Жизнь идиота

Илья Бояшов

Отдельной частью в книге представлены дневниковые заметки автора — жанр, который остается актуальным и интересным для читателя во все времена.

© И. Бояшов, 2017

© ООО «Издательство К. Тублина», 2017

* * *

Идиот в переводе с древнегреческого — человек, ведущий сугубо частную жизнь. Справедливости ради стоит отметить: древние греки, в большинстве своем любящие жизнь общественную, относились к таким домоседам, как к людям «малость не в себе»…

Часть I. Книга «Джунглей» (фотография времени)

Фотография может быть неточна, расплывчата, даже неряшлива. Но — какая есть.

С уважением, Илья Бояшов

Андрей Отряскин за своим обычным занятием

Золотой состав «Джунглей». Слева направо: «лютый» саксофонист Орло в, а также Тихомиров, Отряскин, Мягкоступов

Импровизация идет полным ходом. (Тип в очках, закрывающий левый угол — автор данной книги)

Саксофонист и басист обсуждают новую тему. (Орлов и Тихомиров на репетиции)

Между основателем «Джунглей» Андреем Отряскиным и басистом Игорем Тихомировым уютно расположился барабанщик Александр Кондрашкин

Отряскин сворачивает очередную «кислотную» декорацию

Перкуссионист Павел Литвинов — заядлый участник группы

Где-то на Западе

Голландия. Голландия…

Отряскин времен лихих музыкальных 80-х

Постаревшие и помудревшие: любитель старого доброго «авангарда» с автором данной книги в Петергофе (начало 2000-х)

Отряскин

Зимой 1981 года я протирал штаны на третьем курсе исторического факультета Ленинградского пединститута. После очередной лекции Дима Генералов — поэт, интеллектуал и большой жизнелюб — схватил меня за рукав:

— Хочу познакомить тебя с человеком небезынтересным. Оригинал каких поискать и музыку любит.

Встреча состоялась на улице, в институтском дворе. Помню, подошедший к нам жизнерадостный малый носил овчинный полушубок. Он был крепок, розовощек и учился на первом курсе того же исторического. Родом он оказался из Подмосковья, взгляд имел трезвый и насмешливый, а познаниями в музыкальной области так просто поразил. Признаюсь, впоследствии я никогда особенно не интересовался его прошлым, несмотря на завязавшуюся дружбу, знаю только, что происхождения он самого что ни на есть пролетарского (отец был рабочим), дома остались мать и сестра, а сам он без всякого блата, чуть ли не как Ломоносов, притопал в Питер, поступил в институт и устроился работать не куда-нибудь, а дворником в филармонию. Но самое главное, как и я (да впрочем, как и многие тогда вокруг нас), он был помешан на музыке и играл на гитаре. Пальцы у него были короткие и толстые. Я удивился — как можно быть гитаристом с такими коротышами? Но он ловко играл — для самоучки (уже в то время) весьма недурно.

— Андрей, — представился крепыш.

Сошлись мы почти мгновенно.

Начало

Всех тогда словно лихорадка охватила. Как говаривал впоследствии Артемий Троицкий, тот, кто не хотел быть чмошником, обязательно становился рокером или, на худой конец, хиппи. Мои приятели играли в различных подпольных командах, а музыкальные идеи так и носились в воздухе. Свидетельствую: отечественный социализм на рок-музыку смотрел сквозь пальцы: не одобрял, конечно, но… по крайней мере на гитаре в каком-нибудь полуподвальчике я мог бренчать сколько душе угодно. И сочинять какие угодно тексты. И петь «ребятам с нашего двора». Я и бренчал, и сочинял, и пел. В музыкальном отношении я был хорошо подкован (отец — композитор). И потому не мог не восхититься своим новым другом, который дошел до всего сам. Поистине — музыкантом нужно родиться. Несмотря на природную жизнерадостность и розовощекость, Отряскин чем-то здорово напомнил главного персонажа из повести «Преследователь» Кортасара. Мы сразу взялись обсуждать новые веяния и идеи. И сразу выяснили, что имеем разные предпочтения.

Предпочтения

Когда Отряскин признался, что обожает Скрябина, я откровенно расстроился. Вот уж чего никогда не мог выносить, так это какофонии «Поэмы экстаза».

Мой приятель слушал Пендерецкого. (Однажды ему удалось даже взять у мэтра автограф — работа в филармонии давала определенные преимущества.) Уже тогда он доставал записи Майлза Дэвиса и готов был сидеть возле колонок часами.

Я, конечно, тоже сидел с ним — из вежливости. Не признаваться же, что любимая моя команда — сверхбуржуазная «АББА». Но с отцом однажды схватился. На все мои выпады против так называемой дисгармонии отец философски заметил:

— Есть люди, у которых слух настроен таким образом, что они могут воспринимать только «Волшебную флейту». Но есть особи с усложненным восприятием — этим подавай «Весну священную». Вот из них-то и получаются настоящие джазмены!

Отряскин был из последних. Я сразу понял: в группе, если мы даже ее и создадим, нам вместе долго не играть.

Верхом совершенства для меня по сей день остается битловская «Она любит тебя».

Как и еще для одного нашего общего с Отряскиным приятеля — Мурашова.

Леха Мурашов

Леха Мурашов (будущий барабанщик «Секрета») учился в том же ЛГПИ им. А. И. Герцена на географическом. Как-то он сидел в институтском киоске и болтал с киоскершой. Меня в том киоске заинтересовала китайская проза пятнадцатого века (до сих пор на полке стоят купленные именно в тот день две книжки). Мы с ним зацепились языками, потрепались о том о сем. Уже тогда на факультете я пытался сколотить биткомпанию. Вошли в нее мрачный басист Гудков и художник-философ Паша Голубев (где он сейчас, романтик Паша?). Репетировали в студенческом клубе. Как правило, два часа настраивали дымящуюся, разбитую на бесконечных вечеринках аппаратуру, затем минут двадцать удавалось побренчать на самопальных гитарах, прежде чем все вновь выходило из строя. Был с нами еще соло-гитарист — к сожалению, я забыл, как его звали. Я играл на раздолбанном пианино и пригласил как-то Мурашова — послушать.

Яростно мы что-то тогда выдали: звук был ужасный, глотки срывались. Я колотил по клавишам что есть силы.

Леха потом признался:

— Самое главное впечатление от этой халтуры — как ты, Ильич, атаковал пианино.

Верно, я действительно был в ударе.

С тех пор, как ни встретимся, он мне неизменно припоминает:

— Ильич, а помнишь, как ты атаковал пианино?

Конечно, помню.

А теперь — филармония.

Филармония: мир крыш

Отряскин жил на самом ее верху — в его жилище вела мрачная лестница. Там, несомненно, обитал призрак Раскольникова. Когда четыре пролета оставались позади, распахивалась обитая дерматином дверь и гость попадал в коммуналку с темным коридором, тремя комнатками и традиционно обшарпанной кухней — тараканы столовались в ней днем и ночью. Все три кельи занимали дворники, разумеется студенты, и жизнь текла бестолково, как в общаге. Один из Андрюшиных коллег, пятикурсник Политеха, обитал в самой большой конуре с маленькой, скромной, как мышка, женой. Он носил очки а-ля «человек в футляре», но, в отличие от Беликова, был душевен и остроумен. Этот сосед собирал пластинки, к нам относился прекрасно и в шутку называл Отряскина «приметив-роком» (от слова «примитив»). Еще одного жильца помню смутно, кажется, тот создавал стихи-верлибры. Отряскинская каморка оказалась самой светлой, окно выходило прямо на крышу — открывался настоящий «парижский» вид. Кровельное железо вокруг простиралось километрами, целый район — шагай не хочу. Можно было свободно путешествовать, встречаясь разве что только с кошками. Это было царство Карлсона! Подозреваю, Отряскин часто так вдохновлялся. Вверху облака. Под ногами ржавые громыхающие листы — одни антенны и дымоходы. И — никого!

Оркестры и знаменитости

После первого акта во внутренний двор филармонии открывалась служебная дверь — те, кто продавал напитки и бутерброды, выносили пустые ящики. Начиналось наше время, мы проскальзывали внутрь и бесплатно (зачастую стоя) наслаждались заезжими оркестрами и знаменитостями. Именно тогда, как я уже упоминал, Отряскин взял автограф у Пендерецкого и даже поговорил с ним. Помню, на галерке мы слушали с ним что-то из Бетховена, кажется Седьмую, и Гайдна.

А в каморке можно было болтать часами — меломан-сосед приносил новинки.

Там я столкнулся с «Кинг Кримсон», «Йес», «Джетро Талл» и «Дженезис».

«Дженезис» и другие

О том, что со всеми нами сделали бит и рок-музыка, уже тысячу раз писалось. Ничего не поделаешь, придется свидетельствовать в тысяча первый.

Но сначала лирическое отступление.

Или историческое, кому как нравится. Ведь надо же это хоть как-нибудь объяснить.

Согласно теории «культурных взрывов» (дух веет, где хочет!), то здесь, то там в разные века Господь отмечает своей благодатью совершенно разные народы. Ренессанс расцвел у жизнерадостных итальянцев — на время Италия стала мастерской, в которой творили мэтры мирового масштаба (Рафаэль, Микеланджело, Леонардо да Винчи и им подобные). Однако проходит лет двести-триста, и внимание Господа уже сосредоточено на Вене и Мюнхене. В Германии и Австрии «рождаются» Букстехуде, Бах, Гендель, Телеман, Кунау, Глюк, Гайдн, Моцарт, Бетховен (в плане музыки Англия в то время была пустошью, из известных обывателю имен вспомнится разве что Пёрселл). Нет, конечно, и в других «весях» появлялись свои Россини, но такого количества великих композиторов на душу населения не знала ни одна нация. Следуем дальше — опять-таки Германия, на этот раз с философией: Иммануил Кант, а за ним целый веер — Гегель, Фейербах, Шопенгауэр, Ницше, Маркс (как бы кто ни кривился). В конце девятнадцатого века дали знать о себе не имеющие совершенно никакой философии северные скифы — и как дали! Гоголь, Толстой, Достоевский, а под конец Антон Павлович Чехов с «Чайкой», столь умиляющей до сих пор интеллектуалов иностранцев. В довесок «немытая» Россия подарила Чайковского с Мусоргским (Модест Петрович — совершенный уникум). Отметив русских, Бог повернулся к Франции и выбрал Париж — и вот оттуда уже накатывает на мир волна художников во главе с Моне, Сезанном, Тулуз-Лотреком, Гогеном, Ван Гогом. В двадцатые — тридцатые годы двадцатого века Бог благословил «самых униженных и оскорбленных» — нью-орлеанских негров: из заунывных спиричуэлс зародился джаз.

В шестидесятые — семидесятые Всевышний наконец-то посетил Туманный Альбион. Правда, перед этим Америка дала Гленна Миллера, Литл Ричарда и Пресли; без сомнения, ее «черная» (да и «белая») музыка оказала влияние на Леннона и Маккартни. Но такого количества рок-творцов, такого разнообразия музыкальных стилей, направлений, ответвлений не рождалось в то время больше нигде. Английские группы появлялись как грибы, одна другой краше, у нас здесь, в Союзе, голова кругом шла. Уже тогда счет шел на десятки команд только первого эшелона. А за ним ведь маячили эшелоны второй, третий, пятый, десятый, двадцатый. Сколько же было всего, кроме «Битлз»! «Роллинг Стоунз», «Шедоуз», «Кинкс», «Энималз», «Куин», «Пинк Флойд», «Дип Пёрпл», «Лед Зеппелин», «Юрай Хип», «Назарет», «Электрик Лайт Оркестра», «Слэйд», «Свит», «Ти Рекс», «Мидл оф де Роуд», «Манфред Мэнн» «Тен Йиэрс Афтер», «Алан Парсонс», «Ху», Дэвид Боуи, Род Стюарт, Элтон Джон — я и сейчас могу вспоминать и перечислять до бесконечности. Через питерский порт потоком шли все новые, обтянутые пленкой драгоценные конверты. Стоили они немыслимо. Моряки тогда просто обогатились. Однако ребята в тельняшках знали свое дело: зачастую записанные на знаменитых лондонских студиях Эбби-роуд новинки мы держали в руках уже через неделю после их выхода. Казалось, процесс никогда не остановится, это была поистине термоядерная реакция. И ведь у каждого английского бэнда были свои великолепные идеи и песни! Создавались концептуальные альбомы. Менялись составы. Качество звука улучшалось с каждым годом. Шли постоянные эксперименты.

Вслед за остальными свидетельствую: мы просто находились на обочине жизни. Мы чувствовали себя раздавленными. Все наши местечковые попытки внести свой вклад в такое бьющее через край великолепие были жалки и неуклюжи. Честно признаться, нам ничего не оставалось делать — только копировать. Величие западного рока довлело над нами, оно пропитало наши души и плоть. Поэтому, сознательно или бессознательно, все вокруг подражали: «Аквариум» — Дэвиду Боуи, «Машина времени» — «Кисс» (взять хотя бы композицию «Кого ты хотел удивить»), Отряскин — Дэвису, «Кинг Кримсон» и «Йес», вместе взятым. Не стоит сомневаться, и Курехин при всей своей оригинальности подражал. Великолепный Майк Науменко подражал! На что «Песняры» самобытная команда (пожалуй, единственная, за которую отечеству не стыдно), и те подражали — Мулявин в этом сам признавался журналистам. Ничего удивительного — мы (и технически, и музыкально) настолько отстали от англичан, что оставалось только локти кусать. Жалкий питерский андеграунд казался кривым зеркалом той настоящей, небесной рок-жизни.

Впрочем, вся наша доморощенная эстрада тоже никогда не простиралась дальше смеси цыганщины и кабака. Я до сих пор совершенно уверен: мы можем дать миру балет, космос, философию, литературу, но вот в чем безнадежно бездарны, так это в так называемой легкой музыке. Ничего не меняется. Ушла в прошлое великая рок-эпоха, а мы уныло (какой уже десяток лет!) в лучшем случае греемся на ее угольях, в худшем — отбиваем все те же «ламца-дрица ламцаца», называя тюремный блатняк шансоном. И ведь подобное происходит при всей нашей несомненной музыкальной одаренности. Но нельзя сказать, что не было попыток прорыва, пусть безнадежных, пусть изначально обреченных. В те веселые восьмидесятые наиболее продвинутые в Москве и Питере (к ним относился и мой новый друг, гитарист и дворник) жадно хватали идеи и пытались их переосмыслить. Никогда не забуду, какое впечатление на нас с Отряскиным произвели альбомы «Дженезис» «Волшебный трюк», «Герцог» и особенно «Мама». Группа «Йес» с Риком Уэйкманом тоже, несомненно, впечатляла. Так что зуд творчества не давал нам заснуть.

Зуд творчества

Отряскин своими пальцами-коротышами терзал в каморке гитару, я приносил первые тексты. Многие из них он называл «агитками Бедного Демьяна», и действительно, образности в них было маловато, били они в лоб: один из опусов назывался «Свиньи» и изобличал мещанство (нечто подобное, но более удачно изобразил потом Шевчук в своих «Мальчиках-мажорах»). Не скрою, из-под моего пера иногда появлялось и забавное — например, история о сентиментальной горилле, которая встревожила весь зоопарк, полюбив старого дряхлого крокодила. Но настоящей моей гордостью в то время являлись стишки «Карлик Мун» — совершенно безбашенный отрыв про карлика, восседающего на троне посреди космической пустоты:

В созвездье лун, В мерцании бездонных глаз На троне дремлет Карлик Мун.

Андрюхе понравилось, он даже мелодию промурлыкал, но вскоре «Карлик Мун» был забыт, как и десятки других наших совместных творений. Отряскин требовал смысловой изощренности, этакого словесного импрессионизма, а мне больше по душе были простенькие, доходчивые тексты про то, как парень полюбил девчонку или, наоборот, она его полюбила.

Однажды я заглянул в каморку: хозяин куда-то улетучился, а на его кровати сидел и скучал Мурашов. Лехе я напел свою единственную песенку, которую потом, через много лет, записал «Секрет». Песня давно благополучно забыта. Называлось творение «Она так любит…».

Что касается Отряскина, то с ним гораздо больше повезло тексту «Музыка». Как-то я принес бумажку и прочитал:

Какая пустота. Нет музыки, умолкли звуки. Она исчезла — где ее искать? Быть может, вор неведомый, со скуки Украв, решил ее повыгодней продать?

И так далее.

Он посидел, подумал — и сочинил мелодию. Сочинял он забавно: шевелил губами, потряхивал головой, задумывался на пару минут, а затем начинал мучить струны.

Впрочем, как полагается всякому творцу, Отряскин пробовал себя в разных жанрах.

Отряскин и акварель

Неожиданно все стены в его жилище покрылись листами с акварелью: размытые пятна, капли, круги, пирамиды — ни дать ни взять Чюрлёнис. На нескольких картинках небо плакало кровавыми слезами. Некоторые творения были наивны, как и наше тогдашнее желание изменить мир. Некоторые удались. Акварель тем оригинальна, что после первого мазка кисти ничего нельзя исправить. Как получилось, так получилось. Отряскин рисовал и рисовал — и губу прикусывал от усердия. Он трудился и днем и ночью. Какое-то время он казался одержимым. Все остальное забросил. Даже гитару. Мне подарил несколько картинок.

А потом как отрезало.

Отряскин и стихи

Стихи Отряскин любил (надеюсь, и сейчас любит).

Гарсию Лорку он читал с упоением.

Помню в его руках еще какие-то сборнички. К тому же иногда мой друг и сам уходил в «те горы и долины» — совсем недавно в ящике своего стола я разыскал целую стопку его виршей.

Я не отношу себя к ценителям поэзии. Но, по-моему, у друга выходило очень даже неплохо.

Главное, искренне.

Отряскин и столярное ремесло

Что-что, а руки у него всегда были на месте. Состояние дел с музыкальной техникой вызывало отчаяние. Отечественная делалась на оборонных заводах как побочное производство и представляла собой само воплощение халтуры: в ней постоянно что-то трещало, фонило, горело и лопалось. Иностранная баснословно, запредельно, заоблачно дорого стоила. Выхода не оставалось. У какой-то команды Отряскин приобрел самопальный усилитель. Затем, не раздумывая, взялся за молоток и дрель. Вся комната покрылась стружками. В перерывах между беготней в институт, маханием метлой и репетициями он строгал, сколачивал, обтягивал, мазал эпоксидной смолой — и сделал-таки отличные колонки. Правда, до ужаса тяжеленные — как их потом спускали по лестнице, не представляю.

Отряскин и Брежнев

Из-за всех этих передряг с дефицитом техники и инструментов Отряскин более чем критически относился к действительности. Меня все устраивало, а он время от времени поругивал совдепию почем зря. Строгает, бывало, рубанком очередную колонку и ругает.

Как-то он взялся пародировать генсека. Надо сказать, здорово получалось. Однажды пародист позвонил Мурашову и подобным образом что-то прошамкал.

Леха не одобрил такую лихость и сказал:

— Когда-нибудь попадешься.

Но Отряскин не попался.

А Брежнев умер.

«Джунгли»

К магниту липнут металлические опилки. В данном случае опилками явились Игорь Тихомиров и Андрей Мягкоступов. Игорь с Андреем были славными малыми. Как они нашли Отряскина, имею самое смутное представление; кажется, Игорь учился в школе вместе с Мурашовым. А работал он тогда в Учебном театре на Моховой. И Мягкоступов там подвизался монтировщиком сцены. Позднее к нашей компании присоединился барабанщик Назаренко — тоже тамошний обитатель. Ударник все время ходил с одной заботой — отсрочкой от армии. Даже в Москву поехал с челобитной. И оставил нам записку:

Я уезжаю, Всем привет! До скорой встречи. Назарет.

Надо отдать РККА должное: военкомат тогда (как и сейчас) умел добавлять в жизнь огонька.

После того как были сколочены колонки, мы переехали в подвал Учебного театра. С названием группы проблем не возникло — Отряскин недолго чесал в затылке и выдал: «Джунгли». Никто против такого экзотического названия и не возражал.

Первые репетиции

Благодаря тихомировской протекции в распоряжении «Джунглей» оказалась комната, обитая дерматином. Откуда-то появилось электропианино, с грехом пополам мы настроили микрофоны.

Первой песней была «Святой устал». Стихи создал Дима Генералов. Творение впечатляло — нечто вроде блюза с довольно большим гитарным проигрышем.

Святой устал на паперти пророчествовать И с птицами делить последний ужин. Святой устал. Устал от одиночества И от того, что никому не нужен.

Пел Мягкоступов. Надо сказать, и Отряскин в то время уже пробовал голос. Его фальцет мне нравился. Несмотря на то что, вообще-то, мы готовились к танцам, поэтому и набрали всяких тогдашних хитов вроде «Ветерка» (бессмертный шедевр группы «Воскресение»), он взялся за сочинение собственного репертуара. Я, честно говоря, тоже сочинял, но своими легкими песенками, скорее, мог заинтересовать соседей-«секретчиков». Что касается музыки серьезной, на которую не жалко положить будущую жизнь, концепция новоиспеченных «Джунглей» определилась сразу — арт-рок с элементами джаза и классики. Пение допускалось. Не все мне тогда нравилось в этом арт-роке, но ребята были симпатичны, а Отряскин все-таки друг. Конечно, по логике развития стало ясно, что долго я со своими тремя аккордами здесь не задержусь, но об этом как-то не думалось. Тем более в подвальчике мы не скучали. Подруга Игоря, Машка, темпераментная, взрывная девчонка, вносила определенный колорит в нашу новую жизнь. Тихомиров был спокоен, как танк, а она дергала за чеку по каждому поводу — слушать их семейную ругань было одно удовольствие.

Кроме того, заглядывало в театр много всяческого рок-народу. Некоторые потом стали отечественными знаменитостями. Приходил со свежими анекдотами Мурашов — его уже тогда забрали к себе Фоменко и Леонидов.

Соседи

«Секретчики» квартировали через дорогу — в здании Театрального института, — этакие развеселые балбесы. Мне импонировал Фома (Коля классно раскатывал на папиной машине — сразу было видно, что будущий гонщик).

Всякий раз после посещения их репетиций Отряскин страдал почти физически:

— Ну кто же так играет! Они одновременно все вместе берут один и тот же аккорд!

«Секретчики» уверенно рвались к признанию, куда-то там бегали, что-то устраивали — энергии всем им было не занимать.

Наше же будущее выглядело весьма неопределенным: вот-вот в армию загремит барабанщик. Танцев не предвиделось. И вообще казалось, все не так уж и радостно складывается.

Первые выступления

Здесь, как нельзя кстати, студенческая поросль Учебного театра разродилась спектаклем «Ах, эти звезды!». В основе лежала пародия на тогдашних (многие из них и сегодня никуда не делись!) эстрадных певцов. В ходу были Челентано, Леонтьев и Алла Борисовна. В итоге получился разухабистый фривольный капустник, который тогдашняя власть — все эти комитеты по культуре и прочее — как-то рассеянно пропустила. «Джунгли» — по крайней мере, часть состава в лице Тихомирова и, кажется, ударника — выпустили на сцену. Игорь, в строгом костюме и бабочке, весьма смотрелся в обнимку с пузатым старомодным контрабасом. Во время одного из номеров актер-студент, переодетый Утесовым, подходил к нашему басисту-контрабасисту этакой расслабленной походочкой и совершенно по-утесовски капризно требовал:

— Ну-ка, Игорек, слабай…

Игорек лабал: к восторгу зрителей гремело знаменитое «Прощай, прощай, Одесса-мама…».

Неожиданно капустник получил признание — начались концерты, непуганый народ валом повалил. Ходить тогда в Питере было не на что. Прорицателя, который предрек бы, что лет так через пятнадцать наше болото навестит «Дип Пёрпл», точно забросали бы камнями.

Эти «Звезды» нам здорово тогда помогли: все-таки выбив себе танцы в областном поселке Первомайское (Выборгское направление), «Джунгли» уверенно представлялись:

— Группа участвует в спектакле «Ах, эти звезды!».

Даже на афише написали в местном Доме культуры: приехали знаменитости.

Стояло душное лето 1983 года. Во время выступлений перед местной молодежью «знаменитости» жили там же, в ДК, в спортивном зале на раскладушках.

В местном лесу мы набросились на чернику — все были ею перемазаны.

Странно, нас ни разу не побили.

Впрочем, пришли великие времена — еще в 1981-м перепуганные власти открыли в Ленинграде рок-клуб.

И весь этот джаз

Бюрократы не на шутку всполошились: весьма неформальные группы стали десятками плодиться уже в каждом дворе. Перцу добавляли местные хиппи, которые собирались у Казанского собора и на ступеньках главной лестницы Инженерного замка, — чуть ли не в лапоточках, в рваной джинсе, с расшитыми бисером сумками. Помню, там постоянно звучали какие-то свирельки. Косяки с травкой в открытую ходили по рукам. Насчет героина ничего не могу сказать, но вот анашой многие из «системных» баловались. Милиция вовсю гоняла волосатиков, а ленинградское руководство ломало голову над извечным вопросом «Что делать?» — опара явно вылезала из кадушки. Наконец партийные мудрецы то ли в Смольном, то ли в Большом доме окончательно пришли к мнению — процесс нужно ставить под контроль. Вопрос о месте, в котором все это расползающееся на глазах тесто можно будет собрать, был принципиально решен. Новоявленные «зубатовцы» быстро нашли активистов «общего дела» и дали свое добро — такова предыстория клуба.

Последствия не заставили себя ждать: из подвалов, полуподвалов, котельных и районных ДК мгновенно понавылазило такое количество разнообразного народу, что дух захватывало. Каждый выламывался как мог, лишь бы поразить воображение, — кто на метле, кто во фраке, кто с балалайкой, кто с баяном, как Федя Чистяков. Бьюсь об заклад, чиновники не ожидали, что все в стране так запущено. Но обратного хода не было — маргиналы лезли на сцену густо, словно тараканы. Названия новых команд сыпались горохом: «Мануфактура», «Странные игры», «Телевизор», «Тамбурин», «Хрустальный шар», «Зоопарк», «Кино», «Ноль», «АукцЫон», «Дети» и так далее и тому подобное — что ни музыкант, то гений.

В условиях сверхконкуренции «Джунглям» нужно было хорошенько засучить рукава.

Прежний ударник нас покинул, но свято место пусто не бывает. За барабаны сел любитель жизни и девочек Валера Кирилов, человек, рот которого закрывался только во время сна. Даже если треть из всего того, что он нам о себе порассказал, была правдой, это впечатляло. Гигант большого секса, он не чурался интимных знакомств с иностранками и страшно уважал артиста Боярского за то, что тот однажды по пьянке схватился с двумя военными и здорово их отдубасил. С военкоматом наш новый барабанщик (опять-таки по его словам) разобрался быстро и эффективно. Кирилов не поленился исписать мелким аккуратным почерком девяносто шесть страниц школьной тетрадки — содержание состояло из одной только постоянно повторяемой фразы: «Пройдет и это». Творение он показал врачам призывной комиссии.

Кажется, ему дали белый билет. За границу с таким клеймом Кирилова уже не выпустили бы, но Валерка не отчаивался и успокаивал своих иностранных подружек:

— Ничего, въеду в Европу на танке.

Надо отдать ему должное — он вообще никогда не отчаивался.

Тем временем собранные под флагом рок-клуба босяки вовсю готовились к рыцарскому турниру. На носу был Второй фестиваль (Первый, пробный, прошел в 1983-м), все понимали важность предстоящей клоунады. Каждая команда подыскивала себе какой-нибудь костюм и фокус, короче, все из кожи вон лезли. Каким-то образом «Джунглям» удалось заполучить пыльный зальчик на Выборгской стороне, там, посреди ломаных стульев, в муках рождалось наше предстоящее выступление. Отряскин внимательно прислушивался к тому, что поделывают конкуренты. «Аквариум» уже тогда записал несколько недурных магнитофонных альбомов. Из песен нам нравились «Музыка серебряных спиц» и «Время Луны». «Мальчик Евграф» вообще считался шедевром. А наш лидер все размышлял, мучился, морщил лоб и наконец объявил: концептуальность — вот что всем нам нужно. Необходимо связать выступление одной нитью.

Я согласился на роль чтеца и набросал текст. Идея состояла в следующем: перед каждой композицией зачитывается некий литературный отрывок, привязанный по смыслу к той или иной песне. В начале списка утвердили наше с Отряскиным совместное творение — «Музыку».

На репетициях лидер расходился не на шутку: прилипая к гитаре, он готов был импровизировать часами. Стоило ему только подобным образом начать медитировать (уход в себя, полное отрешение от мира, нещадное терзание струн), и все мои робкие надежды на то, что все-таки мы сумеем родить пару-другую хитов в доступном народу стиле, таяли как дым.

Эти длинные гитарные пассажи, разорванность ритма, а иногда и откровенная какофония приводили меня в отчаяние.

Зато никто в Питере больше так не играл.

Посовещавшись, мы решили показать программу Фоме с Мурашовым. Балбесы пришли в восторг.

Вскоре власти дали окончательную отмашку — соревнование городских сумасшедших началось.

Нет нужды описывать помещение театрика, в котором уместился рок-клуб (о том месте уже много рассказано). У меня сложилось впечатление, что на первый полноценный смотр местных рок-н-ролльных сил (прошлогодний, Первый фестиваль не в счет) прибыли исключительно критики. Шла отчаянная жестикуляция. Все вокруг потягивали из фляжек и пивных бутылок и бросались фразочками типа: «Эти играют в стиле “Джетро Талл”. Посмотрим-ка, что вый дет у чуваков». Или: «Жалкая подделка под Марка Болана! Конечно же, не прокатит». Тем не менее почтеннейшая публика ожидала если не чуда, то праздника, подобного бразильскому карнавалу.

Проблемы за кулисами множились. Дело было не столько в профессионализме групп, сколько в допотопном микшерском пульте, который стоял в центре битком набитого зала. Вокруг надгробной плиты с тумблерами и реостатами шла нешуточная суета. Судьба команд сразу же оказалась в руках тех, кто пытался хоть как-то настроить звук. Разумеется, каждая рок-банда имела собственного звукорежиссера. В итоге около двадцати человек толклись на одном месте и советами доводили друг друга до умопомешательства. Стоит ли упоминать, что качество аппаратуры традиционно оставляло желать лучшего. Подобное обстоятельство, помноженное на естественное волнение артистов, которых за любой промах освистывали добрые зрители, часто давало в итоге такую дичь, что за голову впору было хвататься.

Действо началось — под нескончаемый шум и вопли толпы. Весьма живо отстрелялись «секретчики». В одинаковых костюмчиках и красных галстуках, они вовсю острили и вели с залом непринужденный диалог. Доморощенная битломания явно набирала обороты. Песенки типа «Арины-балерины» уже повсюду крутили в барах и кафе, ребятам удалось обзавестись собственным стадом поклонников.

Перед нами важно проследовали на сцену какие-то впечатляющие рокеры: банданы, кожаные куртки и прочее. Видно, отрепетировали они все свои трюки до автоматизма, а теперь готовились их показать. Солист, подогнув ноги, важно уселся на сцену — первая находка режиссера! Зал напрягся. Но пультом, судя по всему, овладел совершеннейший олух: выступление сопровождалось оглушительным микрофонным свистом — ни слов, ни музыки. После того как осыпаемые насмешками аутсайдеры наконец-то догадались убраться, настал черед «Джунглей».

Отряскину и К° здорово повезло: наш оператор оказался настоящим цербером. Он был настолько свиреп, что за время выступления никто из консультантов так и не решился дотронуться ни до одного тумблера, в противном случае любой, даже самый робкий советчик был бы разорван на тряпки. В резуль тате звук получился весьма сносным и («Джунглям» в тот вечер благоволило само небо) не только переволновавшийся Отряскин, но и ни один микрофон ни разу не дали петуха (что касается микрофонов, эти подлые твари кого угодно могли тогда подвести в любую минуту).

Мы «сварили свой суп» на едином дыхании: я разглагольствовал, ребята в поту и в мыле играли как бешеные.

Под одобрительный свист и крики каких-то здорово набравшихся хиппи группа удалилась за кулисы и долгое время бродила посреди брошенных матрацев и различных технических приспособлений, приходя в себя.

«Странные игры» запомнились мигалкой, прикрепленной к спине одного из участников. Сцена время от времени заливалась зловещим милицейским светом — хорошо еще, что сирена не выла.

«Тамбурин» Владимира Леви был прекрасен. Не знаю, где он набрал такое количество интеллигентов, а главное, как решился их вывести на это торжество гласности, больше напоминавшее самосуд. Со сцены гремело хорошо мне запомнившееся:

Пора! Пора! Мы покидаем этот край…

Пора. Пора. Пора…

Следом выскочили разухабистые девицы, и, что больше всего заставило зал реветь от восторга, одна уселась за барабаны и молотила так, что все остальное казалось лишь приправой.

Группы сменяли друг друга, колонки дрожали от напряжения, словно породистые собаки. Звук удавалось настраивать все чаще. Наряду с откровенной халтурой порой проскальзывало и что-то действительно стоящее. Наконец «Аквариум» выложил «Рок-н-ролл мертв». Публика бесновалась. Отряскина уже отловили какие-то ушлые московские журналисты, фотосессия шла полным ходом, праздник все-таки удался.

Выступление в «Крупе»

После было еще одно выступление — в ДК имени Крупской. Ребят встречали аплодисментами, но меня как чтеца здесь ждал полный провал: стоило только начать, зрители взвывали, словно их потчевали крутым кипятком.

За кулисами разминался перед выходом Борис Борисович Гребенщиков — во френче, в сапогах, — вылитый Керенский. Его мимолетно брошенный на меня взгляд был воплощением сарказма. Я чувствовал себя полным ничтожеством.

Из всего этого пришлось сделать выводы.

Первое — нового «Пинк Флойд» (на что я до этого все еще тайно надеялся) из «Джунглей» не получится: Отряскин нацелился на другие высоты.

Второе — как члену группы мне пора с вещами на выход. Что совсем не означало окончания моей дружбы с музыкантами.

Наоборот, все только начиналось.

В филармонической каморке один за другим появились Кинчев, Башлачев и Курехин.

Кинчев

Отряскина в тот вечер где-то носило — гость, как водится, его дожидался, в нетерпении расхаживая по Андрюхиной комнатке. Два холерика, мы сразу нашли общий язык, прежде всего добрым словом помянув то золотое времечко, когда оба выступали на сельских танцах — я в Рощино, Кинчев где-то в Подмосковье.

Узнав, что я, ко всему прочему, пробую себя в литературе, Костя не на шутку воодушевился, тут же схватил отряскинскую гитару и пропел эксклюзивом пару своих новых песенок. Советской власти, надо сказать, от него здорово доставалось.

Он уже тогда снимался в фильме. Картина называлась «Взломщик».

Достаточно было взглянуть на Кинчева, чтобы больше не сомневаться — лидер только что появившейся «Алисы» многим вперед сто очков даст. Его фронда просто поражала. Если я относился к власти с легкой прохладцей барина, то он ее просто ненавидел. Москвичи в этом плане вообще отличались особой лютостью: тот же Кинчев мог, совершенно не боясь, такое выдать…

Не знаю, запомнил ли он меня, но я уж точно его запомнил.

Как и Сашу Башлачева.

Башлачев

Слава богу, хоть один из нас не подражал ни Дэвиду Боуи, ни «битлам»! Саша пришел откуда-то из глубинки, из какого-то северного городка, там он, кажется, некоторое время работал журналистом. И прочитал нам свои стихи. Несмотря на лихорадочную бодрость нашего нового гостя, провинциальный комплекс в нем все-таки чувствовался. В Питере он мыкался по съемным комнатам. Но держался с достоинством. Он сразу же пригласил нас с Отряскиным на свой квартирный концерт. Там Башлачев спел среди прочего и «Грибоедовский вальс» — балладу про шофера Степана Грибоедова, который вообразил себя Наполеоном. Эту песню я хорошо запомнил.

Обстановка была типичная: собрались на мрачной кухне очередной его коммуналки. В коридоре, который смахивал на бесконечный туннель, висело белье. Саша сидел на стуле перед нами, возбужденный, веселый и немножечко пьяный. Ему хлопали и всячески его поощряли. Мне кажется, что его творения (включая ту же балладу о Степане), которые он затем нам дал почитать, были скорее не стихами, а текстами. Но что я точно тогда почувствовал — Башлачев очень хотел, чтобы к нему относились прежде всего как к поэту.

Мы с Отряскиным так и сделали.

Ни о чем мы тогда не задумывались, ни о каких будущих трагедиях, нас ждали приятные хлопоты: «Джунглями» заинтересовался Курехин.

Курехин

Заглянувший под филармоническую крышу родоначальник «Поп-механики» весь был словно из другого времени. Мне всегда казалось, что в случае с ним Бог просто-напросто перепутал годы — Курехина надо было бы десантировать в Серебряный век, в декаданс, к Северянину и Бальмонту. А маэстро появился на излете двадцатого, хотя, опять-таки по моему мнению, целиком, полностью происходил «оттуда». При всем своем эпатаже он имел утонченный, болезненный, даже трагический талант. Ему вполне по силам было нечто подобное бетховенской Пятой симфонии, а он собирал голых арфисток и выкатывал на сцену бронетранспортеры.

Писатель Павел Крусанов, скорее всего, со мной не согласится. В своей «Американской дырке» Паша вывел более знакомого всем персонажа — озорника, затейника, мистификатора.

Посетив каморку, «главный затейник и мистификатор» признался, что мечтает видеть в одном из своих феерических представлений нашего героя. Отряскин не возражал.

Хлопоты продолжались.

Моя личная жизнь — тоже…

Личная жизнь

Как-то в институте ко мне подошел местный мачо Вадим Левант. И предложил:

— Хочешь играть в театре?

Анатолий Викторовский, выпускник театрального факультета Института культуры (так называемого Кулька), выглядел настоящим режиссером: в пиджачке, в шарфе, с усами — вылитый Джон Леннон времен «Сержанта Пеппера». У нас на истфаке все его звали Мастером.

В институтской художественной самодеятельности были свои погремушки — всякие там худсоветы и прочее. Мастеру настойчиво рекомендовали ставить что-нибудь из советской жизни.

Однако тот замахнулся на «Макбета».

Я играл короля Дункана. До сих пор помню первую фразу:

Кто этот окровавленный солдат? Мне кажется, мы от него узнаем О ходе мятежа[1].

Роль дряхлого старикашки оказалась необременительной — короля ухлопывали чуть ли не в первом акте. Затем я имел возможность наблюдать из-за кулис, как мучаются наряжен ные однокурсники, пытавшиеся изобразить нешуточные страсти.

По ходу дела я появлялся на сцене еще и в образе стражника. Людей катастрофически не хватало.

Назначена была премьера, в клуб набилось народу со всех курсов. На свои места прошествовали члены все того же худсовета, разгневанные строптивостью нашего руководителя.

Как и следовало ожидать, спектакль с треском провалился.

Уж в чем мы оказались настоящим театром, так это в интригах. Труппа мгновенно распалась. Часть интриганов во главе с Левантом перешла к более удачливым самодеятельным мэтрам. Мастер еще возился какое-то время с оставшимися. Мыкались по разным местам и в конце концов закончили свое совместное существование в Институте киноинженеров, где на последнем издыхании пытались поставить что-то из Арбузова.

Разбежавшиеся по другим коллективам честолюбцы называли Мастера патологическим неудачником. Как только его не ругали после незадачливого «Макбета»!

А я ему благодарен.

Как-то совершенно случайно и неожиданно для меня самого он открыл мне дверь в еще один сумасшедший дом — в питерский Дом писателя.

Местечко сразу пришлось мне по вкусу: и трех лет не прошло, как я стал постоянным обитателем «палаты № 6» на набережной Кутузова.

Дело в том, что именно Мастер прочитал мою первую повесть. Кое-что я уже тогда пописывал. Но прятал в стол. А повесть почему-то отнес ему на суд.

Мастер посмеялся, конечно, но неожиданно отправил меня к своему другу — поэту Шестакову.

А тот недолго думая — к писателю Сурову.

Валерий Петрович Суров вел крошечное лит объединение в далеком Тосно — туда из города приходилось добираться больше часа.

Суров

Писатель Суров очень любил женщин, выпивку и вообще жизнь. Был он человеком рабочим, родом из Казани, и кем только не вкалывал: монтажником в Набережных Челнах, шахтером в Норильске, где заработал силикоз. Подозреваю, эта болезнь и свела его впоследствии в могилу.

Он несколько раз разводился. А женился всегда по любви. От разных жен у него было много детей. Я лично знаю пятерых. Детей он никогда не бросал — помогал им чем мог. И рассказы у него были под стать биографии — про шоферов, монтажников, верных и неверных жен. Неудивительно, что Петрович ожидал подобных тем и от своих подопечных.

Возможно, я был бы и рад писать об общежитиях и бригадах. Но с таким жизненным материалом, как у Сурова, попросту никогда не встречался, поэтому и сочинял фантасмагории. Наставнику мой модерн откровенно не нравился: в стране передовиков и соцобязательств подражание Маркесу не имело перспективы. Петрович по-дружески советовал:

— Бросай выдумывать всякую чушь. Сочиняй о простых людях.

В то время ценился реализм. Да что там говорить — печатали только это. Сам Петрович уже выпустил несколько книг и считался мэтром.

Несмотря на любовь Сурова к выпивке, к нему тянулись не только алкоголики. Он запанибрата водился с начинающими авторами. А со мной почему-то особенно. Скорее всего, потому, что я вынырнул из другой социальной среды. Суров искренно хотел наставить меня на путь истинный и слепить из неудавшегося рок-н-ролльщика этакого крепкого середнячка-производственника.

Позже, в девяностые годы, рассказы про монтажников и шахтеров стали никому не нужны. Наступало время фэнтези, «воровских» романов и переводных детективов. Появились новые авторы — имя им легион.

Суров страшно переживал случившееся.

— Учился, учился писать десять лет, — говорил он мне с горечью, — и все коту под хвост!

Как и полагается рабочему человеку, он в который раз сменил профессию — заделался каменщиком, строил новым русским дома, клал печи и камины. Даже организовал небольшую фирму. Все вроде шло ничего, пока не случился конфуз. Петрович забабахал суперкамин какому-то важному перцу, но, кажется, тот не внял совету печника и сразу взялся топить — что-то там треснуло и поехало. Бандит обвинил во всем моего друга и «включил счетчик». Тогда все было просто. Петрович сменил квартиру, раздобыл пулемет Калашникова с двумя рожками, поставил под кровать и не спал ночами, ожидая «гостей».

Он сильно сдал. Хотя «гости» так и не пришли, что-то в Сурове окончательно надломилось.

В последний год своей жизни мэтр часто лежал на диване, попивая водку и размышляя о будущем, которое всех нас ожидает.

А потом ушел. Жалко его было до слез.

Но все это было потом.

Дом писателя

Тогда, в начале восьмидесятых, мы недолго заседали в Тосно — вскоре ЛИТО перебралось на знаменитую улицу Воинова. Наверху, в одной из многочисленных комнат Шереметевского особняка, бразды правления от Петровича принял еще один реалист — Евгений Васильевич Кутузов.

Прозаик Кутузов мрачно предупредил всю нашу подрастающую литературную поросль:

— Здесь вам не лавочка для гениев.

И оказался прав. Думаю, гении подобного попросту не вынесли бы. На собраниях ЛИТО не только новичков раскатывали подчистую — и старожилам доставалось по полной! Схема была чрезвычайно проста: участники читали свои вирши, а затем их критиковали товарищи. После такой дружеской критики некоторых можно было вперед ногами выносить. Слабонервные не задерживались. Здесь и генералы могли рыдать как дети. Правда, вторая часть марлезонского балета проходила на ура: портвейн и водка рекой лились.

В ресторан нас пускали как своих. Туда — пообедать да и пропустить рюмку-другую — часто забегали жизнерадостные кагэбисты из Большого дома, благо до Литейного было рукой подать. Подвыпившие советские писатели их поддевали, приставая со всякой антисоветчиной — так, по-дружески. Те только отмахивались. И пили с диссидентами чуть ли не на брудершафт. В ресторане Дома писателя нельзя было не пить. Это там, наверху, во всяческих группировках и объединениях все друг друга ненавидели, а как спускались — начиналось неформальное общение.

После «общений» кто-то оставался спать под столом, кто-то ночевал в незнакомых парадных. Счастливчиков увозили с собой бдительные жены и любовницы.

ЛИТО

С такой жизнью я долго не мог расстаться. Славные времена! Кутузов, заранее пропустив рюмашку-другую, широким жестом приглашал новоявленных литераторов в комнату. Все хотели сочинять. Все хотели печататься. С одной стороны от нашего неподкупного руководителя восседал диссидентствующий дворник, с другой — замдиректора крутого завода, коммунист со стажем и все такое прочее. Толклись рабочие, студенты, профессора. Трезвенники и отъявленные алкаши. Были свои сумасшедшие. Один графоман-любитель писал «на вес». Та к и объявлял, когда появлялся: «Поздравьте. Есть на гора еще один килограмм…»

Как-то моего дружка Вальку Цирюльникова, курсанта училища им. Комаровского (будущего военного строителя), после очередной литературной вечеринки загреб патруль. За откровенно веселый вид ему светили губа и прочие неприятности. Но недаром Цирюльников просиживал штаны на наших сходках: Кутузов тотчас засучил рукава. Достаточно было звонка важной военной шишке — заместителю коменданта города (тоже, как оказалось, любителю стихов и прозы), — и Вальку выпустили без всяких последствий.

А ведь еще были у нас и собственные таможенники, и врачи-реаниматоры, и комсомольские активисты, и партийцы — настоящий тайный орден, пронизывающий всю социальную лестницу вплоть до ЦК.

Свидетельствую: существовало удивительное и чрезвычайно разношерстное братство.

И все на почве любви к самому эфемерному из занятий — литературе.

Как говорится, гусар гусару…

Повторюсь: изящная словесность не обходилась без собственных оригиналов. Здесь писатели-любители и писатели-профессионалы рокерам и всяческим хиппи могли вперед сто очков дать.

Рекшан

По двум ресторанным залам Дома писателя часто бродил мрачный Владимир Рекшан, который тогда еще пил — и здорово, надо заметить.

Долгое время патриарх питерского рок-н-ролла тоже разрывался между музыкой и прозой.

Группа «Санкт-Петербург» уже отгремела свое — правда, их все еще куда-то приглашали, где-то они время от времени выступали. Но Рекшан взял другой курс — на рассказы и повести. Его не печатали. Он переживал — и писал. Его вежливо отшивали. Он не сдавался, так как был еще и спортсменом — привык брать высоту.

Спортсмен-музыкант-прозаик мне вот чем запомнился. В один жаркий летний денек в писательском ресторане плавились даже столы. Нева дрожала за окнами. Сплошное марево — асфальт прилипал к подошвам.

Рекшан принес с собой термос. Да еще и наливал — то одному знакомому посетителю, то другому.

— Как он может пить в такую жару горячий чай? — не выдержал я.

Те, кому он не налил, злобно разъяснили:

— Дурак! Там о-о-очень холодная водка!

Шадрунов и случай с актрисой

Николай Шадрунов, знаменитость города Ломоносова, или Ораниенбаума (или в просторечии — Рамбова), косолапый, простодушно-хитроватый, поймал автора этих строк на следующем вопросе:

— Перечисли-ка, братец, членов Политбюро при Хрущеве.

Перечислить я, само собой, не смог, потому что, несмотря на годы, проведенные на историческом факультете, меньше всего интересовался всякими членами.

— Какой же ты после этого историк? — то ли возмутился, то ли обрадовался Шадрунов, сам имеющий чуть ли не пять классов образования. И тут же перечислил полный состав Политбюро.

Он был еще одним «человеком из народа»: работал в кочегарке, писал рассказы о ломоносовских бомжах и пьяницах, пил, спорил, поддевал собеседников — хитренько так, с прищуром. Расхаживал, загребая листву и пыль своими медвежьими ногами, по родному Рамбову, разгуливал по Питеру, все видел, все слышал и частенько заглядывал в писательский ресторан. Там Шадрунов присаживался к какой-нибудь компании и незаметненько влезал в спор. Как всякий самоучка, он любил щеголять знаниями и делать кому-нибудь «асаже». А знания у него были — память Шадрунов имел хорошую.

Он дружил с писателем Коняевым.

С артистом Иваном Ивановичем Краско.

И со многими другими интересными людьми.

Он был настоящим самородком.

До сих пор ходит байка о случае с Маргаритой Тереховой. Однажды в Рамбове снимался фильм. Видно, с жилищными условиями у советских киношников не все оказалось в порядке. Когда Шадрунов пригласил актрису пожить у себя, та согласилась (если, конечно, верить анекдоту).

Вскоре наш добрый самаритянин собрался в Питер по делам. Годы были своеобразные. Уже существовали проблемы с продажей алкоголя.

— Маргарита, — сурово сказал народный рамбовский писатель, — у меня в шкафу два флакона тройного одеколона. В тумбочке еще один. Береги их как зеницу ока. Если придут приятели — Петрик с Коньком-Горбунком (клички известных местных персонажей), — ты с ними не миндальничай. Смело посылай. Они только ругань и понимают.

Писатель уехал, Терехова осталась сторожить одеколон.

В то же самое время в Питере к одному прижизненному классику (не будем упоминать его имени) заглянул известный московский редактор. Выпили, закусили.

— А знаешь что! — воскликнул классик в порыве гостеприимства. — Я тебя, брат, сейчас с таким человеком познакомлю! Выдающийся человек. Свой. Из народа. Гостеприимен. Талантлив. Потом благодарить меня будешь. Поехали!

Рамбов в то время был настоящей Тмутараканью. Незваные гости долго тряслись в электричке, а затем плутали по каким-то улицам. Наконец вышли на окраину города к развалившемуся деревянному домишке, в котором и проживал народный талант.

— Он, брат, нам знаешь как обрадуется, — твердил всю дорогу классик, расписывая добродетели «самородка», — знаешь как примет!

Наконец отыскали квартиру.

Позвонили.

— Так! — распахнув дверь, гаркнула известная на всю страну актриса. — Ты — Петрик! — показала на классика. — А ты — Конек-Горбунок! — показала на московского редактора. — Одеколона вам не будет. Пошли отсюда на (бранное слово)!

Весь обратный путь два деятеля культуры молчали…

Дядя Миша и доллары

Прозаик Михаил Демиденко являлся почетным ресторанным гостем. Когда он крепко закладывал за воротник (что не так уж и редко случалось), начинались скандалы, разборки и прочие развлечения.

Автор знаменитого в свое время «Дневника пройдохи Ке», востоковед, китаист, еще успел повоевать и на корейской войне — был шпионом, дипломатом, спецназовцем; впрочем, кем только дядя Миша не был.

Вернувшись из очередной командировки (в Кампучии он помогал свергать режим Пол Пота), дядя Миша привез целый чемодан тамошних кампучийских долларов.

В долларах был весь ресторан. Дядя Миша их дарил, раскидывал. Оставлял на столах. Ясное дело, эти доллары были никому не нужны — вот писатель-спецназовец и веселился.

Когда он в изрядном подпитии покидал писательский дом, то видел, как деньги уборщицы просто выметали.

Наутро, вернувшись, он застал одного из своих приятелей, у которого никогда не водилось «тугриков», за ресторанным столом. Тот заказывал себе поистине царский обед, как говорится, «двести грамм… и закусить».

«Приболевшего» после вчерашнего дядю Мишу алкаш-приятель встретил словно отца родного, чему подозрительный, как все шпионы, Демиденко несколько удивился.

Но долго ему не пришлось дознаваться, откуда богатство. Угостив изможденного мэтра «холодной, двойной очистки, московской», приятель добродушно поведал, что собрал раскиданные благодетелем кампучийские билеты и отнес их какому-то предприимчивому нумизмату, тот отвалил за них приличную сумму.

— Да и не только я относил! — воскликнул друг. — Тут многие этим занялись. Коллекционеры твои раритеты с руками отрывают.

Взревев, дядя Миша бросился к мусорным бачкам, но было поздно.

Дядя Миша и мат

Как всякий образованный человек, дядя Миша умудрялся повсюду вставлять бранное словцо.

Довлатов в свое время дал ему такую исчерпывающую характеристику: «Я спросил писателя Демиденко, какой фирмы его пишущая машинка. “Рейн (бранное слово), металл, на (бранное слово)”, — ответил тот».

Что такое дао

Однажды Демиденко разогнал даже видавших виды сотоварищей одним-единственным вопросом:

— Что такое дао?

Тем, кто не знал — а таковых было большинство, — дядя Миша старался дать в ухо.

Неудивительно, что ресторан начал пустеть на глазах. Запахло очередным скандалом.

Не помню, как я ему подвернулся, но на вопрос успел пробормотать, что знаю.

Удивительно, дальнейшей экзаменовки не последовало. Дядя Миша настолько удовлетворился ответом, что мгновенно успокоился, ласково меня обнял (думаю, так в припадке нежности может обнять йети) и таким вот образом ходил со мной в обнимку, показывая официанткам, бармену и даже поварам и приговаривая при этом:

— Он знает, что такое дао!

С тех пор китаист и разведчик относился ко мне как к сыну.

— А все потому, что Бояшов знает дао, — объяснял завистникам, — а вы, ослы, — нет!

Кутузов и Большой дом

Евгения Васильевича Кутузова также не лыком сшили.

Кагэбисты (о чем уже говорилось) были нашими соседями.

Если не приятелями.

Руководителю ЛИТО как-то пришло в голову, что он предал родину.

Несомненно, без водки не обошлось.

В темный осенний холодный вечер, почти в ночь, когда ресторан уже закрывали и особо засидевшихся посетителей выкидывали на улицу — иначе от них было попросту не отделаться, — выставленный за порог мэтр внезапно раскаялся и отправился к Большому дому.

Он стучал кулаками в парадную дверь и требовал собственного ареста — за малодушие и шпионаж в пользу Запада.

Его отговаривали сердобольные дежурные. Предлагали такси. Смеялись. Недоумевали. Пытались усовестить.

Он требовал карандаш и бумагу — для дачи показаний.

Дождь лил как из ведра.

Кончилось тем, что мэтра выбросили и оттуда.

И вся королевская рать

Кутузова мы любили.

Но не менее любили и Леонарда Емельянова, профессора Пушкинского дома, и Бориса Стругацкого, и Глеба Горышина, и хитрющего, умного поэта Вольта Суслова, и Анатолия Белинского, главреда тогдашнего «Лениздата», и вообще всех, кто тогда с нами — поэтами, лириками и фантастами — возился.

Нас тоже «было много на челне».

Теперь «иных уж нет, а те далече…».

Андрюша Измайлов, Володя Алексеев, Сережа Федоров, Леша Грякалов, Лена Грачева, Виталик Крижшталович, вечно бородатый Носов… — где вы сейчас, многие мои друзья-товарищи по писательскому застолью?

На третьем этаже Дома, в мавританской гостиной, обшитой дорогим потемневшим деревом, с роскошным столом и резными креслами (все потом сгорело, все растащили), занимались молодежью писдомовские консультанты — Володя Ивченко с Николаем Горячкиным.

Худой, длинный, экспрессивный Горячкин всегда встречал меня одним и тем же лозунгом:

— Пора вершить великие дела!

Я и пытался их вершить. Правда, не все получалось.

А как поживали в то время Отряскин и компания?

Да замечательно!

Продолжение хлопот

Следующим местом дислокации «Джунглей» стал ДК «Невский» — помпезный клуб на берегу Невы в заводском районе, за Лаврой. Развеселый Кирилов ушел в «Зоопарк». Его место согласился занять барабанщик из «Странных игр» Александр Кондрашкин, товарищ вдумчивый и серьезный. Говорил он мало, но стучал — дай бог каждому.

Игорек Тихомиров как-то, между прочим, на очередной репетиции заметил:

— У Цоя нет басиста. Меня попросили… немного подыграть.

К творчеству группы «Кино» все «джунглевцы» относились если не с пренебрежением, то, честно говоря, весьма снисходительно. С гималайских высот арт-рока Отряскин оглядывал равнину «трех аккордов», как и полагается небожителю, считая подобные чудачества обыкновенным баловством (он и «Секрет» никогда не жаловал). Ни песни, ни своеобразный шаманизм Цоя никого из нас не вдохновляли. Тихомиров, помню, однажды даже передразнил голос «начальника Камчатки», продребезжав на вдрызг расстроенном фортепьяно нечто вроде «Транквилизатора».

Мы со смеху тогда покатывались.

И вот теперь он стеснительно признается, что, пожалуй, немного поможет ребятам.

Отряскин великодушно разрешил эту самодеятельность, поставив условием, что помощь никак не должна отразиться на боеспособности «Джунглей».

К счастью, так и случилось.

Через несколько лет успех «Кино» стал просто ошеломляющим. Однако Тихомиров всегда был нам верен. Впоследствии, всякий раз отпуская Игоря с «Кино» на гастроли, Андрей добродушно бурчал:

— Опять поехал петь про «пачку сигарет»!

Репетиции в «Невском» шли полным ходом. К тому времени крепко встали на ноги «секретчики». У них появились импресарио и представительский автомобиль. Они ездили по всему городу и ясно кого из себя изображали. К нам они заскакивали уже как мэтры. Фома весь лучился счастьем. Но нашего лидера «попсовое творчество» по-прежнему мало трогало. В один прекрасный день, после того как я помог вытащить ребятам аппаратуру на сцену, Отряскин сказал:

— Поедешь к метро, встретишь саксофониста Орлова!

Орлов

Как только новый участник группы в своем длинном плаще и с бородкой в стиле кардинала Ришелье показался на эскалаторе — этакая смесь стиляги с панком, — даже я, слепец, понял: это наш клиент. Но невольно отшатнулся.

Сразу по прибытии москвич Юра потребовал для себя клетку на время выступлений — чтоб не причинить увечий ни зрителям, ни музыкантам. Он выглядел настоящим берсерком. Внешность не обманула — стоило Орлову только схватить инструмент, началось истинное камлание.

Сам он однажды признался:

— От меня на улице собственные родители шарахаются. Отец вот так же: встретил в метро — и в сторону!

Юра был заражен особым московским эпатажем — разгульным, бесшабашным, шокирующим всё и вся. Сразу чувствовалась Первопрестольная.

В «Джунглях» он пришелся ко двору.

Позднее наш саксофонист здорово прогремел в обеих столицах, создав собственное авангардное детище — «Николай Коперник».

А богемная жизнь продолжалась. Один раз нас занесло к знаменитому на весь тогдашний рок-музыкальный Питер подвижнику — Коле Васин у.

Битломан всех времен и народов

Помню, Коля встречал гостей на пороге своей ржевской квартирки в балахоне, бородатый и умиротворенный, как и полагается святому. Он сильно смахивал на Демиса Руссоса.

Комната впечатляла: все было в «битлах» — стены, полки и, кажется, даже потолки.

Хозяин потчевал водочкой и собственного соления грибками под одобрительные взоры сотен рисованных и плакатных Леннонов, Маккартни, Харрисонов и Старров.

Звучала «Имеджин». Коля Васин был сама любезность. Мурашов меня заранее предупредил: ни слова критики в адрес их величеств. Однажды сам он в присутствии гуру ляпнул глупость про то, что «Ринго — барабанщик так себе. Играет, конечно, хорошо, но…».

Над ним тут же нависла тень хозяина, и Леха невольно втянул голову в плечи. Правда, Коля оказался на высоте, кротко заметив:

— Не нам судить гениев!

Майк

Когда мы угощались грибами, за столом сидел и Майк Науменко — человек, заставивший рок-н-ролл запеть по-русски. Он был удивительно доброжелателен, очень грустен и так здорово разбирался в ритм-энд-блюзе, что я рот раскрыл. Основатель «Зоопарка» сыпал именами американских исполнителей и названиями групп. В его песнях присутствовал столь милый моему сердцу старый добрый свинг. А песни были замечательными — чего стоит только «Прощай, детка»! Несмотря на показную грубоватость и даже маргинальность текстов, в Майке чувствовалась доброта художника — особое для творчества качество.

Много лет спустя, когда он умер, забытый, несчастный, я позвонил Мурашову и признался, что нахожусь в трансе.

— Я тоже! — грустно ответил Леха. — Места себе не нахожу. Ставлю вот один за другим диски.

Позднее выяснилось, мой друг имел в виду почившего, кажется, почти одновременно Фредди Меркьюри.

Признаюсь — Майка мне было жальче.

Отряскина посещает идея фикс

В середине восьмидесятых Отряскина неожиданно посетила идея фикс: ему страшно захотелось обладать последним писком гитарной моды — двухгрифовой гитарой. Не знаю, что на него нашло, но справки были наведены: в Риге специализировался на выпуске подобной продукции некий мастер Жора.

Дело оставалось за малым — съездить и договориться.

И мы поехали.

Ирена, Рига и кремовый торт

Протекцию составила очередная Андрюхина знакомая по имени Ирена.

Она вовсю тусовалась с хиппи (необъятная рубаха, штаны, сумка с бисером — из-за всего вышеперечисленного ее настоящий возраст мною так и не был определен).

Путешествие началось с того, что я забыл дома паспорт — дурной знак, если считать, что по Прибалтике каталась туда-сюда волна борьбы со всяческими бродягами. Хиппи почему-то любили посещать Латвию и Эстонию: они там даже лагеря разбивали. Простые прибалты в пику империи смотрели на эти милые безобразия сквозь пальцы и, таким образом, оказались наиболее продвинутыми в деле «борьбы с Советами», которые изо всех последних своих силенок старались «не пущать». Однако тамошняя милиция была не столь лояльна: копы устраивали настоящие облавы в таллинских и рижских кварталах. Участь не имеющих документов оказывалась весьма печальной. Приходилось полагаться на судьбу.

В поезде паспортов тогда не требовали — это и спасало.

На свой страх и риск я поехал без документов. Наконец в окнах поезда показались дома и шпили старой доброй Риги. Стоя ла приба лтийская осень. Пахло морем и дубовыми листьями. Ирена отвезла нас с Отряскиным к себе. Она занимала комнату в старинном доме чуть ли не напротив местной статуи Свободы. В прибежище царил полный аскетизм. Из мебели — лишь матрац на полу. Зато нашлись проигрыватель с пластинками (наряду с синглами «роллингов» присутствовал Бах) и камин, который, чуть не околев от прибалтийской сырости, мы тем же вечером растопили.

Прежде чем нас оставить, Ирена поведала грустную историю про бывшую хозяйку дома, сухонькую пожилую латышку, которая встретилась нам в коридоре и даже что-то проворчала на наше «здрасьте».

История банальна: огромный доходный дом экспроприировали в грозном сороковом для семей трудящихся. Но коммунисты проявили удивительный гуманизм — саму хозяюшку не угнали туда, где даже известный всей стране Макар не пас телят, а предоставили «раскулаченной» две комнаты в ее же собственном доме. В одной из комнат теперь находилась цветочная оранжерея. Старуха днями пропадала на рынке.

Достаточно было одного взгляда бывшей домовладелицы, чтобы понять — Ирену она, мягко говоря, недолюбливала как явную представительницу «оккупантов».

Но все же на нас не донесли, несмотря на то, что, ко всему прочему, мы вынужденно (и бездарно!) своровали для камина хозяйские дрова.

Судя по всему, власть бывшая хозяйка ненавидела еще больше.

Есть нам было совершенно нечего. На всё про всё (а это несколько дней пребывания и дорога обратно) у нас на двоих оставалась одна десятка. Камин кое-как разгорелся. С голодухи завели музыку: пластинка крутилась и «подсыпала» обычный для винила «песочек», но даже Бах не особо радовал.

Страшно хотелось хлеба и мяса, однако утром добрая фея Ирена на завтрак привезла торт, состоящий из одного крема. Что ж, дареному коню в зубы не смотрят. Мы давились, но ели.

Затем началось знакомство с отечественной «заграницей».

Домский собор

В Домском соборе орган гремел «Смело, товарищи, в ногу» — выступал хор старых большевиков.

Это был полный сюр. Нас понесло на верхотуру: Отряскин во что бы то ни стало пожелал увидеть панораму города. Проскользнув мимо охраны, мы бесплатно вскарабкались наверх под раскаты революционных маршей — а уж пенсионеры внизу старались на славу. Их несомненным хитом стал «Интернационал» — у меня даже мурашки по коже забегали. Наверху гулял легкий бриз, площадь Латышских Стрелков лежала как на ладони. Перегнувшись через перила, Отряскин задумчиво разглядывал бездну.

— Тебе не хочется отсюда сигануть? — спросил он меня.

Я признался, что хочется, поэтому и к краю стараюсь не подходить.

— Мне тоже, — вздохнул мой друг.

Как у всяких художественных натур, с психикой у нас явно было не в порядке. Ничего не поделаешь — приходилось с этим мириться.

А гвоздем рижской программы стал мастер Жора.

Гитарных дел мастер

Мастер выглядел настоящим прохиндеем, и все же я сохранил о Жоре самые теплые воспоминания.

Прежде всего, он, как и мы, был помешан на музыке. Помню его домик в тени деревьев, состоявший из кухни и комнаты, в котором так здорово пахло клеем и стружками. От Риги до Лондона еще ближе — с пластинками у хозяина было все в порядке. Кроме «битлов» и тех же «роллингов» я нашел в его фонотеке весь «Цеппелин».

За окнами стемнело, крутился цеппелиновский диск семьдесят третьего года «Дома святых». Именно на нем нарезана «Песня дождя» — по-моему, лучшее, что создали наркоманы Пейдж и Плант. Жора мастерил очередную гитару и вел с нами деловой разговор — оказалось, он вовсю продвигал в консервативной Риге местный рок-клуб и собирался его возглавить. Сам Жора был тощим, лет под сорок, с насмешливым взглядом и непоколебимой уверенностью в себе как в лучшем гитарном мастере всех времен и народов. Он сразу же принял экзотичный заказ (и, надо сказать, не подвел). Несмотря на явные признаки авантюризма и нескрываемое хвастовство, Жора пришелся нам по душе. Мы славно с ним посидели, однако, кроме чая и хлеба, в его гостеприимном доме больше ничего не нашлось.

Ирена пообещала ужин у своего брата — чуть ли не ученика самого Рави Шанкара. С ее слов, во время посещения великим индусом Москвы брат даже подносил Шанкару на концертах инструмент.

Приглашение мы приняли моментально.

Брат, ситар, мама и долгожданный ужин

Я подозревал, что с экзотикой там тоже будет в порядке, однако не мог представить, что дело зашло так далеко. В квартирке лежали одни маты — невольно вспомнился наш матрац. Жена брата, воробушек в сари, готовила что-то на кухне — это сразу внушило оптимизм.

Запахи откровенно бодрили.

В ожидании ужина Иренин брат сел на пол, скрестил ноги и подвинул к себе ситар. Я был потрясен, так как никогда не слышал ситар вживую. Звуки возносили к самому Эвересту. Если бы не голод, мы расслабились бы окончательно — но вот внесли заветные горшочки.

Первым забеспокоился Отряскин — я видел, как он скребет ложкой по дну горшочка в надежде поймать хотя бы кусочек говядины или свинины.

Надежды оказались тщетными — нам были любезно предложены одни бобы.

Последней надеждой оставалась Иренина мама.

Помню ее взгляд, когда вся наша троица показалась на пороге. До сих пор не могу сообразить, отчего она так расстроилась — то ли оттого, что ее дочь таскается с такими оборванцами, то ли оттого, что эти двое несчастных рок-лабухов на свою голову связались с ее доченькой.

Тем не менее ужин оказался настоящим.

«Пикейные жилеты» и прочие хендриксы

На следующий день Жора развил невиданную активность: потащил знакомиться со своей будущей паствой.

Рижский рок-клуб располагался в проходном дворе. Попав в продуваемый со всех сторон проходняк, мы внезапно оказались окружены спорящими и активно жестикулирующими молодыми людьми. Жора бодро вмешался в спор. Судя по всему, он действительно слыл здесь авторитетом — к нашему мастеру прислушались, мы были представлены как обитатели Олимпа.

Действительно, по сравнению с состоянием дел в Риге Питер казался настоящим раем. У наших рокеров была крыша над головой. Зал со сценой. Аппаратура. Прожекторы. Собственные фотографы. О наших писали. О наших разве что ленивый не судачил.

Кое-кто из местных побывал на последнем фестивале, так что и об экстравагантных «Джунглях» знали не понаслышке.

Посмотрев на двух посланцев олимпийских богов, «пикейные жилеты» здорово приуныли. Чтобы хоть как-то сгладить собственное ничтожество, они повезли меня и Отряскина в один из окраинных клубов на репетицию местной команды. Там повстречался нам еще один персонаж — тип, кстати, на Руси достаточно распространенный. Подобные ребята в позапрошлом веке уходили в народники, в начале двадцатого становились большевиками, а в бамовские семидесятые поголовно шли в диссиденты. Тот же взор горящий, та же небрежность в одежде, те же чуть ли не лапоточки — и совершенно нескрываемый фанатизм. Нет, в заплечном мешке нашего нового знакомого не лежали революционные листовки. У него вообще мешка не было — за плечами болталась гитара в старом самодельном чехле.

Этот человек пришел почему-то в Ригу чуть ли не из Сибири, подозреваю, пешком. Я так понял, что он по простоте душевной считал Латвию преддверием Запада. Какая наивность! Однако он обосновался именно здесь, спал на вокзалах и играл на гитаре. Вот, собственно, и все. Особенность этого подвижника заключалась в том, что он играл исключительно Хендрикса. Он бредил Хендриксом. Кроме черного Джимми, для него никого и ничего вокруг не существовало. Сколько я навидался подобных несчастных, один из которых тщился переиграть Пейджа, другой бредил «Дип Пёрпл», третий рвался в Англию, вбив себе в голову, что его непременно примут в состав «Куин» — за невероятную крутость игры. О несчастная моя родина! О милые дураки, невесть где затерявшиеся сейчас на ее необъятных просторах! Имя вам легион. И ведь что самое интересное — на своих чудовищных раздолбайках (производства Ленинградского завода музыкальных инструментов) играли вы действительно «один в один». Но Блэкморами вам никогда не быть. И Хендриксами. И Маккартни тоже. Хочется верить, что вы не спились, не свели счеты с жизнью, но нашли в себе силы избавиться от этого наивного идиотизма и сейчас ведете нормальный, обыкновенный образ жизни — пьете с друзьями пиво и возитесь с детьми. Или на худой конец с машиной в гараже. Но нет, у нас все привыкли доходить до конца, до края — боюсь, паренек все-таки закончил плохо: слишком горело в нем то самое, отечественное, святое, народничество.

В тот день он вытащил из холста свою «мандолину» и сыграл нам Хендрикса.

Один в один сыграл. И потом стеснительно так признался, что целый год (год!) корпел над хендриксовской пластинкой и снимал все пассажи — вплоть до каждой ноты. До каждой! Помню, сидя с нами на ступеньках заштатного рижского ДК, трогательно прижимая к себе гитарку и ту самую пластиночку — единственное его сокровище, — босяк вслух мечтал податься теперь в Америку. Не знаю, что ему там открывалось, какие дали и города, но он просто трясся, когда в его присутствии упоминали Нью-Йорк.

Я хотел возразить, что Хендрикс — это уже вчерашний день. Yesterday! Милое такое вчера, но возвращаться к нему не имеет никакого смысла. Я хотел сказать, что, кроме него, Хендрикс никого особенно не волнует, разве что небольшую группу любителей ретро, и лучше бы парень занялся чем-нибудь другим — к примеру, сочинением собственных песен. Я хотел сказать ему, что ни черта не найдет он на Западе, что будет там совершенно никому не нужен. То есть в качестве каменщика или подметальщика улиц еще приглянется какой-нибудь фирме. А вот в качестве рок-музыканта — однозначно нет. Там своих гитаристов хоть пруд пруди, девать некуда. Там уже и знать не знают про всякие «Слэйд» или «Свит» — для них это так, второсортные командочки. И того же Джимми там не особенно уже помнят. Слишком много нот утекло, слишком быстро меняются вкусы. Но посмотрел в эти святые, полные неофитского рвения глаза — и поддакнул: «Ну конечно, стоит попробовать. Там действительно круто».

Помню, я даже улыбался при этом. Хотя, честно говоря, хотелось плакать. Я так и представлял себе: сидит этот любитель Хендрикса где-нибудь в Свердловске или Чите на кухоньке задрипанной пятиэтажки, «снимает» Хендрикса (один в один) и мечтает о заоблачной стране, в которой он рано или поздно окажется. А там — «свобода вас примет радостно у входа, и братья меч вам отдадут». И глаза его светятся, и хватает он гитарку и заезженную пластинку, и тащится сюда, на край советской земли. При этом никто из советских людей доморощенного Хендрикса в упор не замечает. Люди здесь другими делами заняты: латыши тихо ненавидят русских, а русские строят социализм. И вообще, почему нам на наших кухнях обязательно нужно выдумывать себе некую туманную даль, полную прелести и очарования? Чтобы всю жизнь потом стремиться к призраку? За океаном — та же земля, те же деревья. По большому счету то же небо. Может, с «вэлферами» там полегче, однако привыкаешь даже к Голливуду, и опять начинается неизбежное томление. Куда еще бежать с земного шара? Но все-таки, все-таки, к чести того безымянного мечтателя следует признать — даже в моей сегодняшней седой скептичной голове засел с детства такой вот куплетик:

Далёко-далёко за морем Стоит золотая стена; В стене той — заветная дверца, За дверцей — большая страна.

Короче, «под небом голубым есть город золотой»…

Не знаю, бродили ли уже тогда подобные фантазмы в голове и у моего рассеянного друга, но по крайней мере внешне Отряскин был занят другим: радовался, что заказ будет готов, продумывал очередную программу и уже откровенно скучал на берегах гостеприимной Даугавы.

Подобные анахореты, такие как тот повстречавшийся нам любитель Хендрикса, его не занимали: Отряскин был «сам с усам». Не знаю, помнит ли он сейчас о том представителе большого и наивного нашего народа?

Я — помню.

Популярность, репетиции, смена караула

В Питер мы вернулись благополучно, рутина жизни продолжилась.

Отряскина теперь постоянно куда-то тянули: то Курехин в «Механику», то какие-то совершенно отвязные типы, про которых я даже стеснялся расспрашивать, на очередной богемно-джазово-рок-н-ролльный джем. Случилось и неизбежное: небесную дворницкую посетил сам Борис Борисыч. Местный далай-лама милостиво приоткрыл моему другу дверь в «Аквариум».

Отряскин ухватился было за предложение.

— Безумец! — прозорливо откликнулся на это наш бессменный перкуссионист Мягкоступов. — Он долго там не задержится!

Конечно же, долго Отряскин нигде не задержался: сыграли роль независимость плюс нежелание играть чужие вещи.

Кроме того, игра его была совершенно нестандартна — верный крест на попытках прописаться в подобном «Аквариуму» коллективе: там нужны обыкновенные крепкие профессионалы — сессионные музыканты. Так что Отряскин на роль приглашенного «варяга» решительно не подошел и в конце концов вернулся «к своим баранам».

Музыка «Джунглей» окончательно превратилась в разнообразнейший компот из стилей и направлений, щедро приправленных фантазией нашего лидера. С той поры смело можно было перефразировать бунтаря Маяковского: «Мы говорим: Отряскин, подразумеваем: “Джунгли”. Мы говорим: “Джунгли”, подразумеваем: Отряскин». Остальные безмолвно отдали пальму первенства дворнику Ленинградской филармонии, превратившись в послушное орудие его замыслов. Таким образом, сложилась группа, состоящая по большому счету из одного человека — явление не такое уж и редкое. Ни Тихомиров, ни Мягкоступов, ни ударник Кондрашкин особой роли в этом действе уже не играли — они имели право голоса, вносили свои предложения, старались улучшить ту или иную вещь, но их в любое время можно было заменить другими, не менее уважаемыми статистами.

Более того, «Джунгли» окончательно трансформировались в инструментальную команду. Редким пением грешил только сам лидер — правда, дальше подвывов и голосовых упражнений в стиле тирольского «голориоголо» дело не продвигалось. Посещая репетиции на правах теперь уже исключительно слушателя и раз за разом оценивая новую программу, даже я со своей природной терпимостью к экспериментам начинал теряться. Порой (на мой тогдашний взгляд) это была настоящая мешанина, совершеннейшая абракадабра, звучавшая набором случайных звуков (что только не использовали при исполнении, включая обыкновенное бревно!). Иногда изыски нашего главного героя напоминали мучения небезызвестного Керогазова из старого доброго довоенного фильма «Антон Иванович сердится» (тот, помнится, трудился над «Физиологической симфонией», привлекая в арсенал творчества молотки и стиральные доски). Так что звучали «Джунгли», честно говоря, ошарашивающе. Вносило свою лепту и традиционное качество аппаратуры. Паяльник был обязательным репетиционным атрибутом.

Словом, многое не получалось.

Отряскин не на шутку расстраивался.

Все теперь висело только на нем, и прежде всего замыслы. Днями и ночами выдумывались новые, изобилующие импровизом композиции. Кроме того, приходилось следить за мировыми музыкальными веяниями. В каморке окончательно прописались «Кинг Кримсон» и Майлз Дэвис. Не чурался Отряскин и «Дайр Стрейтс» — Нопфлера он всегда уважал как гитариста. Безусловно, хоть как-то приблизиться по качеству звука к английским и американским музыкальным гигантам не представлялось возможным. Все это напоминало соперничество Эллочки-людоедки с поганой заокеанской миллионершей мисс Вандербильд. «Шанхайского барса» еще можно было изобразить. Но не более. Думаю, Отряскин, как всякий творец, мучился от невозможности осуществить «громадье» своих планов. Придирки к составу все более учащались. Рано или поздно должно было случиться неизбежное: хотя все в команде привыкли друг к другу, но требовались музыканты иного качества. Игорек Тихомиров соответствовал задачам, а вот дни Мягкоступова были сочтены.

Какое-то время Андрей еще извлекал звуки из тарелок и колокольчиков. Какое-то время «Джунгли» еще выступали классическим старым составом, но в конце концов пришлось сказать верному перкуссионисту неизбежное «не т».

Думаю, Андрей давно приготовился к такому повороту и вслед за мной безропотно сошел на «скамейку запасных». Коней на переправе все-таки поменяли.

Новые кони

Логика развития и творческого роста неумолима: за рояль уселся профессиональный Марк Бомштейн. Пригласили (из «АукцЫона») и Павла Литвинова — на перкуссию. Я их толком не знал и с ними почти не общался, хотя тот же Марк стал полноправным отряскинским партнером до самого конца существования одной из самых оригинальных питерских команд.

Словом, ничего об этих, без сомнения, достойных ребятах сказать не могу.

Я и музыкальная школа

Прежде чем обратиться к Бомштейну, лидер «Джунглей» попытался усадить за клавиши автора этих строк, совершив таким образом последнюю и весьма экстравагантную попытку пристегнуть меня к уходящему поезду.

Не знаю, чем было вызвано его желание, скорее всего, тем, что мы здорово привязались друг к другу.

Так или иначе, Отряскин вполне серьезно заявил, что мне немедленно следует заняться техникой игры. К подобной вспышке энтузиазма я отнесся скептически. Однако он настоял на своем и отвел меня за рукав, как первоклассника, в самую настоящую музыкальную школу. Мы долго бродили по пыльным коридорам, причем из тех классов, где слышались звуки фортепьяно, навстречу неизменно выбегали клопы лет пяти-шести с нотными папками, которые были больше их обладателей.

Никого старше третьего класса в той школе не нашлось — я живо представил себе, как появлюсь в этом муравейнике с подобной папочкой.

В конце концов даже Отряскин хмыкнул.

Дядюшка Игла

В заветной каморке постоянно крутились знакомые и незнакомые мне люди.

Приходил человек, которого наш Карлсон ласково называл Дядюшка Игла.

Судя по всему, Дядюшка сидел на героине. Но он оказался большим провидцем, напророчив, что на наших улицах еще появятся танки (действительно, как в воду глядел!).

Стоит ли говорить о том, с какой всепоглощающей любовью Игла относился к советской власти! Этого неистового диссидента примиряли с действительностью, кажется, только «Джетро Талл». Их стоящий на одной ноге гуру-флейтист не особо меня вдохновлял (как, честно говоря, и его музыка, за исключением, пожалуй что, знаменитого «Акваланга»). Яростно сверкая очами и потрясая очередной пластинкой, Дядюшка доказывал несомненную гениальность Яна Андерсона.

Помню, на одной обложке были изображены море, айсберги и нефтяные вышки.

— И в то время, когда русские закрыли все доступы к собственной нефти, — орал Дядюшка, — в Северном море приходится добывать ее, рискуя жизнью! Вот о чем эти суровые песни…

Мне не было никакого дела до жизни зарубежных нефтяников и до обеспокоенности самого господина Андерсона по этому поводу, но Дядюшка Игла был в ударе. Из вежливости я соглашался.

Интеллектуал Вадик, а также Валера Француз

Из других персонажей помню дантиста Вадика и Валеру Француза.

Скептичный, насмешливый Вадик тогда еще учился на стоматолога (сейчас у него собственные кабинеты и практика) и был законченным меломаном. В чем, в чем, а в особом интеллекте прирожденного критика ему не откажешь: он разбирался и в роке, и в джазовой музыке, и в современной симфонической музыке и, как я понимаю, был тогда для Отряскина авторитетом — они здорово сдружились.

Валера же смахивал на иностранца (всегда с неизменным рюкзачком за плечами) и учил французский. Он то исчезал, то появлялся, как и полагается всякому порядочному тусовщику. Его можно было встретить на всех фестивалях и прочих рок-концертах. Опять-таки он являл собой столь часто встречавшийся в то время тип отечественного человека, всей своею душой тянущегося к западному солнцу. Вольно или невольно, фразами ли, поступками, привычками, одеждой, напускным или природным цинизмом такие, как милейший Француз, самым существом своим показывали, что не желают иметь с советской действительностью ничего общего. Отчего плодились подобные подсолнухи? Чацкими их не назовешь. Видно, действительно приперло. Когда я смотрел на интеллигентного Валеру, на доморощенного рижского Хендрикса, на «аукцЫонного» Гаркушу, еще на десяток-другой подобных борцов с системой, хотелось заорать всем этим престарелым товарищам из ЦК: «Да откройте же вы наконец границы! Выпускайте! Пусть едут — толпами, составами, легионами. Пусть заполонят собой улицы Парижа, пусть их целыми колоннами проведут по Манхэттену. ОТПУСТИТЕ ИХ!!! И все неизбежно тогда успокоятся. Побудут. Посмотрят. Побегают с рюкзачками. И половина вернется. Утомленная солнцем».

Потом, конечно, всех отпустили — скопом.

Половина вернулась.

«Джунгли» «Джунглями», а работа работой

«Джунгли» «Джунглями», литература литературой, а кушать что-то надо было.

После окончания института перед всеми нами разбегались три дороги:

а) армия (если ты еще свое не отслужил);

б) инспектор по делам несовершеннолетних (если ты уже свое отслужил);

в) школа или ПТУ (как самый последний, запасной вариант).

В армию меня не взяли — из-за зрения.

К чести своей, я и не пытался отвертеться. Тем более мне тогда светила сержантская школа в Осиновой роще, где уже с полгода заправляли отделениями мои же бывшие однокурсники. Но не судьба!

Проверяли долго — возили по всяким офтальмологам.

Наконец поняли, что дурочку не валяю — действительно не вижу с пяти шагов, — и председатель врачебной комиссии напутствовал меня словами замечательной песни:

— Бери шинель, пошли домой!

Я и пошел работать — освобожденным секретарем комсомольской организации строительного ПТУ, расположенного на глухой окраине города.

Делать было там совершенно нечего. Воспитанники исправно хулиганили и садились за решетку. Директор, хитрый усатый кот, делал деньги. Замполит оказался большим любителем слабого пола. Парторг, отставной «сапог», под мышкой держал кожаную папочку, вечно возился со своими бумажками и пропадал на партсобраниях. Мастера пили. Женщины — машинистка, секретарша и местный профорг — отчаянно сплетничали. Словом, меня окружали милые люди, с которыми было хорошо и комфортно. И ребята-пэтэушники в большинстве своем оказались неплохими, несмотря на то что творилось по вечерам в их рабочем общежитии.

Я приезжал, когда хотел, и, когда хотел, уезжал.

В райкоме комсомола говорил, что еду в ПТУ.

В ПТУ говорил, что еду в райком.

А сам занимался черт знает чем.

Никто не проверял — по большому счету всем было глубоко плевать.

Отряскин, как-то раз заявившийся ко мне на работу в поисках материала для очередных самодельных колонок, был в восторге от такого времяпрепровождения.

А директор, через полгода на секунду оторвавшись от «бизнеса», впервые посмотрел на меня критически:

— Что-то ты воду мутишь. Где отчеты о проделанной работе? Где сама работа?

Крыть было нечем.

После того как в ПТУ сразу шесть комсоргов сели за групповое изнасилование, моей деятельностью всерьез заинтересовались и в Красногвардейском райкоме, к которому я был приписан…

Первый секретарь, Валерий Павлов, задал совершенно резонный вопрос:

— Ты что мне уголовников выращиваешь?

Я не защищался. Хотя дело с комсоргами было совершенно дурацкое: какая-то пятнадцатилетняя дрянь развлекалась с мальчишками на чердаке, а потом дня через два похвасталась подруге, что имела «контакт» сразу с целой кучей кавалеров.

Разговорчик услышал ее папа.

Загребли всех, кто там был, даже тех, кто ничего не делал, — до кучи.

И посадили.

Явление для нашей родины совершенно неудивительное.

— Еще один такой вариантик, — предупредил Павлов, — и комсомольский билет на стол.

Он оказался удивительно добр ко мне: за все мои тогдашние делишки с точки зрения партии-комсомола меня нужно было просто четвертовать.

И тем не менее вскоре я сам захотел стать коммунистом.

Разумеется, совершенно корыстно.

Я и Коммунистическая партия

Был в тогдашнем обкоме ВЛКСМ веселый отдельчик по работе с молодыми литераторами, художниками, кинематографистами и прочей антисоветской сволочью. Руководил отдельчиком (и замечательно, кстати, руководил) Николай Левичев, известный ныне политик…

Подобрались в его веселом отделе совершенные аутсайдеры, на которых серые и тоскливые до тошноты комсомольские функционеры из других отделений смотрели сверху вниз: дескать, что возьмешь с этих ребят, они и так жизнью обижены.

А «эти ребята» готовили всякие фестивали, общались с творческой молодежью, выпивали, балагурили, рассказывали анекдоты про Брежнева — словом, вели замечательную жизнь.

Они могли заявиться на работу в свитерах и джинсах — настоящее святотатство с точки зрения почти монашеского партийного этикета (костюм, галстук, значок). И ведь не следовало никаких оргвыводов! Все им сходило с рук по той же причине — «жизнью обиженные».

К ним потому и относились так снисходительно, что никакой серьезной карьеры в этом секторе было не сделать, следовательно, не конкуренты.

Друг мой, Володя Ивченко (вот оно, литературное братство), взявшись устроить мне эту обкомовскую синекуру, добродушно заметил:

— От тебя требуется всего ничего. Пустячок — вступить в партию! Неужели тебе в твоем ПТУ не дадут рекомендацию?

«Сапог»-парторг так заморочился со своими отчетами-бумажками, что не глядя подмахнул мое нахальное заявление.

Дело было за пэтэушным начальством.

— Сейчас у них подпишу — и порядок! — уверил меня мой благодетель, когда мы с ним бодрым шагом вошли в приемную.

И отправился со своей неизменной папочкой на очередную подпись.

Какое-то время за дверьми было тихо — шло обсуждение обыденных партийных вопросов. А вот затем раздался настоящий директорский рев:

— Бояшова в партию?! Вы что там, совсем с ума посходили?!

Вопрос был исчерпан.

Военно-морской музей

Все-таки, видно, я был рожден социальным типом. Бродить, как бродили хиппи по родной стране — где пешком, где автостопом, мне совершенно не хотелось: догадываюсь, из-за обыкновенной лени. Протестовать против Советов, подаваясь в диссиденты или в рок-музыканты, — тоже.

В душе я не был стилягой.

Фарцовка как своеобразный протест против существующей системы экономических отношений мне глубоко претила, к тому же в самых простейших математических расчетах я до сих пор совершеннейший бездарь.

Повторюсь: московские друзья-бунтари вызывали во мне чувство тайного уважения и даже трепета, но не более.

Ничего не поделаешь — я не революционер. Скорее, приспособленец.

Со своей стороны, столь презираемая Отряскиным совдепия относилась к таким обывателям снисходительно и никогда их не трогала: слишком мелки сошки.

Подобное положение дел мне нравилось: я мог заниматься самим собой.

Но вот что удивительно, на какую бы официальную работу я в те годы ни устраивался — совершенно покладистый, послушный и т. д., — местная партячейка всегда принимала меня настороженно: сказывалось классовое чутье.

Военно-морской музей, куда я устроился экскурсоводом, не стал исключением. Один из дедов-коммунистов так и сказал:

— Ты — попутчик партии с мелкобуржуазным душком.

Вообще, в музее тогда правили бал ветераны. Они были очень забавны и, честное слово, вызывали самую искреннюю симпатию.

Шли восьмидесятые, а мои дорогие старики пребывали в своих сороковых — пятидесятых, как в зачарованном царстве.

Все они воевали. Многие сражались как черти — в авиации и морской пехоте.

Был Герой Советского Союза летчик Белоусов, обожженный, без ног, — второй Маресьев, долетавший до конца войны.

Капитан первого ранга Лисин, командир подлодки, потопленной у берегов Финляндии (сам он выжил чудом), попавший в плен к финнам, рассказывал, как его возили в Берлин на допрос к шефу гестапо Мюллеру.

Члены экипажа С-13 вспоминали о потоплении «Вильгельма Густлоффа».

Я услышал многое, хватило, чтобы содрогнуться.

Были и те, кто по разным причинам отсиделся в политотделах, а после Победы развил невиданную общественную активность. Эти особенно ревностно махали знаменами на праздниках и чутко следили за чистотой рядов.

Партсобрания походили на шоу. Часами обсуждались постановления партии. Протоколы заседаний велись так тщательно, словно от них зависела судьба страны. Спорили до хрипоты по каждому пункту. Например, схватывались не на шутку по поводу того, как написать в стенограмме: «поставить на вид» или «обязать». Из-за подобной ерунды разгорались шекспировские страсти: одни стеной стояли за «поставить на вид», другие с пеной у рта скандировали «обязать» и с принципиальностью древнеримских сенаторов не шли ни на какой компромисс. (Ах, сюда бы нашего Мастера!) Находясь в этом паноптикуме (беспартийные обязаны были присутствовать), я чувствовал, что медленно съезжаю с катушек. А деды входили в раж и чуть ли тельняшки на себе не рвали.

Сталинское время сказывалось и в том, что некоторые из партийцев, словно дети малые, бегали к начальству с доносами друг на друга.

Шло настоящее соревнование — кто быстрее.

На следующий же день после достопамятного (забыл, какого по счету) съезда КПСС, на котором Горбачев объявил о перестройке, к нам в отдел вкатился один из самых отъявленных партийных активистов, полковник в отставке N, любитель особо изощренных рапортов.

— Перестроился! — на полном серьезе прокричал он, потрясая какой-то бумажонкой.

Экскурсоводы — я, совершеннейший пофигист, и две дамы, головы которых были забиты косметикой, тряпками и выяснением отношений с мужьями и любовниками, то есть совершенно нормальными человеческими переживаниями, — долго не могли понять, в чем дело.

Задыхаясь от волнения и восторга, N объяснил в чем.

Оказывается, после судьбоносных решений съезда он всю ночь (всю ночь!) просидел на кухне «в раздумьях о будущем родины и о том, что прежняя его жизнь была неправильной». И к утру совершенно (по его уверениям) перековался.

Он и рапорт состряпал — с полным отчетом о проделанной над собой работе.

«Гвозди бы делать из этих людей…»

Посетители тоже отвлекали от скуки. Как-то в приемную процокала самая настоящая карлица в рыжем парике, с сумочкой под мышкой, в мини-юбке и туфлях, которые делали ее похожей на подружку Микки-Мауса. Существо оглядело себя в зеркале и достаточно злобно спросило:

— Где здесь уроды?

Мы чуть на стульях не подпрыгнули.

Наша диспетчерша, волнительная хохлушка Зоя, прославившаяся своим единственным афоризмом «Я вся на нервной почве», догадалась первой:

— Вам, наверное, нужна Кунсткамера?

Оказалось, гостья перепутала музеи: «забава Петрова» находилась от здания Биржи всего в нескольких шагах.

Побег

Для меня жизнь одновременно развивалась сразу в трех направлениях: работа, которая все-таки имела немало забавных моментов, музыка (Отряскин и К°) и все то же пресловутое литературное творчество.

Близился Девятый, как оказалось, последний съезд молодых советских писателей.

Перед ним нас, как и спортсменов, посылали на сборы.

Место для юной поросли было выбрано весьма подходящее — Дом творчества писателей имени Гулиа в Пицунде. В то время все оплачивал комсомол — нужно отдать ему должное. Спокойно гулять и пить неделю, а то и две на казенные денежки могли даже самые отчаянные беспорточники.

Музейное начальство категорически запротестовало. Меня всегда подозревали в какой-то тайной и губительной для государства деятельности: я ни к кому не лез, не просил надбавки к жалованью и новой категории, всегда довольствовался своим полурастительным существованием и с точки зрения проф— и партбоссов вел себя как настоящий идиот.

По всей видимости, под таких простачков в тридцатые годы маскировались вредители.

Все тот же полковник N хорошо помнил те времена: еще мальчишкой, задрав штаны, он входил в комбеды и азартно разоблачал «кулаков» и прочую антиколхозную нечисть. Несмотря на то, что я достал официальную бумагу, в которой Ленинградский обком ВЛКСМ печатью и подписью подтверждал, что молодой литератор Бояшов И. В. отбывает на самое что ни на есть государственное мероприятие, местный партийный фюрер был непреклонен:

— Ты никуда не поедешь.

К тайному злорадству начальства я подтвердил свою репутацию отъявленного разгильдяя: задним числом написал заявление об отпуске за свой счет, тут же забыл о партсобраниях и неизбежных неприятностях и полетел к югу на новеньком Ил-86.

Пицунда

Летели мы с писателем Женей Туиновым, будущим депутатом Государственной думы, в то время автором трех больших и серьезных романов. Вот уж кто был прирожденный боец и лидер! Я со своим чисто интеллигентским приспособленчеством рядом с ним и не валялся.

Пицунда ошеломила. Когда я заглянул в первый попавшийся магазинчик, то от обилия вин чуть было не потерял сознание.

На крыше огромного Дома творчества, в стеклянном кубе, из которого открывался роскошный вид на море и горы, почему-то располагалась библиотека.

Но мы пили и там.

Одним из самых моих задушевнейших приятелей стал Петр Паламарчук, сын знаменитого катерника, Героя Советского Союза, — настоящий московский барин с походкой и манерами аристократа. Он был буквально пропитан спиртным. Портвейном пахло даже от его волос и бороды.

Он мог материться, мог дурачиться, выкидывать номера, но все равно выглядел благородно — вот что значит порода! Его ранняя и непонятная смерть для меня стала одной из самых болезненных потерь.

Петя здорово меня тогда поддержал. Как и другой известный писатель — Валерий Ганичев.

Что ни говори, с нами действительно возились.

К сожалению, благодатные времена семинаров, ЛИТО и обсуждений за рюмкой чая приходили к концу.

Писательские распри

Повсюду в стране уже начинались нешуточные склоки. Труженики пера не отставали: разбившись на два стана — патриотов-почвенников и демократов, — они яростно делили имущество.

Честно говоря, у молодых положение оказалось хуже губернаторского. Знаковый тридцать седьмой был для нас пустым звуком, а представители поколения Шолохова и Ахматовой хватали друг друга за грудки.

Писатели отчаянно вспоминали, кто на кого донес и кто кому что ответил.

Мне были симпатичны и те и другие. Однако инженеры человеческих душ, словно музейные партийные деятели, требовали от творческой молодежи полной ясности выбора.

Примкнув к патриотам, я столкнулся на Нев ском с представителем демократического лагеря — поэтом Геной Григорьевым, в то время по совместительству редактором собственной симпатичной газетки «Чернушка».

Косматый и бородатый, словно Распутин, Гена долго меня рассматривал:

— Вот не знаю, бить тебе морду или нет!

Мы обнялись, а затем свернули во двор кинотеатра «Колизей» — пить водку.

Два ренегата.

Увы. Что касается наших старших товарищей, положение было безвыходным: те продолжали оспаривать комнаты, стулья, столы и секретарш.

А затем сгорел Дом писателя со своей роскошной библиотекой, мебелью из Гатчинского дворца и рестораном, комплексные обеды в котором были до неприличия дешевы.

Демократов и почвенников выбросили на улицу — без выходного пособия.

Никого из власть имущих их взаимные обиды не интересовали.

Моя дальнейшая карьера

После побега на юг в музее я оставаться уже не мог — пришлось писать заявление по собственному желанию.

Вновь пришла на помощь литература. Один из активных посетителей кутузовского семинара, Юра Лебедев, работал директором Клуба моряков.

В Клуб моряков свозили матросов с прибывающих в порт торговых кораблей — с тем, чтобы филиппинцы и прочая Азия (экипажи судов, как правило, состояли из представителей именно азиатских национальностей) не шатались по городу в поисках приключений. В Клубе их культурно обслуживали всякие фокусники, музыканты и прочие затейники. А затем начинались танцы — со специально приглашенными девушками.

Я впервые увидел там баночное пиво.

Кто только туда не пытался устроиться! Фарцовщики стояли в очередь за должностью обыкновенного вахтера или киномеханика. Проститутки ухитрялись мимикрировать под уборщиц и официанток. Не знаю, откуда подобная публика брала совершенно ангельские характеристики. Время от времени очередную «официантку» уличали в разврате и после обязательного в подобных случаях партсобрания выкидывали.

Специальную комнату заведения время от времени посещал представитель органов — добродушнейший человек, с которым мы раза два успели приятно пообщаться.

Другим приятным во всех отношениях обитателем оказался местный доктор — настоящий Ливси из «Острова сокровищ». Докторам вообще присущ подобный тип поведения: «А что у нас там с печеночкой, батенька?»

Время от времени для различных прибывающих делегаций в маленьком зале накрывали роскошный стол.

Иногда делегации нас игнорировали — тогда за стол садилась местная верхушка: не пропадать же продуктам! Компания собиралась странная: директор, доктор и совершенно непонятный тип, подвизавшийся одновременно на попроще дворника, киномеханика, вахтера и гардеробщика, то есть я.

Мое появление в качестве работника клуба повергло очередную набранную партию «официанток» и «уборщиц» в трепет. Они не могли поверить, что невесть откуда взявшийся киномеханик-вахтер может запросто входить в директорский кабинет и чуть ли не фамильярно хлопать по плечу небожителя, которым Лебедев для них являлся.

Признаюсь, своим чересчур незатейливым поведением я доставил Юре немало неприятных минут, но, в конце концов, для меня он был просто товарищем. Однако персонал не сомневался: КГБ все-таки засадил сюда своего «крота».

Слава богу, раскусили меня достаточно быстро. И ненавязчиво попросили освободить место для настоящих деловых людей.

За спиной директора Юры шла нешуточная игра. Еще один «сотрудник» клуба, некто Дима (по трудовой книжке скромный диджей) — вне всякого сомнения, местный «крестный отец» — отвел меня в сторону для серьезного разговора.

Он давно держал место дворника-вахтера-механика для нужного человечка. Мое появление спутало карты. Но как только я добродушно заверил его, что уберусь сразу после Нового года, Дима заметно повеселел. И даже пообещал снабдить самыми новыми записями из своей фонотеки, которая, кстати говоря, была замечательной.

Последний съезд

Конечно, никто не знал, что уже упомянутый Девятый съезд молодых писателей действительно станет последним.

Со всего Союза собралось человек девятьсот — и это только официальных делегатов.

Кроме них в Москву на литературный шабаш слетелись непризнанные таланты, графоманы и — отдельной строкой — поэты, особый человеческий подвид.

Творился полный хаос, присущий подобным мероприятиям. В кабинете тогдашнего председателя по работе с молодежью Юрия Лопусова, а также в его приемной и в коридоре высились монбланы рукописей. Время от времени на паркет сползали целые лавины. Удивляюсь, как никого не накрыло. Непризнанные таланты рылись в них с утра до ночи, пытаясь разыскать свои повести и романы. Их усилия были совершенно напрасными. Листы устилали пол. Секретарша Лопусова, ослепительная казашка — мини-юбка, капрон, тоненькие каблучки, — наступая шпилькой на творчество очередного автора, приговаривала с очаровательным цинизмом:

— Ой, еще одного гения раздавила!

Нас поселили за Химками посреди какой-то деревни. Там зарастало одуванчиками совершенно фантасмагорическое здание: смесь сельского ДК с готическим замком. Как объяснили старожилы, дворец-ДК срочно отстроили для Олимпиады 1980 года, после о нем благополучно забыли. Иногда, правда, здесь селились различные молодежные сборные. Зрелище действительно впечатляло. Делегатов встретили декорации к «Спящей красавице»: облупленные стены, не менее ободранные барельефы с рабочими и колхозницами, гордый шпиль одинокой башни — и вокруг мирные отечественные лопухи с одуванчиками. Перед парадной лестницей (разбитые в хлам ступени, прорастающая то здесь, то там трава) блестела мазутом настоящая миргородская лужа. По улицам гуляли свиньи. За своими женами бегали пьяные мужики. Жены бегали за пьяными мужиками. Через каждые пять минут с близкого — рукой подать — международного аэродрома, как огромные шмели, поднимались «боинги».

Прозаиков кое-как расселили, а вот самовольно понаехавшие поэты были предоставлены сами себе. Стайками они обживали бесконечные залы и коридоры, ежесекундно хватали друг друга за грудки, мирились и пили на брудершафт «Тройной» и «Гвоздику». При появлении официальных представителей съезда поэтический табор мгновенно разбегался и прятался по углам и щелям. Потом все начиналось вновь.

Ко всему прочему, следом за нашей толпой в готический холл ввалились негритянки поистине гулливеровского роста: приехала женская сборная Кубы по волейболу. Поэты нагло знакомились с добродушными великаншами и тут же назначали им свидания.

Вскоре в коридорах были устроены танцы. Волейболистки сверху вниз философски рассматривали лысины своих партнеров, а коротышки поэты пускали слюни от вожделения. И ведь не стеснялись прижиматься к партнершам — где-то на уровне их пупков.

Сам съезд помню смутно.

Поселившийся вместе со мной в номере любвеобильный Коля Горячкин то и дело ссорился со своей очередной пассией-поэтессой. Одной из них он сгоряча отдал свой последний полтинник (большие по тем временам денежки) и страшно по этому поводу переживал.

Ночью перед нашей дверью намертво сцепились в поединке опять-таки два поэта. Соперники застыли в партере, словно борцы классического стиля. Оба — совершенно голые. О них спотыкались девушки-коридорные.

В местном буфете исчезли спиртные напитки — приходилось посылать гонцов с рюкзаками.

Шли какие-то семинары и обсуждения. Появлялся в своей неизменной винной ауре Петя Паламарчук. Мы ехали с ним в знаменитый ЦДЛ. Там играл рояль. Гудели мэтры. Пил водку и закусывал лососиной запомнившийся мне элегантный высокий старик с гвардейской осанкой — брат Сергея Михалкова.

Глеб Горышин, вооружившись ножом и вилкой, «разговаривал» с карпом.

В ЦДЛ пускали только членов Союза и их гостей.

Поэты доставали и там. Пока мы сидели за столом, кто-то постоянно хватался за мои коленки.

— Это Вася! — говорил Паламарчук, когда над скатертью показывалась очередная косматая безумная голова. — Совершенно гениален! Совершенно! — и тут же приказывал: — Вася! Пошел вон отсюда…

Вася кивал и нырял под стол — он не мог и слова вымолвить.

Последняя ночь в готическом замке была совершенно дикой. Поэты устроили прощальный джем. В главной зале бродили люди, закутанные в простыни. Каждый бормотал свои стихи. Такого количества сумасшедших в одном месте я еще не видел. С балкончика обращался к луне очередной Северянин. Сквозь однотонное гудение сотоварищей прорывались его отдельные выкрики: «Время!», «Бессмертие!», «Пространство!» Взлетали «боинги». Что-то хрюкало.

Сережа Янсон — также безвременно ушедший — обижался, что его не приняли в Союз писателей.

Горячкин рвался «вершить великие дела».

В довершение праздника рухнула люстра.

Мы и глазом не моргнули.

Продолжение жизненной рутины

А «Джунгли» всё куда-то ездили, где-то выступали. Однажды даже маханули во Владивосток. Странно, несмотря на абракадабру, которую они иногда не совсем удачно исполняли, у ребят появились стойкие поклонники. В рок-клубе Отряскина и К° очень даже уважали. Надо отдать должное и эпатажному интеллектуалу Артемию Троицкому — о «Джунглях» он всегда отзывался только в превосходной степени. Хотя находились и скептики, не видевшие в отряскинских экспериментах ничего особенного: опять-таки шло сравнение с «забугорными авторитетами» (удар ниже пояса). Слава богу, наш самоучка не обращал на критику никакого внимания. Он продолжал свои многочасовые упражнения, оттачивая стиль и по-прежнему витая в собственном мире, — рассеянный, забывчивый, постоянно думающий о чем-то своем. Он грыз ногти и часто отвечал невпопад. Помню, как однажды он варил себе манную кашу, неожиданно бросил ложку, ушел в комнату, взял гитару, начал что-то наигрывать, мотая, по обыкновению, головой и закатывая глаза. Пока совершалось это почти получасовое упражнение, каша превратилась в сажу.

Приближались времена очередей за алкоголем (две бутылки в руки) и тотального дефицита, но музыкальная жизнь по-прежнему бурлила, и «Джунгли» были полностью ею увлечены. Андеграунд окончательно выскочил из подполья, отношение властей к прежним жизненным аутсайдерам становилось все более трепетным. Несколько лет назад о подобном даже наглецы «секретчики» с их удивительной пробивной способностью не мечтали, а сейчас самые отвязные команды типа «Бригады С», которой лихо заправлял бесноватый Гарик, приглашались на всевозможные передачи. Почуяв, откуда ветер подул, наиболее продвинутые местные функционеры принялись носиться с рок-музыкой как с писаной торбой, устраивая различные сейшены под эгидой вездесущего ВЛКСМ. Неважно, что под неизменным лозунгом «Любовь, комсомол и весна» выкатывались на сцену нетрезвые гопники в кожанках, которые считали своим долгом поливать государство матом, обвиняя КПСС чуть ли не в людоедстве. Хоть горшком назови, только в печь не ставь. Милиция ненавязчиво выдергивала из зала особо обкурившихся, а концерт следовал за концертом. Питерский Дворец молодежи медленно, но верно превращался в рассадник самых свободных нравов: некоторые из выступающих там уже чуть ли не Джима Моррисона копировали. Гремела скандальная «Алиса». Возле команд все оживленнее начинали крутиться дельцы и продюсеры: на бывших кочегарах теперь можно было прилично заработать. С импресарио повезло «Секрету» и «Кино». «Джунгли» продолжали оставаться вне коммерции и жили своей зачарованной жизнью. Кажется, именно во Дворце молодежи они снялись на фоне пальм и кактусов где-то в фойе — единственная фотография, которая у меня с того времени завалялась в ящике письменного стола.

В гримерках было оживленно, так как выступали обычно целым веером, сразу команд по пять-шесть. Тут же обменивались новостями и выпивали. К любому тогдашнему рок-идолу мог зайти любой желающий: околомузыкальная богема щедро снабжала музыкантов сигаретами и портвейном. Дым висел коромыслом. Сновали восторженные девочки-пискуньи, фотогра фы, просто любопытные. Иногда у Отряскина просили автограф. Конечно, «Джунгли» по популярности не шли ни в какое сравнение с тем же «Кино», но, что важнее, ребята пользовались беспрекословным уважением самых продвинутых рокеров — от «Аквариума» (а куда от него деваться) до «Странных игр» и ставшей популярной благодаря своим постсоциалистическим инсталляциям «АВИА». Так что колеса творчества хоть со скрипом, но крутились, а о будущем тогда особо никто не задумывался. Просто не хотелось — чтобы не портить себе настроение.

«Обводный канал»: разочарование и кое-какие деньги

В то лихорадочное во всех отношениях время режиссер Алексей Учитель замыслил один из самых первых своих проектов. С Отряскиным свел его все тот же Володя Ивченко, который оказался автором сценария. Сценарий был совершенно авангардным: от показа водолазных работ до посещения знаменитой Пряжки с ее поющими и бегающими по двору пациентами — вот здесь-то могла по полной разгуляться своеобразная отряскинская фантазия. И она разгулялась — Андрюха всерьез засел за музыку к фильму.

После показа «Обводного канала» в тогда еще не сгоревшем Доме писателя Отряскин вышел из зала пришибленным. Оказалось, из всего великолепия (полтора часа выстраданной музыки) в фильме прозвучала ничтожная малость — чуть ли не минута.

Остальное в картину почему-то не вошло — до сих пор не понимаю почему.

Правда, причитающиеся деньги автору выплатили — слабое утешение для истинного творца.

Позднее я услышал музыку «Джунглей» в одном мультфильме (кажется, «Девочка и слон» по Куприну): там был воспроизведен «Хоровод» из «Весны в Шанхае».

Как говорится, на сегодня все.

Бродяжничество, начало кризиса

Удивительно, но Отряскин все-таки ухитрился отучиться пять лет, сдать «госы» и получить «сверхпрестижный» диплом учителя. Прямым следствием этого дипломирования стало то, что его тут же попросили из филармонии. По тогдашним законам после окончания учебного заведения наш новоиспеченный учитель не имел уже права там дворничать. Не помню, каким образом ему удалось избежать распределения (иногородних безжалостно выпихива ли из Питера в деревни и поселки страны). Совершенно выветрилось из памяти и такое знаковое событие, как неизбежное «па-де-де» с Вооруженными силами. Кто только из моих бывших знакомцев не просеялся тогда через скворцовостепановское сито! Это была истинная швейковщина — жаль, на целый пласт нашей оте чественной жизни не нашлось своего Гашека. Перед призывными комиссиями разыгрывались настоящие спектакли — потеря памяти, битье головой об пол и обильное заговаривание. Некоторые представления впечатляли даже врачей: на Пряжку увозили прямо с медкомиссии. Один наш общий знакомец на глазах бесхитростного военкома схватил со стола и, не поморщившись, выпил целую склянку предназначенной для написания документов туши.

Добрые военкоматовские дяди явились и за Тихомировым, Игорек заплакал, убежал в какую-то больницу и долго там прятался — кажется, даже от нас.

Подозреваю, упражнялся в подобном и Андрей Мягкоступов.

О Кирилове уже упоминалось.

Отряскин избежал призыва. Но вот жить ему стало негде — филармоническая каморка с ее чудесными крышами отошла в прошлое.

В конце восьмидесятых Отряскин кочевал по друзьям и знакомым. Встречи наши сделались редкими. И, честно говоря, печальными. Со страной явно творилось что-то неладное. Питер становился все более серым, дряхлым, ободранным, словно помоечный кот. Отряскин мыкался по городским районам. Я навещал его то на Петроградке (помню, звонил из телефонной будки, чтобы он вышел меня встретить, а весь пол будки был залит кровью), то в большом мрачном доме напротив Мариинки. Именно там застала нас весть о гибели Башлачева. Мы сидели на кухне, невесело разговаривали — и тут как раз зазвонил телефон.

Погруженный в свои обычные фантасмагории, Отряскин быта старался не замечать. Его гораздо более беспокоило, скорее даже угнетало, творчество: а там, несмотря на периодические выступления и набранный вес, наплывали друг на друга кризисы — отсутствие репетиционных залов, застоявшийся репертуар и, наконец, самое главное — полное отсутствие денег. Отряскин продолжал упрямо противопоставлять себя традиционному, столь популярному у молодежи, рок-жанру. Несмотря ни на что, он отважно лез в авангардные дебри. И расплачивался за это сполна. Развернувшихся на традиционном роке и поп-музыке продюсеров творчество группы совершенно не интересовало: из него ничего нельзя было выкачать — так, жалкие гроши. Устроить хоть какое-то коммерческое турне не представлялось возможным. Даже как гитариста после эксперимента с «Аквариумом» Отряскина перестали использовать, да, судя по всему, он никуда и не рвался. Нет, уважение к его заковыристому стилю никуда не ушло. Но по большому счету «Джунгли» были предоставлены сами себе. Все потихоньку как-то расползалось. Тихомиров превратился в полноправного члена группы «Кино» и колесил теперь по всему Союзу: концерты, записи и съемки полностью сжирали у перегруженного басиста свободное время. Кондрашкин перебрался в «АВИА». Литвинов с Бомштейном также выступали на стороне. За исключением узкого круга интеллектуалов и поклонников, никто о «Джунглях» справок не наводил. Единственной пластинкой оставалась «Весна в Шанхае», в которой звукорежиссеру «Мелодии» удалось свести записи разных лет и разных составов, выстроив некое подобие концептуальности. То был редкий момент, когда отряскинский всплеск энергии притянул к исполнению самой «Весны» даже негров из Ганы. И, что удивительно, композиция, давшая название диску, записанная непосредственно на дряхлой отечественной студии, с технической точки зрения получилась весьма профессиональной.

Тянуть все на себе Отряскин долго не мог, требовался хотя бы крохотный перерыв, но вот этого-то он никак не мог себе позволить. Впрочем, везде тогда было дискомфортно, горбачевское ускорение действительно заработало: всем скопом мы куда-то покатились — правда, радости такая скорость ни у кого не вызывала.

Душевное равновесие моего друга оказалось серьезно подорвано.

Что при такой жизни было совершенно неудивительно.

Потеря душевного равновесия

Случилась совершенно прозаичная вещь — маниакально-депрессивный психоз. Я бы удивился, если, оказавшись в подобном положении, Отряскин смог бы его миновать. Такие проблемы — отличие любого творца: видно, несчастная голова художника на какой-то момент оказывается не в состоянии одновременно пребывать в мире грез (а творчество в подобных людях есть самый настоящий, крепко засевший фантом) и чертовски неустойчивой реальности. Вещь в богемной среде обыкновенная — периоды невиданного энтузиазма и побивающей все рекорды энергии по-джентльменски уступают место тоске. Отряскин по-настоящему мучился и боялся, что сходит с ума.

Мои речи, что, мол, как раз эта боязнь и выдает в нем нормального человека — настоящие сумасшедшие подобным вопросом не задаются, — его не убеждали.

Как-то ночью (еще в каморке) случился особо тяжелый приступ: Отряскин, весь белый, ввалился в соседнюю комнату к поэту-дворнику, человеку практичному и сострадательному. Тот привел его в чувство, но мне все-таки позвонил.

Тем более я знал, что это такое, не понаслышке.

В то время мы с Отряскиным были еще те психопаты! Правда, я боялся закрытого пространства, а он — открытого. Меня всегда приводила в восхищение простирающаяся во все стороны бесконечность. Тот факт, что наш шарик — один из миллиардов ему подобных, традиционно вызывал прилив оптимизма. Отряскин же приходил от этого в полный ужас!

Кончилось тем, что я отвез его на консультацию в Рощино, там снимал у нашей семьи дачу известный психиатрический авторитет, сиделец в сталинских лагерях, диссидент и профессор Юрий Львович (жаль, что фамилия этого доброго человека совершенно стерлась из памяти).

Результаты собеседования оказались неутешительны.

Требовались таблетки, а их в тогдашнем разваливающемся Союзе было днем с огнем не сыскать.

Кроме того, именитый дачник настаивал на стационаре, чего практически бездокументный, обретающийся в Ленинграде даже не на птичьих, а на эскимосских правах Отряскин позволить себе не мог.

Мы долго потом сидели на Рощинском озере. Отряскин мрачно молчал и ковырял в носу, потом впервые произнес сакраментальную фразу:

— Пора сваливать!

Не знаю, какие иллюзии зародились в моем друге насчет зарубежного будущего (неужели он всерьез думал, что там мы кому-то нужны со своими гитарками?), но вот что касается лекарств, я не мог с ним не согласиться — в Штатах действительно всегда с этим полегче.

Бегство мистера Мак-Кинли было уже не за горами.

Но тогда приходилось еще как-то жить здесь и хоть чем-то зарабатывать. И отвлечься от мыслей насчет всяких там бесконечных пространств!

Новое ремесло

Отвлечению посодействовала моя энергичная жена Светлана. Сусанинская средняя школа (шестьдесят километров от Питера по дороге на Вырицу) хорошо помнила ее как физика. Составить протекцию даже такому чудаку, как Отряскин, труда ей не составило.

Решалось еще одно важное дело: закон позволял учителям снимать угол у местных жителей, временно там же прописываясь.

Подобный ход конем был безупречен — местная веселая любительница самогоноварения и прибауток бабушка Ксения, у которой мы со Светланой еще молодоженами ютились в шестиметровой комнатке, тут же пошла на сделку.

Да Отряскин у нее и не жил — мотался в школу из города, а деньги старушке исправно платило государство.

Так «приметив-рок» на время стал педагогом.

Не знаю, о чем он рассказывал местным детишкам, но в том, что с удовольствием после занятий гонял с ними в футбол, — не сомневаюсь.

А экономика «Союза нерушимых» все веселее шла под откос. Горбачев витийствовал, власти на местах добрели. Гласность вовсю распахнула свои крылья и над ободранным Ленинградом, и над Сусанином, и над такими представителями прежде гонимой музыки, как наш главный герой.

О, эта сладостная заграница!

Наконец-то в сторону солнечного заката распахнулись — правда, не двери и даже не окна, а еще только форточки.

Доморощенными Гилморами и Дэвисами заинтересовались, скорее, как экзотикой — наше дурачье обрадовалось и повалило покорять пока что еще только Варшаву и Прагу.

«Джунгли», захватив Мягкоступова, укатили в Польшу на рок-фестиваль. А я остался ждать возвращения.

Тамошние дороги Отряскина просто восхитили.

— Дуешь с аэропорта как по маслу — хоть бы одна колдобина! — восхищался он. — Автобан, одно слово!

О самом фестивале особых рассказов я не дождался: понял, что пионеры советского рока стояли табором чуть ли не под самым Краковом (а может, и под Варшавой) и что-то удачно играли. Кажется, даже записались.

Потом была Дания, опять лихорадочные записи в студиях, какой-то то ли датчанин, то ли финн с гармошкой.

И в итоге — сведенные позднее в пластинку «Шесть марокканских ямщиков» несколько композиций: в одной из них Отряскин излил всю свою светлую грусть по поводу кражи у него инструмента.

Продолжение бродяжничества

В Питере возвращенцев не ожидало ничего хорошего: рок и попса еще собирали залы, а вот что касается «серьезной музыки» — наступала полная амба. Отряскин задумывался все чаще и чаще. Перспектив он уже не видел и потихоньку превращался в бродягу космополита: вновь где-то болтался — ездил, кажется, в Берлин.

Депрессия то покидала, то возвращалась; подозреваю, мой друг ей не на шутку нравился. По крайней мере, разводиться они в то время еще не собирались.

Напротив, роман со средней сусанинской школой довольно быстро завершился: педагог-авангардист предпочел свободу.

И продолжал мыкаться по квартирам и коммуналкам, тягая с собой свой рюкзачок.

Однажды он заявился ко мне, мрачный и традиционно бездомный.

— Только не кури! — просили мы с женой, отдавая ключи от собственной купчинской комнаты. — Соседка дыма терпеть не может. А там хоть год обитайся…

Славный гитарист продержался неделю.

— Ну а как тут еще быть с этой свинской жизнью, — жаловался он, собирая вещи. — Такое вокруг творится. Пришел, не выдержал, затянулся пару раз…

В комнате были прокурены даже стены: нервничал Андрюха, конечно, здорово.

— Может, женишься на какой-нибудь местной? — взмолился я, когда мы оказались на улице. — Подлечишься. Остепенишься. Смолить бросишь. А то — вот, за сердце хватаешься каждую минуту.

— Сам думаю! — нервно признался Отряскин.

И в очередной раз закурил.

Женитьба

Невероятно, но он женился. Подозреваю, с тоски. Свадьбу я пропустил. Однако на следующий день повез подарок — дефицитное тогда постельное белье.

Опять была очередная старая квартира в старом запущенном районе — с коридорами, комнатами, проигрывателями, колонками, брошенными на полу вещами.

Невесту помню смутно — что-то маленькое, серенькое, но с гонором и жаждой творчества.

Мать новобрачной (тоже творческая натура — то ли артистка, то ли художница) от отчаяния заламывала руки: знала — ничего хорошего с подобным зятьком не получится. Впрочем, доченьке-тусовщице все это было по фиолетовому барабану.

Отряскин по-прежнему думал о заоблачном, ковырял в носу и страдал.

Тут и кретин мог заметить: долго идиллия не продолжится.

Через месяц новобрачный забрал вещи и опять куда-то ушел.

Пропал мой подарок!

Страна проваливалась: открыли границы, расколотили Берлинскую стену. Тихой сапой от пускающего пузыри соцлагеря отделились поляки, венгры и чехи.

Все это передавалось по телевизору, разгорались дискуссии, ведущие были просто невменяемы. Потоком шли демократические «Взгляды», «Точки зрения» и прочая белиберда.

На местном «Чапыгина, 6» гремел «Музыкальный ринг» журналистки Максимовой.

Лебединая песня «Джунглей»

Последний раз я увидел отряскинское детище именно на голубом экране.

Сказать, что у меня защемило от ностальгии сердце, нельзя: я был уже давно и по горло занят другими делами.

Но, признаться, что-то все-таки дрогнуло.

Не помню, что за состав тогда был заявлен — то ли Мягкоступов с Тихомировым, то ли Бомштейн с Литвиновым, — но Андрюха запомнился хорошо. Спокойно ходил себе по рингу и время от времени разражался гитарными пассажами.

На заднем плане звенели колокольчики и металлические пружины.

По условиям максимовской передачи шло соревнование с какой-то московской группой. Показывали действо на весь дышавший на ладан Союз. И тут же, в эфире, подсчитывали голоса.

«Джунгли» выиграли вчистую.

Это был полный и последний триумф.

Мои бесполезные доводы

Напрасно я робко доказывал, что все образуется даже здесь, в этом удивительном болоте, которое звали Советским Союзом, хотя бы только потому, что все имеет привычку когда-нибудь образовываться.

Я выражал сдержанный оптимизм по поводу будущих выступлений: если поклонников имеет Валерий Леонтьев, почему бы им не быть у такого продвинутого парня, как Отряскин? В конце концов, даже традиционные джазмены вниманием не обделены. У каждого — маленький круг почитателей. Стадионы «Джунгли» не соберут, но нужны ли они, эти стадионы? Клуб всегда найдется, пусть и на двадцать — тридцать мест.

Что же касается денег, большой зарплаты подобная музыка не принесет никогда. Хотя что-то, вне всякого сомнения, принесет даже она. Смысл идеи: продолжай свое дело, любитель чернокожего Дэвиса.

Тоскующий по миражам Отряскин был непреклонен:

— Здесь никому ничего не нужно!

В то время он всерьез боролся со своей неотступной болезнью: позарез нужны были лекарства. Он по-прежнему мыкался по знакомым — то здесь поживет, то там. Проблемы множились.

Я спросил:

— Как поживают «Джунгли»?

И услышал:

— Группы больше нет.

«Поющие велосипеды»

Последним проектом Отряскина оказался совершенно безумный перформанс, суть которого для меня так и осталась загадкой.

В одно место стаскивалось множество велосипедов. Отряскин выступал то ли на их фоне, то ли вместе с ними.

Действо называлось «Поющие велосипеды».

Он всерьез мечтал о гастролях с подобным хламом.

Все тогда увлекались чем-то вроде этого (см. «Поп-механику»). Кондрашкинская «АВИА» разъезжала по всей Европе, выставляя на сцену дамочек в красных галстуках: те самозабвенно выполняли кульбиты а-ля массовые спортивные праздники тридцатых годов. Особый успех «советиш акробатика» имела у немцев.

Впрочем, на фоне художников, расписывающих полотна собственным калом, лжепионерки и отряскинские велосипеды были весьма безобидны.

Визит на Суворовский

Где-то с полгода экс-педагог снимал две комнаты в доме возле Суворовского проспекта: чуть ли не подвал — пол вровень с землей. Без обогревателей было не обойтись даже летом.

Как-то весной я нанес ему визит с одной знакомой, весьма экзальтированной певичкой. С одной стороны, дамочка упрашивала меня свести ее с более-менее известным музыкантом — она мечтала петь хоть в джазе, хоть в роке. С другой — страшно боялась, что мы вдруг возьмем да и тут же ее изнасилуем, не в силах устоять перед ее неземной красотой. Поэтому, прежде чем мы с ней отправились в путь, заговорщицки сообщила:

— У меня «дела».

Я уставился на нее как баран на новые ворота. И только потом догадался, какова подоплека. О, эти милые женские хитрости!

Отряскин возлежал на полу на одеяле, он сразу сообщил моей спутнице, что ничем помочь не может. И предложил бледного, как белые ночи, чаю.

Никто никого насиловать не собирался. Более того, никто не интересовался никакими прелестями. Кажется, дамочка разочаровалась. Она быстро собралась и упорхнула, оставив двух ослов наедине.

Разговор традиционно был сумбурен и перескакивал с одного на другое — то политика, то музыка, то жизненные невзгоды. Отряскин рвался на Запад, удерживать его здесь было уже бессмысленно: в Питере ни кола ни двора и никаких перспектив — ни в личной жизни, ни в жизни столь критикуемой им советской страны. Кажется, он лучше меня чувствовал — всему наступают кранты.

Нельзя сказать, что он был любителем розовых очков.

Но при этом твердил: в Америке можно найти лечение.

Последние встречи

Последние встречи прошли не менее сумбурно.

Переулок возле Московского вокзала, Отряскин на постое у девушки, живот которой наползает на нос, — кажется, он сошелся с ней из чистого сострадания (беременную девицу бросил парень). Хотя, скорее всего, опять нужна была крыша над головой. Я на кухне рассматриваю навороченный синтезатор. Андрей сияет (редкое для того времени настроение) и показывает, на что способно приобретение. Кажется, он вложил в него последние сотни долларов. Мы долго жмем на клавиши и радуемся, словно дети малые.

Случайное столкновение на Невском: неизменный рюкзачок, черные очки, штаны-слаксы. Наморщенный лоб, очередные проблемы и неизбежный вздох:

— Ильич, это совдепия, ну что ты будешь с ней делать?!

Последнее выступление

В 1991 году (Концертный зал возле Финляндского вокзала) мэтр дал свою «прощальную гастроль».

Удивительно, но народу набилось под завязку — еще один факт в пользу того, что даже во времена развала находились любители и на самый отчаянный авангард.

В фойе расхаживала элегантно одетая публика. Попадались офицеры. Все билеты были проданы. Отряскин взволнованно бродил по сцене, проверяя аппаратуру.

Из памяти начисто выветрилось, с кем он тогда играл. Совершенно не помню что. Ни Тихомирова, ни Мягкоступова рядом не было.

Оставался я — в зале.

После концерта перекинулись парой слов.

— Сваливаешь?

Все тот же глубокий вздох.

Действительно, здесь делать ему было уже нечего.

И Отряскин уехал.

Что было потом

Потом были путч, Пуща, танки на улицах (о, где ты, где ты, Дядюшка Игла!), залп по Парламенту, талоны — помню, чтобы достать по этим талонам паршивые китайские жестянки с сосисками «хот-дог», однажды в холодном поту (дома жрать абсолютно нечего) я обегал несколько кварталов. Совершенно, до какого-то звона, пустые магазины (на прилавках почему-то в огромном количестве одни трехлитровые банки вишневого сока). Вечерняя и ночная пальба на улицах; иногда постреливали и днем. То здесь, то там взлетали на воздух автомобили: конкуренты «мочили» друг друга с каким-то совершенно детским азартом. Дальше — лучше: Гайдар, Чубайс, приватизация, ваучеры. Чечня. Наш пьяненький президент дирижирует оркестром. Покатывающийся со смеху Клинтон. Богатые, бедные. Полугодовое отсутствие зарплат. Батальоны, полки, а затем и дивизии нищих. Переименование города. «Юрай Хип» в Москве. «Дип Пёрпл» в Петербурге. Предприимчивый мэр Лужков. Предприимчивый Церетели. «Мерседесы», рекламы с голыми девицами. Стриптиз-бары и казино. Взявшая свое постсоветская буржуазия. Конкурсы красоты (все с той же стрельбой после их окончания).

Совершенно обнаглевшие проститутки — и на Тверском, и в политике.

И в довесок — дефолт 1998-го.

Эпилог

Только-только оклемавшись от всего вышеперечисленного, я проживал с семьей в Петергофе. Сын ходил в школу. Жена в ней же преподавала. Мне приходилось учительствовать в Нахимовском военно-морском училище. Несмотря на то, что мы едва сводили концы с концами, жить стало немного полегче.

Позвонил Тихомиров.

— Он вернется, — убеждал Игорек. — Что там ни говори, но родные березки и все такое…

Летом 2002 года в трубке наконец-то раздался знакомый вздох.

Отряскин приехал ко мне с дантистом Вадиком — потолстевший, раздавшийся, по-прежнему розовощекий и, кажется, умиротворенный. Что касается здоровья — заграница явно пошла ему на пользу. Однако скепсис остался прежним: теперь уже по отношению к новой родине. Отряскин коротко и емко доложил о своих неизбежных мытарствах в стране победившего капитализма. И подытожил:

— Дерьма наелся.

Я смолчал. Все мы в те годы наелись дерьма.

Он тоже учительствовал. Подменял заболевших педагогов в совершенно диких окраинных школах для «национальных меньшинств». Как я понял, те заведения посещали дети рабочего класса. И безработных. Веселья было мало, зато демократии — хоть залейся. Отряскину дважды выносили предупреждение (считай, выговоры) за некорректное обращение с отпрысками добрых и милых тамошних иммигрантов, имя коим легион.

Последний «строгач» — за то, что попросил одного юного джентльмена убрать с парты ноги в вонючих носках.

Этот маленький сукин сын обиделся и вкатил встречный иск о защите чести и достоинства.

После такого демарша был разговор с директором. Отряскинская карьера повисла на волоске: третий выговор — и прощай, система народного американского образования.

Отряскин не оставался по отношению к ней (впрочем, как и ко всему остальному) в долгу.

— Там не народ, — твердил он. — Население.

Что касается творчества, то он разыскал какого-то парня, вдвоем они играли по кабачкам, пока партнер не подался в Лос-Анджелес делать себе карьеру рок-музыканта.

Безнадежное занятие, вздыхал Отряскин.

Правда, диск все-таки записать компаньоны успели. Отличный гитарный диск, с прекрасной техникой игры: ничего лишнего, только два исполнителя (Андрюха и его американский товарищ).

А вот потом что-то застопорилось.

В Питере Отряскин давал единственный концерт — в подвале театра «Остров» на Каменноостровском. Я позвал на встречу старого доброго Леху Мурашова, который тоже хлебнул лиха. Вместе мы отслушали программу. А затем посидели в лилипутском буфетике.

— Нет, Америка мне все-таки помогла, — признался Отряскин. — Здесь бы я пропал. Точно бы пропал, даже не сомневаюсь.

Мы с Лехой — старые тощие псы — смотрели на него, такого дородного, успокоившегося. И соглашались.

— Давление иногда пошаливает, — рассказывал наш Джек Восьмеркин, — приходится сбрасывать вес.

Мы, тощие и старые, его утешали: у кого оно не пошаливает.

В Штатах Отряскин время от времени поигрывал в любительской хоккейной команде — для поддержания тонуса. Вел вполне добропорядочный образ жизни. Когда совсем становилось скучно, садился в машину и отправлялся в путешествие по знаменитому американскому хайвею — часиков так четырнадцать туда, четырнадцать обратно. С ветерком, просто чтобы развеяться. Это не раз спасало от грустных мыслей — насчет бесконечности пространства, собственного бытия и всей прочей лабудени.

Как-то на просторах американщины он встретил общего нашего знакомого — мастера Жору. Рижский Страдивари тоже который год болтался по стране обетованной. Несостоявшийся руководитель рок-клуба остался все тем же авантюристом, но гитары продолжал делать.

Из частной жизни — была женитьба на какой-то американке. Что касается тамошних женщин, Отряскин только махал рукой.

— Эмансипация, — объяснял. — Они хороши только до первой ссоры. А там — права человека. Ну и прочее…

Обжегшись на молоке, дуют на воду. Отряскин сделал единственно верный ход: за новой подругой жизни приехал в бывший Союз.

— Может, останешься? — подытожили мы разговор. — С музыкой все наладилось. «Джунгли» помнят. Залов, конечно, никто обещать не может. А вот зальчики… Есть Игорь, есть Марк. Было бы желание…

Желания не было.

В хорошем фильме «Здравствуй и прощай» есть сцена встречи членов сельхозактива с посетившими советскую ферму эмигрантами. Те ходят по ферме, восхищаются достижениями, вздыхают по бывшей родине. Одному деду тогда предлагают: «Дидку, оставайтесь». — «Не могу. У меня ж в Канаде бензоколонка!»

Что-то, видно, осталось и у Отряскина в его «Канаде».

P. S. Настоящее время

В настоящее время Андрей живет в Сиэтле. Он женат, у него свой дом и свое дело.

Иногда он звонит мне: критикует Америку, возмущается ее политикой, признается, что жить стало тяжелее, чем раньше, — налоги, рост не желающей работать «цветной» иммиграции.

Гитару в руки не берет уже давно. Жалуется — пальцы болят и уже не те. И вообще: «Кому, Ильич, это нужно?»

И все-таки…

Мне кажется, он счастлив.

Часть II. Записки идиота (1989–2016 г г.)

Сальвадор Дали представлял себе Россию прелюбопытно и поэтично: белый снег под черным небом и какие-то волшебные, разноцветные города, какое-то нагромождение куполов «а-ля Василий Блаженный»… Он все видел в ярких, шизофренических цветах, как всякий художник.

* * *

Из всех биографий более всего мне нравятся биографии Босха, Рублева и Грека: они настолько коротки, что запросто умещаются в одно-два предложения.

* * *

Среда 14 (27). Ноябрь 1918. В стране дикое варварство Гражданской войны. И вдруг: «…Г. О. Чириков расчистил лик левого ангела. Вечером Г. О. Чириков, И. И. Суслов и В. А. Тюрин расчищали золотой фон иконы и нимбы ангелов». В вихре всё и вся сметающих сражений — Москва, а в самом центре ее, как в центре страшнейшего в нашей истории циклона, — тишина древнего храма. Так и вижу: склонилась сосредоточенная, спокойная троица художников над расчисткой рублевской «Троицы».

И пронеслось над ними. Целый поганый век пронесся с громами и катастрофами. И исчез. А «Троица» расчистилась. Просто поразительно, что именно в мире жестоком и яростном, в мире большевизма, в самом его эпицентре, в 1918 году была расчищена мастерами и явлена всем рублевская «Троица».

* * *

Дисциплина армейская (то есть полная, безоговорочная, по уставу) вещь вообще чрезвычайно редкая… Как правило, дисциплинировать войска даже великим полководцам удается лишь на достаточно короткий срок — во времена величайшего напряжения сил, судьбоносности момента для армии, страны, кампании, — а так, особенно в праздности мира, армейская масса начинает неизбежно разлагаться. Огромное количество здоровых, молодых людей, находясь в скученности казарм либо полевых лагерей, начинает томиться, выходить из уставного подчинения, дезертировать и т. д.

Во время войны — настоящее безумство анархии! Редко кому удается держать хотя бы в относительном повиновении массы войск: неподчинение младших старшим, грабежи, мародерство, насилие — все это сопровождает походы любой армии. Бывают времена, когда никакие военно-полевые суды, никакие расстрелы не могут остановить расхлябанность и разгильдяйство военных.

Наполеону солдаты из рядов кричали ругательства, Александра Македонского поносили, Барклаю чуть ли не в глаза бросали: «Немец» (не знаю, как насчет Суворова)! А стоит только забуксовать любой военной машине — американцы во Вьетнаме, наши в Афганистане, — еще быстрее активизируется разложение… Неповиновение, пьянство, средневековое ландскнехство торжествуют. Если все это помножить на отсутствие цели, смысла той или иной войны — все вышеперечисленное уничтожает любую армию, неизбежно делая из нее толпу грабителей и убийц.

* * *

Умер композитор Свиридов — русский человек. Отпевал его патриарх.

И никакого космополитизма.

* * *

Одно из самых тяжелых испытаний для тщеславия человеческого и вообще для человека, подвиг в каком-то смысле (многие не выдерживают и нескольких лет) — так называемая спокойная обывательская жизнь. Многие спиваются, сходят с ума, бегут черт-те знает куда и черт-те знает что творят, не имея ни сил, ни мужества жить именно тихой, незаметной, «обывательской» жизнью. Поистине испытание тихостью, банальностью бытия, в котором год за годом одни и те же стены, одна и та же кровать, одни и те же сны, работа, дорога, и ничего не происходит, и ничего не меняется, зачастую чудовищнее, ужаснее любой из самых страшных пыток… Год, два, пять лет, и счастливо женившийся человек, которому посчастливилось и дом свой заиметь и т. п., задумывается, грустный какой-то делается — и, глядишь, руки хочет на себя наложить…

Поистине мужественен воин в условиях войны, пожара, крови, но не меньшее мужество и в том, чтобы год за годом терпеть жизнь «обывательскую», не вешаясь, не топясь, не сходя с ума, а пребывая в полном рассудке. Бой кончается через несколько часов, через день, через неделю… но в так называемой обывательской жизни, зная, что ничего не изменится, не произойдет и через год, и через десять лет, держаться не всякий сможет…

Так что удивительны миллионы так называемых обывателей, героев, о которых никто никогда не узнает. Втройне ценнее такое мужество, такая стойкость! На миру и смерть красна, а попробуй-ка не на миру, а в своей кровати, а во вселенском одиночестве, когда и мужество-то некому показать… Разве что только Богу!

P. S.

Какие умы, какие сердца не выдерживали — Ницше, Ван Гог! Александр Македонский сбежал от этого — не мог вынести, а вот какая-нибудь Пульхерия Ивановна с муженьком — пожалуйста… попивали себе чаек.

* * *

Памятника мне не надо. Возможен крест — скромный, без упоминания имени и прочего. Возможен просто камень. Эпитафия следующая: «Счастлив, что не увижу того, что увидите вы…»

* * *

Безмерная усталость лежит на нас всех: всё снесем, вытерпим любую сволочь — оттого, что измотались, выдохлись: уже на генетическом, молекулярном уровне. Грабите?.. Ах, идите вы, делайте что хотите, занимайтесь, чем хотите: отделяйте Чечню, проводите свои газопроводы, бомбите Америку — только отстаньте от всех нас. Дайте хотя бы выспаться!

Этим и пользуются! Отделяют, проводят и бомбят!

* * *

Толпа более хитра, чем о ней думают. Толпа отнюдь не безголова. Толпа выбирает себе кумира с большим удовольствием — вот на кого, в случае чего, всегда можно свалить ответственность за все ее, толпы, инстинкты. Так легко «под сенью» того или иного Ирода натворить безобразий, и невинно воскликнуть: «Я только выполнял (выполняла) приказ!» И дело не столько в Сталине и не столько в Гитлере… все гораздо сложнее.

Полстраны ходило в палачах (многие с удовольствием), а потом дружным хором: «Проклятый культ личности!»

* * *

Чудовищ может породить только человеческий разум. А сон его — благодеяние для природы.

* * *

Давно заметил: прочитаешь что-нибудь Толстого — день потом ходишь потрясенный, второй, даже третий — ну жить после такого откровения не можешь, как прежде, и т. д., так потрясешься, поахаешь — а там, глядишь, неделя прошла, другая… и как-то все незаметненько возвращается на круги своя. И уже подойдешь к книге да и подумаешь: «А чего потрясался-то?» То же самое с Достоевским. Как попадешь под ток — трясет. А отойдешь, осмотришься, повздыхаешь — и ничего, уходит потихонечку или, лучше сказать, отходит… Такова особенность искусства — заряжает, конечно, но ненадолго — дня на два-три. Затем все утрясается, и «затянулась бурой тиной гладь старинного пруда»… А ведь кажется — жить больше по-прежнему не сможешь после таких громов и молний — ан нет, живешь, похаживаешь себе, как и прежде… и с домашними иногда схватишься, и мыслишки опять мелкие полезут. А под током-то все время — тяжело! Вот так подумаешь, поразмышляешь и потихонечку закроешь книжную полку с Достоевскими, Чеховыми, Фолкнерами, Борхесами. Пусть себе пылятся, жизнь-то и помимо великих журчит ручейком, и дела ей до них нет никакого: вот человек по улице прошел, вот собака пробежала, вот птичка какая-нибудь посвистывает. Чудны, Господи, Твои дела…

* * *

Жизнь людей настолько пошла и скучна, что они принимаются всем скопом следить за жизнью какой-нибудь принцессы Дианы, чем делают ее пошлую и скучную жизнь вовсе невыносимой.

* * *

Русский народ сгорел в топке государственных нужд.

* * *

Чем церковь хороша — всем открывает учение Бога. Эзотеризм прячет для «посвященных», для «избранных», а здесь — для всех! Это принципиально. Это здорово. Но такая-то простота, такая открытость отпугивает стадо. Оно готово топать к «избранным». Вот и получается, что развелось столько «избранных» и «посвященных» всех мастей и рангов. То, что открыто, как правило, предпочитают не брать — неинтересно! Ты нам тайну подавай, да такую, чтобы сосед не знал!

* * *

Задача евреев — быть своеобразными «санитарами природы», и не за что обижаться на этот в высшей степени оригинальный народ. Просто когда концентрация их на вершинах и у вершин власти переходит уже все мыслимые пределы — это безошибочный знак серьезной болезни того или иного общества, того или иного государства… так было во все времена, начиная с Хазарского Каганата.

* * *

Какой одной фразой можно охватить век прошедший? Какой, самой емкой, самой вмещающей в себя все и вся? Пожалуй, вот: Россия истекла кровью.

* * *

Сила Дон Жуана не в его красоте, не в его «мужском достоинстве», нет, вещи это второстепенные. Сила Дон Жуана в жгучей искренности его любви. Такой искренности, которая неизбежно сбивала с ног любую женщину.

* * *

Кровать объединяет мужчину и женщину крепче всяких клятв, заверений и т. д. и т. п. Пока кровать общая, ссоры, крики, битье посуды — все это несерьезно. Пусть там кричат что угодно, таскают друг друга за волосы и грозят друг другу карой небесной…

* * *

«Не печалься о том, что люди не знают тебя, печалься о том, что ты не знаешь людей!» А можно и наоборот:

«Не печалься о том, что ты не знаешь людей, печалься о том, что люди не знают тебя…»

* * *

Ну и погодка! Собака хозяина из дома не выпустит…

* * *

Наказание Казанове — его собственная безобразная старость.

* * *

Об одном банкире можно сказать: на том свете ему придется писать Богу много объяснительных.

И вообще, подозреваю — для многих нынешних «сильных мира сего» существование мира горнего будет настоящим и весьма неприятным сюрпризом…

* * *

Узнал, что Ауробиндо многие стали интересоваться, — сразу же оставил его. Узнал, что Кастанедой бредит половина страны, — перестал интересоваться Кастанедой. То же самое с Рерихом! Гордыня? Возможно. Стадо все затопчет, все замутит. Как чувствую топот множества ног за спиной — ухожу…

* * *

Вот за Рериха грызутся до сих пор. Куча последователей и «наследников» передралась. Сцепились: «Ты не истинный последователь учителя!» — «А ты истинный?» И бах-бах друг другу по морде… Уже об источнике забыли, выясняют — истинность, неистинность, проверки устраивают, сходки, конференции… Топчутся, как слоны, и трубят, трубят. Как там у Гоголя? Скучно жить на этом свете, господа.

* * *

Неофит какой-нибудь проникнется идеей, напитается ею, как губка, и вот бегает с безумными глазами — истину он познал! Схватывается со всеми, да так яростно, так ожесточенно — и святее Папы Римского, — но это по первой, по первой… а так годик пройдет, другой минует (и хорошо, если год продержится) — а то уже месяца через два потух, глазки поугасли, речи потускнели, так, вяловат. Спросишь: «Ну, как там Кришна?» — промямлит что-нибудь в ответ. А потом узнаешь — записался в общество воинствующих безбожников. То-то, взялся телятя с дубом бодаться.

* * *

История — ни горяча, ни холодна, ни спокойна и ни тороплива, ни зла и ни добра. Она — равнодушна.

* * *

Стоит только русскому человеку начать всерьез относиться к себе и своему делу — становится дурак дураком.

* * *

Всегда удивляет, какое внимание уделяется исполнителям. Ах, Ростропович, ох, Ростропович, ах, Гершенсон какой-нибудь… Бетховен, Брамс, Моцарт как бы отходят на второй план, а на первом — исполнитель их музыки. Творцы как бы ни при чем, а Коган на пьедестале. Между тем и Коган, и Ростропович, и Горовец, и им подобные — слуги, слуги на службе великих. Что же, слуги могут быть исполнительны, усердны, смекалисты, могут во всем угождать господам — но остаются слугами, а здесь черт знает что! Все грани стерты, и гудят со всех сторон: гениальный музыкант, гениальный интерпретатор! А что же истинные господа? В тени. Великий Ростропович исполнил вещицу какого-нибудь там композитора Генделя. Гениальный дирижер (все камеры, все юпитеры, все перья на него!) преподнес нам ну из ряда вон выходящую по высоте трактовку маленького, скромненького (по сравнению с тем дирижером) Петра Ильича… Ах, какого? Да и фамилию-то уже позабыли. Важно, что гений исполняет! Так смещаются акценты в этом всемирном балагане масс-медиа, так дергаются ниточки, так происходит незаметненько (поначалу) деформация «массового сознания». А что? Слушают! Поверят. Попросят еще. Глядишь, и Брамса уже забыли, а балаганщик с дирижерской палочкой все пляшет на экране. Время шоуменов!

* * *

В трех случаях человек совершенно беспомощен, и с ним можно сделать все, что угодно: таков он во время собственного рождения, собственной свадьбы и собственных похорон.

* * *

Обрывок разговора:

«…Это то же самое, что сыграть “Шутку” Баха на тубе».

* * *

Сумасшествие — одна и та же мысль в голове.

* * *

Старые женщины любят лечиться.

* * *

Сатана — великий фокусник! Предлагает взять из двух рук. Не хочешь из левой, хорошо, бери из правой! Капитализм плох? Попробуй что-нибудь социалистическое. Пожалуйста! Дело в том, чтобы не брать у него ни из правой, ни из левой. А это трудно! Он так обставит, что выбора другого как бы и нет, кроме того как у него из рук брать.

* * *

Легче всего дьяволу прикинуться святым.

* * *

Почти все Отечество занимается повальным воровством с таким пылом и жаром, что просто диву даешься, насколько мы еще богаты, чтобы подобное сегодня выдерживать. Несут всё, выносят всё, одна половина нации ворует, другая страшно тому завидует. Итог закономерен: либо диктатура (как единственная реакция организма, желающего оградить себя от разложения), либо прямой путь поздней Римской империи (разложение уже состоялось). Грустно становится, когда начинаешь понимать — существуют законы, которые действуют неотвратимо. Мы — сегодня. Америка — завтра. А за всем этим Лев Гумилев со своей ухмылочкой: ну-ну, рыпайтесь там, возражайте, выдумывайте, штурмуйте небо — никуда не денетесь, голубчики: все одним закончится. Конец, значит, одному муравейнику и да здравствует другой! А обыватель-то в норку свою все тащит и тащит! Вечно будет тащить, сукин сын!

* * *

Жить в пригороде Санкт-Петербурга — значит, почти семь месяцев в году существовать в темени. И в этой темноте, вселенской, неуютной — кое-где далекие огоньки, бледные, проплывающие, точно призраки, в окне вагона. Живешь, как в студне. Едешь в город — темно; едешь обратно — темно, и все какая-то разлагающая, хватающая за самые кости твои промозглость… Вследствие этого — удивительное чувство сиротливости.

Стоишь на платформе — сырость, озноб, ломота, заползающая даже под самую теплую одежду. И серость дня (солнца бывает мало), повсюду унылая черно-белая земля. Ветер пронизывает дома, равнины, постоянно топчется рядом. Иногда он просто невыносим. И так начиная с середины октября, всю осень, зиму и весну почти до мая — нехватка света, избыток слякоти, сырости, ледяной каши под ногами. Такое чувство, что эти пространства забывает Бог; не на чем остановиться глазу — все одно образно и без всякой надежды.

Каково приехать сюда зимой, скажем, из разноцветной Бразилии с ее плясками, карнавалами и сделанными из пороха женщинами?! Какие тут страсти! Запахнуться в воротник и дремать.

* * *

Не бывает хороших правительств… Есть правительства плохие и очень плохие.

(Чарльз Буковски)

* * *

Если замысел ничтожен — что же тогда удивляться ничтожному результату?

* * *

Некоторых судьба спасает только затем, чтобы потом более основательно наказать.

* * *

Один из тихих, незаметных и страшных убивцев человеческих — леность. Доводилось видеть, как она убивает.

* * *

Стремление к Богу — явление одиночное, тайное, сокровенное… Нельзя идти к нему стройными рядами, да еще и отпечатывая шаг.

* * *

Две категории людей видят мир в замечательных красках (в сущности, таким, как он есть) — дети и шизофреники. И если шизофреников признаём больными (в самом деле, ненормально в зрелом возрасте зреть настоящие краски мира), то дети — счастливейшие обладатели незамутненных еще глаз.

Что же с нами со всеми происходит, когда вырастаем? Образуется привычка. Замечено — когда покупаешь цветной телевизор, первый день не можешь от экрана оторваться: все сочно, красочно, божественно. Но вот проходят два, три дня, неделя — и сереют цвета, исчезают краски. Привык. Ужасное явление жизни — привычка. Вот дети восторгаются — там руками взмахивают, где все для нас серо, скучно, обыденно…

Между прочим, Царствие Небесное пророки представили в невероятных по сочности красках, в игре драгоценных камней, которые дают множество оттенков различных цветов, в россыпях рубинов, яхонтов… Один англичанин с большим вкусом писал об этом и отмечал именно значение цвета для горнего мира и отмечал значение (может быть, истинное) драгоценностей для людей.

* * *

Нужно иметь в виду постоянно (чтобы постоянно не разочаровываться) — нельзя каждого русского человека судить по Толстому. Нельзя Индию судить по Рамакришне. Девяносто девять процентов всех русских и, разумеется, всех индийцев — люди обыкновенные, со всеми вытекающими страстями, обидами, недостатками, ограниченностью и т. д. и т. п. (а уж индийцы, как люди южные, очень даже со страстями). Но один процент и тянет всю гору, и вся Индия воплощается в нем. Собирает, втягивает в себя лучшее, что есть в Индии, этот один процент, а может, и сотая доля его — от силы десять — двадцать имен на страну. Золото в природе встречается весьма нечасто, иначе потеряло бы цену. Виват Рамакришне, Ауробиндо, Махариши, Тагору, Ганди, Вивекананде, однако на каждого святого — по миллиону бандюг, мерзавцев всех сортов и прочих обитателей, далеких от гималайских вершин. В России так же — всего пять, десять, двадцать имен. Но по ним равняются — а это очень важно! Равняются всегда по вершинам. Не теряя из виду остальные девяносто девять процентов, равняться по вершинам — вот задача.

* * *

Люди весь цинизм сводят к одному месту тела человеческого — к его половым органам. Почти все циничные слова и выражения связаны именно с этим местом. И обсмеивают именно интимные, тайные отношения мужчин и женщин. Складывается впечатление — люди боятся тайны (а зарождение жизни, без сомнения, тайна), вот почему такое бравирование, насмешки, попытки низвести таинство до бытового уровня, до примитивного блатного жаргона. Боимся — и изощряемся в мате (боимся, конечно, подсознательно). Очень немногие могут позволить себе говорить об этом без ухмылок, без ерничанья, без пошлости… Боятся — оттого и поносят, изгаляются — кто еще хлеще пройдется (особенно в подростковой среде). Что же касается полового акта — немногие могут воспитать в себе отношение уважительное к таинственнейшему из действ, к сокровеннейшей из мистерий — тем более здесь, в «цивилизации». А ведь так называемые дикари (полинезийцы, амазонские индейцы, бушмены) с невероятным почтением и почитанием относятся именно к соитию, к мужскому и женскому началам. Там, где «цивилизованный» неуч ржет как лошадь, скрывая свой подсознательный страх, «дикарь» проявит трогательную деликатность. Он поклонится с искренней радостью и изумлением, приветствуя животворящий фаллос (символ вечного круговорота жизни) и женское лоно (наш общий приют, наш дом, нашу защиту перед явлением в мир). Вызывает уважение преклоняющийся перед Божьим таинством «дикарь» и жалость — человек «образованный», который без конца готов «острить» насчет того, что бесконечно выше его самого. Вот как раз подобные попытки спрятаться за цинизмом и ругательствами от великого и таинственного делают нас настоящими пигмеями.

* * *

Цинизм есть преддверие ада. Самый верный пес Сатаны.

* * *

Прелюбопытнейшее зрелище произошло недавно на глазах мира: почтенные свами, садху собрались возле Ганга (старцы с клюками и проч.). И не поделили, кому первому спуститься к реке. На виду у шестисот тысяч собравшихся святые отцы не нашли ничего лучшего, как пырять друг друга этими своими клюками, лупить цепями (веригами), и вообще сотворили такое безобразие, что десятки садху и им подобных оказались в больнице. Вывод каков? Можно, конечно, посмеяться и пройтись по этому поводу, говоря — вот она, святость-то, какова, даже в Индии. Можно горестно повздыхать: нет Бога на земле, раз такие вот отцы и те вверглись в соблазн. Ну, и так далее. Можно улыбнуться на подобных «садху» и сказать себе твердо: «Смотри! Десятилетия праведной жизни идут под откос из-за секунды раздражения. Поэтому еще строже следи за собой, строже неси дозор, знай, как легко скатиться с горы даже без пяти минут святым, разрушить все, что создавалось такими муками. Поэтому всегда имей перед глазами достойный сожаления пример, помни о нем, когда в тебе поднимается зверь раздражения, когда внутри тебя взрывается злоба. Помни — это бродит рядом, оно всегда готово накинуться, впиться в глотку, оно никуда не девается. И поздно будет перебирать четки и бить поклоны Шиве и Кришне, стоит только подпустить это к горлу св о ем у».

P. S.

Рамакришна, конечно же, в драку бы не полез. Махариши бы улыбнулся на это — он всегда улыбался.

* * *

Зачастую дело не в людях — дело в бесах, которые в них сидят. Многие служат лишь оболочкой для всякого рода подобной дряни.

* * *

Истинного святого никто не знает, но все чувствуют его присутствие.

* * *

Нет ничего более инертного, чем человеческое тело. Постоянно приходится подстегивать его бегом, холодом, упражнениями. Стоит замедлить усилия — рассыпается, пухнет, разваливается на глазах.

* * *

Возможно, мать Тереза и стала монахиней только потому, что была некрасивой внешне. Возможно, Бог специально допустил ее внешнюю некрасивость, чтобы все усилия сосредоточила эта уважаемая женщина на сострадании и помощи другим.

* * *

Если Запад — голова земли, Индия — душа, то Россия, несомненно, ее женское больное сердце. Да-да, именно женское больное сердце.

* * *

В нынешнем хаосе есть (как и бывает всегда) сторона, которую можно назвать полезной. Западное общество (Америка) слишком замкнуто на себе, на своем могуществе, на своем Голливуде, и остальной мир для него экзотичен, но второсортен. Напротив, именно сейчас, в разбитой и развороченной переменами стране мы открыты всем ветрам Запада, Востока, Юга — много черного проливается к нам через раскрытые ворота, но вместе с этим жадно впитываем любую культуру, любые веяния, распахиваемся для всего — думаю, плоды такого распахивания (как ядовитые, так и полезные) не заставят себя ждать. По крайней мере, есть шанс набрать поболе плодов полезных, чем отравленных. Разумеется, право выбора зависит от принимающих. Так будем же принимать лучшее.

* * *

Проблема России в том, что все ее проблемы неразрешимы.

* * *

Вопрос не в том, кто жаждет русскую женщину, вопрос в том, кого выбирает сама русская женщина. Это принципиальное различие. Право выбора всегда у сильного, и никакие южане здесь ни при чем. Захочет — выберет, а не захочет — от ворот поворот. Попробуй-ка возьми нашу своенравную бабу силой! Зульфия покорится воле мужской — с нашей же, у которой постоянно «шлея под хвостом», ни черта не выйдет! Она сама есть воля, сама себе голова.

* * *

Женщина есть настоящая ловушка природы. Только возмечтаешь воспарить — тут же природа подсунет тебе ее… и сникаешь, и волочишься… Впрочем, черт всегда хватает за слабое. Власти не хочешь, славы, алкоголя, даже денег? Так вот тебе бабу!

* * *

Самое обидное в смерти то, что когда ты умрешь, то никогда больше не узнаешь, что там будет потом, что произойдет дальше со всем миром…

* * *

С удовольствием слушаются рассказы людей об их жизни и о реальных событиях в ней. Особенно чудо слушать искренний рассказ человека о любви: каждая подробность ловится, когда он повествует, и завораживает самое безы скусное повествование о настоящей, именно настоящей случившейся жизни. Интересно читать и о том, что на самом деле, по-настоящему происходило с теми или иными людьми… И по сравнению с этим как порой скучна бывает «выдуманная» литература… С такой тоской откладываешь книгу с выдуманными историями, пусть даже и сюжетцем залихватским, и типажами прописанными, и проч.

Видно, настоящее писательское мастерство состоит в том, чтобы выдумку подать с той самой искренностью настоящей жизни… тогда веришь, тогда герои оживают — и сопереживаешь… но настолько трудно и редко это в литературе!

* * *

«Титаник» уже поплыл. Империя ушла в прошлое. Впереди — мрак провала, бездна, айсберги. Чего можно ждать от будущего? Аморфное, разваливающееся на куски государство, где все проваливается, и редкие островки — порядочные люди… Все уже пройдено до Тихого океана, и некуда нам идти по земле — началось сжимание, развал, разброд — достойный конец любой державы! И худшее впереди! Дай Господь еще пяток, десяточек лет пожить спокойно, а то вот уже и талибы поджимают с юга, жгут потихоньку пяточки… Этакие Аттилы!

* * *

Нет зрелища более грустного, чем стареющая красивая женщина.

* * *

Апокалипсис возникает всякий раз, когда умирает кто-нибудь из живущих. Все тогда для умирающего проваливается в бездну, мир теряет прежний смысл — начинается великое преображение. И какая здесь разница — скопом уходим или по одному?

* * *

Болезни боятся трех вещей — бега, холода и хорошего настроения. Впрочем, хорошее настроение можно поставить на первое место.

* * *

Беда многих в том, что они начинают искать смысл жизни там, где торжествует полная ее бессмыслица.

* * *

К сожалению, даже за то, чтобы иметь деньги, приходится платить.

* * *

Лозунг над дверями любой школы должен гласить: «Мир — совсем не то, что мы о нем думаем…»

* * *

Гоголь на том споткнулся, через что спокойно перешагнули Лесков и Платонов. Кучу ведь панов, чертей, городничих и чичиковых мог изобразить, а праведника — не хватило таланта! А Лесков с Платоновым удивительно легко изобразили — вот тебе «Очарованный странник», вот «Сокровенный человек»…

* * *

Жизнь человека есть сознание. Нет сознания — нет жизни.

* * *

Все эти завывания насчет невиданного в истории вымирания русского народа издаются из уст людей, не потрудившихся почитать историю, а там сплошь и рядом такие депопуляции — Древняя Греция, Рим… Выработалась генетически нация, устала — и баба просто-напросто не хочет рожать. Не хочет — и все тут. Причины не в экономике и не в политике государственной — одинаково баба рожать уже не желает ни у нас, ни в зажравшейся Европе — и это есть факт.

* * *

Уже сорок четыре года, а продолжаю глядеть на жизнь, как баран на новые ворота. Ни черта не понял!

* * *

Сунулся в музыкальный магазинчик на «Пушкинской» и ахнул от ужаса. Небольшое пространство забито дисками от пола до потолка — это какая-то борхесовская библиотека, Вселенная со своими разбежавшимися галактиками — я, честное слово, растерялся. Целые созвездия из неведомых мне групп и композиторов, сотни тысяч песен, кантат и опер — а вываливают новые битком набитые ящики — «Пожалте… Не желаете ли Доницетти? А Вебера? А “Пинк Флойд”? А “Прокл Харум”?» Так и сыплют именами — я букашкой раздавленной выполз…

И это чувство вселенской потерянности среди больших и малых звезд возникает во мне постоянно, стоит только заглянуть в такую, как этот магазинчик, музыкальную либо литературную кладовую. Это надо ощутить, пропустить через себя до дрожи, до трепета сердечного и душевного (сакральный ужас испытал однажды в Публичке, когда заблудился между стеллажами, полными старых книг).

* * *

В Питере ступи шаг — и отдавишь носок либо композитору, либо баснописцу.

* * *

Информация нас раздавит. Она попросту всех нас раздавит!

* * *

Пусть всей стране, пусть всему миру будет хорошо, но если мне одному плохо — что мне до мира, что до страны?!

* * *

Компьютерный раб. Звучит!

* * *

Святослав Рихтер — какой-то инопланетянин, посланный отбывать здесь повинность (или провинность). Удивительнейшим образом проскользил по всей кровавой эпохе, умудрившись ее как бы не заметить, весь в себе, в музыке и в настолько далеких от сталинизма размышлениях, что просто диву даешься. Такое впечатление, что безобразий попросту не замечал (а может, просто досадливо от них отмахивался). Революция, война — а он весь в Гайдне (любил Гайдна). Есть такие люди, которые проходят по натянутой проволоке над нами. Что бы тут ни тряслось — играл себе и играл и ничего, и никого не касался. Поражаюсь подобным эквилибристам. Проскользнул — и обратно на звезды, к таким же, как он, небожителям. Думаю, что с радостью — конечно, домой вернулся! Я с распахнутым ртом его исповедь слушал — такой не раскроется, такой весь в себе, сосредоточен для полета. Ай да немец! И ведь никого не впускал в свою инопланетную душу!

P. S.

Что-то говорил там, на партийных собраниях сидел разных и т. д., а сам, верно, думал: «Да идите вы все…»

* * *

У нас философии нет и не было. Бердяев, Шестов — это газетные статьи. Беда в том, что у нас каждый литератор — философ и каждый философ — литератор (см. Достоевского). Классическая немецкая философия (Кант, Гегель) перевернулась бы в гробу, ознакомившись с «Апофеозом беспочвенности» или «Смыслом истории». Да что там перевернулась — выскочила бы! Представляю себе оторопь Канта — это от его-то логических построений, схем, строго научного инструментария, томов, в которых все следует одно за другим, вытекает одно из другого, и вдруг — на тебе — импульсивный, издерганный, шарахающийся в стороны бесшабашный русский еврей с «Афинами и Иерусалимом». Дерзко кричит старику (совсем как господин у Достоевского, из упрямства желающий «неправильного», «неразумного»): «Весь ваш хваленый разум, все ваши построения и схемы — бред собачий, изощрение ума и гордыня, они уведут в ад и никуда более — и вас, Эммануил Батькович, уведут, и Сократа, и Аристотеля! Опомнитесь и перед обыкновенным чудом склонитесь, которого доказать, взвесить и оценить ну никак невозможно!»

В этом-то господине, который посреди «немецкой благоразумности» ногой топает, в этом-то больном, воспаленном, рвущим рубаху на себе русском иммигранте (Шестов), как и в захватывающей дух ахинее Федорова (тот вообще предлагает, словно механик, «технически» воскресить весь род человеческий), — все наше, доморощенное! Рефлексия скорее художественная, религиозная, чем так называемая научная, поэтому и Шестов — литератор, и Бердяев, и Соловьев, а Федоров — настоящий фантаст, да и прочие — читаешь, как романы и эссе. Бунина так же можно читать, Толстого с Лесковым, а уж Чехова — и подавно. Из всех немцев один лишь Ницше грешил подобной «русскостью».

* * *

Бах — по-немецки «ручей» («Имя ему не ручей, а море» — Бетховен); Иоганн — Иван; Себастьян — Севастьян. В итоге: Иван Севастьянович Ручьев — по-нашему звучит как-то обыденно. Совершенно никакой торжественности.

* * *

Иная дама посмотрит — и вдруг из-под косметики, парфюма и прочего такой сверкнет Дракула — до дрожи пробивает. А потом, глядишь, и вновь ничего — щебечет, как птичка Божья. И вроде бы не было секундного превращения.

* * *

Любой средний литератор в России не должен даже заикаться о собственном честолюбии. Он должен забыть о нем. Стереть его, растоптать, ра змазать…

В стране, где пишет каждый второй, где редакции завалены целыми монбланами бездарных, средних и более-менее дарных рукописей, честолюбия «середняка» не должно существовать вовсе. Смиренно автор должен дожидаться вердикта. Повезет — и слава богу! Не повезет — что случается намного чаще — смиренно брести домой и думать о чем угодно, но только не о «подлеце-издателе», не понявшем гения или, на крайний случай, крупный талант. У нас вообще литературных талантов — пруд пруди. Дорогу можно ими вымостить до Владивостока. Так что, сердечный, не приняли — лучше зай мись чем-нибудь другим.

* * *

Потрясаюсь Рихтеру. Каждый раз, когда вспоминаю о нем, потрясаюсь.

* * *

Иногда, при посещении музыкального магазина, возникают совершенно безумные мысли — вот взять бы да и всю музыку мира включить одновременно.

* * *

Хожу, хожу, пялюсь на тысячи дисков. Голова начинает трещать, ну и выцарапываю какую-нибудь полузабытую Дженис Джоплин или «Би Джиз» образца 68 года.

А вообще, по этим звездам (как в музыке, так и в литературе) непременно нужен проводник, путеводитель, который хоть как-то сориентирует посреди безбрежного моря — иначе труба. Конец. Никакой круг не спасет. Хороший вкус прививается именно навигатором, сталкером, который порекомендует: «Вот это взять и это прослушать»… «А это, батенька, вы читали?» В итоге и прокладывается курс от Платонова к Ричарду Баху, от него — к Сэлинджеру, Зюскинду (великолепен господин Зоммер!). Ну и пошло-поехало. Именно курс!

* * *

Литературы сейчас нет — есть высокотехнологичное производство (конвейер) литературного товара. Та к и сходят триллер за триллером, детектив за детективом, госпожа Роулинг за госпожой Роулинг…

Писатель ныне — завод или заводик. Или гигантский синдикат. Либо прогорает, либо приносит прибыль — и тогда он желанный гость для всех издательств и менеджеров.

Жаль! Забываются вещи совершенно замечательные — то же самое, как забываются старые холодильники и телевизоры, когда всё новые и новые ставятся на полки.

* * *

Живу посреди распоясавшейся цивилизации.

* * *

В самом центре Азии (до Тибета рукой подать) простодушные монголы рассматривали фотографии небоскребов Нью-Йорка (Рерих показал). И, прищелкивая языками, говорили уверенно: «Шамбала!»

* * *

До чего грустна поразительная еврейка Раневская! Особенно это ее — про Пушкина: стоит поэт, она подходит, грешная: «Александр Сергеевич, я вас так люблю. Так люблю…» — а он: «Пошла отсюда, старая б…»

* * *

Конечно же, напыщенные, полные патетики слова «гвардия не сдается» приписали бедняге Камбронну гораздо позднее. В тот момент, когда уже готова была брызнуть английская картечь, генерал смог только грязно выругаться.

* * *

Почему не стал так называемым рок-музыкантом?

На всю жизнь запомнил: собрали нас, когда я еще в одной группе подвизался, на каком-то конкурсе в «Юбилейном» — чистая «солянка», в режиме нон-стоп десять часов сплошной музыки. И вот когда неожиданно вывалили в коридор из гримерных все эти честолюбия — кто клоуном наряжен, кто чертом, какие-то упомаженные девицы с красными ртами, рога, цилиндры — и вся куча (сотни две, не меньше) двинулась с гитарами и бубнами на выход, мне чуть плохо не стало. Истинный Феллини! Помню — так и прут по коридору ряженые: майки, фраки, ирокезы. И в глазах каждого — выбиться! Любой ценой, пусть даже перед всеми шкуру свою снять, вытряхнуть и натянуть наизнанку.

Я выступил, конечно, что-то промямлил. А потом бочком-бочком оттуда — на воздух.

* * *

У творца должна быть не обязательно трагичная, но все-таки достаточно трудная судьбина… Когда слишком уж идет все по маслу, как-то неловко за него делается.

* * *

Взялся за «Лолиту» — переварил. Тотчас — за «Лужина». Съел моментально. Затем — «Приглашение на казнь», а за ним потянулся было к «Машеньке» — и понял: Набоковым уже перекормлен. Деликатеса много не скушаешь.

* * *

Вспоминается Данилыч (Меншиков — Жаров). Кажется, у Нотебурга. Нашел лозунг (точно большевик):

— Ребята! В крепости вино и бабы!

И куча самцов побежала на крепость.

* * *

В чем суть искусства? Оно одно убежденно говорит об ином мире. Оно — свидетель его существования. И свидетель, который не может соврать…

* * *

Всегда сторонюсь всяческих соревнований. Тошнит от мысли, что, напрягая жилы, придется, как гончая, носиться по кругу «за конфеткой» и обязательно «ставить кому-то ногу на грудь». Всякое соревнование отвратительно хотя бы тем, что неизбежно пробуждает в человеке все самое низкое и мелочное, прежде всего неуемную гордыню и жажду лидерства — то есть то, что в себе нужно задавливать в первую очередь. Вот почему не люблю спорт.

* * *

Хочешь познать счастье? Настройся на скорби. Если ничего такого не произойдет — будешь поистине счастлив.

* * *

Для кого я пишу все эти записки, разбросанные во времени?

Конечно, для вас, друзья мои!

* * *

Многие с удовольствием продали бы душу дьяволу. Вся их беда в том, что дьявол ими попросту не интересуется.

* * *

Я с детства поражен какой-то дурацкой созерцательностью. Тут действовать надо, как-то шевелиться, куда-то бегать — а я все стою, глаза вытаращив. И ни-че-го.

* * *

В следующий раз Христос вполне может сыграть с фомами неверующими очередную Божественную шутку — возьмет и явится в другом обличье. Все две тысячи лет ждут статного молодого красавца, а он возьми и появись в образе горбуна, слепца, покрытого струпьями нищего… да мало ли образов в гардеробе Господнем! И ведь не узнают! Поволокут на крест («нечего под ногами болтаться, когда мы все тут Господа ожидаем»), а потом: «Ну, промашка вышла!», «Опять проглядели!», «Да кто же знал, что Он таким сойдет!» и т. д. и т. п. Поздно, господа! Ждите еще две тысячи лет, если не поумнели.

* * *

Вся литературная жизнь, после которой раньше сохранялись хотя бы письма, черновики и проч., с повальным торжеством компьютера пропала начисто. Архивисты жалуются — от авторов не остается архивов. Все сжирает так называемое виртуальное пространство, все ухается в какую-то бездонную яму и там исчезает бесследно, как в дыре. Вместо бумаги (относительно вечной) мгновенно сгорающие СМС. Умирает человек (современный литератор) — и все вместе с ним растворяется как в соляной кислоте: ни писем, ни рукописей. Истинное торжество пустоты.

* * *

Угораздило меня жить в эпоху, когда на глазах уходит в прошлое старая добрая почта! Для чего теперь традиционный почтовый ящик?

Для рекламного идиотизма и бесплатных газетенок, которые выгребаешь, как мусор.

* * *

Диалог в метро:

— Бедный Булгаков! Ему, как писателю, приходит определенный конец!

— В чем дело?

— Включили в обязательную школьную программу.

* * *

Номенклатура наша, конечно, чудовище. Но чудовище какое-то несчастное. Сидит на мешке с золотом. «Царь Кощей над златом чахнет». Ну, была бы в ее правлении хотя бы радость, жизнь там какая — так нет же: эти дачки, машины, торопливый переводец денег туда, за кордон — все несет отпечаток казенщины и тоски. Ни одной искринки в глазах. Сплошная нумерация серости.

* * *

Все более-менее живое, попадая наверх, поближе к Кремлю, мгновенно костенеет, скукоживается, покрывается зеленью. Аномальная зона у них в Москве, что ли?

В Белом доме маршируют зомби; заседания правительства — собрание автоматов. Это уже даже не смешно. Выхода никакого — вот что читается на каждом сановном лбу. Как туда попал, шлепнули на тебя печать, будь любезен намотать на шею обязательный галстук. Сплошные камешки-голыши. Чувствую — они, как только вырываются в отпуск, запоями пьют, иначе попросту невозможно…

* * *

Сто тысяч семейств подмяли под себя Россию, уныло подмяли — боятся любого ветра, как черт ладана. Петра бы воскресить на всю эту свору. И топором, топором по бородам…

* * *

С чиновничеством выхода никакого. Есть все-таки в жизни неразрешимые вопросы. Один из них — вопрос российской власти.

* * *

Парадокс женщины: без нее нельзя, с нею невозможно.

* * *

Чехи пьют пиво. Ну и что же тут оригинального? Банальщина. Они пьют пиво. Расползаются по кабачкам, кабакам, трактирам, щелям, в которых всего-то два-три стула. Ничего героического, чтобы там рубаху на груди! Швейк Гашека — вот пример отношения к войнам и вообще к так называемому героизму. Гус, Жижка в чешской истории — досадные недоразумения. Прилетит завтра инопланетянин, соберет чехов на площади Св. Вацлава, скажет им: «Всё! Баста! С этого дня вы покорены. Я ввожу самую страшную драконовскую диктатуру. Демократию — вон! К утру мне на завтрак ваших лучших жен и девиц!» Немец бы возмутился. Бельгиец, не говоря уже об испанцах и прочих. Наш Иван — и тот как-то воспрянет. Чех почешет в затылке и пойдет пить пиво в «У чаши». Не восхищаться невозможно.

* * *

Человеческий разум настолько изощрен, что постоянно ищет над собой еще более высший авторитет, чтобы ему же и поклоняться. Вот почему бессмертны религии.

* * *

Певец (назовем его N) уже тридцать лет прыгает со своими совершенно бездарными песнями. Это уникум. Подпевка, подтанцовка — сплошной дурной тон. Сам — как дергающийся червяк на леске. Но держится на плаву. Значит, есть что-то (я о нем не как о человеке, а как о певце). Надо же иметь такой отвратительный вкус, такую однодневность во всем — от одежды до куплетов — и самозабвенно скакать в свои «пятьдесят с хвостом». Удивительная, нескончаемая банальщина, которая даже какое-то уважение к себе начинает вызывать…

* * *

Политика — искусство возможного. Искусство невозможного — война.

* * *

Ничто мы так не лелеем и не бережем, как наше прошлое…

* * *

Что такое для меня ностальгия? Четыре растрепанных молодых человека, которые на фотографии вечно переходят Эбби-роуд.

* * *

Детство — Эдем. Как только выскочил из него — все! Дверь надежно захлопнута. Ангел отгоняет мечом, словно метлой: «Давай, давай отсюда. Поше-е-ел… поздно “Боржоми” пить…»

* * *

Южное кладбище под Питером — древний Египет. Город мертвых. И повсюду камыш — между могил, на могилах, вокруг дорожек… Шуршит и шуршит, словно какой-то стотысячный тихий шепот.

* * *

Человеку надо пробиваться, что-то делать, куда-то стремиться — но это бессмыслица (все равно тлен, прах, могила и т. д.). И тем не менее, зная, что «бессмыслица», пробивается, стремится и т. д. Таков двуликий Янус жизни.

* * *

Верх литературы — анекдот! Краткость, доведенная до совершенства. Только суть — ничего лишнего (чем не мечта А. П. Чехова). Два-три слова — и целая повесть. Да что там повесть! Роман! Сага о Форсайтах! Вот пример.

Пожар в публичном доме. Все бегают: «Воды! Воды!» Распахивается дверь: «А в тринадцатый номер — шампанского!»

Ну как же можно с литературной точки зрения этим не восхищаться?

* * *

Любовь к женщине — романтическая, плотская, какая угодно — есть попытка возвратить себе потерянный рай. Не выйдет. Ни у кого не выйдет.

* * *

Ницше — не философ. Кто угодно — поэт, мечтатель, сумасшедший, только не философ.

Вообще, при слове «философ» мне всегда вспоминается Ксанф (Эзоп — Ксанфу: «Пойди выпей море»).

* * *

Об ассоциациях.

Покупаем с женой ламинат. Немцы, как всегда, на высоте с их аккуратизмом — упакована каждая досочка. И разумеется, яркая реклама. Вот что на ней изображено: ламинат, чуть грязный, настелен в огромной прихожей. Собака, тапки, сапоги, ботинки и… в углу листья. Якобы случайно нанесли. Все очень мило, по-рекламски, по-немецки. Я тут же вспомнил чудесную притчу.

К учителю дзен пришел лоботряс, чтобы поступить в учение, и тот для начала дал ему следующее задание — подмести храмовый дворик. А сам отлучился. Мальчишка чуть ли не языком дворик вылизал и, довольный, ждет. Приходит учитель. Первый вопрос к ученику:

— Ты хорошо подмел двор?

— Да, учитель.

— Ты совершенно уверен в том, что хорошо подмел его?

— Конечно, учитель. Вы же видите — ни одной соринки!

— Все в порядке?

Недоуменный ученик кивает.

И тогда — первый урок дзена:

— Сынок, посмотри-ка вокруг! Какая замечательная осень! А осенью во дворе должно лежать хотя бы несколько листьев…

И все. Вся красота здесь, в этой притче. Весь Левитан с Шишкиным и Моне…

* * *

Писатель N подошел ко мне — и в сторону другого писателя X (тот мало пишет, все по редакциям, совещаниям и т. д.):

— А что ты хотел? X много спал, вкусно ел. Вот и результат.

Бедолага N! Уж он-то точно мало спал, все писал, писал, исписался… А результат — тот же! Выходит, не в лошадином труде дело. Кто-то в халате, полусонный, полупьяный чиркнет «чудное мгновенье»… и в сторону — в карты, по кабакам…

А другой пилит, пилит, словно конь, весь в мыле, в копоти словесной — и все не выпилит ничего.

* * *

Воспоминание: мне шесть лет. На коленях тяжеленный баян. Играю:

— Ты ж моя, ты ж моя, перепелка…

Пиль моя, пиль моя, перепелка…

Тоска даже сегодня хватает за глотку. Ничего более муторного не могу припомнить во всей своей жизни. Эта перепелка до сих пор колом во мне стоит.

— Пиль моя, пиль моя, перепелка…

* * *

Застать бедного принца Чарльза без штанов, сидящим на унитазе, — вот триумф современной журналистики.

* * *

Премьер Японии Коидзуми посетил храм Ясукуни. Что в этом? А вот продолжение: живет в Корее или в Китае некий японец, содержит ресторан. К премьеру Коидзуми не имеет никакого отношения. Однако, когда Коидзуми посещает Ясукуни, к этому японцу в далекой Корее (или в Китае) врывается толпа, громит его ресторанчик, дай бог, если самого не убивает — и так каждый раз! Хочет ли Коидзуми обидеть несчастного соотечественника? Разумеется, нет. Но у премьера выбор — не пойдет в храм, в него будет плеваться вся Япония. Пойдет — его проклянут в Корее и в Китае. Он размышляет, взвешивает — и идет. Толстой говаривал: сила обстоятельств.

Благодаря этой чудесной силе, после того как Коидзуми, поразмыслив, принимает решение, на другом конце цепи (и часа, возможно, не проходит!) точно искра пролетела: корейцы (или китайцы) идут громить маленького, непричастного (и несчастного) человека. Злы ли корейцы (китайцы) по природе своей? Вряд ли. Но — обстоятельства! И вот благодаря совершенно определенному решению японского премьера (то есть мысли: «Пожалуй, я схожу в Ясукуни») мгновенно вырастает корневая система следствий — в результате бедный ресторатор на другом конце света получает в лоб! И ничего не поделать!!! Так заведено. Такова сила вещей: этот пробегающий электрический ток не разомкнуть… Меня в пот бросает, когда подумаю, что из-за какого-нибудь там неведомого «Коидзуми» в Москве я сам вполне определенно могу получить в лоб здесь, в Петербурге — совершенно невиноватый… Сила обстоятельств — ужасная, страшная, демоническая сила. В ней только буддист и разберется…

* * *

Да-да, корневая система, в которой за тысячные доли секунды из каждого следствия вырастают миллионы новых причин, а из них — уже мириады следствий… Непрекращающаяся цепная реакция.

* * *

Уберите человеческое негодяйство — и история тут же захлопнется.

* * *

А что ты делал в страшные девяностые?

Да ничего. Бегал, думал, «пил чай с вареньем». Так и пробегал — и торжество демократии, и передел собственности, и Чечню.

* * *

«Сон в летнюю ночь» Мендельсона — полет ангелов, порхание их от цветка к цветку. Как можно передать само движение воздуха в музыке? Это невозможно, за гранью — только безумная юность автора сделала подобное. Впрочем, какое там сделала — совершила, со-тво-ри-ла!!!

* * *

Зимой Петербург ужасен — с неба постоянно сыпется какая-то грязь, черт знает, откуда она берется, и все — и дома, и люди, и проспекты — тонет в чудовищной смеси из песка, луж и снега. Город в этом отношении проклят. Можно кидать целые полчища дворников на его уборку — все будет без толку с этими постоянно сваливающимися на голову унылыми тоннами. А что поделать, если все место состоит из утопленного под асфальтом болота. Соскабливай хоть с утра до вечера с тротуаров и стен: результат один! День короток, сер, как помоечный кот. Вечером кварталы тонут опять-таки в сером, унылом мареве. Грязь преследует повсюду, сапоги разваливаются от подобной каши, и все это, лежащее на улицах, обдается еще со всех сторон и выхлопными газами… Поистине Питер зимой — самое грустное зрелище. А плюс к тому, чисто гоголевские типажи — не люди, а их тени, Акакии Акакиевичи появляются и исчезают за поземкой, за слякотным дождем… И бледные, призрачные огни повсюду, отражаются в лужах — а неба нет. Что-то постоянно сыпется или хмурится — а неба нет!

* * *

И все-таки бывает и здесь зима — рванет мороз, да такой, что все стынет. Звезды просыплются, ели заснежены, дорога хрустит — впору подавать сани. Весело, торжественно, чудно — но как редко бывает подобное — с истинным-то Рождеством, морозами, звездами, заснеженными еловыми лапами, ноющими от холода зубами и настоящим хрустом! Климат здешний, видно, теплеет, и серятина по душе скребет.

* * *

Только не надо говорить, что Антон Павлович Чехов любил людей. Совершеннейший мизантроп.

* * *

У Раневской сказано о ком-то: «Вытянутый в длину лилипут».

* * *

Показывают так называемых вундеркиндов — крошечное существо на скрипочке пиликает Вивальди во главе целого оркестра восхищенных дядь и теть. Более отвратительного зрелища я еще не видывал. Тут же и не менее уморенная девочка — ну, по первым же словам ее надо бы немедленно в Кащенко везти, лечить, лечить — однако вещают торжественно: она перешагнула из первого класса сразу в десятый и т. д. и т. п. Нику Турбину взрослые дяди и тети подобным образом развратили, растлили и бросили в девятнадцать лет никому не нужной. И вот такие заморыши, больные, несчастные организмы, мыкаются со своими скрипками и стихами посреди нормального детства нормальных и здоровых детей. Их развращают, растлевают… и бросают.

* * *

Мравинский убивался возле радиоприемника, кажется, перед 5-й или 7-й Бетховена, сокрушаясь, что так ему никогда ни за что не сыграть. Весь испереживался. В конце объявили: «Выступал оркестр Мравинского».

Это быль.

* * *

Увы, чем больше мы хотим отличиться от других, тем больше становимся на них похожи.

* * *

Человека спасает только работа. Все остальное его губит.

* * *

Люди — любимые игрушки Бога.

* * *

Замалчивают Маркса, никак не хотят признать, что большевизм есть обратная сторона империализма, прямое его порождение. Без монстра «всемирной наживы и ограбления» монстр так называемого большевизма был бы попросту невозможен. Он есть ответ, рефлексия, реакция на гнусность «тайных сил мира», которые сейчас, судя по всему, вновь процветают…

* * *

Как-то (разумеется, в юности, ибо в зрелости подобное, как правило, в голову не приходит) я решил обратить на себя внимание женщин. Постановил: сделать прическу (к ней одеколон, брюки, рубашка и проч.). Долго ждал в парикмахерской. Долго стригся — хотелось как лучше. Себя осмотрел со всех сторон, одеколоном залился, наконец вышел (с тайной надеждой, что обратят внимание). И ведь обратили! До самого дома нес себя гордо, старался не горбиться. На меня действительно смотрели! Даже какая-то красивая девица оглянулась — с каменным лицом прошествовал мимо. Так и шествовал, а на меня смотрели…

Только придя домой, обнаружил — забыл застегнуть ширинку. С тех пор, как только вижу, что на меня смотрят женщины, знаю точно — либо брюки расстегнуты, либо спина в мелу.

* * *

Самое отвратительное качество муравья? Мания величия.

* * *

Итог XX века: всюду шастают толпы прорицателей, колдунов и ведьм.

* * *

У судьбы нет счастливчиков, просто некоторым она дает отсрочку.

* * *

Женщина — мимолетное существо. Женщина — скоропортящаяся игрушка. Максимум десять — пятнадцать лет лучезарности — и угасание, которое не остановить никакими вагонами пудры. У большинства женщин красота — их единственное достояние. С каким же отчаянием видят они, как богатство неотвратимо уплывает, исчезает, уменьшается! И вот уже тридцать, сорок, пятьдесят лет — доживают свой век старухи, капризные, охающие на все и вся, с желтыми сморщенными лицами. Почти все женщины отталкивающе безобразны в старости. Бедные, бедные! От них уже дурно пахнет, они брюзжат, они постоянно жалуются и с эстетической точки зрения представляют собой более грустное зрелище, чем постаревшие мужчины. Поэтому женщин жалко, им надо многое прощать…

* * *

Рожденный ползать — летать не может. Однако лучше ползать с достоинством, чем похабно летать…

* * *

Почему так, а не иначе?

Никто не знает.

Но каждый имеет мнение…

* * *

Характеристика человека: прыщ, который расчесывает сам себя.

* * *

Отсутствие «богатой биографии» — первый признак здоровой, нормальной жизни. Так называемую богатую биографию имеют прежде всего мошенники и авантюристы.

* * *

Читать о Сталине, вообще о «его времени», не люблю.

Гитлер, Муссолини — все-таки при всей мерзости их эпохи — какой-то карнавал, что-то в них дергается разноцветное.

Сталин — сплошная серая тряпка.

* * *

«Сказка о рыбаке и рыбке» — повесть о русской женщине.

* * *

После тридцати лет люди начинают страстно желать праздника. Хотят напиться и вообще могут совершать всякие безумства. Связано это, возможно, с тем, что тускнеют краски детства, все становится унылее, однообразнее. Разумеется, человеческая природа наша не может дать нам всеобъемлющий «божий» праздник. Сплошь и рядом получаются суррогаты: стремление к вину, к любви сладострастной и т. д.

* * *

Трусость иногда совершает чудеса храбрости.

* * *

Без Бога человек — обыкновенная скотина.

* * *

Мораль Робинзона — человек всегда, везде, во всем должен работать.

* * *

Писать? Нет ничего проще! Бери кусок жизни и отсекай лишнее.

* * *

Истинного мастерства литератор достигает только тогда, когда исключительно сложные вещи начинает излагать самыми простыми словами.

* * *

Мир спасется благодаря людям слабым и бесхарактерным… Господи, упаси нас от всяких «принципиальных» и «неподкупных» субчиков типа Робеспьера.

* * *

Найдется в мире хоть одно честное государство, в котором Министерство обороны будет называться Министерством нападения?

* * *

Что роднит литературу с музыкой? Ритм. Существует особая ритмика слова. Замечено: как только из нее выбиваешься — все разваливается на глазах. Начинаешь быстро (звонкий, упругий глагол) — до конца пиши так же. Вообще, самое сложное — найти этот самый ритм. Есть рассказы — рок-н-роллы. Есть повести — вальсы. Есть романы — симфонии. Неважно: быстро или неторопливо, — важно от начала и до конца выдержать один и тот же, отбиваемый внутренним метрономом, темп повествования.

* * *

На одном из склонов Монмартра настолько крутая лестница, что, будучи там, поинтересовался у гида, как на эту гору поднимались пьяные художники (Лотрек и проч.).

Ответ был изумителен:

— А они отсюда и не спускались.

* * *

Самая страшная особенность дьявола в том, что он обаятелен…

(«Мастер и Маргарита»; Аль Пачино — фильм «Адвокат дьявола»)

* * *

На вопрос «Тварь я дрожащая или право имею?» ответ исключительно прост: «Тварь дрожащая и права никакого не имеешь».

Вывод: тот, кто пытается «иметь право», заканчивает либо Сибирью (Раскольников), либо Св. Еленой (Наполеон).

* * *

Есть такая вещь, как творчество. Это самая уникальная вещь на свете.

* * *

Унылость пространства и однообразие жизни в России сами собой предполагают два пути.

Первый — уйти во внешнее: в пустоту, в однообразность, в тоску вселенскую и, разумеется, запить, и загулять, и спиться, потому что если поверхностно все здесь воспринимать (без раздумья над тайным смыслом происходящего), то не спиться просто невозможно. Второй путь, вытекающий именно из однообразия, тоски, унылости внешней, — попытаться за тоской этой найти некий глубоко запрятанный смысл (ведь не может же Господь просто так, без всякой цели рассыпать целый народ в этих снегах и полярной мерзлоте, там, где даже китаец жить не стал). А значит, обратиться вовнутрь, в мистическое, окунуться именно в религию — и тогда все становится на свои места, все озаряется. Третьего, срединного, не дано. Пытаться балансировать между тем и другим чрезвычайно тяжело — обычно скатываются либо в одну, либо в другую сторону. Правда, еще можно бежать отсюда, если нет сил ни на то, ни на другое. Вот здесь счастье, что существует еще и Америка.

* * *

В этом мире смерть представляет собой самое вечное и незыблемое равенство.

* * *

Рукописи не горят.

Водка не замерзает…

* * *

Невестка и свекровь зачастую еще до знакомства ненавидят друг друга только потому, что обе заранее знают, на что способны.

* * *

Одна старуха строго-настрого сказала мне, еще маленькому:

— Бог накажет тебя, если не будешь замечать его красоты.

Вот и стараюсь замечать. Очень стараюсь.

* * *

Как-то сразу набросился на Рахманинова. До сорока семи лет был равнодушен — и вот, как обухом… Время пришло.

* * *

У Рахманинова плач по стране такой, какого больше никогда не будет.

* * *

Искусство и не должно быть жизнью. Оно тем и отличается, что оно — не «жизнь».

* * *

В XX веке Россию пропустили через костедробильную машину. Остались труха, мука костная…

* * *

Беда в том, что Гитлер был начисто лишен чувства юмора. Если бы у него было чувство юмора, он любил бы евреев.

* * *

Не понимаю, почему люди, созданные творить, большую часть своей жизни насилуют и уродуют себя пьянством и так называемыми страстями (Куприн), хотя вполне могли бы без этого обойтись.

* * *

Могила Толстого — опрокинутая Джомолунгма, своим острием обращенная вовнутрь, к центру Земли. Там, на конце ее, — ужасающее одиночество.

(Ясная Поляна; осень 2010-го)

* * *

Хотел его (одиночества), чтобы «выкинули, зарыли за оврагом» и проч., а «все ходют и ходют».

* * *

Толстой мрачен («Путь жизни»). Господи, до чего же он мрачен. Эти унылые табу… А ведь рядом резвился Чехов!

* * *

Еще раз о Поляне: то место ощутимо напитано тайной, которая проступает до сих пор сквозь всю веселость природы, клумбы, дали, липы и т. д. Будто еще ворочается там, в земле, зарытый великан, и тяжко дышит, и силится еще что-то простонать, и сказать еще что-то тяжелое и неведомое…

* * *

Человечество все так же воспалено, как чирей, как нарыв. И все никак не лопнуть, не прорваться гною, никак не вычистить рану…

* * *

Во сто крат сильнее любви и страсти, вместе взятых, обыкновенная привычка.

* * *

Дьявол радуется хаосу. Там, где возникает хоть какая-то упорядоченность, он начинает грустить.

* * *

Вот еще почему люди после тридцати — сорока лет стремятся к празднику — боятся, что уже старость скоро и от жизни будет ничего не отщипнуть, и счастья не ухватить. И особенно женщины начинают просто с ума сходить, и на шею любую готовы повеситься, и дел наделать, не задумываясь, — чтоб долюбить всласть, и, в первую голову, чтобы физически долюбить — какой там платонизм! «Крейцерова соната» — вот символ того, что может наломать после тридцати рожавшая, раскормленная, томящаяся женщина — и никакой муж не удержит! Закусит удила, и понесет ее, понесет, понесет… Счастья давай! Счастья! А то еще лет пять — и поздно будет.

А что счастье-то? Да любовь, разумеется. И не такая уже, чтобы при луне вздыхать, а…

* * *

Все лучшее у человека всегда должно быть в будущем, а не в прошлом.

* * *

Когда начинаешь равнодушно смотреть на звезды — пора умирать.

* * *

Он приближался уже к такому возрасту, в котором и на свадьбы, и на похороны ходят с одинаковым выражением лица.

* * *

Иногда кажется, что та Россия (Савва Мамонтов, Врубель, Стасов, другие «серебряные» и «золотые») столпилась на одной стороне бездны… А мы — по эту. И все силимся, тщимся, машем, а не можем докричаться друг до друга. Один Рахманинов плачет, плывет с той стороны на нашу и обратно — Харон-перевозчик. А между нами — ямища. И не заполнить ее, не закидать ничем…

* * *

Не вызывайте демонов. Врубель вызвал — и вот что получилось…

* * *

«Ревизор» — трагедия. И одно из самых страшных мест этой трагедии — крик Бобчинского, его ужасающий вопль: «Живу… здесь… маленький человечек… Заметьте меня! Хотя бы только заметьте, господа! Не затопчите меня!»

* * *

Все мы Бобчинские — маршируем на кладбище, укладываемся в могилах. И зарастает все! И не замечают! И топчут…

* * *

Мир шахмат — целая система со своими сверхсветилами и скромными планетками, астероидами и даже космической пылью.

Помилуй бог, я и пяти имен не знаю из этого мира! А ведь для того, кто в нем обитает, вертится по его орбитам, имя какого-нибудь неведомого мне Иванова священно… Спортсмены — масса каких-то звезд и авторитетов, совершенно ни о чем мне не говорящих, но в той среде превозносимых безмерно! Эстрадники забили телевизор кучнее других — но и там: кое-кого запомнишь — остальные имена для посвященных. Литераторы — то же самое: масса известных «в узких кругах». Разумеется, подобное можно сказать и о мире преступном, и о филателистах, и проч. Оказывается, все на девяносто девять процентов зависит от того, где вертится человек… Для какой-нибудь бабки Матрены из Сусанино или Новой Деревни Джон Леннон есть звук пустой, а вот праведников она тебе перечислит и отметит наиболее выдающихся, ибо живет ими. И так везде и повсюду: свои обособленные мирки, миры и галактики. Чудны дела Твои, Господи!

* * *

Однажды приснилось: какой-то город, все движется, мелькает… Пути трамвайные. Остановка. И вдруг тормозит автобус (помню четко) — и вываливаются двое влюбленных: куртки красные, лица счастливые (запомнил ведь эти куртки и лица!). Девушка с парнем обнялись, засмеялись и пошли куда-то — в свой мир, в свою жизнь… Иногда вспоминаю их. Все думаю: как они там? Как живут сейчас?

* * *

Творец (поэт, музыкант, художник), начиная работать, находится вне мира сего.

Его ангелы поднимают.

Или черти…

* * *

В отличие от добра зло не требует вознаграждения. Оно в высшей степени альтруистично и готово трудиться бесплатно.

* * *

У трусости перед храбростью есть одно неоспоримое преимущество — трусость не безрассудна.

* * *

Лучшие «обнаженные» — у Модильяни. Они теплые. От них лучится золотом.

* * *

Хорошее кино снять почти невозможно. Людей, которые умеют его «делать», в мире пересчитывают по пальцам.

* * *

Если в прозе на сто тысяч пишущих получается один писатель, то в поэзии на сто миллионов — один поэт. Несравнимые величины.

* * *

При дворе Тутанхамона наверняка были литераторы и артисты (острословы и паяцы слоняются при любом дворе). Предполагаю, что они были известны и во всем Египте, и домохозяйки так же судачили об их личной жизни и т. д. и т. п. Можно предположить, что новости по стране распространялись, как и слухи, — мгновенно. Судачили, рядили обыватели. Ну а кухня варилась… Многие таланты соперничали в известности. Разумеется, когда они гастролировали, то встречали их на ура. Возможно, имелись сатирики — где-нибудь на берегу Нила собирались почитатели искрометного политического юмора, и те, с папирусами сверяясь, острили по поводу власти: кто поосторожнее, кто посмелее.

Итог: о царе Хаммурапи знаем только потому, что законы его выбиты на камне (материале, по существу, вечном). Хаммурапи остался.

О самом Тутанхамоне узнали случайно: наткнулись на его гробницу.

И все.

История имеет свою теорию относительности.

* * *

Итог цивилизации:

7000 лет от Рождества Христова. В зыбучих песках североамериканского континента откапывают чудом сохранившийся каркас компьютера. Долго ломают голову — что означает сей странный предмет.

И никаких там Майклов Джексонов, Кеннеди и Мартина Лютера Кинга (если в двадцать первом веке не догадаются насчет камня).

Хаммурапи-то был умен.

* * *

Сегодня жить в Европе — то же самое, что жить на хорошо ухоженном кладбище.

Впрочем, о том еще кричал Иван Карамазов.

* * *

Проблема власти — народ. Проблема народа — власть.

* * *

Общая беда всех демократий и всех тираний состоит в том, что люди — большие сукины сыны.

* * *

До сих пор переживаю за Хому Брута, что не удалось ему отстоять третью ночь.

* * *

В литературе выживают единицы. А мучаются тысячи…

* * *

Верный признак пора жения страны (война, экономика, суть не важно) — проституция ее женщин.

* * *

Искусство заражает. Ремесленничество, в лучшем случае, вызывает любопытство.

* * *

Гений Баха — в невероятном развитии любой музыкальной темы. Не успеешь оглянуться, простейшую мелодию он доводит до поистине космической полифонии.

* * *

Человек начинает жить, когда творит. Все остальное время он существует.

* * *

Для человеческой природы нет ничего более тяжелого, чем служение Богу.

* * *

У Павла Басинского есть парадоксальная, любопытная фраза о том, что от страха смерти Толстой спасался на войне.

* * *

Загадка Сальвадора Дали в том, что в нем нет никакой загадки.

* * *

Почему-то многие считают, что Иисус кроток, добр, мил… Ничего подобного! Они просто не читали Евангелие. На самом деле Христос суров, гневен, бескомпромиссен — «не мир вам принес, но меч…».

* * *

Весь вопрос современного литературного мастерства — вместить как можно более мысли на один кв. см бумаги.

* * *

Трагедия многих людей в том, что они воображают себя причиной, хотя на самом деле являются всего лишь следствием.

* * *

Правда — ужасно безобразная дама. Иногда просто не хватает смелости смотреть ей прямо в лицо.

* * *

Женщина оказалась исключительно умной — она никуда не лезла, слушалась и предпочитала молчать…

* * *

Если Бог решает наградить человека, Он начисто лишает его зависти.

* * *

Для Сатаны монах — первый и злейший враг. За обывателя дьявол спокоен (никуда тот не денется), но здесь — явный вызов, дерзость, попытка «отлепиться от магнита». Вот почему монахи преследуются им особенно зло.

* * *

Правда (учение Христа) никогда не прячется. Более того, она не приемлет тайны. Ей совершенно нечего скрывать. Там, где начинается тайна, там почти всегда начинается ложь. Для лжи тайна — лучшее покрывало (о мистериях, о «посвященных», о масонстве).

* * *

Что огорчает в жизни Толстого? Его попытки (безуспешные) выкарабкаться из человеческой природы.

* * *

Политика — не убеждения. Политика есть мгновенная реакция на меняющуюся обстановку. Сегодня я говорю одно, завтра — совершенно другое.

* * *

Всякая власть безбожна, но лишь у КПСС хватило глупости в этом признаться.

* * *

Вся литература держится на «как», «подобно» и «словно»…

* * *

Корабли, направляемые человеками, никогда не придут в те гавани, в которые люди их направляют.

* * *

Бетховен — это волны, мечущиеся по океану. Некоторые из них — настоящие цунами.

* * *

А может быть, русский народ и был создан лишь для того, чтобы в нем зародился Гагарин? Пути Господни неисповедимы…

* * *

Первые признаки старческого маразма — брюзжание насчет современности и постоянное поворачивание головы назад, на «старые добрые времена».

* * *

Человеческая природа — вещь до конца не изученная, но подозреваю: тот, кто в конце концов докопается до истины, ужаснется правде о человеке.

* * *

Любой дурак, который скажет, что завтра грядет война, не попадет пальцем в небо.

* * *

Каждый раз, когда думаю о Юрии Олеше, во мне просыпаются слова: «золото», «золотой», «солнечный»…

* * *

История всегда будет такой, какой тот или иной человек захочет ее видеть.

* * *

Современному обществу выхода-то особого нет — либо тиран, либо банкирщина (грустные еврейские глаза).

* * *

Бешеную, фантасмагорическую, чудовищную попытку перековать человека предприняли большевики… И что? И ничего…

* * *

Страшно, когда политик верит в то, что он знает устройство мира.

* * *

Ненавижу слово «шоу». От него за версту разит чистоганом.

* * *

Бандиты захватывают власть, а потом придумывают законы, которые позволили бы им остаться у этой власти.

Та к начинается любое государство.

* * *

С удивлением читаю у многих: в юности они считали себя бессмертными (были уверены, что вечны). Я-то еще с детства знаю, что непременно умру. Помню — лет в пять эта мысль так меня поразила, что весь вечер прорыдал — ни отец, ни мать не могли успокоить.

* * *

Один из комментаторов бокса, комментируя особо трудный поединок, в конце концов удрученно, даже горько, с непередаваемой какой-то печалью в голосе воскликнул: «И совсем нет ударов по печени!»

* * *

…Там, где людям, оказавшимся в бедственном положении, создают порядок, они воспрянут духом. Там, где их лишают порядка, они гибнут и увлекают за собой других.

(Хейнц Шретер)

* * *

В истории есть такие вещи, как мифы. Эти вещи покрепче гранита.

* * *

Сказки в истории всегда сильнее фактов. Любой факт о них разбивается.

* * *

Дети — обезьяны человека.

* * *

В России ругать власти значит ругать самого себя.

* * *

Ничто так не будит воображение, как музыка.

* * *

Я настоящий мужчина: вонюч, тщеславен и до невероятности труслив…

* * *

Ислам — религия мужчин. Христианство — женщин.

* * *

Мы дожили уже до такого состояния, что единственное место, откуда люди могут воспарить к звездам, — это рюмочная.

* * *

Если голова твоя не будет занята Богом, ее неизбежно займут бесы. И никакой альтернативы здесь нет.

* * *

Ужасна судьба музыканта — вся жизнь в яме (неважно, что в оркестровой).

* * *

Ленин ударился своим крутым «сократовским» лбом о человеческую природу. И ничего не смог с ней поделать.

* * *

Любовь требует немыслимых, невероятных усилий. Поэтому истинно любят немногие.

* * *

Не надо искать глубины в обыкновенной луже.

* * *

Борхес очень любил писать о разбойниках. Видно, ему чего-то не хватало в жизни.

* * *

Церковь, какой бы она сейчас ни была, — последний заслон человечества перед дьяволом. Убери ее — и на землю окончательно хлынет ад.

* * *

Все гениальное делается в молодости.

* * *

Зима без снега.

Петергофский пруд. Чистый лед.

Под ногами — водоросли, рыбы стоят… Ходишь, как по аквариуму.

* * *

«Фауст» Сокурова — «Новое платье короля».

В роли шарлатана-портняжки сам автор фильма, в роли льстивых придворных — наша отечественная интеллигенция с ее восхищенными ахами.

* * *

Женщина утопает в мелочах.

* * *

На всех русских людях лежит цепенеющая усталость…

* * *

«Загадка дня» Кирико — не более чем «Загадка дня». Его «Красная башня» — не более чем «Красная башня».

* * *

Взорвите ту чушь, которую принесли Кирико, Дали и им подобные. Освободите мир от нее ясной, светлой, прекрасной живописью!

* * *

Для меня имеет смысл лишь только то, на что откликаюсь я.

* * *

Англосакса Стинга, человека, безусловно, умного, спросили:

— Знаете ли вы хоть одного российского культурного деятеля?

Он ответил:

— Нет.

Это безоговорочный приговор современной России на поприще мировой культуры.

* * *

Как не восхищаться американской энергетикой и все и вся пронизывающим оптимизмом этой грубоватой, в высшей степени своеобразной нации?! Злюсь и восхищаюсь!

* * *

Когда вижу голую женщину, хочется немедленно ее одеть.

* * *

Показали свадьбу принца Вильяма. И зачем было портить настроение целому мириаду девиц?

* * *

Удивительно! Венедикт Ерофеев — писатель, а прожил чисто поэтическую жизнь.

* * *

Грустно так называемое человеческое счастье: дачка, банька, машина… возможно, две, три. Бассейн возможен. Еще одна дачка. Еще… Пара поездок за месяц: Париж, Лондон… Женщины — две, три, двадцать, сорок… Хорошо — пятьдесят! Что еще? Акции. Один тут возмечтал (ей-богу, как первоклассник!): «Хочу бассейн… и чтобы вечерком расслабиться возле собственного камелька». И так ведь, подлец, разрисовал камелек! «Что, будешь счастлив?» — «Буду!» А ведь суть-то в том, что, когда добьется мой добрый приятель собственных бассейна и камелька, то настолько измазюкается, настолько запутается в аферах (без них-то порядочному камельку не бывать), что не до камина ему, мечтателю, станет и не до наливаемой воды: несчастная башка его и в бассейне, и возле камина будет забита совершенно другим… на камин, на бассейн и на черта лысого рукой махнет — не до того! Вот прислуга с удовольствием поплавает, отдохнет… Личный дворник обрадуется, охранник, но не тот, кому все это принадлежит… таков закон жизни подобной. Видит око, да зуб неймет.

* * *

Однако многим хочется собственного камелька.

* * *

Довольно часто великие полководцы одерживали победы только потому, что их противник совершал еще больше ошибок, чем они сами.

(О Фридрихе II и австрийской войне)

* * *

Владимир Богомолов, писатель в высшей степени таинственный и в высшей степени нестандартный, заметил: «С Отечественной вой ной — величайшей трагедией в истории России — необходимо всегда быть только на “вы”».

* * *

Наука настолько далеко ушла от «остального общества», что она уже ничего ему (обществу) не может объяснить. Кучка мудрецов более не в состоянии доходчиво рассказать непосвященным об открытых ею сложнейших законах. Вот нависшая проблема — полный отрыв «ученого мира» от мира остального. А как прикажете передавать знания, если кроме горсти интеллектуалов они уже никому не понятны?

(Читая и пытаясь понять Хокинга)

* * *

«На то и щука в море, чтоб карась не дрема л».

Странно, при чем здесь море? Карась и щука — рыбы речные и озерные.

* * *

Ну что вы хотите от России? Что трясете ее за грудки, требуя от нее то одного, то другого, и т. д. и т. п.? Живите в ней. Или не живите. Вот и все.

* * *

Человечество представляет собой единый организм. Глупо, когда голова этого организма (скажем, Америка) приказывает левой руке (Европа) отпилить правую руку (Россия)…

* * *

Что касается американцев — рано или поздно история сыграет с ними весьма забавную шутку: лягут спать при республике, а проснутся при Цезаре. И что самое удивительное — даже этого не заметят…

* * *

Хорошо запомнился «Сталкер» Тарковского. Позади (я сидел в первом ряду) постоянно хлопали кресла — люди уходили с премьеры.

* * *

Толпа — самое непредсказуемое явление. Она в любой момент может повести себя так, как никто от нее не ожидает.

* * *

И вообще: толпа видится мне чудовищем, у которого чрезвычайно маленький мозг, зато невероятно развиты инстинкты и мускулы.

Бойся толпы (т. е. сходок, митингов и проч.).

* * *

В конце жизни Марксу сбрили его роскошную бороду. Говорят, после былого великолепия получился жалкий, гладкий, сморщенный старичок.

* * *

Один из любимых моих фильмов — «Последний дюйм».

Но пуля-дура вошла меж глаз Ему на закате дня. Успел сказать он и в этот раз: Какое мне дело до всех до вас? А вам до меня?

* * *

Как там, у Юрия Олеши? «Посреди стола возвышался золотистый столб коньяка».

* * *

Я давно должен разочароваться в человеке (Чечня, Донбасс, Америка…). Но по-прежнему, подобно миллионам людей до меня, повторяю мысль о Божественном происхождении человека. Почему?

* * *

У одной моей приятельницы есть подруга, у подруги — муж военный. Пара довольно много колесила по гарнизонам от Кольского полуострова до Владивостока. В семидесятые — восьмидесятые годы офицеры неплохо зарабатывали, нужды в деньгах не было, и подруга приятельницы позволила себе дорогое хобби: везде, куда только не заносила ее судьба, она покупала фарфоровые сервизы. Надо заметить, и в «лихие девяностые» муж хорошо получал, так что увлечение было исключительно серьезным. Женщина собирала сервизы около тридцати лет. Всякий раз, когда по долгу мужниной службы нужно было опять куда-нибудь переезжать, коллекционные чашки и блюдца упаковывались с особой тщательностью. Вот что удивительно: сервизы перевозили на поездах, на вездеходах, на самолетах, в каких-то контейнерах, один раз даже на телеге, запряженной весьма сноровистой лошадью: это просто невероятно, но все оставалось целым и невредимым. Конечно же, коллекционерка мечтала о том, что семья в конце концов обретет последний, самый главный угол своей жизни, где-нибудь в Москве или Санкт-Петербурге, из которого уже никуда не надо будет выбираться и в очередной раз трястись над драгоценным фарфором…

Мечты сбываются. Настал момент: муж сказал государству: «Хватит!» — и повесил на гвоздь свой китель. Как и полагается заслуженному военному, он получил «петербургский угол», состоящий из трех комнат и огромной вместительной кухни. И здесь-то женщина развернулась! Она достала сервизы, многие из которых долгое время так и лежали запакованными из-за невозможности их ранее разместить. Она заказала длинные полки. Она выставила все это великолепие, натерев его и начистив… Она не могла на красоту надышаться. И представьте: в тот самый вечер, когда великолепие было выставлено, жена поссорилась с мужем (так, какой-то семейный пустяк, какая-то ерунда). Выбегая из кухни — этого фарфорового святилища, — муж в сердцах с грохотом хлопнул дверью, полки не выдержали, и сервизы грохнулись на пол…

В итоге от сокровищ остались три скромные чашки, из которых безутешная хозяйка всякий раз угощает чаем зашедших гостей.

* * *

Среди законов Солона есть один весьма любопытный: когда в Афинах начиналась очередная свара, каждый гражданин обязан был примкнуть либо к одной, либо к другой враждующей партии. Тот, кто решал «быть над схваткой», «иметь хату с краю» и проч., моментально изгонялся из города…

Крепко.

Если бы в России было подобное, я бы давно вылетел из страны, как пробка.

* * *

До сих пор не могу понять, как люди выдержали Вторую мировую и поголовно не сошли с ума.

* * *

Трагедия Гитлера — та же самая история с «право имею»…

* * *

Вот вам удивительный эпизодец: в маршрутку, в которой я как-то раз ехал, сел один весьма активный гражданин — левый глаз у него был стеклянным, лицо пересекал внушительный шрам, кроме того, не хватало правой руки (протезом он каким-то чудом поддерживал возле уха мобильник, что-то кому-то приказывая). От него так и веяло энергией и раздражительностью делового человека. На ближайшем же перекрестке к маршрутке подковылял поддерживаемый костылем молодой человек — один из тех, кто болтается между машинами, выпрашивая себе подаяние, и протянул руку в окно.

Не переставая приказывать по мобильнику, одноглазый, однорукий, с внушительным шрамом гражданин подал ему.

* * *

Книги, которые даже при самой драконовой чистке моей домашней библиотеки всегда останутся стоять на полке:

1. Евангелие

2. Толстой «Смерть Ивана Ильича»

3. Исландские саги

4. Лесков «Железная воля»

5. Кавабата «Мастер игры в го»

6. Маркес «Осень патриарха»

7. Короткевич «Дикая охота короля Стаха»

8. Сэлинджер «Над пропастью во ржи» (перевод Райт-Ковалевой)

9. Борхес «Рассказы»

10. Гашек «Похождения бравого солдата Швейка»

11. Шарль де Костер «Легенда о Тиле»

12. Платонов «Сокровенный человек»

13. Бах «Чайка по имени Джонатан Ливингстон»

14. Ерофеев «Москва — Петушки»

15. Папиньон «Папиньон»

16. Ершов «Конек-Горбунок»

17. Лакснесс «Самостоятельные люди»

18. Зюскинд «Повесть о господине Зоммере»

19. Олеша «Зависть»

20. Набоков «Пнин»

21. Гайдар «Голубая чашка»

22. Шиффер «Год кита»

23. Бомбар «За бортом по своей воле»

24. Гумилев «Этногенез и биосфера земли»

25. Джебран «Пророк», «Сад пророка»

26. Пушкин «Капитанская дочка»

27. Леонов «Вор»

28. Соловьев «Повесть о Ходже Насреддине»

* * *

Европейская культура, взращенная поистине золотыми для нее десятью веками, кажущаяся такой вечной, такой незыблемой со всеми ее Гайднами, Лотреками, Моне, Маккартни и Леннонами, со всеми ее Кентерберийскими и Реймскими соборами может быть навсегда похоронена одним только ударом разгневанного Востока.

Страшно подумать, но ни одного имени, ни одного камня от нее не останется… такое уже бывало.

* * *

Первый (пожалуй, самый явный) признак кризиса — не лопающиеся с треском коммерческие банки, не длинные хлебные очереди, не митинги «пустых кастрюль». Конечно же, нет! Все это — вторично…

Граффити!..

Помню Прагу начала двухтысячных, как раз после наводнения — целые районы, изрисованные настолько зло, что у меня слезы на глаза навернулись. В Чехии был кризис, и граффити на всех стенах кричали о нем (банки, «пустые кастрюли» — уже потом, потом…).

Бухарест 2012-го — казалось бы, центр, благополучные кварталы (прекрасная архитектура, ровные линии домов и т. д.)… Но по всему городу какие-то безумные росписи, стрелки, круги, черепа, скалящиеся морды, выполненные торопливо, аляповато, наконец, просто бездарно на цоколях, фасадах, ступенях — словно сошедший с ума бездарь принялся разбрызгивать во все стороны краски, желая осчастливить ими как можно большее количество площадей и домов. Это действовало угнетающе, но на то она и разруха (конечно, прежде всего, в головах), чтобы являть людям не поддающуюся никакой логике и объяснениям пачкотню. Последний пример — Греция (лето 2014-го): ее забрызганные баллончиками полумертвые города. Что касается Афин — хорошо, что еще не перепачкан Акрополь! Говорят, в Нью-Йорке и лондонской подземке дела обстоят не лучше — не знаю, не бывал. Но если правда — у ребят дело плохо.

* * *

И откуда берутся пачкуны? Где живут? О чем думают? Чем, наконец, дышат? Иногда кажется — это некие вирусы, набрасывающиеся со всех сторон, подобно вшам, на ослабленный организм. Где неблагополучно, там сразу же появляются граффити, все исписывается удивительной похабенью, которая от элементарного чувства прекрасного далека на сорок миллионов световых лет. И напротив — процветание там, где ни мелков, ни баллончиков… Если, прибыв в некий город, вы даже на мусорных баках его не обнаружите ни единой пометы, росписи, треугольников, кругов и ругательств — знайте, страна, которой город имеет честь принадлежать, — благословенна. Только где она, эта держава?

* * *

Не люблю гор. По ним все время надо подниматься, по ним все время надо карабкаться. То ли дело равнина. Шагай себе и шагай. Никакого угла возвышения…

* * *

В Гефсиманском саду, когда пришли за Иису сом, Петр схватил меч и отсек им ухо рабу первосвященника.

«Симон же Петр, имея меч, извлек его, и ударил первосвященнического раба, и отсек ему правое ухо. Имя рабу было Малх» (Евангелие от Иоанна, гл. 18:10).

Что за человек был тот раб? Как сложилась судьба его? Долго ли он жил после Голгофы? Оставил ли после себя детей? Дурным был или добрым?

Вероятно, с подобных мыслей и начинается литература.

* * *

…Партизанская война… это некая дегенеративная форма ведения боевых действий. Методы, которые в ней применяются, настолько многообразны, что рано или поздно они обязательно вступают в противоречие с писаными и неписаными нормами международного права и с почти математической неизбежностью втягивают обе стороны в совершение чудовищных преступлений.

(Альбрехт Кессельринг)

* * *

Жить. Просто жить. И к чертям собачьим всякую политику!

* * *

Когда строили мавзолей Ильичу, рыли котлован и повредили канализацию: во все стороны хлынули нечистоты.

Патриарх Тихон сказал на это:

— По мощам и елей!

* * *

Если мужчина замечает на женщине новую блузку, сережки и проч. — на все сто процентов он представитель «нетрадиционной ориентации»…

Ибо настоящий никогда ничего не заметит…

* * *

Странно, Курехин жил отпетым авангардистом и непременно должен был быть похоронен среди самых отвязных джазменов где-нибудь в Нью-Йорке, не меньше — а лежит под православным крестом на затерянном в лесу крохотном кладбище.

(Посещение Комарово)

* * *

Бедный В. В. Розанов! Как он боялся революции. Как он прятался от нее за «мамочкой», за нумизматикой, за чаем с вареньем.

Не смог! Не уберегся! И вот пришла она, революция-сука. И тогда над всей опохабившейся Россией раздался стон В. В: «Молочка бы… Сметанки бы…»

И затих. На семьдесят лет затих!

* * *

Я в молодости к «суке-революции» относился поощрительно (пропаганда, «Неуловимые» и проч.).

Потом возненавидел ее — до дрожи, до судорог, до рвоты…

* * *

(Еще о В. В. Розанове) Первый явный признак чудовищного комплекса неполноценности — связь с такой женщиной, как Аполлинария Суслова.

* * *

Рок-музыка — порождение удивительной внутренней свободы Запада, свободы, которой, вне всякого сомнения, можно было бы безмерно восхищаться, если бы она не оборачивалась так явно темной своей изнанкой, а именно — откровенным уродством честолюбия и самости, уродством настолько сильным, настолько видимым, настолько бьющим через край, что остается только руками разводить…

(Наблюдая за концертом «Роллинг Стоунз» в Москве)

* * *

Таким образом, так называемый рок — зеркало западного человека, в котором тот всякий раз отражается со всеми своими «за» и «против».

* * *

От загара лица у некоторых женщин и девушек красные, как у отпетых алкоголиц…

* * *

Одна моя знакомая рассказывала: однажды во время поездки на рейсовом автобусе ее соседом оказался скромный, хорошо одетый молодой человек, который тем не менее ей почему-то не понравился. Когда парень вышел на одной из остановок, знакомая испытала настоящую радость. Но вскоре на его место сел ужасного вида мужчина, почти бомж, который ехал до конца и от которого так пахло, что мою знакомую два раза чуть не вырвало…

* * *

По воспоминаниям фронтовика Н. Н. Никулина, в городе Штеттине сразу после войны образовались многочисленные уголовные шайки из дезертиров, немцев, освобожденных пленных и проч. Одной такой шайкой командовал сбежавший из советской армии капитан, Герой Советского Союза. Помощником у него был бывший оберштурмбанфюрер СС.

* * *

Певица Х — честолюбие в кубе, ежеминутно, ежесекундно с неописуемым восхищением любующееся само собой.

* * *

Перельман — настоящая «Защита Лужина». Это иное пространство (см. о Рихтере). Здесь нет никаких критериев, кроме одного — иное. К подобному субъекту с обычной шкалой не подойдете, господа! Не подберетесь. Снимайте-ка лучше шляпы.

* * *

Меньше всего хочется просить милостыню у другой страны, жить на ее отшибе. Не дай, Господь, эмиграции! Лучше уж вместе со своим оплеванным, загнанным в угол народом…

* * *

Кстати, о легендах. Шпеер вспоминал: на вопрос одной почитательницы, какие цветы предпочитает Гитлер, адъютант последнего, некто Ханке, подумал вслух следующим образом: «У фюрера нет любимых цветов… Может, скажем, эдельвейс? Во-первых, он редок, во-вторых, цветет в Баварских горах… Давайте так и скажем — эдельвейс».

Так эдельвейс стал «любимым цветком Гитлера».

* * *

Когда немецкие альпинисты подняли над Эльбрусом нацистский флаг, Гитлер был в бешенстве и долго ругал дураков-верхолазов, которые, вместо того чтобы воевать, занимаются совершенно бесполезными и бессмысленными занятиями…

(Тот же Шпеер)

* * *

В основе любой войны лежит ложь. Правда никогда не будет лежать в ее основе.

* * *

Живописная, пестрая армия Наполеона…

(Разглядывая оловянных солдатиков в витрине лавки)

* * *

Когда пляшут кавказцы — впечатление, что мелькают молнии.

* * *

Одному греческому тирану все время везло. Что бы он ни делал, за что бы ни брался, ему всегда сопутствовала удача. Это его встревожило — он отправился к прорицателю, и тот сказал: «Если так пойдет и дальше, дело для тебя завершится скверно. Боги не могут допустить, чтобы такой человек, как ты, все время жил припеваючи. Поэтому советую следующее — сними-ка с пальца дорогой перстень и брось его в море. Этим ты покажешь богам, что не только можешь приобретать, но и что-то теряешь, — и задобришь их».

Тиран так и сделал — снял самый дорогой перстень и бросил его в море. И надо же было такому случиться — один рыбак вскоре выудил огромную рыбу. Он решил подарить ее тирану. Когда на дворцовой кухне брюхо рыбе вспороли, то обнаружили в нем выброшенный тираном перстень.

Что касается будущего, прорицатель оказался прав — в конце концов тиран плохо закончил.

Увы, Америка напоминает мне того самого тирана.

* * *

В русских мужчинах есть все, кроме воли…

* * *

Голуби — удивительные наглецы. Стоит одному сыпануть на балкон хлеба, тут же теснится целая их банда. И главное — дерутся и гоняют друг друга с самым нежнейшим воркованием.

* * *

Вот быль: осенью 32-го на Колыму завезли двенадцать тысяч заключенных. Ранее туда же доставили охранников и овчарок.

К весне 33-го не выжил никто — ни заключенные, ни охранники, ни овчарки…

* * *

Газетная информация не дает ничего, кроме неврозов.

* * *

В Старой Ладоге, в экспозиции Краеведческого музея, посреди ржавых кольчуг, мечей, наконечников стрел и прочего военного железа, без которого, конечно же, никогда не обойтись, — деревянная уточка.

История наша далеко не мирна: вот почему экскурсантов в Ладоге прежде всего встречают башни, бойницы, толстенные стены — и оружие, оружие, оружие…

Деревянная уточка здесь — вещь из иной галактики, некое недоразумение, нонсенс. Окружающие ее мечи грозны, наконечники стрел смертоносны, кольчуги непробиваемы — все вокруг дышит броней, разорением и военной славой.

Но каждый раз, когда я приезжаю в Ладогу, то прихожу именно к ней.

Тысячу лет назад неизвестный мне человек (хлебопашец, рыбак, воин?) вырезал ее из куска дерева для своего ребенка.

И ребенок (дочурка, сынишка — не важно) играл с уточкой — пускал ее по ручью, прижимал к себе, баюкал, укладывал спать с собой…

Тысячу лет, каким-то неведомым удивительным образом сохранившись, лежала она затем под слоем земли рядом с доспехами, шлемами, гвоздями и скобами для боевых кораблей.

И вот ей, совершенно инопланетной, нашлось место в витрине.

Она примитивна, она незаметна, она тиха, эта средневековая уточка, — но ничто иное здесь так не волнует меня, ничто иное каждый раз так не заставляет мое сердце, увы, уже доста точно черствое, сжиматься и сопереживать — как будто внутри начинает играть какая-то одинокая, хватающая за душу свирель…

Стрелы, мечи и копья, которых осталось несоизмеримо больше, чем детских игрушек, несут в себе неизбывную тревогу… Война и пожары — вот то единственное, что они могут вызвать в памяти.

Поэтому я сторонюсь их.

Когда же смотрю на уточку, представляю, как играли ею, как берегли ее — поет во мне гармония тихой жизни с ее колодезным скрипом, мирными вечерами, запахом хлеба и голосами родителей, которые живы и которые любят…

Такой жизни так мало было у нас, граждане, за тысячу лет нашего с вами существования!

Тем-то уточка и ценна.

* * *

Удивительно: живу в Петергофе, чистом, светлом, полном воздуха, цветов, птиц. И вместо того, чтобы наслаждаться всем этим… думаю о всякой дряни. Иногда такой сор в голове, что хоть плачь.

* * *

Боюсь, в XXI веке вопрос будет стоять в следующем — кому достанутся безграничные российские ресурсы: Америке или Китаю.

Я лично предпочитаю Китай.

* * *

Все равно они схватятся, они неизбежно схватятся — а нам (завоеванным ли, не завоеванным), подобно скифам Блока, ничего не останется делать, как наблюдать за рингом…

* * *

Россия — корабль, который при своем потоплении утянет за собой весь мир.

(Оптимистичное замечание моей жены)

* * *

Родильные дома — мрачные, до краев наполненные болью места, в которых бедные женщины расплачиваются за свое сладострастие.

Мужики бегают вокруг, орут во все окна — и тоже расплачиваются. Зато потом — радость.

* * *

В каждой мудрости есть доля правды.

Я знаю самого великого неудачника всех времен и народов — это Пит Бест.

* * *

«Когда Джон Кеннеди стал президентом Соединенных Штатов, он спросил у своего министра обороны: “Сколько раз мы можем уничтожить СССР?” Тот ответил: “Двадцать раз, а они нас — только пять”. На что Кеннеди ответил, что достаточно и одного раза…»

(Из газет)

* * *

Нет, по-своему американец чудесен. Но не дай бог, если он заполонит собой весь мир…

* * *

Купаюсь в собственной скромности. Какая я все-таки сволочь!

* * *

Иногда одна-единственная фотография расскажет о стране или о месте гораздо больше самого внушительного текста.

* * *

Воспоминание о давно уже исчезнувшей «Пышечной» всякий раз заставляет влажнеть мои не такие уж и сентиментальные глаза. И дело не в ней самой (она располагалась напротив моего дома и была совершенно обыкновенной) и даже не в пышках (исключительно, кстати, вкусных), а в машине по их изготовлению — невероятной, огромной, пузатой, стеклянной, поставленной на всеобщее обозрение. Восторг всякий раз охватывал меня, малолетку, когда приближался я к живой, дышащей, безостановочно работающей махине. Внутри машины творилось нечто невообразимое! Железной клешней захватывала она очередную порцию возникающего, казалось бы, из ниоткуда теста и шлепала порцию в формочку, в которой шипело масло, — конвейер двигался по кругу. Поначалу нечто белое, бесформенное, на глазах у нас, изумленных детишек, намертво прилипших к стеклу (от этого стекла не то что за уши оттащить, от него отодрать не могли никакие родители), превращалось в очередное румяное чудо, которое сгребала потом и присоединяла к таким же пышкам не менее румяная пышечка-продавщица… А машина работала, она сопела, вздыхала, двигалась всеми своими частями, и от бесконечности ее труда у меня всякий раз захватывало дух.

Это было феноменально, это было завораживающе, это было слишком здорово — пожалуй, ничто не могло сравниться с этим в моем не таком уж и богатом событиями детстве…

Машина по изготовлению пышек.

Человек — удивительное существо. До сих пор не по могучему Союзу грущу я, не по растворившейся куда-то суровой мощи, не по знаменам и лозунгам ушедшей страны, а по ней, усердно трудящейся в обыкновенной, давно уже растворившейся во времени, несуществующей ныне незатейливой советской «Пышечной».

Я тоскую по той машине.

Ибо только тогда, когда я прикасался к ее стеклу, мир для меня превращался в сказку.

Ибо только тогда, потрясенный ею — ее клешней, ее усердием, ее поистине неутомимой деятельностью, — признаюсь, я был по-настоящему счастлив…

* * *

Мне очень нравится название одного из лекарств: «Настойка пиона уклоняющегося».

Уклоняющийся пион — перед глазами сразу встает нечто во фраке, в белых перчатках, донельзя утонченное, донельзя аристократическое, обрызганное духами и обязательно уклоняющееся…

* * *

Две удивительные страны: Буркина-Фасо и Кот-д’Ивуар. В первом случае приходит на ум фасоль. Во втором — так и видишь перед собой важного напыщенного кота д’Ивуара.

* * *

Что за сор — человеческий мозг! Какая невиданная помойка мыслей!

* * *

Ислам при всей своей внешней суровости исключительно милосерден к мужчине. Он дает ему право полигамии…

* * *

У меня отвратительный характер. Я пессимист. Не чужд алкоголю. Кроме того, терзаюсь всяческими неврозами. Короче — я писатель.

* * *

У Эйзенштейна в «Октябре» есть мелькнувшая сцена — поднятый мост, на огромной высоте болтается зацепившаяся за что-то мертвая белая лошадь… Она висит, раскачивается… и падает в воду…

Я думаю почти что с ужасом: сколько же поистине лошадиных сил, нервов и чудовищного количества времени затрачено на то, чтобы снять подобное. Во-первых, найти тушу, причем именно белую (конезавод? живодерня?), во-вторых, доставить ее (перевозка по городу и т. д.), в-третьих, днем развести мост (то есть договориться с огромным количеством ответственных за разводку-сводку людей), в-четвертых, зацепить, в-пятых, сделать так, чтобы лошадь эффектно висела, в-шестых — эффектно упала, в-седьмых, выловить страдалицу из Невы и т. д. и т. п. (и далеко не факт, что все получится с первого дубля!). А еще — дождаться погоды, установить камеры, определиться со светом, синхронизировать целую кучу людей от осветителей до помощников, то есть совершить миллион невообразимейших, сложнейших операций… и это все ради пяти — десяти секунд экранного времени…

Бедные киношники! Сценарист, весь в тепле и уюте, валяясь на кушетке, прихлебывая коньячок, озаренный, воскликнет: «Что, если предложить вот такой вот поворотик сюжетца-с, этакий штришок-с…» И предлагает одним росчерком свой штришок: «На поднятом мосту, зацепившись, висит мертвая лошадь — символ страданий трудового народа. Затем она падает…»

И затем, погоняемый свихнувшимся на штришке режиссером, муравейник из ассистентов, осветителей, операторов, рабочих, короче, целая куча народу в поту и мыле, под дождем, снегом или в несусветной жаре часами и сутками корячится, останавливая движение целых районов, разводя мосты, доставляя лошадей и проч. и воплощая озарение…

Те, кто снимает фильмы, — святые…

* * *

Честолюбие у меня, конечно, есть, но оно какое-то вяловатое. Стоит по голове погладить — и все. И здорово! И больше ничего не надо.

* * *

Ругать Сталина — это все равно что крыть целую эпоху.

* * *

В Кронштадтском морском соборе мозаичный пол — сплошное напоминание о диснеевской «Русалочке»: повсюду под ногами удивительно яркие мультяшные рыбки и морские коньки…

* * *

Я видел пальцы Рихтера: мне было семь или восемь лет, мой отец привел меня на концерт (кажется, в петербургский Дом композитора), я помню, как поднял Рихтер над роялем руки — и вдруг обрушил пальцы свои на клавиши, настолько мощно, настолько свирепо, что неожиданно полопались струны…

* * *

«Пирамида» Леонида Леонова — нагромождение материала, из которого автор собирался возвести храм… но не успел.

* * *

Самое печальное, когда национальная идея создается на почве ненависти к соседу, когда злоба к бывшему брату — единственное, что лежит в ее основе.

* * *

Я люблю дворников.

Когда вижу оранжевые жилетки во дворе, слышу успокаивающий шорох метлы по асфальту — честно признаюсь, становится как-то спокойнее…

Если дьявол есть воплощение хаоса (он — само разрушение, тектонические сдвиги, огонь, распыление всего и вся), а Бог воплощает собой вселенский порядок и космическую гармонию, то дворник — истинный посланник Господа на земле, истинный его ангел, часто скрывающий свою ангельскую сущность под личиной небритого, невыспавшегося таджика или крикливой тетки в ватнике, хмуро гремящей переполненными бачками.

Дворник, как и положено посланцу света, всегда побеждает.

Возьмите любую войну, любой майдан, любую междоусобицу — все тот же хаос, который в ярости своей стирает с лица земли целые кварталы, щедро покрывает улицы разбитыми кирпичами, расщепленными деревьями, остовами сгоревших машин, окровавленными бинтами, осколками ракет и снарядов, прочим военным мусором… казалось, он неостановим, беспощаден, вечен…

Но всякая, пусть даже самая длительная бойня, всякая пляска подобного беспорядка обязательно заканчивается — таков вечный закон жизни.

И что тогда?

Тогда появляется дворник.

С его появлением сторонники тьмы, все эти чертенята, призванные князем мира сего к разрушению и буйству (неважно, как их там называют — революционерами, террористами, уличными хулиганами, которые за честь почитают вдребезги разнести стеклянную остановку), еще недавно витийствующие, заливающие все вокруг себя огнем, крушащие и растаптывающие, сеющие развалины и мусор, исчезают, как тени в солнечный полдень.

Дворник же принимается за работу…

И будьте уверены — в результате его неторопливой размеренной деятельности следы самой ужасающей анархии, самого невероятного разрушения обязательно исчезают. Через день, через два, через год — неважно, но стирается копоть со стен, увозится щебенка, засыпаются ямы, высаживаются деревья…

И вновь торжествуют чистые улицы, свежие дома, вымытые с шампунем лестничные клетки…

То есть торжествует Господь.

* * *

Кажется, впадаю в детство — вновь начинаю любить кино.

* * *

В юности мечтал стать рок-музыкантом. В молодости (когда поумнел) — литератором. Сейчас, в так называемой зрелости, предел моего мечтания — пенсионерство.

* * *

На острове Котлин есть город-герой Кронштадт.

При въезде в тот славный город есть заброшенное лютеранское кладбище.

Редкого посетителя встречает на скромной и единственной его аллее обелиск, на котором указано, что где-то здесь, в этой черной сырой земле, покрытой опавшими листьями, похоронен Фаддей Фаддеевич Беллинсгаузен.

Слава богу, что удосужились поставить хотя бы знак-упоминание!

Потому что сама могила утеряна.

Каждый раз, когда я навещаю Кронштадт, то прежде всего заглядываю сюда, в юдоль вечности, на скромную аллейку в редком лесу и останавливаюсь перед этим упоминанием.

И думаю.

И мысли мои, честно говоря, горькие…

Уже за одно то, что сделал умнейший и образованнейший Фаддей Фаддеевич на посту главного командира Кронштадтского порта и военного губернатора Кронштадта для города, к месту его упокоения должна была быть проложена незарастаемая народная тропа.

Кроме всего прочего: радения о флоте, создание великолепного Петровского парка и кронштадтских благоустроенных улиц, выдающейся службы на благо отечеству, тяжелейших кругосветных плаваний — адмирал, осмелюсь напомнить, вошел не только в российскую историю, но в историю всего человечества.

Ибо Фаддей Фаддеевич Беллинсгаузен открыл Антарктиду.

Только вдумайтесь: на всех атласах, на всех языках огромного многонационального мира запечатлено это имя.

Только вдумайтесь: здесь, на этой земле за каких-нибудь семьдесят лет была забыта могила человека, равного по значимости Колумбу!

Ведь она была! Еще каких-нибудь сто лет назад она здесь была.

На небольшом, да что там говорить, крохотном кладбищенском участке мы умудрились потерять даже не национальную — мировую святыню!

Да, за истинную могилу Колумба до сих пор спорят две страны. Да, место упокоения Магеллана могут назвать лишь примерно — но ведь с тех пор прошло столько времени! И то, и то…

Фаддей же Фаддеевич Беллинсгаузен скончался в 1852 году — почти что вчера.

Его именем названо море в Тихом океане, мыс на Сахалине, остров в архипелаге Туамоту, залив в море Лаптевых, ледник и кратер на Луне, астероид главного пояса и научная полярная станция. Он вошел во все учебники истории, во все справочники, посвященные географическим открытиям, во все анналы…

Подобно Гагарину, Чайковскому, Толстому, он — знаменитость, гордость и бренд страны.

А его могила — не где-нибудь на Камчатке или в Папуа — Новой Гвинее — здесь, в центре нашей российской цивилизации, в славном Кронштадте, буквально у всех нас под носом, на кладбище, рядом с которым живет и трудится целый город, которому скромнейший и великий Фаддей Фаддеевич Беллинсгаузен отдал столько сил и времени, — пропала, ушла в небытие, растворилась среди других редких холмиков.

И боюсь, что навсегда.

* * *

Бисмарк о Марксе сказал следующее: «С этим бухгалтером мы еще наплачемся…»

* * *

История войн с каждой своей страницы вопиет о том, что человек — животное. Мало того — животное исключительно опасное.

* * *

Организм любого государства никогда не бывает полностью здоров. В нем всегда бродят болезнетворные бактерии, которые только и ждут своего часа.

* * *

Как вам такое выраженьице: «Кремль ворочался в своей берлоге и глухо ворчал»?

* * *

Несмотря на свою тогдашнюю молодость, отвлекающую то на одно, то на другое, хорошо помню, как в 1990-е годы распадался писательский Союз.

В то время Шереметевский особняк Союза писателей, величавый, словно вельможа, еще светил всеми своими парадными окнами. Еще загоралась лампа в его бильярдной, а двух уровневая библиотека принимала посетителей. И ресторан, знаменитый ресторан Союза, в который набивались по вечерам литераторы и кагэбэшники из Большого дома на Литейном для совместного распития водки и неизбежного после этого братания, радушно распахивал объятия и серьезным сосредоточенным классикам, и такой, как и я тогда, «шелупени»…

Но уже что-то ломалось внутри отлаженного организма, шли какие-то процессы, что-то уже искрило, что-то не состыковывалось.

Поначалу отовсюду слышались шепотки, затем споры, затем…

Помню двух почтенных старцев, в одном из переходов Шереметевского дома столкнувшихся между собой.

Помню их указательные персты, словно пистолетные дула направленные друг на друга, помню ругань, в которой то и дело проскальзывало: «37-й», «Заседание в Белом зале», «Дело Зощенко и Ахматовой».

Я никак не мог взять в толк, отчего они так возбуждены…

Непонятны были обоюдные обвинения седовласых голов. Единственное, что запало в память, — какой-то там пресловутый Белый зал.

Дальше — больше: мои дорогие союзовцы стали делиться. Делили кабинеты и стулья, собирали собрания, теснились опять-таки в коридорах и комнатах, кричали, плакали, умоляли, обращались к кому-то и кого-то проклинали — и вновь хором и поодиночке вспоминали прошлое, призывая на помощь Столыпина и американскую демократию…

Мелькали резолюции, съезды, плакаты…

«А где ты был, когда обсуждали статью Жданова о журналах “Звезда” и “Ленинград”?» — «А как ты голосовал по поводу Зощенко?»

Судя по всему, старикам было о чем вспоминать.

Потом мне, недорослю, объяснили — Союз окончательно делится на «правых» и «неправых», на «либералов» и «почвенников», на «демократов» и «государственников»…

О, боги! Остался единым и неделимым Союз композиторов! Даже в то время процветал Союз архитекторов! Несмотря на почти ежедневные драки в баре, благоденствовал, по сравнению с нами, Театральный союз…

Писатели решительно разделились.

А затем?

Затем, словно в отместку, сгорел Шереметевский дом со всеми своими резными креслами, залами, библиотекой и всем прочим — старинным, уютным, вечным, — и всех — и «демократов», и «почвенников» — вышвырнули вон «во тьму внешнюю, в скрежет зубовный»…

Особняк после восстановления прибрали к рукам розовощекие и жизнерадостные новые хозяева жизни. «Либералы» и «славянофилы», одинаково осиротевшие, одинаково обнищавшие, «стуча ботинками» разошлись по домам. Митинговать стало решительно негде: ни комнат, ни стульев более не существовало. Что касается новых хозяев — трижды плевать им было и на «сидельцев в сталинских лагерях», и на пресловутое «ждановское выступление»…

В 90-е годы погорельцы пытались собраться в каких-то библиотеках, мыкались (и те и другие) по каким-то углам: все еще грозились и бесконечно постановляли…

Помню, как-то брел я по Невскому с очередного собрания и увидел: навстречу с собрания (только со своего) бредет мой «идеологический оппонент», ныне покойный Гена Григорьев. Так и столкнулись возле Елисеевского магазина.

— Ну что?! — воскликнул знаменитый поэт. — Морду, что ли, тебе набить?

Обнялись мы да и «раскатали» бутылочку.

* * *

Каждый год 7 марта, накануне «дня», картина поистине удручающая: в метро целый вагон унылых женщин с не менее унылыми водянистыми цветами… То здесь, то там вскакивают и уступают места поддатые мужички, похожие на мелких оживленных собачек.

Бедные дамы едут, уткнувшись глазами в пол.

Тюльпаны, тюльпаны, тюльпаны…

* * *

Так называемый жизненный куш, как правило, срывает один из миллиона, и срывает такой ценой, о которой не принято говорить…

* * *

Американский образ жизни всегда побеждает лишь потому, что из всех идеологий он наиболее приближен к человеческой природе…

Человек хочет шоу — американский образ жизни дает ему это.

Человек хочет денег — американский образ жизни дает.

Хочет самовыражения — сколько угодно.

Хочет раскрепощения — пожалуйста.

И т. д. и т. п.

Всей своей сутью, всем вышеперечисленным он постоянно плодит Цукербергов, Фордов и Вандербильдов…

Вот почему в столкновении с американским образом все другие доктрины, направленные на «духовную сторону человечества» (коммунизм, исламизм и проч.), рано или поздно терпят крах…

* * *

Запомнилась прочитанная где-то быль — ну прямо с Библии сошла!.. Когда Розанов умер, его рядом с Леонтьевым похоронили. После революции в кладбищенской церкви расположилось Общество слепых. Так вот, слепые, посещая общество, постоянно натыкались на могильные кресты двух философов. Это слепых настолько разозлило, что в конце концов они расколотили кресты своими палками.

Примечания

1

Перевод Б. Л. Пастернака.

Content

Жизнь идиота

Часть I. Книга «Джунглей» (фотография времени)

Часть II. Записки идиота (1989–2016 г г.)

Примечания