без явной на то причины. Странно, что Левенгаупт не испугался, что повторит судьбу предшественника. Либекер был практически приговорен к казни и получил клеймо самого жалкого вояки Швеции.

Фредрик I наверняка разразился гольштейн-готторпскими проклятиями, когда услышал новости о Фридрихсгаме, названном в его честь. А что Левенгаупт? Хотя источники о тех событиях повествуют, но его мысли понять непросто. Почему он даже не попытался обернуть все в свою пользу?

Левенгаупт полагался только на себя как в играх за престол, так и в кровавых играх. Финская действительность все изменила. Он познакомился со своим глубинным «я», которое ему не понравилось. Левенгаупт потерял самоуважение. Представление о себе затуманилось. Главнокомандующий осознал, что он не лев и даже не лисица, а просто баран.

Все же одно достоинство у Левенгаупта не отнять. Он не был лентяем. Гусиное перо писца не останавливалось ни на минуту. Меньше чем за год скопились десятки папок, несколько полок корреспонденции главнокомандующего. Сложно сказать, была ли в письме и чтении, в вопросах и ответах хоть какая-то польза.

Пять снопов сена лошадям, вкладыши для сапог драгун, две или четыре сажени дров на корабль, не слишком ли много – восемь медных талеров на ободы колес артиллерийских обозов… Левенгаупт не хотел или не умел делегировать свои полномочия.

Как он успевал обдумывать стратегию? С кем? На вершине всегда одиноко. Никто не годился ему в наперсники[303].

На заседаниях военного совета один слепец вел других слепцов, его глаза были либо закрыты, или их не было совсем. Когда Левенгаупт звал к себе полковников, он не называл причину созыва, только – «идите ко мне». Участники советов не могли заранее ознакомиться с рапортами. Левенгаупт бомбардировал неподготовленных людей вопросами, а в случае разногласий мог брякнуть, мол, какая разница, что думают подчиненные, сделаю так, как считаю нужным[304].

Крах приближала усталость. Эргономичные каморки нужно было отапливать. Шатер, установленный слугами, не напоминал ни замок, ни поместье. Рацион в письмах не упоминается, но едва ли он оставался таким же роскошным, как раньше. Пятидесятилетний Левенгаупт даже на приукрашенных портретах выглядел плотным, в реальной жизни – тучным. Во время Северной войны даже королевский быт был непритязательным, но сравнение некорректно, потому что Карл XII по природе был аскетом, посвятившим себя одному делу.

Левенгаупта же огорчали подобные условия, но местных жителей он при этом не жалел, ведь для них «расхлябанность и трудности» были определены законом природы, как и везде[305].

Русские выдвинулись из Фридрихсгама и направились к реке Кюмень. В начале июля у Коркеакоски вспыхнул порох. Это шведы расчищали сектор обстрела на скалистой почве и насыпали брустверы. Артиллерия могла хорошо подготовиться, если было время[306].

Стокгольм настойчиво спрашивал, было ли уже дано оборонительное или хотя бы полевое сражение. Нет, нет. Чувство безопасности кануло в Лету[307]. Левенгаупт, генералы и полковники собрались на берегу реки Кюмень в Кауколе. Что делать, когда русские доберутся сюда и ударят нам в спину?

Дидрон задал риторический вопрос, выгодно ли державе дать бессмысленное сражение или сохранить военные силы. Будденброк произнес: «Мы отошли слишком далеко назад». Левенгаупт в гневе закричал по-немецки: «Зачем ты так? Утром и вечером ты никогда не соглашаешься». Будденброк проиграл в собственной войне и не годился на роль предводителя оппозиции[308].

Продовольствие заканчивалось. Оружейные склады в Борго притягивали к себе. Лучше сжигать мосты за собой, чем перед собой прежде, чем враг сделает шаг между рукавами Кюмени. Командиры полка знали, что, отступив раз, «естественно, захочется отступать и дальше»[309].

В штабе в Кюмменьгарде полковник Сильфверспарре вспомнил кровавое представление, развернувшееся 30 лет назад при осаде крепости Тённинг. Талантливому шведскому командиру Стенбоку и большой армии пришлось капитулировать, потому что они отошли слишком далеко от портов и линий снабжения. Так или иначе, Тённингский сценарий грозил повториться. Там в живых осталось больше свидетелей, чем в Полтаве[310].

Буске на полном серьезе заявлял о смерти с оружием в руках. Будденброк, подполковник Аминофф и полковник Хенрик Вреде тоже выступали против отступления. Род Вреде с начала XVII в. владел вотчинами в районе реки Кюмень. Он сказал, что если отступить сейчас, то финские солдаты сбегут все до одного. Не выдержав препирательств между участниками совета, Вреде выпалил, что больше не участвует в обсуждении.

По протоколу, «большая часть господ командиров придерживалась мнения, что благополучие государства зависит от сохранения армии и флота». Изречение стало известным, когда король отпустил остроту: «Мы не отправили их в Финляндию, чтобы сохранять – это было бы проще в Швеции, – но, чтобы покорять и хотя бы защищаться»[311].

Шведы не только не сберегли собственность граждан, но, наоборот, стащили даже железные задвижки для дымоходов, фурнитуру и противни. Черт возьми, новоприбывшим русским было труднее всего добывать металлические вещи. Конечно, офицеры баловали лошадей лучшими приусадебными лугами[312]. На промышленной территории Коркеакоски шведы долго не задерживались. Прежде чем уйти, они постарались разрушить как можно больше. Уничтожать технику было значительно проще, чем создавать, разобрали даже водяную мельницу на лесопилке и спустили вниз по течению. Кому-то Левенгаупт поручил сжечь свой главный штаб в Кюммень-гарде. Больше уничтожать в Финляндии было нечего, кроме каменных церквей, которые рушились с трудом.

Русские тоже не особо светились от счастья. Во Фридрихсгаме остались тысячи больных, а в пути устали даже здоровые. С 1710-х гг. местность почти не изменилась, но обилие водоемов поражало: вечно приходилось через что-то переходить. Главный врач Лерхе, путешественник по Средней Азии, писал:

«Вести войну в Финляндии мучительно неудобно. Топи, холмы, скалистые почвы, бурные реки без мостов и тому подобное. Все это представляет такие значительные преграды для передвижения армии, которые просто так не преодолеть. Есть только одна главная дорога. Хуже всего – недостаток лугов. Из-за холмов и лесов негде по-человечески расположиться. Хорошо, что рядом море, по нему можно доставлять продовольствие и все необходимое»[313].

Из Петербурга императрица и ее советники приказывали маршалу Ласси ждать на Кюмени, но генералы уже перешли на западный берег реки. «Летучие отряды» гусар и казаков одерживали верх в схватках. Ну что ж, пошли вперед. Армия России продвигалась самовольно, а войска Швеции отступали вопреки жесткому запрету[314].

К радости простого народа, запруды для ловли лососей не были разрушены. Вдоль них балансировали наведенные понтонные и плавучие мосты, установленные русскими. В Аньяле казаки и лошади все-таки переплыли запруду, победили небольшой шведский отряд и забили коров на мясо, чтобы подкрепиться[315].

Сын Дании Дитхард нервно встряхивал головой не в первый и не в последний раз. Почему Швеция сдала водный рубеж, захват которого стоил бы десять погибших русских

на одного шведа? Атака вообще могла провалиться. Дитхард догадался верно. «Наверное, в их армии вспыхнуло большое недовольство»[316].

Случай из судебной практики

Моральное состояние расшатывали не только возмущение главнокомандующего и неистовство полковых командиров, но и сложные отношения между людьми. Эстерботнийский полк едва ли был более вздорным, чем другие, но он всегда выделялся своими особыми порядками[317]. Чудом сохранился протокол заседаний трибунала. Из него можно узнать о бедах офицеров и ротовых солдат.

Эстерботнийцы ушли слишком далеко, из-за чего не успели в Вильманстранд. В пути они настрадались более чем достаточно. За сотни пройденных верст изнашивались одежда, снаряжение и падала стойкость духа. Постоянными были проблемы с размещением и продовольствием. Офицеры непрофессионально вели себя по отношению друг к другу. Капитан Мортен Фрезе не выносил ни равных себе, ни подчиненных, а также полкового командира Ганшоу. Конфликт возмущал очевидцев. Священник Валленборг, общий знакомый, пытался их помирить. Разве правильно полковнику Ганшоу и капитану Фрезе так ненавидеть друг друга? Ганшоу ответил: «Я его не ненавижу, поговорите-ка с Фрезе».

В приходе Валкеала Ганшоу вручил священнику свои карманные часы и часы сына, кошельки и серебряные шпаги: «Передайте их моей жене, если погибну». 67-летний Ганшоу упомянул, как будто в завещании, что не испытывает ненависти к Фрезе. На постоялом дворе в Хусубёле после молитвы в День Святой Троицы полковник в третий раз повторил, что не чувствует ненависти.

В судебный протокол просочилась, вероятно, лишь сотая часть постоянных стычек. На основе записей можно сделать вывод, что противоречия больше всех обострял Фрезе. Нервы бывалого капитана не выдерживали.

Самым непримиримым врагом Фрезе был 24-летний лейтенант Людвиг Фриденрайх. Он происходил из немецкого дворянского рода, богатого на чиновников, аптекарей и солдат. Даже его фамилия была «говорящей» и по-немецки означала «мир в государстве». В Эстерботнийском полку Фриденрайх не был новичком. До Войны «шляп» он жил в казенной квартире в Нюкарлебю, познал офицерские будничные стычки, перебранки и радости. Фриденрайх был обручен или находился в неофициальных любовных отношениях с дочерью соседа – лейтенанта Гисселькорса[318].

Фриденрайх не был хлюпиком, особенно по сравнению с теми, кто его окружал. Осенью 1741 г. он отличился в потасовке в Ведерлаксе. Кто-то из его солдат перебежал на сторону русских. Это породило кривотолки и сплетни. Капрал Нюберг распространял настолько злые слухи о предательстве Фриденрайха, что трибунал приговорил самого Нюберга к прогону сквозь строй.

В Хусубёле Фриденрайх самовольно отобрал некоего мужчину в свой патруль, за что получил выговор сверху. Когда военный поход заходит не туда, каждый преследует свои интересы. Военные недополучали жалование, кто-то – больше, кто-то – меньше. Коня следовало накормить, а седло – подправить. Выкрутасы короны провоцировали нестабильный заработок. За все было нужно платить. Приведем в качестве примера счет одного шведа.

Слуги на складе отказываются выдавать продовольствие для слуг кавалерийских офицеров. Лейтенант получает полевую компенсацию в 15 серебряных талеров и 28 эре в месяц. У него трое слуг, содержание которых обходится в 21 серебряный талер в месяц[319].

Однако в том же подразделении можно было взять «потребительский кредит». Капитан был вынужден кредитовать лейтенанта, чтобы рота каким-то образом продолжала служить.

По словам фельдфебеля Дитриха Гюлле, Фрезе против своей воли давал в долг Фриденрайху, который ничего не возвращал. Фрезе приходилось взыскивать долги кулаками. Полковник Ганшоу пытался вразумить лейтенанта: «Капитан Фрезе твой начальник». Фриденрайх отвечал: «Я уважаю Фрезе не больше, чем собаку». Это было крайне неуважительно, учитывая разницу в возрасте практически в тридцать лет.

У озера Сяяксярви в Итисе во время ночной вылазки капитан Фрезе и Тобиас Пешелль устроили драку. Она переросла в нечто, похожее на дуэль. Обоих посадили на гауптвахту, чтобы успокоить. Когда Ганшоу спросил, как идут дела, Фрезе ответил, что ему трудно с этим мириться.

Дуэли были запрещены под страхом смерти, поэтому стычка между Фрезе и Пешеллем грозила трибуналом. Судья по понятным причинам колебался, и ни обвинений, ни приговоров так и не вынес. Очевидцы держали рот на замке, разумеется, из уважения[320].

Истерика продолжалась. Когда фельдфебель Хендрих Хельсинг предоставил рапорт о состоянии роты, Фриденрайх сказал: «Фрезе больше подходит на должность полкового писаря, чем капитана». Однажды Фрезе спросил, почему лейтенант проигнорировал его распоряжение о раздаче продовольствия. Фриденрайх ответил: «Я не ваш слуга!» Более того, лейтенант перешел к рукоприкладству: он ударил капитана кулаком в грудь и оттолкнул его к стене сарая. Оттуда вышел фельдфебель Вунш и стал звать на помощь майора. Под арест посадили одного Фриденрайха[321].

В Эстерботнийский полк прибыло пополнение в виде полутора сотен новобранцев. Сержант роты в Лохтео Густав Будде пропал во время разведывательной вылазки, но многих погубило отнюдь не оружие[322].

Дисциплина падала. Конечно, протоколы подтверждают в том числе и наличие многочисленных нарушений.

Готовый солдат под номером 74 из роты в Пюхяйоки Матти Урвядер за сношение с коровой был приговорен только к полугоду принудительных работ в железном ошейнике, потому что, будучи необразованным христианином, не знал, что совершил грех.

Часовой лейб-роты в лагере в Хусубёле Петтер Фагерстен сбежал ночью, украв из телег поводья, жилет, штаны и рубашку, а у унтер-офицеров – двенадцать медных талеров, кожаную сумку и серебряную монету стоимостью в 60 эре. Фагерстен уехал на лошади на запад. Лейтенант Фридрихсгамского полка Йохан Кульберг задержал его в Каусале. Фагерстен бросил коня и сумку и убежал. Ротный квартирмейстер Велланд схватил его в доме дьячка. Во время перевозки к месту заключения Фагерстен снова сбежал, в этот раз в сторону России. Его вернули карелы. На военном трибунале Фагерстен оправдывался: «Я не собирался идти на службу ко врагу, а хотел добраться в Эстерботтен через Русскую Карелию, чтобы помочь моей жене в эти тяжелые времена». Казнь с неохотой заменили на девятикратный прогон сквозь строй (в котором в военное время участвовало 300 солдат), публичную исповедь на воскресной службе и два года принудительных работ.

Солдат роты лейб-гвардии Йонас Форсберг во время похода украл у сослуживцев Юхо Моберга и Элиаса Сандберга, а также у зажиточного крестьянина Матти Нумминена медные и серебряные монеты. Форсберг тоже отделался шпицрутенами и исповедью.

Готовый солдат Петтер Викман пытался сбежать к жене в Сийкайоки, но на полпути заболел, будучи в приходе Лауккаа. Он избежал телесного наказания, сумев убедить, что в тот момент сам решил вернуться.

Антти Трюгг убежал из лагеря в Эстерботтен, чтобы найти жену и детей, которые уже выдвинулись в его сторону. Прежде чем они встретились, Антти поймали. Семья услышала о смертном приговоре отцу, который, тем не менее, был смягчен. В отсутствие Трюгга пропали его перчатки, носки и сумка. За них он заплатил деньгами и кожей на своей спине.

Солдат роты в Пюхяйоки Петтер Иллман во время перевозки продовольствия сбежал в Россию. Крестьяне схватили его и передали в патруль лейтенанта Холста. Иллман совершил преступление «абсолютно сознательно», за что и был приговорен к казни[323].

Убийство, нужда, бегство

Жители Ведерлакса и Сяккиярви, расположенных на границе с Россией, жаловались в императорскую комиссию, что осенью 1741 г. нужно было скрываться от шведов в пустошах без скота и зерна, а в следующем году российская армия сожгла их дома, скормила посевные семена своим лошадям, растоптала всходы и перебила десятки душ или увела их «в вечное рабство». Скорее всего, в приграничных приходах тысячи людей умерли от голода. Шведы из внутренних территорий никак не препятствовали огню, мечу и похищениям людей[324].

В бесконечном кошмаре войны смешивались племена, национальности и животные. Говорили даже, что среди неприятелей находились самоеды, которые пили детскую кровь[325].

Семидесятилетний походный атаман казацкого войска Иван Матвеевич Краснощеков уже полсотни лет купался в лужах крови[326]. Он родился в низовьях Дона, окаймленного по берегам камышом и тростником, где во время половодья между домами плавали на лодках. Военного опыта Краснощекову было не занимать, и летом 1742 г. он с удовольствием рассказывал о сражениях 1710-х гг. в Финляндии. Благодаря многолетней службе в армии он получил звание бригадира. Краснощеков был человеком среднего роста, но крепким, широкоплечим, краснолицым – под стать своей фамилии. На шее на золотой цепочке он носил медальон с портретом императрицы Анны Иоанновны. У него было трое сыновей, все – отличные казаки. Хриплым голосом он доказывал доктору Лерхе, что ни разу не болел. Ранения – другое дело: в Польше – в колено, в прошлый раз в Финляндии – в ногу.

В местечке Перно о нем ходили такие истории, слушая которые цивилизованный западный человек ужаснулся бы, назвав их применением «бесчеловечных принципов». Ими Краснощеков руководствовался и в отношении своих крепостных и татарских пленных. Выпив, изверг мог забавы ради «даровать сабельный паспорт»: освобождал человека от оков и заставлял бежать, сам же догонял его на лошади и отсекал голову[327].

Этим летом ветеран войны не смог реализоваться. Ласси запретил убивать и уводить в неволю «тех, кто не дает отпор оружием», сжигать и разорять их жилища[328]. Это было удивительно и выглядело издевательством над казачьей культурой и традициями. Атаман произнес: «Ну что ж, я обязан починяться приказу. Но если бы царь Петр прислушался к своим солдатам и умертвил финских детей в утробах матерей, сейчас мы бы из-за них не мучились»[329].

Самый лучший финн – мертвый финн? Ах. Маршал Ласси понимал преимущества гуманности. Уже в Вильманстранде он проявлял милосердие. «Ты, действительно, пленник, но при крещеном командире, поэтому к тебе и относиться будут по-христиански», – сказал он фельдфебелю – сыну Дальберга. Когда тот оплакивал гибель брата и отца (не зная о спасении последнего), Ласси похлопал его по плечу: «Мертвых не вернешь»[330].

Перебежчикам, владевшим информацией, следовало, без сомнений, сохранять жизнь. Летом 1742 г. капитулировавшие финские солдаты даже не попали в плен. Они получали настоящие паспорта, а не сабельные, и Манифест Елизаветы Петровны в придачу.

Массовые убийства плохо сказывались на снабжении. К чему отрубать крестьянину руку, если он будет полезнее без увечий. В стране врага гуманность была важным военным навыком.

Экономный командующий со знанием дела распоряжался ресурсами противника. «Одна мера вражеского продовольствия равна двадцати собственным мерам, один тюк фуража – двадцати своим тюкам», – учил китайский мыслитель Сун-цзы[331]. Правда, России было выгоднее добывать еду в Финляндии, чем перевозить ее на баржах и караванах. В довершение всему, каждая порция каши, предложенная местным жителем, сокращала запасы Швеции.

У гуманности были свои пределы. Относительно дисциплинированная и некровожадная армия – а такая у России все-таки была – давила на источник своей жизненной силы живым весом. Ее нужно было размещать, перевозить, кормить и направлять, а она могла отомстить даже за мнимое предательство.

Хотя верховное командование не поощряло погромы, гусары своевольничали, инстинкты периодически бушевали даже у рядовых солдат. Смерть скрывалась в телегах, трясущихся по береговой дороге. Летом 1742 г. в Валкеале казаки совершили с десяток убийств, в тени, вероятно, осталось больше. Манифест не имел уж такого широкого распространения, чтобы пастору и капеллану не угрожала опасность оказаться, привязанным к лошади веревкой на шее, и бежать за ней голышом[332].

В памяти людей сохранились «Недобрая осень» 1741 г., «Зима-кормилица» 1742 г. и «Жгучее лето» 1742 г.[333] В метрических книгах фиксировались причины более или менее естественной смерти: лихорадка, дизентерия, диарея или обычный жар. Опасность возрастала на основных маршрутах движения войск. В прибрежных приходах между Выборгом и Гельсингфорсом «малое лихолетье» бушевало сильнее, чем «великое». Область Кюмендален потеряла практически пятую часть населения, Сяккиярви, Векелакс, Ведерлакс и Кюми – четверть за несколько месяцев[334].

Кровопролитие старо как мир. Однако в итоге эта война выгодно отличалась от предыдущей. Повешение на потолочной балке, ослепление в конюшне и сжигание в печи себя изжили, да и многонедельные оргиастические издевательства не входили в репертуар 1742 г.[335] Насильничали, нарушая «права человека», только тогда, когда у человека помимо его воли отбирали запасы.

Бургомистр Нюланда писал в Раумо: «Не знаю, что и сказать о прискорбном состоянии этого времени. Ходят слухи, однако, что в течение трех месяцев ожидается перемирие. Это хорошо, но лучше было бы, если мы, несчастные грешники, смогли бы навеки упокоиться рядом с Господом»[336]. В Восточной Финляндии мир нужно было устанавливать отдельно в каждой деревне. Народ и дворянство умоляли о предоставлении российского подданства. «С.-Петербургские ведомости» перевели и опубликовали эти смиренные прошения[337]. Для промывки мозгов Ласси выписал лютеранского пастора, а из коллегии иностранных дел Лифляндии – человека со знанием языка. Наброски новых клятв верности были написаны на нормальном финском языке, в отличие от манифеста Елизаветы Петровны[338]. В числе людей Ласси был хороший переводчик, выборгский инженер-лейтенант Ступишин, и многие солдаты говорили по-фински[339].

Даже самые глупые местные жители понимали язык силы и задаваемые им вопросы о лесных тропинках, переправах и о передвижениях шведского патруля. Некий потерявшийся полковой священник сообщил русским о галерах в районе Борго и о ирамах – баржах с пушками. Также он поведал о финнах, не желающих сражаться, которых Швеция отправила на галеры, чтобы те не сбежали. Очевидно, что «рассказчик знал, что дознаватели хотели от него услышать»[340]. То же касалось и разговоров с крестьянами. Только сумасшедший мог пороть чушь вроде той, что «чертовы самоеды все еще живут в “Великом лихолетье”, а наши старухи, старики и дети идут в партизаны».

«Неадекватное и грубое» отношение сводило на нет авторитет военачальников Левенгаупта, Будденброка, не говоря уже о разных мелких сошках. Когда лошади издыхали, офицеры запрягали вместо них финнов. Зерном питались солдаты-резервисты, а налогоплательщикам оставались хлеб из сосновой коры и болотные травы. В чем смысл платежей и повинностей, когда военные уходят на запад? Народу «ничего не оставалось, кроме как спасать животы свои от неистовства жестокого врага, сбегая сквозь дикие чащи и через гибельные озера»[341].

Офицеры скучали по дому. Поначалу некоторые, то ли из-за «колпачных» политических настроений, то ли по личным причинам косо смотрели на «турне» по Финляндии. Кого-то подводило здоровье. Так, 64-летний полковник Саволакского полка Лагерхьельм, который во время боя нес службу в лагере в Марттила, уже был тяжело болен, потому и умер спустя месяц. При этом несчастной его судьба и он трусом не были: в Северной войне сражался при Нарве, Торуни, Клишове, Головчине, Полтаве и Риге, был ранен в оба колена, грудь и горло[342].

Истощение человеческих ресурсов объясняется также гериатрией. Шестидесяти-семидесятилетним приходилось решать физически тяжелые задачи. Это было несопоставимо с работой в уютных интерьерах главного штаба Войны-продолжения и в кабинетах, переполненных другими людьми в возрасте. В Войне «шляп» в Финляндии почтенным дедам было слишком тяжко.

Летом 1742 г. дворяне самовольно уходили с фронта в отпуск на заседание риксдага в Стокгольме. Мимолетна слава каролинера. Дидрон потерял двоих полковников и подполковника из своей кавалерии. Напрасно он бушевал, отказываясь нести службу. Левенгаупт особо не вмешивался в отпуска, а сословных представителей это злило. Судя по приглашению, на заседании риксдага ожидалось по два офицера от каждого полка[343]. Без дозволения уехал в том числе полковник от карельских драгун Карл Хенрик Спренгтпортен (дядя будущего генерала-изменника и сторонника независимости Георга Магнуса Спренгтпортена)[344].

Несколько богачей купили себе военный опыт, не рискуя при этом ни жизнью, ни свободой. Граф Аксель фон Ферзен ринулся в Финляндию из Центральной Европы через Стокгольм, чтобы заняться недешевым военным хобби. Он немедля купил звание корнета, мундиры, носки, шляпы, ботинки и сабли себе и своему слуге, а также необходимое оружие, порох и картузы, коня, седла и поводья. Расходы росли: подержанная палатка, оловянный горшок, 50 лимонов, две корзины еды, кухонный нож, помада, пудра, табак, трубки, чайник и полдюжины чашек. Что же Ферзен делал на Войне «шляп»? Известно, что, по крайней мере, «стоял в карауле» в Пюттисе и был добровольцем в экспедиции на Аландские острова[345].

По мнению Левенгаупта, причиной неудач стал неспокойный нрав финнов. Позднее на трибунале три майора не согласились с указанной характеристикой. Проблема заключалась не в национальности, а в нагрузке и в ужасных условиях[346]. Якобы шведы получали хлеб, а финны – гроши, на которые ничего не купишь. Хозяйство в лагере велось плохо, еду было невозможно купить, голодающие прятались в зарослях в ожидании прихода русских кормильцев.

В преувеличениях и обобщениях можно увидеть истинное отношение к битвам. Оно не зависело от расистских различий в кормежке, а скорее от географии. В свое время никто не мог попасть назад в Швецию или Финляндию из Германии или Малороссии, карты было запрещено распространять из-за угрозы дезертирства. У себя дома летом 1742 г. финны ногами голосовали против бессмысленности.

Российская историография симпатизирует Финляндии, которую насильно втянули в шведскую войну и забросили в лагеря проклятых генералов. «Когда вся армия бежит по приказу руководства, почему солдату, семья которого осталась на волю врага, не побежать без приказа?»[347]

Летом офицерам, фельдфебелям, сержантам, капралам, фельдшерам, подмастерьям, батракам, солдатам и слугам приходилось выполнять изнуряющие, грязные и довольно опасные задачи. Если работодатель пренебрегал своими обязанностями, конечно, верность слабела.

Что после реки Кюмень могло послужить следующим естественным препятствием? В июле Фредрик I заметил, что война вырвалась из-под контроля государства. Даже шведские аристократы не видели ничего удивительного в том, что речь заходит о российской угрозе на финском побережье. Гири на весах равновесия сил колебались. Все помнили, что Северная война закончилась разорением западных берегов Балтийского моря[348].

К началу навигационного периода в 1742 г. Соломбальская верфь предоставила России шесть линейных кораблей и два фрегата. В Кронштадте весна была напряженной. Однако адмирал Мишуков был осторожным пожилым человеком, а экипажи – неподготовленными. В открытом море у острова Гогланд стоял один дивизион, который не осмеливался на решающий бой. Впрочем, русские галеры, находившиеся в прибрежных водах, серьезно нарушали линии снабжения Левенгаупта[349].

Многие шведские моряки вышли из строя, но на плаву были линейные корабли «Единство», «Финляндия» и «Вестманланд», а также фрегаты «Кристина» и «Экхольмзунд». Они перехватили русское судно, груженное лесом. Над горизонтом снова нависла эпидемия. Адмирал Шёшерна поднял паруса прежде, чем не стало хватать тех, кто мог их поднимать. Он не спросил у Левенгаупта, чем может ему помочь[350]. Контр-адмирал галерной флотилии Фалкенгрен отказался доставлять продовольствие на сушу. Военный совет ругал моряков. «Если они уйдут вопреки указаниям, то ответят за это головой»[351]. Фалкенгрена напугало чуть более 50 вражеских галер. Естественно, он берег свою голову и место службы. Неудачное морское сражение стало бы его виной, а голод сухопутных войск – нет. Сразу же всплыло противоречие: эти корабли нужны для грузоперевозок, стратегической значимости в Финляндии они не имеют.

Восточная сторона Финского залива представляла собой «побережье из плохих островов», омываемых жуткими водами. Хождение под парусом было жизненно важным, поэтому в мирное время фарватер в Петербург становился активным и даже загруженным. Английские и голландские шкиперы не были неопытными глупцами, но даже у них ежегодно происходило немало кораблекрушений. Для неопытного капитана военного корабля, ориентирующегося по дрянной навигационной карте, пытаться высадить морской десант в какой-то неизвестной бухте Нюланда означало пойти на ужасный риск. Нельзя забывать и о погодных ограничениях. Лоцманов по проводке судов было днем с огнем не сыскать. Россия обязывала своих островитян уезжать, чтобы Швеция не использовала их в своих целях, и для верности сжигала островные поселения[352].

Российские галеры продвигались одна за другой по тесным протокам. Моряки «готовили себе еду и могли упражняться». Для своих нужд офицеры использовали спиртовки. Чай и готовая теплая еда имелись, впрочем, жилищные условия ухудшались в дождь, жару и ночные заморозки. Капитаны спали в просторных меблированных каютах, офицеры пониже званием – в каморках без окон рядом с крюйт-камерой[353].

Пока российские патрули и небольшие суда бодро шли к Перно, шведская армия стягивалась в Ванхакюля и Коскенкюля. Обозы ехали впереди. Шел дождь. Солдаты засыпали в крытых хворостом шалашах или просто под открытым небом.

Йохан Людвиг Хорд писал: «Финляндия – одна из тех европейских стран, которые повсюду вдоль и поперек покрывают леса, воды, горы и долины. В Финляндии не найдется ровных полей, лишь изредка встречаются так называемые малмы, где кое-как можно разбить лагерь. Проходы между гор такие тесные, что даже маленькая армия с трудом там пройдет»[354].

В Коскенкюля и Ванхакюля было немало рек, болот и скал – лучшего места для обороны не придумать. Однако в ночь с 19 на 20 июля Левенгаупт перешел через Гладас в Борго. Враг следовал не спеша. Безопасная дистанция в несколько дней похода устраивала обе стороны. Береговая дорога извивалась в чащах, проходя по обрывам и оврагам. Там русские инженеры-офицеры могли бы оказаться в тяжелом положении, но нигде не было видно тех, кто смог бы их задержать. Даже шведские гвардейцы упорхнули прочь без единого выстрела.

Хотя общая обстановка была относительно спокойной, напряжение в самой шведской армии нарастало. Все чаще дезертировали в сторону территорий, оставшихся позади. В войске осталось менее сотни карельских драгун. Терпение саволаксцев тоже было на исходе. Почему они торчат в Нюланде, пока их отцы и младшие сыновья становятся партизанами? Шведам хотелось вернуться на более благополучный берег моря. Вероятно, обдумывалась даже массовая эвакуация на кораблях[355].

За маневренную войну приходилось отвечать своей задницей. Разразилась еще одна эпидемия – на этот раз кровавой диареи. Помимо носильщиков и погрузчиков за пятью заболевшими следил один надсмотрщик. Сложнее всего было заставить лошадей участвовать в этих перевозках. Корабли доставляли в Гельсингфорс тысячи больных из Фридрихсгама и других мест.

Главный лагерь располагался относительно недалеко от Борго на холме Линнанмяки и на полях и лугах у берега реки[356]. Купцы не торопились налаживать поставки, но необходимую соль и испанский нюхательный табак достать было можно[357].

Каждый корабль, плывший из Стокгольма, привозил ободряющие послания, которые доходили и до ушей капитана[358]: «Нет, нет на самом деле мы не позволим вам отплыть из Форсбю, из Борго или откуда-либо еще, сражайтесь, сражайтесь».

Когда российские галеры показались у архипелага Пеллинге, Левенгаупт улизнул в Сиббу. Отцы города вовремя не догадались о самом предсказуемом маневре. Они спасали свои жизни и избавлялись от сундуков с деньгами, замков от дверей таможен, оружия стражей, а ключи в срочном порядке утопили в случайном месте реки Борго. На мосту шведы удовлетворили свои пироманские наклонности.

От русских досталось «простому люду», который не смог сбежать из-за своей нищеты. Лишь горстка жителей Борго приняли присягу верности[359]. Люд получше не верил манифесту, но верил горьким урокам истории. Например, преподаватель морали и истории Боргосского лицея Георг Хельсингиус сбежал в Стокгольм[360].

Напоследок шведский отряд пробил полы береговых амбаров. Зерно поплыло по реке. Русским достались уцелевшие 200 бочонков зерна и 20 – солонины[361].

Бургомистр, священники с мелкими животными вернулись из лесов и островов, чтобы просить о помощи. Завоеватель получил в свое распоряжение первый нормальный город. В Борго было 220 домов, большая каменная церковь и маленькая деревянная, а также ратуша и даже часовая башня. Русские сообразили, что церковный колокол был отлит в Новгороде во времена Ивана Грозного. Колокол достался Якобу Делагарди в качестве военного трофея, который переместили сюда в XVII в. На происхождение колокола указывала гравировка, хотя шведы и нацарапали поверх русской свою[362].

За пределами района основных военных действий практически ничего не происходило. Финско-шведская группа под руководством нескольких прапорщиков овладела «разбойничьим гнездом» в Сортавале и после бессмысленных поджогов вернулась на запад. Губернатор Штайнстед уехал в Швецию. К июлю-августу Россия уже держала под контролем всю Финляндию. Из Кексгольма в Нейшлот прибыло 800 завоевателей. Гарнизон из пяти офицеров и нескольких сотен солдат и не собирался сопротивляться. Крепость сдалась без боя на милость победителя. Капитулянты смогли беспрепятственно уйти, а захватчику не пришлось думать, как прокормить пленных[363].

В Борго русские восстановили мост и продолжили движение на запад по береговой дороге. На домах развевались белые флажки. В покорности жителей не приходилось сомневаться. Командование запрещало издеваться над обывателями. В результате тыл оставался достаточно надежным. Вершиной обходительности стал запрет на обустройство лагерей в поле. Молодые посевы не пострадали.

6 августа острие российского клинка угодило в церковь под Сиббу, старинные витражи которой заинтересовали путешественника Лерхе. Он решил, что на них был изображен «папа Иоанн в женском обличье, в тиаре и с обнаженной грудью горевший в аду». Такая интерпретация объяснялась религиозными антипатиями.

Своих больных Россия разместила в Борго. Лечение было не всегда эффективным, но зато тщательным. Лерхе ежедневно докладывал Ласси о достижениях лекарей и хирургов. За отрядом солдат следовала «полевая аптека», а в Выборге за больными ухаживал аптекарь Дебберт. Затем их перевозили в Петербург, где они «содержались в лучших условиях, пили чистую воду и потому быстрее поправлялись»[364].

После Сиббу следующая церковь находилась в Гельсингфорсском приходе. Приближался момент встречи основных армий. Обе пребывали в лагерях в некотором напряжении и ночью стреляли по своим. В Мянтлахти, Фридрихсгаме, у реки Кюмень, в Форсбю и Борго главнокомандующие так и не встретились лицом к лицу. В итоге атмосфера должна была накалиться, а как иначе? Дорожные версты и мили вели из Гельсингфорса в Або, Эстерботтен и дальше, если бы остались те, кто мог бы по ним отступать.

Глава IV

Марш-поражение

В юности я поступил на военную службу, участвовал в двенадцати походах.

Они были удачными и неудачными. «Военное везение» – штука изменчивая. За неудачей почти всегда следует успех.

Но такого долгого и трудного Марша-поражения никогда не было.

Я не видел и не помню похода, в котором вели себя так глупо и сделали бы больше ошибок.

Лейтенант Йоган Людвиг Хорд

Шальная вылазка

Для участия в трагическом фарсе Войны «шляп» были приглашены блистательные актеры, но они выступали не в тот день и не на той сцене, а кроме того, еще и без генеральной репетиции. Во время Северной войны уроженец Дерпта Якоб фон Эггерс, находясь в русском плену, исполнял обязанности писца в Вологде. В Швеции в Эру свобод он занимался изучением фортификации и дослужился до звания майора. Левенгаупт давал Эггерсу разведывательные задания, но не предоставлял никаких сведений и не давал доступа к наиболее осведомленным лицам. Находясь 22 июля в Борго, Эггерс сам понял, что его следующим заданием станет Гельсингфорсский приход. У него не было карт дорог и водных путей и уж тем более сведений о рельефе и почве того района. Эггерс решил, что надо скорее составить схему местности. Пока основная армия размещалась в Сиббу, он подбирал место для ее следующего лагеря.

Разведке нужен был Лёвинг, который прожил многие годы в Гельсингфорсском приходе. Эггерс ответственно относился к поручениям. Он понял, что каменистое плато Гельсингфорса, так называемый Малм, – это удобная площадка для проведения учений и сборов, и даже для строительства небольшого форта. У него было несколько помощников-лейтенантов: один делал чертеж левого фланга, другой – правого[365]. На Малме (примерно на месте нынешнего городского кладбища) было вдоволь питьевой воды. Почему бы не создать форт здесь? Из Гельсингфорса доставили палатки[366].

Но местные условия солдатам по душе не пришлись. Только в последнюю ночь июля из Нюландского полка дезертировало более 30 человек. Левенгаупт, находясь в мучительном раздумье, призывал солдат: «Подождите, мы еще будем сражаться». На Малме он произнес целую речь: «Не разбегайтесь, слухи об отводе финских полков – одно вранье, мы остаемся и будем защищаться». Все его поддержали: «Будем драться до последней капли крови». Кто-то сказал: «Если, с Божьей помощью, это случилось бы раньше, то здесь теперь и стоять бы не пришлось»[367]. Левенгаупт призвал к верности королю, отечеству, обязательствам и присяге. В очередной раз военные артикулы были нарушены[368]. Виселица и эшафот никому не угрожали.

От Малма вели две дороги: одна шла вдоль восточного берега реки Ванда в Гаммельстаден, другая – на север к Гельсингфорсской приходской церкви. Как раз туда направлялась кавалерия Дидрона. В нескольких милях от Малма находилась гавань Гельсингфорса и склады. Гельсингфорсцы отправили в Швецию церковные ценности, а церковь закрыли. «И теперь, когда русский враг продвинулся так далеко в глубь страны, люди вынуждены бежать, магистрат должен прекратить заседание и спасаться»[369]. В августе город-призрак покинуло гражданское население, зато наводнило нестроевое.

Тибуртиус вместе с фельдшером Эстгетского полка осмотрел гельсингфорсский лазарет. Сколько же здесь скопилось людей, якобы непригодных для службы. Притворщики! Мало кто из них был при смерти. По указанию фельдшера сотни пациентов отправились обратно в строй[370].

Эпидемия притворства стала, вероятно, причиной других потерь. Зимой в рядах Нерикско-Вермландского полка участились случаи «падучей болезни», которую симулировать легче, чем диагностировать[371]. Да и у высших офицеров, полковников и подполковников напрочь отсутствовал иммунитет к нововыявленному заболеванию, и, как следствие, полками командовали даже капитаны.

Согласно ежедневной сводке, 30 июля 1742 г. в лагере на Малме находилось: 245 офицеров, 286 унтер-офицеров и примерно 6380 солдат и капралов, 270 писцов, помощников фельдшеров, барабанщиков, профосов. Кроме того, около 3 тысяч кавалеристов, чуть менее 500 больных, в Гельсингфорсе, на кораблях и по дорогам еще несколько тысяч[372]. В некотором смысле количество людей, участвовавших в войне, оставалось на удивление большим по сравнению с числом дезертиров. Бреши закрывались с помощью системы резерва и рекрутирования, производилась ротация живой силы.

Гельсингфорсскому приходу грозило повторение Северной войны, тогда на руинах города русские соорудили батарею. Они годами осложняли жизнь крестьянам, жившим недалеко от границы, угоняли в неволю десятки молодых людей. Мало того, что русские торговали людьми, они еще вырубали леса вдоль реки Ванда, нещадно уничтожали усадьбы и арендованные имения. За лето 1742 г. восстановить приход не удалось. В нем проживало несколько тысяч человек. Продажа пиломатериалов помогла в какой-то степени оживить экономику: финны ежегодно заготавливали десятки тысяч бревен, а голландцы покупали их для строительства ветряных мельниц[373].

Полное разрушение казалось вполне очевидным и даже неотвратимым, хотя шведы вдруг отремонтировали мосты. Кавалеристы майора Адама Горна натолкнулись на русский летучий отряд. В последней перестрелке с ними пулю в лоб словил квартирмейстер Смоландского полка Стрёмфельт, который был так нужен для установки и разборки лагерей.

На холмах Малма расставили пушки и расчистили сектора для орудийной стрельбы. Лес поредел из-за работы лесопилки, смолокуров и лесорубов.

Армия по-прежнему оставалась армией: проводились проверки, разведывательные вылазки, задерживались дезертиры, прибывали новобранцы, велась распродажа вещей убитых врагов[374].

Генеральный штаб русской армии не надеялся на постоянное везение. Вряд ли удастся захватить удобный порт и склад в Гельсингфорсе по мановению руки. Ласси запросил подкрепление с галер, во главе которых стоял генерал-аншеф В.Я. Левашов[375].

Река Тиккурилайоки, также известная как Керво, представляла собой узкий ручей. В мирное время сухопутный мост через нее в Хаксбёле был менее 50 аршин длиной. Все лето русские учились наводить плавучие мосты. Днем 8 августа их отряды появились в лесной чаще недалеко от Хаксбёле. Дорога раздваивалась: одна шла на запад в Эсбо, а другая – на юг к гельсингфорсской приходской церкви[376].

По берегу сновали казаки и гусары. Второй мост был еще цел. За ним, на расстоянии в тысячу шагов, стояла на изготовку шведская гвардия. Лучшие стрелки нацелили свои карабины. Словно раззадоривая противника, русские переправлялись через реку и, укрываясь в кустах, открывали ответный огонь. Впрочем, игра в перестрелку не переросла в кровавую бойню[377].

У церкви гусары попытались взять в плен несколько человек. Это разозлило шведов, и они, отрядами по 10 кавалеристов, стали атаковать русских. «Ну что ж, тогда потанцуем» (“So soll der Tanz angefangt werden”), – по-немецки сказал Дидрон майору Горну. Приглашение на танец стало самым ярким событием в жизни Дидрона. Шум напугал русских и заставил их ретироваться на другую сторону обмелевшей реки. Взаимные конные вылазки повторялись три-четыре раза, затем все решили перевести дух.

Запах крови взбудоражил казаков во главе с атаманом Краснощёковым. Гренадеры регулярной армии оказывали им поддержку огнем. Залпы быстро сменились штыковой атакой. Шведские солдаты, испугавшись русского штыка, стали отступать, офицер попытался их остановить. Казак догнал одного кавалериста и сбил его с седла. Русские командиры прекратили преследование отступающих, поскольку впереди появился арьергард неприятеля из кавалерии и пехоты. Не сегодня. Партнеры по танцам разошлись, вежливо раскланявшись.

Потери понесли обе стороны: несколько человек были убиты, десятки ранены. Самой крупной жертвой дерзкой вылазки стал предводитель чугуевских казаков полковник Аксентьев[378]. Пуля раздробила его правую голень. Главный врач Лерхе сказал, что единственный путь спасения – это ампутация ноги ниже колена. По его просьбе генералы Кейт и Левендаль разъяснили Аксентьеву важность операции, и тот согласился. Доставили хирургические инструменты. «Еще бы четверть часа, и операция закончилась», вспоминал Лерхе. «Но, к несчастью, пришел Краснощёков и убедил Аксентьева изменить свое решение. Показав свою хромую ногу, он сказал, что рана была гораздо опаснее. Но не прошло и 17 недель со времени получения ранения, как врач исцелил его, и теперь он может служить Его Императорскому Величеству долгие годы». Эти рассуждения убедили Аксентьева отказаться от операции и, отказавшись от отдыха, следовать на носилках за полком. От тряски и из-за погодных условий («гнилой месяц» – с 23 июля по 23 августа – время самой жаркой и влажной погоды) у него развилась гангрена, и Аксентьев умер.

Утром 9 августа Ласси провел с генералами военный совет. Готовы ли мы к великой битве? Была задумана одна интересная комбинация: легкую кавалерию направить к церкви, гренадеров – по дороге к Малму, пехоту – в обход болот.

Маршрут колонне указывал русский генерал-квартирмейстер. Кейт и Левендаль пытались верхом на конях найти лагерь шведов, но, сбившись с пути, потерялись из виду. Между тем Дитхард сначала в сопровождении сына Ласси, а затем самого маршала поднялся по труднопроходимой тропе на вершину скалы (на территории современного Пихлаямяки)[379]. Сверху было всё хорошо видно. На месте слияния рек, по берегам, стоял гул от людской суеты. По какой-то неведомой причине шведская армия покидала Малм.

Золотой мост

С точки зрения высшего разума, болота и скалы обеспечивали защиту Малма. Ну, уж если и укрытие перестанет быть надежным, то можно добраться из лагеря прямо до Гаммельстадена, двигаясь по дороге вдоль восточного берега Ванды, а оттуда продолжить путь в Гельсингфорс. Каким-то удивительным образом и неожиданно для самого себя Левенгаупт перебросил армию на западный берег реки к деревне Домарбю, где не было дорог. На этот раз военный совет не собирался, и главнокомандующий принял решение единолично, не посоветовавшись с командирами полков.

Майор Эггерс не мог быть везде. По мнению Тибуртиуса, «предпринято было действие, более походящее на поступок безумия, чем на военный маневр». Какой-то дурак или предатель убедил Левенгаупта, что «позиции на низменных лугах у Домарбю выгоднее для нас».

Армия была безумной и беззубой (в том числе и от цинги), но не безрукой. Она быстро соорудила наплавной мост в Стаффансбю, который находился недалеко от Малма. Пехота перешла по нему «затемно»[380]. «Никто не знал, куда идти и где остановиться: солдаты застыли как статуи под ружьем, и те, вблизи которых были кочки, улеглись на них в ожидании рассвета».

Шведские офицеры опасались, что Домарбю будет отсечен от Гельсингфорса. Свободный доступ туда имел только враг. До Гаммельстадена этот путь по восточной дороге можно преодолеть за час быстрым маршем. У моста стоял небольшой шведский отряд с парой пушек без лафетов и боеприпасов. Уничтожение переправы не спасло бы ситуацию. В этой части морской залив имел глубину не выше пояса, люди с лошадьми легко бы перебрались вброд. Левенгаупт не смог бы перебросить людей на участок между Гаммельстаденом и Гельсингфорсом, так что у русских появлялась возможность перекрыть путь снабжения основной шведской армии[381].

По словам Гауха, «марш шведов был одним из самых опасных и безрассудных из всех, когда-либо предпринятых армией». Русские могли разгромить несколько сторожевых постов, захватить груз и «в условиях хаоса обойти также Гаммельстаден и оттуда продолжить продвижение в Гельсингфорс». Домарбю был мышеловкой, опасным местом. «Нам предстояло либо умереть от голода, либо сдаться в плен»[382].

Отступающие на Малме и в Стаффансбю даже не представляли, что происходило в миле от них, в Домарбю. Днем 9 августа Эггерс вместе с полковыми квартирмейстерами в отчаянии обдумывал план обустройства нового лагеря. Если расставить роты как попало, они не смогут выстроиться по порядку. На довольно точной схеме окрестностей Домарбю был представлен план размещения рот, который так и не удалось реализовать.

Перепады высот, черт их возьми. Возвышенности на восточной стороне реки позволяли контролировать открытую местность на западной. Ландшафт был подарком для русских пушек. Тысячи людей не могли разбить здесь лагерь даже на сутки[383].

В довоенное время деревни Домарбю, Баггбёль и Оггелбю были довольно многолюдными. Сама местность, на которой они располагались, представляла собой вытянутое открытое поле без дорог и какого-либо «мертвого» (непростреливаемого) пространства[384]. Левенгаупт вскоре осознал свой промах, но очень поздно. Армия – неповоротливое существо, которое не может вертеться в разные стороны. Чем бы главнокомандующий смог бы оправдать яростную контратаку своих войск на Стаффансбю и Малм, которые он только что сдал противнику?

Выход из Домарбю закрывал непроходимый лес, который было трудно вырубить и сделать проезжим для обозов. Единственный путь до Гаммельстадена проходил по берегу реки. На всякий случай Левенгаупт приказал проложить там дорогу.

Стоя на холме, Тибуртиус осматривал рельеф местности, «который казался совершенно непригодным ни для нападения, ни для обороны». Русские беспрепятственно вышли на берег.

Ласси и генералы внимательно следили за происходящим на поле боя, но тут удача прошла мимо них: удар по Гаммельстадену русским нанести не удалось. К их удивлению, лагерь противника оказался пустым. Они просто заняли его и при этом не скрывали своего присутствия, пугая шведов громкой музыкой и развевающимися стягами.

На берегу реки Тибуртиус читал молитву королевской лейб-гвардии. Его ошеломило то, что произошло во время молебна. Шведские офицеры стояли на коленях, но постоянно поглядывали на гору, находившуюся по другую сторону реки. Заканчивая псалом, Тибуртиус оглянулся и увидел: на расстоянии нескольких сотен метров от него русские генералы стояли с обнаженными головами и молились вместе со шведами – вечерняя тишина позволяла русским слышать молитву[385].

Шведы прокладывали дорогу. Она шла по протоптанным лесным тропкам и колеям деревенских повозок, так что за сутки удалось соорудить кое-что весьма приемлемое.

Капелланы покинули Домарбю с первыми обозами, однако Тибуртиус остался в отряде стрелков. Прозвучал приказ готовиться к маршу. Прохладным вечером, согревшись у костра, Тибуртиус заснул в землянке.

Ночью на поле спустился туман. Природа словно услышала молитвы шведов, хотя бы раз.

Тибуртиус проснулся и выглянул из палатки. Полки ушли, стояли только палатки гвардейцев и шатер их командира. Часовые спали. Тибуртиус разбудил солдата: надо передать офицерам, что в пелене тумана самое время выступать.

Мерцали огни факелов. С обеих сторон раздавались крики: «Wer da? Кто идет?» Рано утром, когда Кейт объезжал русские караулы, шведский часовой за рекой спросил пароль и, назвав свой, погиб от пули одного из сопровождающих генерала.

Шведский арьергард принялся за дело. К большому несчастью, туман рассеялся. Полог офицерского походного шатра был откинут. Квартирмейстер Абоского полка Веттергофф распивал чай, сидя в «цветастой пижаме». Он не отличался усердием ни на одной занимаемой должности. Кто-то поинтересовался, почему он так беззаботен, и в ответ прозвучало: «А разве что-то не так?» Долгое время Веттергофф служил России.

Основные силы шведской кавалерии вышли раньше медлительной пехоты, нарушив последовательность марша. Русским не нужно было опасаться нападений. Они перетащили пушки и гаубицы на удобные высоты Стаффансбю. Забрезжил рассвет, и туман рассеялся. Оставшаяся часть шведского лагеря была разрушена. Она напоминала мишень на стрельбище, но пули русских не приносили особого урона.

Возможно, шведам следовало вести беспорядочный огонь, хотя бы ради сохранения чести мундира. Война перехитрила Августина Эренсверда. Артиллерист не получил от карьеры того, чего ждал. Напрасно он привел в порядок артиллерию Фридрихсгама. Про железо, которое притащили с рек Кюмень и Ванда, просто забыли. Но лето еще продолжалось. Сейчас или никогда. Эренсверд выбрал холм в Домарбю, на котором были быстро установлены трехдюймовые полевые пушки. Лейтенант Луи де Гир с артиллеристами хорошо знали свое дело.

Тяжелая артиллерия вела осторожный разговор, голос пока подавали только легкие орудия. Ядра были размером с кулак, расстояния – слишком большими для картечи, которой даже не было в наличии. Прямое попадание могло бы накрыть несколько человек с лошадьми. Не сразу, но это удалось. Русские стреляли из прорубленных в стенах сарая отверстий. Шведы это заметили. Де Гир прицелился, огонь! – и точно в цель: семь повозок с боеприпасами взлетели на воздух. Русская батарея замолчала. Шведы, конечно, прихвастнули, описывая случившееся. В дневнике военного врача Лерхе ничего не говорилось о результативности огня под командованием Эренсверда: пострадавших у врача не было. Один казак и два солдата были ранены «обломками сарая», вероятно, вдребезги разбитого.

По Домарбю Левенгаупт разъезжал в белом плаще на красивом коне. Возможно, он сам хотел, чтобы его заметили, запомнили и убили.

Веттергофф в своей пижаме продолжал распивать чай. Тибуртиус слез с коня. В лагере военный священник нашел деревянный стул и, усевшись на него, наблюдал, как артиллерия размазывала русских, «что было для меня самым прекрасным зрелищем во всей этой канонаде»[386].

Русские отправились за боеприпасами. Линия огня опустела. Каким-то образом шведам удалось убрать свой наплавной мост. Пули русских мушкетов не смогли достать пехоту, которая благоразумно укрылась на краю леса.

Эстгетский кавалерийский полк рысью пронесся от церкви до Домарбю. Там в заслоне стояли пешие гвардейцы.

Конница даже не замедлила ход, боясь превратиться в пушечное мясо, а понеслась вперед. Гвардейский капитан Любекер прокричал: «Стойте, дайте нам отойти в сторону!» 61-летний майор кавалерии Шульцендорф не смог обуздать несущихся лошадей, так что взмыленные кони и люди не останавливались. Любекер осознал, что пока неприятель еще только наступает, а своя кавалерия уже вот-вот передавит его пехоту. Тогда капитан приказал солдатам взять ружье на изготовку и пригрозил залпом. В грохоте орудий не до переговоров. Шульцендорф потерял контроль над ситуацией. Всадники испугались, отпрянули в сторону и угодили прямо в глубокое болото, где в суматохе топтали и топили друг друга. По словам Тибуртиуса, погибло около 80 человек[387].

Этот несчастный случай не был должным образом зафиксирован ни в документах, ни в истории полка. Впрочем, указанная цифра могла означать общее число погибших за день[388]. У Тибуртиуса было и удобное место для наблюдения, и крепкие нервы, и подзорная труба с записной книжкой, и объективный взгляд, но он, вероятно, все-таки преувеличил.

Если пытаться критически отнестись к источникам, то хочется также подвергнуть сомнению постоянно описываемое усердие Буске. В Домарбю его подчиненные, как известно, не паниковали, а вместе с арьергардом защищали тыл и фланги. Возможно, в разговорах у костра всё сплеталось в единое целое и не казалось пустой болтовней.

В узком месте река Ванда была шириной всего лишь в десять саженей. Казаки и гусары переправляли своих лошадей вброд. Шум и крики стояли ужасные, но боевая стычка закончилась быстро. Вероятно, Ласси и не стремился к большему. Пусть уходят, коль судьбе угодно. Майор Эггерс полагал, что русские специально построили «золотой мост», по которому шведы могли отступить[389].

На противоположной стороне русские медленно выводили пушки на линию стрельбы. Преследование прекратилось на подступах к Гаммельстадену.

Оттуда шведы повернули на Гельсингфорс и во второй половине дня 11 августа уже дефилировали по мостам Брохольмена. У Эггерса и квартирмейстеров вариантов почти не было. Ничего не могло уместиться в нескольких кварталах, но ландшафт Кампена подходил для организации лагеря.

Фууух… Самый безумный день для Швеции прошел на удивление хорошо. Отступление не превратилось в паническое бегство. По самым скромным (наверняка заниженным) оценкам, было убито девять шведских пехотинцев, ранено 17 и без вести пропало трое[390]. Ласси хвастал в неподвластной времени маршальской манере о том, что уничтожил несколько сотен шведов. Правда покрыта мраком, хотя и русские подсчитывали погибших[391]. По некоторым оценкам, потери шведской конницы составили 95 человек и лошадей. Дезертиров и предателей, несомненно, было больше, но все-таки не тысячи[392].

Веттергофф, капитан «в цветастой пижаме», не просто попал в плен. Он ведь вез деньги Абоского полка и отстал намеренно. В лесу на него натолкнулись русские гусары и препроводили к старшим офицерам[393]. Веттергофф ранее служил в Олонецком драгунском полку и в 1738 г. принимал участие в битве у Перекопа в Крыму. Тогда он и познакомился с Лерхе. В Домарбю Веттергофф сдался в плен «по доброй воле» и даже не будучи раненным. Он говорил по-русски, по-немецки и по-французски со знакомыми ему русскими офицерами, которые поздравляли его со счастливым возвращением. Ласси с интересом выслушал мнение Веттергоффа о шведской армии[394].

Все хорошо, что хорошо кончается. «Золотой мост» выдержал две армии, состоящие из пехоты, кавалерии и обозов с больными и беженцами. В течение нескольких дней 30 тысяч человек вытаптывали поля Домарбю. И делали это очень старательно. Швеция пережила страх и позор.

Загадка Левенгаупта

Первоисточники, рассказывающие о Войне «шляп», освещают события во всех подробностях, в отличие от источников о Северной войне, потому что в 1710-х гг. солдаты и партизаны, за исключением Лёвинга, с их израненными и окоченевшими от холода руками, дневников не вели. 1742 год – это время свободы действий и более образованного поколения: у нас есть записки священника Тибуртиуса, врача Лерхе, датчан Гауха и Дитхарда, нескольких шведских и русских офицеров. Воспоминания солдат – и, что самое печальное, женщин на войне – отсутствуют, но есть много других точек зрения.

Наибольшую ценность представляют обвинения, ответные выступления и свидетельские показания на процессах о государственной измене. В них как бы оживал тот самый бессмертный бой у Домарбю. В ходе дальнейших исследований выяснилось, что самым тяжелым участком марша-поражения стал Малм – Гаммельстаден.

Шведы были почти окружены – и что произошло дальше? Удача и неудача капризно играют даже с лучшими армиями. Было не принято обсуждать близкие к катастрофе ситуации.

Ситуация в Домарбю вызывала бурю эмоций по неизвестной причине. Это видно из приложений к протоколам судебных процессов. Ключевые фигуры, такие как кавалерист Дидрон и разведчик Эггерс, утверждали, что шведская армия готовила большое сражение, которое трус Левенгаупт отменил в последний момент.

Вернемся к лагерю на Малме. Изучив наброски карт, сделанные Эггерсом, Левенгаупт сказал: «У меня есть “интуиция”, и я хочу ей следовать». Главнокомандующий не сообщал майору своих планов, а лишь приказал добыть информацию.

В начале августа Эггерс выяснил, что Стаффансбю и церковный приход расположены на каменистой, просторной и сухой местности, поросшей кустарником. Эггерс узнал у местного жителя о тропках с каждой стороны дороги и выяснил кое-что еще: в 1713 г. русские больше месяца вели земельные работы по обоим берегам реки на полях Стаффансбю и Домарбю. К тому времени Россия соорудила там девять мостовых переходов.

Эти подробности поразили Левенгаупта. Он решил учиться, ведь возраст 50 лет – не помеха для изучения военного искусства. Шведы тоже построили девять мостов. Их назначение было не совсем уж непонятным, так Эггерс считал, что они нужны для контратаки. 3 августа Левенгаупт срочно отправил кавалерию на строительство моста. Вопрос о перемещении лагеря тогда не стоял.

Левенгаупт давал понять, что только он один понимает происходящее. Эггерс подумал, что будут задействованы новые мосты через Тиккурилайоки. Дидрон пока использовал их для движения в одну сторону. Тем временем в деревне все изгороди были разобраны. Готовились к бурным событиям[395].

Пушки по краям болота и сектор обстрела, расчищенный от леса, очертили основное место сражения. Дидрон полагал, что «мы вынем мечи из ножен» у церкви и в Домарбю. Однако снятие палаток на Малме его удивил, и он язвительно спросил: «Разве мы не должны были атаковать?!» Левенгаупт промолчал. Дидрон спросил у полковника Отто Рейнхольда Врангеля: «Пойдешь со мной в атаку?» Врангель ответил, что в общем-то да, но сейчас не получится, мол, у него есть особые указания. Дидрон задал тот же вопрос Будденброку. Нет-нет. Разве от бывшего заместителя главнокомандующего можно ожидать неповиновения?![396]

В то время находившийся на другом берегу реки Лерхе полагал, что наведение мостов через реку означает подготовку шведов к наступлению[397]. Все пленные подтверждали такую догадку. Причину отмены атаки никто русским не сообщил. Ее знал только один человек.

На первый взгляд последующий доклад Левенгаупта был неплох. Все даты и места совпадают. Левенгаупт описал всё: силы и их расстановку, проходимые песчаные отмели и возможный обстрел стрелками из прибрежных зарослей. Но при этом в нем не было ни слова про артиллерию и обозы – это казалось рутинным. Но между строками доклада виделась непреднамеренная разрушительная работа незадачливого главнокомандующего. С точки зрения рядового офицера, «марш-поражение» был невиданным безумием[398].

10—11 августа 1742 г. Домарбю ждал Левенгаупта. Здесь главнокомандующий никогда не бывал. Поле было словно создано для большого сражения. Раньше здесь ничего не происходило, так что для истории она не представляла никакого интереса. Территория легко просматривалась через подзорную трубу. Казалось, что наконец-то хаос можно взять под контроль. Реки очерчивали границы поля сражения и были своего рода помощниками. Лес – это удобное место для передышки. Если все пойдет из рук вон плохо, в нем можно укрыться от казаков. Здесь не было ни горных перевалов, ни фортификационных укреплений, в Домарбю не было ничего выдающегося. Для того, кто начнет – неважно, шведы или русские, – есть место, где развернуться. Открытая местность не преподнесет неприятных сюрпризов. Победа достанется сильнейшему!

Россия была фаворитом. Но нередко Бог наказывает за самодовольство и недооценку противника. Огромным сюрпризом от Швеции могло стать, если бы удалось заманить дерзких русских в развилку двух рек. Затем перейти в контратаку с двух флангов. Блокировать русскую армию там. Начать интенсивный точный ружейный огонь, а затем перейти в леденящую кровь штыковую атаку. Такой могла быть победа. И тогда бы тем летом серия поражений от Мянтлахти до Малма предстала частью гениальной стратегии.

Но солдаты в Домарбю боялись, и это было вполне естественно: солдаты также боялись в битвах при Брейтенфельде 17 сентября 1631 г. и при Лунде 4 декабря 1676 г., им еще только предстояло пугаться в Паркумяки, Иденсальми и Тали-Ихантала.

Военная история не подчиняется вероятностям. Как уже говорилось, Бог дарует возможность и большим, и малым. Его воля может не свершиться в круговерти необузданных сил богини-матери Хаоса. Сложно сказать, чьи могильные ямы будут глубже. Сложно предсказать, кому на чело будут возложен лавровый венок, а кому ворон выклюет глаза.

Разве не пытался Левенгаупт белым плащом обозначить главную речь всей своей жизни?! Здесь мы победим и бесстрашно умрем за честь короны Швеции и финский родной кров! Буске заслужил похвалу. По коням, и меч из ножен. Почему Левенгаупт так и не произнес своей речи, или он предчувствовал, что в следующий раз толпы зевак соберутся вокруг его эшафота?

Почему даже не попытался? Почему не собрал остатки своего достоинства?

В 1742 г. большой бой при Домарбю был не вопросом отношения, а вопросом организации.

Кличу «В атаку! Руби!» предшествовало проведение вереницы обязательных военных советов. Переговоры и склонение командиров полков к нужному настрою. Формулировка приказов и расчет времени. Утверждение посыльных, эмблем флагов, сигналов, паролей и контрольных точек на поле. Воспроизведение и согласование действий с генерал-адъютантами. Молебен на поле боя, молитвы и наставления. Расстановка полков, батальонов, рот и отрядов в каре, построение в боевой порядок.

Левенгаупт в одиночку не сделал и сотой доли этого. Офицеры были вынуждены поверить ему и в него, и если не в победу на войне, то в то, что ветераны смогут в схватке доказать сомневающимся свою силу.

А как же вера? Бессмысленно спрашивать. Потом на допросах подчиненные проявляли непреклонность. Ради спасения карьеры они играли роли в выдуманной реконструкции. В Домарбю пришлось поступиться реальностью. Никто, кроме Буске, не звал никого на подвиги.

Цепочка подчинения была нарушена. В кузнице не нашлось ни огня, ни кузнеца, чтобы сковать новую цепь. Скрепы между звеньями – военными подразделениями – заржавели. Даже если бы Левенгаупт поделился своей идеей о большой битве, то ответом военного совета было бы недовольное кряхтение или молчание с ухмылкой на лице.

Однако Левенгаупт понимал, что есть только один способ сохранить свое достоинство и честь. С юридической точки зрения было бы правильно приказать армии дать бой. Невыполнение приказа считалось бы изменой родине[399].

Почему Левенгаупт не поставил тогда все на карту?

Потому что никаких карт у него не было. Порой удача зависит от того, как ляжет фишка. Подружиться с удачей невозможно. У Левенгаупта не было ни фишек, ни партнеров по игре, ни игрового настроя. Его преследовала одна навязчивая мысль: «Не под силу».

В Домарбю за Левенгауптом закрепилась репутация неудачника, помешанного на войне, упрямого труса и неприятного слабака. Возможно, такие характеристики – слишком уничижительные, но он и в самом деле был скверным. Очень скверным. Где он проявил себя хуже всего?

Часто звезды военного театра страдают высокомерием и чрезмерным оптимизмом. Самонадеянные потомки Марса и приемные сыновья Одина готовы мчать навстречу Немезиде. Когда всего этого чересчур много, это может помочь и даже принести успех. Но крайний пессимизм, превращающийся в слабость, точно ведет к отрицательным результатам. А большое сражение требует действительной веры в себя, при этом всем другим вы должны показывать, что верите на 120 процентов.

Солдаты наверняка получат пулю в лоб, меч в живот и алебарду в шею, если взгляд их главнокомандующего выдаст неверие в успех и покажет покорность судьбе. Душевной трагедией Левенгаупта был чрезмерный пессимизм, который погрузил его в один из самых мрачных провалов в военной истории.

Смерть атамана

Меж тем победители не пили напропалую, не грабили и не насиловали, трофеи не вызывали у них искушения[400]. На месте боя был прочитан молебен, вознесена хвала господу и слава; молитвенное слово «аминь» сопровождалось залпами. Вскоре русские собрали с поля брани оружие и другое снаряжение.

Вечером 11 августа авангард русских захватил Гаммельстаден. Несколько домов было сожжено. Это не стало помехой, как и не стал помехой разрушенный мост. Шведы спилили опорные столбы толщиной в несколько футов и подожгли их. Рядом была лесопилка, доски, брус, бревна в воде – материал для моста. Ничто не мешало работе. Русские перескочили на западную сторону речного порога. Со скалы открывался вид на Гельсингфорсскую гавань. Оставалось пройти всего пять верст, пусть и не по прямой, а через бухты и проливы[401].

Дозорные пересчитали прамы, фрегаты и шлюпы на якорной стоянке. Их было много. Было понятно, что огневые позиции нуждаются в наблюдении. Русской артиллерии было меньше, и она была менее мобильной. Генеральный штаб произвел расчеты. Вдоль берега двигаться нельзя.

Как добраться до Гельсингфорса?

От церковной деревни и Домарбю путь по прямой в сторону города преграждали трясина, ручьи и болота. Сельский приход располагался полосами вдоль берегов реки. Деревни через поля и пастбища, по лесным тропам были связаны друг с другом, но не с Гельсингфорсом. Никаких путей сообщения – вроде существующей ныне дороги Туусулантие, шоссе Хямеенлиннанвяюля, кольцевой дороги Кехя-1 – не было и в помине. С востока на запад вела длинная извилистая дорога: от гельсингфорсской приходской церкви до Бембёле в Эсбо. Оттуда Большая прибрежная дорога вела в сторону Або[402].

Ласси получал информацию не из карт, а от населения. Шведоязычные крестьяне из Нюланда подстроились под обстоятельства. Предательство было бы слишком громким словом. Такое приспособление спровоцировал случай, когда во время пьяного разгула в гельсингфорсском приходе Скомаскарболе шведские кавалеристы высекли шведского ленсмана[403]. В результате кто-то из местных поделился с русскими своими воспоминаниями почти 30-летней давности о том, как во время Северной войны Россия, чтобы перевозить грузы, проложила путь от Ванды на запад к прибрежной дороге. С тех пор этот отрезок пути больше не использовался и зарос мелколесьем и кустарником, но при этом грунт оставался твердым. Генерал Левендаль вместе с легкой кавалерией изучил местность. Работа по расчистке участка не вызвала трудностей: там не было гор, пропастей или глубоких вод. Зато с избытком хватало рабочей силы и инструментов. За дело![404]

Работа велась круглосуточно, и к 12 августа участок от Домарбю до Лиллхоплаксе был завершен. Русские кавалеристы и пехотинцы устремились на западную окраину города. Там они установили заграждение и форпост у моста.

Все прошло легко, словно сенокос, который у крестьян был в самом разгаре. Шведская армия была заблокирована, дороги и на запад, и на восток оказались полностью перекрыты. Даже если осажденные каким-то чудесным образом вырвутся из окружения, то они окажутся без своего снаряжения, орудий и бросят раненых.

12 августа 1742 г., в день стратегического решения, произошла самая известная смерть на войне. Молитвенный час в Кампене прервал тревожный сигнал. Вскоре пришла успокаивающая новость: шведский патруль прогнал сотню казаков и даже убил несколько. Число убитых превысило ожидания. Вид одного погибшего вызвал огромную радость. Высокий, мощный, весь в шрамах старик с короткими волосами и желтыми усами, одетый в золотую парчу, шлем, кольчугу, ездивший на благородном коне – все выдавало в нем высокопоставленного военачальника.

Русский лейтенант и трубач прибыли в шведский лагерь на рыжих верблюдах, чтобы доставить военнопленному обмундирование. Выяснилось, что погибшим оказался атаман Иван Матвеевич Краснощёков. Шведы знали его имя (произносили его как-то иначе) по жутким слухам.

Краснощёков погиб по собственной неосмотрительности. Он ехал на коне с 15 казаками там, где сегодня находится улица Пасиуксенкату. Более многочисленный шведский кавалерийский отряд во главе с майором Шауманом проводил рекогносцировку в направлении Бембёле. Они организовали засаду, затаившись в кустарниках, пропустили вперед группу противника, а потом ударили сзади. Обратный путь в Лиллхоплакс был им отрезан. Многие казаки спешились и оказались в болоте. Лошадь Краснощёкова оступилась и увязла в трясине. Старик побежал, в надежде на спасение. Однако бежать ему было трудно из-за раны, полученной еще в Северной войне. Атаман сказал: «Не стреляйте, я бригадир». Но прозвучали выстрелы: бах-бах. Убийцы вытащили труп на дорогу, пронзили саблей и сняли с вожделенной добычи всю одежду.

Казаки вернулись к своим, в низину. Они не видели, чем все закончилось, и предположили, что Краснощёков попал в плен. Сын атамана отправил верблюдов в Кампен. Левенгаупт приказал доставить тело, которое опознали парламентеры. Он извинился за ненужное убийство и заказал гроб.

По одному отверстию от пули и семи колотым ранам Лерхе заключил, что Краснощёков был ранен в горло, и поэтому не мог сообщить противнику о своем высоком положении.

Поговаривали, что майор Берндт Отто Шауман поклялся никого не миловать и не щадить. Похоже, 64-летний Шауман был обозленным ветераном войны. Он сам получил ранение в лицо, в бедро и, оказавшись военнопленным, подвергся пыткам. Может быть, это Шауман приказал драгуну Исаку Оксману убить Краснощекова. Возможно, что без той истерии и суматохи этот ходячий «золотой мешок» мог бы спастись в надежде на выкуп и ответные любезности.

По просьбе сына Краснощекова Лерхе забальзамировал тело. Бальзамирование представляло анатомический интерес. Хирург с ассистентами зашил горло и живот, удалил пулю, которая пробила шейный позвонок и лопатку. Гроб с телом поместили в другой гроб, по принципу матрешки. Как позже узнал Лерхе, когда в церкви на берегу Дона открыли гроб, тело нисколько не сгнило[405]. Кольчуга атамана оказалась в Королевской сокровищнице Ливрусткаммарен в Стокгольме как почти единственный трофей Войны «шляп».

Капитуляция

Война приняла окопный характер. Русские подкладывали связки прутьев под колеса своих пушек на склонах холмов. Лагерь противника простирался от Хоплакса до холма Кумтахти. Ласси имел роскошный шатер, адъютанты и прислуга – целые дома и особняки (в Финляндии это слово не означало ничего особенного). Солдаты наскоро сколачивали себе лачуги. В середине августа ночи стали холоднее, календарь того времени отставал от современного на десять дней[406].

В Кампен повсюду были группы людей, греющихся у костров. Зона размещения тянулась от Гловикен до Хиеталахти. Солдаты рыли землянки и укрывались от ветра в скалах. Здания предназначались для больных, здоровые строили брустверы и небольшие заграждения в мелколесье.

Кампен был военным лагерем, а не местом сбора беженцев. Караул приходил и уходил, сменяясь по уставу. Лейб-гвардия охраняла рабочих. Как-то точный выстрел из ружья сразил проезжавшего неподалеку калмыка, конь которого, как выяснилось, недавно пропал у шведского капитана.

Выезды русских генералов на позиции охранялись черкесами. В доспехах с головы до ног они выглядели немного неуклюже. Никто в них не стрелял. Русский лейтенант, оказавшийся слишком близко к Кампену, был убит пушечным ядром. В плохую погоду, поздно вечером, мортира прама произвела выстрел, который на мгновение ужаснул русских.

Все это было лишь отголосками гула битвы. Казаки и гусары нанесли несколько пушечных ударов по шведской заставе. Буске подогревал настрой пехотных офицеров: по коням, в погоню. Потом он принес извинения: ведь у пехоты нет лошадей.

На корабле Левенгаупт проводил встречу с Нолькеном, который летом исполнял роль посредника и плел свои сети. В Лиллхоплаксе Нолькен посетил Ласси. Противники могли попасть в лагерь друг друга только с завязанными глазами. Русские курьеры сочли эту игру в жмурки унизительной: с гордо поднятой головой они вручили письма и ушли[407].

На военном совете Буске заявил: «Как только эскадра галер покинет порт, в него зайдут вражеские корабли. Мы будем окружены даже с моря. По мне так лучше умереть с мечом в руках». Будденброк прибыл в Гельсингфорс, чтобы защитить склады и «спасти людей от нужды». Эту цель было трудно достичь[408].

Кольцо окружения словно само собой замкнулось морем. Шведский флот открытого моря стоял в другом месте. Русские корабли из Ревеля и пришедшие из прибрежных вод быстро заняли освободившееся пространство[409].

В кольце окружения шведская кавалерия постепенно слабела. Фураж и еще раз фураж. Его-то и не хватало. Осталось одно средство – фуражировать вдоль берегов и на близлежащих островах. Меньше фунта на человека – да это просто на один зуб. Вышел приказ избавиться от «всякого хлама». Надо прикончить обозных лошадей. Поголовное уничтожение лошадей не укладывалось в крестьянском сознании, и добродушные деревенские солдаты выпустили всех Огоньков, Каурок, Сивок и Бурок за город, пристрелив только некоторых, остальных же отогнали подальше, пусть хотя бы в руки к русским попадут.

Пехота была также в тяжелейших условиях. Солдаты разобрали городские лачуги на дрова. Несколько небольших озер (ныне высохших) находились по другую сторону фронта. Питьевая вода Кампена зависела от дождей и наполняемости колодцев[410].

Эскалация конфликта была крайне маловероятной. Гельсингфорсский полуостров был узким. Взять под контроль все перешейки, острова и проливы в обоих направлениях, заблокировать входы и выходы не составляло труда.

Шведы установили пушки по обочинам дороги в Мейлансе. На военных советах русские «считали сомнительным делать что-то незамедлительно». Бессмысленно форсировать события, когда «земля как на ладони, можно использовать скот и инструменты местного населения». Легкая кавалерия наносила точечные удары по окраинам сельских приходов[411].

У людей в окружении забрезжила крошечная надежда. Вот бы осеннее увядание прихватило с собой военную кампанию! Захват Финляндии – это не причуда или что-то в этом роде, и если заниматься оккупацией, надо продумать снабжение русской армии, а лето подходило к концу, и речи о зимовке в Нюланде все не было[412].

Последняя возможность проявить инициативу была, безусловно, упущена в Домарбю. Армии из Лиллхоплакса и Кампена не смогли разместиться на узкой полоске земли, которую окружали болота.

Левенгаупт не добрался до Або по прибрежной дороге, однако навигационный период еще не закончился. В августе 1742 г. в Гельсингфорсе находилось до 60 груженых и порожних судов, большая часть из них торгового класса. Их команды размещались на суше и были готовы к чему угодно, но только не к морским сражениям. Экипажмейстер не соглашался ни на каких условиях вести военно-морскую дивизию в Гельсингфорс[413]. Левенгаупт опасался высадки на берег и приказал разместить пехоту Остерботнийского полка ближе к торговым судам для их защиты. Пехота возмутилась подобным поручением. Оно казалось еще более неприемлемым, чем нахождение в Кампене.

Безусловно, местные жители понимали, чем все это скоро закончится. Лиллхоплакс был похож на неофициальную столицу Великого Финляндского княжества, куда приезжали приносить присягу и просить охранные грамоты.

Поток людей из Нюланда и Восточной Финляндии захлестнул крепость Тавастгуст. В ней находилось несколько сотен солдат гарнизона: «пастухи из Бьёрнеборга» и люди, шедшие домой от реки Кюмень под предводительством «отставного ленсмана и сумасшедшего студента». Раз от разу очередное бегство давалось им все легче. Между тем вековой каменный фасад крепости не выдержал испытаний. Даже по финским меркам форт был сооружением невысокого оборонительного класса. В середине лета 1742 г. из главной стены вытащили огромные камни, которые пошли на строительство пекарни, кстати, очень необходимой[414].

Полковник Пальмструк из Тавастгусского полка был участником заседаний риксдага[415]. Командующий крепостью 62-летний подполковник Михаэль фон Бюттнер много повидал на своем веку и был человеком не робкого десятка. В 1710 г., будучи капитаном подразделения в Выборге, он попал в плен и оказался в Тобольске. Вспоминал ли теперь Бюттнер осаду Выборга и уроки Сибири? А может, свой недавний опыт в Мянтлахти или у Кюмени? Конечно, он понимал, что основная армия в Гельсингфорсе будет разгромлена. Еще до того, как русские появились поблизости от его крепости, Бюттнер с офицерами решили, что они не будут оказывать сопротивления. Они подписали письмо о капитуляции на случай чрезвычайной ситуации, что сразу же и произошло. Наделенная такими полномочиями, делегация крепости отправилась с этим решением в Лиллхоплакс. Так крепость Тавастгуст была сдана как бы в режиме удаленного доступа. Капитан артиллерии Эренадлер и лейтенант Норденберг приняли присягу и вернулись с русским комендантом[416].

В Тавастгустской крепости Стаффан Лёвинг оказался под арестом из-за глупого инцидента. Бюттнер поинтересовался его мнением: что делать, когда к крепости приблизится огромная русская армия. Лёвинг посоветовал отправить деньги в Стокгольм, не вести переговоров до тех пор, пока враг не будет в паре шагов от них. Лёвинг вовремя освободился из-под ареста. Он не стал просить у русских прощения, а отправился на запад. Офицеры и солдаты крепости разделили имущество короны, а затем бросились навстречу новым правителям, поздравляя их теплее, чем того требовала ситуация.

Бюттнеру, Эренадлеру и Норденбергу грозила страшная смертная казнь за измену, но они оказали хорошую услугу жителям Тавастланда. Сдача в удаленном режиме спасла их от ямской повинности, конфискаций, буйства осаждающей армии и эпидемий. Вскоре и «крепость» Каянеборг – разрушенная груда камней размером с часовню – отправила весточку русским, что и сюда им не нужно самим заходить.

Ласси не хотел разрубать гельсингфорсский узел мечом. Военный совет затягивал принятие окончательного решения. Не даем ли мы шведам больше времени для укрепления фортификации? Лагерь Кампен выглядел защищенным. Маршал попросил генералов дать письменные ответы на три вопроса. Является ли дорога в Хоплакс лучшим направлением для атаки? Или, может быть, нам стоит обойти позиции через болото? Что, по вашему мнению, будет более «подходящим и выгодным»?

Большинство из них предостерегало от поспешного применения силы. Давайте сначала восстановим батареи, при необходимости можем получить дополнительную поддержку с галер. Кавалерия не горела желанием идти вброд. Лучше сжать кольцо и задушить без всякого риска.

Военный совет русских даже не рассматривал вариант с решительными атаками. Левендаль, однако, настаивал: «Давайте наступать, у нас будут почести и пленные». Его никто не поддержал, а в дальнейшем даже не стали приглашать на советы. Ходили слухи, что Левендаль завидовал Кейту из-за того, что того поддерживал маршал. Позднее Левендаль перешел на службу Франции и «совершил, как известно, великие дела, хотя и ценой многих человеческих жизней»[417].

Кстати, спрашивал Ласси своих генералов, потребуем ли мы капитуляции? Безусловно. Надо составить документ. Среди комплиментов были и аргументы: Великое княжество Финляндское практически подчинилось императрице, которая не желает проливать кровь невинных людей в Гельсингфорсе.

Генерал-адъютант Петр Бустужев-Рюмин в сопровождении кирасирского эскорта доставил Левенгаупту письмо, которое фактически означало: здесь всё указано[418].

На озвучивании худшего из возможных сценариев присутствовали Левенгаупт, Будденброк, Буске, Дидрон, Отто Рейнхольд Врангель, фон Нолькен, Фалкенгрен и другие. Ясную, четкую информацию надо было разъяснить очень деликатно и внятно, поскольку обсуждение регистрировалось в протоколе.

Чрезмерный энтузиазм по поводу капитуляции, возможно, вел к топору палача в Стокгольме и уничтожению знатного рода. Буске дорожил своей честью. Остальным капитуляция тоже была не слишком по душе, да и была ли она законной без разрешения сословий и короля?[419] Левенгаупт обещал уточнить. Он попросил русских дать его офицеру связи разрешение на поездку в Або и Стокгольм. Русские согласились на это, но не на перемирие в период ожидания[420].

Ответ на второй вопрос пришел мгновенно. Вечером 19 августа специальные уполномоченные офицеры прибыли на корабле в Гельсингфорс. У них был своего рода ордер на арест[421]. Левенгаупт и Будденброк немедленно отправились для отчета в Стокгольм. Командование армией перешло к Буске[422].

Вот так закончилась одна из глав этой гротескной пьесы. В своих прощальных словах Левенгаупт сказал, что, к сожалению, милостивые указы короля разлучили его со многими хорошими друзьями, судьбу которых он охотно разделил бы, и поблагодарил офицеров за дружбу и доверие.

Предложение России о капитуляции казалось справедливым. Шведам и финским офицерам, изъявившим на то желание, предлагался немедленный выезд в Швецию; финским солдатам предоставлялась возможность вернуться в свои родные места; гельсингфорсские склады передавались русским; шведским офицерам требовалось в течение одного года под честное слово воздерживаться от военной службы против России.

Завершение командования Левенгаупта усилило потребность в принятии коллективного решения, а число лиц, несущих ответственность, превысило тридцать человек. Даже капитаны получили возможность высказаться. Сдаваться или нет? Большинство предпочитало сражаться, потому что это было частью сценария военного театра, да и не стоило оставлять письменные доказательства собственной трусости.

Тибуртиус поднялся на гору Касавуори (нынешняя Тяхтиторнимяки), чтобы осмотреть окрестности. «К моему неудовольствию, я увидел пять больших русских военных кораблей, пришедших с моря и проплывших перед городом. Они дали сигнальные выстрелы, на которые ответил русский галерный флот за мысом Хевосниеми». От шведской эскадры не осталось и следа. Русской артиллерии были открыты прибрежные скалы, казавшиеся надежными, как тюремные замки[423]. Казалось, даже лучший, безупречно оснащенный флот на Балтийском море не прорвался бы из порта Гельсингфорса в открытое море. Такая попытка превратилась бы в игру на потопление кораблей.

В Кампене раздавались оскорбления. «Непростительное поведение генералов» разозлило майоров и капитанов. Какой смысл был в этом безделье и почему даже кавалерия застряла в Гельсингфорсе? Неужели никто не может ответить за это вынужденное бездействие? «Дело дошло до того, что я боялся вспышки внутренней тревоги, которая делала всё настолько очевидным, как только можно было это себе представить в подобной ситуации», – написал Гаух в своем дневнике. Как чужестранец, он просил и получил разрешение на отъезд. К сожалению, его лошади и повозки остались в Гельсингфорсе, поэтому пришлось просить о помощи в транспортировке русскую армию и своего соотечественника Дитхарда[424]. Августин Эренсверд, свободный от обвинений, отправился вместе с Левенгауптом на одном корабле, чтобы избежать новых испытаний.

«Какой-то шутник-офицер из финского полка» вообще оскорбил всю шведскую лейб-гвардию и даже священника. Тибуртиус заткнул уши, но все же услышал непристойную шутку, о том, что нечего удивляться поведению армии, если вся Швеция теряет девственность еще при конфирмации[425].

Многие были недовольны назначением Буске. Французский гугенот совсем не походил на подлинного лютеранина. Только шведское правительство было способно сделать такого как он, главнокомандующим.

На последних этапах споров о капитуляции майор Линдзен заявил: «Мой полк, конечно, будет биться до последней капли крови, если от этого зависит победа и честь отечества, и если на то будет приказ генерала». Подполковник Аминофф подтвердил, что все готовы сражаться. Финских офицеров волновали детали условий капитуляции. Можем ли мы оставить себе свое имущество и оружие? А как насчет обещания сохранить наши казармы?

Для ротовых солдат возвращение домой не было проблемой. Майор граф Адам Горн заявил: «Наш флот не может перевезти больных в Швецию. Если финны не смогут сесть на корабль, пусть погибнут в Гельсингфорсе»[426].

Мнение рядовых солдат никого не интересовало. Так было всегда. После Полтавы, у Переволочны генералы поинтересовались мнением солдат: надо ли сдаться или принять смертельный бой. «Что за глупый вопрос, – ответили они. – Нам ничего другого не предлагали, кроме как идти в атаку»[427]. На берегах Днепра назад пути и правда не было, но Кампен в 1742 г. – это уже другая история. Под белой березкой и полярной звездой с ранцем на плечах шагала чья-то неповторимая жизнь и источник благосостояния родных.

Низкая боеспособность армии не означала полного ничтожества. В окружение попали юные отпрыски солдатских семейных родов, ремесленных дел мастера, мореплаватели, незаменимые звенья цепи поколений (в том числе прадедушки по материнской линии Яна Сибелиуса) и не менее важные обычные сельские люди: мужья, отцы, сыновья, братья, батраки, торпари, хозяева и поселенцы, которым в руках было привычнее держать топор, а не ружье[428].

Кампании и военные операции были неудачными с точки зрения государства. Но много людей, что удивительно, остались живы. Позор и честь, чушь все это! Каждый должен был бороться за свою жизнь.

Внезапная атака русской армии привела бы к беспощадной схватке, потому что ни шведы, ни финны были не согласны пропасть или попасть в кабалу ни за что.

Но опция капитулировать открылась здесь и сейчас, она возникла заранее и была контролируема. В беспощадной уличной драке сдавать оружие было бы слишком поздно, никакой жест или совместное решение не остановит кровопролитие.

Оказаться в окружении означало пережить тысячи мучительных смертей. Не в этот раз, парни! Никаких признаков мятежа не было. Солдаты надеялись на лучшее и инстинктивно избегали худшего. А если бы поступил приказ выстроиться для боя? Ни один офицер не осмелился бы отдать такой приказ. И если этика дворянства требовала кровопролития до последнего ротового солдата, то сами солдаты могли проголосовать «против» не только ногами, но и вооруженными руками.

Офицеры запросили разъяснения российских условий, но их посланник не смог добраться до Ласси. Левендаль заявил: «Бессмысленно говорить о почетной капитуляции».

Днем 20 августа русские получили письмо, в котором Буске представился как новый главнокомандующий и сообщил им, что Левенгаупт и Будденброк отправились в Стокгольм на заседание риксдага.

«Такое необычное уведомление очень удивило и даже ошеломило». Даже самые благовоспитанные господа не доходили до того, чтобы сообщать врагу о внутренних делах. В ответ Буске получил поздравления и краткую сводку о состоянии переговоров.

Как уже было сказано, шведские полки вернутся в Швецию; год и один день никакой службы против России; тех, кто не сможет сесть на корабли, отправят на родину по суше. Финнам надлежало сдать ружья, флаги, вымпелы, барабаны и трубы. Они получали право свободно вернуться в свой приход и взять немного провизии из складов в дорогу. Артиллерию, а также запасы провианта и боеприпасы из арсеналов в Гельсингфорсе необходимо было передать России. Объявлялось трехнедельное перемирие.

Хотите ли вы этого или нет, но факт остается фактом: Буске был таким же слабым, как и Левенгаупт. Зажглась ли в нем искра веры, когда он таким маневром ловко избежал неприятностей, публичный позор его не коснулся.

Полковник, военный комиссар Фабиан Вреде, подполковник Фредрик Спарре и майор Адам Горн – сын предводителя «колпаков» Арвида Горна – объявили в Лиллхоплаксе, что Швеция принимает условия капитуляции.

26 августа Гельсингфорс сменил владельца, предварительно просчитав все расходы. Впереди ехал русский маршал с генералами, за ними шествовали великолепно одетые отборные подразделения. Они и другая часть армии, уже в довольно потрепанной амуниции, захватывали артиллерийские батареи и склады боеприпасов[429]. Шведы и финны мрачно взирали на происходящее. Гордость береговой обороны – бронированные прамы – в итоге так и не пригодились. «Великолепные плавучие крепости нельзя было сохранить при капитуляции, их пришлось сжечь. Огромная потеря»[430].

Хотя семь финских пехотных и три кавалерийских полка по-тихому исчезли, все же много солдат принимало участие в церемонии. На ней присутствовали даже женщины и дети.

Солдаты следовали за врагом, словно рабы на веревке, и на гауптвахте сдали Левендалю свое оружие и флаги[431]. Стягов оказалось больше, чем на любом смотре[432]. Согласно российскому источнику, на службе в воинских частях в финляндских ленах состояло 94 офицера и 6925 солдат[433].

Будут ли хозяева положения соблюдать условия капитуляции? Или повторится то, что произошло во время предыдущей войны, когда осада Выборга и Каянеборга закончилась нарушением договора и принудительной трудовой миграцией населения?

В истории Финляндии не было ни одного прецедента с таким большим количеством военнопленных. Остерботнийские солдаты сетовали на то, что, вероятно, им предстоит пожизненное заключение[434]. Казалось, в Хоплаксе складывается напряженная ситуация. Гадали: схватится ли гусар за саблю? почему мушкетеры окружают нас? чему ухмыляется тот бородач? когда они пустят копья в ход? для чего эта груда веревок?

Нет, на самом деле все происходило по-честному. Русские не отомстили даже майору Шауману и драгуну Оксману за убийство атамана. Призыв получать паспорта возымел действие: финны стали их оформлять. Россия даже не задумывалась об обеспечении провизией. Людей оказалось слишком много, чтобы ими торговать.

Русские генералы приветствовали Буске без какой-либо иронии. На площадь вышли гренадеры. Это нарушало этикет, поэтому половина недовольных ушла, а остальные вернулись в Лиллхоплакс, чтобы не перенаселять город.

В знак благодарности и уважения раздавались залпы. Парад не вызывал восторга. Гусары хотели устроить кутежи. Буске пожаловался, и русские офицеры запретили дебоши под угрозой казни.

Шведы разглядывали победителей с чувством «большой горечи и недовольства», а также с любопытством. Когда Тибуртиус проводил молебен лейб-гвардии, позади всегда стояли русские офицеры и фельдшер, говоривший по-шведски. «Они молились так же, как и мы, снимая головные уборы и проявляя благочестие». Недавние враги были довольны тем, как выглядят лейб-гвардейцы. Они сказали Тибуртиусу: «Mein Gott, вы сдались в плен в компании таких хороших людей».

Времена становились трудными. О, какими же крепкими на вид казались побежденные и какими немощными победители. В Лиллхоплаксе русские сказали: «Ну и дураки вы были, что не сражались». Осаждавших было столько же, сколько и осажденных. Еще кое-где поблескивали шлемы и колыхались плюмажи, но в целом и в России было холодно, голодно, все страшно устали. Разбор игры интересен профессионалам. Это действительно так. Поделитесь, что вы имели в виду? Левендаль признал, что разведка в Гаммельстадене не была тщательной.

В рядах поверженной армии шли разные разговоры. Майор спросил у пехотинцев Абоского полка: «Хотите ли вы в Швецию или к себе в деревни?» Все ответили: «Домой, только домой». Такой же ответ звучал во всех финских воинских подразделениях[435]. Охранные письма помогали офицерам вернуться в свои поместья и бостели.

По условиям договора наемные артиллеристы должны были отправиться в Швецию, поскольку они, даже будучи финнами, не входили в состав полков финляндских ленов. Но тоска по дому взяла верх: почти никто из 160 человек не поднялся на борт корабля. Уговоры офицеров, раздававшиеся с кораблей, натыкались на ответ, доносившийся с суши: «У нас есть право остаться здесь, потому что по национальности мы финны».

Корона только что произвела переобмундирование, поменяв военные сюртуки. Подполковник просил выдать их армии, однако артиллеристы и гренадеры отказались: «Мы оставляем старые, потому что в этой бессмысленной войне мы ничего не получили»[436].

Перед отъездом Тибуртиус и еще один шведский пастор два часа разговаривали с русским священником, уроженцем Карлскруны. У них были общий язык общения и экуменическая идея. Тибуртиус охарактеризовал собеседника как «человека разумного, набожного и честного». Причины поражения и победы, конечно, обсуждались.

Русский духовный пастырь: Почему вы убежали, и неужели шведы такие трусы?

– Никакой боязни нет, люди, напротив, очень недовольны тем, что им не дали возможности сразиться, но, вероятно, генералы имеют на то свои тайные причины.

– Знаете ли вы, насколько сильна русская армия?

– Думаю, что она едва ли сильнее нашей.

– Нас не более 14 тысяч человек. И мы очень опасались поражения.

Рабочая встреча пасторов напоминала аналогичные ситуации в пастве. Солдаты обеих сторон были недовольны начальством. Генералы ночевали в палатках, не уверенные в своей безопасности.

Русская армия практически остановилась в Мянтлахти, Фридрихсгаме и на реке Кюмень.

– Но почему вы продолжили двигаться дальше? – спросил Тибуртиус.

– Когда мы пришли во Фридрихсгам, то нашли там несожженный почтамт, а в нем много писем, предназначенных для отправки в Стокгольм и другие местности королевства.

В одном из писем, направленных в Швецию, полковник Лагеркранц писал своей жене: «Мы живем в жалкое время и имеем плохих генералов, глупых голов, которые несправедливы к хорошим и отважным людям, они назначают офицерами конюхов и мальчишек и никогда не думают о защите страны, а когда приближается неприятель, то не противятся ему, а идут до самого Гельсингфорса, а оттуда морем убегают в Швецию и т. д.». Правда это или вымысел, но история о письме передавалась из уст в уста и попала даже в петербургские газеты.

Тибуртиус хотел знать, будут ли выполнены условия капитуляции.

– Наверняка. Россия довольна вашим образом действий. Вот так. А почему, кстати, вы бросили свою отличную артиллерию?

Действия, конечно, позорные, как и затопление во Фридрихсгаме и Борго артиллерии, которую подняли русские.

Тибуртиус спросил: как ваши люди относятся к смерти Краснощекова?

– Радуются, что избавились от такого тирана.

Беседа закончилась. Побежденные спешили на корабли[437].

По слухам, финские полки восхваляли царицу за свое освобождение и просто радовались. Офицеры продавали своих лошадей русским, избыток предложения сбил цену почти до нуля. В порту происходили неприятные конфликты. На кораблях не хватало места. Сотни бочек солдатского хлеба и овса улетали за борт. Просто так. Не было ни малейшей возможности вовремя поесть, раздать еду беженцам и даже накормить лошадей. Именно эти сложности больше всего огорчали голодных солдат.

Ясности не появлялось. Мучила неопределенность относительно места назначения и транспорта. Может, все-таки стоило пожертвовать последней каплей крови? Войска скитались от лагеря к лагерю «словно овцы без пастуха». Собственная жизнь сохранена, в то время как страна «отдана» навсегда. Гордость была сломана, что причиняло боль. Будем ли мы и вправду служить русской власти «жизнью и кровью»? Капитаны Пешелль и Фрезе из Эстерботнийского полка просили изменить формулировку[438].

Глава V

Мечи и орала

Тогда говорит ему Иисус: возврати меч твой в его место, ибо все, взявшие меч, мечом погибнут.

Евангелие от Матфея 26:52

Петушиный бой

Эстерботнийский полк, который из-за угрозы нападения с моря играл роль морской пехоты, сложил вместе с другими полками оружие и флаг. Буря на море улеглась, но в головах еще бушевал ураган. Отношения между офицерами вроде были братскими, но только на манер Каина и Авеля. В такие подлые времена кто-то считал себя героем, не получившим должных почестей, а кто-то становился жертвой бесчестных интриганов.

Деньги – вот проблема, которую невозможно обойти. Яма нищеты и могила находятся рядом. Мертвые и больные не отдают долги. Откуда талеры могли поступить к осажденным? У кого-то имелись при себе какие-то небольшие сбережения, а у иных и тех не было. Перекрестная задолженность, банкротство и кредиты под залог доставляли головную боль.

Капитан Мартин Фрезе, бог знает сколько раз, спрашивал у лейтенанта Людвига Фриденрайха, когда, наконец, тот вернет ему деньги, 20 или 40 серебряных талеров. Сумма вроде была невелика. Где-то в Швеции у молодого дворянина был поручитель – его отец-судья, к тому же еще и имевший свое дело. В порту Гельсингфорса тем временем положение становилось все более более зыбким и ненадежным. Фриденрайх признавал свой долг перед Фрезе, но не говорил, когда его вернет. Кроме того, он еще и коня своего потерял.

Тем утром у всех было свободное время. В опустевшем лагере капитаны Фрезе, Пешелльи Каландер, атакже прапорщик Карл Борг трапезничали. Никакого празднования, никаких угощений не было. Фрезе пошел доставать хлеб из своего сундука. Тут ему встретился Фриденрайх. Фрезе поприветствовал его и одновременно напомнил: «Добрый день, лейтенант, когда долг вернешь?»

Фриденрайх больше не мог ходить в разведку в лагерь русских, потому что недавно потерял коня. Все шло не в масть.

– Денег нет.

– Значит, не хочешь платить?

– Денег нет.

– Ты – обманщик и мошенник.

Фрезе и Фриденрайх принялись кричать друг на друга. Тому было много зрителей и слушателей, в том числе военный фискал, который в силу своей должности вполне мог стать посредником в этом споре.

Фрезе зашел-таки в свою палатку, но достал оттуда совсем не еду, как собирался. Фриденрайх уже был при оружии. Оба отступили на два шага. По меньшей мере пять офицеров догадались о том, что должно было за этим последовать.

Дуэли в Швеции были запрещены королевским указом еще за 50 лет до Войны «шляп». Но Фрезе и Фриденрайх знали международные правила и европейские традиции дуэли. Однако в то время в Гельсингфорсе всем было не до того, чтобы соблюдать церемонию вызова и подбора секундантов. Один из них двоих предложил пойти в лес и там «наедине решить свой вопрос». То, что должно было произойти, не предназначалось для посторонних глаз, а свидетели тому не подзадоривали противников громкими возгласами.

В источниках нет упоминаний о пьянстве, да и само действо, конечно, отличалось от пьяной поножовщины. Оружие даже не пришлось выбирать, у Фриденрайха вместе с конем пропало только седло, но не пистолеты. Шпаги тоже были в хорошем состоянии, лезвия отполированы оружейниками Фридрихсгама и «сияли, как серебро», шпага Фрезе была даже с серебряной рукоятью[439].

Фриденрайх вынул из кармана носовой платок. Знаки и смысл остались неясными, но было понятно, что он собирается ударить Фрезе по лицу.

Возможно, Фрезе предложил мировую или отсрочку, но Фриденрайх ответил, что это нужно решить здесь и сейчас, и тут же сделал выпад шпагой. Фрезе воскликнул: «Ты хочешь убить меня».

Они сцепились. Началась схватка на шпагах, но искусство боя было вскоре забыто. Они просто «дрались на скале, словно два петуха». Фрезе увернулся от удара шпаги и вцепился в волосы противника. Борьба продолжилась на земле. 54-летний Фрезе сбил 24-летнего Фриденрайха с ног и подмял под себя с криком: «Ты мошенник и негодяй».

Следующие слова зрители не смогли разобрать, а кто-то неправильно их запомнил из-за своей предвзятости. Кажется, Фриденрайх простонал: «Господин капитан, господин капитан, умоляю, оставьте меня в покое, я ранен», – или что-то в этом роде.

В более надежных источниках говорится, что Фрезе вернулся в лагерь с разорванным рукавом. Квартирмейстер Авраам Фонтель заметил небольшое пятно крови на его сапоге и дыру на левой стороне сюртука. Фрезе, пряча свои руки, тотчас вымыл их и объяснил подпоручику Туйулину: «Будь человеком, за скалой лежит лейтенант Фриденрайх, посмотри, чтобы кто-то сделал ему перевязку, я не могу быстро вызвать фельдшера, мы с ним прогулялись (litet ute), и я пронзил шпагой его бедро, похоже не насмерть, крови не видел».

Пешелль, у которого самого ранее были стычки с Фрезе, и Каландер, которого тот однажды облил вином, услышали более жестокие слова. Бледный Фрезе сказал, вымыв руки: «Он лежит там, кровь течет, как из бочки, я снял с него брюки, Бог знает, как это произошло. – Куда ты попал? – В левое бедро, что сделано, то сделано».

Туйулин и Борг нашли Фриденрайха лежащим на земле, рядом лежали его шляпа, сапоги и окровавленные брюки. Шпага была в ножнах. Лицо Фриденрайха было «иссиня-черным». Он попросил перевязать рану, кровь из которой пропитала носовой платок. Туйулин сказал: «Прости Господи, господин лейтенант, вы в таком ужасном состоянии». На что Фриденрайх ответил: «Судьба привела меня сюда, как видите. Будьте добры, любезный Туйулин, подайте воды, чтобы я смог смочить губы».

Туйулин послал солдата Петтера Стенбека принести что-нибудь выпить, а трое других притащили полевую кровать в качестве носилок.

Фельдшер Хенрик Йохан Гумбле наложил повязку. Кровотечение прекратилось, но, судя по отеку, что-то было не так. Гамбл измерил колотую рану: глубина прокола составляла одну костяшку пальца, а длина – более половины пальца. Фриденрайха знобило. В порту фурьер Андерс Сарон наконец-то стал раздавать водку[440].

По домам

Лейб-гвардия шла от Кампена через церковное кладбище (нынешняя Сенатская площадь Хельсинки) к Катаянокке. Подразделения не кидались суматошно на причалы, а держались вместе[441].

В Гельсингфорсе было немало кораблей, пригодных для эвакуации, но все равно их не хватало. Торговые суда – многие из них полностью или наполовину загруженные – плохо подходили для перевозки людей. Одних только шведских пехотинцев, способных самостоятельно передвигаться, было около четырех тысяч[442]. Тяжелораненным солдатам Эстерботнийского полка никто не оказывал медицинской помощи на суше, да и возможности добраться до домой у них не было тоже. Уже на трапах кораблей офицеры могли им сказать: «Для вас здесь нет места»[443].

Высокопоставленные лица резервировали себе места на кораблях, покупая билеты. Тибуртиус вместе с подполковником Шпарреном попал на штральзундский корабль «Магдалена Доротея» и даже получил собственную каюту.

28 августа, в день, когда были подняты якоря, исполнился год со дня отбытия флота из Стокгольма. Теперь северо-восточный ветер гнал суда к мысу Порккала. Напоследок в Гельсингфорсе раздалась серия залпов, произведенная русскими в честь их победы. Отсутствие лоцмана пугало как никогда. Погода портилась, надвигался осенний шторм. У Тверминне один шведский корабль сел на мель. «Магдалена Доротея» едва не столкнулась с другой бедой.

Внезапно ветер поменял направление на обратное. А тут еще болезни, не знающие, что такое перемирие. Тибуртиусу предстояло много работы, чтобы помочь людям на судне. Лохмотья вместо одежды, несносные насекомые, жалостные стоны, несъедобная пища – все внушало ужас. Неважно, чем болели люди – сыпь или дизентерия, – но снасти, палуба, кровати – всё было испачкано «кровяной грязью». Священник удивлялся, как кто-то в трюме, находясь в таком жутком смраде, еще мог остаться живым. Более здоровые сдавались, «казалось, что все сознательно отправлялись на погибель». Умерших сбрасывали за борт или закапывали на берегу.

В штиль галеры буксировали парусные суда. Одна из галер налетела на «Доротею Магдалену», да так сильно, что у ней оказались поломаны бортовые весла. Виновник происшествия «хотел силой отвести нашего капитана на галеру, но, когда капитан заявил, что насилию будет противостоять насилие, тот тихо удалился».

Погода никак не улучшалась. Появился «ужасный, зловонный запах» и опустилась жуткая тьма. Нельзя было «разглядеть борта корабля». Путем маневрирования, буксировки и использования канатов «Доротея Магдалена» все-таки вышла в открытые воды у Корпострёма напротив лоцманского домика[444].

На другом судне лейтенант Людвиг Фриденрайх в лихорадке спросил фельдшера Гумбле: «Поможет ли Господь нам добраться до Стокгольма?» Кто знает. Рана гноилась, постель была влажной. С собой был аптечный сундук. Сжимающая повязка и «кровоостанавливающие средства» немного помогли. Гумбле сказал: «Артерия повреждена, нужно ампутировать ногу». Фриденрайх отказался: «Лучше умру». Аптекарь не стал принуждать офицера, который был «хозяином своего тела». У Фриденрайха были сильные головные боли, он не мог мочиться.

Офицер умолял позвать священника, однако его не было на этом судне, и стоило больших трудов его найти. Фриденрайху было действительно важно получить вечное спасение. Ради этого в грозу какой-то смельчак отправился за священником на маленькой лодке, веруя в то, что «с ним ничего не может случиться, кроме встречи с Богом». Он таки привез батальонного проповедника с прама «Геркулес».

Фриденрайх был доставлен вместе с другими больными на полуостров Гангут. Во время причастия он выразил свою последнюю волю: пусть меня заберет дочь лейтенанта Гисселькорса. Невеста, а может, возлюбленная, находилась далеко в Эстерботтене. В ночь на 5 сентября Фриденрайх скончался[445].

Возвращение домой доставило всем немало хлопот. Многие герои Вестерботнийского полка из Вильманстранда не вернулись. Они бы посчитали эту поездку в Стокгольм несправедливой. По суше можно было бы добраться до Эстерботтена, прихватив с собой кое-какие вещи из Гельсингфорса. Уже оказавшись на море, кто-то сказал, что договор о капитуляции предусматривал и маршрут возвращения по суше. На кораблях погибло так много людей, что губернский крестьянский представитель подал в суд на командира полка, словно он виноват в смертях[446].

Гельсингфорс не стал счастливым завершением кампании и для кавалерии: под командованием полковника Фрайденфельта она двинулась через Эстерботтен в сторону Швеции.

При этом просто забыли подковать коней, среди которых были даже 30-летние лошади-ветераны. Перегрузки растягивали им сухожилия, а ледяная трава вызывала проблемы с кишечником. Шерсть не блестела, и грива не развевалась. Мало кто из этих кляч дожил до весны. Многих бросили умирать мучительной смертью в Васа. Маленький отряд ротмистра Райнекена дошел до Торнио и участвовал в схватках в Оверботтене[447]. Фрайденфельт погиб в торосах.

Русские тоже торопились вернуться домой. Жизни тысяч людей оставались под угрозой даже во время перемирия. «Не рекомендовалось оставаться там, где число больных ежедневно росло, и их лечение и уход в полевых условиях были плохими из-за приближающихся холодов». Части военной машины были просто оставлены в Финляндии, в провинциях Тавастланд и Эстерботтен, но для большинства русских Финляндия уже ушла в прошлое. Императрица подтвердила окончание кампании и начало триумфа[448].

В Петербурге Дитхард старался максимально быстро организовать свое возвращение в Данию, чтобы «припасть к ногам милостивейшего короля и представить самый скромный отчет о своем участии в военном походе». В Копенгаген он добрался на английском торговом судне, попав в осенний шторм. Дания не воспользовалась информацией о Финляндии, однако к радости военных историков, дневники Дитхарда и Гауха до сих пор хранятся в Королевской библиотеке Дании[449].

Ласси переехал в Борго, который был «больше и уютнее», чем Гельсингфорс, и к тому же в нем была «даже хорошая вода». Офицеры русской армии получили благодарственные письмаи медали от Елизаветы Петровны. Жители Эстернюланда были довольно «забитым населением». Сословные дворяне остались в Швеции. Богослужения проводились на шведском и финском языках. Безопасность в стране медленно, но восстанавливалась. «Вряд ли у бедняков появился хлеб», но торговцы уже начали поставлять сено и овес.

Ласси отправился на зиму в свое имение неподалеку от Риги и оттуда подал прошение об отставке. Дожив до 68 лет, он жаждал покоя и более широкого признания. На его прошение ответ пришел не сразу. Возможно, двор был недоволен тем, что он не арестовал всех шведов и финнов. «Так думали люди, которые не имели ни малейшего представления о реальных обстоятельствах». В российской историографии Ласси, однако, включен в число величайших военачальников первой половины XVIII в.

На обратном пути Лерхе оказался в компании офицеров, которые обладали познаниями в естественных науках и местных языках[450]. Поздней осенью прибрежная дорога была полностью разбита из-за бесконечных маршей армии и движения гужевых повозок. Маршрут из Борго пролегал в Коскенкюля, далее к церкви в Перно и в «прекрасный каменный дворец» Сарвилахти. Ночлег в пустом доме в Силтакюля был неудобным, потому что «туда еще никто не вернулся». Путешествие продолжилось через Коркеакоски в Фридрихсгам, к восстановлению которого приступил русский комендант.

Ураган разрушил мосты и повалил много деревьев, падавших на дорогу. Деревни были сожжены дотла. В укромном месте Мянтлахти, служившем шведам убежищем, Лерхе и его спутники заткнули тряпками оконные проемы в доме и попытались согреться. В конце концов, улеглись на снегу рядом с казачьим костром. В Выборге Лерхе, несомненно, не тосковал по Финляндии[451]. То же, вероятно, можно сказать и о Тибуртиусе Тибурце, войны для которого теперь уже остались позади. Тибуртиус провел последние 40 лет своей жизни в Эстергётланде в качестве настоятеля монастырского прихода в Врете. Он также был членом риксдага и писателем.

За заслуги в области горного и лесного дела, исследований птиц, рыбы и сельского хозяйства Шведская академия наук назначила его своим членом. Военный дневник Лерхе был опубликован лишь спустя десятилетия после его смерти[452].

Consummatum est

17 сентября 1742 г. Левенгаупт и Будденброк прибыли на корабле в Стокгольм. Они фактически находились под арестом, им грозило линчевание или побитие камнями. Столицу и провинции захватила какая-то паранойя поиска и наказания виновных. Партия «шляп» пылала лютой ненавистью. Многим нужна была смерть «за народ».

В Японии самураи совершали сеппуку, но в свойственное каролинерам христианское понятие чести не входило ритуальное самоубийство. Совершить самоубийство можно было, погибнув на поле битвы.

Сословия учредили комиссию, которая объединилась с высшим военным трибуналом. Военные статьи были инструментами политики. Канцлер юстиции подготовил обвинения. Война была начата на законных основаниях, тут возражений не существовало, зато ко всему остальному они были.

Левенгаупт лгал в своих докладах, вводил в заблуждение короля, рискдаг, риксрод и канцлера, взламывал печати на письмах, нарушал свободы и заключал невиновных в тюрьму. Лёвинг не обжаловал действия властей, эти обвинения касались профессиональных офицеров и государственных служащих. Левенгаупт считал, что нарушал тайну корреспонденции только в Кюмменьгарде, где неофициальный комитет вскрывал почту. Он винил погодные условия в проблемах с передачей информации в Стокгольм, что, вероятно, было справедливо[453].

В поражении при Вильманстранде вины Левенгаупта не было, но его неуверенность в начале зимы на Карельском перешейке стала предметом обвинения. По мнению канцлера юстиции, он упустил прекрасный шанс во внешней политике. Левенгаупт считал, что слова про упущенный «прекрасный шанс» относятся к флоту, медлительность которого уже летом сорвала планы по тайным наступательным операциям.

Главнокомандующий вряд ли заглядывал в землянки и беспокоился по поводу массовых захоронений в том печально известном зимнем лагере. Канцлер юстиции считал, что характер действий в День дурака и атмосфера как в преисподней продолжились в Кюмени, Форсбю, Борго, Домарбю и Гельсингфорсе. Один за другим офицеры на суде докладывали о промахах и упущениях.

Левенгаупт ссылался на историю, указывая на трудности во время всех военных походов в Финляндии. В прежние времена военачальники Нирот, Либекер и Армфельт обеспечивали свои небольшие армии за счет местного населения, но снабжение во время Войны «шляп» осуществлялось из запасов прибрежных складов, которые флот отказывался грузить и доставлять.

Канцлер юстиции объяснил по-простому, что идея войны заключалась в усилении положения государства, а не в его ослаблении, в приобретении чего-нибудь, но не в потере. Левенгаупт сдал крепости, транспортные пути, земли и города и нанес королевству жесточайшее поражение и навлек несчастье, гнев и позор. Исход несостоявшихся боев не мог быть более ужасным, чем фактическое уничтожение финской армии, артиллерии, боеприпасов и продовольственных складов.

«Беспокойный характер» финнов вообще не имел значения в этих условиях. Канцлер юстиции заявил, что российский Манифест не оттолкнул население, которое с воодушевлением оказывало сопротивление врагу, следуя законам своих предков и всей Швеции[454]. Сословная комиссия также уверяла – в духе Даниэля Юслениуса – что финны являются надежным, честным и бесстрашным народом, как это было в прошлом, и как это остается в настоящем времени. Это заключение не могли опровергнуть ни протоколы военного совета, ни слова Буске, свидетельствовавшие, что, начиная с Фридрихсгама, именно финны грозили сдаться и бросали свое оружие, потому что ушли «далеко от своих домов и хозяйств».

Левенгаупт в суде публично и лично просил прощения у финского народа, который он непреднамеренно оскорбил, подрывая его честь и добрую репутацию[455].

«Каждый раз я всем сердцем желал встречи с врагом» клялся Левенгаупт. Безумие в Домарбю, конечно же, повторилось. Даже в суде Левенгаупт потерпел поражение. Особенно Дидрон и Эггерс критиковали его в своих показаниях[456]. Дидрон сожалел об отказе от настоящего боя, на что Левенгаупт ответил, что никаких планов битвы не существовало ни на бумаге, ни в его мыслях, а тем более с учетом той местности, и Дидрону следовало понимать, что лишь кавалерия обнаружила противника, который, похоже, не собирался навязать большой бой[457].

Действительно, никакого плана действий, по крайней мере, в письменной форме, не было. Так, только в начале августа сам Дидрон осведомился о новом размещении больных людей и лошадей[458]. Его собственный сын, корнет Карл Дидрон, в то время находился в очень плохом состоянии, и его пришлось нести на носилках в его рустхольм[459].

Словесный поединок, однако, складывался не в пользу Левенгаупта, который терпеливо и мучительно повторял, что русские нападали первыми, только будучи уверенными в своем превосходстве в живой силе и вооружении, поэтому Швеция не могла атаковать, исходя из своих условий. Всё так, но почему Левенгаупт отвергал как неудачную каждую позицию? Свои ошеломляющие оправдательные письма он адресовал «тому, кто не знает истинных причин военной кампании, тому, кто строит свое мудрствование на слухах… кто не знает ни сути, ни истории дела, а смотрит на него как постороннее лицо…»[460].

Вопросы были короткими и некорректными. Левенгаупт надеялся, что протоколы военного совета будут напечатаны, «чтобы глаза всех открылись и они увидели, что я делал все возможное для величия империи». К сожалению, «небесный суд, хорошо просвещенный и бесстрастный, имея славу Божию и явление истины как путеводную звезду», не рассматривал это дело. Земной суд был предсказуемым. «В качестве заслуженного наказания для самого себя и в качестве устрашения и предостережения другим» граф Карл Эмиль Левенгаупт «лишается чести, жизни и имущества и будет казнен»[461].

Смертный приговор, вынесенный Будденброку, шел вразрез с принципом соблюдения норм права. После битвы при Вильманстранде Будденброк целый год служил в звании генерал-лейтенанта и ничем не замарал чести мундира. Осенью 1742 г. обращенная в прошлое активность военного правосудия сделала его наравне с Левенгауптом вторым главным злодеем войны.

В качестве заместителя главнокомандующего войск в Финляндии Будденброк отложил подготовку к выступлению армии весной и летом 1741 г., и судьи не признали «нужду и бедствия» уважительными причинами. Затруднения в мобилизации были серьезной проблемой, а для Вильманстранда стали критическими. Обвинитель доказал, что у генерал-майора Карла Хенрика Врангеля не хватило людей только по вине Будденброка, а исходя из расчетов расстояний и времени, он успел бы прийти на помощь из Курвилы, но не захотел и тем самым обрек Врангеля на гибель[462].

Абсолютно предвзятый Врангель стал ключевым свидетелем и источником альтернативной истины. Отчаянная смелость и самоуправство оказались добродетелями. Врангель снискал славу благодаря своим ранениям и плену.

Врангель, должно быть, солгал в деталях. Сам он не писал Будденброку экстренного сообщения о своем ночном марше, а написал его Лагерхьельм, который был уже мертв ко времени процесса. В суде Врангель утверждал, что среди доказательств отсутствует один оригинальный экземпляр документа. Будденброк поклялся Богом и своей совестью в обратном, но это оказалось напрасно. Врангель выдумал, что Будденброк должен был атаковать Армилу, чтобы зажать в тиски русских[463]. В ходе судебного разбирательства попытки Врангеля доказать сотрудничество Будденброка с противником увенчались успехом. Будденброка охватила бессильная ярость перед лицом убийц, наделенных судебной властью. Он признавал, что отчасти был виновен в неудачах, случившихся в Мюллюкюля и Марттиле, но не более того! Не было никаких разумных мотивов для подстрекательства к резне в Вильманстранде и предательству Врангеля. Там столкнулись два спесивых генерала, но у Будденброка все же не было умысла угробить половину армии[464].

Дворянство отстранилось от вынесения смертного приговора Будденброку. Даже «колпаки». Финские представители в Рыцарском собрании подчеркнули, что это не совсем то, что они хотели. Представитель семьи Армфельт упомянул, что еще недавно предатель пользовался благосклонностью короля. Будденброк сопровождал Фредрика I на охоте. Кстати, привилегия знати участвовать в охоте бесила безродных.

Будденброк надеялся на расстрел, но особые меры не соответствовали традициям и духу времени. Представительный военный эскорт доставил Будденброка к месту казни. Толпа ревела на улицах, высовывалась из дверей и окон. Будденброк отказался от слов утешения: «Я готов, я хочу умереть сейчас». Летним вечером солнце садилось. Он поднял руки к небу, произнес на латыни последние слова Иисуса: “Consummatum est”, что означает «Свершилось». Барон генерал-лейтенант Генрих Магнус фон Будденброк положил свою голову на плаху и смерть принял достойно[465].

Как командующий, Левенгаупт обладал весьма мягким характером. Ему сочувствовали, но скрытно. Левенгаупт не был злым человеком, он был просто бездарным. В этом выборе главнокомандующего была вина сословий. Он стал жертвой финляндских условий и противодействия со стороны своих подчиненных, его авторитет пострадал от политических игр в Стокгольме. А кто еще мог бы справиться с такой задачей? Если грешник принадлежит к высшей знати, то он всегда возвысится над строгой буквой закона. Казнь графа и лантмаршала нарушила права Эры свобод, замарала кровью представителей сословий и будущие поколения. К сожалению, несправедливость была неизбежной. Толпа яростно требовала мести.

Левенгаупт ожидал дня казни в опрятной квартире на третьем этаже здания суда Кастенгоф. Он не гремел кандалами и не гадил в бочку из-под селедки. Говорили, что из Кастенгофа «мышь не сбежит», но генерал в этом все же преуспел.

В том же доме на втором этаже жила семья полковника Спарре, но на тот момент квартира была пуста, а семья в полном составе находилась за городом. Сообщники Левенгаупта, которых источники называют его «подручными», проникли в комнаты Спарре и проделали дыру в потолке. Отверстие оказалось прямо под кроватью Левенгаупта, и, чтобы его расширить, пришлось даже немного разобрать каменную кладку. Вероятно, начальник охраны Кастенгофа закрыл глаза на происходящее из сочувствия или за взятку. У сообщников узника был ключ. По одной из версий, сын приговоренного к смертной казни, Карл Эмиль младший, вошел через первый этаж под видом слуги, затем переоделся, прошел в квартиру Спарре, забрался на стол, выпилил часть балки потолочного перекрытия и помог отцу спуститься вниз.

Свидетели видели, как некая фигура в костюме садовника с корзиной в руке спустилась из дома по лестнице на темную улицу. Отсутствие осужденного только через четыре часа заметили слуги, которые подавали еду. Поднялся адский вой партии его противников! Власти обещали вознаграждение за поимку Левенгаупта, а все честные люди разозлились. Впрочем, капитан-лейтенант Терсмеден (будущий адмирал) хоть и выследил Левенгаупта-младшего, но предупредил: «Спрячь отца подальше от глаз».

Уплыть за границу через Балтийское море можно было только на крупном судне. Преследователи принялись проверять все такие суда и даже шлюпки в порту Стокгольма. Беглеца ожидала яхта «Гадда», направлявшаяся в Данциг. Левенгаупта, вероятно, выдал ее капитан. Граф был в матросской одежде и шляпе, из-под которой торчали его седые волосы. У него с собой была лишь пара сумок, да корзины с едой и вином. Все вновь задержанные рыдали, включая самого Левенгаупта: «Да, на всё Божья воля!»

Хотя Левенгаупт был храбрым человеком, он испугался. Он очень надеялся на милосердное обращение к своим помощникам, которое и было проявлено, потому что в сословном обществе преданность хозяину ценилась и была большой добродетелью.

Теперь Левенгаупта заковали в кандалы. Тщетно он просил отсрочки казни, ссылаясь на необходимость душепопечения. Уже на следующий день палач был готов к работе[466]. По мнению Терсмедена, казнь «противоречила всем шведским законам». Но когда грохочут пушки, законы молчат, тем более, если мятежники из Даларны танцуют на улицах Стокгольма[467]. Власть была вынуждена бросить кусок мяса оголодавшим волкам. Неважно, кто там был самым отчаянным преступником, а кто только самым ненавистным и самым невезучим. Толпа на площади замолкла и затаила дыхание, когда Левенгаупт, безмолвно, сделал свой последний вздох. Главный виновник бесконечной войны лишился головы, в которой, возможно, два года назад был спрятан умный план[468].

Наравне с другими, финские священники Йохан Амнелл и Даниэль Юслениус принимали участие в вынесении приговоров по военным преступлениям. В случаях Будденброка и Левенгаупта рассматривалось исключение из состава комиссии финских представителей – возможно, они не могли быть беспристрастными по отношению к обвиняемым, которые разорили Финляндию[469]. В других случаях распутывание клубков преступлений занимало годы. Атмосфера накалилась, когда прозвучали обвинения в адрес офицеров. Крестьяне, мировые судьи и трактирщики требовали для себя компенсации, но редко добивались успеха[470]. Профессор Королевского Абоского университета Алгот Скарин в своем письме заявил, что ни один русский не совершал таких жестокостей против населения, как шведы[471].

Окровавленное белье осталось не достиранным. Будь судебная система более объективной, жизнь Дидрона, например, висела бы на волоске. Ведь именно он весной и летом 1741 г. рекомендовал избегать сражений и отступать из-за нехватки фуража для кавалерии, и так делал все время и по любому поводу. На военных советах Дидрон был постоянным источником пораженческих настроений. Но Дидрону на судебном процессе, в отличие от Левенгаупта, было разрешено привести своих свидетелей. Разве я не приказал отступать в полном порядке, доказывал он? Разве я не говорил, что с Божьей помощью мы можем противостоять врагу? Он постоянно представлял главнокомандующего скрытным человеком, который никому ничего не говорил ни заранее, ни позднее, а только обещал давать указания в свое время и единолично отдавал или не отдавал приказы[472].

На процессе было достаточно совсем небезобидных наблюдателей и продолжателей. Полковник Карл Магнус де ла Валль из Уппландского полка утверждал, что протоколы военных советов никогда не зачитывались и не подписывались, поэтому они ничего не доказывали[473]. Каждый мог отрицать свою роль в принятии и продвижении идеи капитуляции. Сословная комиссия спустила собак на всех без разбора. В качестве штрафа Дидрон отдал годовую зарплату бостелю в Вадстене. А по-своему самый наглый и дерзкий негодяй Абрахам Фалкенгрен избежал наказания, потому что действия флота не были главным вопросом[474].

Судебный процесс над командующим Нюландского пехотного полка полковником Эриком Фрёбергом позволяет понять психологическое состояние людей на той войне. Фрёберг много думал о Мянтлахти. «Каждый опытный солдат и офицер знает, что враг, идущий в атаку, обязательно найдет путь через поля и леса». Фрёберг сравнивал свое участие в походе на Украину в 1708 г. и Норвегию в 1718 г., где естественные преграды были другого порядка и не были сплошной трясиной.

Фрёберг не нарушал никакого приказа в Мянтлахти, по крайней мере, письменного. Если бы Левенгаупт прямо сказал: «Сражайтесь до последней капли крови», Фрёберг бы «положился на Бога, который любит послушание и порядок среди людей, но ненавидит непокорность и беспорядок».

Намеки на измену были надуманными, поскольку летом 1742 г. никто не снимал Фрёберга с должности. Он с чистой совестью принимал участие в военных советах Левенгаупта вплоть до Гельсингфорса. В Домарбю в день позора, 10 августа, Фрёберг, уже в другом обличье, реорганизовал должности, освободившиеся из-за смертей в своем полку[475]. На суде Фрёберг клялся спасением своей души, что господа военачальники даже устно не укоряли его за события в Мянтлахти. Лишь на корабле по пути в Швецию в его адрес немного съехидничал лейтенант Бромель, и это был тот самый человек, который спас артиллерию на засеке.

Военный обвинитель не мог понять, почему Фрёберг побоялся сжечь сухие деревья. Да это было просто невозможно! Прокурору надо было бы призвать в свидетели тех, кто занимался подсечным хозяйством и знал, что деревья, поваленные зимой и весной, пропитанные соком и смолой, не горят летом. В Мянтлахти они просто лежали, перепутавшись корнями, все еще не засохшие.

Выслушать всех причастных к этому было невозможно, многие были похоронены кто в земле, кто в море. Обвинители не были полностью осведомлены об инструкциях Левенгаупта и Буске для Фрёберга. Вероятно, многим казалось, что страх от увиденного на Судный день столба пыли, поднятого всего лишь 80 скачущими лошадьми, был проявлением трусости. Однако этих коней можно было счесть только впоследствии, если вообще было возможно. «Во все времена и по сей день, когда командир сам что-то замечает, находит и сообщает, то необязательно, чтобы рядом были свидетели, часто приходится полагаться на наблюдения нескольких офицеров и солдат»[476]. Фрёберг подробно объяснил, как ему удалось не задержаться, а вовремя прибыть в Фридрихсгам целым и невредимым. Он взял на себя ответственность за последствия, в тех случаях, когда что-то шло не так. Бывший солдат, крестьянин Паули из Хёппиля, передал ложные сведения в Мянтлахти, но на суде Фрёберг не винил его ни в чем, скорее наоборот, поблагодарил его за то, что все подданные Швеции и народ Финляндии «помогали нашему оружию ради собственного блага». Пожилой полковник в глубине души понимал мужчин и женщин, помогавших ему.

«Я не знаю, какая отвага больше – та, когда добровольно подвергаешь себя смертельной опасности и стремишься за это получить золото, деньги и славу, или та, когда оказываешься захваченным врагом и испытываешь ужасы войны без какой-либо оплаты и вознаграждения».

Построить укрепления на засеках сложнее, чем соорудить их на бумаге. Сосны валили, как придется. Каждое лето повсюду случались лесные пожары, да и враг также умело их разжигал. «Силу огня знает только тот, кто его видел», – сказал Фрёберг. В вопросах знания местности и климата Фрёберг был уверен в себе и даже надменен: «Каждый, кто воевал в Могилёве в 1708 году и в Норвегии в 1718 году, знает…»[477]

Суд учел сорокалетний опыт Фрёберга и не назвал его трусом, но отметил, что в Мянтлахти он действовал некомпетентно: в итоге тот потерял только должность.

Отпуск на время заседаний риксдага 1742 г. был для офицеров вполне законным и даже облегчил их положение на допросах по сравнению с теми, кто в это же время безуспешно воевал в Финляндии. Топора избежали даже те, кто сдался, не видя врага, в Тавастгусте и Нейшлоте. Возможно, потому, что прецеденты были бы нелепы для будущих осад. Поражения случались, к ним не относились равнодушно. Проигравший занял свое место в планах союзников и в сердцах потомков, но дурачество перечеркнуло военную историю. Трудно представить в ней главу о том, чтобы армия Дании шла маршем из Мальмё в Стокгольм, собирая по пути ключи от крепостей и флаги гарнизонов.

После бегства и позора римляне устраивали «децимацию», казня каждого десятого в опозорившемся легионе, но такое истребление не подходило для воинов малонаселенного Севера.

Кровь несчастного капрала или лейтенанта во время Войны «шляп» взывала к мести за страну против нечестивцев, которые привели армию на поля бесчестия. Самой современной чертой судебных процессов была их гласность и публикация большого количества документов. Депутаты сейма забирали тома домой в свои личные библиотеки, если им хотелось изучить эту странную войну.

Во время кризиса формы правления в 1743 г. возникла идея, что народ должен быть «хозяином» сейма, а депутаты парламента должны подчиняться своим избирателям, а не наоборот[478]. Однако самообвинения комитетов и комиссий затихли. Партия «шляп» не была запрещена и, в конечном счете, даже не была отлучена от власти. Обошлись обезглавливанием нескольких «козлов отпущения»[479]. Расследование и осуждение не коснулись причин войны, что могло бы послужить вынесением смертного приговора, например, епископу Бенцелиусу, ландмаршалу Тессину и президенту канцелярии Юлленборгу, а почему бы и не самому королю.

Мир

В бедные на героев времена вернулась популярность Стаффана Лёвинга. На Севере сама собой шла маленькая партизанская война. Лёвинг переодевался в оленьи шкуры, лопарские сапоги и носил кошелек из кошачьей кожи. Он дрался в Карлё, а в Торнио поджидал русские обозы с мукой. И после всех этих подвигов одинокий герой остался в живых[480].

День дураков мог вот-вот повториться, но уже иначе. По Швеции распространялась ложь о 50 тысячах финнов, готовящихся восстать. Их достаточно только назвать «войском» и дать оружие. Не ударят ли в полночь 23 июля 1743 г. по арсеналам в Гельсингфорсе, Фридрихсгаме и Або? Могут захватить кассу в военном комиссариате… затем разгромить гарнизоны. Но по Божьей милости все это осталось на уровне чьих-то домыслов[481].

Елизавета Петровна была в некотором роде гуманным правителем. Она мягко проводила чистки в своем окружении и даже иногда всхлипывала по погибшим в победоносных сражениях. Но императрица не спускала тем, кто перешел ей дорогу[482]. С жителями Финляндии у Елизаветы Петровны не было личных счетов, но случись восстание, она его, конечно, подавила бы на корню.

Швеция пыталась нивелировать и сгладить свои промахи. В 1743 г. стратегические цели были уже не такими масштабными. Россия оснащала свой флот, не выпуская из рук Финляндию, куда в случае необходимости могла прийти армия покрупнее[483]. Шведы осмеливались заходить только на Аландские острова или в Нордботтен. Вторжение в Южную Финляндию провалилось. Держава дрожала. Шведский корабельный флот перемещался между островом Даго и мысом Гангут. Стокгольм выделил моряков также для поддержания внутреннего порядка.

Россия не была уверена в своей победе. Адмирал Головин ссылался на правило тридцатилетней давности: в море со Швецией можно сражаться только при соотношении сил три к двум. Для такого соотношения кораблей пока не хватало. Обе стороны следили друг за другом, ничем не рискуя[484].

В Финляндию из Литвы прибыл новый генерал-губернатор – Балтазар фон Кампенгаузен. Участники похода Киндерман и Кейт осели в Васе и в Або соответственно.

Во всем этом кошмаре эстерботнийцы сохраняли спокойствие. Количество завоевателей и просто проходивших через эти территории людей было для них большой нагрузкой. 28 сентября 1742 г. Киндерман позволил устроить в Васа собрание представителей ленов. Дворянство, духовенство и буржуазия напомнили о Манифесте и присягнули на верность. На совещании обсуждались не государственные вопросы, а проблемы содержания российских войск. Крестьянам из каждого прихода дали возможность принести присягу. На собрании ленов в Або 18 октября были представлены все сословия. Первые люди «Великого княжества Финляндского» с глубочайшим почтением просили Елизавету Петровну прислать в Финляндию князя.

Епископы были в бегах, но капитул назначал священников и благословлял несовершеннолетних на брак. Небольшие школы работали. Крестьяне при Королевской академии Або, у которых шведская армия забрала все сено, были поставлены перед необходимостью забивать скотину. Финансирование обучения и исследований прекратилось, и профессора спасались как могли. Консистория, однако, следила за библиотекой и архивом, и культура больше не страдала[485].

Завоеватель составил карту Финляндии и морские карты. «В любом случае, русские вскоре почувствовали, что у них есть время сделать то, чего шведская власть за последние 20 лет не смогла или не захотела сделать», – уверяет картограф Иан Стрэнг[486].

Пограничные территории без всякого сопротивления адаптировались к завоеванию и возобновили старые торговые отношения с востоком. Шел активный обмен монетами разных стран, маслом, водкой и голландским самокруточным табаком, который был крепче и дешевле, чем домашнее курево[487].

На смену военным глупостям вроде предоставления в дар независимости могла прийти государственная мудрость. У империи нашлось бы место для княжества. У Финляндии были многообещающие достоинства: море и реки на границах, ее языки и веру никто и не оспаривал. Неплохое местное самоуправление в ленах и приходах продолжало работать. Включение в состав другого государства никак не повлияло бы на приставов, ленсманов и дополнительных копиистов. Губернаторы, члены надворного суда и порядочные священники, поддерживающие Россию, нашлись бы как минимум из числа пресловутых «колпаков».

Да, в 1740-х гг. Финляндия не отличалась высокой культурой, развитой деловой и политической жизнью, ну и что с того! История подбрасывает сюрпризы и таким безликим странам. Равновеликие скандинавские державы в Европе не раз раскалывались, от них отделялись неоформившиеся территории, которые позже вызревали в государства. Для начала Финляндии подходила роль (великого) княжества или герцогства, находящегося под защитой России. Но у абсолютного победителя Войны «шляп» по понятным причинам внезапно пропал к этому интерес.

Англия и Дания выступали за мир, чтобы возобновить торговлю в Балтийском море. Елизавета Петровна желала вести переговоры напрямую со Швецией. Государственный советник Сёдеркройц и член высшего административного суда фон Нолькен – кто же еще! – прибыли в Або договариваться о мире. Переговоры потихоньку начались. Шведы что-то проблеяли о территориальных притязаниях, хотя с военной точки зрения результаты были неопровержимы.

Россия уже намеревалась нанести последний удар по Швеции – «удар милосердия» – через Аландские острова. Участники переговоров успели вовремя, и обошлось без него. Война началась с игры за престол, игрой за престол она и закончилась.

Швеция заявила, что, если русские перейдут границы дозволенного, шведскую корону унаследует датский принц. Возможно, в будущем объединенный Север и смог бы противостоять восточной сверхдержаве. Но внутренняя политика Швеции не приветствовала антироссийский настрой. Хенрик Вреде придумал уже вторую летучую фразу: «Свободнорожденные финны согласятся скорее на российское иго, чем на датское»[488].

Взяв себе лишь кусочки захваченных ею земель, Россия купила выгодную для себя монархию в Швеции. У Старого Пана, или Фредрика I, не было законнорожденных детей. Сословные представители выбрали наследником престола племянника Елизаветы Петровны, Гольштейн-Готторпского герцога Карла Петера Ульриха (ставшего вскоре императором Петром III), который, однако, от этого отказался, так как имел виды на российский престол. Другим претендентом был его дядя, любекский епископ Адольф Фридрих. В результате Елизавета Петровна одобрила его кандидатуру.

Сначала Россия предложила вернуть только собственно Финляндию и Эстерботтен. Посол Бестужев снова угрожал независимостью Финляндии. На переговорах шведы колебались, но и Россия не решалась заходить слишком далеко. По Абоскому мирному договору 7 августа 1743 г. граница сдвинулась к реке Кюмень и озеру Сайма. Отчизна потеряла 40 тысяч жителей Финляндии[489].

После войны

Самые известные отношения в Войне «шляп» завязались между генералом Джеймсом Кейтом и дочерью Абоского бургомистра Евой Мертен. Сахари Топелиус написал о «герцогине Финляндской» первый финский исторический роман, опираясь на предания и немногочисленные факты. Кейт был зачерствевшим воякой, Ева – 20-летней красавицей. Недостаток источников не подталкивал Топелиуса на пустословие. Одно современное исследование считает достаточно вероятным то, что речь шла о «теплой и крепкой любовной связи»[490]. Описывая Войну «шляп», Топелиус использовал дневник Тибуртиуса (“Historia om Finska kriget åren 1741 och 1742”), который был опубликован до того, как появилась какая-либо научная или хотя бы научно-популярная литература на эту тему[491].

В отрывках из документов и в доносах на уездном суде нет ни следа романтики. В Лохтео жена солдата Юхо Гопона Хассель вступала в сношения с тремя гусарами – невозможно сказать, была ли эта связь добровольной.

Солдат Кемской роты Юхо Пикман, человек женатый, подарил ребенка незамужней Валпури Яаконтютяр. Любовники бежали от наказания и от родителей Валпури к восточной границе. Когда Пикман по собственной инициативе вернулся, трибунал не стал карать его за дезертирство, но уездный суд наказал за прелюбодеяние[492].

Солдат Олоф Рёнлунд оправдывался на уездном суде в Палдамо: «Удрал, потому как еды не было». Кроме того, фельдфебель перед тем избил Рёнлунда, который взял для экзерциций чужое ружье за отсутствием собственного. В полуобморочном состоянии Рёнлунд брел из Южного Эстерботтена в Каухава, возможно, пытался украсть лошадь и какое-то серебряное кольцо. Ранее в Вильманстранде его уже наказывали шпицрутенами. Да и в отношениях с женщинами Рёнлунд вел себя преступным образом. Полковник Ганшоу и высшее руководство посчитали его вменяемым, но для казни его грехов не хватило[493].

Уроженец Саксонии Готфрид Хярхольд принял присягу весной 1741 г. и тогда же получил подъемные, но попал не в артиллеристы, а в Эстерботнийский гарнизонный полк. По какой-то причине Хярхольд до границы следовал за гусарами, откуда повернул в сторону Або, чтобы вернуться к своим лейб-драгунам. Вместе с ними он направился в Стокгольм. Несмотря на наличие пищи и жилья, Хярхольд бросил свой отряд, не явившись на сбор в Вестеросе. Он заболел и не смог отправиться туда. Его подобрал горожанин из Кристинестада. Хярхольд выздоровел и затерялся среди местного населения. Зарабатывал себе на жизнь врачеванием. В молодости он научился снимать боль в глазах. Появление объявлений о его розыске поставило точку на этой деятельности. Другие стокгольмские «врачеватели» указали на место, где он бродяжничает. На трибунале в Васа в 1746 г. Хярхольд слезно просил не выносить ему смертный приговор, чего, естественно, и добился.

Юхо Морд, родился в Стуркюро, человек средних лет, до войны был признан непригодным к военной службе. Но так как Морд обокрал и даже избил хозяина своей роты, купца Андерса Лонга, ленсман Калайоки отправил его на принудительные работы во Фридрихсгам. Еще до захвата крепости противником его перевели в Гельсингфорс. Во время неразберихи в сдающемся городе он вырвался на свободу. Шведская армия и правосудие забыли о Морде, но его бедствия на этом не закончились. В Борго его схватили казаки. На рынке пленных мужчина средних лет стоил только десять рублей. Купил Морда новгородский барин. Став крепостным, тот выполнял почти такую же работу, как во время наказания во Фридрихсгаме: летом возился в земле, зимой занимался укреплениями. Его удерживал барин, который владел в совокупности 150 крепостными мужчинами и женщинами – в основном из Финляндии. Морд пять лет работал за одежду и «краюху хлеба».

Однажды днем, когда Морд вместе со своим финским товарищем Туомасом устраняли обвал насыпи, их охранник заснул. Они сбежали. Много месяцев пробирались они лесной глухоманью. Вероятно, карелы помогли им переплыть озера. Они приблизились к границе в Луумяки. На дорогах со стороны России встречались казачьи патрули, но их удалось обойти, двигаясь лесом. В итоге Морд и Туомас оказались в Хаухо близ Фридрихсгама.

Был ли Морд дезертиром, беглым заключенным или рабом? Он попытался вернуться в Эстерботнийский полк, где в свои 42 года все еще мог служить. Коронный фохт решил, однако, что лучше его задержать. Морда допросили, выспрашивая о русских отрядах и вооружении. Но будучи рабом, он знал немного. Он отрицал, что присягнул русским. Морд не перешел в православие и не был обвинен в прелюбодеянии (потому что даже в Финляндии не женился). Было признано, что с ним все в порядке. Добро пожаловать в ряды шведских подданных.

Товарищ по бегству Туомас был совсем уж невинной жертвой торговли людьми. Во время «великого лихолетья» трехлетнего Туомаса и его родителей угнали из Стуркюро. В молодости в 1720-х гг. он прислуживал аристократам в Сяккиярви и неудачно пытался сбежать в Вильманстранд. После поимки его отправили на Петербургский рынок. В общей сложности Туомас провел в крепостной неволе 30 лет. У него было как минимум четыре хозяина, последний отправил его работать на укреплениях Новгорода. Туомас также уверял шведскую корону, что не изменил веру и не давал присягу России, ведь он все время тосковал по родине. И этот бывший раб стал подсобным рабочим в артиллерии[494].

Других случаев возвращения жертв торговли людьми не было. Например, жители Кидеса навсегда оставались в «стране казаков» – на Украине[495]. Всевозможных бродяг было так много, что верховной власти пришлось объявить всеобщую амнистию. Капитуляция не становилась преступлением или позором для унтер-офицеров и рядовых, если они «в добросердечии своем обнаруживаются», то есть возвращаются в свои ротовые части и рустхалты. «Из любви и милосердия» их нужно было «ото всех укоров и наказаний освободить»[496].

Александр Магнус Дальберг занимал должность капитана городской стражи. Свою службу он закончил только в 1745 г., проведя 47 лет под шведскими знаменами. «Эти годы подарили мне почтенный возраст и полностью изношенное тело, пораженное многочисленными ранениями, и плохое состояние. Сейчас могу от всего сердца надеяться на милосердный и счастливый конец… Уповаю на милость Божию, да будет благословен Господь»[497].

Источники 1740-х гг. ничего не сообщают о состоянии ротовых солдат. Быть может, лет через сто лет им посвятят какой-нибудь роман. «Они возвращались домой и без всяких проблем включались в мирную жизнь. Конечно, перед этим надлежало по-фински основательно напиться, а уж потом – за работу. Была ли их жертва напрасной? Об этом пусть думают те, кого не ждет посевная; и то, что они об этом думали, заставляло сомневаться, что жертва эта была слишком уж велика»[498].

Высокопоставленных офицеров погибло крайне мало, потому что они были в основном стариками. Вирусные заболевания забрали «больше простых людей и самых бедных горожан, чем господ». Иногда эпидемии даже были справедливы[499]. В Войне «шляп» смертельный исход болезни зависел от жилищных условий, еды и воды. После Райалина дизентерия и лихорадки перекинулась на обычных людей. На обработку ран офицеры попадали к фельдшеру вне очереди.

Тело лейтенанта Людвига Фриденрайха было погребено в песках Гангута. В смертельном плавании офицеры не только сражались с болезнью, но и бронировали освобождающиеся должности. Некто Риддерстроль сказал солдатам и батракам Мортена Фрезе: «Я буду вашим капитаном, потому что в Стокгольме Фрезе скоро посадят».

Для Фрезе надзиратели не стали препятствием. Спасаясь от смертного приговора, Фрезе сбежал, вероятно, в Выборг, где все еще жили его родственники. Его бостель в Вёро достался лейтенанту Георгу фон Ганшоу, сыну полкового командира. О следующих пяти годах жизни Фрезе документы умалчивают. Затем он сдался в руки шведского правосудия. Переписка создала почву для возвращения, чтобы оно не выглядело случайностью. В середине лета 1747 г. Фрезе прибыл в Нюланд. Заместитель губернатора Ларс Йохан Эренмальм написал чиновнику: пусть такого-то капитана Эстерботнийского полка, уклонявшегося от постоянной службы, повторно посадят в Абоский замок.

Королевский трибунал желал провести следствие на месте преступления – в Гельсингфорсе, но свидетели, ссылавшиеся на болезни и дорожные расходы, отказывались выезжать так далеко из своих ротовых поселений и казенных квартир в Эстерботтене. В результате решили, что следствие пройдет в Васа[500].

Род Фриденрайха жаждал правосудия и возмездия. Интересы потерпевшего представлял прапорщик Хиндрих Йохан Брусин – доверенное лицо Мельхиора Фриденрайха, отца покойного лейтенанта. Полковой писарь К.Х. Стренгборг выступал в качестве обвинителя.

Фрезе упомянул все обиды 1742–1743 гг. и заявил, что раздор между ним и Фриденрайхом посеял полковник Ганшоу. Этот 73-летний мужчина все еще командовал полком. Обвинитель Брусин был родственником Ганшоу и, по мнению Фрезе, сам являлся ужасным и презренным преступником. Фрезе ссылался на чрезвычайно запутанное письмо, которое Брусин от имени капитана Винге отправил лейтенанту Гисселькорсу – без пяти минут свекру покойного Фриденрайха. Винге в свое время распускал слухи о прелюбодеяниях и колдовстве Фрезе, а также придумал незаконное убийство некоего солдата Кемской роты. Однако, несмотря ни на что, Брусин-обвинитель заявил: «Да понесет Фрезе наказание за эту дуэль».

Фрезе доказывал свою непричастность ни к дуэли, ни к убийству. Он призвал в свидетели майора Стрёмборга, который, возможно, знал, что произошло в последние часы жизни Фриденрайха. Второго свидетеля от Фрезе, резервного аудитора Киеммера, суд не допустил к процессу[501].

Тяжба оказалась дорогостоящей. Допрашиваемым нужно было проделать путь в 20–50 миль до Васа. Капитан Пешелль требовал для себя 200 медных талеров в качестве возмещения расходов. Бедные унтер-офицеры и рядовые оставались вне процесса, если не могли найти попутную повозку и еду.

Лейтенант Гисселькорс писал из Лиминка: «Не могу явиться в суд, так как болен дизентерией». Прапорщик Беерман находился где-то в России. Лейтенант Биланг не ответил на судебную повестку. У сержанта Гранбома была сломана нога. Нильс Лилья, который в августе 1742 г. был шкипером транспортного судна, нанялся на корабль в Восточную Индию.

Фрезе добился отвода бывших коллег, но заставить их молчать не сумел. Те, кто не подлежал отводу, говорили под присягой, те, кто подлежал отводу, без присяги, как частично полезные очевидцы.

Капитан Карнал – шурин Фрезе – дал положительные показания без присяги. Враг, прапорщик Туйулин, брат которого, конечно же, был очевидцем убийства Фриденрайха, без клятвы, указав из окна на улицу: «С Фрезе Бога не больше, чем там».

Многие «слышали общие разговоры». Один уверял, что слышал от другого, что третий в присутствии четвертого сказал… Петушино-куриный треп добрался и до офицерских жен, мужья которых были братьями, шуринами и кузенами.

Реальный случай, сотни раз рассказанный на вечерних посиделках в Эстерботнийских бостелях, постепенно оброс легендами, точные факты превратились в неточные. Попрощались ли Фрезе и Фриденрайх друг с другом в городе или на утесе? Победил ли Фрезе потому, что в поединке повел себя не по-рыцарски?

Во время изучения косвенных доказательств обвинитель Брусин продемонстрировал брюки покойного. Чьей саблей был сделан разрез? Сабля Фриденрайха уже сильно проржавела, а ланцет Фрезе оказался слишком острым, чтобы нанести удар длиной в пару суставов на пальце.

Теорию о том, что покойник сам себя ранил, поддерживал фельдшер Гумбле, который предположил, что разгорячившийся Фриденрайх повредил себе артерию. Фриденрайх вроде бы сказал, что это его вина. Возможно, Фрезе просил обеспечить пациенту надлежащий уход. Все это фельдшер «вспоминал будто сон», он не клялся, что это правда. Ложная клятва могла стоить жизни.

В делах об убийстве решающую роль всегда играют последние слова. Освободил ли Фриденрайх Фрезе от ответственности? Подлежащий отводу Карнал подтвердил, что на последнем издыхании Фриденрайх произнес: «Не держу злости на Фрезе, напиши ему, пусть прячется, и, если спросят о моем убийце, скажи, что я болел».

Фриденрайх прошептал слова прощения также священнику. А может сказанное во время соборования исказилось спустя годы? Неуверенно кто-то вспомнил, что один из очевидцев произнес на смертном одре: «Слава Господу, Фриденрайх желал, чтобы Фрезе освободился от обвинений».

Трибунал держал Фрезе в камере Кормсхольма под охраной солдат, но потом его перевели в Васа, в каморку без замка, за которой слугам закона было легче за ним следить. В Абоский замок нужно было еще вернуться. Из-за болезни он получил отсрочку в восемь дней, чтобы добраться к месту заключения. Фрезе требовал отправить судебный протокол напрямую в Стокгольм, в королевский суд без посредничества полковника Ганшоу. Вероятно, именно поэтому судебная книга Эстерботнийского полка, в отличие от большинства других, сохранилась в шведских архивах[502].

На Высшем военном трибунале Фрезе добился своего. Его освободили, но он не вернулся ни в армию, ни на какую-либо другую казенную службу. Он умер в 1759 г. в Гельсингфорсе в возрасте 71 года. Жаль, что шведские и финские военные историки того времени не расспросили такого почтенного ветерана и не узнали, что он думает о происшедшем[503].

Бесполезные уроки военной истории

Милитаристские ценности впитывались с молоком матери и передавались через отцовские затрещины даже сиротам. Юные добровольцы или престарелые генералы даже и не думали никого осуждать. В Войне «шляп» основные ценности неожиданно разрушились. Восстанавливать их было нелегко.

Простой народ понял, что опасения командиров – не всегда признак мудрости. В 1745 г. в Расеборге в одно из воскресений полковник Гюнтерфельт со спутниками без разрешения позаимствовал крестьянские лодки и в прямом смысле слова огреб от хозяев по затылку. «Вы чертовы лодочные воры, воруете лодки в воскресный день, поганцы эдакие. Сами в чертоги Господни не ходите и другим не даете». Полковник пригрозил, что его драгуны поколотят обидчиков. Старый крестьянин с ружьем в руке и в шапке набекрень ответил: «Да ты сам лодочный вор да я у рюсся выпишу трех казаков, ты и полк твой будет от одной нашей тени шарахаться»[504].

В депутациях на заседаниях ригсдага финские речи крепчали. За семь столетий шведского владычества в Финляндии не выдалось и 25 мирных лет подряд. Все взрослые помнили о грабежах и разорениях. Каждый раз, когда держава хваталась за меч, ответные вражеские выпады попадали Финляндии прямо в сердце, ничем не защищенное[505].

Пять лет спустя Августин Эренсверд вновь столкнулся с позором Войны «шляп». В июле 1747 г. он вместе с другими специалистами по фортификации отправился на паруснике «Диана» изучать стратегические локации Финляндии. На песчаном берегу полуострова Гангут, у которого экспедиция остановилась, чтобы отдохнуть и пообедать, виднелись братские могилы моряков и пехотинцев – «горестные свидетельства бездарности, злого умысла или несчастья».

Здесь эксперты изучили возможности использования галерной гавани Тверминне, а в Гельсингфорсе – размышляли об укреплении районов Брохольмен и Касавуори. Все их проекты были вполне обоснованными в военном плане, но с точки зрения экономики – практически невыполнимыми[506].

Эренсверд был талантливым и волевым человеком. В мирном для Швеции 1747 г. он представил свои заметки об обороне Финляндии. Заметим, что после Абоского мира 1743 г. Швеция больше не вспоминала ни об Олафсборге, ни о Вильманстранде и Фридрихсгаме. Крепость Фридрихсгам была пережитком прошлого. Об этом свидетельствовали его четырехугольное главное здание (легко рассыпающееся от пушечных залпов), тесный двор, отсутствие пандусов, деревянные лестницы, ненадежные пороховые погреба, обвалившиеся углы, неподходящие патроны и винтовки без штыков на складах, испорченный порох. Эренсверд полагал, что все это – в том числе и человеческие ресурсы – неприглядный кошмар. «И в наше время, после столь долгого пренебрежения этим приграничным селением, продолжают отправлять сюда в основном тех, от кого в Швеции устали и на ком поставили крест».

Эренсверд считал реку Кюмень важным естественным препятствием, но не хотел проводить на ее берегах фортификационные работы. Проблема небольших временных укреплений наподобие Мянтлахти заключается в их изолированности от внешнего мира, именно поэтому здешний гарнизон почувствовал себя брошенным, испугался, удрал и в конечном счете сдался в плен.

Эренсверд связывал отчаяние, охватившее всех летом 1742 г., с трудностями снабжения по морю, с русскими галерами и угрозой вторжения в страну. Ответом на все это могла стать морская крепость, выстроенная перед Гельсингфорсом. По мнению Эренсверда, Абоский замок располагался слишком далеко на западе страны, он, находясь на удалении, как бы «позволял изувечить все тело и мог пытаться защититься, лишь тогда, когда враг будет забирать последнее».

Крестьяне дополняли восприятие Эренсверда. Помимо лагеря в Хоплаксе у России были форпосты в Гумтакте и в Гаммельстадене, а лошади паслись до самого Бембёле. Начиная войну, Швеция могла бы многое сделать иначе, «если хотя бы часть из нас сохранила благоразумие»[507]. Война «шляп» помогла Эренсверду приступить к делу всей своей жизни – взяться за строительство Свеаборга, матери всех крепостей, в результате чего страна прочно бы встала на ноги, не рассчитывая на чужую помощь.

Эренсверд путешествовал по стране и проницательно оценивал ее хозяйство. Из-за мягкой почвы жители Фридрихсгама обленились: они не пользовались как следует благами природы, да и рыбачили постольку-поскольку. Временами они ели мясо, чаще – репу и горох, выпекали хороший хлеб и варили плохое пиво. Народ, живший в задымленных курных избах, отличался исключительным уродством. Причиной тому был дым: дети рождались с красивой кожей, которая с возрастом грубела до омерзения. Эренсверд не оценил красоту финских женщин, которые, по его мнению, выглядели странно[508].

Швецию второй половины XVIII в. нельзя охарактеризовать как какую-то темную и бестолковую страну, скорее наоборот, она была оплотом науки и искусства. И только одно военное дело оставалось на прежнем уровне. Мысли о реванше там возникли сразу, как только выветрились гнилостные газы гниющих трупов. Шведы сожалели о проигранной войне, а вовсе не о том, что сами ее и развязали. Тем временем Адольф Фредрик назначил Карла Густава Тессина, вдоволь поигравшего в «игру вокруг престола», наставником своего сына и наследника Густава.

Казнь Левенгаупта и Будденброка была предупреждением для будущих генералов. Кто-то боялся неудач, кто-то – даже попыток их совершить. На должность генерала для ведения Померанской войны 1750-х гг.* не соглашался ни один известный человек, так как под угрозой могли оказаться его честь, жизнь и собственность. Так или иначе, теперь в Швеции обострились проблемы снабжения и мотивации, а также возникло нелепое противоречие между целями и результатами.

А Россия не торопилась распоряжаться захваченными территориями. Между Выборгом и рекой Кюмень едва ли располагалось что-то для них ценное. В 1783 г. императрица Екатерина Великая встретилась со своим кузеном шведским королем Густавом III во Фридрихсгаме. В письме барону Фридриху Мельхиору Гримму она описывала свои впечатления о путешествии по Финляндии: «Боже мой! Какая страна! Как можно было проливать человеческую кровь для обладания пустыней, в которой даже коршуны не хотят жить!»[509]

В Юго-Восточной Финляндии строительством каналов и неплохой системы укреплений руководил русский полководец Суворов. Но прежде русским было необходимо укрепить тыл и наладить пути снабжения по суше и морю. Швецию не пугала география, но она хотела слишком многого от того клочка Финляндии, где предполагалось вести боевые действия.

Недалеко от реки Кюмень в деревнях, знакомых нам по позорному маршу летом 1742 г., бесславно проходили в 1788 г. и события войны Густава III с Россией. Аньяльский союз и обращение к императрице, составленное в Ликкала*, были напрямую связаны с Войной «шляп». Воспоминания, убеждения и предчувствия циркулировали в поколениях, словно передаваясь вместе с очередным офицерским чином. Король-театрал, известный своим увлечением культурой, превратил театр военных действий в театральные подмостки, и его постигла почти та же участь, что и Левенгаупта.

В ходе Гогландского морского сражения 17 июля 1788 г., в котором силы сторон были примерно равны, шведский флот сумел захватить российский линейный корабль «Владислав», сдавшийся в плен[510]. Корабль был сильно поврежден и потерял примерно треть экипажа. Многие из пленных моряков были больны сыпным тифом и стали «троянским конем» инфекции для гарнизонов в Свеаборге, Гельсингфорсе, Финляндии и для полевой армии. Последствия снова оказались неописуемо тяжелыми[511].

Упадок духа, спровоцированный Войной «шляп», к тому времени еще не совсем прошел. Народ поддерживал и уважал короля (тогда финны называли его Кусти), в отличие от Левенгаупта и Будденброка. Густава III чудесным образом спасли его харизма, усиление в Швеции антидатских настроений, удачный проход через морские шпицрутены в Выборгском заливе[512] и славное Роченсальмское сражение[513] 9 июля 1790 г.[514] По результатам Верельского мирного договора с Россией король добился ничьей и даже заслужил одобрение в Стокгольме. Однако на балу-маскараде он получил смертельный удар в спину от офицера-дворянина[515].

Военное ведомство меж тем не топталось на месте. Саволакская бригада впервые взялась обучать солдат быть свободными от тактики линейного боя и уметь передвигаться в непроходимых местах. Этому же учили офицеров кадетского корпуса Хапаниеми. Так какой же урок из стратегии Войны «шляп» вынесли ключевые фигуры шведско-финской военной истории?

В Русско-шведской войне 1808–1809 гг. у главнокомандующего Клингспора изначально был план в духе Левенгаупта. Нельзя задерживаться у реки Кюмень, во Фридрихсгаме и даже в Саволаксе. Темпы отступления войск росли с рекордной скоростью. Тысячи мужчин и коней мчались от арсенала к арсеналу, за несколько месяцев зимы и весны они так добрались до Северного Эстерботтена.

О той Русско-шведской войне, в отличие от Войны «шляп», написано сотни замечательных книг. Но их содержание тоже сложно объяснить высшему разуму. Почему даже в зимние морозы зад Клингспора жгло стремление отступать?

Военачальники боялись так называемых осад, хотя море было заблокировано и не контролировалось русскими. В 1808 г. с востока на запад шло больше дорог, чем в 1742 г., что было удобно для атаки, однако лесные чащи, замерзшие воды, озерные глади, болота, проливы и ручьи создавали неудобства. Для бегства были нужны собственная страна, куда можно бежать, и бессчетное количество фуража, продовольствия, а также множество несносимых подошв и несбиваемых ступней. Шведский план быстрого отступления не учитывал возможные трудности снабжения у атакующего.

Летом шведы собирались задать русским жару с помощью контратаки, высадки десанта и прорыва через Свеаборг. Даже в случае успеха Финляндия все равно оказалась бы в трудном положении. В этом случае значительная часть государства с населением в 900 тысяч жителей будет во власти врага многие месяцы посевных работ!

Даже Эренсверду не удалось укрепить боевой дух. Свартхольм и Свеаборг в 1808 г. обороняли так же ужасно, как Фридрихсгам и Гельсингфорс в 1742 г. Для Швеции Свеаборг стал самой дорогостоящей постройкой за всю историю существования государства. Комендант крепости Карл Олаф Кронстедт был героем Роченсальмского сражения, но не защиты Свеаборга. Впрочем, на нет и суда нет. Вспомнил ли Карл Олаф Кронстедт в момент капитуляции[516] о своем деде Габриэле Кронстедте, который во время Войны «шляп» упоминал в письмах слабейшую оборону Финляндии?

Северная Карелия защищалась от старых воспоминаний под предводительством крестьянских полководцев. Простой народ самоотверженно поддерживал Швецию также в Южном Эстерботтене и на Аландских островах. Иначе народу пришлось бы столкнуться с призраками «малого лихолетья».

Клингспор вел войну вполсилы, но от сражений не отказывался. Помпезный летний военный поход был нужен для демонстрации силы. Порох дымился, земля дрожала и краснела от крови. Из стычек в поле средних масштабов финны и шведы выходили с достоинством. Но возвращением утерянных территорий дело и не пахло. Армии отличались друг от друга почти так же, как в Войне «шляп». Хотя шведы проиграли, Рунеберг в своих стихах пел им дифирамбы. Лучше так, чем никак.

В начале XIX в. внешняя политика Швеции не базировалась на заветах Макиавелли. Снова у нее нашелся друг издалека – из Англии, а вот враг был рядом – за рекой Кюмень. Во время наполеоновской континентальной блокады страна, оставшаяся без всякой поддержки, дрожала в беспомощном страхе.

Люди шли к идее мира извилистыми путями. Просвещение в Центральной, Южной и Восточной Европе не перековало мечи на орала и не превратило виселицы в хлебные лопаты. Оно запустило военный цикл из непомерных национальных притязаний и воинственно настроенных деятелей, для игр которых любые престолы были слишком маленькими. Швеция была исключением. Ее элита постепенно упускала свои возможности и теряла интерес к делам военным.

Всходы на финском поле

На военных заседаниях риксдага 1740–1741 гг. мельком упоминалось, что в Финляндии участились случаи детоубийства и преступления против нравственности, заканчивающиеся смертью. Причина крылась в нищете. Тех, кто выживал в подобных условиях, не особо волновало христианское учение. Женатые мужчины с позволения жен сношались с животными, чтобы в семьях не рождалось слишком много детей[517].

Из-за подобных гротескных причин Мать Свеа была бесплодной, а рост финского населения – минимальным. Если бы в стране жило более 400 тысяч человек, они бы явно не голодали. Финляндия давала зерно, корнеплоды, лён, масло, шкуры, мясо и рыбу тем, кто готов был это взять[518]. Самыми важными импортными товарами были только соль и железо. На водяных лесопилках пильный диск голландского образца разрезал бревна, а простой народ их пилил и обрабатывал. Стране было слишком тяжело самостоятельно двигаться вперед. Причина голода заключалась в непреодолимых препятствиях для развития, а не в природных условиях.

Мотивации для поднятия целины не было, зато хватало ограничений на полевые работы и запретов на разделение имений. Экономика переживала период застоя. На месте сгоревших городов не строилось ничего нового, из пепла возрождалось максимум то же самое. Торговля была привилегией немногих, и то с ограничениями. Настоятель Пюхяйоки Петтер Никлас Матезиус – брат того самого заключенного, что на себе познал камеру «Белая лошадь» – сказал, что русские обрадуются даже рабам, потому что экономически они лучше развиты, чем северяне[519].

Финляндия производила смолу и деготь, необходимые для кораблей разных держав по всему миру. Люди с закопченными лицами из курных изб сами не могли наесться досыта из-за своего стратегически важного товара. Его производство требовало человеческих ресурсов и многих месяцев тяжелого труда. На пространстве бедном, в крае Севера убогом, подсечно-огневое земледелие практиковалось не на добровольной основе, а было одним из видов принудительных работ. Натуральное хозяйство развивалось само по себе, но сборщик налогов требовал денег.

Смола, производимая в тяжелых условиях, не улучшала положение маленьких финских городов. Все лавры доставались Шведской Ост-Индской компании по торговле смолой, служившей оплотом меркантилизма и безликого госкапитализма. В колониальной Финляндии даже господа не жили по-господски. От периода шведского господства осталось мало каналов, портов, зданий суда, школ, дворцов и городских кварталов. Единственные красивые общественные здания – церкви – строились за счет местного населения.

Поворотные моменты в экономике и демографии начали происходить только в 1740-х гг. В следующие десятилетия началось активное развитие: строился Свеаборг, творили выдающиеся деятели Чудениус и Портан, происходило размежевание земель, долгожданный рост численности населения. Значимость этих событий, однако, не следует преувеличивать. Густавианская эпоха не стала Золотым веком для продолжительности и уровня жизни, технологий, образования и литературы на национальном языке. И даже Медным веком она не была. В начале XIX в. развитие финского общества шло медленно.

Король Адольф Фредрик называл Финляндию «оборонительной стеной», которая защищала бы запад еще надежнее, если бы все на этом редуте говорили по-шведски. Почти на полном серьезе обдумывалась идея распространения шведского языка среди простых финнов. Можно ли этого добиться посредством приходских школ и церквей или с помощью служанок и батраков, отправленных в Финляндию из Швеции? Стокгольмская центральная администрация по-прежнему была против переводчиков и чиновников, владеющих финским[520]. Издавна повелось, что каждое третье воскресенье финское духовенство безвозмездно проводило богослужение на шведском языке в тех районах, где жили шведские офицеры. Как правило, королевские указы письменно на финский не переводились. Священники пересказывали их содержание с кафедр, а слуги закона – в зале суда, небрежно, как умели[521].

Даниэль Юслениус был «цицеронианским гуманистом», феннофилом, феннистом и несравненным фенноманом[522]. В XVIII в. существовало несколько подобных деятелей, но сочинения ученых мужей так и не разожгли борьбу за права финнов в культуре и политике. До Чудениуса даже сопротивление экономическому угнетению было довольно вялым.

Безусловно, больше всего несправедливости финны испытывали в военное время. Они погибали и тонули, истекали кровью и покрывались гноящимися ранами. Профессор красноречия в Королевской академии Або Хенрик Хассель, родившийся на Аландских островах, произнес, что причиной почти всех несчастий его родины в XVII–XVIII вв. была война[523]. Историк Аркенгольц, который освободился из тюрьмы и стал библиотекарем ландграфа Гессен-Касселя (титул Адольфа Фредрика), отметил в одной своей рукописи, что во время Великой Северной войны численность населения сократилась более чем на миллион человек[524].

Финская «идентичность» чудесным образом не преобразилась. Финны из провинций, приходов, деревень и семейных родов не были похожи на шведов. Они не хотели воевать в составе Швеции. Война «шляп» провела между ними окончательную черту. Родина Финляндия оказалась крепче, чем отчизна Швеция.

Россия поняла, что к финнам высокого и низкого происхождения следует относиться снисходительно. Манифест Елизаветы Петровны, естественно, говорил о независимости очень туманно, в отличие от Боргоского сейма 1809 г. Тот прошел на высшем уровне. Судя по тому, как удачно все было организовано, Финляндия совсем не была отсталой глушью. Впоследствии Александр I благодарил сословия за уважение, доверие и сговорчивость, преувеличенно подчеркивая статус финской нации среди других наций[525].

После заключения мира ушедшего уже было не вернуть. Фольклор навеки сохранил жуткие воспоминания о войнах, но в них не тлела ненависть к русским, готовая в любой момент воспламениться. В XIX в. представления русских и финнов друг о друге, а также отношение Великого княжества к Империи были весьма положительными[526].

Время российского владычества не стало периодом российского господства. Финны – в первую очередь шведоязычные – впервые могли сами контролировать свою жизнь. Сенаторы, хотя и не самого низкого происхождения, были ближе к финнам, чем лантмаршалы, президенты канцелярий и риксроды. Великое княжество получило возможность решать, пойдут ли деньги налогоплательщиков в Севастополь или на Сайменский канал.

Жители ротовых поселений переключились на земельные работы, но «русский мир» создавал возможности в том числе и для карьеры. Финские офицеры сменили Королевскую дорогу на Великий шелковый путь, участвуя в российских завоевательных войнах в Бухаре, Самарканде, Коканде и Хиве[527].

С 1860-х гг. на сессиях парламента принимались адекватные законы. Государственный аппарат работал. Финляндия достигла экономической независимости. Национальная культура, образно говоря, вылупилась из Калевальского утиного яйца. Политическая фенномания вызревала под орлиным крылом России-матушки. Мы не знаем, что случилось бы с Финляндией в составе Швеции, но знаем, что хорошего с ней произошло вне Швеции. Мы не знаем, как Швеция развивалась бы вместе с Финляндией, но знаем, что Швеция превратилась в неплохую страну без Финляндии. Россия грамотно управляла автономией, пока не испортила все притеснениями, русификацией и безрассудствами периода угнетения[528].

Как говорится в одной глупой шутке, «Шведские герои войны» – самая короткая книга в мире с самой длинной библиографией. Книга «Шведские и финские герои Войны “шляп”» занимала бы от силы страницу. Кому понадобится больше? Отсутствие героизма – не слабость. Движущая сила героизма переоценена. В долгосрочной перспективе благополучие народов зависит от чего-то другого. В прошлом нечасто совершались героические усилия, которые формировали будущее для следующих поколений. Военная история была и есть сумма совпадений. Безответственными поручителями независимости Финляндии были, например, генерал-балагур Карл Эмиль Левенгаупт и мальчишка-террорист Таврило Принцип.

На поле Туомаринкюля-Домарбю взошла независимость Финляндии – овсюг, о котором пахари и сеятели и не помышляли. По сей день это не почитаемое и неприметное место. Ни памятников, ни плакатов, ни малейшего следа битвы 280-летней давности. Однако туманным летним утром ее здесь можно ощутить… Шепот колосящейся травы подсказывает: Война «шляп» была лучшей из всех войн, потому что в ней выиграли обе стороны.

Сокращения

FC1: подборка документов Finska Campagnen. VOL. I

Включает печатные издания, полные данные которых выглядят, как, например: Krigs-conseiller häldne vid Campagnen Uti Stor– Furstendömet Finland År 1741 och 1742. Stockholm. Tryckt hos Lars Salvius, Stockholm 1743.

В нем также представлены обвинительные заключения, ответы, протоколы и приложения сословной комиссии, связанные с судебными процессами Левенгаупта и Будденброка, в частности приказы военного времени, письма и выдержки из журналов.

FC2: подборка документов Finska Campagnen. VOL. II

Включает печатные издания, полные данные которых выглядят, как, например: Action emellan krigsfiscalsembetet och general majoren, högwälborne baron, herr Johan Fridrich von Didron, angående hans gifne råd-slag uti åtskillige under fälttoget i Finland håldne krigs-conseiller, med mera. Tryckt hos Lars Salvius, Stockholm 1743.

В нем также представлены материалы судебных процессов над многими полковниками и подполковниками.

В сносках использованы краткие формы, идентифицируемые по названиям документов, например: Krigsconseiller и Action Didron. Я не указал отдельно в списке литературы десятки маленьких частей (например, Dom angående Carl Magnus de la Wall).

В библиотеках очень мало единых подборок по теме “Finska Campagnen”.

Action Lewenhaupt, Action Buddenbrock и другие подобные материалы находятся легче всего в отдельных экземплярах в Национальной библиотеке (основные издания доступны в цифровом виде) и в архивах Швеции.

Архивы

Kansallisarkisto (КА): Национальный архив Финляндии, Хельсинки

Klemetin kopiokokoelma: Клеметинская коллекция копий

Штрафные списки Абоского пехотного полка, 1743

Militaria II

Эстерботнийский пехотный полк:

Работа военного трибунала, протоколы, решения и приложения (папки 344а и 344Ь)

Абоский пехотный полк:

Резюме отдельных описаний: медицинские инструменты, останки погибших солдат

Военные карты шведского периода

Riksarkivet (RA) ja Krigsarkivet, Stockholm: Национальный архив (RA) Швеции, Военный архив, Стокгольм

Militaria 2

XXVI Переписка и документы главнокомандующего в Финляндии 1734—1743

Планы К.Э. Левенгаупта 1741–1742 гг.

Письма Левенгаупту

Рапорты командиров финских полков

XXVII: Русская война 1741–1743 гг.

Капитуляция Гельсингфорса 1742 г.

Архивы военного комиссариата

Документы, касающиеся беженцев

Разбирательство в военном суде в отношении Тавастгуста

Frihetstidens utskottshandlingar: Документы Эры свобод

Юридическая депутация

Krigsarkivet: Военный архив Швеции

Военно-морские архивы

Финские сводки

Коллекция карт и рисунков

чертежи лагерей и укреплений

Kansalliskirjasto: Национальная библиотека Финляндии

Собрание Калониуса-Науманна

Королевские указы и манифесты

Оцифрованные материалы

Верховный военный суд и комиссия по делам о собственности печать

www. digi. kans alliskirj asto. f i

Suomen Sukuhistoriallinen Yhdistys (SSHY): Финская ассоциация семейной истории

www.sukuhistoria.fi

Suomen Sukututkimusseura: Финское генеалогическое общество

Оцифрованные книги по истории приходов

www.hiski.genealogia.fi

Kotimaisten kielten keskus: Институт языков Финляндии

Корпус старофинского языка Kaino-korpus

Тексты альманахов XVIII в.

нормативные тексты XVIII в.

kaino.kotus.fi

Virtuaalinen vanha kirjasuomi: Виртуальное изучение старофинского языка

www.wks.it.helsinki.fi

Kymen Historialliset Kartat: Исторические карты Кюми

www.kartat.kotka.fi

Chydenius-instituutti: Институт Чюдениуса

www.chydenius.kootutteokset.fi

Опубликованные источники и воспоминания на шведском, финском и немецком языках

Action emellan Justitiae-Cancellers-Embetetoch General Lieutenanten Högvälborne Bar. Hen. Magnus Buddenbrock Orsakernetil Krigets olyckeliga förlopp i Storfurstendömet Finland. Asiakirjasidoksessa Finska Campagnen, VOL 1. Salvius, Stockholm 1743. [Action Buddenbrock, FC1]

Action emellan Justitiae-Cancellers-Embetet och Generalenen Chef Högvälborne Gref Carl Emil Lewenhaupt, om Orsakerne til Krigets olyckliga förlopp i Storfurstendömet Finland. Asiakiijasidoksessa Finska Campagnen, VOL 1. Salvius, Stockholm 1743. [Action Lewenhaupt, FC1]

Action emellan krigs-fiscals-embetet och general majoren, högwälborne baron, herr Johan Fridrich von Didron, angående hans gifne rådslag uti åtskillige under fälttogeti Finland häldne krigs-conseiller, med mera. Asiakirjasidoksessa Finska Campagnen, VOL 2. Salvius, Stockholm 1743. [Action Didron, FC2]

Akiander, Matthias: Lacyn taistelukertomus. Suomi 1/1854.

Arckenholtz, Johan: Sagu-Brottaf 1734 års Riksdag i Stockholm. Stockholm 2003.

Bergman, Johan Gabriel: Neuwo – kuinga tawalliset kulkuja tarttuwai settaudit – taitawat estetyxi ja paratuxi tulla. Phil. & Med. Doct. Turun Läänin ja Lazaretin Lääkärildä. Prändätty Joh. Christoph. Frenckellildä. Turku 1775.

Biblia, se on: koko Pyhä Ramattu suomexi: alkuraamattuin hebrean ja grekan jälkeen wastauudesta ojettu: esipuhetten, lukuin sisällepitoin, yhtäpitäwäisten Raamatun paikkain osotuxen, ja lisättyin registereom kanssa. Frenckell, Turku 1776.

Carpelan, Tor: Turun Akatemian konsistorin pöytäkirjat IX 1705–1709. Helsinki 1942.

Cederberg, A. R.: Keisarinna Elisabetin julistuskirja maaliskuun 18 päivältä 1742. Suomalainen Tiedeakatemia, esitelmät ja pöytäkirjat, Helsinki 1935.

Dahlberg, Aleksander Magnus: Aleksander Magnus Dahlberg 1685–1772. Suomentanut Jaakko Talmo. Tampere 2003. Julkaistu ensimmäisen kerran Lundin viikkolehdessä 1775.

Dalin, Olof von: Ode öfwer siaktningen wid Wilmanstrand d. 23. Aug. 1741. Tryckt hos Lor. Ludew. Grefing, Stockholm 1741.

von Diethardt, Diederich: Sotaretki Suomeen 1742. Julkaisussa Mattila, Tapani: Sodankäynti Suomessa 1742. Kahden sotapäiväkirjan mukaan. Sotahistoriallisia julkaisuja 1. Sotatieteen laitos. Helsinki 1982.

Ehrensvärd, Augustin: Matka Suomessal747. Suomentanut ja toimittanut Sampo Honkala. Suomalaisen Kirjallisuuden Seura, Helsinki 2002.

Grotenfelt, Kustavi: Stefan Löfvingin muistiinpanoja 1740-luvulta. Historiallinen Arkisto XXXI. Suomen Historiallinen Seura, Helsinki 1924.

Haartman, Johan Johansson: Tydelig Underrättelse, Om de Mäst Gångbara Sjukdomars Kännande Och Motande, Genom Lätta och Enfalliga Hus-Medel; Samt et litet Res– och Hus-Apothek; Dem tiltjenst som ej hafwa tilfälle at rådfråga Läkare. Tryckt hos Joh. Christoph. Frenckell, Åbo 1765.

Hauch, Andreas: Sodankäynti Suomessa 1742. Julkaisussa Mattila, Tapani: Sodankäynti Suomessa 1742. Kahden sotapäiväkirjan mukaan. Sotahistoriallisia julkaisuja 1. Sotatieteen laitos. Helsinki 1982.

Hesselius, Andreas: Den gamla Starkotters utlätelse, öfwer actionen med ryssenwid Willmanstrand: den 23. augusti ähr 1741. C. J. Röpke, Stockholm 1741.

Hesselius, Andreas: Då Kongi, lifguardiet den 27 Augusti 1741. for öfwer til Finland blef öfwer det och alla ditfarande regimenter, denna lyck-önskan hållen af Angantyr Hejdrichsson. Winlandsfarare. Kongi. Antiq. archiv. boktryckeriet, Tukholma 1741.

Hjelt, August (toim.): Journal du general J. Keith pendant la guerre en Finlande 1741–1743 / General J. Keith’s dagbok under krigeti Finland 1741–1743. Helsingfors 1886.

Hård, Johan Ludvig: Berättelse om Finska Kriget som fördes under åren 1741, 1742 och 1743. Nordström, Stockholm 1789.

Juslenius, Daniel: Suomen onnettomuus. De miseriis Fennorum. Suomentanut ja toimittanut Juhani Sarsila. Suomen Mieli 3/2021. Suomalaisuuden Liitto, Helsinki 2022.

Krigs-conseiller, håldne wid Campagnen uti stor-furstendömet Finland år 1741 och 1742. Asiakirjasidoksessa Finska Campagnen, VOL 1. Lars Salvius, Stockholm 1743 [Krigs-conseiller… FC2]

Lerche, Johann Jacob: Rußisch-kaiserlichen Collegienraths, und Doctors der Arzeneywissenschaft, Lebens– und Reise-Geschichte, von ihm selbst beschrieben, und mit Anmerkungen und Zusätzen herausgegeben von D. Anton Friedrich Büsching. Halle 1791.

von Linné, Carl – Gullander, Bertil: Linnei Lappland. Utdragur Carl Linnaeus dagbok från resan till Lappland 1732, ur hans lapska flora och reseberättelsen till Vetenskaps-Societeteni Uppsala, ur antekningar och brev m.m. Forum, Uddevalla 1969.

Löfving, Stefan: Päiväkirja vuodelta 1743. Suomentanut ja toimittanut Helge E. Wigren. Hailuodon kunta, Oulu 2003.

Malmström, C. G.: Handlingar rörande öfversten C. O. Lagercrantz och finska kriget 1741 och 1742. Utgifvenav C. G. Malmström. Wahlström & C., Uppsala 1854.

Mennander, K. F.: K. F. Mennanderin lähettämiä ja saamia kirjeitä. Brev frän och till C. F. Mennander. Suomen historian lähteitä IV: 3. Toimittanut Kaarlo Österbladh, Helsinki 1942.

von Nolcken, Eric Mathias: Presidenten barons E. M. von Nolcken berättelse om rikets tillstånd frän 1719 till 1742. Historisk Tidskrift 1889.

Odel, Anders: De makalöse högstsalige konungarnas, konung Gustav Adolphs och konung Carl den tolftes rop, ifrån de dödas rike til hieltinnan Swea, wid slutet af des riksdag 1741, då kriget förkunnades mot czaren af Ryßland. Hördt af en herde, som då han med några af sina likar, warit begrepen uti tal om krig och frid, blifwit oförmodeligen dit och dän förd, och sedan wid sin återkomst önskar sitt fädernesland lycka til förestående och nu päbe-gynta krig. Tryckt hos Carl Joh. Röpke, Stockholm 1741.

Palmén, E. G.: Tvenne aktstycken från Frihetstiden. Suomen deputaation lausunto vuosien 1746–1747 valtiopäivillä. E. G. in Historiallinen Arkisto VL Suomalaisen Kirjallisuuden Seura, Helsinki 1878.

Petander, C-В. J., Kungliga Österbottens regemente 1723–1771, Svensk-Österbottniska samfundet, Vasa 1973. Publication efter för thetta generalen: och grefwen Carl Emil Lewenhaupt, samt med honom 2: ne afwikne drängar. Stockholm af Kongi, slotts-cancel-liet then 30. julii 1743.

Kongi, tryckeriet, Stockholm 1743. Rapola, Martti: Vanhan kirjasuomen lukemisto. Suomalaisen Kirjallisuuden Seuran toimituksia 262. Helsinki 1975.

Sunzi: Sodankäynnin taito. Suomentanut Matti Nojonen. Gaudeamus, Helsinki 2005.

Tersmeden, Carl: Amiral Tersmedens meroarer. 3.1 Fredrik I: s Sverige.

Tiburtius, Tiburtz: Historia om finska kriget åren 1741–1742. Elméns och Granbergs Tryckeri, Stockholm 1817.

Использованная литература

Книги на финском, шведском и других языках, кроме русского

Aalto, Seppo – Gustafsson, Sofia – Granqvist, Juha-Matti: Linnoituskaupunki. Helsinki ja Viapori 1721–1808. Minerva, Helsinki 2020.

Ahlfors, Kenneth: “Mista ähra, lif och gods, samt halshuggas”. Carl Emil Lewenhaupt som överbefälhavare i hattarnas krig. Pro gradu – tutkielma, Åbo Akademi 2001.

Ahonen, Voitto: Jälleenrakennuksen politiikka ja talous. Kaupunkien toipuminen isostavihasta noin vuoteen 1740. Historiallisia tutkimuksia 146. Suomen Historiallinen Seura, Helsinki 1988.

Ahonen, Voitto: Gustaf Bondes memoarer och Arckenholtz. Historisk Tidskrift för Finland 2/1994.

Ailio, Julius: Hämeen linnan esija rakennushistoria. Teoksessa Hämeenlinna kaupungin historia I. Hämeenlinna 1917.

Airio, Pentti – Viinikainen, Sakari: Etulinjassa itään ja länteen. Kouvolan seudun sotilashistoria 1400-luvulta 2000-luvulle. Helsingin yliopiston koulutus – ja kehittämiskeskus Paimenia, Kouvola 2011.

Alanen, Aulis: Läpikulkuvesitie-kysymys Suomessa 1700-luvulla.

1. Pikkuvihaan mennessä. Väitöskirja, Helsingin yliopisto, Helsinki 1935.

Alanen, Aulis J.: Suomen historia vapaudenajalla. WSOY, Porvoo 1963.

Björn, Ismo: Suur-Ilomantsin historia: Enon, Ilomantsin ja Tuupovaaran historia vuoteen 1860. Enon, Ilomantsin ja Tuupovaaran paikallishistoriatoimikunta, Ilomantsi 1991.

Blomster, Tapani: Pohjanmaan rykmentin Kemin komppania. Atrain& Nord, Kemi 2021.

Dahlquist, Sixten: En kämpagestalt under frihetstiden – Tiburtius Tiburtz (1706–1787). Diakonistyrelsens Bokförlag, Stockholm 1964.

Danielsson, J. R.: Die nordische Frage in den Jahren 1746–1751: mit einer Darstellung russisch-schwedisch– finnischen Beziehungen 1740–1743. Helsinki 1888.

Danielson-Kalmari, J. R. Suomen valtioja yhteiskuntaelämää 18:nnella ja 19:nnellä vuosisadalla. Piirteitä vapaudenajalta. Ensimmäinen osa. WSOY, Porvoo 1929.

Forsius, Arno: artikkelit “Pilkkukuumeen historiaa” ja “Toisintokuume eli febris recurrens”, saunalahti.fi/arnoldus käytetty 1.5.2022.

Forssell, Pia: Turist i krigstid: frän Sottunga till Högfors 1741. Julkaisussa Källan 22 (2015).

Elgenstierna, Gustaf: Den introducerade Svenska Adelns Ättartavlor. I–IX. Stockholm 1925–1936.

Englund, Peter: Pultava. Art House, Helsinki 1998: [Пер. на рус.: Энглунд, Петер. Полтава: рассказ о гибели одной армии ⁄ Пер. со швед. С. Белокриницкой, Т. Доброницкой; примеч. В. Артамонова. 2-еизд. Москва: Новое лит. обозрение, 2009].

Gardberg, С. J. – Dahl, Kaj: Kuninkaantie Turusta Viipuriin. Otava, Keuruu 1999.

Halén, Harry: Julma miäs kun kalmukki. Suomalais-itämainen vieraskirja. Otava, Keuruu 1996.

Hannula, J. O.: Hakkapeliter och karoliner. Helsingfors 1941.

Haijula, Mirko: Suuri peli ja suomalaiset. Keski-Aasian jako ja suomalaistaustaiset upseerit 1835–1895. Painamaton käsikiijoitus. [Harjula 2022].

Heino, Ulla. Kuin lastu laineilla? Paikallisyhteisö sodan jaloissa – Rauma pikkuvihan aikana. Teoksessa niin tuli sota maahan! Sotien ja sotalaitoksen vaikutus suomalaiseen yhteiskuntaan. Turun historiallinen arkisto 49. Turku 1995.

Hirn, Hans: Willebrandska regementet 1741–1743. Skrifter utgivna av Svenska Litteratursällskapet i Finland Nr 392. Åbo tidnings och tryckeri aktiebolag, Åbo 1962.

Hirvonen, Saimi: Pielisjärven pitäjän historia H. Pielisjärven kunta, Lieksan kauppala 1939.

Holm, Sophie: Diplomatins ideal och praktik. Utländska sändebud i Stockholm 1746–1748. Finska Vetenskaps-Societen, Helsingfors, 2020.

Holm, Torsten etc.: Kunglige Upplands regementes historia. Kunglige Upplands regementes historiekommitté, Uppsala 1958.

Hornborg, Eirik: Helsingin kaupungin historia. 2 osa, ajanjakso 1721–1809. Helsingin kaupunki, Helsinki 1950. Huhtamies, Mikko: Seitsemäs vyöhyke. Pohjoista merihistoriaa (1200–1600). Siltala, Helsinki 2022.

Huldén, Lena: Kuusijaikainen vihollinen. Niveljalkaisten vaikutus länsimaiseenelsingfors 2020.

af Hällström, Magdalena: En sjukdom af högst elakt släckte. Återfallsfebern på Sveaborg och 1788–1790. Pro gradu – tutkielma, Helsingin yliopisto 2007.

Ignatius, K. E. F: Tavastehus slots öfvergång år 1742. Historiallinen Arkisto XVIII (1903).

Ilmakunnas, Johanna: Kartanot, kapiot, rykmentit. Erään aatelissuvun elämäntapa 1700-luvun Ruotsissa. Suomalaisen Kirjallisuuden Seuran toimituksia 1277. Porvoo 2011.

Immonen, Perttu: Suomen rahvaan historia. Kolmen suvun elämää keskiajalta 1800-luvulle. Atena, Jyväskylä 2017.

Jutikkala, Eino: Die Bevölkerung Finnlands in den Jahren 1721—49. Annales Academite Scientiarum Fennia, В, 55:4. Helsinki 1945.

Jutikkala, Eino: Vapaudenaika. Teoksessa Suomen historian käsikirja. WSOY, Porvoo 1949.

Jutikkala, Eino: Kuolemalla on aina syynsä. Maailman väestö-historian ääriviivoja. WSOY, Porvoo 1988.

Juva, Einar W: Suomen tie Uudestakaupungista Haminaan 1721–1808: historiallinen tutkielma, Otava, Helsinki 1947.

Juva, Einar W: Kaksi suomalaista vapaudenajan myllerryksissä. Suomen Historiallinen Seura, Helsinki 1960.

Juvelius, Einar W: Suomen puolustuskysymys Isonja pikkuvihan välisenä aikana 1721–1741. Väitöskirja. Suomen Historiallinen Seura, Helsinki 1919.

Juvonen, Jaana: Parikkalan historia. Parikkalan kunnan historiatoimikunta, Parikkala 1996.

Juvonen, Jaana: Vanhan Tohmajärven historia. Tohmajärven kunta, Tohmajärvi-seura ja Tohmajärven seurakunta, Tohmajärvi 1990.

Kallioinen, Mika: Rutto ja rukous. Tartuntataudit esiteollisen ajan Suomessa. Atena, Jyväskylä 2009.

Kankaanpää, Matti J.: Suomalainen ratsuväki Ruotsin ajalla. Toiset Aijat, Porvoo 2016.

Kannisto, Päivi: Suolatut säkeet. Suomen ja suomalaisten diskursiivinen muotoutuminen 1600-luvulta Topeliukseen. Suomalaisen Kirjallisuuden Seura, Helsinki 1997.

Karonen, Petri: Vuosien 1741–1741 sota. Teoksessa Viipurin läänin historia IV. Vanhan Suomen aika. Otava, Keuruu 2013.

Karttunen, Uuno: Sortavalan kaupungin historia. Sortavalan kaupunki, Sortavala 1932.

Katajala, Kimmo: Suomalainenkapina. Talonpoikaislevottomuu-det ja poliittisen kulttuurin muutos Ruotsin ajalla (n. 1150–1800). Historiallisia Tutkimuksia 212. SKS, Helsinki 2002.

Kauhanen, Riku: Hattujen sota ja historiallisen ajan konfliktiar-keologian teoriaa ja käytäntöjä. Arkeologian pro gradututkielma, Turun yliopisto 2011.

Kaukiainen, Yrjö: Virolahden historia 1,1850-luvulle. Virolahden kunta, Virolahti 1970.

Kaukiainen, Yrjö: Rantarosvojen saaristo. Itäinen Suomenlahti 1700-luvulla. Historiallisia tutkimuksia 225. Suomalaisen Kirjallisuuden Seura, Vammala 2005.

Kaukiainen, Yrjö: Kymenlaakson 1700-luku. Kymenlaakson historia I: Jokilaakso ja rajamaa esihistoriasta 1810-luvulle. SKS, Helsinki 2012.

Kauppinen, Pekka – Miettinen, Timo – Pitkänen, Kari – Simola, Maija: Pitäjä rajan takana. Kitee ja Rääkkylä vuoteen 1870. Kiteen kunta, Kitee 1994.

Kemiläinen, Aira: Suomalaiset. Outopohjolankansa. Rotuteoriat ja kansallinen identiteetti. Historiallisia Tutkimuksia 177. Helsinki 1993.

Kemiläinen, Aira: Kansallinen identiteetti Ruotsissa ja Suomessa 1600—1700-luvuilla. Tieteessä tapahtuu 8/2004.

Keränen, Jorma – Romppainen, Hannu: Paltamo: Kainuun emäpitäjä. Paltamon kunta, Paltamo 2013.

Klemola, Erkki: Pilkkukuume Suomessa ja Itä-Karjalassa vuosina 1942–1944. Duodecim 1948.

Kocken, Carl Thorsten: Frän finska kriget 1741–1742. Med Västgöta ryttare och annat kavalleri. Stockholm 1969.

Kokkonen, Jukka: Rajan rauha. Itäraja ja suojautumisen keinot 1490–1809. Historiallisia tutkimuksia 284. SKS, Helsinki 2020.

von Konow, Jan: Ätten Lewenhaupt: från Sturemorden till D-dagen. Atlantis, Stockholm 2013.

Koponen, Paavo: Esi-isiemme Impilahti. Impilahti-säätiö, Lappeenranta 1982. Korhonen, Martti: Vehkalahden pitäjän historia II. Vehkalahden kunta, 1981.

Korkiakangas, Onni: Kaarle XII: n kenttäarmeijan huolto sota-retkillä vuosina 1700–1701 mannereurooppalaisten huoltojärjestel-mien näkökulmasta. Historiallisia tutkimuksia 89. Suomen Historiallinen seura, Helsinki 1974.

Kortteinen, Timo: Kylästä kaupungiksi. Teoksessa Pakilan seudun historia. Päätoimittaja Kaarlo Pettinen. Pakilan Seudun historia ry, Helsinki 1985.

Koskinen, Yrjö: Juhana Henrik Wijkmanin rikosasia. Historiallinen Arkisto IV. Suomalaisen Kirjallisuuden Seuran toimituksia 41. Helsinki 1874.

Koskivirta, Anu: ”Sisäinen vihollinen”.henkirikos ja kontrolli Pohjois– Savossa ja Kamalassa Ruotsin vallan ajan viimeisinä vuosikymmeninä. Yliopistopaino, Helsinki 2001.

Kotivuori, Yrjö: Ylioppilasmatrikkeli 1640–1852. ylioppilasmat-rikkeli. helsinki.fi. Käytetty 1.5.2022.

Kuisma, Markku: Kauppasahojen perustaminen Suomessa 1700. luvulla (1721–1772). Tutkimus päätöksentekoprosessista. Societas scientiarum Fennica, Helsinki 1983.

Kuisma, Markku: Helsingin pitäjän historia III. Isostavihasta maalaiskunnan syntyyn 1713–1865. Vantaan kaupunki, Jyväskylä 1991.

Kujala, Antti: Miekka ei laske leikkiä. Suomi Suuressa pohjan sodassa 1700–1714. Suomalaisen Kirjallisuuden Seura, Helsinki 2001.

Kujala, Antti: Voudintileistäve roparatiiseihin. Verotuksen historia. Atena, Jyväskylä 2021.

De Lacy-Bellingari, Edward: The roll of the house of Lacy: pedigrees, military memoirs and synoptical history of the ancient and illustrious family of De Lacy, from the earliest times, in all its branches, to the present day. Full notices on allied families and a memoir of the Brownes (Camas). Waverly Press, Baltimore 1928.

Lagus, W. G.: Anteckningar rörande 1741 och 1742 årens finska krig jemte Henr. Magnus von Buddenbrocks äreräddning. Helsingfors 1853.

Laine, Esko M.: Hattujen sota ja Suomen papisto. 1. Tie sotaan ja 2. Sodanjulistuksesta miehityskauden alkuun. Teologinen aikakauskirja 3/1996 ja 4/1996.

Lappalainen, Jussi T. – Hovi, Kalervo – Nicula, Oscar – Virrankoski, Pentti.: Hattujen sota ja Turun rauha. Teoksessa Hattujen sota a Turun rauha – Hattarnas krig och freden i Åbo. Näyttely Turun linnassa 7.8.—31.10.1993. Turun Sanomat Painopalvelut, Turku 1993. [Lappalainen etc. 1993]

Lappalainen, Jussi T.: Kuninkaan viimeinen kortti. Viipurinlahden ja Ruotsinsalmen meritaistelut 1790. Suomalaisen Kirjallisuuden Seuran toimituksia 1300. SKS, Atlas Art, Hämeenlinna 2011.

Lappalainen, JussiT.: Kustaa IILnmaasota. Savoja Kymenlaakso 1788–1790. Suomalaisen Kirjallisuuden Seura, Helsinki 2014.

Lappalainen, Mirkka: Pohjolan leijona. Kustaa II Adolf ja Suomi 1611–1632. Siltala, Helsinki 2014.

Lewenhaupt, Adam: Karl XII: s officerare. I–IL P. A. Norstedt & Söners förlag, Stockholm 1920–1921.

Lindeqvist, K. O.: Pikkuvihan aika Suomessa. Akatemiallinen väitöskirja. Hämeenlinna 1889.

Linna, Väinö: Tuntematon sotilas. WSOY, Porvoo 1954.

Luther, Georg: Viborgssläkten Frese. Genos 72 (2001).

Maaniitty, Elina: Kuumetautien vaikutus kuolleisuuteen Helsingissä vuosina 1750–1800. Hippokrates, Suomen Lääketieteen Historian Seuran vuosikirja 2014.

Malmström, Carl Gustaf: Stephan Löfving. Historisk Tidskrift 1896. Malmström, Carl Gustaf: Sverigespolitiska historia. Från konung Karl XILs död till statshvälfningen Y172. Tredje delen. Tryckt hos Joh. Beckman, Stockholm 1870.

Malmström, Carl Gustaf: Sveriges politiska historia. Från konung Karl XII: s död till statshvälfningen 1772. Andra delen. P. A. Norstedt & Söner, Stockholm 1895.

Mankeli, Julius: Anteckningar rörande Finska Arméen och Finlands krigs– historia. Första delen. Stockholm 1870.

Manninen, Juha: Avoin yhteiskunta – valistusajattelija Anders Chydeniuksen ajankohtainen perintö. Teoksessa Yhteinen vapaus. Anders Chydeniuksen ajatukset nykyajassa. Anders Chydenius säätiön julkaisuja 1. Toimittaja Pertti Hyttinen. Kokkola 2005.

Manninen, Ohto: Husaarit Venäjän-Ruotsin sodassa 1741–1743. Turun Historiallinen Arkisto 38. Turun Historiallinen Yhdistys, Turku 1982.

Manninen, Ohto: Poukkurinteen kahakka. Sotahistoriallinen Aikakauskirja 5. Sotahistoriallisen seuran ja sotatieteen laitoksen julkaisuja. Joensuu 1986.

Manninen, Ohto: Keisarinna Elisabetin manifesti. Julkaisussa Suomalaisen tiedeakatemian vuosikirja 1993–1994.

Mattila, Tapani: Meri maamme turvana. Suomen meripuolustuksen vaiheita Ruotsin vallan aikana. Suomi merellä – säätiö, Jyväskylä 1983.

Mattila, Tapani – Vuorenmaa, Anssi: Mäntlahti 1742: synkkä luku synkässä sodassa 1741–1742. Teoksessa Kaakon kuriiri: kuvauksia Kaakkois-Suomen sotilaallisista vaiheista. Pohjois-Kymenlaakson kadettipiiri, Kouvola 1992.

Meinander, Henrik: Suomen historia. WSOY, Helsinki 2006. [Пер. на рус.: Мейнандер, Хенрик. История Финляндии: линии, структуры, переломные моменты ⁄ Пер. со швед. Зинаида Линден. 2-е изд. Москва: Весь Мир, 2017].

Mickwitz, Joachim: Sotienjajälleenrakentamisenaika. Teoksessa Itärajan vartijat 4. 1700-luku. Suomentanut Marketta Klinge. Schildts, Keuruu 2005.

Mäntylä, Ilkka: Porvoon kaupungin historia II 1602–1809. Porvoon kaupunki, Porvoo 1994.

Niemelä, Jari: Tuntematon ruotusotilas. Ruotsinajan lopun ruo-tuarmeijan miehistön sosiaalinen ja taloudellinen asema Satakunnassa. Suomen Historiallinen Seura, Turku 1990.

Nikula, Oscar – Lounatvuori, Irma – Rosén, Helena: Augustin Ehrensvärd 1710–1772. Ehrensvärd-seura, Helsinki 2011.

Nordenstreng, Sigurd – Halila, Aimo: Haminan historia. I. Ruotsin vallan aika (v: een 1742). Haminan kaupunki, Hamina 1974.

Nordin, Jonas: Ett fattigt men fritt folk. Nationell och politisk självbild i Sverige frän sen stormaktstid tillslutet av frihetstiden. Brutus Östlings Bokförlag Symposion, Stockholm 2000.

Paaskoski, Jyrki: Elisabetin manifesti. Teoksessa Viipurin läänin historia IV. Vanhan Suomen aika. Otava, Keuruu 2013.

Paaskoski, Jyrki – Taika, Anu (toim.): Rajamaa: Etelä-Karjalan historia I. Edita, Helsinki 2018.

Partanen, Jukka: Suomalaiset Ruotsin suurvalta-ajan armeijassa Teoksessa Suomalaisen sotilaan historia ristiretkistä rauhanturvaamiseen. Karttakeskus, Saarijärvi 2011.

Partanen, Jukka: Ruotuarmeija ja suomalaiset sotilaat Ruotsin ajan lopulla. Teoksessa Suomalaisen sotilaan historia ristiretkistä rauhanturvaamiseen. Karttakeskus, Saarijärvi 2011.

Paloposki, Toivo J.: Vapauden aika. Teoksessa Suomen historia 4. Weilin & Göös, Espoo 1986.

Paulahaiju, Jyri: Suomen kenttätykistön historia. 1 osa. Suomen kenttätykistön säätiö, Helsinki 1989.

Perälä, Tauno: Rajalin, Thomasvon. Teoksessa Kansallisbiografia. SKS. Kansallisbiografia.fi. [Perälä 2002, luettu 1.5.2022]

Pulma, Panu: Fattigvård i frihetstidens Finland. En undersökning mellan centralmakt och lokalsamhälle. Historiallisia tutkimuksia 129. Suomen Historiallinen Seura, Helsinki 1985.

Roudasmaa, Stig – Petander, J – B. J.: Pohjanmaan rykmentti 1626–1809. Etelä-Pohjanmaan sotaveteraanipiiri, Seinäjoki 19898

Saloheimo, Veijo: Nurmeksen historia. Nurmeksen seurakunta, maalaiskunta ja kauppala, Nurmes 1953.

Saloheimo, Veijo: Pohjois-Karjalan historia III. Karjalaisen kulttuurin edistämissäätiö, Joensuu 1980.

Salminen, Tapio: Suuri Rantatie. Tiemuseon julkaisuja 7. Tielaitos, Painatuskeskus Helsinki 1993.

Schybergson, M. G.: Anteckningar om försvarskriget i Savolax och Karelen åren 1741–1742. Förhandlingar och uppsats. Svenska litteratursällskapet i Finland, Helsingfors 1886.

Seppänen, Paavo: Sulkavan historia 1. Sulkava vuoteen 1860. Sulkavan kunta, Sulkava 1999.

Siukonen, Jyrki: Mies palavassa hatussa. Professori Johan Welinin maailma. Suomalaisen Kirjallisuuden Seuran toimituksia 1052. Jyväskylä 2006.

Sundberg, Ulf: Swedish defensive fortress warfare in the Great Northern War 1702–1710. Åbo Akademi University Press, Turku 2018.

Smirnova, Galina: Menetettyä petospeliä. Venäjän harjoittama politiikka vuosien 1741–1743 sodassa Ruotsia vastaan. Yleisen historian pro gradu – tutkielma, Turun yliopisto 2008.

Strang, Jan: Venäjän Suomi-kuva. Venäjä Suomen kartoittajana 1710–1942. Antiikki-Kirja, Helsinki 2014.

Suolahti, Gunnar: Suomen pappilat 1700-luvulla. WSOY, Porvoo 1912. Suolahti, Gunnar: Elämää Suomessa 1700-luvulla. Suomalaisen Kirjallisuuden Seura, Helsinki 1991.

Suominen, Eila: Suuren Rantatien julma pikkuviha 1741–1743. E-kirja. Books on Demand 2019.

Syrjö, Veli-Matti: Jääsken kihlakunnan historia H: Suuresta Pohjan sodasta 1860-luvulle. Imatran kaupunki, Imatra 1976.

Syrjö, Veli-Matti: Lappeen kihlakunnan historia II: 1620-luvulta 1860-luvulle. Lappeenrannan kihlakunnan historiatoimikunta, Lappeenranta 1985.

Syrjö, Veli-Matti: Lewenhaupt, Charles Emil. Teoksessa Kansallisbiografia. Luettu 2022 [Syrjö 2001]

Tandefelt, Henrika: Porvoo 1809. Juhlamenoja ja tanssiaisia. SKS, Helsinki 2009.

Talaskivi, Soini: Hattujen sodan tausta ja alkuvaiheet sekä Lappeenrannan taistelu. Arkona, Lappeenranta 1988.

Tarkiainen, Kari: Se vanha vainooja. Käsitykset itäisestä naapurista Iivana Julmasta Pietari Suureen. SHS, Helsinki 1986.

Tengberg, Niklas: Bidrag till historien om Sveriges krig med Ryssland åren 1741–1743. I–IL Lund 1857, 1860.

Tisell, Henrik Gustaf: Karolinen, general von Buddenbrock. Stockholm 1937.

Topelius, Zacharias: Hertiginnan af Finland: romantiserad berättelse: jernte en historisk skildring af Finska kriget åren 1741–1743. Wasenius & Komp, Helsinki 1850.

Topelius, Zachris: Suomen Herttuatar. Romanimainen kertomus vv. 1741—43 sodan ajoilta. Holm, Helsinki 1874.

Tuomi, Maija-Liisa: Suur– Liperin historia. Suur-Liperin historiatoimikunta, Liperi 1984.

Turpeinen, Oiva: Mortalitetskrisen i Finland åren 1788–1791. Historisk Tidskrift för Finland 1981.

Vainio – Korhonen, Kirsi: Suomen herttuattaren arvoitus. Suomalaisia naiskohtalolta 1700-luvulta. Edita, Helsinki 2009.

Vihavainen, Timo: Ryssäviha. Venäjä– pelon historia. Minerva, Helsinki 2013.

Vilkuna, Kustaa H. J.: Viha. Perikato, katkeruus ja kertomus isostavihasta. Suomalaisen Kirjallisuuden Seura, Helsinki 2005.

Vuorensola, Hannu: Poliittiset oikeudenkäynnit hattujen sodan jälkeen 1742—43.

Pro gradu – tutkielma, Helsingin yliopisto, Historian laitos 1979.

Vuorimies, Heikki: Suuren Pohjan sodan jälkeen Hämeeseen siirretyt ruotsalaissotilaat noin vuoteen 1760. Jyväskylä University Printing House, Jyväskylä 2015.

Wikander, J. G.: Översikt över Sveriges krig under 1700-talet. Militärlitteraturföreningens förlag, Stockholm 1922.

Winckelmann, Barbara: Sinun vihasi päivä. Gummerus, Jyväskylä 1977.

Wirilander, Kaarlo: Suomen armeijan upseeristoja aliupseeristo 1718–1810. Virkatalonhaltijoiden luettelot. Käsikirjoja III. Suomen Historiallinen Seura, Helsinki 1953.

Wirilander, Kaarlo: Herrasväkeä. Suomen säätyläistö 1721–1870. Historiallisia tutkimuksia 93. Suomen Historiallinen Seura, Helsinki 1974.

Wirilander, Kaarlo: Suomen armeijan sotilasvirkamiehistö 1718–1810. Virkatalonhaltijain luettelot. Käsikirjoja VIII. Suomen Historiallinen Seura, Helsinki 1975.

Wirilander, Kaarlo: Savon historia III: Savo kaskisavujen aikakautena 1721–1870. Kustannuskiila Oy, Kuopio 1989.

Wolke, Lars Ericson: Stridens värklighet. Döden pä slagfältet i svensk historia 1563–1814. Historisk media, Lund 2020.

Книги на русском языке, использованные автором

Бородкин М.М. История Финляндии: в трех томах. T. II. Санкт-Петербург: Наука, 2016.

Вейдемейер А.И. Обзор главнейших происшествий в России с кончины Петра Великого до вступления на престол Елисаветы Петровны. Санкт-Петербург: тип. А. Плюшара, 1832.

Гениев Н.И. История Псковского пехотного, генерал-фельдмаршала князя Кутузова Смоленского полка, 1700–1881 ⁄ составил капитан Гениев. Москва: Тип. А. Иванова, 1883.

Записки о России генерала Манштейна. 1727–1744. В кн.: Перевороты и войны. Христофор Фон Манштейн, Бурхард Христофор Миних, Эрнст Миних. Москва: Фонд Сергея Дубова, 1997 [См. оригинальное издание: Записки о России генерала Манштейна 1727–1744: Пер. с фр. подл, рукописи авт. [Тимощука]. Санкт-Петербург: изд. «Рус. старины», 1875] https://archive.org/stream/ZapiskiManshteinaORossii/Zapiski%20 Manshteina%20o%20Rossii_djvu.txt

Зейд ель И. К. Очерки истории судов русского флота // Морской сборник. 1859. Вып. 4. Санкт-Петербург, Морское министерство, 1859.

Зимин В. История 22-го пехотного Нижегородского ее Императорского Высочества Великой княгини Веры Константиновны полка. 1700–1800. Санкт-Петербург: тип. Тренке и Фюсно, 1900.

Масловский Д.Ф. Материалы к истории военного искусства в России. Выпуск третий. Документы финляндской войны 1743 года. Москва: Университетская тип., 1892.

Миних Б.К. Записки фельдмаршала графа Миниха: пер. с фр. ⁄ редакция и примечания С. Н. Шубинского; ГПИБ России. Москва: Гос. публ. ист. б-ка России, 2017.

Николаев Н.Н. История 17-го Пех. Архангелогородского… полка. 1700 – 25 июня 1900. Санкт-Петербург: тип. П.П. Сойкина, 1900.

Ордин К.Ф. Покорение Финляндии: Опыт описания по неизд. Источникам. Т. 1–2. Санкт-Петербург: тип. И.Н. Скороходова, 1889.

Плестерер Л.Л. История 62-го Пехотного Суздальского генералиссимуса князя Италийского графа Суворова-Рымникского полка: В 6 т. Белосток: Паровая типо-лит. Ш.М. Волобринского, 1902–1903.

Российский М. А. Очерк истории 3-го Пехотного Нарвского генерал-фельдмаршала князя Михаила Голицына полка. Москва: тип. Г. Лисснера и А. Гешеля, 1904.

Шеленговский И.А. История 69-го Пехотного Рязанского полка: 1700–1900 гг. Т. 1—[3]. Люблин: тип. А. Роздобы, 1909–1912.

Шкваров А. Г. Лед. Гранит. Подковы: покорение Финляндии. Санкт-Петербург: Рус. воен, энцикл., 2006.

Шпилевская Н.С. Описание войны между Россией и Швецией в Финляндии в 1741, 1742 и 1743 годах: [репринтное издание по изд. 1858]. 2-е изд. Москва: URSS, 2017.

Газеты

Helsingfors Dagblad

Helsingin Sanomat

Kymen Sanomat

Бостель полковника Эстерботнийского полка в Тоттесунде прихода Вёро. Ничего лучше небогатая Финляндии даже «элите» армии не могла предложить. Ф. Штирвальд, 1757. Фото: Исак Олинг.

Из книги: Petanderin C-В. J. Kungliga Österbottens regemente 1723–1771, Svensk-österbottniska samfundet, Vasa 1973

Вид на Расеборгский замок (первая половина XIX в.) дает представление о том, как примерно выглядели оборонительные сооружения Финляндии уже в 1730 – 1740-е гг.

Максим Никифорович Воробьев. Из собрания исторических картин. Музейное ведомство Финляндии

Проводы крестьянина в армию в провинции Тавастланд.

Солдатская служба имела хорошие и плохие стороны.

Роберт Вильгельм Экман. Художественный музей «Атенеум» (Хельсинки)

Каролинер, генерал, лантмаршал и канцлер в Эру свобод в Швеции, «урожденный финн» Арвид Бернхард Горн (1664–1742) был очевидцем многих исторических событий.

Георг Энгельхард Шрёдер. Национальный музей Швеции (Стокгольм)

Граф Алексей Петрович Бестужев-Рюмин, дипломат, вице-канцлер Российской империи (1741–1744).

Младший брат посла в Швеции (1721–1725, 1735–1741) Михаила Петровича Бестужева-Рюмина.

Неизвестный художник. Государственный Эрмитаж (Санкт-Петербург)

Канцлер и лидер партии «шляп» Карл Юлленборг (Гюлленборг) был инициатором войны.

Лоренц Паш ст. Национальный музей Швеции (Стокгольм)

Сторонник партии «шляп» граф Карл Густав Тессин был образованным и умным государственным деятелем. Высший разум мог бы именно к нему обратиться с вопросом: «Почему началась война?»

Жак-Андре-Жозеф Авед. Национальный музей Швеции (Стокгольм)

Шведский майор и секретный агент Малькольм Синклер был убит в стычке с двумя русскими агентами в 1739 г. «Шляпы» воспользовались этим инцидентом для разжигания войны.

Миниатюра из церкви в общине Пиелавеси

Иван VI (Иоанн Антонович, 1740–1764), император Российский (1740–1741) был самым юным участником игры за престол.

Неизвестный художник (ок. 1750 г.). Музей-заповедник Ораниенбаум

Безвластный король Швеции Фредрик I не стал главнокомандующим в Войне «шляп». Рядом с ним сестра Карла XII, королева Ульрика Элеонора.

Георг Энгельхард Шрёдер. Библиотека герцога Августа, Вольфенбюттель, Германия

Фабиан Вреде (1694–1768) был острым на язык вельможей. Занимая должность военного комиссара, Вреде столкнулся с проблемами снабжения армии.

Йохан Хенрик Шеффель. Национальный музей Швеции (Стокгольм)

Заместитель главнокомандующего шведской армии в Финляндии Х.М. Будденброк – на портрете в молодости – в прошлом был неистовым каролинером. В Войне «шляп» его характер значительно смягчился.

Йохан Старбус. Национальный музей Швеции (Стокгольм)

В возрасте 60 лет генерал-майор Карл Хенрик Врангель впервые возглавил войска в крупном сражении. Всё было отдано на волю случая, при этом действовали как в поговорке – «из огня да в полымя». В итого всё пошло прахом. Неизвестный художник. Из коллекции Антелла. Музейное ведомство Финляндии

«Гуманист-цицеронианец» и фенноман Даниэль Юслениус опередил свое время на столетие.

Неизвестный художник. Коллекция епархии Тампере

Шведская карта-схема битвы при Вильманстранде.

Государственный архив Швеции

План сражения при Вильманстранде генерала Ласси.

На схеме представлены два этапа сражения. Второй этап – перед крепостью.

Опубликовано в книге: Санкт-Петербург: Географический департамент АН, 1742

Многонациональная русская армия приобретала опыт ведения войн в горах Кавказа и лесах Сибири. В мире ей не было равных в умении зимой вести войны в лесах. Сергей Васильевич Иванов. Поход Москвитян. XVI век (1903). Государственная Третьяковская галерея

Елизавета Петровна, императрица Российская, прекрасно сыграла свою партию в игре за престол и победила шведов.

Иван Яковлевич Вишняков. Портрет императрицы Елизаветы

Петровны (1743). Государственная Третьяковская галерея

Курная изба – обиталище финской души. Теплое, мрачное и грязное место способствовало развитию болезней.

Автор рисунка Андерс Фредрик Шёльдебранд. Гравер М.Р. Хеланд. Этнографическая коллекция. Музейное ведомство Финляндии

Финский торговец 1700-х гг.

Жан-Батист ле Пренс. Этнографическая коллекция.

Музейное ведомство Финляндии

Королевская дорога из Фридрихсгама в Мянтлахти и далее на восток в Выборг. Карта была предназначена для шведских офицеров и составлена очень точно. Засечная черта пересекает дорогу между заливом и озером.

Национальный архив Швеции

Питер (Петр Петрович) Ласси (1678–1751), ирландец, на русской службе с 1700 г., был главнокомандующим русской армии, фельдмаршалом, профессионалом высокого уровня. Он уважительно относился к финским военнопленным и местному населению.

Иоганн Якоб Хайд. Немецкий национальный музей, Нюрнберг, Германия

Образец экипировки солдата Эстерботнийского пехотного полка, 1765 г. Габариты штыка указывают на его значимость.

Коллекция Якоба Тиллберга: шведская и финская военная форма. Нацональный архив Швеции

Представитель древнего рода подполковник Хенрик Йохан Аминофф столкнулся с трудностями в лесах Кюменьдалена

Карл Эмиль Левенгаупт был, вероятно, самым бездарным главнокомандующим в истории Швеции, и этим сказано всё.

Йохан Хенрик Шеффель. Национальный музей Швеции (Стокгольм)

Шотландец Джеймс Кейт верой и правдой служил России в 1728–1747 гг., проявил себя в Финляндии как талантливый генерал и умелый руководитель.

Антуан Песне. Берлинская картинная галерея

Небольшое морское сражение между российским и шведским галерными флотами состоялось 23 мая 1743 г. у о-ва Корпо. Российская флотилия оказалась сильнее и мощнее.

Национальный архив Швеции

Будущий генерал, представитель знатного рода

Йохан Людвиг Хорд в молодости участвовал в Войне «шляп».

Об этом он подробно написал в своих мемуарах.

Копия портрета выполнена Магнусом Холлманом.

Национальный музей Швеции (Стокгольм)

Августин Эренсверд (1710–1772) построил крепость Свеаборг, которая так и не была использована.

X. Валлин. Национальный музей Швеции (Стокгольм)

На рисунке Пауля Долнштейна изображен эпизод битвы при Эльвсборге (1502). Рисунок сохраняет ценность для военной истории.

Шведский совет по национальному наследию (Стокгольм)

Цинга – это бич голодающих армий. На рисунке солдаты переносят больного.

Фрагмент гравюры XVII в.

Ветеранам и жертвам войн XVIII в. некогда было думать о своих травмах.

Аарно Каримо. «Начало новой жизни». В книге: Kumpujen

Yöstä: 3. Uudenkaupungin rauhasta itsenäisyyteen [Ночь в глуши: 3. От Ништадского мира к независимости]. Porvoo: WSOY, 1953

Военно-исторический атлас России. IX–XX века. Москва: ДИК: Дрофа, 2006

«Карта Финляндии с показанием границ России и Швеции в разное время» (фрагмент).

Ордин К.Ф. Покорение Финляндии. Опыт описания по неизданным источникам. T.I. СПб: Тип. И.Н. Скороходова. 1889.

Примечания

1

Использование юлианского календаря (так называемый старый стиль) в России продолжалось до 1 февраля 1918 г., таким образом даты в данной книге соответствуют общепринятым датам российской истории. Здесь и далее примечания редактора русского издания отмечены*.

2

В феврале 2024 г. Президентом Финляндии избран Александр Стубб, сменивший Саули Ниинистё.

3

Написание в русском переводе имен исторических деятелей, а также большинства географических названий, описываемого автором периода, соответствует общепринятым в русскоязычной исторической литературе и документах данного периода. Подавляющее большинство географических названий региона в русском языке до 1918 г. традиционно воспроизводило написание их по-шведски. Соответственно именно так они и приводятся в русском издании данной книги. См. Историко-географический указатель.

4

Уже в середине XIX века Никлас Тенгберг составил самое подробное описание военных действий.

5

Среди литературы о Войне «шляп» назовем публикацию Линдеквиста «Период лихолетья в Финляндии», электронную книгу Эйлы Суоминен «Жестокое лихолетье на Королевской дороге 1741–1743» и Сойни Таласкиви «Взятие Вильманстранда». Ценным является краткий обзор исторических событий, представленный в демонстрационных материалах Юсси Т. Лаппалайнена и др. «Война “шляп ” и Абоский мир». Во многих обзорах военной истории и в краеведческой литературе Война «шляп» представлена достаточно полно, однако специализированных исследований мало.

6

«Эрой свобод» в шведской историографии называют период 1719–1792 гг., когда выросла роль сословного парламента – риксдага.

7

В финской историографии принято называть годы оккупации Финляндии (1710/1713—1721) во время Северной войны – «великим лихолетьем», а годы Русско-шведской войны 1741–1743 гг. – «малым лихолетьем» или «лихолетьем».

8

Например, кровавая бойня в Китеэ весной 1742 г. и капитуляция крепости Тавастгуст в конце лета того же года заслуживают более пристального внимания и рассмотрения.

9

Эпиграфом к главе служат строки из лекции Даниэля Юслениуса (наст, имя Даниэль Хенрикинпойка, 1676–1752), внесшего важнейший вклад в пробуждение финского национального самосознания. Автор обращается к мифологической праматери Швеции – Свеа. Впервые перевод лекции на финский выполнен Юхани Сарсила (2004).

10

См., например: Wetterberg 2006 (данное высказывание взято в качестве эпиграфа к исследованию Горна).

11

То есть Карла XII.

12

Например: Esim. Paloposki 1986, 29; Immonen 2017, 364; Danielson-Kalmari 1929, 15–16; Mickwitz 2005, 88. Краткую информацию о форме правления в Эру свобод см. также: Meinander 2006, 71–72.

13

Лен – единица административно-территориального деления Шведского королевства, введенная в 1634 г.

14

Фрельсе – не облагавшиеся налогами рыцарские земельные наделы, шире – неподатные сословия.

15

Brahe см.: Alanen 1935, 25.

16

Strang 2014, 12–14.

17

Принятая в XVII в. в Швеции так называемая система индельты (от швед. indelningsverket), или поселенная система, предусматривала содержание армии населением. Несколько крестьянских хозяйств, обычно 2–4 (сельская рота), содержали одного пехотинца, предоставляли ему дом, участок земли (торп) и припасы. Зажиточные крестьяне, содержавшие конника, освобождались от налогов. Офицеры, в соответствии со своим званием получали казенную усадьбу – бостель, которую им меняли при повышении в звании или перемене места службы. Население округи одного лена формировало воинскую роту, батальон и полк, получавшие соответствующее ей название. Подробнее см.: Беспалов А.В. Развитие системы комплектования, снабжения и укрепления дисциплины в шведской армии в 1547–1721 годах, https://cyberleninka.ru/ article/n/razvitie-sistemy-komplektovaniya-snabzheniya-i-ukrepleniya-distsipliny-v-shvedskoy-armii-v-1547 -1721 – godah

18

О ресурсах в Кюменлааксо после переноса границы см.: Airio – Viinikainen 2011, 37. О шведских ротовых переселенцах см.: Vuorimies 2015, в нескольких главах; о численности населения после «великого лихолетья» см.: Jutikkala 1945.

19

О плане Ливена, в том числе о подготовке обороны Финляндии в 1720– 1930-х гг., который в этой книге не рассматривается подробно, существует много исследований, например: диссертации Alanen и Juvelius.

20

Каролинер (швед. Karoliner) – воин шведской армии периода Великодержавия, когда Швецией правили три доблестных короля по имени Карл, так называли и приверженцев той эпохи. В русской литературе встречаются и иные варианты этого термина – карлианец, каролинец.

21

Tengberg 1857,1,120–122; Nordenstreng – Halila 1974, 268; Paloposki 1986,17; Mickwitz 2005, 92–93.

22

Jutikkala 1949, 523 (основываясь на расчетах Juva).

23

О кратком заключении Кронстедта см., например: Mickwitz 2005, 93. Be-дущее исследование об укреплениях и осадах Северной войны: Sundberg 2018.

24

Записки о России 1997, 261–262.

25

Широкий обзор экономических проблем Финляндии и попыток их решения дает, например, исследование Aulis Alanen (1935), посвященное транзитному водному пути.

26

Wirilander 1974, 142.

27

Pohjanmaan jalkaväkirykmentti (Эстерботнийский пехотный полк), ansiolu-ettelot 1734–1806, Mårten Frese (Мортен Фрезе). Militaria II, КА (оцифровано SSHY). Краткие биографии Эстерботнийского и Абоского ленов также использовались для дополнения матрикул информацией о коллегах Фрезе, упомянутых ниже. О выборгской ветви семейного рода Фрезе см. также Luther 2001. О Мортене в Академии см. также протоколы консистории Королевской академии Або: Turun Akatemian konsistorin pöytäkirjat IX, Carpelan 1942, 393, 452, 598.

28

В дополнение к вышеупомянутой ссылке, о бостеле Фрезе см.: Wirilander 1953, 300, 315, 327. При указании на годы рождения и смерти, а также на места жительства и на дворянские титулы и т. д., я везде использовал матрикулы А. Lewenhaupt (А. Левенгаупта), Wirilander (Вириландера) и Kotivuori (Котивуори).

29

Pohjanmaan jalkaväkirykmentti (Эстерботнийский пехотный полк), Sotaoikeuden pöytäkirjat 1747 (протоколы Военного трибунала 1747), Militaria II, 344а, КА.

30

О карьерной лестнице в общем см.: Wolke 2020, 20–21.

31

Petander 1973, 51–53; Mickwitz 2005, 91.

32

Niemelä 1990, 191–192; Blomster 2021, 40–41.

33

Pulma 1985, s. 53–55.

34

1 каппа = 4,58 л.

35

Эстерботнийский пехотный полк, Sotaoikeuden pöytäkirjat 1747 (протоколы Военного трибунала 1747), Militaria II, 344b, KA.

36

Эстерботнийский пехотный полк, Sotaoikeuden pöytäkirjat (протоколы Военного трибунала), Militaria II, 344b, KA.

37

Tengberg 1857 I, 143–147; von Konow 2013, 69–70; Syrjö 2001. О факторах, повлиявших на избрание лантмаршала, см. также: Nolcken 1889, 98.

38

Lars Johan (Ehren)malm цит. по Tarkiainen 1986, 280.

39

Malmström 1895 II, 229 и в других местах.

40

Juva 1960, 68; Laine 1996,1, 236–243.

41

Шпилевская 1858, 7-12; Записки о России 1997, 153; Mickwitz 2005, 98.

42

Siukonen 2006, 28–29; Linné – Gullander 1969, в разных местах. О санитарных условиях в курных избах см. также: Suolahti 1912, 202–212.

43

Nordin 2000, 267–300 и в других местах. См. также: Kemiläinen 2004.

44

О языковом факторе см., например: Jutikkala 1949, 524–527.

45

О реформах правления и судебной системы в XVII в. см.: Lappalainen 2014, 195–216, и в других местах.

46

Laine 1996,1, 241–246.

47

Danielson-Kalmari 1932, 111.

48

Laine 1996, I, 241–246. О распаде власти и местных сообществ в 1710-е гг. см. Kujala 2001, 313–317.

49

Об этом см., например: Nordin 2000, 289–300 со сносками.

50

Jutikkala 1949, 526. См. также: Danielson-Kalmari 1929, 27.

51

О жалобах на бедность и других проблемах в связи с прибытием шведских войск см.: Paloposki 1986, 77; Partanen 2011, 106. На первом этапе прибыли гарнизонный полк Мальмё под командованием Виллебранда и Халландский гарнизонный полк под командованием Бускета.

52

Mäntylä 1994, 267–269; Mickwitz 2005, 99; Paaskoski – Talka 2018.

53

Danielson-Kalmari 1932, 183; Mickwitz 2005, 98–99.

54

Petander 1973, 51–54.

55

Одна уппландская миля равнялась 10 688,54 м, т. е. более 10 км.

56

Kaukiainen 2012, 301; Airio – Viinikainen 2011, 37–38.

57

Hornborg 1950, 163–169.

58

Прагматическая санкция – закон о престолонаследии, принятый императором Священной Римской империи Карлом VI в 1713 г.

59

Шпилевская 1858, 7—12; Записки о России 1997, 153; Mickwitz 2005, 98.

60

Записки о России 1997,163–183, 206; Ordin 1889, 75. В январе 1741 г. Левенгаупт опасался того, что Россия разобьет разрозненные войска в Финляндии и уничтожит склады. Lewenhaupt Buddenbrockille [Левенгаупт Будденброку] 13.1.1741. Action Buddenbrock, FC1.

61

Juva 1960, 69–73; Paloposki 1986, 74–75.

62

Биографические сведения: Yrjö Kotivuori, Ylioppilasmatrikkeli 1640–1852 [матрикулы студентов]. О политической жизни в Швеции ярко рассказывается: Arckenholtzin Sagubrott af 1734 års Riksdag i Stockholm (painettu 2003). О трудах Arckenholtz см. также: Ahonen 1994, в разных местах; Juva 1960, 20–22.

* Уничижительное прозвище русских в финском языке.

63

Malmström 1895 II, 449–450; Juva 1960, 9, 16–21, 68–81; Paloposki 1986, 74–75; Mickwitz 2005, 100; Danielson-Kalmari 1929, 17–25.

64

Malmström 1895 II, 258, 318–319; Danielson-Kalmari 1932, 144. Цитата о каше – в оригинале «рагу» (sjudande gryta швед, «рагу») см.: Тессин.

65

О весенних проблемах обеспечения Будденброк Его Величеству 3.3.1741. Action Buddenbrock, FC1. См. также: Danielson-Kalmari 1932, 182; Tiburtiuksen päiväkiija [Дневник Тибуртиуса] 29.7.1741.

66

Danielson-Kalmari 1929, 22–23; Suolahti 1991, 75; Wetterberg 2006, 660. Цитата из: Sodanjulistuksen syitä koskeva asetus [Документ, объясняющий причины объявления войны] 1.9.1741. Asetustekstejä 1700-luvulta [Тексты указов XVIII в.], Kaino, Kotimaisten kielten keskus.

67

Malmström II, 1895, 272–274; Juva 1960, 82–84; Шпилевская 1858, 38; Talaskivi 1988, 34; Записки о России 1997, 184; Ahonen 1994, 178.

68

Wetterberg 2006, 257. См. также: Tiburtiuksen päiväkirjan johdanto [предисловие к дневнику Тибуртиуса].

69

На основании воспоминаний Аркенгольца у Ahonen 1994.

70

Имеется в виду одно из крупнейших сражений войны за Испанское наследство, состоявшееся 23 мая 1706 г.

71

Ordin 1889, 76; Шпилевская 1858, 17–19, 33–35; Wetterberg 2006, 658; Tisell 1937, 124.

72

Odel 1741.

73

Последняя цитата из: Alanen 1935, 555 (со ссылкой на исследования Palmén и Tegner). Об экономических проектах лета 1741 г., 528–532.

74

О манифесте о начале войны см. Buddenbrockin Vastine 11–12. Action Buddenbrock, FC1. О Саволаксе – Wirilander 1989, 997.

75

Asetustekstejä 1700-luvulta [Тексты указов XVIII в.], Kotimaisten kielten keskus.

76

Heino 1995, 133.

77

Majesteetin asetus [Указ Его Величества] 1.9.1741. 1700-luvun asetustekstejä [Тексты указов XVIII в.], vanhan kirjasuomen Kaino-korpus. Kotimaisten kielten keskus [Кайно-корпус текстов на старофинском языке].

78

Постепенное выдвижение Эстерботнийского полка началось за несколько месяцев до начала операции. Buddenbrock Ganschoulle [От Будденброка Ганыпоу] 30.5.1741. Action Buddenbrock, FC1.

79

О численности войск см., например: Paloposki 1986, 78.

80

Hård 1789, 18–19. О лозунге Будденброка Mickwitz 2005, 104.

81

Santavuori 1941, 203.

82

Perälä 2002; Mankeli 1870, 267; Mickwitz 2005, 102.

83

О подготовке и сборе флота см.: Wolke 2020, 124–126.

84

Jutikkala 1988, 71–72.

85

Huldén 2008, 42–50 и в разных местах. О сыпном (пятнистом) тифе см. также: Vuorinen 2001, 198–201 и (об эпидемии во время Войны-продолжения) Klemola 1948. Подробное комплексное описание заразных заболеваний в доиндустриальной Финляндии см. также: Kallioinen 2009.

86

О сложностях с провиантом у Раялина см. напр. Buddenbrock Majesteetille [Будденброк Его Величеству] 12.8.1741. Action Buddenbrock, FC1. Общую информацию см.: Kocken 1969, 31; Mickwitz 2005, 102; Шпилевская 1858, 40–41.

87

Mattila 1983, 61–63.

88

Lewenhauptin Exceptio [Особое условие по Левенгаупту], 52–53. Action Lewenhaupt; Falkengrenin tuomio [приговор Фалкенгрена] 335–336, FC1.

89

Tiburtius 22.8.1741.

90

Mankeli 1870, 266–297.

91

Paloposki 1986, 73–77.

92

Maaniitty 2014, 2, 12 и в других местах (демографические данные, начиная с конца 1700-х гг.). В Krigsarkivetin Flottans arkivet, в сборнике Finska rullor, нет четкой информации о причинах смерти моряков в отчете за 1741–1742 гг.

93

Buddenbrock majesteetille [Будденброк Его Величеству] 4.8.1741. Action Buddenbrock, FC1.

94

Lewenhauptin tuomio [Приговор Левенгаупту] 333–338. Action Lewenhaupt, FC1. Гибель людей – цитата: Tiburtius 22.8.1741.

95

См. научно-популярную статью Arno Forsius [Арно Форсиус] “Pilkkukuumeen historiaa” [ «История сыпного (пятнистого) тифа»].

96

Будденброк был прекрасно осведомлен о катастрофе Раялина и написал об этом в Стокгольм. Buddenbrock majesteetille [Будденброк Его Величеству] 4.8.1741, Гельсингфорс, FC1. Вероятно, об этом уже говорилось в предыдущих сообщениях. Для сухопутных войск лето 1741 г. не было катастрофическим. Буске упоминает, что за четыре летних дня во Фридрихсгаме (фин. Хамине) погиб только один солдат. Kirje Haminasta [Письмо из Фридрихсгама] 25.6.1741. Action Buddenbrock, FC1.

97

После смерти адмирала Раялина 4 сентября флот возглавил шаутбенахт Аарон Шёшерна. 22 сентября он отплыл с частью кораблей в Стокгольм. Оставшийся у Аспё флот возглавил прибывший перед с этим с подкреплением П. Кронхавен. 27 октября он в свою очередь покинул Аспё со всеми кораблями.

98

Суд над Кронхавеном 13.7.1743, FC2.

99

Записки о России 1997, 261–262; Шпилевская 1858, 32–33; Plesterer 1902, 272.

100

Находясь в плену в Ревеле, герцог де Круа умер в 1702 г., оставив большие долги. В соответствии с местными законами его не стали хоронить, пока долги не будут выплачены. Тело герцога в еловом гробу оставалось непогребенным в церкви Нигулисте, где мумифицировалось естественным образом. Оно было похоронено лишь в 1897 г. по воле императора Александра II.

101

Подробнее о Питере Ласси и его семье см.: de Lacy-Bellingari 1928, особенно 212–216. О периоде жизни в России см. напр. Ordin 1889, 77–78.

102

Имеется в виду завершение Русско-турецкой войны 1735–1739 гг.

103

Записки о России 1997, 182–183; Plesterer 1902, 265. Уже весной 1741 г. Будденброк знал о сосредоточении российских войск в Выборге: Buddenbrock majesteetille [Будденброк Его Величеству] 10.3.1741. Action Buddenbrock, FC1.

104

Помимо Левенгаупта и Будденброка, в малый генералитет входили: Карл Спарре, Фукс, Розен, Адлерфельт и Диринг.

105

Tisell 1937, 7–9, 23–25 и в других местах.

106

Buddenbrockin promemoria [Мемуары Будденброка] 7.8.1741. Action Buddenbrock, FC1. Будденброк и Врангель встретились 15.8 в Марттила, но вряд ли смогли договориться о чем-то особенном. Wrangelin Relatio, 266, FC1. Цитата о конъюнктуре: Tuomio Buddenbrockille [Приговор Будденброку], 334–335, FC1.

107

О пограничном столкновении см.: Wrangelin Relatio 266–267, FC1 и Talaskivi 1988, 35–37.

108

Размышления Будденброка и цитата: “till landets lisa”: Libellus, 82–83. Action Buddenbrock, FC1. О значимости Фридрихсгама, например: Budden-brockin Exceptio, 124–125.

109

Buddenbrockin Vastine 13. Action Buddenbrock, FC1. См. также: Шпилевская 1858, 51–53; Зимин 1900, 203. О слабости укреплений крепостей в Вильманстранде см., например: Syijö 1986, 312. История о Принцессе заимствована у Тибуртиуса.

110

Brandenburg Buddenbrockille [Бранденбург Будденброку] 21.8.1741. Action Buddenbrock, FC1. См. также: Tisell 1937, 32–35.

111

Wrangel Buddenbrockille 21.8.1741 Marttilassa [Врангель Будденброку 21.8.1741 в Марттиле]; Buddenbrock Wrangellille 22.8.1741 Myllykylässä [Врангель Будденброку 22.8.1741 в Мюллюкюля]; Libellus 86–87; Exeptio, 16 и Budden-brockin Vastine 13–17. Action Buddenbrock, FC1. См. также: Talaskivi 1988, 37–45; Шпилевская 1858, 55–57. Об одежде: Libellus, 87. Action Buddenbrock, FC1. О нехватке разведывательной информации: Wrangelin Relatio [Донесение Врангеля] 268–270, FC1.

112

Buddenbrock Wrangellille 22.8.1741 [Будденброк Врангелю]; Libellus 86–87 и Kapteeni Carl Ehrensvärdin journaali 23.8.1741 [Дневник капитана Карла Эренсверда]. Action Buddenbrock, FC1. Небольшие отрады русских двигались также по прибрежной дороге Тервайоки, как сообщал Будденброку А.Ю. Орбински из Сякки-ярви 22.8.1741 г. Будденброк получил эту информацию в тот момент, когда из Вильманстранда поступали просьбы о помощи. Action Buddenbrock, FC1.

113

Exceptio, 130–136. Action Buddenbrock, FC1. Следует отметить, что по навигатору путь от Курвилы до Лаппеенранты (ист. Вильманстранд) длиной в 49 км по современным прямым благоустроенным дорогам можно пройти примерно за десять часов.

114

Antonin esipuhe Dahlbergin omaelämäkerrassa [Предисловие Антона к автобиографии Дальберга], 8–9.

115

Dahlberg 2003, 11–15. По имеющейся информации, число русских пленных, казненных во Фрауштадте, преувеличено.

116

Dahlberg 2003, 89–90. О темпе движения см. также: Wrangelin Relatio 268–272, FC1.

117

Кроме документов Action Buddenbrockin asiakirjat, см. также: Talaskivi 1988, 24 и в других местах; Mickwitz 2005, 106–108.

118

Wrangelin Relatio, 270–273, FC1.

119

Dahlberg 2003, 91–92.

120

Воспоминания Ласси о битве опубликованы на шведском языке: Hjelt 1886. О сакральной фразе и проч, см.: Wrangelin Relatio, 274–275, FC1.

121

юз Ibid, и Talaskivi 1988, 49–51.

122

О вооружении cp.: Talaskivi 1988, 17; Partanen 2010, 138–140; Santavuori 1941, 192.

123

Wolke 2020, 35–37. В этой главе также были представлены результаты артиллерийской стрельбы и штыковых атак.

124

Talaskivi 1988, 12; Partanen 2011, 101–102.

125

Wrangelin Relatio, 275–279, FC1.

126

Talaskivi 1988, 54–56. Об этапах истории полка Виллебранда также: Hirn 1962, в разных местах.

127

Врангель – ненадежный источник – не упоминает никаких предложений о переговорах, по его мнению, русские атаковали, не обращая внимания на белый флаг. Relatio, 277–279, FC1. В истории семьи Ласси о Вильманстранде говорится, что из-за предательства русские убили 5 тыс. шведов: de Lacy-Bellingari 1928, 217. Здесь источником является рапорт Ласси.

128

Talaskivi 1988, 56–58.

129

Записки о России 1997, 191.

130

Kapteeni Carl Ehrensvärdin journaali [Журнал капитана Карла Эренсверда] 23.8.1741. Action Buddenbrock, FC1; Talaskivil988, 46.

131

Cp.: Lappalainen etc. 1993, 32; Mickwitz 2005, 106–108.

132

Шпилевская 1858, 57–62, 77–78.

133

Dahlberg 2003, 92.

134

О способах лечения. Partanen 2011, 100–102.

135

Dahlberg 2003, 92.

136

Dahlberg 2003, 92—103. По некоторым косвенным признакам, благодетелем, возможно, был младший брат Августина, лейтенант (вскоре капитан) Карл Эренсверд.

137

Записки о России 1997, 182–183.

138

План командования генерала Левенгаупта был представлен королю в октябре 1741 г. Qvarnby, Öfverbefällhafvarens i Finland brevväxling och handlingar [Кварнбю, главнокомандующий в Финляндии, обмен письмами и документами], М1540, RA.

139

Tuomio [Приговор] 278–279. Action Buddenbrock, FC1.

140

Комментарии канцлера юстиции 22.12.1742. Action Lewenhaupt, FC1; Шпилевская 1858, 63, 82–84; Hård 1789, 22.

141

Строчки из стихотворения Горация на латинском языке приведены в качестве эпиграфа к оде Далина “Ode öfwer slaktningen wid Wilmanstrand”, напечатанной в 1741 г. (В финском издании автор книги использует неопубликованный перевод на финский язык Юхани Сарсила. – Примеч. пер.)

142

Из письма латиниста Ю. Сарсила автору в 2021 г.

143

Tiburtius 13.8.-1.9.1741.

144

Дневник Тибуртиуса, начало сентября 1741 г.

145

В дополнение к дневнику Тибуртиуса: Forssell 2015, и Разъяснения Ханну Саловаара в предисловии к собственным переводам (пока не опубликованная рукопись).

146

Дневник Тибуртиуса, сентябрь 1741 г.

147

Jonas Carlstedt kenraali Lewenhauptille [Йонас Карлштедт генералу Левенгаупту] 6.9.1741 Окружное управление Хельсинки. Öfverbefällhafvarens i Finland brevväxling och handlingar [Переписка и документы главнокомандующего в Финляндии] RA.

148

Дневник Тибуртиуса, начиная с осени 1741 г. О шведском этапе жизни Тибуртиуса и предыстории см. биографию Далквиста.

149

Lewenhauptin Duplique 140–142 [Копия Левенгаупта 140–142]. Согласно этому шведскому источнику, практически все солдаты Брандта были повалены на землю (nederhuggit) и захвачены в плен, см.: Шпилевская 1858, 86–87. Без сомнения, число погибших, о которых сообщают русские, преувеличено.

150

Salminen 1993, 97—109; Gardberg – Dahl 1999, 7–8 и в других местах.

151

Tiburtiuksen päiväkirja syys-lokakuussa 1741 [Дневник Тибуртиуса Сентябрь-октябрь 1741]; Nordenstreng – Halila 1974, 265–266.

152

Краткая биография Сампо Хонканена в Дневниках Эренсверда и Nikula – Lounatvuori – Rosén, в разных местах.

153

А. Ehrenswerd sotakollegiolle 21.8.1741 ja 13.10.1741 Myllykylässä. [А. Эренсверд военной коллегии 21.8.1741 и 13.10.1741 в Мюллюкюля)] Öfverbefällhafvarens i Finland brevväxling och handlingar, M1575, RA.

154

Ehrensvärd 6.8.1747.

155

Tiburtius 29.9.1741.

156

338 Tiburtius 22.10.1741.

157

Asetus 20.8.1741. [Декрет от 20.8.1741] Asetustekstejä 1700-luvulta [Тексты декретов 1700-х гг.], Kaino, Kotimaisten kielten keskus.

158

Neuvottelu 13.10.1741 [Переговоры 13.10.1741]. Krigs-conseiller, FC1; Tiburtius 11.—14.11.1741 (цитата: Таким образом…); Hornborg 1950, 170–171; Mickwitz 2005, 109–110.

159

Tiburtius 18.-20.11.1741.

160

Письмо Даниэля Юслениуса в Борго 13.11.1741. Опубликовал Rapola 1979.

161

Immonen 2017, 405.

162

Концепции в командовании генерала Левенгаупта 1.9. и 2.9.1741 в лагере Кварнбю. Öfverbefällhafvarens i Finland brevväxling och handlingar, M1540, RA.

163

Tiburtius 18.—20.11.1741. Цитата Ryska Finnar см.: Action Lewenhauptista [Action о Левенгаупте]

164

Сетерь – свободная от повинностей вотчина. – Примеч. пер.

165

Hornborg 1950, 172.

166

Tiburtius 21,– 23.11.1741.

167

О действиях на первых этапах Войны «шляп» см.: Шпилевская 1858, 97; Kaukiainen 2012, 300–302; Tiburtius 25.10.1741.

168

Tiburtius 11.11.1741.

169

Шпилевская 1858, 97; Kaukiainen 2012, 300–302.

170

Миних Б.К. Записки фельдмаршала графа Миниха. С. 125–126.

171

Записки о России 1997, 199; Ordin 1889, 81.

172

Адвент – в католической церкви время, предшествующее празднику Рождества Христова.

173

Tiburtius 27.-29.11.1741.

174

Majesteetin kirjeet 7.12.1741 ja 18.1.1742 [Письма Его Величества]. Action Lewenhaupt, FC1.

175

Hauchin päiväkhja joulukuun lopulta 1741 [Дневник Гауха от конца декабря 1741 г.]

176

Записки о России 1997, 193–211.

177

Mickwitz 2005, 109–110.

178

Tiburtius 10.2.1742. Слова Тибуртиуса о том, что Нолькен бездельничал, не подтвердились.

179

Action Lewenhaupt, FC1.

180

Hård 1789, 23–24.

181

Kauhanen 2011, 36–37.

182

О технических возможностях армий в начале XVIII в. см.: Korkiakangas 1974, 152, 232 и в других местах.

183

Kauhanen 2011, 38–40, 100 и в других местах.

184

Концепция в командовании генерала Левенгаупта для фон Будденброка 2.12.1741 Фридрихсгам. Öfverbefällhafvarens i Finland brevväxling och handlingar [Переписка и документы главнокомандующего в Финляндии], М1540, RA.

185

Kenraalimajuri Bousquet kenraali Lewenhauptille 5.12.1741 [Генерал-майор Буске генералу Левенгаупту], Фридрихсгам. Öfverbefällhafvarens i Finland brevväxling och handlingar [Переписка и документы главнокомандующего в Финляндии], М1573, RA.

186

Tiburtius 2.1. и 17.1. и 21.1.1742.

187

Kenraali Lewenhaupt kuninkaalliselle selvityskomissiolle 22.3.1742 [Генерал Левенгаупт королевской комиссии по расследованию] Фридрихсгам. С.Е. Lewenhaupts konsepter 1741–1742. Öfverbefällhafvarens i Finland brevväxling och handlingar [Концепт Левенгаупта 1741–1742 гг. Переписка и документы главнокомандующего в Финляндии], М1541, RA.

188

Selvityskomissio Lewenhauptille [Комиссия по расследованию Левенгаупту]. Öfverbefällhafvarens i Finland brevväxling och handlingar [Концепт Левенгаупта 1741–1742 гг. Переписка и документы главнокомандующего в Финляндии], М1571, RA.

* То есть «Мельничное» по-русски. – Примеч. пер.

189

Oikeuskanslerin [Канцлер юстиции] Libellus 15.11.1742. Action Lewenhaupt, FC1.

190

Tiburtius 18.1.1742.

191

Vuorinen 2001, 83–84.

192

Tiburtius 3.2.1742; Nordenstreng – Halila 1974, 267–268.

193

Bousquetin selvitys 19.1.1742 [Отчет Буске] Öfverbefällhafvarens… M1573, RA.

194

Tiburtius 9.—20.1 ja 11.2.1742; Kaukiainen 2012, 302.

195

173 Hård 1789, 23–24.

196

Tiburtius 15.1.—18.1.1742; Nordenstreng – Halila 1974, 272–273. Об этапах Упландского полка также: Holm 1958, в разных местах.

197

Huldén 2008, 31–34.

198

Suolahti 1912, 208–210.

199

Huldén 2008, 31–34, 42–50.

200

Partanen 2011, 100.

201

Henkirakuunarykmentin välskäri H.I. Geitelin luettelo 7.10.1741 [Список лекарств военного фельдшера лейб-драгунского полка Х.И. Гейтеля], Öfverbefällhafvarens i Finland brevväxling och handlingar, M1575, RA, а также уточнения медицинского советника Тапани Сипиля.

202

Hauch 15.4.1742.

203

Kenraali Lewenhaupt vapaaherratar Stackeibergille 29.4.1742 [Генерал Левенгаупт баронессе Штакельберг] Фридрихсгам. Öfverbefällhafvarens i Finland brevväxling och handlingar, M1541, RA.

204

Kenraali Lewenhaupt kuninkaalle 11.2.1742 Hamina. [Генерал Левенгаупт королю 11.2.1742. Фридрихсгам] Öfverbefällhafvarens i Finland brevväxling och handlingar. M1542, RA. Семья Фиандтов была посвящена в дворяне с добавлением префикса фон.

205

Lewenhaupt majesteetille 18.2.1742 [Левенгаупт Его Величеству 18.2.1742] Action Lewenhaupt, FC1.

206

Hauch, например 21.12.1741 и 27.2. и 15.4.1742. Об условиях см. копию предисловия Маттила (Mattila).

207

Tiburtius 23.1. ja 26.1, также 1.2. и 16.2.1742.

208

Hauch 1.3.1742.

209

1^89 Hauch 17.2.1742.

210

Tiburtius 17.2.1742; Шпилевская 1858, 97.

211

Kenraalimajuri Didron kenraali Lewenhauptille 18.1. ja 21.4.1742 Suitia. [Генерал-майор Дидрон генералу Левенгаупту, Суйтиа] Öfverbefällhafvarens i Finland brevväxling och handlingar, M1575, RA.

212

Kuningas Fredrik kenraali Lewenhauptille 8.6.1742 Tukholma. [Король Фредрик генералу Левенгаупту. 8.6.1742. Стокгольм] Öfverbefällhafvarens i Finland brevväxling och handlingar, M1570, RA.

213

Tiburtius 23.-24.2.1742.

214

Tiburtius 18.1.1742; Nordenstreng – Halila 1974, 272–273.

215

Tiburtius 25.2.1742; Hård 1789, 27; Шпилевская 1858, 100–101.

216

Так были устроены квартиры артиллеристов, по крайней мере, в апреле. Eversti Wrede kenraali Lewenhauptille 15.4.1742 Hamina [Полковник Вреде генералу Левенгаупту. 15.4.1742 Фридрихсгам]. Öfverbefällhafvarens i Finland brevväxling och handlingar, M1584, RA.

217

Tiburtius 26.-28.2.1742.

218

Sotaneuvottelu Haminassa 1.3.1742 [Военный совет в Фридрихсгаме 1.3.1742]. Krigs-conseiller, FC1, также Förklaring. Action Didron, FC2.

219

Paloposki 1986, 81.

220

О судебных разбирательствах см. в частности, решение и приговор Сословной комиссии от 3 сентября 1743 г., касающийся полковника Карла Отто Лагеркранца, FC2. Лагеркранц утверждал, что Левенгаупт прочитал из письма иностранца (пер. со швед.): В русском генералитете, несмотря на то, что обсуждалась идея продолжения перемирия, были найдены средства, чтобы убедить Императрицу нарушить перемирие и закончить войну с помощью так называемого Coup de vigeur [решающего удара].

221

Almanakka 1742, 15а. Взято из корпуса материалов центра Кайно: Kotimaisten kielten keskuksen Kaino-korpus.

222

Tiburtius 27.2.—2.3.1742. О дне дурака см. также: Silfversparren tuomio, FC2.

223

Tiburtius 6.—10.3.1742.

224

Шпилевская 1858, 100–101; Nordenstreng – Halila 1974, 272.

225

Hornborg 1950, 173.

226

Hauch 21.2.1742.

227

Cp.: Danielsson 1888; Malmström 1896. Действительно, ни один из упомянутых историков, насколько мне известно, не был знаком с письмами жены Лёвинга Левенгаупту.

228

Tiburtius 4.-5.2.1742.

229

Helena Uggla Lewenhauptille [Хелена Уггла Левенгаупту] (поступило 13.4.1742). Öfverbefällhafvarens i Finland brevväxling och handlingar, M1579, RA.

230

Helena Ugglan toimittama takaus (saapunut 12.6.1742). [Поручительство, предоставленное Хеленой Угглы (поступила 12.6.1742)]. Öfverbefällhafvarens i Finland brevväxling och handlingar, M1579, RA.

231

Шпилевская 1858, 100.

232

Carl Sprengtportin memoriaali 8.3.1742 ja Didronin selonteko Haminassa 28.3.1742 [Мемориал Карла Шпренгтпорта и доклад Дидрона во Фридрихсгаме]. Action Lewenhaupt sekä Sotaneuvottelu [и Военный совет]28.3.1742. Krigs-conseiller, FC1.

233

Kreiville ja presidentille, sekä kuninkaalliselle majesteetille ja valtakunnan vero-konttorille 4.4.1742 [Графу и президенту, также королевскому величеству, и налоговой службе королевства.] Mäntysalmi. Öfverbefällhafvarens i Finland brevväxling och handlingar, M1584, RA.

234

Tiburtius 28.3.1742; Nordenstreng – Halila 1974, 272–273.

235

Hirvonen 1939, 69; Keränen 2013, 101–102. Подробное исследование режима приграничного мира на протяжении века: Kokkonen 2020.

236

Шпилевская 1858, 95–97; Koponen 1982, 43–44; Syrjö 1976, 43—48

237

Имеются в виду уроженцы Пряжинского края в российской Карелии.

238

Manninen 1986, 8-19; Alanen 1963, 245; Saloheimo 1980, 37–38; Björn 1991, 549–552; Tuomi 1984, 457–458. См. также: Schybergson 1886, в разных местах.

239

Ср.: Шпилевская 1858, 121–123 и Kauppinen – Miettinen – Pitkänen – Simola, 1994, 134–138. О судьбах жителей Тохмаярви см.: Juvonen 1990, 437–439.

240

Шпилевская 1858, 121–129; Manninen 1986, 19; Alanen 1963, 245. Salo-heimo 1980, 37–38.

241

Об убийствах в приграничном районе во время Войны «шляп» Koskivirta 2001, 234, 276–277, 380.

242

Шпилевская 1858, 117–118, ссылается на военный дневник Кейта.

243

Зимин 1900, 203; Шеленговский 1909, 270–272; Российский 1904, 139.

244

Paloposki 1986, 81; Mickwitz 2005, 111–113; Шпилевская 1858, 101.

245

Didron Lewenhauptille 7.4.1742 Helsinki [Дидрон Левенгаупту. 7.4.1742. Гельсингфорс]. Öfverbefällhafvarens i Finland brevväxling och handlingar, M1575, RA.

246

В тексте манифеста на финском языке названная Yxinhaldi.

247

В тексте манифеста на финском языке названная So-Me.

248

См. издание Malmström Handlingar rörande Lagercrantz ja Cederberg 1935, 57–61.

249

Слово «самодержица» (Yxinhaldia) очень напоминает термины некоторых предыдущих текстов на финском языке. См.: Pietarissa painetut manifestit 25.11.1741 [Манифесты, напечатанные в Петербурге 25.11.1741] Asetuksia 1700-luvulta, vanhan khjasuomen Kaino-korpus, Kotimaisten kielten keskus [Тексты указов XVIII в., корпус старофинского языка Kaino-korpus].

250

Ордин 1889, 85; Danielson-Kalmari 1929, 29–33. Последнее изложение идеи манифеста: Paaskoski 2013, 114–115.

251

Wirilander 1989, 1000–1002; Immonen 2017, 407.

252

О конфликтах крестьян в Кюммендалене и Восточном Нюланде см.: Katajala 2002, 228–274.

253

Laine 1996, II, 314–316. Отношение духовенства менялось. Например, в Сяминге пробст отобрал у крестьян кипы с манифестами и передал их губернатору Штирнштедту как предупреждение о пропаганде. Seppänen 1999, 386.

254

Majesteetin asetus 27.4.1742 [Указ Величества 27.4.1742] 1700-luvun asetu-stekstejä, vanhan kirjasuomen Kaino-korpus. Kotimaisten kielten keskus. [Тексты указов XVIII в., корпус старофинского языка Kaino-korpus].

255

Diethardtin päiväkirja kevättalvelta 1742.

256

Diethardt 4.4.1742.

257

Lerche 1791, 191–195, 225–227.

258

Шпилевская 1858, 114–116 (цитата из газеты «Санкт-Петербургские ведомости» от 8.4.1742) и 129–130. См. также в работе Зейделя (Zeidel), «Морской сборник» 4/1859, 37; Шеленговский 1909, 272.

259

Lerche 1791, 195–196, 222–223.

260

Plesterer 1902, 273.

261

Lerche 1791, 195–196; Записки о России 1997, 214–215.

262

После 1918 г. – Крепостной мост в г. Выборг.

263

Имеется в виду Грузинский гусарский полк, созданный указом Анны Леопольдовны 14 октября 1739 г., под командованием мухранского владетельного князя Мамуки Ираклиевича.

264

О казаках см.: Halén 1996, в разных местах; Manninen 1986, 12. О моменте отправления см.: Diethardt, дневник за май-июнь 1742 г.

265

Diethardt 23.6.1742.

266

243 Lerche 1796, 199.

267

Majesteetti Lewenhauptille 26.5.1742 Tukholma [Его Величество Левенгаупту 26.5.1742, Стокгольм]. Öfverbefällhafvarens i Finland brevväxling och handlingar, M1570, RA. Тогда Герттен не умер, прожив еще около полутора десятков лет.

268

Majesteetti Lewenhauptille 8.5. ja 18.5.1742 [Его Величество Левенгаупту 8.5. и 18.5.1742]; kansliapresidentti Gyllenborg Lewenhauptille 28.5.1742 [Президент канцелярии Юлленборг Левенгаупту 28.5.1742]. Action Lewenhaupt, FC1.

269

Didron Lewenhauptille 12.5. ja 26.5.1742 Suitia [Дидрон Левенгаупту 12.5. и 26.5.1742, Суйтиа]. Öfverbefällhafvarens i Finland brevväxling och handlingar. M1575, RA.

270

Palmstruck Lewenhauptille 20.10.1741 Hamina [Пальмструк Левенгаупту, 20.10.1741 Фридрихсгам]. Öfverbefällhafvarens i Finland brevväxling och handlingar, M1580, RA.

271

Войско состояло из семи кавалерийских и 18 пехотных полков и пары батальонов, но, как я уже говорил, они были сильно истощены.

272

Oikeuskanslerin Replicue. Action Lewenhaupt, FC1.

273

Lageecrantzin Tuomio, 2, FC2 ja Lewenhauptin Duplicue, 159 [Приговор Лагеркранца и Duplicue Левенгаупта]. Action Lewenhaupt, FC1.

274

Majesteetti Lewenhauptille 8.6.1742 (Его Величество Левенгаупту 8.6.1742). Action Lewenhaupt, FC1,

275

Sotaneuvottelu 18.6.1742 Kyminkartanossa [Заседание военного совета 18.6.1742 в Кюмменьгарде/Кюминкартано]. Krigs-conseiller, FC1.

276

Sotaneuvottelut 5.6. ja 16.6.1742 Kyminkartanossa [Заседания военного совета 5.6. и 16.6.1742 в Кюмменьгарде/ Кюминкартано]. Krigs-conseiller, FC1.

277

Lewenhaupt Majesteetille 14.6.1742 [Левенгаупт Его Величеству 14.6.1742]. Action Lewenhaupt, FC1.

278

Имеется в виду вооруженная стычка в Бендерах 1 февраля 1713 г. между отрядом шведского короля Карла XII и войском крымского хана Девлет-Гирея, закончившаяся разоружением шведов и отправкой Карла XII в Адрианополь.

279

Duplicue и дополнение «Рапорт Кнорринга» 20.6.1742. Action Fröberg, FC2. Подробнее о Фрёнберге см. матрикулы Ельгенштерны, А. Левенгаупта и Вириландера. Трясущиеся руки и ноги были у подполковника Графа.

280

Полковник Фрёберг генералу Левенгаупту 7.5.1742, Фридрихсгам. Ryska kriget 1741-43, М1575, RA.

281

Полковник Фрёберг генералу Левенгаупту, 26.5.1742, Каннусярви. Ryska kriget 1741-43, M1575, RA.

282

Например, Буске Фрёбергу 31.5. и 1.6.1742, а также указания Фрёберга 20.6.1742. Action Fröberg, FC2. В Мянтлахти были не только нюландские солдаты, но как минимум отряды из полков Буске и Виллебранда и из Эстерботнийского полка.

283

Duplicue, 157–164 дополнение «Рапорт Кнорринга» 20.6.1742. Action Fröberg, FC2. О ситуации в Мянтлахти см. также: Mattila – Vuorenmaa 1992.

284

Заседание военного совета 18.6.1742 в Кюмменьгарде. Krigs-conseiller, FC1.

285

Hauch 17.6. и 22.6.1742; Шпилевская 1858, 132–133; Nordenstreng – Halila 1974, 274; Suominen 2019, 11.

286

Hauch 22.—24.6.1742. Фрёберг небезосновательно утверждал (Duplique 157–159), что плотина была даже не частью оборонительной системы, а просто деревенской мельницей. Ее окружала насыпь, куда вода все равно бы не поднялась.

287

Diethardt 24.6.1742.

288

Заседание военного совета 3.7.1742. Krigs-conseiller, FC1.

289

Заметим, что Фрёберг не присутствовал на тех заседаниях военного совета во Фридрихсгаме, на которых Левенгаупт показывал свою непоколебимость. Особенно Exeptio, 92, а также Replique и Duplicue (военного) фискала Action Fröberg, FC2. См. также: Nordenstreng – Halila 1974, 274.

290

Vastine, 12–14. Action Fröberg, FC2. По подсчетам русских, из шведов были убиты офицер и 15 человек, а десять солдат было взято в плен. Записки о России 1997, 217. Вероятно, вылазка Аминоффа за пленными привела к столкновению, подобному бою при Равийоки. Возможно, что сам Аминофф удивился тому, что попал в ту же ситуацию в западной части Мянтлахти, что и шведы при Равийоки. См. статью Eino Raunio в Kymen Sanomat 17.1.1965. Matti Seppälän tekijälle toimittamia tietoja [Данные, предоставленные автору Матти Сеппяля]. См. также: Diethardt 24.6.1742.

291

Libell, 43–47. Action Fröberg, FC2.

292

Единственным достоверным источником об обстановке в Мянтлахти является Action Fröberg, FC2.

293

Отчет Фалкенгрена 26.6.1742 и выдержка из письма Фалкенгрена 28.11.1742. Action Fröberg, FC2.

294

Гениев 1883, 54–55; Plesterer 1902, 274; Шпилевская 1858, 135–137; Записки о России 1997, 218; Николаев 1900, 125.

295

Tiburtius [Дневник в начале осени 1741].

296

Duplicue, 175. Action Lewenhaupt, FC1; Hauch 28.6.1742.

297

Lagercrantzin tuomio [Приговор Лагеркранцу], 8, FC2.

298

Oikeuskanslerin Replicue. Action Lewenhaupt, FC1; Nordenstreng – Halila 1974, 274–276.

299

Everstiluuntantti von Vickenin Päätös ja Tuomio [Решение и приговор подполковника фон Викена], 4—10, FC2.

300

Diethardt 28.6.1742; Hauch 28.6.1741.

301

[Решение и приговор сословной комиссии 3.9.1743 по делу подполковника артиллерии Ханса Исака фон Викена, FC2]. Säätyjen komission päätös ja tuomio 3.9.1743 koskeva tykistön everstiluutnantti Hans Isac von Vickeniä, FC2.

302

Шпилевская 1858, 139–141 и сноски; Lerche 1796, 202; Nordenstreng – Halila 1974, 278–279.

303

Генерал-адъютантами Левенгаупта были граф Ливен и барон Флемминг.

304

Silfversparren tuomio [приговор Сильфверпарру], 10–12, FC2.

305

Duplicue, 139. Action Lewenhaupt, FC1.

306

Об артиллерийских приготовлениях у реки Кюмень см.: Paulaharju 1989,78.

307

Заседание военного совета 9.7.1742 в Абборфорсе (фин. Пикку-Ахвенкос-ки). Krigs-conseiller, FC1.

308

Вечернее заседание военного совета 4.7.1742 в лагере в Кауколе. Krigs-conseiller, FC1; von Vickenin Päätös ja Tuomio [решение и приговор фон Викена], 10–24, FC2.

309

Решение и приговор касательно О.Р. Врангеля, FC2; Заседание военного совета 7.7.1742, в особенности замечание полковника де Лаваля. Krigs-conseiller, FC1; Lagercrantzin Tuomio [Приговор Лагеркранцу], 8, FC2.

310

Silfversparren tuomio [приговор Сильфверспарре], 20–23, FC2.

311

Majesteetti Lewenhauptille 17.7.1742 [Его Величество Левенгаупту 17.7.1742]. Action Lewenhaupt, FC1.

312

299 Laine 1996, II, 319–320.

313

Lerche 1791, 194–195.

314

Plesterer 1902, 277; Шпилевская 1858, 153–156.

315

Рапорт Ласси, Шпилевская 1858, 168–169.

316

Diethardt [Дневник в июле 1742].

317

В других финских полках, наир., правила наказания были крайне упрощенными и не всегда исполнялись в военное время. См. своды наказаний Абоского лена от 1743 г., копия Клемета (Klemetin kopiokokoelma), mf ES:2324, KA. Об Эстерботнийском полку см., например: трибунал в Хусубёле 30.9.1741, Militaria II, папка 344Ь, КА.

318

О казенной квартире (в связи со званием прапорщика) см.: Wirilander 1953, 301. О правовых источниках, касающихся жизненной ситуации, см. подраздел «Петушиные бои».

319

Kenraalimajuri Didron kenraali Lewenhauptille 2.1.1742 Suitia [Генерал-майop Дидрон генералу Левенгаупту, 2.1.1742, Суйтиа]. Öfverbefällhafvarens i Finland brevväxling och handlingar M1575, RA.

320

Первые упоминания о конфликте Фрезе и Пешелля: Письма Левенгаупта Ганшоу и Врангелю 4.1.1742. Öfverbefällhafvarens… М1541, RA, также см. протоколы трибунала Эстерботнийского пехотного полка (Pohjanmaan jalkaväkirykmentti, Sotaoikeuden pöytäkirjat) 1747, Militaria II, 344a, KA.

321

Pohjanmaan jalkaväkirykmentti, Sotaoikeuden pöytäkirjat [Эстерботнийский гарнизонный полк, протоколы трибунала], Militaria II, 344а, КА.

322

Roudasmaa – Perander 1989, 135–136. В некоторых источниках указывается, что Будде имел звание фельдфебеля, согласно матрикулам Вириландера, у него была казенная квартира сержанта.

323

Pohjanmaan jalkaväkirykmentti, Sotaoikeuden pöytäkirjat [Эстерботнийский гарнизонный полк, протоколы трибунала], Militaria II, 344b, KA.

324

Kaukiainen 2012, 305; Kaukiainen 2005, 74–75.

325

Immonen 2017, 407.

326

Подробнее см.: Николай Дик. Первый бригадир и последний выбранный атаман Войска Донского, http://www.hrono.ru/statii/2011/dik_matveev.php

327

Lerche 1791, 110–111, 216–217.

328

Шпилевская 1858, 187–192.

329

Diethardt 13.7.1742.

330

Dahlberg 2003, 97.

331

Sunzi 2005, 70.

332

Airio – Viinikainen 2011, 39.

333

Paaskoski – Talka 2018, 539.

334

Suominen 2019, 104–114 и в других местах; Kaukiainen 2012, 306–309; Karonen 2013, 116.

335

Об издевательствах «великого лихолетья» см., например: Vilkuna 2005, 67, 79–92.

336

Heino 1995, 141.

337

Шпилевская 1858, 187–192.

338

Набросок клятвы опубликовал Lindeqvist 1889, Liite VIII.

339

Lerche 1791, 224.

340

Diethard 24.7.1742.

341

Цитату народных жалоб из Южного Саволакса (Суур-Саво) см.: Suolahti 1991, 75–75.

342

Больше о Лагерхъельме и подобных ему см. в матрикулах А. Левенгаупта.

343

Kenraalimajuri Didron kenraali Lewenhauptille 7.7.1742 Gammalby [Генерал-майор Дидрон генералу Левенгаупт 7.7.1742, Гаммалбю]. Öfverbefällhafvarens i Finland brevväxling och handlingar M1575, RA. О приглашении на заседание риксдага: Указ Его Величества 29.5.1741. Например, сборник Calonius-Naumann, Kansalliskirjasto [Национальная библиотека Финляндии] и в переводе на финский – корпус старофинского языка Kaino-korpus, Институт исконных языков Финляндии. Приглашение касалось, например, полковников и ротмистров, которых сослуживцы-офицеры могли выбрать в представители голосованием.

344

Приговор, касающийся Спренгтпортена, FC2.

345

Ilmakunnas 2011, 79 и в других местах.

346

Exeptio 76–82 и oikeuskanslerin Replicue. Action Lewenhaupt, FC1. Этими майорами были Тёрне, Краббе и Фокк.

347

Шпилевская 1858, 152.

348

Его Величество Левенгаупту 17.7.1742. Action Lewenhaupt, FC1.

349

Шпилевская 1858, 129–130; Зейдель в издании «Морской сборник» 4/1859, 37; Шеленговский 1909, 272; Зимин 1900, 203; Plesterer 1902, 273.

350

Заседания военного совета в Малом Абборфорсе 11.7, а также в Гаммелбю 16.7 и Бергбю 19.7.1742. Krigs-conseiller, FC1.

351

Заседание военного совета 7.7.1742, в особенности замечание полковника де Лаваля. Krigs-conseiller, FC1.

352

О передвижении по Финскому заливу во время Войны «шляп» см.: Kaukiainen 2005, 37–42, 75–76. Общая картина ранней морской истории севера см.: Huhtamies 2022, и в других местах.

353

Lerche 1791, 229–230.

354

Hård 1789, 29.

355

Duplique, 185. Action Lewenhaupt, FC1; Lagus 1853, 25; Шпилевская 1858, 172–175.

356

Ehrensvärd 6.8.1747.

357

Генерал-майор Дидрон генералу Левенгаупту 13.7.1742 Борго. Öfverbefällhafvarens i Finland brevväxling och handlingar, M1575, RA.

358

Hauch 22.7.1742.

359

Mäntylä 1994, 271.

360

Laine 1996, II, 320.

361

Шпилевская 1858, 192–193.

362

Lerche 1791, 211.

363

О Сортавале см.: Karttunen 1932, 67. Об Олафсборге в том числе Alanen 1963, 245; Saloheimo 1980, 37–38; Шпилевская 1858, 178–182, 207–208.

364

Lerche 1791, 211–212, 225–229. По моим сведениям, изображение в церкви Сиббу не сохранилось.

365

J. Eggersin memoriaali 21.3.1743 Lewenhauptin Relaatiossa [Записка Я. Эггерса 21.3.1743 в Relaatio Левенгаупта], 291–396 (в подборке боковая нумерация перепутана). Action Lewenhaupt, FC1. Помощниками-лейтенантами были Лоренц Глансеншерна и Арбин. Сын Глансеншерна, офицер Ларс Рейнгольд Глансеншерна был приятелем Г.М. Спренгтпортена и разработчиком идеи независимости Финляндии.

366

Tiburtius 2.8.1742. Малм – это название не прихода, а типа ландшафта, который встречается в других приходах, поэтому может писаться со строчной буквы [В настоящее время Малм/Малми – район г. Хельсинки. – Примеч. ред.]

367

Oikeuskanslerin Replicue. Action Lewenhaupt, FC1.

368

Lewenhauptin Relaatio. Action Lewenhaupt, FC1.

369

Hornborg 1950, 174–175; Aalto 2020, 130 (на основании протокола заседания магистрата от 7.7.1742).

370

Tiburtius 1.8.1742.

371

Kuningas Fredrik kenraali Lewenhauptille 19.1.1742 Tukholma [Король Фредрик генералу Левенгаупту 19.1.1742. Стокгольм]. Öfverbefällhafvarens i Finland brevväxling och handlingar, M1570, RA.

372

Kocken 1969, 96, 108. Кавалерии было минимум 2500, из них более половины – шведские солдаты. Didronin kertomus 15.9.1742. Action Didron, FC2. Количество, указанное Дидроном, со времени капитуляции. О болезнях высокопоставленных офицеров см.: Mickwitz 2005, 116–117.

373

Kuisma 1991, 3—12; Kuisma 1983, в разных местах.

374

Tiburtius 3.-8.8.1742.

375

Шпилевская 1858,193–198 [У автора ошибочно указано, что флотом командовал «грузинский потомственный князь Георгий». – Примеч. ред.]

376

Про мост см.: Salminen 1993, 104. Про появление русских: Diethardt 8.8.1741.

377

Шпилевская 1858, 193–198.

378

Diethardt 8.8.1742; Kocken 1969, 97–99.

379

Diethardt 9.8.1742; Lerche 1791, 211–212, 216–217.

380

Tiburtius 9.8.1742; Kocken, 1969, 100; Mankeli 1870, 286–288.

381

Ср.: версия Левенгаупта об обнаружении лагеря у Домарбю. Exceptio, 86–89. Action Lewenhaupt, FC1 ja Tiburtius 9.-11.8.1742.

382

Hauch. Примечание о случившемся 9.8.1742.

383

J. Eggersin memoriaali [Мемориал Я. Эггерса] 21.3.1743. Action Lewenhaupt, FC1.

384

В начале XVIII в. население Баггбёля составляло не менее 30–40 человек, в Домарбю было значительно больше. Korttinen 1985, 8—12.

385

В целом битву можно представить, основываясь на судебных процессах Левенгаупта и Дидрона. Подробности см.: Tiburtius 10.—11.8.1742. О молебне см. также: Winckelmann 1979, 298–299.

386

Tiburtius 10.-11.8.1742; Lerche 1791, 212; Mankeli 1870, 288; Kocken, 1969, 100–101.

387

Tiburtius 11.8.1742.

388

Kocken 1969, 96-101; Härd 1789, 35.

389

Tiburtius 11.8.1742; Eggersin memoriaali Lewenhauptin Relaatiossa [Мемориал Я. Эггерса в Relaatio Левенгаупта], 395 (боковая нумерация страниц перепутана). Action Lewenhaupt, FC1.

390

Relation. Action Lewenhaupt, FC1.

391

Шпилевская 1858, 199–200, см. также отчет Ласси, то же, 204–205.

392

Hauch 11.8.1742.

393

Relation. Action Lewenhaupt, FC1.

394

Lerche 1791, 213.

395

Cp.: Eggersin memoriaali 21.3.1743 и Lewenhauptin Relaatio [Мемориал Эггерса 21.3.1743 в Relaatio Левенгаупта]. Action Lewenhaupt, FC1.

396

Didronin Förklaring (особенно 23–24). Action Didron, FC2.

397

Lerche 10.8.1742.

398

Hård 1789, 28–29.

399

Oikeuskanslerin Replicue. Action Lewenhaupt, FC1.

400

Следует отметить, что в 1880-х гг. в Стаффансбю были найдены десятки шведских серебряных монет и пряжек, вероятно, следы отступления. Helsingfors Dagblad 24.7.1888.

401

Lerche 1791, 213.

402

Gardberg – Dahl 1999, 21.

403

Action Didron (особенно 211), FC2.

404

Шпилевская 1858, 216–217.

405

Tiburtius 12.—13.8.1742; Hauch 12.8.1742; Шпилевская 1858, 215; Lerche 1791, 214–216. См. также: Hornborg 1950, 178–180.

406

Lerche 1791, 216–217.

407

Tiburtius 14.-22.8.1742; Lerche 1791, 214–217.

408

Военные переговоры 13.8. и 18.8.1742 в Гельсингфорсе. Krigs-conseiller, FC1.

409

Шпилевская 1858, 216–217.

410

Hauch 12.8.1742; Tiburtius 13.-19.8.1742.

411

Lerche 1791, 216–217.

412

Wikander 1922, 232; Шпилевская 1858, 226–227.

413

Военный совет 13.8.1742, Гельсингфорс. Krigs-conseiller, FC1.

414

О капитуляции Тавастгустской крепости более подробно см.: Ailio 1917 г., глава Hämeenlinnan valtiolliset ja sotavaiheet [ «Политические и военные этапы Тавастгустской крепости»] и особенно трактат Игнатия в Историческом архиве XVII (1903). Сведения фон Бютнера (von Bütner) об офицерском матрикуле А. Левенгаупта. Также о слабости крепости Mickwitz 2005, 118–119.

415

Вердикт по Palmstruck, FC2.

416

Ote säätyjen komission pöytäkirjasta 29.8.1743 koskeva von Büttneriä, FC2 [Отрывок из протокола Сословной комиссии от 29 августа 1743 г. относительно фон Бюттнера]; Шпилевская 1858, 209 и отрывок из письма обитателей Тавастгустской крепости 210–211.

417

Lerche 222–223.

418

Lerche 1791, 218–219.

419

Военный совет 19.9.1742 в Гельсингфорсе. Krigs-conseiller, FC1.

420

393 Шпилевская 1858, 219–220.

421

Relatio 24.11.1742. Action Lewenhaupt, FC1.

422

Tiburtius 19.8.1742.

423

Tiburtius 22.-23.8.1742.

424

Hauch 15.-19.8.1742.

425

Tiburtius 23.8.1742.

426

Военный совет во второй половине дня 19.8.1742. Krigs-conseiller, FC1.

427

Englund 1998, 256–267.

428

Предком Яна Сибелиуса был прапорщик Карл Борг (1716–1797) из Эстерботнийского полка, позднее он стал ленсманом в Пюхяйоки.

429

Lerche 1791, 219–221.

430

Tiburtius [Дневник от конца августа 1741].

431

Lerche 1791, 219–220.

432

Согласно списку Лагуса, в Гельсингфорсе находились: Нюландский драгунский полк, Вестгетский кавалерийский полк, Лейб-драгуны, Эстгетский кавалерийский полк, Смоландский драгунский полк, Лейб-полк, Упландский, Седерманландский, Тавастгусский, Вестгетский, Эстерботнийский, Вестманландский, Эстгетский, Далекарлийский, Нерикский, Вермландский, Гельсингландский, Абоский, Нюландский и Бьёрнеборгский полки, а также команды Буске и Виллебранда, и лейб-гвардия.

433

Шпилевская 1858, 221–225. Возможно, эта цифра завышена, потому что русские не имели точных данных о национальностях.

434

Wilhelm Hellimmät everstille 6.7.1744 Liminka [Вильгельм Гельмунд полковнику, Лиминго]. Öfverbefällhafvarens i Finland brevväxling och handlingar, M1585, RA.

435

Tiburtius 25.-26.8.1742.

436

Säätyjen komission päätös ja tuomio 3.9.1743 koskeva tykistön everstiluutnantti Hans Isac von Vickeniä [Решение и приговор Сословной комиссии от 3 сентября 1743 г. относительно подполковника артиллерии Ханса Исака фон Викена], 14, FC2.

437

Tiburtius 27.8.1742.

438

Bernhard Wunch 7.7.1744. Öfverbefällhafvarens i Finland brevväxling och handlingar, M1585, RA.

439

Pohjanmaan jalkaväkirykmentti [Эстерботнийский пехотный полк], Sotaoikeuden pöytäkirjat 1747 [Протоколы военного трибунала], Militaria II, 344а, КА.

440

Pohjanmaan jalkaväkirykmentti, Sotaoikeuden pöytäkhjat 1747 [Эстерботнийский пехотный полк, Протоколы военного трибунала], Militaria II, 344а, КА. Следует отметить, что фельдшера/сержанта Гамбла нелегко идентифицировать. По всей видимости, он был тем же человеком, который во время Войны «шляп» был сержантом, а позже, будучи капитан-лейтенантом, получил должность военного врача в Рёкио, в Вёро, где ранее жил Фрезе. См., например: Wirilander 1953, 300, 309, 311–312.

441

Tiburtius 26.8.1742. Про жетон см., например, в деле Фрезе.

442

Шпилевская 1858, 221–225.

443

Wilhelm Hellmundt everstille 6.7.1744 [Вильгельм Хелльмут полковнику] Liminka. Öfverbefällhafvarens i Finland brevväxling och handlingar, M1585, RA.

444

Tiburtius 29.8.-6.9.1742.

445

Pohjanmaan jalkaväkirykmentti, Sotaoikeuden pöytäkirjat 1747, Militaria II, 344a, KA.

446

Säätykomission pöytäkirja 10.9.1743 koskeva everstiluutnantti Daniel Lagerborgia, FC2 [Протокол сословной комиссии от 10.09.1743 относительно подполковника Даниэля Лагер борта].

447

Шпилевская 1858, 221–225.

448

423 Lerche 1791, 224–226.

449

Заключительные замечания Дитхарда 1742 г. и предисловие Маттилы.

450

Lerche 1791, 221–224; Шпилевская 1858, 233, 237–238.

451

Lerche 1791, 224–226.

452

Elämäkerta Tiburtiuksesta: Dahlquist 1964 [Биография Тибуртиуса].

453

Lewenhauptin vastine [Ответ Левенгаупта] 15.3.1743, а также Решение и суд 20.6.1743. Action Lewenhaupt, FC1.

454

Oikeuskanslerin memoriaali 24.9.1742; Libellus 15.11.1742; Replicue 14.12.1742, а также Lewenhauptin memoriaali 17.1.1743. Исторические ссылки: Duplique, 175. Action Lewenhaupt, FC1.

455

Säätykomission pöytäkirja, 9.7.1743, FC2 [Протокол сословной комиссии.]

456

Duplicue, 176; Lewenhauptin diktaami pöytäkirjaan 26.10.1742; Päätös ja tuomio [Решение и приговор] 20.6.1743. Action Lewenhaupt, FC1.

457

Action Didron (особенно 165, 185), FC2.

458

Didron Lewenhauptille 6.8.1742 Tapaninkylän leiri [лагерь в Стаффансбю (фин. Тапанинкюля)]. Öfverbefällhafvarens i Finland brevväxling och handlingar, M1575, RA.

459

Robert Muhi 16.5.1744 Göteborg. Öfverbefällhafvarens i Finland brevväxling och handlingar, M1585, RA.

460

Lewenhauptin diktaatti pöytäkirjaan 26.10.1742 [Реплики Левенгаупта в протокол]; Exeptio; Oikeuskanslerin Libellus 15.11.1742. Action Lewenhaupt, FC1.

461

Duplicue, 129, 185 и Lewenhauptin Tuomio [Приговор Левенгаупту], 456. Action Lewenhaupt, FC1. “Mista ähra, lif och gods, samt halshuggas”. По судебному случаю была написана научная работа: Ahlfors 2001.

462

Oikeuskanslerin memoriaali и Relation. Action Buddenbrock, FC1.

463

449 Wrangelin Relatio, 264–165, 274, FC1; Exceptio, 126–127. Action Buddenbrock, FC1.

464

Особенно Swar. Action Buddenbrock, FC1.

465

Tisell 1937, 122–127.

466

Etsintäkuulutus [Розыск] 30.7.1742, Publication efter för thetta generalen: och grefwen Carl Emil Lewenhaupt, samt med honom 2:ne afwikne drängar… (Calonius-Naumannin kokoelma, Kansalliskirjasto) [Коллекция Калониуса-Наумана, Национальная библиотека]; Tersmeden 1817, 189–196; Tisell 1937, 149–159; von Konow 2013, 74–75.

467

Подразумевается «Большая даларнская пляска» – крестьянское восстание в провинции Даларна в 1743 г., когда мятежники двинулись на Стокгольм, протестуя против войны и ухудшения своего положения.

468

J. Wallenin kirje 1.8.1743 Mennanderille. Mennanderin kirjeenvaihtoa teoksessa Suomen historian lähteitä IV: 3 (Österbladh toim. 1942). [Письмо Валлена от 1 августа 1743 г. Мэннандеру. Переписка Мэннандера в книге Источники истории Финляндии IV: 3]. О казни также см.: von Konow 2013, 67. Оба обезглавленных через некоторое время были реабилитированы, и их семьи не погибли.

469

Danielson-Kaimari 1932, 248–251.

470

Приговор Carl Magnus de la Walli 11.8.1743, FC2.

471

Danielson-Kalmari 1929, 51. Следует отметить, что Скарин сам был шведом и в 1744 г. написал указанное письмо в Швецию. Заискивание перед российскими оккупационнными властями не повлияло на мнения.

472

Didronin Förklaring (etenkin 164). Action Didron, FC2.

473

Приговор Carl Magnus de la Walli (особенно 9) и то же дело в приговоре Silfersparre, 10–12, FC2.

474

Приговор Didron. Action Didron, FC2. В дополнение к томам FC краткое изложение десятков приговоров – например, Vuorensola 1979, 6—13.

475

Duplique, 161–164. Action Fröberg, FC2. Фрёберг генералу Левенгаупту 10.8.1742 лагерь в Домарбю. Ryska kriget 1741—43, М1592, RA.

476

Exceptio, 68–69. Action Fröberg, FC2.

477

Duplicue, 151–163 и Exeptio 70–87, также заключение von Vicken 2.2.1743. Action Fröberg FC2.

478

Katajala 2002, 404. Так называемый Императивный мандат был основан на философии Джона Локка.

479

Крайне редко выносимый смертный приговор за государственную измену, который был приведен в исполнение в 1751 г., получил финский окружной судья и член парламента Йоган Генрих Вейкман. Он совершил преступления уже после войны. См. также: Koskinen 1878.

480

Из дневников Лёвинга см.: Grotenfelt 1924 и Wigrén 2003.

481

Шпилевская 1858, 192–193 (ссылка на информацию Лагуса).

482

Миних ⁄ «Перевороты и войны» 1997, 313–314.

483

Опубликованные протоколы, списки и рапорт Кейта см. у Масловского 1892, 25–32, 36–39, 40–51.

484

Шпилевская 1858, 247–258; Ордин 1889, 96.

485

Ректор Академии Петрус Филениус (и другие) генералу Левенгаупту 1.10, 8.10 и 7.7.1741 Або. Öfverbefällhafvarens i Finland brevväxling och handlingar, M1572, RA. Yleistilanteesta Lappalainen etc. 1993, 79.

486

Strang 2014, 30.

487

Immonen 2017, 408.

488

Danielson-Kalman 1929, 52–53.

489

Шпилевская 1858, 240–266; Ордин 1889, 95–97.

490

О Мертен как о реально существовавшем персонаже см.: Vainio-Korhonen 2009, 13–49.

491

О Тибуртиусе вне контекста дневника см.: Forssell 2015.

492

Pohjanmaan jalkava#kirykmentti, Sotaoikeuden pöytäkirjat, Militaria II, 344b, KA. О двух любовных историях военного времени см. также: Juvonen 1996, 153.

493

Pohjanmaan jalkava#kirykmentti, Sotaoikeuden po#yta#kirjat 1746, Militaria II, 344a, KA. Упомянем, что во время войны смертные приговоры выносились достаточно редко. Например, 28-летний солдат Эстерботнийского полка Матти Гранрот украл у сослуживца продовольствие и одежду и продал все нескольким крестьянкам и жене капеллана в приходе Ренко. На допросе всплыли сношения с овцой, кобылой и служанкой, но это не послужило поводом для казни.

494

Эстерботнийский пехотный полк, протоколы трибунала 1747, Militaria II, 344а, КА.

495

Kauppinen – Miettinen – Pitkänen – Simola, 1994, 138.

496

Указ Его Величества 12.8.1743. Тексты указов XVIII в., корпус старофинского языка Kaino-korpus. Kotimaisten kielten keskus. На возвращение отводился месяц.

497

Antonin esipuhe Dahlbergin omaelämäkerrassa [Предисловие Антона к автобиографии Дальберга], 8–9, а также последние записи Дальберга 117.

498

Linna 1954, 5.

499

Цитата: Bergman 1775, 1.

500

Распоряжения о следствии (не собственно судебное разбирательство) см.: Эстерботнийский пехотный полк, протоколы трибунала, Militaria II, 344b, KA.

501

Эстерботнийский пехотный полк, протоколы трибунала 1747, Militaria II, 344а, КА.

502

Эстерботнийский полк, протокол и постановления трибунала, 344а, Militaria II, КА. Также во втором сохранившемся томе есть дело Фрезе.

503

О годах жизни см.: Yrjö Kotivuoren Ylioppilasmatrikkeli.

504

Suolahti 1991, 81–83.

505

Доклад депутации, посвященный Великому княжеству Финляндскому, который был представлен на рассмотрение риксдагу 29.1747, опубликовал Palmén 1878, 169–170 и в других местах.

506

Эренсверд 11–12.7.1747. Упомяну, что мне пришлось исключить из этой книги в том числе важные внешнеполитический и дипломатический контексты строительства Свеаборга. Новое исследование об этом: Holm 2020. * См. также: Алпо Юнтунен. Свеаборг: страж Хельсинки и форпост Петербурга. 1808–1918 годы ⁄ Пер. с фин. М.: Издательство «Весь Мир», 2018.

507

Ehrensvärd 3.8.—16.9.1747. См. также наблюдения Honkala, 67–68.

508

Ehrensvärd 28.7.1747.

* Померанской войной принято называть конфликт между Швецией и Пруссией (1757–1762) в рамках Семилетней войны в Европе.

509

Kujala 2021, 173. Рус. текст цит. по: Бородкин М. История Финляндии. Время Екатерины II и Павла I. СПб., 1912. С. 54.

* В селе Аньяла состоялась встреча офицеров шведской армии, недовольных командованием Густава III. Участники встречи составили так называемый Аньяльский союз, члены которого на хуторе Лиикала приняли обращение к императрице Екатерине II о заключении мира, оставшееся без ответа.

510

После сражения на корабле «Владислав» было 257 человек убитыми и ранеными из 754 членов команды. См.: Гогландская морская битва 1788 года // Морской сборник. 1849. № 5.

511

Af Hällström 2007, 46–47 и в других местах; Maaniitty 2014, 14–15. О смертности во время рассматриваемой войны см. также: Turpeinen 1981.

512

Имеется в виду удачный для шведского флота прорыв сквозь русскую блокаду в Выборгском заливе 22 июня 1789 г.

513

В ходе так называемого второго Роченсальмского сражения русский галерный флот потерпел тяжелое поражение.

514

Русско-шведскую войну 1788–1790 гг., которая в этой книге подробно не рассматривается, в последнее время пристально изучал Jussi Т. Lappalainen (2011 ja 2014).

515

16 марта 1792 г. в Стокгольмской опере на Густава III было совершено покушение. Он был тяжело ранен и умер 29 марта.

516

21 апреля (3 мая) 1808 г. комендант Свеаборга К. Кронстедт сдал крепость русской армии.

517

Мемориал Ларса Йохана Эренмалма (Lars Johan Ehrenmalm) 11.2.1741. Frihetstidens utskotshandlingar, Justitiedeputationen R2771, 329—339v, RA.

518

Об экономических проблемах во время Войны «шляп» например, Alanen 1935, 528–533, с ссылкой на мемориал Хассельбома (Hasselbom).

519

Lappalainen etc. 1993, 82.

520

Nordin 2000, 267–312. См. также критику, Kemiläinen 2004.

521

Laine 1996,1, 243. О языковой ситуации см. также: Suolahti 1991, 446–449.

522

См. предисловие Сарсилы и введение в новом (2022) переводе Юслениуса на финский язык.

523

Manninen 2005, 25.

524

Ahonen 1944, 177, основываясь на рукописи Аркенгольца из Национальной библиотеки Финляндии. Конечно, финны и раньше жаловались на войны, и это получило свое место в «нищенском дискурсе». См., например: Kannisto 1997,62–64.

525

Достойное исследование о Боргоском сейме см.: Tandenfelt 2011.

526

Об отношениях между финнами и русскими см., например: Vihavainen 2013, 19–20 и в других местах.

527

Новейшие сведения о роли финских офицеров в завоевании Средней Азии см.: Harjula 2022.

528

«Периодом угнетения» в Финляндии обычно называют время после 1899 г., когда в Российской империи был издан манифест, ущемлявший, по мнению финского общества, автономию Великого княжества Финляндского.

Content

Теему Кескисарья
Война «шляп». Очерк Русско-шведской войны 1741–1743 гг

Введение

Выражение признательности

Пояснения

Вопросы высшего разума

Глава I Мать Свеа

Зона, демилитаризированная бедностью

Вверх по службе, прогон сквозь строй

Здоровое семя

Нестерпимый зуд

Театр военных действий

Молитва Господу об укреплении духа в военное время

Глава II Необычный жар

Морской ад

Сюрприз

Бойня

Заморские гости

Траурный марш в Сяккиярви

Елизавета Петровна

Незабываемый зимний лагерь

День дураков

Таежная война

Самодержица и финляндцы

Глава III Неспокойный нрав

В ожидании отправки

Шаг в пропасть

На реке Кюмень

Случай из судебной практики

Убийство, нужда, бегство

Глава IV Марш-поражение

Шальная вылазка

Золотой мост

Загадка Левенгаупта

Смерть атамана

Капитуляция

Глава V Мечи и орала

Петушиный бой

По домам

Consummatum est

Мир

После войны

Бесполезные уроки военной истории

Всходы на финском поле

Сокращения

Архивы

Опубликованные источники и воспоминания на шведском, финском и немецком языках

Использованная литература

Примечания