Исраэль Шамир

Что такое Израиль

Скажите братьям вашим: мой народ,

И сестрам вашим: утешение мое.

Осия 2:1

Часть I. Источники и святыни

Глава I. Деревенский родник

Летом пересыхает наша страна, и только в глубоких долинах, вьющихся меж гор, продолжают бить родники. Осенью крестьяне обивают маслины и собирают виноград. Зимой зеленеет пустыня, и бедуины ведут стада на восток. Весной цветет миндаль, снегом покрывая холмы. Улицы городов наших узки, дома сложены из камня, рыцарские замки торчат на вершинах…

В отчаянии роняю перо. Кому будет понятен мой рассказ о темных, неуловимых, потаенных прелестях Святой земли? Не о знаменитых и прославленных храмах, куда стекаются миллионы паломников, но о нехоженой глубинке, в стороне от главных дорог? Кому будет понятна абсолютная причастность, влюбленность, одержимость моя ее масличными деревьями, смоковницами, родниками, террасами, коренными обитателями ее – и моя оторванность, нездешность, пришлость? Можно ли выразить это по-русски? Ведь только в наши дни[1], стараниями Фазиля и Чингиза, русский становится языком всемирным, пригодным для описания обычных чувств жителей необычных мест. Нет у меня и веры в общность жизненного опыта моего и читательского, ставшей столь нужной с тех пор, как перестали составлять книги на языках мертвых и бессмертных, безместных и универсальных, – слишком давно оказался я в этой земле, где едят лотос пополам с хуммусом. Но я не могу и отказаться от частицы себя, от своего заморского рождения, от своей русской Палестины и избрать другой язык.

Я родился, как и ты, мой читатель, в холодной стране ржи, картошки и молока, и нет у меня удела в стране маслин, смоквы и винограда. Молодым парашютистом я бегал по закрытой со всех сторон долине Мардж-Саннур, где белый туман по утрам стелется по земле новогодней оконной ватой, и за колючей проволокой военного лагеря видел крестьянина, рыхлившего сохой землю круг масличных деревьев. Ах, как я завидовал ему, Дауду из Бейт-Лахма, Элиасу из Хизмы, Ибрагиму из Абуда! Почему мне не было дано родиться в доме у источника, на склоне холма, по которому разбегаются козы, рядом с виноградником! Почему мне было суждено оказаться в городских гетто? Если б можно было переметнуться из поселений и городов, застывших в круговой обороне, в стан этих сел, славных маслинами и виноградом, клянусь, я стал бы перебежчиком! «Уличенный в высокой измене, под кривыми мечами батыров коснулся б земли», – писал другой изменник своего народа, пишущий по-русски казах Олжас Сулейменов.

И вдруг я понял, что остался один, и потерял всякий резон писать по-русски. Увы, я утратил и тех читателей, кого, подобно мне, унес из России в Святую землю высокий гребень весны народов. Большинство моих двойных соотечественников, русских евреев в Израиле, не видали родников в пустыне и не пили кофе с феллахами. Я представляю себе тебя, мой израильский русский читатель. На пенсии, под семьдесят, инженер из Днепропетровска, учительница из Одессы, мирно живущие в многоквартирном доме – шикуне – в Холоне. Почему он пишет про арабов? Араба вы видали – на базаре или на стройке, когда проходили мимо. Сущий разбойник с виду, усатый, он нес кирпичи в руках. Батюшки, ведь зарежет! – мелькнуло в голове, и сердце екнуло. Но пронесло. Араб – это гой, вроде украинца, только более дикий. Ему бы погром устроить или вовсе всех евреев вырезать. Что вы понимаете, молодой человек? Мы прошли войну, эвакуацию. Мы их видали. Звери, да и всё. У вас по-комсомольски бьется сердце, когда вы слышите строгие, но справедливые слова рабби Каханэ. Он все понимает. Еврейское сердце. А идише херц. Может, сейчас еще нельзя всех выселить, но придет время…

Не нужен мой рассказ о палестинской глубинке и коренным израильтянам: одни хотели бы от нее отделаться, другие – уничтожить, превратить в заасфальтированный жилмассив.

И массовому туристу она не нужна: к известным святилищам проложены шоссе, а неизвестные… гм-м… неизвестны. Цивилизация оттеснила патриархальную и буколическую Палестину в глушь, подальше от больших городов и больших святынь. Но там, в считанных милях от отелей и храмов, сохранилась суть Святой земли, не зависящая от библейских и евангельских реминисценций. Ради нее, ради поисков этой сути, стоит писать.

В Японии, где родился мой сын и где я сам родился в очередной раз, увидев цветение вишни в горах, в Японии, где я научился видеть мир по-новому, в Японии названия городов и стран не случайны – своими иероглифами они раскрывают суть этих мест, суть вещей. Японское название Нагорья можно составить из трех иероглифов: дерево, источник, святое место на вершине. Можно прибавить четвертый – деревня между источником и святым местом. Но главное – это наблюдатель. Надо увидеть все это попросту, без экзотики. Присесть на склоне холма, споткнуться о серый камень, уколоться о колючку, обойтись без очков и стекол автобусов. Увидеть дерево. Но это легче сказать, чем сделать.

В каждом языке есть свои иероглифы, свои символы, которыми легко выразить чувства. Написал «березка» – и защемило сердце. Написал «смоковница» – в лучшем случае напомнишь о евангельской притче. Два шанса из трех, вы не знаете, что такое смоковница, а это мое любимое дерево. Его листья огромны, мягки, бархатисты, разлаписты. Все оно мягкое и тенистое. Когда плывешь вниз по быстрой Хасвани и ветки деревьев хлещут тебя по лицу, одна смоковница не бьет, но ласкает. А если день жаркий – хоть на миг, да прикроет тебя от солнечного зноя. Смоковница любит воду. Идешь по сухому руслу – вади, – ищи смоковницу на склоне: возле нее может отыскаться родник, или колодезь, или хотя бы собирается дождевая вода.

Самая красивая – мэрилин монро смоковниц – растет в неширокой долине Алара, над ручьем, истекающим из-под ступеньки террас. Ручей плещет по камешкам и орошает долину, а над этой струйкой живой воды стоит смоковница, невысокая, но бесконечно развесистая, разросшаяся в малый лесок. Тень, вода, сладкие плоды – кратчайшее описание земного рая – ожидают путника осенью у источника Алара, возле башни крестоносцев.

Смоковница росла в Эдеме, из ее листьев Адам и Ева сделали себе первые одежды. Форма листа, напоминающая мужской корень, объясняет выбор мифотворца. Но каприз переводчика Библии сделал их «фиговыми листами», а дерево – «смоковницей». Если нужно указать на квинтэссенцию Святой земли, вечной, дивной, нетронутой, не разрушенной, не отстроенной, я указал бы на сень смоковницы Алара в день созревания смокв. Смоквы восхитительны на вкус; сине-зеленые, чуть перезрелые, совершенно сахарные, они похожи на счастье. Поздней осенью в Нью-Йорке, в Вилледже, за полночь, я купил смокву и благословил Давшего дожить до новых смокв. Это была первая смоква года для меня, давно не бывавшего дома. И я ощутил острый приступ тоски по дому, по несуществующему дому у источника в тени смоковницы.

Яростное солнце жжет землю Нагорья. Но стоит вступить в тень смоковницы, как сразу овевает прохлада и даже, откуда ни возьмись, поднимается ветерок, которого не было минуту назад. И для этого не нужна мэрилин монро – подойдет любая, в Вади-Дильб за Рамаллой, в долине за Лифтой или у источников Вади-Фара.

Второй иероглиф Святой земли – источник. Возьмем один, хотя бы потому, что он ничем не примечателен. Эйн-Тапуах, Яблоневый ключ, воспетый – ну, упомянутый – в Библии. Источник села Ясуф в сердце гор Самарии. Там, где от старой караванной дороги из Рамаллы в Наблус ответвляется к истокам Яркона новое шоссе на Рош-ха-Аин, прямо на повороте стоит безобразный бетонный монстр, окруженный колючей проволокой со сторожевыми вышками, – еврейское поселение Кфар-Тапуах, Яблоневое село. Но настоящий Тапуах – село при источнике, «яблоко» Яблоневого ключа – находится в двух километрах от перекрестка по старой, «арабской», дороге на Сальфит; новая, «еврейская», дорога обходит его стороной и идет прямо к следующему поселению.

В наши дни село называется Ясуф, и оно ничем не славится, разве что своими тяжелыми красными сладкими гранатами. Узкая асфальтовая дорога тянется прямо по селу, утопающему в зелени. Дома Ясуфа прекрасны, сложены из светлого мягкого камня; новые ворота указывают на процветание. Дети чистые и умытые – здесь не боятся зависти соседей и дурного глаза и не посылают детей на улицу в обносках.

Там, где кончаются дома, направо убегает утоптанная тропинка. По этой каменистой дорожке можно за несколько минут дойти до источника – живого сердца Ясуфа. Источник – самое важное, что есть в селе; он важнее села – его мать и отец. Каменная стена, море зелени. Яблоневый ключ повторяет знакомые по открыткам и фильмам черты Баниаса, огромного истока Иордана. С первого взгляда ключ не поражает воображения: вода бьет из расселины, рядом трубы и водопой для скота. Но это лишь с первого взгляда. Настоящий ключ скрыт в глубине. С веками древнее его жерло опускалось все ниже и ниже, ветры наметали над ним курган. Не было бы тут людей, забрось они землю, источник исчез бы, вода сочилась бы во многих местах у основания кургана. А может, ключ и вовсе заглох бы.

Но сколько ни разоряли войны Нагорье, села не пустели, они лишь отползали на несколько метров в сторону. Так, в древности село Тапуах стояло, видимо, к западу от современного Ясуфа, на холме Тель-Шейх-Абу-Зарад. Там осталась древняя священная роща и ве́ли – местная святыня, третий иероглиф Нагорья. В древности вели был капищем местных богов Ваала и Астарты, а теперь это маленькое квадратное здание с белым куполом называют гробницей шейха Абу-Зарада. Село подвинулось ближе к роднику, а вели остался памяткой старого поселения.

Подлинный, древний Яблоневый ключ отыскать легко. Отойдите от нынешнего истока метров на десять, и вы обнаружите устье прямого, относительно нового туннеля. Вода ключа течет по туннелю – практически крытому плитами глубокому рву – прямо в сады Ясуфа, расплескавшие море зелени вокруг. Войдите в туннель – это можно сделать почти не сгибаясь, – отшагайте под землей десять шагов обратно к источнику, и вы увидите резной, вырубленный в скале зев. Солнечный свет проникает меж неплотно прилегающих плит свода, позволяя оценить мастерство древних каменотесов. У этого источника Авраам поил овец, пророк Илия отдыхал возле него, спасаясь от погони; Иисус беседовал здесь с учениками. Впрочем, то же самое можно с равным основанием сказать про любой другой заметный источник Нагорья.

Сегодня к нему приходят жители Ясуфа, пригоняют сюда своих овец. Правда, нынешняя Рахиль обычно ходит по воду, чтобы напоить животных, с жестяным бачком из-под маргарина или кошелкой с пластмассовыми бутылками вместо кувшина. Дома воду переливают в огромный кувшин, зир. Палестинский зир, кувшин из необожженной глины, становится только лучше с годами. Поначалу зир легко пропускает воду, и чистая, родниковая влага сочится сквозь его пористые стенки. Кувшин свободно дышит, и потому вода в нем сохраняет прохладу подземной реки. Со временем кувшин матереет, перестает пропускать воду, и тогда в нем можно держать вино и елей – два основных продукта Нагорья. Но ключевую воду лучше всего пить из молодого зира. Жители городов, неприхотливая раса, не знают подлинного вкуса воды, поэтому и перешли на кока-колу. Вода с трудом переносит человеческое вмешательство: пропусти ее сквозь трубу – и она уже ни на что не годна.

Понимая это, японцы ключевую воду для чайной церемонии черпают бамбуковым ведерком. А палестинцы пьют воду из зира. Но к ключу они ходят с жестянками или бутылками: они долговечнее, их легче спускать в колодезь, они дешевле и напоминают о прогрессе. Палестинцы уже не настолько бедны и еще не настолько богаты, чтобы обходиться амфорами.

У источника села Ясуф можно увидеть одну из неизменных черт Святой земли: вечно текущая вода орошает смоковницы, гранатовые деревья, овощи и прочие посадки селян. Две основные культуры Нагорья – лоза и олива – обходятся дождевой влагой. Прочие культуры, нуждающиеся в поливе, могут расти лишь ниже источника. Поэтому села Нагорья стоят над источниками, а крошечную орошаемую площадь никогда не застраивают.

Село Нагорья можно условно представить себе как три яруса: на вершине холма – святое место, вели; ниже, на склонах, – дома; у подножия – источник и под ним – сады, основание пирамиды. Обычно соображения обороны не позволяют строиться внизу, у воды, но и там, где могли бы дотянуть крепостную стену до источника и включить его в «черту поселения», жители этого не делают, чтобы сохранить сады под источником.

Желая обеспечить подачу воды в селение в случае осады, жители Нагорья идут на всякие уловки – врезают в скалу горизонтальные и вертикальные шахты, как мы увидим впоследствии, но не посягают на сады. На склоне под источником крестьяне выкладывают террасы, образующие крохотные делянки. По ним идет постоянным потоком вода. А еще ниже, в долине, сады уступают место поливным полям, как в селе Дура-эль-Кари, знаменитом своими тыквами. Село это стоит к востоку от дороги из Рамаллы в Наблус, к югу от Ясуфа. Его источники – четыре больших устья подземной реки – ниспадают каскадами в водосборник, откуда вода растекается по оросительным каналам на поля и сады маленькой плодородной долины, лежащей между Дура-эль-Кари и более древним Эйн-Ябрудом.

Но вкус воды в каждом источнике свой. Вкуснее всего она в самом близком к селу роднике, Эйн-Дура. К нему ведут вниз несколько ступенек, ложе его выложено камнем, а напротив него на каменной завалинке сидят женщины с ведрами и жестянками в ожидании своей очереди. В засушливый год вода медленно и лениво бежит из короткой трубы-желоба, загнанной в выход родника, и у женщин остается вдоволь времени посудачить, перемыть соседкам косточки и поговорить о парнях, которым сюда доступа нет. Мужчины стоят в сторонке, поглядывают, но подойти не смеют – таков уж деревенский обычай. Поэтому ключ – женский клуб. Лишь изредка приковыляет дряхлый старик с глиняным кувшином за водой для кофе. Хотя в село и протянут водопровод от мощного источника Эйн-Самие, крестьяне предпочитают пить воду Эйн-Дуры, идущую прямо миджабль (из горы), минАлла (от Бога).

Европейцам трудно понять чары источника. На севере, в Европе, текут реки, каждая из которых полноводнее, чем все наши ручьи, вместе взятые. Но у нас вся история, вера, святость бьют из-под земли с ключевой водой. Что за драматические истории связаны с ключами Святой земли! Эйн-Султан в Иерихоне, воду которого исцелил пророк Елисей; Тихон – по его руслу шли воины Давида на штурм Иерусалима; у Назаретского источника архангел Гавриил приветствовал Деву Марию.

Если так, спросит читатель, почему мы задерживаемся у ничем не примечательного Яблоневого ключа Ясуфа или четырех родников Дура-эль-Кари, которые «на карте генеральной синим кружком означены не всегда» да и с особо важными событиями не связаны? Именно поэтому! Ведь цель наша – понять Святую землю, ее суть, ее особенности. У знаменитых источников можно отметиться, но трудно ощутить святость, которая не сопряжена с одним событием или одной фигурой, но изначальна присуща земле вне связи с Моисеем, Иисусом или Мухаммадом. Под святостью я подразумеваю одно: ее ландшафт неподражаемо создан для духовных поисков, для духовного возрождения. Сотни и тысячи людей обрели благодать, прозрение, пророческий дар или забвение в Святой земле. И ныне она не утратила способности пробуждать душу человека, но трудно найти благодать в наводненном туристами старом Иерусалиме или у источника Марии в Назарете, среди сотен пожилых и усатых паломниц.

Нечто подобное имел в виду Федерико Феллини, когда писал: «Туристские достопримечательности Рима только мешают понять город, да и узреть их воочию трудно, потому что туристы смотрят на них сквозь призму виденных фотографий и открыток. Как можно разглядеть Колизей, если инстинктивно реагируешь на него так: „Ну прямо как на открытке". Нужно биться много лет, чтобы просто увидеть и понять Колизей».

Феллини прав. Культурные ассоциации, история, память пилигримов наваливаются тяжким грузом на малые источники и погребают их под собой. Приходится напоминать себе: источник – это источник, место, откуда пьют воду люди, и овцы, и смоковницы. Лишь возвратясь к этой простой сути, мы сможем обрести благодать. И только после этого, постигнув малый родник, мы сможем «просто увидеть и понять Колизей».

Чтобы понять духовный поиск пророков, нужно поставить себя на их место – оказаться у безымянного источника на безымянной высоте. Чтобы постичь дух Святой земли, нужно отказаться от осмотра ее знаменитых мест и обратиться к местам непримечательным, вполне обыкновенным и обыденным, каждое из которых могло бы стать величайшей святыней мира, если бы, скажем, был покороче нос Клеопатры.

Святая земля не музей под открытым небом, но совместное творчество Бога и человека. Ведь ни одна земля не существует сама по себе. Скажем, Францию ежедневно и ежеминутно творят французы. И только чудак может любить Францию и не любить французов. Напрасно богатые туристы затворяются в оазисах отелей от докучливых местных жителей, создавших и созидающих Венецию, Тадж-Махал или Храмовую гору, Харам аш-Шариф. Любить страну и не любить ее народ – форма некрофилии, влечение к трупу.

Полная гармония народа и рельефа, эта мечта Льва Гумилева, достигнута в Палестине. Нельзя понять страну, не поняв ее народа. Ведь они неотделимы; феллахи, их оливы, ухоженные ими родники, исхоженные ими горы, белые купола святых гробниц на вершинах – они живут бок о бок и нуждаются друг в друге.

Этот удивительный народ, в жилах которого течет кровь эгейских воителей, сынов Израиля, героев Давида, апостолов Христа и спутников Пророка, арабских наездников, норманнских крестоносцев и туркменских вождей, создал древнюю Звезду Гассула, написал Библию, построил храмы Иерусалима и Гаризим, дворцы Иерихона и Самарии, церкви Воскресения и Рождества, мечети Харам аш-Шариф, порты Цезареи и Акки, замки Монфор и Бельвуар, шел рядом с Иисусом, победил Наполеона и разбил израильтян при Караме. Его заряд не выдохся. Поэзия Махмуда Дарвиша, мудрость Эдуарда Сайда, чистое оливковое масло, пыл молитвы и мужество детей на баррикадах Рамаллы доказывают это поныне.

Все народы замечательны, но каждый замечателен по-своему. Европейские колонизаторы не очень-то различали туземцев. Для них все неевропейцы были на одно лицо. В Российской империи азербайджанцы, узбеки, крымчане, коренные сибиряки, казахи звались просто татарами. Для немецких колонизаторов русские, украинцы, поляки были просто славяне. Израильтяне, как и прочие колонизаторы, зовут всех жителей Ближнего Востока арабами. У алжирского французского писателя Альбера Камю в его замечательной повести «Чужой» нет алжирцев, но есть арабы. Понадобилась деколонизация, битва за Алжир с ее миллионом жертв, освобождение почти всех стран Востока, чтобы наряду с французами и англичанами на нашей планете «появились» алжирцы, сирийцы, египтяне, украинцы, узбеки, казахи и жители Святой земли – палестинцы.

Мы вместе пройдем по Святой земле, в пространстве и времени, и постараемся понять, как она устроена, что делает ее уникальной. Если сможем – найдем Бога, если постараемся – отыщем себя.

Глава II. Верхом на ослике

Первым делом нужно привыкнуть к ландшафту Нагорья. Обычный турист, за восемь дней «делающий» Израиль, уезжает с ощущением разнообразия природы: тут вам и Мертвое море, и горы Иудеи, и зелень Галилеи, и пески Побережья. Израильтяне, в массе своей живущие на Побережье, редко бывают в Нагорье и быстро проскакивают его. Нам, с нашими машинами и привычкой глотать километры, нужно сделать усилие и сбавить темп. Ведь подлинная Святая земля – это только Нагорье, крошечная, смятая полоска земли и камней, которую можно пересечь по длине за два часа на машине.

Познакомим вас с основными героями поэмы. Нагорье – часть Палестины, ее центральный горный массив, а Палестина – часть Великой Сирии, именуемой по-арабски Билад-аш-Шам, Левая сторона. Правая сторона, Яман, – это Йемен. Посередине лежит Аравийская пустыня. Иными словами, если глядеть на Палестину с востока, из Аравии, это плодородный край пустыни. Если смотреть с запада, Палестина – мост между Азией и Африкой, между Магрибом и Машреком, между Месопотамией и долиной Нила. Такое отменное стратегическое положение заметно влияло на судьбы страны, но куда меньше – на характер Палестинского нагорья. Как справедливо отметил лучший географ Святой земли, шотландский проповедник и богослов Джордж Адам Смит, собственно «мостом» служили Побережье и Долины, но не Нагорье, лежащее в стороне от больших дорог из Египта в Вавилон. По Нагорью не проходили войска и торговые караваны – оно было на отшибе, не по пути. Поэтому основные волны вторжения накатывали с востока, из пустыни: оттуда пришли племена Израиля, а позднее – племена Хиджаза, возвратившие Палестину семитам после тысячелетнего правления эллинов.

В пересчете на российские реалии Нагорье – то же Нечерноземье, сердце страны, от Рязани до Вологды. Оно было и остается глубинкой, глушью. Поэтому малость его обманчива. Неспешная трусца ослика, пеший ход или непроезжий проселок растягивают расстояния и останавливают время, позволяя путнику без ненужной торопливости открывать для себя потаенные прелести.

Эстетика Нагорья – сдержанная, лаконичная, японистая: скупая земля, горы, изредка маленький источник в тени смоковницы. Рубенсовского, изобильного, жирномясого, «южного», в горах Иудеи не сыщешь. Только утомив глаз однообразием и сухостью выжженных солнцем гор, можно обрадоваться роднику, оливе, смоковнице.

Господь Бог применил к нашей стране драматургию Беккета: действие тянется долго и монотонно, без единого всплеска, и вдруг герой встал и закашлялся – событие. Будь это более традиционная пьеса, зритель и ухом бы не повел, а тут, утомленный и обманутый монотонностью, подпрыгивает.

Душевная подготовка к встрече с потаенными прелестями совершенно необходима. Уже поэтому труднее всего разглядеть самые близкие к цивилизации прелести. В Эйн-Кареме, деревне близ Иерусалима, где, согласно традиции, родился Иоанн Креститель, под маленькой мечетью бьет источник, украшенный сабилом – каменной плитой с отверстиями для выхода воды.

Сабил – этот любимый жанр архитектуры Востока – сродни фонтану. Вода в нем не бьет струей вверх, а стекает, как в Бахчисарайском «фонтане слёз». Роскошный сабил поставил Сулейман Великолепный в Иерусалиме, на улице Эль-Вад. Знаменит полукруглый сабил Назарета, в тридцати метрах от православного собора Благовещения на Источнике, у большой дороги. В наши дни без воды осталось немало сабилов, в том числе самый причудливый, возведенный правителем Яффы Абу-Набутом на выезде из города на старой Иерусалимской дороге, близ русской церкви Св. Петра и Праведной Тавифы. Сабил села Батир украшен знаком римского легиона, а сабил Эйн-Хание сохранил свои древние римские очертания. Изысканные сабилы можно увидеть в долине Альпухары в Андалусии, этой родной сестре Палестины, и повсюду на Ближнем Востоке.

Сабил и источник Эйн-Карема не хуже любого другого источника в Святой земле. Предание гласит, что здесь Дева Мария повстречала свою родственницу Елизавету, будущую мать Иоанна Предтечи. Лука (1:40) говорит, что эта знаменательная встреча произошла в доме Захарии и Елизаветы, но дома не выдерживают испытания временем, поэтому народная память относит все важные события к источникам, да и что может быть естественней встречи женщин у источника? И сегодня селянку проще всего повстречать у родника, куда она раньше или позже придет за водой. Недаром именно у источника архангел Гавриил сообщил благую весть Марии, о чем повествует Протоевангелие от Иакова.

Католики отмечают встречу Марии и Елизаветы в своей украшенной роскошной мозаикой церкви Посещения на крутом склоне холма. Православные предпочитают источник Эйн-Карем, где ежегодно в праздник Целования Божией Матери и праведной Елизаветы, на пятый день после Благовещения, происходила торжественная церемония: сюда приходили с иконами Богородицы монахини русской Гефсиманской обители, и здесь их встречали инокини близлежащего Горенского русского монастыря, несущие иконы св. Елизаветы. У источника иконы и монахини целовались и радовались великой радостью. В наши дни икону Благовещения Богородицы приносят из Троицкого собора.

Вода источника Эйн-Карем высоко ценилась – англиканский епископ Блайт посылал за ней из Иерусалима за пять километров, сообщают Трамбулл и Мастермен, а в Иерусалиме есть вода и поближе. Но сейчас над родником написано черной краской по камню предупреждение иерусалимского муниципалитета: «Вода непригодна для питья». Канализация жилых районов Западного Иерусалима приблизилась к Вади-Эйн-Карем.

Он остался прелестным, но особого впечатления не производит, особенно если подъехать прямо к нему на машине после пятиминутной езды по пригородам. Я приводил туда друзей, тщетно пытаясь объяснить очарование этого места, но никто из них не задержался взглядом на струйках воды, лениво сочащихся из трех квадратных прорезей в стене под аркой и наполняющих сложенную из камней поилку для скота, этот обязательный (паче сабила) атрибут источника.

Конечно, сабил порядочно захламлен. Там увидишь и шкурку от банана, и апельсиновую корку, и пару окурков, и целлофановую обертку от вафель, и пустую белую коробку с красно-золотыми буквами «Тайм». Многие источники, в том числе и наиболее впечатляющие, замусорены. Но ведь от этого можно и отмахнуться. Красоты Востока редко блистают чистотой. Что может сравниться с Бухарой по красе дворцов и запаху мочи? Маньяки чистюли пусть сидят в норвежских городишках и дохнут со скуки. Где жизнь – там грязь. Это подтвердят вам жители Нью-Йорка, Парижа, Лондона и Каира. Итак, не в грязи дело. Если бы источник Девы Марии был девственно чист и убран как невеста (а это может еще произойти, если питтсбургский миллионер захочет переименовать его, скажем, в источник Зуси Бухбиндера и отпустит на это соответствующую сумму в Фонд Иерусалима, благотворительную организацию, готовую переименовать и Стену Плача за приличествующую мзду), даже и тогда он не произвел бы на избалованного дорожными видами путешественника должного впечатления. Его бессознательно сравнивали бы с сотней фонтанов от Рима до Брюсселя, с речками, морями, наконец, фонтанчиком, плещущим в отеле, – и отворачивались. Мешает и близость Эйн-Карема к Иерусалиму, и общий вид бывшего села, больше напоминающего преуспевающий модный курорт, и плакат, призывающий туристов выключить кондиционеры в автомашинах (а-а?!), и отсутствие овец, ослов и крестьянок с кувшинами. Источник вырван из контекста, он чужой этим богатым виллам, заступившим место былой деревни.

Итак, созерцание источников требует подготовки. Нельзя подъехать и с налету прийти, увидеть, победить. Подготовка, возможно, важнее самого источника. Я разработал для себя особую методу подготовки к неприметным прелестям. Одной осенней виноградной пятницей я поехал с утра в Хеврон, где этот день посвящен не только молитве в Эль-Харам эль-Ибрагими, мечети над гробницей Авраама-Ибрагима, но и ярмарке скота. Не то чтобы ярмарки не сыскалось ближе – по пятницам скотом торгуют и в Иерусалиме, у северо-западного угла крепостной стены Старого города, на склоне долины Кедрон. Там можно увидеть стада овец, прекрасных коней, ослов и мулов, но цены довольно высоки. Устраивают ярмарку и в Вифлееме, на выезде из города, по старой дороге на Тукуа, но та быстро кончается, и выбор там меньше. Ярмарка Хеврона не испорчена посторонними, нет там ни туристов, ни израильтян, а всё больше крепкие крестьяне из горных сел, сидящие в округе со времен Калеба бен-Ефуне[2], бедуины из Иудейской пустыни и горожане-торговцы.

На этой ярмарке – сук-эль-джамаа (джамаа – это и собрание, и мечеть, и день собрания в мечетях, пятница) – я купил себе превосходную ослицу серой масти с коричневой полосой по хребту, невысокую, но крепкую, как и вся местная порода. Я назвал ее Линдой, сел на нее и поехал домой в Иерусалим. С тех пор, когда выпадал свободный день – а таких дней у меня выдавалось много, – я седлал Линду и ехал в одно из окрестных сел. По дороге останавливался у источника напоить животное и напиться самому, а затем, по приезде в село, толковал с крестьянами о погоде и урожае на веранде, которая заменяет палестинцам завалинку.

Осел – гениальное животное, лучше всего приспособленное к условиям Нагорья. Тропинки в горах круты – слишком круты для лошадей. Там, где конь сломает ногу, осел легко проходит с седоком и ношей. Кормить и поить осла нетрудно, он не капризен и обходится выжженной травой гор, которую летний зной превращает в солому уже в июне. В наших полугородских условиях мы время от времени подкрепляли Линду ящиком дешевых овощей, мешком арбузов или корзиной моркови и помидоров, но ее устраивала и травка – даже то, что сходит за травку палестинским летом.

Характер у Линды был далеко не ангельский: она любила проскакать галопом под низкой веткой в надежде сбросить седока, заехать в колючку, прижать мою ногу к стене или просто остановиться и стоять с настоящим ослиным упорством – все эти приемы были ей не чужды. Несколько раз соседские мальчишки угоняли ее, но мы ее всегда находили: трудно далеко угнать упрямого осла. Через пару месяцев выяснилось, что Линда с приплодом; у ослиц беременность не видна почти до самых родов. Меня одолевали угрызения совести, ведь я лупил ее, когда она упрямилась.

Однажды утром мы проснулись и увидели в саду еще одного четвероногого – крошечного темно-коричневого голенастого осленка Бамби. Так мы стали солидным семейством о двух ослицах. После родов Линда сделалась куда менее упрямой, но и только. Если ей казалось, что Бамби обижают, пускала в ход и копыта, и зубы. Ее упрямство не мешало мне, скорее, помогало замедлить бег времени и превратить экскурсию в путешествие.

В путешествии должен быть элемент приключения, иначе это пустая трата времени и денег. Если вы знаете наперед, что увидите, не стоит пускаться в путь. Между экскурсией и путешествием общего не больше, чем между проституцией и любовью. У каждого жанра есть свои преимущества. Идущий к проститутке точно знает, что получит и сколько за это заплатит. С любовью сложнее: ты можешь получить куда больше, чем ожидаешь, или куда меньше, а во что это обойдется, трудно предсказать. Поэтому любовь не поддается маркетингу.

Попытка заранее свести дебет и кредит любви обречена на провал, как доказал почтенный биограф д-ра Джонсона, Босуэлл. В своем откровенном дневнике этот бережливый шотландец рассказывает, как влюбился в порядочную женщину по имени Луиза и даже подарил ей некоторую сумму денег, считая, что роман с ней обойдется ему дешевле, чем хождение к проституткам. Представьте себе разочарование Босуэлла, когда после близкого знакомства с Луизой он обнаружил у себя несомненные признаки гонореи. Знакомый врач немало содрал с него за лечение – в XVIII веке не было пенициллина, – доказав таким образом, что расчет и любовь не идут рядом (Песнь Песней 8:7).

К паломничеству по селам и святыням Нагорья надо относиться как к любви – или хотя бы как к рыбалке. Вот мы забрасываем удочку в селе Ясуф. Бог даст, поймаем рыбину. Зазовет к себе местный житель на чашку кофе (здесь, как и в любом селе, посторонние в диковинку), авось что-нибудь и поймем. А может, у источника нас осенит благодать или хотя бы вдохновение. Может, мы проникнемся святостью. А может, хулиганы разобьют ветровое стекло машины, колесо спустит, жена вывихнет ногу, и ни один встречный не поздоровается.

Никто не пойдет в компании тридцати друзей ловить хариуса в горном ручье. Нагорье – горный ручей, а благодать неуловимее хариуса. Лучше всего отправляться за ней одному или вдвоем, от силы – втроем. Но дети не мешают. Они обычно лучшее доказательство мирных намерений путешественника.

Я долго не решался посетить источники Вади-эль-Аруб, откуда начинается тридцатикилометровый водовод Понтия Пилата, идущий к Храмовой горе, в Иерусалим. Не решался оттого, что путь к нему пролегает через большой лагерь палестинских беженцев. Однажды мы пошли туда с детьми. Проходили мимо пекарни, заглянули внутрь. Там пекли огромные вкусные лепешки, напоминающие армянский лаваш, поджаристые и пышные, не похожие на круглые двухслойные питы, которые идут на продажу. Деревенский хлеб, хубз балади, не купишь. Его пекут только палестинские женщины, и он имеет мало общего с иракскими или курдскими лепешками восточных евреев. Мы знали его вкус. Наш садовник Хасан, крепкий голубоглазый старик, похожий на моего деда, приносил такой хлеб с собой из села Хусан возле Батира и ел у нас на веранде с кистью винограда. Он всегда делился этим хлебом. Тут, в лагере беженцев Муаскар-эль-Аруб, мы попытались купить такой домашний хлеб. Но одна из женщин выбрала самую большую лепешку, с метр в поперечнике, и подала нашим малышам. От денег она отмахнулась.

За лагерем начиналась долина Благословения (2 Хрон. 20:26), край источников, фруктовых садов и полевых участков, обнесенных невысокими межевыми стенами. Стены эти сложены из камней, собранных тут же, на полях, – ведь здешняя земля до невозможности камениста. Если в старину русским крестьянам надо было выжечь и выкорчевать лес, то палестинским приходится убирать камни. Посреди долины – огромный водоем Биркет-эль-Аруб, немногим уступающий циклопическим водоемам Соломона возле Артаса. В наши дни в нем собирается дождевая вода. Питавшие его старинные водоводы разрушились со временем. Только ближний источник Эйн-эль-Аруб посылает в него воду.

Мы поднялись на гору по пути к дальнему источнику Эйн-эль-Дильбе – по пути можно разглядеть следы водовода. На склоне горы стоял одинокий дом, в нем жила семья с пятью светловолосыми дочками мал мала меньше. Вокруг дома росли плодовые деревья, и девочки то и дело бегали за персиками и сливами и подносили их нам. Мы сидели на ковре в тени смоковницы и смотрели на долину Благословения. Наши мальчики и местные девочки играли, как братья и сестры, с выводком белых кроликов. А дальше, среди рощи, в узкой долине, отходившей от более просторной Благословенной, бил источник Эйн-эль-Дильбе. Картина, характерная для этой части Нагорья: маленький домик над родником, древний водоем, орошающий сады. Напротив ключа стоит старое и порядком заброшенное жилище – такие можно увидеть в альбоме гравюр шотландца Дэвида Робертса, который в середине XIX века познакомил европейцев с видами Палестины.

В следующей лощине вырывается из-под земли источник Эйн-Куазейбе. Возле него – руины древней Козивы, родины крестьянского царя Симона Бар-Кохбы. Столица его лежала к северо-западу от этих мест, в Бетаре, нынешнем Батире. В горах вокруг много пещер, и они, по уверениям местных жителей, тянутся на десятки километров. Одна из них, раскопанная, достигает в длину ста метров, но были здесь и многокилометровые туннели, связанные с водоводом Понтия Пилата.

Следы этого огромного и простого сооружения видны повсюду в Восточной Иудее. В Иерусалиме так мало воды и так много паломников, что приходится строить сложные гидросистемы. Водовод был проложен еще до прихода римлян и нес воду долины Благословения к Храмовой горе, но Понтий Пилат многократно увеличил его мощность. Иудейский историк Иосиф Флавий рассказывает, что духовенство возмутилось, когда Пилат взял для строительства 56-километрового водовода деньги из казны иерусалимского храма. Пилат подослал переодетых легионеров в толпу, и те в момент возмущения достали дубинки и избили зачинщиков.

Вода источника Эйн-эль-Дильбе накапливается в водосборнике, а затем течет, почти на одной высоте, под действием силы тяжести, за пять километров к Биркет-эль-Аруб, прихватывая по дороге воду прочих родников долины Благословения. Из большого водоема Аруба водовод продолжается на десятки километров к водоемам Соломона. Он идет не по прямой – петляет по восточной окраине гор, сохраняя, однако, уровень. Проложили его в диком краю, по кромке Иудейской пустыни. Стенки водовода выложены мелкими камнями, которые скрепляет водонепроницаемый строительный раствор.

Древний водовод наполняет нижние водоемы Соломона, огромные сооружения близ села Артас, где стоит монастырь Богоматери Запертого Сада. В наши дни мальчишки из Артаса плавают в огромных бассейнах, разрывая ряску; крестьянки продают нитки сушеных смокв редким туристам. Часть воды идет в узкую долину Артаса, которая превращена в плодородный, ухоженный сад, зеленеющий меж голых холмов Восточной Иудеи. Артасу не везло в бесконечной междоусобице хевронских сел, его крестьянам часто приходилось подолгу укрываться в массивном средневековом замке Эль-Бурак, построенном мамелюками для охраны водоемов. Один раз артасцев одолели крестьяне Идны, другой – бедуины племени таамре. Во время такого затянувшегося сидения в замке в 1840 году феллахи продали земли, на которых теперь стоит монастырь, крещеному испанскому еврею Мешуламу. В его усадьбе бывали – и живали – в XIX веке самые необычные иммигранты, в том числе основатели Американской колонии в Яффе, швейцарская семья Балденспергер (ботаники, пасечники и исследователи Святой земли), британский консул Финн и молодые евреи из Еврейского квартала Иерусалима, учившиеся здесь сельскому хозяйству и Новому Завету.

В верхний водоем Соломона впадает более новый водовод Пилата, несущий воду из Вади-эль-Бияр. Это пролегающее на большой глубине пятикилометровое подземное сооружение длиннее среднего швейцарского туннеля. Оно начинается напротив еврейского поселения Элеазар, в пещере источника Эйн-эль-Дарадж, в узкой долине с крутыми склонами. Каждые тридцать метров строители прорубали вертикальную шахту для выемки грунта и доступа к воде. Так на современных водопроводах в пустыне Негев через определенные промежутки врезают краны для бедуинов. Там, где кранов нет, бедуины ломают водопровод, чтобы напоить овец.

От водоемов Соломона древний водовод петлями продвигается на северо-восток, огибая горы, и наконец по арке Робинсона взбирается на Храмовую гору. Более поздний водовод Пилата идет прямиком на Иерусалим, проходя под горами и нависая над балками, и завершается в Верхнем городе. Англичане проложили вдоль него водопровод из Эциона к Западному Иерусалиму. Водоводы пришлись не по душе крестьянам: у них забирали воду, которая была нужна им самим, к тому же римляне запрещали сажать вдоль водоводов деревья и злаки.

Англичане постарались восстановить систему водоводов и во многом преуспели. При них вода из Аруба шла верхом к Эциону, к русскому монастырю, ставшему в наши дни военным лагерем. Израильские поселения питает Национальный водовод, несущий воду Тивериадского озера, Кинерета, Яркона и артезианских скважин, пробуренных к подземным резервуарам Нагорья.

В Нагорье начинаешь понимать, как важно было добиться симбиоза между человеком и источником. Без человека родники хиреют или попусту льют воду на каменистые склоны. Чтобы напоить водой сады, насытить ею плодородные узкие долины, нужен труд людей. Но нельзя нещадно использовать подземные реки, чтобы они не иссякли.

Встречаются в Нагорье и источники, оказавшиеся вдали от сел, причем некоторые из них – самые большие в округе. В мирную пору возле них возникают временные поселения, «дачи» феллахов из ближайших сел, их огороды и посадки. Таков Эйн-эль-Ункур, многоводный источник, точнее, целый каскад родников, бьющих там, где дорога из Хеврона на юг поворачивает на Дуру, в складках гор, в вади к западу от поворота. Этот источник вызвал к жизни цветущий сад в сухом русле. Крестьяне русло террасировали, превратив его в череду ступеней, и посадили на террасах плодовые деревья. Летом или ранней осенью хорошо гулять здесь, по заросшему, тенистому вади, среди виноградников, орешника, гранатовых деревьев и смоковниц.

Лучше всего спуститься в вади чуть ближе к Хеврону и дойти до того места, где Вади-эль-Ункур встречается с Вади-эль-Шамс, а затем уже подняться мимо каналов, водоемов и каскадов к дороге на Дуру. Маленький земной рай Вади-эль-Ункур упрятан от глаз проезжающих по дороге из Хеврона на Беэр-Шеву. Можно хоть каждый день ездить среди сухих холмов, между рощами олив и виноградниками, и не догадываться, что рядом – влажное чудо источника. Если пойти вниз от Эйн-Ункура, в вади можно отыскать следы древнего водовода, проложенного к Бейт-Джубрину, или Элевферополю. По пути в водовод вливается вода десятка мелких родников, бьющих среди полузапретных делянок с местным табаком.

Да и совсем рядом с Иерусалимом есть прекрасные живые источники. Вдоль железной дороги идет проселок, соединяющий Бейт-Цафафу и Батир, и у него вашему взгляду предстанет один из самых красивых источников Нагорья – Эйн-Хание, с его римским сабилом. Раньше он звался источником Св. Филиппа. Считалось, что в его воде св. Филипп крестил эфиопского евнуха (Деян. 8:27–39), но сейчас это название присвоено источнику возле Халхула, а Эйн-Хание канул в безвестность. Вода Эйн-Хание, холодная и чистая, стекает в большой водосборник, где можно искупаться и даже – большая редкость для Нагорья – проплыть несколько метров. Здесь пасут коз крестьяне не значащегося на картах села Валаджа, стоящего выше на горе. В дальнейшем мы еще расскажем о странной судьбе Валаджи. Сейчас к источнику можно подъехать по новой, обходящей Валаджу «еврейской» дороге от Малхи на «гору Эверест» (так называется самая высокая точка городка Бейт-Джала).

Чуть дальше к западу лежат источники сел Батир и Хусан. У сабила главного родника Батира, Эйн-эль-Балада, Сельского источника, сохранились следы римской стелы в память о воинах Пятого и Одиннадцатого легионов, покоривших Бетар. Вода из 50-метрового туннеля течет в древний водоем, а оттуда ее получают восемь родов Батира: каждому дается восемь часов для поливки грядок и делянок внизу, в вади. У источника резвятся, постреливая глазами, местные девчонки, и среди них – русая архангельская девочка Настя, вышедшая замуж за сына местного феллаха.

Впрочем, у девчонок и мальчишек Батира немалый выбор: резвиться они могут у любого из тринадцати источников Вади-эль-Джамаа, долины Собрания, или, на иврите, Вади-Мааянот, долины Источников. Все сухое русло ухожено, разграничено на семейные наделы, тщательно засеяно – образец крестьянской заботы. Осенью, после первого дождя, оно нежно и свежо зеленеет.

Замечательная эта вещь – прогулка по Вади-эль-Джамаа! Первым вам попадается маленький и живописный Эйн-эль-Арус, источник Жениха. Он совсем невелик и едва заметен. Следующий – Эйн-эль-Амуд, с обломком колонны в стене водосборника. А затем уже идет самый лучший из них, Эйн-эль-Хавие, источник Любви. Он бьет в пещере, в которую легко попасть. Она состоит из двух подземных зал. В первой вода капает, а во второй бьет сверху – замечательный душ, под которым не грех искупаться.

Но источники – это роскошь, а не железная необходимость для феллахов, не на них зиждется жизнь палестинских сел. Синие кружочки ключей так редко разбросаны по карте Восточного Нагорья, в районе Бани-Наим – Хирбет-эль-Кармил – Ята – Самуа, но и здесь живут люди и пасутся овцы. Там, на солнцепеке, на уступах холмов, посажены оливковые деревья и виноградная лоза, а поближе к Вифлеему – хлеб и овес. Все это растет без всяких источников. Ведь Святая земля не пустыня, где можно заниматься земледелием и снимать урожаи только в оазисах.

В Палестине можно жить на земле в полной гармонии с нею и без источников благодаря двум шагам человека, приноровившегося к здешней природе и приноровившего ее к себе.

Первый шаг – это выбор культур. Основные культуры Нагорья – лоза, олива и хлеб – растут и без полива, им хватает зимних дождей – летом у нас не выпадают осадки. Сельское хозяйство палестинцев – естественное, «зеленое», – основано на том, что есть: грунтовых водах, влаге дождей и росе. Они не насилуют землю глубинным бурением, не нарушают баланса вод, не пытаются произвести больше, чем это возможно без посторонних ресурсов. И этот подход гарантирует высокое качество их продукции.

Вади-Бейт-Джала отделяет еврейское Гило от палестинской Бейт-Джалы и от монастыря Кремизан. В этот итальянский монастырь осенью привозят феллахи тонны прекрасного винограда, сладкого и зрелого, и тут из него давят неплохие вина, из которых лучшее – марсала. Это последний оазис винодельческой культуры Нагорья, захиревшей после победы ислама. В мусульманских селах вокруг Хеврона сохранилась полусекретная традиция виноделия, но это домашнее вино не идет на продажу. Крестьяне Иудеи, то есть Южного Нагорья, выращивают, как и в древности, виноград, и на завтрак каждый феллах берет с собой в поле лепешку и гроздь винограда. Самый лучший виноград – именно из сухих и безводных мест. В полупустыне, возле древнего Аристобула, нынешнего Хирбет-Истамбулие, растут сладчайшие крепкие гроздья. Сравните их с виноградом еврейских хозяйств, скажем из мошава Адерет возле Адулама древних. Виноград в еврейских хозяйствах получает в избытке воду, поступающую с севера по водоводу, этому израильскому эквиваленту великих римских акведуков, поэтому мошавники из Адерета снимают в несколько раз больше винограда со своих участков. Но в природе нет чудес: по сладости, вкусу и крепости их поливной, «разбавленный» виноград сильно уступает выращенному «на сухую» хевронскому.

С рыночной точки зрения выращивать поливной виноград выгоднее: хоть он и стоит дешевле, произвести его можно куда больше. В этой конкурентной борьбе побеждает не лучший. Рыночники – и Дарвин – ошибались. В нашем мире действует иной закон: плохая монета теснит хорошую. Это правило обнаружили еще в Средневековье, когда монархи ради пополнения своей казны вместо полновесной монеты пускали в обращение урезанную. Пока существуют рыночные отношения, плохая монета берет верх. Возможно, как станет ясно из дальнейшего, этот принцип распространяется и на людей, на народы. Мы, выжившие, – плохая монета, вытеснившая хорошую.

Впрочем, израильские порядки обеспечивают сохранение традиционных методов ведения хозяйства палестинцев и победу евреев в конкурентной борьбе нерыночным методом: палестинцам просто не дают воды. Иначе, возможно, и палестинцы поддались бы искушению рынка.

Памятником виноделию остались разбросанные по всему Нагорью давильни, или точила, высеченные в камне. Из любого места в горах до ближайшего точила меньше километра ходу. Их можно увидеть и над Эйн-Каремом, и вдоль «дороги патриархов», и в долине Благословения – всюду, где растет виноград. Но самое внушительное точило находится там, где нет ни источников, ни вина, ни – в наши дни – винограда. Древняя караванная дорога на юг, из Иерусалима в Хеврон, продолжается на Беэр-Шеву, оттуда – на Ауджу-эль-Хафир (Ницану) и Синай. Там, где эту дорогу пересекает новое шоссе Ревивим – Цеэлим, в русле неглубокого Вади-Атадим, среди страшной суши и военных лагерей, прячется огромное точило. Оно состоит из трех уровней: наверху – отделения для виноградных гроздьев, чтобы сразу несколько семей могли пользоваться давильней, не путая гроздья и не теряя времени. Ниже – площадка с бровкой, на которой раскладывали виноградный пасьянс. Здесь доисламские палестинцы поднимали полы своих длинных рубах и давили гроздья босыми ногами. Босые ноги – лучший в мире виноградный пресс, они не дробят косточек винограда, от которых вся горечь в вине. Сок стекал вниз по желобу, на нижний уровень, в высеченные в скале ямы.

Прекрасно сохранился виноградный пресс возле руин древнего Шило (Силома) – он был расчищен археологами. И яма для сбора виноградного сока, и все вокруг покрыто чистой белой византийской мозаикой. Рядом – аккуратно вырубленная в камне яма для воды квадратного сечения. Короткий и глубокий желоб соединяет площадку для давления гроздьев с ямой для сока. А рядом с прессом растет огромный священный дуб и располагаются древние руины мечети Джамиа-ас-Ситтин, которая, видимо, была церковью в доисламские времена и отмечала место, где, согласно традиции, стояла в глубокой древности Скиния с Ковчегом Завета. Тут сохранились византийские колонны. Неподалеку еще две древние церкви – одна была укреплена и модернизована датскими археологами, а другая превращена в синагогу поселенцев Шило. Вина в Шило больше не давят. Лоза Эль-Халсы и Шило, конечно, не ведала полива, как и виноград, который сегодня приносят в монастырь Кремизан.

Вино Святой земли – один из секретов Всевышнего. Суфийские мудрецы называли вином суть веры. Иудеи пьют вино и благословляют Господа каждую субботу. (Правда, ашкеназы разбавляют вино водой в такой степени, что сефарды не могут сесть с ними за стол.) Христиане причащаются крови Христа вином Святой земли. А само имя Христос означает «помазанный елеем». Елей – кровь оливы.

Олива – кормилица палестинцев. Она поставляет масло к хлебу. Содружество оливы, человека, ослика и козы – вот синопсис жизни в Святой земле. Все свободное время крестьянин проводит вокруг своих олив, окапывает, окучивает, заботится. Олива приносит хороший урожай только раз в два года, что породило пословицу «Паам асал, паам басал» (Когда густо, а когда и пусто) на смеси иврита и арабского. Олива сделала жизнь в Нагорье возможной и экономически сносной. В каждом селе – свои оливы и свое оливковое масло, знатоки запросто различают его на вкус. Стоит оно тоже по-разному: масло Бир-Зейта дороже среднего, а еще дороже масло Бейт-Джалы и совсем маленького Шарафата. Маасара – давильня для отжима олив – раньше имелась в каждом селе, но сейчас крупные села обзавелись промышленными установками.

Традиционный процесс выжимки масла состоит из двух этапов – динамического и статического давления. Сначала собранные оливки рассыпают по каменной поверхности горизонтального массивного жернова. Затем запрягают ослика в упряжь, притороченную к деревянной оси вертикального жернова, и ведут по кругу. Огромная тяжесть жернова крушит маслины и выжимает самый первый сок.

Наступает очередь второго этапа, он производится под давлением вертикального пресса, состоящего из деревянной рамы, которая похожа на раму гильотины, только вместо «национальной бритвы» к ней подвешены тяжелые жернова. Раздавленные в кашицу маслины помещают в джутовые мешки, которые складывают штабелем под жернова. Здоровенное бревно служит рычагом для передачи постоянно возрастающего давления на мешки. К концу бревна подвешивают груз, который можно перемещать от одного надреза к другому. В течение нескольких дней из мешков вытекает нежно-зеленый мутноватый сок оливы. Он отстаивается и разлагается на воду и масло. И вот чудо: попробуйте, возьмите в рот маслину и убедитесь, какая она горькая, но масло совершенно не горчит!

Старинные, классические маасары можно увидеть повсюду: перед церковью Умножения Хлебов и Рыб в Табхе, на берегу Галилейского моря, в пещерах Бейт-Джубрина, в любом крепком палестинском селе. Можно наблюдать их и в действии, например в маленьком заповеднике Неот-Кедумим, где туристам демонстрируют «традиционную древнееврейскую жизнь», а практически – традиционное палестинское хозяйство, только без палестинцев. Здесь вам покажут маасару в действии и угостят палестинским завтраком: свежеотжатым оливковым маслом, теплыми лепешками, мягким козьим сыром «лабане» и заатаром (смесью сухих трав: орегано, тимьяна, чабера и майорана).

Рядом с Ципори, преемницей Сафурии, находится мошав Хошайя, и его жители, забавные религиозные фрики, изображают древних иудеев начала нашей эры, «эпохи Мишны», как они говорят. Это очень похоже на традиционную палестинскую жизнь: те же рубахи-джалабие, те же ослики, на которых можно покататься по горам, те же маасары. Жители Хошайи охотно показывают, как получают оливковое масло.

Второе (после выбора культур) изобретение палестинцев, позволяющее обходиться без источников, – цементированные водосборные ямы. Одна такая сохранилась, например, в вади между Гило и Бейт-Джалой. Там у полуразрушенного дома гладко оштукатуренная яма красивой, правильной сферической формы улавливает дождевую влагу, стекающую по сухому руслу. Этот обычный для Нагорья водосборник напоминает о подлинной революции в хозяйстве Святой земли, которая произошла более трех тысяч лет тому назад.

До той поры жители Нагорья не умели хранить воду подолгу. Они с трудом перебивались от дождей до дождей, ведь с Пасхи до Кущей, с апреля по октябрь, обычно не падает ни капли воды с раскаленных палестинских небес. Дожди поили траву, а она уже зимой питала и поила овец. Но сухим летом овцам нужна вода, не только трава, тут пастухам помогали родники и колодцы. Однако к концу лета многие источники пересыхали, а если подряд выпадало несколько засушливых лет, то и зимой вода в них не появлялась, овцы дохли, и страну поражал голод, вроде того, что вынудил Авраама, а затем и Иакова уйти в Египет. Осадков в Нагорье выпадает достаточно – в Иерусалиме их проливается столько же, сколько и в Лондоне. Но лондонский дождь размазан на триста дней в году, а иерусалимский втиснут в полтора месяца. Тут главное – научиться хранить и беречь дождевую воду.

Водосборные ямы древности недолго удерживали воду источников и дождей – она просачивалась сквозь пористые стенки и исчезала. Три с лишним тысячи лет назад был изобретен раствор, позволивший цементировать водосборники. С тех пор скот и люди могли совладать с засухой и не перебираться с пастбищ к вечно бьющим источникам и рекам. Наряду с приручением верблюда, позволившим бедуинам освоить просторы пустыни, изобретение цементирующего раствора было подлинно революционным: население страны перешло от полукочевого образа жизни к оседлому, возникли крестьянские хозяйства. Города в богатых водой местах существовали и раньше, но за их стенами только цементирующий раствор решил проблему воды, причем решил, не ограничивая изначальной вольности Палестины.

В Палестине практически никогда не было сильной центральной власти, восточного деспотизма. Этим страна отличалась от своих мощных соседей, сверхдержав древности, – Египта и Вавилона. Месопотамия и Египет были «речными цивилизациями», где, по словам Маркса, «климатические условия… сделали систему искусственного орошения при помощи каналов и ирригационных сооружений основой земледелия… для чего требовалась централизующая власть правительства»[3]. В Палестине не было рек и каналов, а многокилометровые водоводы возникли лишь в эпоху римского владычества для поддержания больших городов. Библия сравнивает Палестину с долиной Нила: «Земля эта не похожа на землю Египетскую, где ты, посеяв семена, поливал их, как масличный сад. Земля, в которую вы переходите, есть земля с горами и долинами и от дождя небесного напояется водой» (Второзак. 11:10).

Поэтому Святая земля не нуждалась в сложном хозяйстве и в центральной власти: каждое село сохраняло полную автономию и запросто обходилось без мощных плотин и каналов.

Когда Голда Меир, последний пат(мат?)риархальный лидер Израиля, сказала, что палестинцев не бывает, она была права в одном смысле: в Святой земле никогда не было одного, единого, однородного народа. (Впрочем, где он есть? Во Франции, с ее бретонцами, лангедокцами, гасконцами и провансальцами? В России? Будто там нет новгородцев, казаков, сибиряков, рязанцев. Может, однородный народ лишь идеал мультинациональных корпораций, желающих увеличить доходы и уменьшить расходы за счет гомогенизации населения?) Не были единым народом и племена Израиля, к которым возводят свою родословную евреи. Да и сегодня коренное население страны ощущает свое единство только перед лицом военных властей. Палестинская негомогенизированность связана с существованием местных источников воды и трудностями передвижения. «Святая земля разделена на крошечные провинции горами и пустынями, как швейцарские кантоны разделены Альпами. Страна населена расой, состоящей из малых и независимых племен, что соответствует характеру рельефа и усиливает его. Колена и кланы из Аравии заполнили уголки страны, сохранившей свой дважды племенной характер – и по форме, и по характеру населения», – утверждает Джордж Адам Смит в книге «Историческая география Святой земли».

Святая земля абсолютно локальна, неоднородна, и мечты ее анархичны: «Каждый – под своей смоковницей, каждый – под своей лозой». Для обретения независимости селениям и племенам было нужно только одно – изыскать источник воды, способ удержания дождевых потоков. И бедуины, приходившие из пустыни сплоченными племенами и племенными союзами, как легендарные сыны Израиля, немедленно рассыпались на крошечные группы и семьи по достижении Земли обетованной. «Единство было нужно воинам для „господства над народами", а спокойные кочевники могли пасти свой скот порознь», – писал Лев Гумилев в книге «Хунну в Китае».

Для сохранения воды местные жители были готовы закатать рукава и сотворить чудеса. На юге Иудеи, к востоку от большого села Ята, лежит маленькая деревня Кармил. Тамошний помещик Навал не захотел платить «за крышу» атаману местных разбойников, будущему царю Давиду, и лишился добра, жены и жизни – именно в таком порядке (1 Цар. 25). В деревне – два древних кургана, руины всех времен, развалины двух церквей и крепости крестоносцев. Между двумя курганами бьет крошечный источник, практически пересыхающий к середине лета. Но у этого источника на всякий случай сооружен огромный водоем, который вместил бы воды всех источников Восточной Иудеи. Нынешний водосборник сооружен при англичанах, но на древнем фундаменте. Овцы Кармила по сей день благодарят строителей водоема блеянием. Без водоема им пришлось бы летом кочевать к другим источникам и колодцам.

Водоем спасает Кармил лишь отчасти. Недавно возникшие еврейские поселения качают воду из аквифера (водоносного горизонта) горы с помощью артезианских скважин, но они водой с палестинцами не делятся. Хилые естественные источники иссякают. Люди в Кармиле редко видят воду. Зажиточные семьи покупают цистерну с водой, как в других местах покупают горючее. Вода из крана течет раз в неделю-две. Палестинцы не имеют права рыть колодцы: вода принадлежит израильтянам. Аквифер горы снабжает не только Нагорье, но и Побережье. В Кесарии на трех человек приходится один плавательный бассейн, а в Кармиле – один литр воды в день.

Чужак, турист или человек в наших местах новый, сразу отмечает роскошную зелень вокруг еврейских поселений и выжженную пустыню вокруг палестинских сел и подхватывает: «Араб – отец пустыни. У евреев пустыня цветет». Ему невдомек, в чьих руках водораспределительный кран, откуда берется вода и куда уходит. Так расточитель, проматывающий кредиты и займы, может показаться процветающим бизнесменом. Подземные резервуары Палестины пополняются медленно. Традиционное палестинское хозяйство основано на бережном расходовании их запасов. Но евреи-иммигранты этого не знали; выросшие в Восточной Европе, они даже не представляли, что воды мало, и объясняли отсутствие зелени ленью или нехваткой сноровки у палестинцев. Так советские люди, не знакомые с кредитными картами и банкоматами, были уверены, что иностранцы просто берут деньги из стенки, как при коммунизме. Подобным образом отнеслись израильтяне к воде палестинского аквифера. Кредитное раздолье кончается, когда банкомат съедает кредитную карту и предлагает обратиться к менеджеру вашего отделения. В Палестине израильские хозяйства выкачали всю воду, потом перекрыли кран – для палестинцев. Палестинцы, веками берегшие аквифер, остались без воды.

Возможно, израильтяне не сразу поняли, что истощение водных запасов и гибель природы играют им на руку. Ведь местные жители будут обречены на гибель, если сгинет породивший их ландшафт. Со временем до этой простой истины дошли многие. Каждая артезианская скважина губила естественный родник неподалеку. Родник принадлежал палестинцам, скважина – евреям. Когда палестинцы пробовали бурить скважины, израильтяне вводили танки и уничтожали колодцы. Чем меньше воды, тем прочнее израильская власть.

Существует еще один способ добычи воды – создание длинных и сверхдлинных подземных водоводов. Для того чтобы сосредоточить все капельные прорывы, нужно глубоко врезаться в гору. Хотя обычные туннели не превосходят в длину десяти метров, есть и куда более длинные – рядом с обычными селами. Источник Эйн-Хиндак, недалеко от иерусалимского пригорода Кирьят-Менахем и от больницы «Хадасса», врезается на 65 метров в толщу горы. Там можно коротать самые жаркие дневные часы, зайдя подальше в чистую воду с фонарем. Невероятной длины – 2150 метров – достигает туннель у маленького источника Эйн-Джавиза в Вади-Рефаим (частью крытая канавка, частью прорубленная в скале шахта).

На востоке и юге Нагорья почва не впитывает дождевую влагу, и каждый редкий дождь создает flash-flood, лавинный паводок. Чтобы эта вода не уходила без толку, палестинцы перекрывают дамбами и плотинами сухие русла, хотя вода там бывает только раз или два в году. Над руинами Кумрана, где сегодня туристы отовариваются мазями Мертвого моря и заглядывают в пещеры, скрывавшие древние рукописи, крутое ущелье обрушивается каскадом сухих водопадов на рыхлую лисанскую породу. Оттуда хорошо сохранившийся акведук, следующий извилинам ущелья, несет воду к множеству водосборников Кумрана. Ирод Великий, решивший обеспечить крепость Масаду водой на все случаи жизни, перекрыл ущелье и погнал воду по акведуку в огромные резервуары в западной стене Масады. Они вмещали 40 тысяч кубометров воды – хватало и на бассейны, фонтаны и бани. Монахи очень часто использовали этот метод, и маленькие плотины, улавливающие дождевую воду, стоят, например, у Великой лавры Саввы Освященного – повсюду. В наши дни государство тоже стало использовать этот прием; большие резервуары для сбора дождевых паводков появились на берегу Мертвого моря и в Негеве.

Так труд, умение и понимание природы сделали возможной жизнь в засушливых горах Палестины.

Глава III. Свято место не бывает пусто

«Если хочешь, Господи, можешь лишить нас Своего присутствия. Нас Иерусалим и так устраивает», – полушутя говорят иерусалимцы. Попробуем исполнить это пожелание. Представим себе, что исторический, богатый традицией Иерусалим исчез, и мы увидим то, что увидел Авраам 3800 лет назад: маленькая деревня возле источника, орошающего узкую долину, а напротив – красивая некрутая гора, на вершину которой хочется подняться, чтобы уйти от мирских дел и обратиться к Богу. На горе с плоской вершиной – ровная скала, на которой молотят и веют зерно, старое дерево, большой камень; вокруг – горы, голые к востоку и облесённые к западу. Тут бы и мы – как Авраам – поняли, что на этой горе суждено стоять алтарю Господа. Но только ли на этой горе? Ведь на самом деле мы описали то, что видит путник сегодня в деревне Дура-эль-Кари меж Рамаллой и Наблусом.

Напротив села, с другой стороны узкой долины, – плосковерхая гора. На ней растут древние дубы и оливы, священная роща. В пещере бьет родничок – в жаркие дни лета он, не вытекая из высеченной в скале пещеры, образует крошечное озерко живой воды и его хватает только для утоления жажды путника, готового напиться из горсти. У самого старого дуба – небольшое строение с куполом, вели, гробница святого шейха Абдаллы. В ней две залы: в большей установлен внушительный, под множеством покрывал, зеленых и белых, сенотаф (надгробие); в меньшей, в нише, лежат свечи, которые зажигают крестьяне из Дуры и ближнего Эйн-Ябруда, с другой стороны маленькой долины, когда приходят сюда с просьбами и обетами.

Нынешней гробнице около пяти веков, но она сложена из камней, тесанных две тысячи лет назад. Рядом с гробницей – руины, именуемые в археологических обзорах Хирбет-Рарейтис, в которых специалисты видят остатки римского или эллинистического сооружения, – эти камни и пошли на сооружение вели[4].

Могилы и святость связаны у всех народов. И хотя Блаженный Августин называл поклонение мощам язычеством, жизнь решила по-иному: и евреи, и христиане, и мусульмане поклоняются гробницам святых.

Но не от могил святость. Даже в селе Дура никто не знает, кем был шейх Абдалла. Святость высот изначальна, повелась с седой древности, с первого расцвета Святой земли без малого пять тысяч лет назад, хотя объяснения природе этой святости давали самые разные. Истоки святости – в рельефе, в особенностях места, где человеку легко ощутить близость к Господу. Говоря современным языком, где Его хорошо принимают мобильные телефоны наших душ.

Как и японцы, жители Палестины поклоняются Богу у скал и деревьев, зачастую на вершинах холмов. Когда-то в этих святых местах почитали Эля и Ашеру, Ваала и Ашторет, затем ваалы и астарты стали маскироваться под библейских патриархов и пророков, мусульманских и христианских святых. Имена предположительно погребенных праведников менялись время от времени, и, как правило, не стоит принимать их всерьез. «Что в имени тебе моем?» – сказал поэт. Места эти были выбраны тысячи лет назад по наитию или откровению, потому что в них человеку легче всего искать благодати.

Издревле в Палестине, как и в Японии, высшая, официальная, монотеистическая религия соседствовала с низшей, локальной, сельской. Высшие религии менялись. Палестинцы официально исповедовали различные формы древнего иудаизма, затем христианство и, наконец, ислам. Низшая религия, палестинское синто (синтоизм), также несколько менялась в части имен, обычаев, ритуалов жертвоприношения, но суть ее и просьбы верующих остались теми же. Женщины просят суженого, мужней любви, легких родов, здоровых сыновей. Мужчины – хорошего урожая, победы в битве. Те и другие молят о благодати.

Служители высших религий относятся к местным святыням – подобию синтоистских кумирен-дзиндзя – с легкой подозрительностью. Библейские цари и священники то боролись с поклонением на высотах, то сами поклонялись «под каждым тенистым деревом и на каждой высокой горе». Мусульмане – как до них христиане – дали святым местам свои имена, связав их с традицией ислама: в одном святилище погребен спутник Мухаммада, в другом – полководец Салах ад-Дин (Саладин). В наши дни даже в глухих селах вроде Дуры в мечетях все чаще призывают не молиться на высотах. Восточные евреи чтят некоторые местные святыни, христиане – многие, мусульмане Палестины – почти все.

Каприз истории превратил отдельные почитаемые здешними жителями места в величайшие святыни человечества. Вели Иевуса (поселения иевусеев) стал иерусалимским иудейским Храмом, а потом – мечетью Эль-Акса. Пещера, где жители Вифлеема поклонялись Дионису, стала гротом Рождества. Так одни молодые солдаты становятся старыми солдатами, а другие – генералами. Но все места Святой земли одинаково святы, и приобщиться благодати здесь можно повсюду. Выбор места для могилы святого определялся неповторимым рельефом гор. И если одно место предпочли другому, это дело случая. Одной из главных святынь Нагорья мог стать вели Дуры, а не Иевуса, но не стал. Здесь мог бы отдать своего сына на заклание Авраам, взывать к Господу Иисус, отсюда мог бы взмыть на крылатом скакуне Эль-Бураке Мухаммад. Основатель новой религии волен выбрать любое из тысячи святых мест, куда приходят крестьяне из ближнего села с приношениями, обетами и просьбами.

Почему Палестина называется Святой землей? На первый взгляд, потому, что это земля Христа, земля Библии. Но есть и более глубокое объяснение, ведь не случайно здесь воплотился Иисус и была написана Библия. Вера для Палестины как «Калашников» для Тулы и уголь для Донбасса. Ее рельеф располагает к мыслям о Боге. Человек, существо бесконечно гибкое и податливое, ведет себя по-разному в разных ландшафтах. Идешь густыми тростниками в русле Иордана – ощущаешь себя опасным хищником, вроде тигра. Выходишь на простор долины – превращаешься в кроткого теленка. Сядешь под дерево на одном из холмов Нагорья – придут мысли о вечном, захочется слиться с деревом, с почвой, с ее водами и вечно смотреть вдаль, туда, где плавные склоны соскальзывают в синеву небес. Нагорье – бедный край, его обитатели – пастухи и земледельцы – разводят овец и окапывают оливы, к деньгам и власти не стремятся. В свободное время думают о Боге и Его сложных отношениях с человеком. А это хорошо делать на вершине холма.

Например, на холме возле села Луббан-эль-Шаркие, в долине Левоны. Дорога из Рамаллы в Наблус круто спускается в эту долину, известную своей красотой. На спуске находится несколько кафе, где можно остановиться и полюбоваться видом. Внизу – развалины постоялого двора и среди них – маленький источник, напротив – кафе с приветливым хозяином. Луббан – небольшое и небогатое, тесно застроенное село на склоне холма, на краю долины. По нему к западу идет узкая, но проезжая дорога на село Амурие. Дорога огибает холм, на котором стоит местный вели, не то Шейх-Зейд (по картам), не то Шейх-Мухмад (по словам жителей). Человек поленивее может подняться на плоскую, срезанную вершину холма не прямо из села, но от дороги, там, где она забирается на максимальную высоту. И это святое место похоже на вели Иевуса по своему расположению: плоский холм; проплешины гумна, сверкающие, как нагая Эс-Сахра (скала под Золотым куполом в Иерусалиме); священная роща; домик с куполом и рядом с ним – надгробие; руины старой крепости; горы со всех сторон, вид потрясающий.

Вели не всегда находится на вершине холма, особенно если это большое дерево, пещера, скала или источник, духу которого поклоняются.

Не знаю, чей дух тут почитают,

но слезы текут у меня,

осененного благодатью,

как сказал поэт.

Один такой вели располагается за селом Эйн-Кинья, к западу от Рамаллы. Туда можно прийти по узкому Вади-Дильб, довольно типичному для этой части Нагорья. Осенью в нем полно смокв и винограда, весной много воды. Начинается Вади-Дильб около радиостанции Рамаллы, там, где бьет маленький источник Эйн-Саман. На самом дне вади скрыт другой источник – Эйн-Луза, Миндальный ключ, а дальше прорывается на поверхность малыш Эйн-Дильб, за ним вы обнаруживаете развалины дома, сердце крошечного оазиса, счастливой пасторали со смоковницами и пастухами. Последний источник прячется под арочным сводом. И далее по пути вам встретится несколько мелких ключей – в ямах, пещерах, подвалах развалившихся домов.

Тропинка становится дорогой и ведет к большому источнику и водосборнику. Раньше здесь были мельницы, потом – свиноферма христиан Рамаллы, подальше от мусульманских глаз, а теперь стоит фабрика апельсинового сока. Водой источника Вади-Дильб разбавляют, надо думать, слишком густой апельсиновый сок. От фабрики асфальтированная дорога бежит вверх, в село Эйн-Кинья (куда, впрочем, можно приехать прямиком из Рамаллы). Эйн-Кинья – дикое пыльное место, жители его не привыкли к чужакам, деревенский источник залит бетоном, но за ним, в получасе ходьбы, находится святыня Абу-эль-Уюн, которая занимает почетное место в моем списке недостопримечательностей.

После пыли и нищеты села ведущая к вели тропа потрясает. Вдоль нее растут лимоны, гранаты, баклажаны, стоят несколько домов. Сама святыня – огромный розовый кталав, земляничное дерево, странное, с гладкой корой, похожее на непристойно голого спрута. Рядом с ним, у гробницы шейха, дают обеты, но источник святости – сам кталав.

Еще одно священное дерево растет в центре Самарии, в селе Кифл-Харис, неподалеку от еврейского поселения Ариэль, куда ведет новая «еврейская» дорога «поперек Самарии». Кифл-Харис построен на крутой горе, дома его бедны, улочки узки и грязны, население волнуется при появлении странника и сбегается толпами. Здесь боятся поселенцев с ермолкой на голове и автоматом за плечами, израильских солдат, землемеров и сборщиков налогов. В самом центре села – три гробницы: Неби-Иоша, Неби-Нун и Неби-Тул-Кифл. Их связывают с легендарными библейскими персонажами Иисусом Навином (Иошуа бин Нуном), Нуном (его отцом) и Калебом бен-Ефуне. Огромное, древнее, узловатое фисташковое дерево растет в ограде гробницы Неби-Иоша, а неподалеку – слива не меньших размеров. Эта святыня угнездилась на вершине холма, которую обступили дома феллахов, то есть современное село сформировалось уже вокруг вели.

Я предпочитаю другую «гробницу Иисуса Навина» – у Хирбет-Тибне, где расходятся дороги на Абуд-Зарку и Ум-Сафу. К северу от развилки сохранились руины древнего поселения, а за ними, в глубоком вади, проложена тропинка к красивому источнику под сенью смоковницы. Неподалеку находится древний некрополь, где указывали «гробницу шейха Теима» (его тоже идентифицировали с Иисусом Навином) и где рос самый большой в стране дуб. У источника Тибне я как-то повстречал крестьянина, поившего своего коня. Я обратился к своему сыну по-русски, и крестьянин заговорил со мной на этом языке. Оказалось, что в юности он служил у русского врача в Яффе, а в 1948 году вместе с ним бежал в Рамаллу. Когда пришел смертный час врача, верный слуга похоронил его и вернулся в родную деревню Тибне.

Замечательное священное дерево стоит у источника Тиры на Кармиле. Оно растет прямо в русле вади, толщина его – пять обхватов. Это шикма, по русски – сикомора, палестинский фикус. Сикомора – бедная сестра смоковницы, ее плоды съедобны, но не так замечательны на вкус, и бедняки укалывали их, чтобы налились сладостью. Сикомора Тиры упомянута еще в Талмуде как одна из трех священных древних ашер. Местные жители почитали ее и приносили у ее подножия жертвы вплоть до 1948 года. Рядом с ней – куски черной керамической трубы эллинистического водовода, протянутого от источника к Тире. Во времена британского мандата рядом был построен бетонный водосборник. Пещера источника, вырубленная тысячи лет назад, запечатана бетонной стенкой. Однако в грот нетрудно влезть через отверстие в стенке. Он напоминает зуб, изображенный в красках на плакате в приемной дантиста: широкая полость разветвляется на каналы, уходящие далеко в глубь горы-десны. По ним можно бродить не сгибаясь и плескаться в чистой воде. Один из каналов уходит довольно далеко и завершается маленьким бассейном.

Три огромные сикоморы растут у дороги из Яффы в Газу, возле них поставлен сабил Абу-Набута. Эти деревья почитаются местными жителями и путниками. Много сикомор, развесистых красавиц, растет и в Тель-Авиве, но там им не поклоняются.

Еще одно замечательное священное дерево – дуб Авраама (Мамврийский дуб) в русском Свято-Троицком монастыре возле Хеврона, к западу от дороги на Беэр-Шеву, около поворота на село Тапух. По преданию, у этого дуба Аврааму явилась Святая Троица (или ангелы, возвестившие о рождении Исаака). У этого дуба остановилось Святое семейство по пути в Египет, убегая из Вифлеема. Иногда говорят, что этот дуб посадил Авраам после того, как заключил договор с Авимелехом (Быт. 21:33).

Свято-Троицкий монастырь на протяжении многих лет практически пустовал. Он находился в ведении «белой» Русской зарубежной церкви, у которой не было средств, чтобы содержать обитель. Когда патриарх Московский и всея Руси Алексий хотел посетить его, «белые» из Иерусалима попытались этого не допустить, но насельники встали на сторону патриарха и были поддержаны администрацией Арафата. Так монастырь вернулся к Русской православной церкви.

Его стоит посетить: огромная территория сохранила всю прелесть патриархальной Палестины, местные пастухи гоняют овец, дома построены из белого хевронского камня. Бородатый смуглый чуваш о. Гурий занимается восстановлением монастыря. Два святых дерева, «Авраам» и «Сарра», окружены забором, чтобы паломники не растащили на сувениры. «Авраам», которому примерно 850 лет, засох, несмотря на железные опоры и бетонированные дупла, но «Сарра» зеленеет, хотя и она не намного моложе. На Троицу возле дуба служат большой молебен, и сюда съезжается много православных из России и здешних мест.

Раньше считалось, что дуб Авраама растет в Эр-Рамат-эль-Халиле, к востоку от дороги, на повороте к еврейскому поселению Кирьят-Арба. Там сохранились огромные камни Иродовой кладки, следы церквей, в том числе одной из древнейших в стране. Там также рос дуб, но он зачах еще до Крестовых походов, и тогда прекратилось паломничество к этому месту.

Засохшая древняя сикомора уцелела в православном монастыре Иерихона. Согласно традиции, на нее залез малорослый Закхей, чтобы увидеть Иисуса. А на распутье дорог, в трехстах метрах от монастыря, растет и зеленеет другая претендентка на звание «дерева Закхея». Эта красавица сикомора относится к придорожным святыням, из которых самая известная – гробница Рахили в Вифлееме. Эта гробница выглядела как и остальные «гробницы шейхов»: строение с куполом, внутри – огромный сенотаф, покрытый шитой тканью; мощи покоятся по обычаю в крипте внизу. Гробница Рахили окружена могилами мусульман, которые чтят ее, как и прочие святые места страны, что вызывает смешанное с ужасом недоумение у евреев попроще. Любимый вопрос русского еврея: почему это Рахиль погребена на мусульманском кладбище? А за ним так и чувствуется мысль: почему бы нам это кладбище не… того? Сталин чеченцев мог, а мы уж и мертвых мусульман не можем… тронуть? Ответим мифологемой: погребенные рядом – ее дети.

Гробница Рахили – одна из самых древних и известных в Святой земле, хотя нынешнее здание построено не раньше XVIII века. Утверждают, что это могила этнарха Архелая, сына Ирода Великого и старшего современника Иисуса. Народ, мол, спутал – по звуковому сходству – Рахиль и Архелая. (В это трудно поверить, потому что Архелай, пытавшийся быть круче своего крутого отца, умер в изгнании в Виенне, в Галлии.) В таком случае подлинное место погребения Рахили – то есть то, которое считалось подлинным в эллинистический период, – находится к северу от Иерусалима, где-то в окрестностях Рамы, нынешнего городка Ар-Рам, на пути в Рамаллу, ибо сказано: «Голос слышится в Раме». Рахиль оплакивает уходящих в Вавилонский плен после падения Иерусалима, а значит, следовало б ее могиле быть при дороге из Иерусалима в Вавилон, на север.

Некоторые считают, что древняя гробница Рахили – это Кубур-Бану-Исраиль, великолепная недостопримечательность на северо-востоке от Иерусалима. Туда можно спуститься от Неве-Яакова, русско-грузинского пригорода Иерусалима, по Вади-эль-Хафи почти до дороги Хизма – Джаба, и там вы увидите три огромных мегалитических сооружения, пятьдесят метров в длину и пять метров в ширину, воздвигнутые предположительно в пятом тысячелетии до нашей эры. Это тоже святое место, потому что люди мегалитической культуры предназначали такие сооружения для поклонения высшим силам. Сторонники этой версии говорят, что лежащий неподалеку Эйн-Фара, а не Вифлеем, и есть Еврафа, по пути к которой была погребена Рахиль (Быт. 35).

Гробница Рахили в Вифлееме была очаровательной. Ее, к сожалению, обнесли огромной стеной, напрочь скрывшей трогательный белый купол; приставили вооруженный караул, который превратил эту почитаемую местными крестьянами усыпальницу в одно из учреждений оккупационного режима. Видимо, у армейского начальства ума не больше, чем у тех, кто спрашивает про мусульманское кладбище. Сейчас ни одной женщине Вифлеема и в голову не придет явиться сюда, чтобы просить о помощи при родах, а если и придет, солдаты живо ее разубедят.

Большинство библейских идентификаций – позднего происхождения, зачастую недавнего. Они основаны на законе спроса и предложения: паломники хотят увидеть места, связанные со знакомыми именами; проводники и торговцы желают на этом заработать. Потому-то в Иерусалиме есть «башня Давида», построенная Сулейманом Великолепным в XVI веке, потому гробницы шейхов стали памятниками легендарным героям. Когда выяснилось, что израильтяне шуток не понимают и вполне способны конфисковать могилу вашего дедушки Мусы и пять гектаров вокруг, если вы назовете ее «гробницей Моисея», палестинцы прекратили играть в эту игру. Прибыль легко оборачивается большими убытками, пусть уж лучше могила останется дедушкиной, зато земля уцелеет.

Мой любимый придорожный вели – Неби-Даньяль. Это до того непримечательная недостопримечательность, что там и гробницы нет – только небольшая площадка, выложенная древними камнями, в тени дерева, а на краю – сложенный из грубых камней михраб, указывающий направление на Мекку, с метр в высоту. Когда я впервые увидел его, то сразу подумал, что более подходящее место для молитвы при дороге трудно найти. Здесь, в Неби-Даньяль, сразу понимаешь, что такое святое место без украшений, позолоты и пилигримов.

«Гробница пророка Даниила» стоит на древнем караванном пути, который иногда называют «дорогой патриархов». Он идет вдоль всего Нагорья по водоразделу между Средиземным и Мертвым морями. Нынешнее шоссе Вифлеем – Хеврон пролегает к востоку от него. От старой дороги между Эционом и Эль-Хадром осталась только тропа, обложенная камнями с обеих сторон, где лишь осел и проедет. Найти вели легко: в этом месте вам захочется остановиться, слезть с осла, помолиться и отдохнуть под деревом.

Я не сомневаюсь, что Неби-Даньяль мог бы стать одной из главных святынь гор, но не стал, остался неприметным, обыденным, как Яблоневый ключ. Если бы я создавал новую религию, выбрал бы Неби-Даньяль и оставил его в теперешнем виде, ничего не меняя.

Хотя имена вели обычно ничего не значат, иногда они выдают прошлое. Например, к востоку от Рамле находится вели аль-Джезири (Гезири), «одного из первых воинов ислама». Имя святого шейха подсказало археологам XIX века, что рядом находятся руины Гезера. Потомки жителей этого древнего города, жившие вокруг вели аль-Джезири, называли свое село Абу-Шуша, оно погибло в 1948 году.

Многие местные святыни стали церквами, когда христианство распространилось в Святой земле. И хотя с годами большинство дальних храмов и монастырей превратилось в безымянные руины возле скромного вели, в некоторых местах они сохранились и окрепли, и местное мусульманское население посещает их по-прежнему.

Такое доказательство первичности «палестинского синто» и непрерывности верований можно найти в прекрасном селе Эль-Хадр, к югу от Вифлеема. Посреди села стоит большая церковь с круглым серебряным куполом. Это храм Св. Георгия, которого мусульмане называют эль-Хадр. Как римский Юпитер соответствует греческому Зевсу, так христианскому святому Георгию Победоносцу, небесному покровителю Москвы и Англии, соответствует Илия-пророк у евреев, а у мусульман – эль-Хадр (или эль-Хидр, Зеленый), коранический святой и таинственный спутник Моисея и Александра Македонского, которого сам Аллах учил мудрости, а он наставлял всех мудрецов и пророков, кроме Мухаммада. Эль-Хадр вечно жив и молод, потому что он нашел Реку Жизни, странствуя с Александром.

Главный рассказ о мудрости эль-Хадра содержится в Коране. Он совершает странные поступки (дырявит лодку, убивает ребенка) на глазах у Моисея, а потом объясняет смысл своих деяний: если бы он не продырявил лодку, ее захватили бы разбойники и ребенок стал бы злодеем. В XIX веке была записана еврейская версия этого рассказа, где роль эль-Хадра играет пророк Илия, а роль его спутника Моисея – рабби Иоханан или рабби Иешуа бен Леви. Параллелизм эль-Хадра и Илии разрешен очень по-мусульмански в истории о том, что эти два героя проводят вместе каждый год месяц Рамадан в Иерусалиме.

Святого Георгия любят в Святой земле, где ему посвящено множество церквей, часовен и вели. Говорят, что в каждой палестинской православной церкви есть престол Св. Георгия, что служит залогом почтительного поклонения святыне местных мусульман. По одной из традиционных версий, Георгий был родом из нашей Лидды, что возле аэропорта Бен-Гурион, по другим – он родился в Бейруте или даже в Каппадокии, но, добавляют у нас, его мать точно была из Лидды и потому он упокоен в Лидде. Древняя византийская церковь в Лидде, где погребен святой, была возведена при Константине, перестроена крестоносцами, восстановлена в XIX веке и капитально отремонтирована в наше время. Сама гробница находится в крипте церкви, и там постоянно горят свечи – их ставят и местные палестинцы, и многочисленные русские и грузины, поселившиеся в Лидде, и паломники. Там шестого мая собираются тысячи православных христиан и отмечают праздник св. Георгия.

А 5 мая празднует и Эль-Хадр. Это мое любимое несобытие, колоритное и редкое. В село стекаются жители окрестных деревень, мусульмане и православные, и даже приезжие из Вифлеема и Рамаллы. В самом Эль-Хадре православных нет, его населяют мусульмане, но это не мешает им праздновать.

Отстроенная в XVIII веке церковь покоится на древнем фундаменте, в ее дворе стоят византийские колонны. Это древняя святыня «районного значения». В ризнице хранятся цепи, которыми был скован св. Георгий; они напоминают о его сходстве с Персеем, освободившим из оков яффскую царевну Андромеду. Цепи св. Георгия исцеляют безумие и изгоняют бесей, их достают на праздник и пропускают сквозь них детей для вящей защиты.

В Эль-Хадре можно увидеть и древнюю маасару – давильню для оливкового масла, все еще используемую, как в старину. Консервативные жители села так и не перешли на современную технику, в отличие от населения ближней Бейт-Джалы. У них замечательное оливковое масло, густое и зеленое. Хорош тут и виноград, и в сентябре празднуют уборку винограда традиционной ярмаркой, где продаются плоды лозы – увы, не вино.

В этом селе я видал одну из самых красивых дочерей Авраама, которой Соломон мог бы посвятить Песнь Песней. Жители села гостеприимны. От Эль-Хадра рукой подать до Неби-Даньяля, Батира, бассейнов Соломона. В Эль-Хадре, как и у гробницы Рахили, видишь, что местные жители почитают все древние святыни, не задумываясь о новомодных монотеистических объяснениях – где им след и где не след молиться. Георгий Победоносец стал местным святым, покровителем крестьян, живущих к югу от Вифлеема.

Гробница Лота, праведника из Содома, стоит в центре древнего села Бани-Наим, к востоку от Хеврона. Это селение или, скорее, городок находится на самом краю пустыни, и его жители похожи на бедуинов, часто кочуют со своими стадами вплоть до Эйн-Геди. Неподалеку от Бани-Найма расположен горный вели, также связанный с Лотом и Содомом, – Неби-Якин. Это прекрасное, дикое место, вздыбленное кручей над Мертвым морем, что поблескивает сквозь дымку в полуторакилометровой глубине. После долгого спуска с водораздела к селу Бани-Наим подъем к Неби-Якин возвращает нас почти на высоты водораздела, но уже на самом краю Иудейской пустыни. Отсюда видна вся пустыня и тропа, ведущая к Эйн-Геди. Согласно традиции, здесь стоял Авраам, взирая на гибель Содома, здесь он сказал: «Да исполнится Закон Справедливости (Якин)», откуда и название места. Неби-Якин – небольшой дом, построенный тысячу с лишним лет назад на древних основаниях. В нем два отпечатка ног: один – Авраама, другой – Лота, который именно здесь поднялся из пустыни. Рядом, в погребальной пещере, две гробницы. Надписи свидетельствуют, что там погребена родственница Пророка, но, согласно местной традиции, это могила дочерей Лота.

Неби-Якин посещаем и по сей день. На полу постелены чистые циновки. Кувшин наполнен чистой питьевой водой, в знак принесенных обетов повязаны ленты. На вершине дует страшный ветер с востока, место потрясающее и необычное.

И, наконец, местная святыня, которая не возвысилась даже до скромного статуса Неби-Даньяля. Здесь нет ни здания с круглым куполом, ни михраба. Это Эль-Маамудие – источник, купель и руины монастыря – типичная христианская недостопримечательность в стране, где стоит храм Гроба Господня. Это малая, местная святыня, один из немногих следов распространения христианства в Святой земле, который не был переосмыслен, изменен или развит, но сохранился в прекрасном запустении.

Попасть туда непросто. В пяти километрах к западу от Хеврона, недалеко от Свято-Троицкого монастыря, стоит село Тапух, древнее, сгрудившееся на вершине холма, пыльное летом, грязное зимой, но отличающееся силуэтом редкой красоты. От него маленькая тропинка ведет в виноградник, и в сем уединенном вертограде бьют два ключа.

Один из них украшен на редкость искусно обработанным сабилом в благородной римской манере, вода его течет в купель, просторную, гладко отшлифованную, как будто сделанную вчера. Века несколько нарушили порядок вещей, но немного понадобилось бы, чтоб купель снова могла служить для омовений, крещения или просто купания.

Благодаря этим двум источникам – или двум выходам одной подземной жилы – земля в вади особенно плодородна. Рядом с источниками в нескольких местах сохранились фрагменты мозаичных полов и обработанные резные камни. Не составляет особого труда пролезть в устье пещеры, из которой вытекает вода, и проползти десять метров до того места, где она бьет из скалы.

На холме над источниками – древние руины, живописные, нехоженые, прекрасные. Самое впечатляющее зрелище – двери монастыря, на поперечном камне которых ясно видны греческие слова, благословляющие входящих. Это место называется Хирбет-ад-Дейр – Развалины Монастыря. Исследователи – Стив, Фланаган и другие – считают, что внизу, у источников, стоял монастырь Св. Иоанна Крестителя в Пустыне, а наверху, на холме, – сторожевая башня. Хоуд, францисканский монах и автор лучшего христианского путеводителя по Святой земле, легендарный ирландец, который сопровождал в свое время Арабский легион Глабба и знал каждый камень, связанный с христианской Палестиной, лишь туманно упоминает эти руины. А поэтому Эль-Маамудие, водам которого местные жители приписывают чудотворные свойства, включая исцеление от бесплодия, и Хирбет-ад-Дейр, руины безымянного монастыря на безымянной высоте, представляются мне образцовой местной святыней Палестины.

Глава IV. Приятные села

Древности Святой земли не кажутся чуждыми ее ландшафту и ее народу, в отличие от Египта, где пирамиды могли бы быть построены марсианами – настолько они чужды современным египтянам. Поэтому лучше всего бродить по приятным селам и любоваться стариной, которая остается частью сегодняшней жизни народа.

Для этого, конечно, и в села ездить не обязательно – достаточно прийти в пятницу на Храмовую гору, Харам аш-Шариф, в Иерусалиме, увидеть, как сотни тысяч людей собираются у огромного святого камня, покрытого Золотым куполом, у древнейшей святыни Ханаана, где молились Авраам и Мельхиседек, Давид и Соломон, Иисус, Мухаммад, второй мусульманский халиф Омар ибн Хаттаб, защитник Гроба Господня Готфрид Бульонский и, что еще более важно, предки собравшихся, из рода в род, со времен Мельхиседека, Соломона и Иисуса. Религии меняются, но святое место, Бог и народ остаются.

Впрочем, старина живет и в не столь примечательных местах. На старой дороге из Рамаллы в Наблус лежит деревня Джифна, что значит «виноградная лоза». Джифна и ее окрестности – палестинская Швейцария. Дома удивительных очертаний стоят на фундаментах времен крестоносцев. Заглянув в переулок шириной в сажень, мы нашли хорошо сохранившуюся крепость XII века с узкими воротами, крепостным валом и рвом. В бастионах ее жители устроили себе кладовые. Почти каждый второй дом в деревне был заложен крестоносцами. Эти места играли важную роль в обороне Иерусалимского королевства, и здесь осталось много церквей, монастырей, цитаделей – и, возможно, генов: тут полно голубоглазых блондинов и блондинок.

Семьи, ведущие свой род от франков, живут во всех окрестных селах, многие перешли в ислам еще при Саладине, но в Джифне практически все христиане. По местному обычаю они не продают дома мусульманам, а поэтому тут цены на жилье ниже, чем в соседнем Бир-Зейте. На шестьсот человек приходится три церкви: православная, греко-католическая и римско-католическая. О древности свидетельствуют и руины церкви Св. Георгия – она была построена при Юстиниане, перестроена крестоносцами, но с веками совсем обветшала. Есть и несколько ресторанов и даже маленькая гостиница. В конце мая – начале июня созревают знаменитые абрикосы Джифны. Эти фрукты, выращенные без всякой химии, очень быстро портятся, и знающие люди приезжают в это время в Джифну за абрикосами на местный праздник. Гулять по улицам Джифны – одно удовольствие: они чисты и умыты, жители приветливы, вокруг деревни – виноградники, редкие в Самарии, в отличие от Иудеи. Когда мы сунули нос в какой-то переулок, нас сразу же пригласили войти в дом. Хозяева, католическая арабская семья, немедленно послали детей за холодным лимонадом, пока хозяйка семижды поднимала пенку на турецком кофе. Печенье, орехи, сласти на медных подносах гуляли по комнате – мы попали в семейный день, когда по случаю праздника собрались все «чада и домочадцы», и дочь, вышедшая замуж за палестинца – гражданина Израиля и уехавшая жить в Яффу, и сын, работавший в Иерусалиме во францисканской школе. (Это было в 1980-е годы. В наши дни израильский закон не позволяет палестинкам переезжать к своим мужьям в «старый» Израиль, да и разрешение на работу в Иерусалиме для жителя Джифны почти невозможно получить.) Сидя на подушках, ухоженные, закормленные и забалованные, мы вели неспешный разговор об урожаях и задержавшихся дождях, который лучше прямых, откровенных слов позволяет выразить добрую волю.

Прекрасное село Тайбе стоит на самом краю пустыни, на дороге, ведущей из Рамаллы в Иерихон. Его жители, православные и католики, построили себе роскошные и просторные дома. Они варят отменное пиво, пахнущее ячменем и солодом, возможно лучшее в Палестине и Израиле. Осенью тут празднуют Октоберфест – праздник пива и прочих продуктов Тайбе. Однажды я пришел в Тайбе с живущим в Америке русским писателем, который как-то совмещал веру в Христа с убежденностью в правоте рабби Каханэ, основателя маленькой израильской неонацистской партии. Перед поездкой в Тайбе он довольно бодро требовал немедленного изгнания всех арабов: на грузовики их! Сталин, мол, давно бы это сделал. В Тайбе мы взошли на вершину холма, на котором расположено село, к замшелому средневековому замку Бубарие (от французского Boverie). С дороги его не видно: он со всех сторон оброс домами, которым служит где стеной, где – полом. Но если подняться наверх, то можно увидеть, что замок, которому более восьмисот лет, прекрасно сохранился. Он построен на еще более древних основаниях во времена, когда Тайбе называлась Офрой.

В те дни, больше трех тысяч лет назад, до Святой земли докатилась очередная волна кочевников с востока, мидианитов. Эти номады отличались от своих предшественников тем, что использовали новое средство передвижения – верблюда. До тех времен верблюд приручен не был и пастухи кочевали на ослах. На осле далеко не уедешь, и молока от ослицы мало, шерсти нет, шкура грубая, мясо несъедобное, а потому кочующий на осле должен обзавестись еще овцами и козами. С овцами и вовсе невозможно спешить. Так что пастухи окраин не отдалялись от оазисов и пастбищ и оседали при первой же возможности, как в наши дни полуоседлые-полукочевые бедуины. (Кочевых бедуинов сегодня в Палестине практически не осталось, и только тяжелая рука военных властей мешает последним жителям шатров и бараков построить себе дома.) Верблюд же позволяет покрывать огромные расстояния, обеспечивая своего седока молоком, шерстью, мясом. Мидианиты примчались из глубин пустыни, к оседлой жизни они не имели ни привычки, ни желания. Офра, расположенная на краю пустыни, особенно страдала от набегов.

Житель Офры, Гидеон, сын Иоаша, возглавил поход против мидианитов и разбил врага. Благодарные израильтяне хотели сделать его царем, но Гидеон отказался. Возможно, на месте дерева, у которого ангел Господень явился Гидеону, стоял впоследствии ефод (Суд. 8:27), а в наши дни высится православная церковь Тайбе, основания которой заложены еще до Константина.

Жители Тайбе ведут свой род от старых христиан и считают, что их предки были обращены не апостолами, но самим Иисусом, когда Он возвращался в Иерусалим из-за Иордана. Такая традиция существует не только в Тайбе, но и в других палестинских городах и селах, и поэтому Иерусалимская поместная церковь считается не «апостольской», как Римская, основанная апостолом Петром, но основанной самим Христом. Есть в Тайбе и изображения Христа, идущего через пустыню возле селения. Жители Офры-Тайбе никогда не оставляли села, даже при появлении неприятеля. Они рассказывают, что их предки не бежали от Саладина после разгрома королевства крестоносцев, говоря: «Хорошим людям нечего бояться хороших людей». При Саладине название села было изменено, потому что Офра напоминает арабское слово «ифрит», джинн; село стало называться Тайбе, что значит «приятное», «хорошее». Тайбе поддерживает хорошие отношения с мусульманскими соседями, но в самой деревне мусульман практически нет и смешанные браки не поощряются.

Многие православные христиане стали католиками. Местный католический священник, уроженец села, талантливый и образованный отец Раед, одно время был правой рукой иерусалимского католического патриарха, но затем вернулся в родное село. Он наладил здесь производство и продажу отличного оливкового масла, привлек иностранцев, много сделал для облегчения жизни сельчан. Его брат – профессор права в Лозанне. Католики и протестанты помогают своим палестинским единоверцам, они могут занять (и занимают) высшие посты в церкви вплоть до патриарха или архиепископа. Способствуют они и в получении образования, поэтому среди протестантов и католиков больше хорошо образованных людей, становящихся послами, профессорами, министрами.

В православной церкви не все гладко. Греческое высшее духовенство не допускает палестинцев наверх. Из двадцати епископов только один, архиепископ Феодосии, – уроженец Палестины. Не может помочь православная церковь ни с образованием, ни со стипендиями. Когда-то Россия помогала православным палестинцам, но в наши дни Московская патриархия опасается вызвать гнев греческих иерархов и не вмешивается.

При крестоносцах была возобновлена старая византийская церковь Св. Георгия (в селе ее называют Эль-Хадр), она стоит к северу от дороги, проходящей по селу. От церкви Св. Георгия остались каменные стены, мозаики, массивный порог; сохранилось практически все, кроме крыши. Из нее открывается прекрасный вид на село и на пустыню. И хотя в Святой земле много более древних церквей, чем эта, возведенная в XII веке, она впечатляет. Может, на ее месте стояло святилище Офры при Гидеоне. А может, там или рядом располагался камень, на котором через несколько лет правитель Шхема Авимелех отрубил головы семидесяти сыновьям Гидеона, лишив Офру шансов на возвышение. Древний порог церкви и сейчас покрыт жертвенной кровью – местные жители совершают здесь древний обряд заклания агнца.

Так или иначе, осмотрел писатель замок, полюбовался на православную церковь, обозрел руины Св. Георгия, потолковал с солидным, дородным местным жителем, который рассказал нам о своей ответственной работе инспектора гаражей. У сына инспектора, малыша семи лет, вместо котенка или щенка был на руках белоснежный, мытый и расчесанный, козленок, который бегал по лестницам их дома, на самой вершине холма, впритирку к замку Бубарие. Писатель вытащил из-под рубашки нательный крест, выглядевший здесь пропуском в мир древних христиан. Когда мы отъехали от села, писатель долго молчал, а потом сказал: «Ну нет же, как можно их выселять? Живут, и слава Богу».

Одно из самых удивительных сел – Хирбет-эль-Маурак, к западу от Хеврона. Тут может показаться, что ты на машине времени перенесся в легендарные дни древней Палестины. Проехать сюда нелегко, дороги ужасные, но люди гостеприимны. Посреди крошечного села, напротив колодца, стоит настоящий дворец, чем-то напоминающий реконструкцию Иродова храма. Это частная загородная усадьба времен Христа, раскопанная археологами и оставленная в хорошем состоянии. Молоденькая селянка зачерпнула нам чистой холодной воды из колодца, напоила и картинно ушла с кувшином на плече по единственной улице села, мимо дворца, как в кино. Местные старики охотно продадут вам древние монеты – они редко видят туристов, не решающихся заехать к «страшным палестинским террористам».

Палестинские села живут в согласии с древностями: византийскими монастырями и церквами вроде Эль-Хадра, с крепостями крестоносцев, подобными Эль-Бурджу на юге Хевронских гор, с дворцами времен Ирода, как в Хирбет-эль-Маураке. Древности становятся частью жизни, а не декорацией, не инородным объектом, за осмотр которого берут деньги.

Мое любимое село – Абуд, одно из коренных, устоявшихся, подлинных, кондовых сел Нагорья. Оно лежит на западном склоне гор, вдали от больших дорог, на равном расстоянии от Калькилии, Рамаллы и Рош-ха-Аина.

Абуд очарователен и напоминает деревни Тосканы. Его пожелтевшие от времени дома растут на некрутых склонах холмов. Виноградная лоза вьется на их балконах, широколиственные смоковницы осеняют улицы своей тенью. Древний Абуд процветает, что видно по его просторным домам, по вылизанным дочиста улочкам. Старики Абуда сидят в тенистом уголке за невысокой каменной оградой на каменных скамьях, как мужи Итаки, созванные на совет молодым Телемахом. Это «диван» восточных городов или «врата города» библейских преданий. Дети приносят им кофе и фрукты, дымятся кальяны, разнося запах яблока, идет неспешная мужская беседа. Жители Абуда не беженцы Газы, не возвращенцы Рамаллы, но коренные крестьяне, живущие на своем родном месте. Здесь без всякой машины времени можно увидеть Палестину такой, какой она была и должна быть.

Абуду три тысячи лет. Тут родился пророк Овадия (Авдий), сохранилась и древняя бама, высота, где предки здешних жителей поклонялись местным богам, видимо довольно долго. «Только высоты не были отменены; народ еще приносил жертвы и курения на высотах», многократно говорится в Ветхом Завете (см., например, 4 Цар. 12:3). Культ иерусалимского храма не покорил этих мест. А две тысячи лет назад жители Абуда приняли Христову веру прямо от Него Самого. В память о Его посещении здесь поставлена одна из древнейших церквей на свете, храм Пречистой Девы Марии (Абудия), построенный Константином в IV веке, а то и раньше. Археологи обнажили ее древний нартекс (притвор), а прихожане тщательно его отремонтировали и украсили. В этой православной церкви капители колонн украшены византийскими крестами и пальмовыми ветвями, здесь стоит образ Богородицы, палестинской женщины из недальней Саффурие. В южную стену церкви вмурована каменная доска, которая сообщает квадратным ассирийским письмом на арамейском языке о ремонте, произведенном в 1030 году, больше чем за полвека до крестоносцев.

Неподалеку находится и католическая церковь, построенная на византийском фундаменте монастыря Св. Симеона, и в ней можно увидеть древнюю мозаику. Есть в Абуде и мечеть. Мусульмане и христиане живут здесь мирно и дружно. Православные и католики Абуда (и других палестинских сел) празднуют Пасху и Рождество вместе: Пасху – по православному календарю, как в России, а Рождество – по западному, 24 декабря. И те местные жители, что веруют в Христа, и те, что исповедуют ислам, почитают святую великомученицу Варвару, твердо уверенные, что она жила и приняла мученический конец в Абуде.

Древняя православная церковь Св. Варвары стояла на холме в двух километрах к западу от центра села, откуда открывался прекрасный вид. Крестьяне Абуда отремонтировали ее и возобновили воскресные службы, но в 2003 году израильские саперы взорвали церковь, «чтобы не служила убежищем партизанам». Разрушение византийской святыни осталось незамеченным в стране и мире. Только я писал про него.

На склоне холма, ниже руин церкви, сохранилась пещера, где покоились мощи святой, и крестьяне приходят туда, дают обеты и зажигают свечи и лампады. Вместо керамических светильников с оливковым маслом они зачастую зажигают жестянки с керосином, и целая груда ржавых консервных банок перед входом в пещеру служит тому свидетельством. Мусульмане наведываются сюда вечером по четвергам, как это принято в Палестине, а 17 декабря, в день святой Варвары, все жители Абуда без различия веры идут процессией к пещере и руинам церкви.

Здесь, в Абуде, самом ординарном палестинском селе, начинаешь понимать вздорность сионистского мифа о Палестине как «земле без народа», ждавшей «народ без земли», скудно заселенной пришлыми арабами из пустыни. Предки нынешних жителей Абуда видали Христа, слышали глас пророков, были героями и персонажами Библии. Археологи доказали, что село не подвергалось разрушениям, не безлюдело, оставляемое жителями, на протяжении последних трех тысячелетий. Наши глаза подтверждают их свидетельства: вот камни древней церкви, вот старинные дома предков, тяжелые, многовековые, причудливой формы оливы, незапамятных времен погребальные пещеры. Палестинцы – такой же коренной народ на своей земле, как русские – в России, а французы – во Франции.

Но палестинцы – арабы, а арабы пришли в Палестину только в VII веке, возразит читатель. И ошибется. Арабское завоевание Палестины в VII веке привело сюда новую религию, но не народ. Рансимен, один из крупнейших специалистов по истории Средневековья, пишет об арабском завоевании: «Армии победителей были невелики. Они обеспечили лишь существование военной касты, навязанной населению. Этнический состав его практически не изменился. Хотя мы называем жителей Палестины „арабами", на деле они потомки народов и племен, живших здесь до Исхода Израиля из Египта, и иудеев, которые наподобие первых апостолов вошли в церковь Христову».

Де Хаас отмечает в «Истории Палестины»: «Население Палестины – арабоязычное, но не арабское. Его можно назвать арабским по языку и культуре, но не по этническому признаку. Жители Палестины – потомки хананейских и арамейских племен, как и в дни Израильского царства».

К тому же выводу пришли Клермон-Ганно и другие авторы первого капитального научного труда по истории, археологии и этнографии Палестины. Речь идет о непревзойденном и по сей день «Обозрении Западной Палестины». Чтение этих пухлых томов, где упомянута каждая горстка камней к западу от Иордана, подобно откровению: уже тогда ученые пришли к выводу, что жители палестинских деревень – потомки древнего населения страны. Эта точка зрения считалась непреложной вплоть до 1948 года, когда победила сионистская мифология. Раньше ученые не сомневались – за пределами Израиля не сомневаются и сегодня, – что арабское завоевание не изменило этнического состава страны. Серьезные израильские труды отмечают это и сейчас. Феллахи Абуда пахали свои поля и окапывали свои оливы еще при Иисусе – то ли Назареянине, то ли Навине. «Чисто арабских воинов в армиях ислама было крайне мало. Миф о „несчетных сынах пустыни" не имеет под собой оснований», – продолжает де Хаас.

Но арабское завоевание возвратило Палестину в семитскую стихию. Чтобы понять это, спустимся на Побережье, к городку вилл и посольств Герцлия-Питуах. К северу от садов Герцлии, в районе Ноф-Ям, недавно раскопали курган – рядом с огромным армейским складом отравляющих веществ и боеприпасов (он бабахнул несколько лет назад и после этого был законсервирован). Археологи обнажили стены, ворота и залы замка крестоносцев, а в более древних слоях был обнаружен город Решеф, носивший имя ханаанского бога огня (к руинам крестоносцев мы вернемся в другой главе). «РеШеФ» – простое семитское слово, оно сохранилось в современном иврите и значит теперь «искра» (в семитских языках пишутся в основном согласные, которые я выделил заглавными буквами). Три тысячи лет тому назад в Решефе жили палестинцы, родичи израильтян и финикийцев. Здесь расцветала местная, семитская, южно-сирийская культура.

В 332 году до нашей эры Александр Македонский завоевал Палестину, и началась эллинизация страны. Приобщившиеся к мировой культуре жители Решефа переименовали его в честь греческого бога-стреловержца, нечуждого огню, в Аполлонию. Это был крупный город, археологи нашли следы древних церквей, самарянских гробниц и мозаику того периода. Но после победы ислама город вернул себе древнее семитское имя – аРСуФ.

Это не исключение, но правило. Скифополь вновь стал Бейсаном (Бейт-Шеаном), Птолемаида – Аккой, Элевферополь – Бейт-Джубрином (Бейт-Габрой), Филадельфия – Амманом (Аммоном). Стоит призадуматься. Тысячу лет город носил эллинское имя. Тысяча лет – долгий срок по любым меркам. И все же эллинское имя сгинуло, а старое, семитское, вернулось. «Население Палестины всегда было семитским. Многие народы приходили сюда: филистимляне, хетты, греки, но они едва привились к семитскому родословному древу Палестины», – пишет Джордж Адам Смит.

Мне кажется, что этот феномен лучше всего толкует Тойнби. Арнольд Тойнби, блестящий английский историк, создал теорию культур и цивилизаций, объясняющую многие странности истории. Согласно Тойнби, завоевания Александра Македонского прервали нормальный ход жизни семитской сирийской цивилизации. Ближний Восток стал периферией эллинского, а затем греко-римского мира. Но цивилизации не так-то легко умирают. Даже в Латинской Америке, где испанцы уничтожили культуры майя, инков и ацтеков, по мнению Тойнби, еще могут возродиться цивилизации – преемницы этих индейских культур. Так и Ближний Восток, казалось бы покоренный века назад, лишившийся собственной индивидуальности, только ждал случая, чтобы собраться с силами и заявить о своем культурном суверенитете. Культурной декларацией независимости Востока стал ислам. Халифат, утвержденный мусульманскими победителями, был преемником легендарного царства Соломона и империи Ахеменидов. Прерванная цепь времен вновь была воссоединена.

Даже мощное эллинское влияние не отучило крестьян Палестины говорить на семитских арамейских диалектах, схожих с арабским и ивритом. Арабский, язык империи, смог вытеснить родственный ему арамейский, что не удалось ни греческому, ни латыни за тысячу лет эллинизации. Покоренные жители Святой земли гордились своим «родством» с арабскими армиями. Вплоть до XIX века многие палестинцы вели свою родословную от бедуинов севера (Каис) или юга (Яман) Аравийского полуострова. «Деление на Каис и Яман не соответствовало делению территориальному, географическому, экономическому, классовому, этническому и племенному», – пишет Сефи Бен-Иосеф в энциклопедии «Мадрих Исраэль». Многие семьи разделились: один брат относил себя к Каису, а другой – к Яману. Так что это деление не было связано с арабским завоеванием. (В наши дни память о Каисе и Ямане практически стерлась.)

Впрочем, увлечение завоевателями свойственно не только Палестине. Не так уж много норманнов пришло с Вильгельмом Завоевателем в Англию в 1066 году, но все знатные роды Британии ведут свой род от его соратников. Древние русы, или росомоны, были, видимо, маленьким скандинавским племенем, которое смогло дать свое имя славянскому народу и всей России. Английские лорды гордятся норманнской кровью, вовсе не считая себя французами; русские аристократы гордились своими полулегендарными предками – варягами (Романовы) или татарскими князьями (Набоковы), в то же время не переставая быть русскими, а многие палестинцы производили свои родословные от знаменитых воинов ислама. Так, мусульмане Абуда считают себя потомками первого халифа Абу-Бакра, преемника Мухаммада, погребенного рядом с Пророком в Медине. Не одно село сохраняет название завоевавшего его арабского племени. И хотя на каплю крови из пустыни приходилось сто капель местной, естественно, что люди выше ставили свое родство с завоевателями. Так и население огромной римской Галлии, покоренной германским племенем франков, мало изменилось по этническому составу, но приняло имя победителей и стало называться французами.

Победа ислама на Ближнем Востоке в VII веке напоминает победу христианства в Испании в XV веке. Приход Омара ибн Хаттаба в Иерусалим стал семитской реконкистой, возник новый баланс между эллинизмом и автохтонной культурой. Когда мы говорим о тысячелетнем интервале, вряд ли можно пользоваться современными политическими терминами и говорить об «освобождении» – скорее, это было «возрождение». Римско-византийское правление, скажем в V–VI веках нашей эры, не назовешь «оккупацией» или «колонизацией» – хотя бы потому, что местное население было христианским и «византийским». Нет, народ Палестины не томился «под сандалией» византийского угнетателя, мечтая о независимости, но напряжение между эллинской цивилизацией и духом Востока сохранялось. Ислам помог разрешить его и привел к возрождению местной традиции.

Православие отступило и потому, что в Палестине, Сирии, Египте были сильны гетеродоксальные течения христианства, от гностиков до монофизитов, от ариан до монотелетов. Византийские императоры активно вмешивались в теологические споры, и не один еретик был казнен или изгнан. Ислам объявил о своем невмешательстве в дела христиан, православие утратило свою силовую составляющую, вчерашние православные разошлись по разным сектам и церквам, в большинстве пришли к исламу. Ислам не был чуждым явлением. Он позиционировал себя как подлинную, очищенную от поздних извращений веру Авраама, Моисея и Иисуса Христа. Ислам включал сильную гностическую струю. В частности, Распятие было лишь видимостью в глазах мусульман. Это устраивало многочисленных членов гностических сект. Нравилось сирийцам и то, что в исламе не было икон. И – не последний довод – мусульмане были освобождены от налогов.

В лоне христианской церкви остались либо семьи, непосредственно с нею связанные, либо крестьяне дальних сел, куда не доходили исламские миссионеры. Различие не в чистоте крови: этнически выбор невелик; ситуация сложилась такая же, как и в Египте, где мусульмане чаще вступали в брак с арабами, чем копты, но, с другой стороны, копты чаще вступали в брак с христианами – греками и левантийцами. Если же считать чистокровными египтянами коптов Верхнего Египта, куда эллинизация не доходила, то по их коже видно, что их предками были черные нубийцы.

Уклад жизни в христианских деревнях кажется более зажиточным и устоявшимся, но мусульманская Эль-Бире не беднее соседней христианской Рамаллы. Мусульманские села не менее, а то и более гостеприимны.

Сидя меж старых домов Абуда, у его построенной Константином церкви, приятно читать политический бестселлер 1980-х годов «С незапамятных времен», написанный американкой Джоан Питере. По мнению г-жи Питере, обосновываемому на пятистах страницах массой наукообразных ссылок, палестинцы пришли в Святую землю в основном уже после начала сионистской колонизации, то есть за последние сто лет, из сопредельных арабских земель. Поэтому предлагается не написанный черным по белому вывод: гнать надо этих незваных гостей, которые здесь и живут-то без году неделя.

Многим американским евреям эта книжка понравилась. Сол Беллоу, писатель и нобелевский лауреат, близкий к неоконам, назвал ее «одной из важнейших книг века». Одобрил ее и Эли Визель, лауреат Нобелевской премии мира. Еще бы, она предлагала полную реабилитацию, моральное оправдание тем, кто лишил крова миллионы палестинцев. Так буры доказывали, что черные оказались в Южной Африке уже после прихода голландских колонистов. В отличие от американских евреев, израильтяне слишком хорошо знали предмет, чтобы увлечься такой незамысловатой ложью. «Она приняла всерьез устаревшую израильскую пропаганду 1950-х годов» – таков был вердикт израильских историков. Норман Финкельштейн тщательно опроверг ее научный аппарат, выявив натяжки и передержки, но для нас, жителей этой страны, и в этом не было нужды.

В сионистском нарративе тезису о недавности прихода палестинцев отводится центральное место. Палестинцы («арабы») «завелись» в Святой земле, когда та лежала в запустении после изгнания евреев. Этот миф неоснователен. Приезжайте в Абуд или Эль-Джиб, посмотрите на его древние дома и церкви, на его крестьян, и вы поймете, что они не свалились с Луны. Палестинцы, мусульмане и христиане, – потомки древних ханаанеев, колен Израиля, апостолов Христовых, воинов ислама, рыцарей Крестовых походов.

Палестина не исключение. В книге Нормана Дэвиса «Острова»[5] рассказывается о находке скелета так называемого чеддарского человека, жившего 8980 лет назад. В 1996 году ученые провели ряд анализов и установили, что его ДНК идентична ДНК нашего современника, Адриана Таргетта, учителя из Чеддара. Так было доказано, что нынешнее население Англии – несмотря на волны пришельцев (англов, саксов и норманнов) – потомки и древнейшего автохтонного населения острова. Так же обстоят дела и в Палестине: сегодняшние палестинцы ведут свое происхождение от древних жителей нашей страны.

Непрерывность жизни в Палестине видна на юге Нагорья, в горах к югу от Ятты, где испокон веков живет в пещерах небольшое племя скотоводов. По мнению этнографов (в частности, покойного президента Израиля Ицхака Бен-Цви), их предки исповедовали иудаизм вплоть до IX века. Я поехал туда, когда израильская армия прогнала коренных жителей из пещер.

Ясным весенним днем мы с Алисой сели в разбитую «шкоду» приятеля и отправились посмотреть своими глазами на пещерных людей и на тамошние места, потому что лучше раз увидеть, чем сто раз услышать. В это время года ковры цветов покрывают холмы юга. Красные поля анемонов вдоль дорог перемежаются белыми и желтыми куртинами ромашек и маргариток, а меж них темным фиолетовым пятном выделяются ирисы. Вскоре солнце выжжет траву до ржавой коросты, но сейчас нежные облака овечьих отар плывут по зеленой глади. Патриархальная прелесть Палестины еще сохранилась в этих дальних местах. Ведь удаленность измеряется не километрами. Если провести прямую линию между Иерусалимом и Беэр-Шевой, к северу от ее пересечения с «зеленой чертой» (границей «старого» Израиля, то есть линией перемирия 1948 года) находится самая глухая глубинка Палестины, где мало что изменилось за последние три-четыре тысячи лет.

Невысокие предгорья и просторные долины Шефелы вдруг, без предупреждения, превращаются в крутые складки гор, а за ними открывается взору чаша пустыни, замкнутая с востока горами Арада. Отсюда берет начало край пещер. К югу от «зеленой черты» у самой дороги обнаружился знак археологических раскопок Хирбет-Рувейна, надпись на котором гласила, что тут жили древние иудеи во времена легендарного Первого Храма. Хорошо сложенные, прочные ограды заключали в себе целый лабиринт пещер, обширных, обжитых, с кострищами и отверстиями в своде для выхода дыма, с элементами кладки. Они разделены на несколько приделов, как бы комнат, низенькими, не выше бедра, стенками.

Дальше к северо-востоку стоят более внушительные руины, пещерный город Сусия, где уцелела древняя синагога с мозаичным полом. Она была построена в IV веке и простояла до IX столетия, а тогда плавно превратилась в мечеть. Сначала, видимо, только часть местных жителей перешла в ислам, и тогда во дворе синагоги возникла молитвенная ниша – михраб. С годами их примеру последовали и прочие, и синагога стала мечетью, хотя те же самые пастухи и их дети молились в тех же стенах.

Дорога шла мимо холмов, и все чаще мы замечали такие же пещеры, что и на археологических раскопках, но уже жилые. На холме, на конфискованной у палестинцев земле, выросло новое еврейское поселение Маон: крепкие стандартные дома под красной черепицей, воды хоть залейся, электрические фонари, новые блестящие машины, колючая проволока, охрана с автоматами. У подножия холма, в складке зеленого вади, скучились робкие, нерешительные лачуги. Это было Тувейне, одна из деревень пещерных жителей. Здесь нашли приют их выселенные из пещер родичи.

Мы подъехали, даже не зная, как нам повезло. Через несколько недель армия перекопает дорогу, полностью отрезав эти места от внешнего мира. Мы оставили машину у въезда в деревню. В вади здоровый мужик пас овец, но, увидев нас, оставил отару и поднялся на дорогу. Подошло еще несколько крестьян. Когда они поняли, что мы пришли с миром, расцвели улыбками, показывая удивительно ровные белые зубы. Из ближней хижины вышла старуха с чайником и сразу угостила нас горячим чаем с травами.

Крепкие, здоровые люди – здешние горцы. Их лица красивы почти картинной красотой. Густые бороды, теплые халаты (как в Таджикистане, заметила Алиса, уроженка Душанбе), правильные черты. Вокруг вьются чистые и обихоженные дети. Можно год ходить по Израилю – не встретишь таких довольных и умиротворенных лиц.

Эти люди довольны своей долей, своими просторными и чистыми пещерами, унаследованными от предков, довольны собранной дождевой водой, зеленой травой и голубыми небесами. Как в притче о рубашке счастливого человека, у них, у счастливых людей, нет рубашек. Они хотели только одного: чтобы их оставили в покое. Даже для меня, не новичка в палестинской глуши, это оказалось неожиданностью. Газетные статьи подчеркивали бедность и убогость их быта, и я ожидал увидеть несчастных бедолаг, вроде тех, с которыми встречаешься в районе старого автовокзала в Тель-Авиве. Но нет, здесь не было сирых и обездоленных нищих, грязных, сопливых детей, измученных одиноких матерей, никто не показывал нам пустые холодильники и бумажки от соцстраха. Крепко стоят на земле крестьяне Хевронских гор.

«Покажите нам вашу пещеру», – попросили мы.

Наш первый знакомец, по имени Абед, на минуту исчез и вскоре подкатил к дому на стареньком тракторе, как заправский таксист. Мы забрались на рога и крылья трактора, Махмуд (еще один местный житель) уселся на капот. Абед врубил передачу, и трактор пополз вверх по грунтовой дороге под наше пение: «Прокати-ка нас, Абед, на тракторе, до околицы хоть прокати». Путешествие было не для слабонервных. Трактор полз по крутизне, наши палестинские провожатые обсуждали, в какую сторону лучше спрыгивать, если он перевернется. Но вскоре перед нами открылся лучший в мире вид гор и цветущей пустыни. Далеко внизу белел Арад. И повсюду, как хутора в степи, виднелись входы в пещеры с узорными карнизами.

Трактор остановился. Мы спустились по склону в вади, где за крепкой каменной стеной скрывалась пещера Абеда, а рядом – еще несколько пещер с деревянными дверями. Мы заглянули в одну. Там жила пожилая женщина с двумя маленькими девочками, видимо внучками. Они вернулись домой, несмотря на запрет властей, несмотря на угрозу ареста. Только тут я понял, для чего служили невысокие перегородки в пещерах. В одном приделе содержались овцы. В другом хранился корм для овец. В каменной кладке был оборудован своего рода шкаф. Пол жилой части пещеры покрывали циновки и матрасы, перед ней горел костер. Было удивительно тепло и уютно. Наверно, в такой пещере в Вифлееме крестьянка из Галилеи родила своего Сына. А в такие вот ясли – каменную кормушку для овец – положила Младенца. В такой же проход она выглядывала: не идут ли солдаты?

Соседняя пещера была разорена солдатами. Грустно видеть разоренный дом, даже если это пещера. Мы посидели на перевернутых камнях, а наши хозяева поставили на огонь чайник и принесли свежие лепешки, совсем не похожие на городские. Их пекли в печи – табуне – прямо во дворе перед пещерой. Не так-то легко сдаются крестьяне, привыкшие к борьбе со стихиями в этом суровом краю. Им так мало надо, что лишениями их не напугать. Воду им не перекроют, ее посылает сам Господь Бог, электричество не отключат и счет в банке не закроют, за отсутствием таковых. Впервые я на мгновение ощутил что-то вроде зависти вместо должного сострадания.

Эти крестьяне не ведали злобы, их тянуло к израильтянам, им было интересно, чем мы живем, так же как и нам хотелось понять их уклад. Абед отвез нас на тракторе обратно к машине. Русые волосы Алисы развевались на ветру, как знамя. Мы долго прощались и обменивались номерами мобильных телефонов. И думалось: как замечательно можно жить вместе. Напрасно люди боятся, ведь с миром можно прийти в любое палестинское село, и вас везде хорошо встретят.

Эти пастухи не бедуины, но феллахи, то есть оседлые крестьяне, но на краю пустыни нет большого различия в оседлом и кочевом образе жизни. Между пещерами, повсюду, где можно, они сеют ячмень, овес, пшеницу. Есть у них и оливковые деревья, и гранаты, и миндаль. Они живут как их предки жили из века в век.

Среди пещер юга Иудеи еще яснее становится то, что пытается скрыть официальная пропаганда. Древнее население Иудейских гор не вымерло. Они не ушли в изгнание, не научились говорить на идиш, не зубрили Талмуд, не открыли шинок – они остались здесь, на родине. Как и три тысячи лет назад, они молятся на высотах и в храмах Хеврона и Иерусалима. Как и три тысячи лет назад, они живут в тех же пещерах и разводят таких же овец. И так же говорит с ними Господь Бог.

Евреи и палестинцы происходят от общих предков, но их история была весьма различной. В прошлом Святой земли перед ее жителями не раз вставал выбор: земля или вера. Так, во времена Крестовых походов тысячи мусульман бежали из Палестины перед лицом христианских воинств. В частности, предпочли уйти благородные арабские семьи, пришедшие с Омаром ибн Хаттабом. После победы Саладина сотни колонистов-франков ушли из Нагорья на Побережье. Но крестьянская масса, народ не трогался с места, иногда придерживаясь старой религии, иногда, с годами, меняя ее. (Так после победы ислама ушли из Ирана в Индию зороастрийцы, но подавляющее большинство иранцев остались в Иране. После победы революции во Франции аристократы эмигрировали, но французский народ остался. После победы революции в России уехали во Францию старые элиты, но русский народ остался и принял советскую власть.) Иудеи, самаряне, христиане и мусульмане Святой земли – это части одного и того же народа, по-разному решившие для себя дилемму «земля или вера». Крестьяне предпочли землю, священнослужители – веру. В Абуде и прочих селах Палестины живут выбравшие землю.

История Святой земли и ее народа началась не с арабского завоевания VII века. Она уходит далеко в глубь веков. Чтобы понять настоящее Палестины, обратимся к ее прошлому. Пройдем в пространстве и времени, от Адама до Интернета, и возьмем за образец персидские и арабские хроники с их «прелестной смесью легенд и сплетен. Они начинают с Сотворения мира, а кончают последним дворцовым скандалом» (Артур Кестлер).

Часть II. Река времени

Глава V. От Адама до Потопа

Напротив полуострова Атлит, к югу от развязки шоссе Тель-Авив – Хайфа, в крутых склонах древних речных долин зияют пещеры. Одна из них, Табун (Печь), превращена в наши дни в заповедник и национальный парк, где короткий фильм (силуэты первобытных людей, рев саблезубого тигра) помогает нам представить непредставимое: в этой пещере, как и в других по соседству, человечество провело полмиллиона лет. По сравнению с этим древность Иерусалима подобна сроку, отпущенному бабочке-однодневке.

Палестина, этот мост между Африкой и Евразией, была одним из первых очагов развития нового биологического вида Homo erectus (человек прямоходящий) и его потомка Homo sapiens. Современная наука считает, что человеческий вид возник в Африке и отттуда распространился по Евразии. Первые волны миграции прошли около двух миллионов лет назад – период, который мы не способны осознать и оценить. Самые древние останки первобытного человека в Палестине обнаружены в Убедие, к югу от Тивериадского озера, недалеко от кибуца Афиким. Их датировка – 1,4 миллиона лет назад. Несколько позднее очередные волны пришельцев из Африки «зацепились» за крутую гору Кармил.

Древний человек собирал плоды и ягоды, немного охотился, жег костры, изготовлял первые орудия. С порога пещеры он видел блистающее Средиземное море, но оно было слишком далеко – часа два ходу. Человек не умел ловить рыбу, а собранные ракушки не оправдывали долгого перехода и не восполняли затраченной энергии.

О взаимодействии различных видов рода Homo нет единого мнения. Смешивались ли миграционные волны или истребляли друг друга, когда человечество разделилось на ветви, все еще неясно. Судя по найденным останкам, люди Кармила мало отличались от нас; они были стройными, с высоким лбом, хорошо развитой мускулатурой. Современная генетика склонна признать существование «горлышка бутылки» – относительно небольшой популяции древних людей, жившей в Африке более 100 тысяч лет назад (по другим оценкам, может быть, лишь 25 тысяч лет назад). Но не исключено, что потомки этих Адамов и Ев брали себе в жены женщин предыдущих миграционных волн.

Библия, это средоточие мудрости поколений, говорит о том, что сыны Адама находили себе жен не среди своих сестер. Были жены у Каина, Авеля, Сифа (Шета) и других легендарных сынов Адама. Быть может, это остаточные воспоминания о распространении наших энергичных предков по всему миру. Главная идея Книги Бытия замечательна своим гуманизмом: все люди – дети Адама и Евы, значит, все люди – братья.

Века спустя эту мысль повторил пророк Мухаммад: «Все человечество происходит от Адама и Евы; у араба нет преимущества перед неарабом, и у неараба нет преимущества перед арабом. Белый не лучше черного, и черный не лучше белого, и лишь добрые дела и любовь к Богу дает преимущество»[6].

Я не хочу вводить в заблуждение читателя успокоительной мантрой наукообразности. История не объективная, нейтральная наука, но средство политической индоктринации, господства и подчинения. Ученые склонны видеть в прошлом то, что хотят увидеть в настоящем. Поэтому аббат де Во увидел в руинах Кумрана древний монастырь, а молодой израильский археолог Гиршфелд – укрепленную усадьбу. Израильский археолог-генерал старшего поколения Игаэль Ядин зачитывался кровавым вымыслом Книги Иисуса Навина, а молодой и миролюбивый израильский археолог Исраэль Финкельштейн опровергал его выводы. Американский историк, интерпретирующий данные анализа ДНК, благосклонно принял теорию об истреблении и порабощении предшествовавших народов, потому что история Америки основана на физическом истреблении индейцев и порабощении негров.

Но французский или русский историк не обязан принимать его выводы, ибо они противоречат всему опыту нашей более человеколюбивой цивилизации. Следует сначала проверить позицию ученого ad hominem. Так, прежде чем поверить экономисту, клянущемуся чистой наукой, что рыночные отношения и экономический либерализм хороши для общества, нужно заглянуть в его инвестиционный портфель.

В поисках истины о происхождении человека я встречался с ведущими израильскими генетиками и слышал их заключения. Но стоило заглянуть в материалы их исследований, как выяснялось, что методология не разработана, выборки малы, результаты не однозначны. Слишком много параметров, много мутационных изменений, а сравнения по отдельному участку ДНК могут дать любые результаты в зависимости от выбранного параметра. Может быть, с годами генетика даст более четкий ответ, но пока делать какие-то выводы преждевременно.

Тем не менее уже сейчас мы можем говорить о чуде, происшедшем 10–12 тысяч лет тому назад. Существо, бывшее до того почти животным, становится Человеком. Оно обретает веру в Бога, творит искусство и использует орудия, создает цивилизацию. Библия называет это чудо «сотворением Адама» и говорит нам о зеркальности, идентичности Человека и Бога фразой «сотворил Человека по своему образу и подобию». Мы можем сказать, что в это время возникает человек одухотворенный. Мы не знаем, существовал ли Адам, духовный совокупный человек, отдельно от Бога, потому что трудно представить себе Бога без Человека.

Наше знание о духе невелико, только урывками человеку удается заглянуть в горний мир. Разноречивые объяснения и рассказы заглянувших не слились в одну картину. Мы знаем с детства (своего собственного и детства человечества), что Бог есть. Мы ощущаем душу человечества, душу своего народа. Мы не точно представляем себе, как соотносятся между собой душа человека, душа народа, душа человечества, Бог национальный и сверхнациональный. Мы лишь догадываемся, что тяготение души к Богу, любовь к Нему человека, если хотите, роман между человеком и Богом суть главное духовное событие в истории человечества. Библия – наброски этого романа.

Попробуем найти аналогии в том, как соотносятся отдельная пчела или муравей и пчелиный рой или муравейник. Кроме разума и души пчелы существует разум и душа роя. Навряд ли отдельная пчела способна вступать в прямой осознанный контакт с высшим интеллектом роя, контакт происходит неосознанно. Представим себя элементами огромного компьютера. Элемент не догадывается, что он лишь часть процессора, или дисковода, или электронного мозга. А ведь электронный мозг компьютера, этот наивысший слой, о котором себе может составить впечатление элемент, тоже не конечное звено мира. Есть и другие компьютеры, есть сети, есть создавшие их ученые. (Эти сравнения я делаю для уяснения интуитивной реальности, буквально понимать их не нужно.)

Английский библеист Уилсон остроумно заметил, что Бог Библии растет и эволюционирует. Сначала это примитивный дух, сердящийся на человека по пустякам, затем мрачный варвар, истребляющий народы, и, наконец, высший и чистый универсальный Господь, посылающий в мир Христа. Он хотел сказать, что с веками человечество достигает все новых высот духовного развития. Но, может быть, эти два понятия взаимосвязаны.

Десять или двенадцать тысяч лет тому назад произошел качественный скачок: возникли город, цивилизация, искусство и религия. Первой в Святой земле стала натуфская культура, оставившая многочисленные орудия, украшения, следы ведения сельского хозяйства. На исходе палеолита, в 9700 году до нашей эры, охотники, рыскавшие по саванне, построили первый храм возле источника и окружили его стенами. Так возник Иерихон. В 8340 году до нашей эры люди неолита возвели мощные стены и круглую башню, по сей день удивляющую туристов. В Иерихоне жило до 2000 человек. Покойников они хоронили прямо под полом дома, предварительно отделив голову. Эти головы, обмазанные глиной, выкрашенные охрой, с перламутром раковин в глазницах и подведенными бровями, хранились дома. Так поклонялись духам предков или хранили память об ушедших, ведь фотоаппаратов тогда не было. А может, древние люди посмеялись бы над нашими предположениями: «Дурачье! Это же искусство». И были бы правы. Черепа с перламутровыми глазами напоминают работы Модильяни и хранятся в Лувре, в Британском музее и у нас, в Восточном Иерусалиме, в Музее палестинской археологии (израильтяне предпочитают его называть Музеем Рокфеллера, чтобы не произносить ненавистное имя Палестины).

Курган древнего Иерихона был раскопан замечательным английским археологом Кэтлин Кеньон. Она провела на кургане несколько лет (1952–1958) и произвела подробную стратификацию и датировку руин. Кэтлин Кеньон пришла не первой. Еще в XIX веке раскопки вел Уоррен, известный своими иерусалимскими находками. Но мало прийти первым – надо еще понять и увидеть. Уоррен не догадался, что древний город был построен из кирпичей, а не из камня, и отмахнулся от находки. Курган Иерихона стоит невдалеке от современного города, у развилки дорог на Рамаллу и Бейт-Шеан. Если подняться на него, можно увидеть круглую башню и слоеный пирог стен древнего города. В этом месте туристы непременно спрашивают, а гиды непременно рассказывают о иерихонских трубах. Библия повествует, что стены Иерихона рухнули от звука труб, когда сыны Израиля, пришедшие из пустыни, брали город. Археологи установили, что стен в тот период (XIII–XI века до нашей эры) у Иерихона не было, так что и рухнуть они не могли.

Говоря о Соловье-разбойнике на Черниговской дороге, не приходится добавлять, что археологи не нашли следов разрушений в культурном слое X века. Но к Библии отношение иное. Когда Саул и Ионафан погибли на высотах Гелвуйских (Гильбоа), Давид проклял эти горы: «Чтоб вам ни росы, ни дождя» (2 Цар. 1:21). В XIX веке исследователь-немец не поленился подняться на гору и переночевать на ней, дабы проверить, действует ли еще проклятие Давида. Немец промок до нитки от утренней росы и записал в дневнике: «Действовать перестало».

(Рядом с курганом в наши дни развернулась туристская индустрия – постоялый двор с магазинами и ресторанами под управлением почтенного Абу-Рахда и его верного помощника Валида. Отсюда идет канатная дорога к монастырю Искушения.)

Курган опустел и период процветания завершился к шестому тысячелетию до нашей эры, когда резко понизился уровень моря. В Северной Африке огромные степи с озерами превратились в пустыню Сахару, и беженцы Сахары мигрировали в долину Нила, а оттуда, через степи Синая, – в Палестину и Сирию. Миграция из Сахары продолжалась почти два тысячелетия, к четвертому тысячелетию ей был положен конец: Синай стал пустыней и отрезал Египет от Плодородного полумесяца. Медленно и понемногу прибывавшие пришельцы, полукочевые скотоводы, жители степей, слились с местным, в основном оседлым, населением. Подсохшие болота долин превратились в степи вследствие понижения уровня грунтовых вод, что было хорошо для пастухов. Они смогли установить симбиотические отношения с автохтонами. Местные жители передали им свою культуру и чувство рельефа, а взамен переняли у них язык. Как установили лингвисты, семитские языки относятся к семитохамитской группе, включающей языки беженцев из Сахары, от берберов на западе до аккадцев на востоке и арабов на юге. К этой группе относятся также древнеегипетский, коптский, ливийский языки и языки Чада и Судана.

На это намекает библейский рассказ о Потопе. Мир наших далеких предков действительно канул, но скрыли его под собой не воды, а пески Сахары. Библия справедливо отмечает то, что установили только в конце XX века: Сим, родоначальник семитов, и Хам, родоначальник египтян, суданцев, ливийцев, берберов, были братьями по Сахаре, и их языки принадлежат к одной семье.

Отсюда неожиданный вывод: если раньше считалось, что семитские народы сформировались в Аравии, то теперь лингвистический анализ позволил установить, что, напротив, Аравию населили выходцы из Палестины. А значит, арабы и впрямь родственники палестинцам и евреям, о чем нам говорит Библия рассказом об Аврааме и его сыновьях Измаиле и Исааке. К четвертому тысячелетию в Палестине уже заговорили на западносемитском языке, предтече древнего иврита и арабского.

На смену неолиту приходит халколит – медно-каменный век. Флагман этой культуры Телейлат-Гассул (первая часть этого названия – множественное число от телъ, курган) раскопан на Восточном берегу Иордана, напротив Иерихона. Самое замечательное в найденных там зданиях – древние многоцветные фрески с изображением звезд, фантастических зверей, птиц, а если вам хочется – то и инопланетян. Звезда Гассула – один из шедевров мирового искусства. (Она, к сожалению, не сохранилась до наших дней.) Это «роза ветров» с восемью острыми концами; на четыре стороны света смотрят багряные лучи, а промежуточные имеют черные острия. Несколько концентрических кругов наложены на точку пересечения лучей, а в них вписаны восьмиконечные звезды, также ориентированные по сторонам света. Круглоглазая маска из Гассула похожа на изображение африканца в противогазе, с ананасом вместо шевелюры. Пройдут тысячелетия, пока люди научатся изображать подобные вещи. (Несколько видоизмененная, звезда Гассула стала Оком Божиим русских икон.)

Удивительное поселение халколитической культуры Беэр-Матар было раскопано рядом с Беэр-Шевой, в сухом русле Вади-Беэр-Шева. Это ряд подземных жилищ. Некоторые, наиболее ранние, представляют собой просторные залы длиной до десяти метров. В пещеры спускались по наклонной шахте, а у входа располагался двор для скота. Люди халколитической «культуры Беэр-Шевы» обрабатывали медь и делали восхитительные фигурки из слоновой кости, камня, бирюзы, раковин. Фигурки статичны и напоминают находки из прединастических гробниц Египта.

Самое замечательное место, связанное с этой культурой, находится на плоскогорье над источником Эйн-Геди. Туда ведет тропа, минующая несколько водопадов, в каждом из которых можно и нужно искупаться. Лучше отправиться в Эйн-Геди в будни, не летом, спозаранку, не во время школьных каникул, потому что тропа, идущая по ущелью, узка, а желающих пройти по ней много. Впрочем, по большей части туристы доходят, пыхтя, до первого водопада, окунаются и поворачивают назад. Если бы не эта благодатная лень, останавливающая большинство приезжих на пляже или, на худой конец, на автостоянке, жизнь в Святой земле – и прочих странах Средиземноморья – была бы невыносимой. Но слава богу, им, как красавицам из сказок «Тысячи и одной ночи», ягодицы говорят: «Посиди еще немножко!»

В Эйн-Геди водится живность: горные козы, серны и даже леопарды. Однажды я ночевал у верхнего источника и глубокой ночью отчего-то проснулся. Открыл глаза и вижу: рядом красавец леопард. Теперь егеря не разрешают устраиваться на ночлег в заповеднике, находиться там после четырех часов дня, ходить по воде, курить и сворачивать с тропы. Да и леопарды почти все вымерли, к радости кибуцников Эйн-Геди. Леопарды поедали их кошек и собак, и кибуц объявил войну зверям.

Выше последнего водопада тропа забирает на юг, в гору, и поднимается к источнику Эйн-Геди. Источник образует маленькое озерко меж корней дерева, а вокруг бегают симпатичные зверьки, похожие на сусликов, – даманы. На иврите их называют «горными зайцами». Зоологи утверждают, что они меньшие родственники слонов. Еще выше, на плоскогорье, находятся руины храма. Каменная стена двора включает в себя основания двух зданий. Одно, продолговатое, прямоугольное, с входом посреди длинного фасада, видимо, содержало жертвенник: прямо напротив входа можно увидеть полукруглую нишу, где были найдены кости животных и керамические фигурки. Двойные ворота вели во двор и к источнику, а между ними сохранились основания сидений для сторожей. Посреди двора – круглая структура диаметром три метра. Нечто похожее можно увидеть и на раскопках Мегиддо. Видимо, здесь молились Богу наши необычайно талантливые предки. Было им за что благодарить Господа: зверья полно, вода бьет из земли, а лучше места, чтобы встретить рассвет, чем храм над Эйн-Геди, и искать нечего.

Храм не был разрушен. Люди ушли в неизвестном направлении, успев спрятать в пещере в ущелье Мишмар свои сокровища, которые пролежали тысячи лет и были найдены в наше время. Некоторые из 429 обнаруженных предметов изумляют своей изысканной изощренностью, в особенности медные «скипетры» с навершиями в виде голов диких коз или человеческого лица, «короны» и странные «подсвечники» из зубов гиппопотама. Их копии можно увидеть рядом, в здании краеведческой школы Эйн-Геди, а подлинники хранятся в Музее Израиля, в Иерусалиме.

Глава VI. Бронза патриархов

Настоящая история Палестины начинается с эпохи бронзы, которую историки и археологи делят на три периода: ранней (3500–2300 годы до нашей эры), средней (1900–1750) и поздней (1550–1250) бронзы. В эпоху ранней бронзы – к концу четвертого тысячелетия до нашей эры – возникают города Шхем, Хацор, Гезер, Мегиддо, Гай. Их расцвет и падение связаны в основном с климатическими изменениями. Долгая засуха отделяет блестящий период ранней бронзы от средней бронзы.

Города ранней бронзы отличались относительно небольшими размерами и массивными стенами. Ни один из них не стремился стать столицей страны, это были в чистом виде местные «райцентры», где крестьяне продавали свой урожай. За их стенами укрывались во время локальных конфликтов или налетов неприятеля. Судя по результатам раскопок, времена были довольно мирные, и только изменение климата завершило первый период цивилизации страны.

В период ранней бронзы Палестина стала обретать знакомое нам лицо. Крестьянки надели на головы платки, которые носят и по сей день. В строительстве большую роль стали играть закругленные формы. Если современный нам западный технический мир прямоуголен, палестинцы любят круг или овал. С детства рисовавший угол еврейский советский поэт, видимо, не был палестинцем. Округлая стена дома или зала, которую мы часто видим в наших церквах, была распространенным явлением в Палестине ранней бронзы. Несколько позднее она появляется в Трое и других городах Эгейского бассейна, еще позднее становится важным элементом римской базилики, откуда и приходит в церковное зодчество. Круглые своды крыш – купола различных форм – также появляются в эпоху бронзы и остаются навеки в Палестине, как в культовом, так и в гражданском строительстве. В культовых помещениях возникли ниши, через тысячелетия ставшие михрабами. Сложилась к этому времени и основа нынешнего населения страны.

Зодчество, как и рельеф, влияет на людей. Человек, живущий в прямоугольном доме в прямоугольном городе на плоской равнине, совсем не похож на того, что обретается в полукруглом жилище на склоне холма. Первым легче управлять, его интересы проще удовлетворить. Если палестинец сам строит себе дом на своей земле, израильтяне покупают стандартные квартиры. Это одна из причин совершенно различной ментальности свободных людей и людей кондиционированных.

Засуха длилась несколько сот лет. Земледелие захирело, многие пахари стали пастухами-кочевниками. Другие устремились в города, выраставшие у водных источников. Так устоял и расширился Мегиддо. С годами страна стала оживать, но она по-прежнему оставалась нехоженой Сибирью, Диким Западом Ближнего Востока.

За вольницей пристально следил Египет, вечный опекун Палестины. В старой Яффе, прямо за мастерскими художников, на зеленом холме, где пасутся палестинские семьи и русские подростки, можно увидеть раскопанные стены египетской крепости и стелы с картушем Рамзеса П. На кургане Бейт-Шеана, высоко над недавно раскопанным эллинистическим городом, найдены египетские обелиски, стелы и барельефы.

К этому периоду относится и первое упоминание Иерусалима, или Урусалима. «Уру» – «построенный», «основанный»; «Еру» – «боящийся», «почитающий»; «Иеро» – святой (по-гречески). Выбирайте сами! «Салем» – имя бога заката, как нельзя более подходящее Иерусалиму, городу потрясающих закатов.

Восемнадцатым веком до нашей эры, то есть средней бронзой, датируют «эпоху патриархов». Замечательный по красоте и воздействию на умы рассказ о праотце Аврааме, бросившем свой дом и кочевавшем со стадами и семьей по холмам Нагорья и степям Юга, стал одним из важнейших сюжетов человечества. Образ Авраама стоял перед глазами Мухаммада, когда тот провозглашал принципы своей новой-старой веры. Жертвоприношение Исаака послужило прообразом самопожертвования Иисуса. Родословие его потомков указало на взаимоотношения между народами Востока.

Библейский рассказ не следует воспринимать как историческую хронику или вырезку из старой газеты. Ведь Библия – это роман о любви человека и Бога. Так понимали ее великие мистики ислама. Хафиз, Фирдоуси, Саади, описывавшие историю Юсуфа и Зюлейки, видели в ней рассказ о душе и Боге.

Историки и археологи прошлого поколения стремились во что бы то ни стало доказать историчность библейских рассказов и не останавливались перед натяжками и передергиванием. А потом произошло неизбежное. Находки последних десятилетий полностью изменили прежние представления об истории региона. Современные археологи освободились от помочей Библии и Иосифа Флавия и стали оценивать полученные результаты самостоятельно. Мало что уцелело в ходе этой ревизии. Не только рассказы о патриархах, но и история Исхода из Египта, завоевания Ханаана и царства Давида и Соломона отошли в область литературы. Томас Томпсон из университета Копенгагена, глава минималистской школы, отрицающей историчность большей части Библии, так сформулировал свое отношение к ней: «Спорить о точности Библии – все равно что спорить об описании кита у Германа Мелвилла». Иными словами, бессмысленно дискутировать о реальности вымышленных героев. По мнению Томпсона, Давид и Соломон имеют такое же отношение к Палестине X века до нашей эры, как король Артур к Британии VI века или гомеровский Агамемнон к реальным, золотоносным Микенам.

Эта точка зрения заманчива, потому что развязывает руки обеим сторонам. Читатель Библии может больше не следить с содроганием за результатами раскопок, а археолог – датировать древности, не изворачиваясь. Я склонен думать, что Библия отражает реальность, но не прямым образом, как считали классические «археологи-библеисты». Мы, собственно, не знаем, что имел в виду автор или редактор Библии: когда перед нами историческое повествование, когда – притча, когда – аллегория. Но миф имеет свое бытование в той же мере, как и обычная действительность. Д'Артаньян, Филипп Марлоу и Евгений Онегин существуют не менее реально, чем бухгалтер Иванов, но на свой лад.

Поэтому, говоря о библейских героях, я имею в виду их литературные и мифологические образы и реальные места, связанные с этими образами. Так, можно указать на реальную Ла-Рошель, понимая, что д'Артаньян – герой романа Дюма. При этом позволительно без злорадства отметить, что подвиги мушкетера были бы невозможны в реальном мире. С этим сталкиваются гиды, пытающиеся водить туристов по «булгаковскому Иерусалиму». Раньше или позже они замечают, что топография реального Иерусалима плохо согласуется с тем, что написано Булгаковым. Конечно, это ничуть не умаляет художественных достоинств «Мастера и Маргариты». Просто сюжет романа никак не соотносится с историей, реальной или вымышленной, распятия и воскресения Христова.

Авраам – идеальный кочевник, праведник, титульный предок всего населения Ближнего Востока. Мистик Даниил Андреев назвал его «великим человекодухом», чей подвиг подготовил почву Христу. Не случайно иудеи гордились происхождением именно от Авраама, а не от своего прямого титульного предка хитрюги Иакова-Израиля. От Авраама ведет евангелист родословную Иисуса. Пророк Мухаммад обращался к духу праотца Авраама, своего предка, и находил в нем опору. Любовь к Богу, гостеприимство, мужество – это основные качества Авраама, унаследованные его потомками, коренными жителями Ближнего Востока. К потомству Авраама относят себя не только иудеи, но также жители Аравии и Великой Сирии.

Именем Авраама называется город, в котором он погребен, – Эль-Халиль (Возлюбленный, Друг Господа). Израильтяне пользуются библейским названием – Хеврон (созвучным слову хавер – «друг»). В эти места хорошо приезжать осенью, когда пурпур виноградных листьев покрывает холмы. Если принять, что Вифлеем делит Нагорье на северную «страну олив» и южную «страну вина», то Халиль находится в самом сердце этой последней, окруженный широкими террасами, где редко встретишь источник, обильными стадами овец и отличными виноградниками. Их плоды – тяжелые желтые сладкие гроздья, припорошенные пылью, привозят на продажу к Дамасским воротам женщины Халиля, одетые в длинные черные с красной вышивкой платья – я заказал такое своей жене в здешней деревне, когда она родила нашего первенца.

Халиль и его окрестности – библейский край, сохранивший всю прелесть старинного рассказа. Его по-прежнему населяют пастухи и виноградари. Здесь рос пророк Амос и похоронен пророк Гад, здесь был коронован Давид и жил Авраам. Это Иудея царей и пророков, но жители ее, народ Халиля, не задумывались об этом – они работали на своих виноградниках и молились. Замечательный еврейский писатель Шмуэль Йосеф Агнон посвятил им такой пассаж книги «В сердцевине морей»:

Обыватели хевронские собой молодцы и полны добродетелей, а в особенности отличаются они гостеприимством, наподобие тому как отличался этим и праотец Авраам, мир праху его.

Превыше всего они почитают мечеть Ибрагимие, под которой похоронен Авраам-Ибрагим и прочие праотцы. Фундамент здания сложен из огромных камней с выпуклой лицевой поверхностью (рустом), как и Стена Плача. Когда оно было возведено, точных данных нет, но предполагают, что его заложил царь Ирод, потомок идумейского царского рода. Крестоносцы построили красавицу базилику на старом фундаменте, а набожные халифы Каира и Дамаска, Стамбула и Багдада повелели украсить ее стены стихами из Корана. Мечеть Халиля подобна источнику духа, бьющему в горах Иудеи. Господь по милости Своей дал нефть землям, сопредельным со Святой, а жителям Халиля даровал неисчерпаемые запасы Духа. Нефть может кончиться, но дух неисчерпаем: чем больше черпаешь, тем больше остается.

Путника ошеломляет волна святости, подхватывающая и возносящая душу вверх, к престолу Господа. Не знаю, свято ли это место потому, что тут похоронен святой, или святой похоронен в святом месте, но здесь, как и в Харам аш-Шариф в Иерусалиме, святость вполне ощутима.

Прах патриархов погребен в пещере глубоко внизу, и огромные сенотафы лишь условно указывают на захоронения. Во времена крестоносцев капеллан, отдыхавший в полдень в зале базилики, ощутил поток прохладного воздуха, шедший снизу, и обнаружил неплотно прилегающую плиту пола, а под ней – спуск в подземелье. Так была найдена погребальная пещера, а в ней – гробницы патриархов и многочисленные бочки с костями. Многие паломники описывали спуск в пещеру, кости, горевшие там лампады.

После изгнания крестоносцев вход в пещеру был закрыт, осталось лишь маленькое отверстие. Рассказывают, что израильский министр обороны, одноглазый Моше Даян, спускался в подземелье после взятия города в 1967 году. По другой версии, туда опустили маленькую девочку, дочь известного археолога, которая могла пролезть в узкое отверстие. Через много лет она рассказала об этом спуске в неизвестное журналисту газеты «Гаарец».

Гробницы Авраама и Сарры находятся в самом центре Харама, хотя из-за сложной планировки здания это не сразу поймешь. В другом зале располагаются гробницы Исаака и Ревекки, Иакова и Леи (Рахиль похоронена, по Библии, на пути в Вифлеем). В Хараме сложилась сложная система молитвы иудеев и мусульман, залы поделены, напряжение висит в воздухе.

Посещение города и гробницы – задача нелегкая. На каждом шагу – солдаты, увешанные, как елочки, оружием. Если вы подъезжаете со стороны еврейского поселения Кирьят-Арба, вам приходится следовать за армейским джипом, из которого колючками ежа торчат дула пулеметов. Один из них направлен на вас, не то по небрежности, не то на всякий случай. На площади перед мечетью Ибрагимие стоят израильские вооруженные посты, проверяющие документы с неправдоподобной грубостью. Мечеть окружена тройным кольцом солдат. Мы отвечаем на несчетные вопросы, подвергаемся обыску, проходим через металлоискатели и считыватели мыслей. Здесь же крутятся поселенцы – девушки в длинных юбках и парни в белых рубашках.

Нет ничего плохого в том, что еврей хочет жить среди палестинцев. Замечательная израильская журналистка Амира Хаас несколько лет провела в Газе, написала интересную книгу «Вкус моря в Газе», ее прекрасно принимали и любили соседи. Я живу многие годы среди палестинцев в Яффе. Палестинцы – потомки Авраама – хорошо встречают постороннего, если он не собирается их ограбить. Беда в том, что поселенцы хотят жить среди палестинцев как феодальные лорды, как колонизаторы среди бесправного населения. Из-за этого поездка в Хеврон – тяжелое испытание для нервов.

Следы Авраама есть не только в Хевроне. В трех городах указывают место подвига Авраама (принесение сына в жертву). По мнению мусульман, это произошло в Мекке, по мнению иудеев – в Иерусалиме, на Храмовой горе, а самаряне, эти потомки древних израильтян, убеждены, что все случилось на горе Гаризим. Четвертое место – скала Голгофа. После строительства мечети Эль-Акса христиане стали указывать на Голгофу как на место жертвоприношения Исаака.

С патриархом связывают и Колодезь Авраама в Беэр-Шеве, красивый, старинный, византийский или раннеисламский, расположенный на углу Хевронской дороги и улицы Керен-каемет. Другой «Колодезь Авраама» находится в пяти километрах от города, на кургане Тель-Беэр-Шева. Это внушительное и древнее сооружение, но оно, как и все прочее на кургане, возникло через тысячу лет после того, как, согласно традиционной датировке, окончил свои дни патриарх.

К периоду патриархов относится утверждение традиции, что в период междуцарствия (между Средним и Новым царством, по египетской хронологии, или между средней и поздней бронзой, по палестинской) Египтом правили «цари-пастухи», «гиксосы», впоследствии изгнанные. В этом видели свидетельство проживания древних евреев в Египте. Современные археологи и историки считают, что в тот период над Египтом властвовали правители Дельты, которых фараоны Среднего Египта со столицей в Фивах называли «азиатами», рассматривая годы господства Дельты как эпоху иностранного владычества.

Череда засушливых лет сменилась влажной полосой, окончилось междуцарствие, власть снова оказалась в руках фараонов, и Египет решил укрепить свою власть над Ханааном, через который велась торговля с Сирией и Месопотамией, шел транзит из Финикии, откуда привозили оливковое масло и вино – главный продукт экспорта страны. Но платить налоги местные жители упорно не хотели. Тутмос III решил покончить с этим беспорядком и вышел боевым маршем во главе своей армии на север по узкой долине Ара, по главной, стратегической трассе на северо-восток, она же историческая Via Maris (Приморская дорога) или Via Horus (дорога Гора) из Египта на Дамаск, Пальмиру, Месопотамию.

Долина Ара стала в наши дни одним большим палестинским городом, настолько разрослись и срослись между собой деревни с обеих сторон дороги. Когда в 1948 году завершились бои между арабами и евреями, долина Ара осталась в руках палестинцев. Это соответствовало как демографии, так и резолюции ООН от 29 ноября 1947 года о разделе Палестины, но израильтяне мало обращали на нее внимания и потребовали у командующего Арабским легионом сэра Джона Глабба отдать им эту долину. У Глабба было мало сил, боеприпасов – еще меньше, и он пошел на уступки, но настоял на том, чтобы крестьяне могли остаться в своих деревнях. Израильтяне поворчали (им хотелось получить земли без людей), но согласились. Долина стала израильской, сохранив свое население.

Удержавшиеся в своих домах палестинцы, у которых конфисковали немало земель, занялись единственным доступным им ремеслом – строительством. Долина Ары – это израильская Вологда, жители которой славились как искусные строители, тоже по причине нехватки хороших земель. Строители Ары застроили большую половину Израиля. (Застроили бы и меньшую, но с 1992 года Израиль стал ввозить дешевую рабочую силу из Румынии и Китая.) Когда у жителей Ары не хватает работы, они строят для себя, на своих участках, своими силами. Поэтому в долине возникли замечательные, хотя и несколько аляповатые, виллы с красными крышами. Раньше наклонные крыши, крытые красной черепицей, были неотъемлемым атрибутом дома европейца, а палестинские дома имели плоскую кровлю, на которой можно сидеть, отдыхать, спать, наконец. Черепичные двускатные или шатровые крыши не нужны в нашей стране: снега у нас не бывает, да и дождей выпадает не так много. Но палестинские подрядчики, привыкшие строить виллы для евреев, стали и сами следовать европейскому стилю.

Из Вади-Ара длинная дорога резко вырывается на просторы Великой долины. Войско Тутмоса III шло всю ночь по заросшему густым лесом вади, ведомое местными проводниками. (Я уверен, что Толкин взял описание Тутмоса за образец, описывая переход воинства Эомера под водительством Хан-Бури-Хана.) Утром его армия вышла в долину и атаковала город, контролировавший горный проход. Жители не ожидали нападения, так что войско фараона одержало внушительную победу и жестоко разделалось с местными неплательщиками налогов.

Пострадавший город носил имя Мегиддо, или, на эллинский лад, Армагеддон. Разгромлен он был в 1468 году до нашей эры, и это событие так врезалось в народную память, что когда полторы тысячи лет спустя св. Иоанн Богослов решил описать грядущую страшную битву битв, ему на ум пришло это слово – «Армагеддон». Армагеддон – это синоним разрушения. Впрочем, новые раскопки позволяют предложить и другое объяснение зловещего звучания этого слова. Армагеддон, сидящий прямо на линии геологического разлома, испытал больше землетрясений, чем любое другое место в Палестине.

Третье объяснение: Великая долина, она же долина Изрееля, или Ездрилонская, или Мардж-ибн-Амер, простирающаяся от Средиземного моря и до долины Иордана, – удобный коридор для караванов и войск, в ней есть где развернуться хорошей битве.

И, наконец, четвертое объяснение. Я не сторонник Фрэнсиса Фукуямы, не считаю, что история окончилась, и не исключаю, что битвы нам еще предстоят.

В сражении под Мегиддо египтяне взяли в качестве трофеев 924 колесницы. Когда сотни лет спустя (в 733 году до нашей эры) Мегиддо перешел под власть ассирийцев, он по-прежнему оставался городом колесниц. Умелыми колесничими ассирийцы разбрасываться не стали, лишь поставили над городом своих наместников и сделали его центром провинции. Римляне разместили в нем Шестой легион, который и дал Мегиддо новое имя – Легио, или Леджун. Леджун просуществовал до 1948 года, когда был стерт с лица земли. На его месте, к востоку от дороги Вади-Ара, осталась тюрьма, в которой содержатся в наши дни в основном «административные заключенные» – палестинцы, сидящие без суда по решению военных властей.

Мегиддо был раскопан самым тщательным образом, в первую очередь – немецким археологом Шумахером в 1903–1905 годах. Это он оставил огромный разрез, видный с шоссе и превращающий курган в начатый свадебный пирог. После Первой мировой войны немцам было трудно получить разрешение на раскопки в подмандатной Палестине, и в 1925–1939 годах работы вел Чикагский университет. Исследователи поставили перед собой задачу полностью раскопать курган. Копали в Мегиддо и израильтяне – Ядин и Финкельштейн.

В наши дни это национальный парк, и в нем слишком много посетителей, однако он привлекает любителей археологии. При входе стоит большая модель слоеного пирога, каким представляется город, – всего 20 слоев. Нажав на ту или иную кнопку, вы можете заглянуть в различные эпохи жизни города. В храмовой части притягивает взгляд огромная круглая бама, древний храм, возникший еще в период ранней бронзы. Со временем прибавились и другие храмы, окруженные стеной – местным подобием иерусалимской Стены Плача. В руинах дворца был найден клад – рельефы слоновой кости, восхищающие мастерством исполнения. На холме можно разглядеть ворота и стены разных эпох, конюшни, стоянки для колесниц, большую яму для хранения зерна.

Можно спуститься в древний туннель и пройти к источнику Мегиддо. Город стоял на холме, а источник бил у его основания, за пределами стен. Чтобы решить проблему доставки воды во время осады, жители города прорубили огромную шахту, состоящую из наклонного туннеля и крутого спуска, 80 метров длиной при 35 метрах перепада высот. Раньше было принято относить эту гидросистему к временам Соломона, а то и более ранним. Сейчас время строительства приближают к эпохе Омри (Амврия) и Ахава (VIII–IX векам).

Власть Египта была подорвана, когда началась засуха. Уровень моря резко опустился. Рухнула микенская цивилизация, пострадали все острова-государства в Эгейском море. По этой причине ученые называют период 1300–1050 годов до нашей эры Микенской засухой. Анатолия пострадала от климатических перемен, и хетты перешли в наступление в Сирии. Египет не собирался сидеть сложа руки. Рамзес II бросил свою армию против хеттов. Решающая битва – одна из десятка решающих битв истории – произошла в 1274 году у города Кадеш в Сирии. Битва была крайне кровопролитной, и египтяне и хетты так и не оправились после нее.

Начались волнения и восстания. Реорганизация владений в Палестине требовала много денег, а денег не было. Одновременно рухнула хеттская империя, не выдержавшая кровопускания при Кадете. Засуха достигла апогея в 1250 году, а окончилась лишь к 1050 году. Наступила эпоха катастроф. Страшное землетрясение (в начале XII века) погубило древний Угарит, крупнейший город-порт Восточного Средиземноморья. Рухнуло государство Амурру в Северной Сирии. Международная торговля была свернута. Завершилась стабильная эпоха поздней бронзы. Беженцы, повстанцы, голодающие жгли города.

Египет, укрытый в благодатной долине Нила, не страдал от засухи, и фараоны старались помочь «мировому сообществу». Они посылали зерно вчерашним врагам в Северную Сирию, в порт Угарит. Палестине повезло по сравнению с другими, потому что Египет продолжал поддерживать благополучие Побережья и Долин. Так, не пострадал Мегиддо и многие другие города. Более того, Египет решил принять тысячи беженцев, устремившихся на поиски новой жизни с выжженных солнцем эгейских островов и из Анатолии. Одни осели в Дельте, другие – на побережье Палестины.

Волны греческих и анатолийских переселенцев в целом мирно влились в тогдашнее палестинское общество. За короткое время они перешли на западносемитский язык. Их боги, упомянутые в Библии (Дагон, Баал-Зевув), носили семитские имена. Египтяне называли пришельцев «пелесет» и «деньен». От слова «пелесет» произошло название «Палестина», а «деньен» в библейском рассказе стали «коленом Дана». Район Большого Тель-Авива так и называется – Дан. Следы их присутствия видны во всех прибрежных городах той эпохи – от порта Дор до Газы – и в долинах вплоть до Бейт-Шеана. Они принесли с собой секреты эгейской керамики, которые в сочетании с местной традицией породили керамику палестинскую.

Среди самых замечательных произведений их искусства – антропоморфные (повторяющие облик человека) саркофаги из Дейр-эль-Балаха, на юге сектора Газа. Эти забавные, на наш взгляд, сооружения, которые вмещали до четырех покойников, можно увидеть и в Музее Израиля, и в Археологическом палестинском музее.

Глава VII. Железо завоевания

К XI веку до нашей эры в Святой земле сложилась амальгама кочевых и оседлых племен. Одни создали замечательную городскую цивилизацию, другие сохраняли кочевой или полукочевой образ жизни. Когда окрепшие города забирали власть над округой, крестьяне или смирялись с этим, или срывались с места и откочевывали на окраину, в горы, в полупустыню на востоке. Но если города ослабевали – после войны, во время засухи или мора, – кочевники продвигались поближе, оседали на земле, а иногда брали города штурмом. Время от времени в конгломерат племен Ханаана история подбрасывала обломки рухнувших империй. Так пришли с севера хетты и филистимляне с запада. С веками и они растворялись на ханаанских просторах.

На смену поздней бронзе пришел железный век. С этим периодом связана библейская традиция Исхода из Египта и завоевания Палестины «сынами Израиля». Еще в 1960-е годы многие археологи-библеисты надеялись найти научное подтверждение этому рассказу, но с тех пор была проведена огромная работа и раскопаны десятки поселений железного века, и сейчас мы можем судить о событиях той эпохи лучше наших предшественников. Мы будем опираться на исследования израильского археолога Исраэля Финкельштейна, похоронившего легенду о жестоком завоевании.

Библия рассказывает, что потомок Авраама Иаков (он же Израиль) во главе многолюдного клана переселился в Египет во время засухи и вернулся в Ханаан, когда великая сушь окончилась. Возвратившийся многочисленный клан «сынов Израиля» принес с собой новую веру, веру в своего племенного бога Яхве. Во главе вернувшихся стоял полководец Иисус Навин. Под его водительством и по воле Яхве «сыны Израиля» завоевали Ханаан, истребляя целые народы. После победы они расселились по всей Палестине и создали мощное государство.

Соответствует ли этот рассказ реальной истории? Почти тысяча лет отделяла авторов (или редакторов) библейского текста от описываемых событий. Рассказ об Иисусе Навине и завоеваниях «сынов Израиля» относится к тому же жанру, что и повествование о варягах Рюрике, Труворе и Синеусе, призванных княжить на Русь, или Кие, Щеке и Хориве, основателях Киева, или о троянском царевиче Энее, основавшем Рим. Эти предания намекают на какие-то неясные нам политические и исторические реалии. Возможно, и в самом деле после падения Трои избежавшие гибели троянцы приплыли в Лаций, в античную Италию, но трудно принять «Энеиду» за хронику тех времен. На изучение далекого прошлого Палестины наложило свой отпечаток именно благоговейно-трепетное отношение к Библии, в которой видели не свод увлекательных и поучительных сказаний и притч, но историческое сочинение. Так замечательная женщина остается в гордом одиночестве, незамужней и невостребованной, потому что все мужчины относятся к ней с непомерным обожанием и почтением. Женщине, равно как и Библии, не нужно, чтобы ее боготворили.

Что же происходило на самом деле в бурном XII веке до нашей эры? Засуха миновала, и на земли Нагорья стали проникать и оседать здесь жители Долин и Побережья, приграничные кочевники, беглые крестьяне и горожане, боевые дружины хеттов и данайцев. Со временем эта вольница стала племенной конфедерацией Иудеи и Израиля, и потомки ее составляют основное население Нагорья по сей день. Его коллективная память, запечатленная в Библии, сохранила обрывки старых легенд: одни предки пришли с юга с кенитами, другие – с севера, как Авраам, третьи – с Навином с востока.

Но вполне возможно, что за рассказом о завоевании стоит историческая реальность. Хотя массового завоевания и кровавой резни не было – это доказали археологи, – не исключено, что с юга или востока явился произведший огромное впечатление отряд «сынов Израиля» – дружинников Навина, – поведавший о походе в Египет, о встрече с богом Яхве, о пересеченных пустынях, о чудесном избавлении.

Если это так, то Иисусу Навину и его «сынам Израиля» удалось добиться того же, что и воинам ислама. Хотя отряды пришельцев были численно невелики (большие массы людей не смогли бы пересечь Синайскую пустыню), спустя 300 лет все обитатели Нагорья возводили свою родословную к «сынам Израиля», стали «израильтянами», как их потомки – «арабами» после победы Омара.

Завоевание Иисуса Навина было, судя по рассказу, типичным проникновением кочевников с востока, проникновением, которое продолжается и по сей день. Кочевые племена понемногу оседают на краю пустыни, понемногу проникают в села Нагорья, затем продвигаются повыше и со временем смешиваются с местными жителями и утрачивают кочевые привычки. Но и культура кочевников повлияла на оседлое население.

Достаточно перечитать историю Каина и Авеля, чтобы понять: ее сочинили кочевники. Каин, оседлый землепашец, и Авель, кочевник-скотовод, спорили о том, кто угоднее Богу. Бог предпочел Авеля, и Каин убил своего брата. Конфликт между кочевниками-бедуинами и оседлыми феллахами вековечен, как Святая земля, и библейская притча призвана напомнить, что они братья. Оседлые феллахи поклонялись местным богам – Ваалам высот и Астартам полей. Кочевники склонялись к вере в племенных богов. Конфликт между ними был плодотворным, а не кровавым. Народ Нагорья стал наследником и местной традиции «святых высот», и кочевой традиции «племенных богов».

Приход воинов Навина был не последним вторжением кочевников с востока. Через две тысячи лет после Навина Омар ибн Хаттаб вел кочевников Хиджаза на покорение Палестины под знаменем Пророка. Вновь кочевники несли чистый монотеизм и чистый заряд семитской культуры из пустыни. Но и Омар ибн Хаттаб был не последним Иисусом Навином.

На восток от Аи (Гая), на самом краю пустыни, стоит село Эль-Мураир, куда можно попасть по почти непроезжей дороге. Эль-Мураир (Пещеры) – одна из интереснейших деревень, дикая, оторванная от внешнего мира. Ее населяет гостеприимный народ, ведущий родословную от племени таи из Хиджаза. В лотерее, имя которой – посещение дальних деревень, там трудно вытянуть пустой билет. Путника встретят, пригласят и на кофе, и на обед. С жителями легко договориться по-испански: многие из них, так же как и селяне соседней Турмус-Айи, ездили на заработки в Колумбию и Венесуэлу. Село построено на руинах старинных домов и на вырубленных пещерах византийского периода, но найти эти пещеры нелегко: местные жители, недавно отстроившиеся, скрывают, что раньше жили в пещерах.

Вождь племени таи шейх Джарах, живший в XI веке, воспользовался борьбой суннитского халифата Аббасидов, избравших своей столицей Багдад, с шиитским халифатом Фатимидов, центром которого был Каир, и овладел Святой землей. Он правил в Рамле, стольном городе мусульманской Палестины тех времен. В его честь назван самый роскошный квартал Восточного Иерусалима, где находятся консульства. По одной из легенд, он похоронен в Иерусалиме, по другой – в селе Эль-Мураир, жители которого считают себя потомками шейха. Шейх Джарах напоминает Иисуса Навина и Омара ибн Хаттаба племенного масштаба.

Интересно, что жители соседнего села, Хирбет-Абу-Фалах, числят в предках заклятого врага шейха Джараха, фатимидского халифа Джафара ибн Фалаха или его полководца Али ибн Фалаха (X век). И тысячу лет жители двух сел враждуют – в память о вражде между Джарахом и Фатимидами.

Если уж вы доберетесь до этих мест, наведайтесь к святыне Хирбет-Кулайцун, маленькой роще – одной из немногих в пустынных краях к востоку от водораздела, пыльной, без признаков травы. Только вьются ленты на деревьях. Их привязали местные жители, пришедшие сюда с просьбами о дожде.

Эти места, восточная граница поселений на краю пустыни, всегда первыми принимали бедуинов, явившихся грабить или осесть на земле. Пришельцы с востока легко вписываются в жизнь страны, как, впрочем, и пришельцы с запада. Здесь, на восточном краю Нагорья, можно увидеть и тех и других.

От южного отрога горы Гаризим неподалеку от Наблуса на восток уходит дорога на Аварту и Акрабу. Эта дорога пустынна, километры невысоких холмов, негусто засаженных оливами. На полпути к Акрабе стоит крохотное село Янун. В конце XIX века здесь поселились выходцы из Боснии – преградой бедуинам, опорой туркам.

Земля им досталась любопытным образом. Когда в Янун и в Акрабу пришли турецкие сборщики налогов, местные жители разбежались кто куда и ждали в горах ухода незваных гостей. Богатый босниец Мустафа Бек заплатил налоги на землю, и турки записали ее за ним. Местные крестьяне не понимали, что наступила новая пора, от которой в горах не отсидишься. Но боснийцы в Януне не задержались.

Еще десять лет назад в селе оставалось несколько семей, но они перебрались в Наблус, а то и в Америку или в Кувейт. Знаменитые красные черепичные крыши Януна обветшали. Уцелел только один комплекс домов, напоминающий крестьянскую крепость с мощными стенами, внутри – сусеки для олив, запертые комнаты, в которых пылится мебель. Впрочем, и по сей день крестьяне Януна отдают половину урожая олив потомкам Мустафы Бека.

Недавно я побывал в Януне и остановился у гостеприимного Хасана, купившего один из домов Мустафы Бека. Ему за восемьдесят, но он по-прежнему крепок и статен, ходит в серой плотной джалабие, рубахе до полу, и накидке – абае – сверху. Джалабие схвачена широким кожаным кушаком, на котором висит короткий острый нож. Когда Хасан пожимает мою руку, кажется, что умные красивые руки его выточены из местного камня. Он родился в Бейт-Джубрине, стал беженцем в 1948 году, добрался до Януна и осел здесь. Женился, заимел нескольких сыновей и дочек, затем взял вторую жену, и сейчас у него двенадцать сильных, здоровых парней и несколько хорошеньких девчонок. Его трехэтажный дом немногим уступает крепости Мустафы Бека. Вокруг растут посаженные им оливы и даже небольшой виноградник, редкость в этих местах. Поутру вторая жена Хасана, высокая, внушающая почтение женщина лет шестидесяти, принесла завтрак: густой зеленый сок оливы, большую круглую и плоскую деревенскую лепешку, прямо из печи, кусок твердого белого козьего сыра, щепоть иссопа, гроздь винограда и стакан сладкого чая, настоянного на шалфее. Воистину Господь и Госпожа Палестины благословили Хасана!

Но вернемся к рассказам о завоевании Иисуса Навина. Эль-Джиб, библейский Гаваон, торчит, как шишка на ровном месте, посреди просторной долины, чуть ли не единственной в этом горном краю. Село растет. Зажиточные крестьяне строят себе дома подальше от старинного городища, где видны следы центрального строения. Жители полагают, что это была церковь или синагога. Надо думать, на этом удобном месте стояла и крепость, и церковь, и местная святыня. По крайней мере, верхний слой составляют развалины деревенской крепости времен мамелюков (XIV век). В этих развалинах жители Эль-Джиба держат осликов.

Подземная река – источник Джиба-Гаваона – течет куда ниже, почти у основания холма. Склоны его заслуживают неспешной прогулки с одним из селян. Многие из них работают в городе, но в свободное время охотно покажут вам виноградники и сады, где растут гранат и олива, смоква и грецкий орех. Десятки капельных источников прорываются у основания холма, вода сочится повсюду, и жители врезали в скалу туннель для выхода вод источника. Изобилие воды превращает основание холма в цветущий сад, в то время как вершина, где стоит село, довольно суха. Можно себе представить, как это огорчало добрых старых гаваонцев: спуститься с вершины означало оставить выгодную для обороны позицию, но на вершине во время осады не было воды.

Проблему эту они решили самым капитальным образом. На вершине холма и сегодня можно видеть одно из колоссальнейших гидравлических сооружений Нагорья, не соответствующее нынешним размерам села. Это высеченная в скале яма тридцати метров глубиной, похожая по форме на вывернутую наизнанку башню. На ее плоское дно спиралью ведут ступени. Там, внизу, круто внедряется вглубь подземный ход к источнику – в наши дни он завален камнями.

Водоем Гаваона славился в древности. Пророк Иеремия говорил о «больших водах Гаваона» (41:12). Точное время строительства сооружения неизвестно. Раньше его отодвигали на период бронзы, сейчас приближают к VIII веку. Он похож на гигантские котлованы и туннели Хацора, Мегиддо, Гезера. Гидросистема не исчерпывается гигантским котлованом. Гаваонцам удалось, врезав длинный туннель в склон, нащупать мощную подземную реку. Обычно в Нагорье этим и ограничиваются – врубаются в скалу по ходу карстовых расселин водоносного слоя и стараются увеличить выход источника, минимизировав распыление воды. В Гаваоне у источника создали подземный резервуар, а затем вырубили еще один подземный ход. Он начинался под прикрытием крепостных стен, а кончался у подземного резервуара. Верхний конец туннеля выводит к котловану, но он завален камнями. В мирные времена попасть к источнику, туннелю и резервуару можно было внизу, но подступы к ним обнаружить нелегко: они замаскированы зарослями. Рядом вечно крутятся мальчишки Эль-Джиба, они помогут войти в пещеру. Каменная полость быстро разветвляется: взбегающие вверх ступени ведут в селение, к заваленному входу, а те, что спускаются вниз, приводят к резервуару и обильной подземной реке, где можно искупаться даже в конце лета.

Вообще любая хорошая прогулка должна включать купание в источнике. Ключевая вода летом освежает и очищает. Не случайно по-арабски она называется майя минАлла, «Божья вода», а на иврите – маим хаим, «живая вода». Поплавать вы не сможете ни в одном источнике Нагорья, но погружение восхитительно и напоминает японские секию.

Библия содержит забавный рассказ о Гаваоне. Когда воины Иисуса Навина появились в горах, жители Гаваона прибегли к хитрости: пришли к нему в поношенной одежде, запыленные, с черствым хлебом в руках, и сказали, что живут очень далеко – поэтому зачерствел хлеб и сносились одежды. Навин поверил, союз был заключен, а потом уже выяснилось, что гаваонцы живут в самом сердце Нагорья.

Историю о плутах из Гаваона наверняка сложили их соседи. Есть у нас такой жанр, «соседские рассказы». Например, жители Тайбе рассказывают о своих соседях, пришедших, по их мнению, из Негева, такую байку. Эти самые соседи, спорившие с Тайбе из-за участка земли, были вызваны в шариатский суд. Они быстро съездили на юг, в Негев, взяли там ком родной земли и насыпали себе в сапоги. Когда дело дошло до суда, они смело поклялись головами своих детей, что стоят на своей земле. Но вернемся к нашему рассказу.

Союз Гаваона и пришельцев был сразу испытан в бою, когда на Гаваон пошли войной местные правители во главе с царем Иерусалима. Гаваонцы позвали на помощь Навина, который стоял в Гилгале. «Бану Исраиль» («сыны Израиля») совершили марш-бросок до Гаваона, выступили по дороге на Бейт-Хорон и там, где горы выравниваются и образуют долину Аялона, разбили силы местных правителей. Там-то и произнес Иисус Навин свои знаменитые слова: «Стой, солнце, над Гаваоном, а луна – над долиной Аялона».

Эти слова были обыграны Эммануэлем Великовским, американским писателем, автором бестселлера «Миры в столкновении». По его мнению, библейский рассказ сохранил воспоминание о космической катастрофе – изменении порядка обращения Земли вокруг Солнца. Катастрофа привела к сбою хронологии. Великовский, подобно русскому революционеру-народнику Николаю Морозову и создателю «новой хронологии», математику Анатолию Фоменко, предлагает альтернативную историю, в которой Рамзес II живет в одно время с Карлом Великим, а то и с Людовиком XIV.

Гаваон сыграл большую роль в истории. Его святилище было одним из важнейших в стране. Здесь молился и просил мудрости царь Соломон. В Гаваоне стояла Скиния, здесь приносили жертвы, и первый царь Израиля – Саул – был из гаваонцев.

Завоевания бывают разные. Можно найти и освоить безлюдный край, нетронутую целину – это завоевание трудом. Можно завоевать с оружием в руках, что случалось чаще. В древности бранная доблесть ценилась выше трудовой, а заморское благородное происхождение – выше местного, коренного. Поэтому повсюду возникли мифы о завоевании благородными воинами, явившимися издалека. Историки называют это foundation myth – миф об основании государства. Поэтому римляне предпочли рассказ об Энее, троянском царевиче, русские – о скандинавах-россах, японцы – о первом императоре – внуке богини солнца Аматэрасу, а древние палестинцы – о пришедших из Египта воинах Иисуса Навина. И во всех этих случаях завоеватели смешались с местным населением, да так, что через несколько сотен лет все жители страны считали себя их потомками.

Ужасные рассказы о массовой резне ханаанского населения при вторжении двенадцати колен были сочинены много позднее, в ходе неудачной реставрации, под влиянием идеологии расовой и религиозной чистоты, возникшей в Вавилоне. Внимательное чтение Библии, в частности сопоставление Книги Иисуса Навина и Книги Судей, показывает, что большинство местного населения Палестинского нагорья уцелело, осталось на своей земле и со временем слилось с пришельцами. В результате ассимиляции возникла конфедерация племен Израиля и Иуды. Ассимиляция была двусторонней: новый народ поклонялся Богу Израиля в святых местах Ханаана, а лучшие мотивы старой языческой литургии вошли в Библию.

Терпимость и ассимиляция – таков был народный подход к «национальному вопросу» во дни Судей. Чтобы понять это, поезжайте в праздник Пятидесятницы, Шевуот, в дни уборки урожая, в одно из самых идиллических мест Иудеи – долину Бейт-Сахура. У евреев есть обычай поминать в этот праздник, наступающий через семижды семь дней после Пасхи, царя Давида, и мы всегда отправлялись на Шевуот в эти края. За Вифлеемом дорога круто спускается в христианский городок Бейт-Сахур, с его роскошными виллами и садами, богатый пригород Вифлеема. Вдоль дороги, прямо за городком, – маленькие поля. Местные крестьяне сеют хлеб на своих небольших участках. Летом жнецы с серпами выходят в поле, их жены вяжут снопы. В Шевуот легко найти еще не убранные колосья. Мы перелезаем через каменную межу и оказываемся в поле желтой пшеницы, запыленной ветрами из Иудейской пустыни, поле, не похожем на пшеничные просторы России или Америки. Трактору тут не проехать, все надо делать вручную, что позволяет сохранить ощущение стародавней идиллии. Хлеб, елей и вино – три кита, на которых покоится Святая земля.

Поля за Бейт-Сахуром связаны с библейским персонажем, с моавитянкой Руфью (Рут). Руфь вышла замуж за вифлеемца у себя в Моаве. Ее муж умер, и она пришла со свекровью в эти места. Когда наступила пора уборки хлеба, Руфь отправилась в поле собирать колоски за жнецами богатого сродника Боаза (Вооза). Он приютил ее и женился на ней. (Еврейские легенды добавляют, что Боаз немедленно умер, зачав сына, а Руфь прожила еще 200 лет и застала своего правнука, царя Соломона.) История Руфи показывает, что национальные проблемы решались межплеменными браками. Так, брак Руфи и Боаза стал заключительной главой книги завоеваний Иисуса Навина.

«День поссорит – ночь помирит», – говорит русская пословица о сакральном таинстве, способном соединить двух людей. Можно сказать, что соитие иногда единственный выход из тупика в отношениях между людьми – и между народами. Джордж Майке, несколько подзабытый автор бестселлера «Как быть иностранцем», посетил несчастный Кипр в 1950-х годах, задолго до раздела и гражданской войны, и увидел источник его бед в излишней добродетели дев и жен. Там, где люди слишком серьезно относятся к девичьей невинности, мужчины неизбежно затевают войны, писал этот остроумный венгр. Преклонение перед невинностью и честью характеризует статические, застывшие общества; и наоборот, половая свобода отличает общества в состоянии динамического развития и революции. Рыцари Средневековья преклонялись перед невинностью и ценили честь превыше всего, но Возрождение с его Бокаччио и Рабле увлеклось плотской любовью, как «дети цветов» в шестидесятые годы прошлого века. Пуританизм и застой против секса. Тому свидетели библейский Эзра (Ездра), королева Виктория, Сталин и современная Америка (если бы не было СПИДа, они бы его придумали). Революция и динамика – за секс, и тому свидетели Руфь из Моава, Александра Коллонтай и Америка 1960-х годов.

Точнее всех выразил это Джеймс Джойс в «Поминках по Финнегану» каламбуром: «And the world is maid free». Освободить мир – значит избавить его от девственниц. Не случайно в Южной Африке в самый темный период ее истории секс между белыми и черными был запрещен законом. Не случайно пьеса «Палестинка» современного израильского драматурга Иегошуа Соболя, намекающая на возможность полового сожительства между евреем и палестинкой, вызвала бурю. В странах, где любовь между представителями разных общин была возможной, история складывалась менее драматично. Например, на Таити, где люди с примесью полинезийской крови просто называют себя таитянами. В Новой Зеландии, где практически не осталось чистокровных маори. В Бразилии, где возникло смешанное общество. Англичане утратили свои владения в Африке и Индии именно потому, что не смешивались с местным населением, в отличие от португальцев Мозамбика и Бразилии. (Впрочем, Вилли Далримпл рассказывает в «Белых моголах», что первые колонизаторы еще как смешивались и только прибытие англичанок положило конец этой лафе.)

В современном Израиле крайне мало браков между евреями и палестинками, мало даже случаев изнасилования палестинских женщин. Казалось бы, грешно жаловаться, но, видимо, члены одной общины сомневаются в принадлежности другой к роду человеческому. Только русские, воспитанные в интернациональном духе, одинаково легко вступают в браки и с палестинцами, и с евреями. Как и на Кипре, немалую роль в сексизоляции играет религия. В Израиле не приняты гражданские браки, а еврейская религия запрещает смешанные брачные союзы.

В древней Палестине существовали кдешот («посвященные божеству»), жрицы, служившие на ложе любви Астарте, а не Маммону. В полнолуние месяца Ав деревенские девушки выходили в виноградники искать счастья и свободы, как славянки в Иванову ночь. Молодоженов не призывали к мечу в те годы любви и вина, от которых остались у нас самые древние мотивы Песни Песней. Талмуд связывает этот праздник с именем провидца Эдо, которому Агнон посвятил повесть «Эдо и эйнам». В наши дни этот чудный праздник возрожден, и самый веселый город Ближнего Востока, бесшабашный Тель-Авив, гуляет 15-го числа месяца Ава всю ночь напролет.

Глава VIII. Анархия – мать порядка

Дорога Иерусалим – Рамалла проходит к западу от высокого холма, на вершине которого стоит огромный каркас недостроенного дома. Местные жители скажут вам, что это вилла короля Хусейна, которую так и бросили, когда вспыхнула Шестидневная война 1967 года. Грунтовая дорога взбегает на холм, прямо к небольшой военной базе, откуда открывается прекрасный вид на холмы, на Иудейскую пустыню вплоть до Мертвого моря и Иордана, и на запад – до самого Средиземного моря. На этом холме – Тель-эль-Фул – стояла древняя Гева, родина первого легендарного царя Израиля, предтечи царя Давида, царя Саула.

Если посмотреть с холма на запад, можно увидеть напротив, в десяти километрах, высокую гору с минаретом на вершине. В старину ее называли Мон-Жуа (Mont Joie), гора Радости, ибо с нее паломники впервые видели Иерусалим. На ней зажмурил глаза Ричард Львиное Сердце, чтобы не увидеть Иерусалима, взять который ему не было суждено. Здание на вершине – мечеть, бывшая когда-то церковью крестоносцев. Она поставлена над «гробницей пророка Самуила», вели Неби-Самуэль, важной местной святыней. В здании – большой сенотаф, внизу – погребальная пещера, у основания горы бьет несколько источников. (По другой легенде, Самуил был похоронен в селе Рама, нынешнем Ар-Раме, чуть к востоку от дороги на Рамаллу. По третьей, село Рама – это нынешний Рантис.)

С крыши церкви-мечети можно обозреть все окрестности, но святынь Иерусалима в наши дни не видно. Раньше вокруг мечети стояла деревня, которая сумела себя отстоять в войне 1948 года и погибла лишь в 1967 году. Уцелел только дом рядом с мечетью. Религиозные сионисты превратили часть мечети в синагогу. В этом не было бы беды, но армия взяла все под свой контроль. Теперь верующие мусульмане должны перед входом в мечеть подвергаться тщательной проверке, которую проводят израильские солдаты. Во дворе мечети караулят бронетранспортеры с пулеметами и джипы. Неби-Самуэль стал «оккупантом», как и Рахиль, мать Юсуфа Прекрасного.

По Библии, именно Самуил и Саул положили конец израильско-ханаанской вольнице и основали государство. Самуил, чудесное рождение которого предвосхищает рассказ о появлении на свет Иоанна Крестителя, помазал Саула на царство. До коронации Саула население Нагорья обходилось без царя, жило по обычному племенному праву, отраженному в Торе. Но патриархальное равенство стало казаться людям старомодным. Они хотели царя – «как у всех» – и попросили Самуила найти им правителя. Пророк считал, что отказ от свободы – противоестественный шаг. Если б он знал басню Эзопа о лягушках, просивших у Зевса царя и получивших в правители аиста (по другой версии – водяную змею), рассказал бы ее. Он пытался переубедить народ, говоря, что царь отберет у них часть урожая, сыновей забреет в армию, а дочерей уведет в гарем. Народ ответил, что с царем на войне сподручнее.

Библия не принимает мотивировку «внешней угрозы». Война с филистимлянами выдалась затяжной и опасной, но так ли уж необходимы были для ведения войны царь, постоянная армия, которых не водилось раньше? Горные племена прекрасно обходились без царя во время войны. Войско вел пророк или полководец, которому присваивалось звание «судьи» (шофета). По окончании войны судья возвращался к себе домой и никакой особой властью не пользовался. Войну вело народное ополчение, которое после боя расходилось по селам, к своим домам и виноградникам. Регулярная армия появилась только с возникновением монархии. Тогда же возникла «полиция» и прочие органы государственного принуждения.

В моей любимой книжке Ленина, «Государство и революция», разбивается миф о том, что регулярная армия и полиция лучше, прогрессивнее народного ополчения. Обывателю непонятно, пишет Ленин, что такое народное ополчение (Ленин пользуется термином «самодействующая вооруженная организация населения»). Отвечая на вопрос о том, почему нужна постоянная армия – отряд вооруженных людей, отчуждающих себя от общества, – обыватель сошлется на усложнение общественной жизни, на дифференциацию функций и т. п. Обыватель времен Саула ссылался на пример прочих народов и на внешнюю угрозу. Ленин отметает эти «научные» ссылки и пишет, что в цивилизованном, развитом обществе «самодействующая вооруженная организация населения» (народное ополчение) отличалась бы своей сложностью и технической оснащенностью от примитивной организации стада обезьян, но такое ополчение было бы возможно. Подобной организации нет не потому, что она устарела, но потому, что она не устраивает правящую элиту.

До 1948 года в кибуцах базировалось народное ополчение – Палмах (сокращение от плугот махац – штурмовые батальоны), – вооруженная организация населения, по крайней мере еврейского населения. После 1948 года первый глава правительства Израиля Давид Бен-Гурион распустил Палмах, основал регулярную армию и установил прозападный режим. Регулярную армию можно было использовать для различных авантюр вроде злосчастной Суэцкой кампании 1956 года или Ливанской войны 1982 года, в которых Палмах отказался бы участвовать. Регулярные части можно двинуть против палестинских крестьян, которых не берут в армию. В наши дни ни одна израильская партия не требует роспуска армии и создания вместо нее народного ополчения. Победило обывательское мнение, что армия – следующий шаг в развитии общественной самозащиты после ополчения.

Когда-то у Израиля была армия, но сейчас у армии есть Израиль. Расходы на оборону чудовищны. Израиль тратит на нее (пропорционально) в пять раз больше, чем любая европейская страна, в три раза больше, чем США, и в двадцать раз больше, чем Япония. Половина военных ассигнований идет на покупку оружия в Америке, что делает Израиль лучшим другом американской «оборонки». Вторая половина тратится на выплату жалованья кадровым офицерам. Генералов в Израиле больше, чем в России и в Америке. Среднее жалованье генерала – четверть миллиона долларов в год. На пенсию с полным сохранением жалованья они выходят в 45 лет и тогда начинают вторую карьеру. Военные всегда против мира, на то они и военные. Для них мир – это удар по карману. Как сторожевой пес не может стать комнатной собачкой, так военные не могут пригодиться в мирной жизни. Они это чувствуют и стараются удержать страну на военном положении. Поэтому Израилю никак не удается добиться мира с соседями.

Израильский разведчик с тридцатилетним стажем Рафи Ситон пишет в своих мемуарах, что израильское руководство постоянно отвергало все мирные инициативы арабов. Ситон рассказывает, что через его руки проходили предложения о мире и переговорах от Ясира Арафата в 1968 году – израильское правительство отказалось вести переговоры с «бандитом». Предлагал мир Анвар Садат в 1970 году – Израиль пренебрег этим предложением и только после Войны Судного дня (Иом-кипур) 1973 года пошел на уступки. Ливийский лидер Каддафи просил встречи в любом месте – израильтяне предложение отклонили. Личный посол короля Саудовской Аравии прилетал в Израиль – министр иностранных дел не счел возможным его принять. «Израильское общество не хотело мира», – заключает Ситон в своей книге «Упущенные возможности». Точнее, мира не хочет израильская военная элита.

Израильское общество любит свою армию. Премьер-министры Израиля – генералы в отставке, как и министры. Генералы стоят во главе больших компаний. В правительстве Эхуда Барака было шесть генералов. Министр культуры – генерал, который в жизни не был в театре или был раз, в Вене, но не помнил, что видел или слышал. Министр туризма – генерал, который сумел запороть даже празднование миллениума. Министр транспорта – генерал, при котором пробки стали еще длиннее. Премьер тоже генерал. Впрочем, в Израиле не было хороших премьеров, военных или штатских.

Армия – горб Израиля. Не знаю, есть ли средство от горба, кроме могилы. Один человек сказал как-то горбатому мудрецу Гевиа бен Пасисе: «Я тебе таких пинков отвешу, что выпрямлю, как струну». Гевиа ответил ему: «Значит, ты станешь великим врачевателем и сможешь брать солидную мзду»[7]. Когда-то я гордился своими красными ботинками и красным беретом парашютиста, гордился участием в войнах. Сегодня я отношусь с симпатией к тем, кто увиливает от воинской службы: молодым религиозным евреям, русским иммигрантам, нежным детям Тель-Авива. Если бы в Израиле была народная армия, если бы генералы получали жалованье, равное зарплате квалифицированного рабочего, мир, я уверен, уже был бы заключен.

И не только армии не было в счастливые годы племенной вольницы. Не было тюрем и полиции. Если обывателю трудно представить себе общество без регулярной армии, то уж без тюрьмы – просто невозможно. Тем не менее обычное право Торы не знало таких странных и жестоких наказаний, как тюремное заключение. Тюрьмы не может быть без тюремщиков, полиции, центральной власти. Но виноградари и пастухи Нагорья не хотели быть тюремщиками и не могли содержать преступников. Они тратили силы не на строительство тюрем, но на посадку новых оливковых деревьев, разработку источников и оросительных систем.

Люди не были ангелами и тогда. За преступление – а таковые случались – провинившийся платил добром либо жизнью или бежал в города-убежища. Тора установила несколько городов, где мог укрыться совершивший неумышленное убийство и где его не достала бы рука мстителя. В наши дни либералы борются повсеместно против смертной казни, принимая тюремное заключение за цивилизованную меру наказания. Смертная казнь представляется им варварским обычаем. Никого не удивляет, когда один судья в сегодняшнем Иерусалиме за полдня работы лишает людей нескольких сот лет жизни, хотя по простой арифметике это равносильно убийству двух-трех человек.

Судьи до Саула приговаривали к смерти чрезвычайно редко, и приговор исполняли всем миром, забрасывая виновного камнями. И эта казнь представляется сегодняшнему обывателю варварским обычаем. Обыватель предпочитает платить наемному убийце, палачу, чтобы тот свершил за него кровавое дело. Во времена Судей народ голосовал за смерть не поднятием руки, не выкриками, а прямым участием в казни. Не сомневаюсь, что это удерживало многих. Одно дело – осудить оппозиционера на партсобрании, а другое – взять камень и собственноручно убить его.

На этом сыграл Христос, спасший согрешившую женщину словами: «Кто без греха, пусть первым бросит в нее камень». Когда казнь исполняется авторитарно, палачом во имя царя, а не народом во имя справедливости, спасения ждать не приходится. Так, Иисуса распял римский палач, состоявший на жалованье у прокуратора. Народ, конечно, мог кричать: «Распни его!», но сам за камни не взялся – иначе не было б нужды обращаться к прокуратору.

Убийство было делом редким еще и потому, что работал механизм естественного возмездия. Месть предпочтительней хотя бы оттого, что она позволяет обойтись без палачей и дорогих и аморальных формальностей. Закон Торы ограничивал возмездие виновным (освобождая от ответственности его семью), так древние израильтяне избегали затяжной кровной мести вроде корсиканских вендетт. В наши дни феллахи и бедуины, верные этому обычаю, прибегают к сульхе – межклановому примирению, когда возникает опасность большого кровопролития.

Современное государство старается сохранить за собой монополию на убийство, даже если это противоречит здравому смыслу. Несколько лет назад в Германии женщина застрелила убийцу и растлителя своей малолетней дочери, который смог отвертеться от наказания. Она угодила в тюрьму, хоть в глазах народа была героиней. Во времена Судей, да и в наши дни в любой палестинской деревне, ее поступок считался бы естественным. Я не боюсь признаться, что мне месть убийце по закону Торы и Корана кажется более человечной, чем лишение его свободы государственной машиной, коль скоро не хватает великодушия на евангельское прощение. И если даже – предположим на минуту – у этой машины есть свои преимущества, цена ее содержания все равно слишком велика для общества: за нее платят ущемлением свободы для всех.

Лозунг «закон и порядок» превращает нас всех в рабов. В Израиле нас обыскивают по нескольку раз в день – при входе в каждое общественное здание. Суд поддерживает любое полицейское насилие. В Америке, этой модели западного общества, полицейская жестокость давно стала нормой. Убийства невиновных, избиение арестованных, ложь на суде – таков лик современной полиции, пишет «Нью-Йорк таймс».

Израильские либералы защищают суд от нападок религиозных евреев. Но, правду говоря, суд не стоит защиты. В Израиле нет суда присяжных, нет народных заседателей. Решения принимают профессиональные судьи, принадлежащие к одной социально-этнической группе. Израиль не исключение: в любой стране Запада суды находятся в руках правящего меньшинства. В Америке черные автоматически попадают в тюрьму за преступления, за которые белые получают условный срок.

Суд в Израиле активно используется для политических целей. Стоило восточным евреям найти своего лидера, как его сажали. Так произошло с Аароном Абу-Хацерой, отпрыском знатной марокканской семьи. В первый раз суд дал осечку и оправдал Абу-Хацеру, прокуратура добилась передачи дела в другой суд, и он был осужден. Затем этот же метод был применен против Арье Дери, которого судили десять лет, прежде чем смогли засудить.

В 2000 году были оправданы члены так называемой банды МААЦ, просидевшие по 15 и более лет в израильских тюрьмах. Они освободились, потому что выяснилось: их признания выбиты под пытками. Члены «банды МААЦ» были молодыми восточными евреями. Им, как правило, дают куда более значительные сроки, чем европейским евреям.

За убийство еврейского ребенка палестинец получает пожизненное заключение. Может, и этого мало. Но за убийство палестинского ребенка еврей получает шесть месяцев условно, как Нахума Корман, убивший одиннадцатилетнего Хилми Шуша из села Хусан на глазах прочих мальчишек села. Судья приговорил его к штрафу и шести месяцам общественных работ.

Государство слишком часто вмешивается в нашу жизнь. Почему мы обязаны пристегиваться в машине? Даже если это хорошо и полезно, неужели нельзя оставить нам минимальную свободу выбора? Почему можно продавать водку, но не марихуану? Почему нельзя ходить где вздумается и курить где захочется?

Летописец завершает описание вольных дней Израиля словами: «Тогда не было царя в Израиле, каждый поступал так, как считал правильным» (буквально «человек правое в глазах своих творил»). Последующая привычка к государству и его руководству привела к переосмысливанию этой фразы. Выражение «правое в глазах его творить» стало в современном иврите синонимом анархии и смуты. Но если вспомнить проповедь Самуила и последующий опыт «государственного строительства», можно понять, что слова эти правильнее произносить с ностальгической дрожью в голосе.

Народ забыл слова Самуила. Самый бедный еврей, живущий в муниципальной крошечной квартирке в трущобах, все же считает, что Израиль – его государство, а палестинец из села мечтает о своем государстве в Палестине. И тому и другому невдомек, что любое государство не за них, но против них, и за их счет. Однако величайшее открытие марксизма, лаконично сформулированное Лениным в «Государстве и революции», сводится к тому, что государство не всегда было и не всегда будет.

Немногие «положительные» функции государства – помощь бедным, образование (как и дело обороны) – лучше были бы исполнены «самодействующей организацией населения». Функции эти внове государству, но именно они привели к нынешнему ренессансу этатизма. Государство старого типа, государство Саула и Давида, не претендовало на заботу о благоденствии общества: царь брал мужчин в свое войско, а женщин – в гарем. В наши дни государство, тратящее все деньги на ракеты и атомные бомбы, не вызывало бы энтузиазма, поэтому «для отмазки» оно взяло на себя полезные функции.

Победа социал-демократии в странах Запада привела к созданию системы медицинской помощи, социальных льгот, всеобщего бесплатного образования. В блистательные 1960-е годы идея «всеобщего благоденствия» достигла кульминации, а с ней пришли и высокие налоги. Государство стало выполнять роль предпринимателя и покровителя, которой не играло со времен Древнего Египта. Это в речных цивилизациях государство было главным предпринимателем и собственником.

Рост налогов и развитие системы социальной помощи наделили чиновников реальной властью и создали дымовую завесу, прикрывающую ответ на вопрос: куда же идут деньги? Гуманисты, социал-демократы и лейбористы 1960–1970-х годов выдали человечество головой государству, когда возложили на чиновничий аппарат исполнение функций, связанных с благосостоянием граждан, вместо того чтобы требовать передачи этих функций самодействующим организациям населения – коммунам.

Народу инстинктивно не понравилось усиление власти государства, и на этом сумели сыграть правые. Под знаменем ограничения налогов и власти государства в США победил Рональд Рейган, в Великобритании – Маргарет Тэтчер. После этого выяснилось, что правые хотят ограничить налоги за счет сокращения полезных функций государства. При Рейгане расходы на образование упали, но фантастические суммы были направлены военно-промышленному комплексу на создание системы космического оружия. Бюджет не был сокращен.

Итак, социал-демократы способствовали усилению государства, а правые использовали новую мощь аппарата для традиционных целей – поддержания «закона и порядка» и развития военно-промышленного комплекса. Дважды в конце XX века два ведущих политических движения Запада провели избирателей: сначала социал-демократы, облегчившие положение бедных руками государства и давшие власть бюрократии, а затем правые, урезавшие всё, кроме военно-полицейских расходов, и раздувшие их до бесконечности.

Понижение налогов не приносит желанных плодов. При сокращении штатов в израильских больницах и в калифорнийских школах в первую очередь увольняли медсестер и учителей, а чиновный персонал почти не страдал. Когда урезали бюджет Министерству просвещения Израиля, оно платило зарплату чиновникам, а не учителям. До тех пор пока просвещение, медицина, социальная помощь не перейдут в руки людей, не помогут никакие реформы в рамках государства.

В Израиле налоги идут на оборону, возврат долгов, в карманы приближенных к власти. Пособия на детей, по болезни, по старости так малы, будто подоходный налог составляет всего четыре процента, а не сорок. Если и существуют страны, где людям нет никакого смысла платить налоги и содержать государство, так это Израиль. Израильтяне и стараются не платить. Видимо, нечто подобное предчувствовал пророк Самуил, когда отговаривал народ от избрания Саула на царство.

Глава IX. Война Нагорья с Побережьем

В то время как в Нагорье сложилась своя жизнь, довольно бедная и простая, на Побережье торжествовала цивилизация. В XI веке до нашей эры в Яффе и Ашдоде шумели «дискотеки», гуляли «туристы» из великих держав и вино текло рекой. Там проходил торговый путь Египет – Междуречье. Жителям Нагорья, которых Библия называет «сынами Израиля», не удалось добраться до равнины и моря. Со своих гор они только поглядывали на праздник жизни внизу. К слову, и потом горные царства Иудея и Израиль так и не получили выхода к морю.

Но в горах росли оливы и виноград. Поэтому, говорит Библия, жители Побережья завоевали Нагорье и покорили местные племена. Легендарным героем, отстаивавшим независимость Нагорья, был Саул, царь из рода Вениамина. Рассказы о его бранной славе связаны с уделом Вениамина, их действие происходит в восточном, диком и прекрасном, краю, нависающем над пустыней. Эта окраина Нагорья не знала перемен до наших дней.

Возле Тель-эль-Фула, Сауловой столицы, свернем к востоку, на Анату (названную так в честь древней ханаанской богини Анат), не очень красивое село. Оно оживает зимой, когда зеленая трава покрывает голые холмы. Аната – село пророка Иеремии, где и по сей день указывают на его гробницу. (Она принадлежит Русской православной церкви.) Когда Иерусалиму угрожала вавилонская армия, Бог подтолкнул Иеремию пойти и купить участок земли в селе. Иеремия пошел, полагая, что война закончится по-доброму. Но он ошибался – Бог отослал его в Анату (Анатот, Анафоф) подальше от беды. Иеремия был единственным праведником в Иерусалиме, как Лот в Содоме, и Бог не мог отдать город вавилонянам, не позаботившись о пророке.

Премьер-министр Эхуд Барак чуть было не передал Анату под палестинский контроль. (Впрочем, он «чуть» не заключил мир с сирийцами и палестинцами, «чуть» не пустил общественный транспорт по субботам, «чуть» не привел Израиль к благосостоянию.) Но поселенцы возмутились, ссылаясь на Иеремию, и Барак уступил. Тогда, по-моему, впервые средний израильтянин узнал о селе Аната и о гробнице пророка Иеремии.

Неподалеку – глубокое и дикое Вади-Сувенит. С двух сторон его уже три тысячи лет смотрят друг на друга два села, Джаба (Гева) и Мухмас (Михмаш), и две крутые скалы – Свет и Тьма (Боцец и Сене по Библии и Басса и Дамусие ныне). Здесь Ионафан, сын Саула и друг Давида, один из самых прекрасных и трагических героев Библии, совершил свой подвиг. В Геве, над утесом Боцец, стояли «бану Исраиль» во главе с Ионафаном, а в Михмаше, над утесом Сене, – филистимляне (1 Цар. 13–14). Я люблю эту повесть за скромные масштабы царств и военных действий в те дни.

Филистимлянами Библия называет жителей Побережья. То был народ «технически развитый», владевший колесницами, конями, мечами и копьями. Они сносились с заморскими странами, строили порты, располагали прекрасными землями равнин. За ними были цивилизация и богатство. У племен Нагорья, где растет лоза и маслина, не имелось своей техники, искусством ковки металла они не владели, а филистимляне старались избежать утечки «технологических секретов». Лишь Саул и Ионафан были вооружены мечами.

Дихотомия «Побережье – Нагорье» была и осталась основной для Святой земли. На Побережье легче образоваться развитому, динамичному государству с современной техникой, но в возникающем противостоянии победа остается за жителями Нагорья, коренными крестьянами-горцами. Джордж Глабб-паша, командовавший Арабским легионом, сравнивал крестьян Нагорья с шотландскими горцами, стойкими и упорными воинами. Действительно, на Побережье сменялись филистимляне, финикийцы, эллины, римские имперские наместники, крестоносцы, но в Анате и Хизме, в Джабе и Мухмасе сидели все те же горцы, отцы которых входили в ополчение Ионафана.

Чтобы понять подвиг Ионафана, лучше прийти с филистимлянской стороны, со стороны Мухмаса-Михмаша. На отшибе стоит школа для девочек, а дальше начинается крутой спуск в вади – скала Сене (Дамусие). Напротив – чуть менее крутой утес, меж ними пропасть. Можно понять, что филистимляне не опасались атаки со стороны Гевы, где стояли воины Саула и Ионафана. Оставив дружину в селе, Ионафан с оруженосцем спустился в вади. Филистимляне стали дразнить его: «Ну-ка, поднимись». К их изумлению, он вскарабкался, цепляясь руками и ногами за еле заметные неровности, вверх по круче Сене и задал жару врагам.

О войнах израильтян с филистимлянами можно прочесть в историческом романе «Самсон Назорей», написанном (по-русски) Владимиром Жаботинским, блестящим журналистом, переводчиком, масоном, основателем «ревизионизма», правого крыла сионизма. Когда этот роман вышел в новом переводе на иврит, критик газеты «Давар» заметил любопытную параллель: Жаботинский, писавший в дни английского мандата и боровшийся против него, осовременил исторический материал (у него Самсон наступает на кактус опунцию, называемый в Израиле саброй, хотя кактус этот появился в Палестине куда позднее), и подразумевал под филистимлянами англичан, а под израильтянами – евреев. Однако современный израильский читатель воспринимает этот роман как описание апофеоза борьбы палестинцев: просвещенные филистимляне, пришедшие из-за моря, владеющие современным оружием и передовой техникой, живущие на Побережье и вторгшиеся на Нагорье, напоминают сегодняшних израильтян, а коренные жители Нагорья, уверенные в завтрашнем дне, в том, что их привязанность к земле пересилит техническую мощь пришельцев, – нынешних палестинцев, жителей Нагорья наших дней.

Современные палестинцы зачастую соглашаются с навязанной им трактовкой и называют себя «потомками филистимлян». Однако в глухих селах Нагорья, в глубинке Иудеи, от Мухмаса до Яты в горах Хеврона, живут потомки воинов Саула и Ионафана, хотя бы потому, что большого притока населения там не было.

Мухмас – маленькое процветающее село, со старомодным шармом и новыми домами. Огромные новые каменные дома, обставленные современной мебелью, настоящие виллы, как в Кесарии. Откуда изобилие? Тут, на краю пустыни, урожаи не могут его принести. Процветание, как выясняется, пришло из Америки: мухмасцы едут туда на заработки, шлют домой каждый трудовой доллар и своими силами строят дома на своей земле. Принимавший нас Хасан, местный паренек, приехал домой в отпуск. Он моет посуду в рыбном ресторане в Лос-Анджелесе и отсылает свой заработок домой, в Мухмас.

С другой стороны вади, из Джабы-Гевы, по крутому обрыву тянется тропинка к источнику Эйн-Сувенит, этой жемчужине, которую не так-то легко найти. Прямо у тропы на большом камне есть надпись на иврите: «До источника пять метров». Если хорошенько поискать, вам удастся обнаружить крохотный ключ, бьющий в маленькой пещере, которая круто уходит под землю в расселине между скал. В пещере хватает места для одного человека, и ключ образует крохотное озерко на дне. Вкус воды райский, он искупает все муки поисков. Это один из моих любимых источников, хотя бы потому, что добраться до него трудно. Людей там мало. Пока найдешь его – можно умереть от жажды. И потому он представляется мне идеальным «родником в пустыне», как Эйн-Тапуах – идеальным «деревенским родником».

В этом вади до 614 года жили монахи, но от тогдашней лавры Св. Фирмина практически ничего не осталось, кроме нескольких камней с северной стороны ущелья, напротив родника, в месте, теперь называемом Эль-Алейлиат. В пещерах можно заметить приметы жилья: камнями заложенное устье, опоры, печи, углубления в стенах. Некоторые из них, видимо, остались от монахов обители Св. Фирмина. Самая большая пещера находится за Эйн-Сувенит. В ней водятся нетопыри. И местные жители считают, что она тянется аж до Тиверии или до Иерусалима.

Победы Саула не помогли ему. Его славу затмил Давид, на чью сторону перешел и пророк Самуил. Обычно современные израильтяне сочувствуют Саулу: пророк-де предпочел Давида потому, что тот был юн и послушен, в отличие от самовластного Саула, не позволявшего вить из себя веревки. В современном Израиле с его растущим клерикализмом интеллигенция, усматривающая в этом рассказе конфликт между раввинами и светской властью, отдает свои симпатии Саулу, а не пророку, тем более что и грех царя для нас не очевиден.

А грех Саула состоял вот в чем: вместо того чтобы послушаться веления Бога, высказанного устами пророка, он предпочел поступить по совести. За это Саул был примерно наказан, чтобы ни у кого не оставалось сомнений: наши представления о морали должны уступать Божьей воле. Для того чтобы заострить конфликт, Библия описывает экстремальную ситуацию. Пророк приказывает Саулу вырезать под корень вражеское племя амалек, не щадить ни женщин, ни детей, ни животных. Саул учиняет порядочную резню, но милует пленных женщин. Пророк лишает его царского венца за нарушение Божьей воли.

(Талмуд, составленный в IV веке, оценивает этот рассказ в свете новой морали, и говорит, что Саул лишился царства потому, что был безупречен. Народ Израиля не заслуживал такого замечательного царя.)

Рассказ о Самуиле и Сауле лишь введение в замечательный цикл рассказов о грозном вожде Давиде и созданном им царстве. Библия повествует о том, как пастух Давид из Вифлеема затмил Саула, победив Голиафа. Пророк Самуил перешел на сторону Давида. Звезда Саула закатилась, а звезда Давида взошла.

После гибели Саула на высотах Гелвуйских (Гильбоа) Давид стал царем Иудеи и Израиля, а вслед за ним царствовал его сын Соломон, говорит Библия. Власть Давида над Израилем оказалась такой же непрочной, как владычество Саула над Иудеей, и уже после смерти Соломона, сына Давидова, Иудея и Израиль расторгли свой ненадежный союз[8].

Так на протяжении жизни нескольких поколений выяснился главный недостаток единой власти. Пока не было царя и государства, различные племена Святой земли могли жить мирно, каждое на своем месте, время от времени помогая друг другу. С возникновением государства племена стали бороться за контроль. Давид и Соломон, радевшие будто бы за весь народ, больше пеклись о колене Иуды, к которому принадлежали. Поэтому при сооружении Храма Израиль был обложен тяжелыми налогами, а Иудея не страдала от их бремени. Это и привело к расколу между северными и южными коленами.

Из библейских историй можно извлечь урок. В государстве с неоднородным населением нельзя допускать перетягивания одеяла и гегемонии одной группы. Тогда, как и сейчас, каждый край, каждая община хотели жить по-своему. В наши дни в Палестине идет упорная борьба за власть и влияние между различными общинами. Причем их вовсе не две (евреи и палестинцы), как утверждают сионисты, а с десяток: христиане и мусульмане, феллахи и бедуины, «израильтяне» и восточные евреи, «богобоязненные» и русские. Пока что власть в Палестине, к западу от Иордана, находится в руках «израильтян» (довоенных колонистов и их потомков), но ее дни сочтены. Идеальным выходом было бы не создание уравновешенного центрального правительства, но восстановление веселой мешанины времен Судей. Этот путь был обрисован Марксом в работе «Гражданская война во Франции» (1871), где он писал о Парижской коммуне. Коммуна была диалектическим возвратом к местному самоуправлению и отказом от центральной власти.

Если бы Палестина стала конфедерацией малых коммун – местных советов, – не было бы и спора о господстве в стране. Тогда марокканцы Бейт-Шеана, христиане-палестинцы Бейт-Сахура, русские иммигранты Ашдода сами решали бы свою, и только свою, судьбу. Библия подтверждает, что невозможно долгое время править другим народом. Одно неприятное решение – раздел – было опробовано после смерти Соломона. И с начала XX века по сегодняшний день к нему прибегают всё чаще и чаще, со все более катастрофическими последствиями. Распались Оттоманская, Австро-Венгерская и Британская империи, Югославия и Советский Союз, на грани распада Бирма и Ирак, совершился раздел Кипра и Палестины… На мой взгляд, раздел, как и развод, совершенно нежелательный выход из положения.

Разделу есть альтернатива – переход не к крупным племенным объединениям Израиля и Палестины, но к малым местным, занимающимся своими, местными, единственно важными делами. Идея национальных государств, победившая в Европе XIX века и в XX столетии дошедшая до самых дальних уголков третьего мира, не смогла решить проблемы Кипра, Палестины, Ирландии. Зато она породила нацистское государство. Социал-демократы и социалисты не поняли главного и неожиданного урока Коммуны: решение национальных проблем лежит на пути решения проблем социальных; учреждение местных коммун снимает вопрос, чьим – турецким или греческим – должен быть Кипр, чьей – еврейской или арабской – должна быть Палестина.

Глава X. Цвет Израиля

Наследник древнего Шхема (Сихема), Наблус, ароматной ладанкой лежит в ложбине меж двух гор, Гаризим и Эйваль, по сказанному (Песнь Песней 1): «Как мирра мне милый мой – спит меж моих грудей». Меж грудями гор проходит дорога, расходясь на Калькилию к западу, Дженин к северу, Амман к востоку и Иерусалим к югу. Старинный город, Наблус изрыт кротовьими норами подземных ходов, этих старших братьев петербургских подворотен, как будто поколения трудолюбивых гномов проложили их под домами, соединяя базары, мечети и церкви. В касбе (старом городе) арочные ходы плавно перетекают друг в друга, создавая аркады и исчезая во мраке. Возле мечети Салахие крытые своды создают розу ветров. Взгляд тонет в их черном зрачке, запинаясь об арки.

Арка – дань луне, она состоит из двух зеркальных полумесяцев. Полная луна породила римскую арку, заостренная исламская арка составлена из двух семидневных лун. В Наблусе можно найти арку на каждую фазу луны, на каждый день лунного календаря, и старательный студент, изучающий архитектуру, смог бы составить здесь полную историю арки.

Этот древний город стал столицей Северного царства после развала державы Соломона. Слишком гордый и древний, чтоб покориться Иерусалиму, он обладал своими святынями и своим храмом. «Эмигранты» из Вавилона, которые реставрировали Иудейское царство в Иерусалиме, не пытались вернуть Шхем на прежнюю орбиту. И по сей день иудеи редко рискуют заглядывать сюда – обычно проскакивают Наблус на рысях, наглухо закрыв окна своих японских машин, чтоб граната или камень не залетели.

Новая история Наблуса сложилась неудачно. Жители считаются гордыми и негостеприимными. Из-за древних римских бань их название – наблуси – стало синонимом мужеложца. Промышленности тут мало, отношения с военными властями самые неудовлетворительные. Несколько раз Наблус проявлял незаурядное мужество – в войне с Наполеоном, когда ополчение из Наблуса предвосхитило действия русских партизан, а потом в войне с египтянами. За легендарную стойкость в дни палестинского восстания, интифады, город получил прозвище Джабаль-эль-Нар – Огненная Гора. Он страшно пострадал. Разрушения еще не сгладились, но подлинная атмосфера арабского города, живущего своей, пусть и невеселой, жизнью, стоит того, чтобы в нее окунуться.

В старом городе три мечети: Большая мечеть, бывшая церковь крестоносцев; мечеть Пророков, на месте которой, по легенде, похоронены десять сынов Иакова, предки северных колен Израиля, и Зеленая мечеть, поставленная там, где Иаков выплакал себе глаза после инсценированного братьями «убийства» Иосифа. Древности Шхема находятся в трех километрах к востоку от касбы, где торчит полураскопанный курган Тель-Балата. Холм зарос сорной травой. В траншеи, прорытые немецкими археологами, жители близлежащего лагеря беженцев Балата набросали мусор. Археологические раскопки в Шхеме остановились с началом Шестидневной войны и установлением израильского военного правления. Израильтяне предпочитали раскапывать места побезопаснее, более тесно связанные с иудейской традицией, вроде Масады.

Несмотря на сор, руины древнего Шхема потрясают. Самая внушительная – огромная стена циклопической кладки, возведенная всухую, без строительного раствора, за две тысячи лет до нашей эры. Сохранились восточные ворота, в них можно войти и сегодня. В центре холма – площадка с колоннами, где, видимо, стоял древний храм Шхема Бейт-Баал-Брит, храм Господа Завета. Он был огромен, стены – в тридцать метров длиной, пятиметровой толщины – должны были производить внушительное впечатление. В центре рос огромный дуб – предок священных деревьев наших дней, о которых мы уже вели речь. У этого дуба – Элон-Морэ – Авраам построил алтарь. Самое название шхемского божества – Господь Завета – напоминает о Завете (союзе) Авраама с Господом. Судя по этой связи с Авраамом, можно предположить, что шхемский храм привлекал людей и процветал и в библейскую эпоху, а гегемония Иерусалима была скорее мечтой южан, чем реальностью.

Шхема нет в перечне городов, завоеванных Иисусом Навитом, и это упущение красноречивее иного упоминания. Действительно, почему «сынам Израиля» не пришлось завоевывать Шхем? Видимо, там во время Исхода жили родственные израильтянам племена и завоевывать их не было нужды, считают некоторые историки.

Со временем Шхем становится столицей Израильского царства. Два царства, со столицей в Иерусалиме и со столицей в Шхеме (потом в Тирце, а после в Самарии), иногда враждовали, иногда жили мирно. Северное царство было более развитым, поддерживало постоянные отношения с финикийцами, сирийцами, Месопотамией. Юг – Иудея – был более отсталым. Север оттеснял его и от торговых, и культурных контактов. Все же пророки свободно ходили и по Иудее, как стало называться Южное царство, и по Израилю, то есть по Северному царству.

Древнее царство Израиля утратило свою независимость в 722 году до нашей эры и стало частью Ассирийской империи, а впоследствии – ее преемниц: Вавилонской, Персидской, Македонской, Римской, Византийской, Арабской, Оттоманской и Британской. Утрата независимости не смертельнее утраты девственности, и местное население свыклось с ней, так же как жители Твери – с присоединением к Московскому царству, а аквитанцы, провансальцы и гасконцы – с подчинением Парижу. Царство протяженностью в сто километров не могло сохранить независимость в нашем регионе.

Ассирийцы и их непосредственные преемники – вавилоняне и персы – зачастую вывозили или переселяли знать и мастеровых из одной части империи в другую. Это был подлый, но понятный прием. Переселенцы могли рассчитывать только на империю, поскольку с местным населением они не ладили. Они даже не могли толком бунтовать – не знали страны и не ощущали связи с ней. С другой стороны, их таланты можно было использовать на благо империи.

Тогдашние переселения значительно уступали «этническим чисткам» XX века, которые начались депортацией армян из Анатолии и продолжились массовой высылкой турок из Греции и греков из Турции. В 1944 году на восток покатились эшелоны с чеченцами, ингушами, крымскими татарами, а после войны миллионы этнических немцев были выселены из родных мест в Судетах, Пруссии, Померании и вывезены в Германию. Миллионы жителей Индии стали беженцами. Жертвой страшной «этнической чистки» оказались палестинцы в 1948 году. На наших глазах прошли массовые депортации на Балканах и в Африке. Армяне были «выдавлены» из Баку, а азербайджанцы – с занятых армянами территорий. Ничего подобного не происходило в прошлом, но не потому, что люди были лучше. До победы идеи «этнического государства» подобное просто никому не приходило в голову.

Империи ограничивались куда более скромными действиями: они организовывали колонии отставных воинов, высылали в изгнание местную знать. Так македонцы, а за ними римляне получали землю в Палестине, так Российская империя заселила Грозный. Оттоманы селили верных им черкесов на границах империи. Ассирийцы держались в тех же пределах: после покорения Израильского царства они переселили его знать, ученых людей и ремесленников в месопотамские колонии. Но в целом этнический состав Северного Нагорья вряд ли существенно изменился. Лишь несколько тысяч из сотен тысяч были «уведены в плен», депортированы. Согласно местной традиции, они были вскоре возвращены.

Их южные соседи, жители Иудеи, не сомневались, что к северу от их границ живут те же израильтяне. Во времена царя Хезекии (Езекии), уже после падения Севера, они звали северян к поклонению в Иерусалимском храме (2 Хрон. 30:10), не считая их иноземцами. Со временем на территории бывшего Израильского царства сложилась своя вера, которая порядком отличалась от иудейской, а население стало называться «самарянами» (или «самаритянами» – это «т» пришло в русский язык из греческого), по названию их столицы Самарии. Так русских называли «московитами». Когда-то все население Северного Нагорья было самарянским, но со временем и оно в основном перешло в ислам. Этот процесс шел медленно и завершился к XVIII веку. Самарянами по вере остались лишь члены семей священников.

К этой маленькой секте принадлежит около пятисот человек. Их можно повстречать в Наблусе, в квартале Сумара, и на вершине священной для них горы Гаризим. Другая колония самарян есть в Холоне, среди рижских и виленских евреев. Они гордятся своим историческим прошлым и охотно рассказывают, что Зеленая мечеть Наблуса была когда-то самарянской синагогой. Рядом с ней, в касбе, самаряне жили до недавних времен, но несколько лет назад они вышли из касбы и поселились в западной части города, в квартале Сумара, в зеленом, застроенном виллами пригороде Рафидие. В Сумаре они живут дверь в дверь, окно в окно, образуя нечто вроде обширной касбы. Войти внутрь можно через ворота синагоги. За ними открывается лабиринт переулков в два метра шириной между вполне современными двух-трехэтажными домами.

Самарянская синагога похожа на мечеть, и богослужение напоминает мусульманское (как еврейское богослужение в Стокгольме похоже на богослужение в лютеранской кирхе). Мы встречали субботу у самарян в Рафидие. Мужчины в красных фесках сидели на молитвенных ковриках, скрестив ноги по-турецки и обратив лица к молитвенной нише – не то к священной горе Гаризим, не то к Мекке. В нише лицом к молящимся сидел хазан (кантор), но все пели в один голос молитву, ничуть не напоминавшую о Вильне и Амстердаме. Время от времени падали ниц, как поступают мусульмане ежедневно и евреи в Иом-кипур.

Мне было приятно сидеть меж ними в этой мечетеобразной синагоге: «туземные евреи» (как называют их наблусцы) были недостающим звеном между мной и палестинцами, дружелюбным Ближним Востоком. Ведь религия обычно отделяет сидящих на полу и носящих чалму от сидящих на стульях и носящих шляпы. Здесь и теологически было что-то связующее меня и Наблус.

Самаряне считают себя прямыми потомками древнего Израиля, порвавшими с иудеями в глубочайшей древности, в XI веке до нашей эры. Свое название они производят не от города Самарии (Шомрона), но от слова шомрим – «хранители [Завета]». До того как Ковчег Завета оказался в Шило (Силоме), он стоял, согласно иудейской Библии, на горе Эйвал (Гевал), а согласно самарянской – на горе Гаризим. Затем, по иудейской Библии, ковчег перекочевал в Шило, а по самарянской – оставался на горе Гаризим, пока (в XI веке до нашей эры) среди потомков Аарона не возник спор, кто должен быть первосвященником: Узи бен Буки из дома Элеазара, сына Аарона, или его родич Эли (Илий) из дома Итамара, сына Аарона. Старший по возрасту Илий победил, перенес святыни в Шило, и первосвященство перешло к младшей ветви Ааронидов, потомкам Итамара.

Перенос святыни в Шило является главной катастрофой самарянского культа, соответствующей разрушению Храма у иудеев. Потеря независимости в VIII веке до нашей эры прошла для них незаметно. Итак, самаряне, по их собственной версии, это те, кто остался верен горе Гаризим и дому Элеазара, когда прочие сыны Израиля поклонялись в Шило.

О династической пертурбации в роду первосвященников рассказывает Иосиф Флавий: «Дом Элеазара служил перед Господом вплоть до дней Узи бен Буки, после чего первосвященником стал Илий из дома Итамара». Иосиф Флавий пишет, что после прихода Александра Македонского самаряне построили храм на горе Гаризим. Храм привлек иудейских священников, не принявших расистской концепции Эзры-книжника: как многие раввины наших дней, Эзра требовал прогнать тогдашних «русских жен». Прогнавшие остались в Иерусалиме, а отказавшиеся ушли на гору Гаризим. Храм был сожжен царем Иудеи Иоанном Гирканом из династии Хасмонеев.

Современные самаряне отрицают это, говоря, что на горе Гаризим никогда не было храма, сама гора настолько свята, что в храме не нуждается. Видимо, таким образом эта община вытеснила из памяти травму разрушения храма. В наши дни археологи обнаружили руины храмового комплекса на горе Гаризим, который был построен по крайней мере за 100 лет до Александра Македонского. Археологи подтвердили, что храм был сожжен Иоанном Гирканом. Таким образом, традиционная иудейская точка зрения, по которой храм на горе Гаризим был построен в подражание иерусалимскому при Александре, оказалась несостоятельной.

На месте храма византийский император Зенон построил в 484 году нашей эры внушительную церковь Богородицы. Сохранился ее восьмиугольный фундамент, обнесенный мощной стеной. Христианство плохо прививалось в Самарии. Немногочисленные паломники византийских времен, забредавшие в Самарию, рассказывали о враждебности самарян. Есть разногласия, что было раньше, яйцо или курица, возведение церкви Зеноном или восстание самарян, ранивших епископа Неаполиса. Подобный спор ведется и относительно работ Адриана в Иерусалиме: предваряли они восстание Бар-Кохбы или последовали за ним?

К северу от церкви виден красивый малый пик Тель-аль-Рас. На нем в 135 году император Адриан построил храм Юпитера и монументальную лестницу, ведущую в город. Раскопки на Тель-аль-Рас вел Мак-Кормик в 1966 году. Он склонялся к мысли, что и более ранний храм самарян стоял там же. Но Ицхак Маген доказал в 2000 году, что забытый самарянами храм располагался на месте церкви Богородицы.

После разрушения церкви возле нее был построен типичный палестинский вели с крутым куполом, где, по местной традиции, похоронен шейх Ганним, здешний уроженец и визирь Саладина. Мусульмане посещают его могилу и дают тут обеты. Иудеи считают, что это гробница Хаммора (Еммора) (Быт. 33:19), отца и градоправителя Шхема в дни праотца Иакова.

К северу от развалин церкви – большая плоская скала. Согласно самарянской традиции, это Краеугольный камень, скала, на которой Господь воздвиг мир. Иудеи же считают, что Краеугольный камень находится в Иерусалиме, на Храмовой горе, под Золотым куполом. Чуть к востоку – другая скала, где, по самарянской традиции, Авраам приносил в жертву Исаака (иудеи считают, что заклание происходило на Краеугольном камне в Иерусалиме). Чуть к западу – Двенадцать камней. Когда сыны Израиля под водительством Иисуса Навина перешли Иордан «как посуху», они взяли с собой двенадцать камней в память о переходе и вступлении в Землю обетованную. Эти камни, согласно еврейской Библии (Нав. 4), были поставлены в Гилгале, к востоку от Нагорья, а по самарянской, тут и находится Гилгал. Хотя место обозначено, распознать камни нелегко.

Самый интересный день для посещения горы Гаризим – канун самарянской Пасхи (самарянский календарь не совпадает с иудейским, христианским или мусульманским). В Пасху поездка на гору Гаризим похожа на путешествие в машине времени. В день Пасхи на самарян любо-дорого посмотреть, выглядят они парадно и экзотично. Молодежь в белоснежных праздничных одеждах, старики в халатах с оторочкой, первосвященник весь в зеленом, с тюрбаном на голове – мусульманские обычаи повлияли на самарян. Практически вся община собирается в этот день на горе, приезжают и самаряне из Холона. Они останавливаются в собственных домах – незадолго до Шестидневной войны король Хусейн подарил им землю на вершине горы, и они отстроили себе дачный поселок, где проводят лето, а то и весь год. После Шестидневной войны израильские военные власти помогли и самарянам Холона построить себе дачи рядом. Сейчас большинство самарян живет круглый год на горе. Они открыли ресторан, водят туристов и охотно беседуют о старине. Свое поселение на горе они называют Кирьят-Луза. Во время блокады Наблуса израильтянами самаряне смогли использовать свое стратегическое положение и помогали осажденному городу получать припасы, что радикально улучшило их экономическое положение.

Израильтяне пытались их использовать в своих целях, но самаряне остались верны своим палестинским корням, и не проиграли. Сейчас они посылают своего представителя в палестинский парламент и пользуются хорошим отношением окрестного мусульманского населения. С иудеями они тоже не ссорятся и получают двойную помощь. Один из самых грамотных и разговорчивых самарян, Беньямим Цедака, живет в Холоне. Он всегда готов поговорить о самарянской вере.

В начале XX века на всем свете оставалось всего 130 самарян, но сейчас эта маленькая секта «отдышалась», возникла даже проблема жилья для молодых пар. Все же у самарян видны следы вырождения. У многих заостренные птичьи лица – так Жан Гранвиль рисовал струльдбругов, бессмертных стариков, которых Гулливер повстречал в своем третьем путешествии. Это следствие браков между близкими родственниками – явление, неизбежное для маленькой общины, в которой уже несколько поколений мало дочерей и много сыновей и не разрешается жениться на иноверках. Самаряне Наблуса не женятся на иудейках, в отличие от самарян Холона. В последние годы они привезли вполне заметное количество невест из Украины, которые приняли самарянскую веру и прекрасно вписались в жизнь общины.

Все самаряне собираются на Пасху на горе Гаризим. Первосвященник читает слова Торы, выговаривая их на древний самарянский, малопонятный израильтянам лад, и, когда он доходит до слов «и заколет агнца», совершается заклание. Женщины мажут кровью «агнцев» косяки домов и лбы всех общинников. На маленькой площадке вырыты глубокие ямы, выложенные камнями, вроде колодцев. Это «пещи огненные», в которых пекут туши баранов. Как только печи раскаляются, в них закладывают освежеванные бараньи туши на огромных деревянных вертелах, накрывают крышкой из травы и глины и оставляют на несколько часов, как в полинезийской глиняной печи. Дым костров и печей покрывает всю площадку, члены общины целуют друг друга в плечо и расходятся по домам, чтобы вернуться ровно в полночь. В полночь они открывают печи, вынимают баранов и едят с превеликой поспешностью, перепоясанные в путь, готовые к Исходу. С иноверцами – включая иудеев – они не делятся, так что и ждать не стоит.

Отношения между иудеями и самарянами исторически сложились неудачно. Обе стороны старались как можно больше нагадить друг другу, не гнушаясь обращениями к имперской власти. Когда при царе Антиохе на иудеев обрушились гонения, самаряне живо отмежевались, и (по словам иудея Иосифа Флавия) послали Антиоху следующее послание: «Богу Антиоху Эпифану от сидонцев, живущих в Шхеме… нас винят, что мы сродни гнусным иудеям, которых постигла справедливая кара, но мы на самом деле выходцы из Мидии, Персии и Сидона. Мы чужды иудеям и их обычаям и просим, чтобы наш храм на горе Гаризим, который в настоящее время не имеет имени, был посвящен Юпитеру Эллинскому». Иосиф Флавий заключает: «Таков уж нрав самарян: когда иудеи в беде, они отрицают всякое родство с ними, но когда удача улыбается иудеям, они сразу говорят о своей связи и напоминают, что и они израильтяне и ведут свою родословную от Иосифа, Евфрема и Манассии».

Иудеи, со своей стороны, устроили праздник, когда Иоанн Гирканский разрушил храм самарян. Но гораздо важнее для нас понять, как было положено начало вражде. Как увидит читатель, этот древний спор удивительно напоминает нынешний иудейско-палестинский конфликт.

В 586 году до нашей эры вавилоняне покорили Южное царство – Иудею – и увели священников, ремесленников и знать в Вавилон. В Вавилоне и прочих больших городах со временем возникла новая религиозная община с названием «иудеи». Через много лет иудеи, считавшие себя потомками изгнанников, «вернулись на родину», подобно тому как освобожденные рабы «возвращались» из Америки на западный берег Африки, в Либерию. И хотя вавилонское разорение не повлияло на этнический состав населения – почти все оно осталось на месте, – после «возврата» уже ничто не было прежним. Реставрация была романтической идеей, и, как это нередко бывает с романтическими идеями, воплощение ее обернулось полной неудачей.

Когда эмигранты-иудеи решили построить свой храм в Иерусалиме, население Самарии также хотело принять в этом участие, говорится в иудейских источниках. До изгнания такую просьбу с восторгом уважили бы, более того, об этом только и мечтали жители Иудеи. Со временем разрыв между эмигрантами и местными жителями сгладился бы, ведь этнически, лингвистически, религиозно и культурно жители Самарии стояли куда ближе к жителям Иудеи, чем, скажем, хетты, прекрасно ассимилированные еще до установления монархии. Но реставраторы-иудеи были совсем другими. Одним из их первых актов стало массовое изгнание «жен-иностранок» – Руфи повезло, что к тому времени она умерла. Следующим шагом оказался разрыв с северянами и отказ от их приношений.

Профессор Хаим Тадмор объясняет этот поворот так: эмигрантов отделяла от местных, остававшихся в Палестине жителей страны не столько религия и кровь, сколько травма Изгнания. Местные жители севера и юга Нагорья мало изменились за прошедшие сто лет. Как и до Вавилонского пленения, они поклонялись Богу Израиля и местным богам на своих высотах, пахали землю, сажали оливы, давили виноград – жили как могли. Но если местное население не изменилось, того же нельзя сказать о «вавилонских пленниках», то есть эмигрантах из Вавилонии.

До эмиграции знать и священство Иудеи не были оторваны от народа – страна была слишком мала и слишком бедна. Верхушка прекрасно знала обычаи народа и жила в согласии с ними. В Вавилоне эмигранты варились в собственном соку, спорили о своих делах, старались доказать друг другу, кто более верен иудейским идеалам. Менее ангажированные покидали общину и ассимилировались. Да и выходцы из Иудеи составляли лишь малую часть большой иудейской общины Междуречья. «Возврат» их в обозе победившей персидской армии был столь же болезненным для Иудеи, как для Франции возвращение роялистских эмигрантов в обозе союзных армий после поражения Наполеона, как для Украины возвращение бандеровских эмигрантов в Киев.

Травма эмиграции породила сепаратизм и манию чистоты крови и веры. Меньшинство на чужой земле, эмигранты в Вавилоне должны были, чтобы сохраниться и уцелеть, соблюдать сегрегацию. Сегрегацию они принесли с собой в Палестину. Тогда-то и произошел трагический раскол между пришельцами и местными жителями.

В те дни возникло слово ам ха-арец – «туземец», «мужик», по сей день означающее «невежда». Так называли эмигранты из Вавилона местных, палестинских израильтян. Со временем противоречия в маленькой общине вокруг Иерусалима несколько сгладились, туземцы смогли – подобно туземным неграм в Либерии – приобщиться к культуре пришельцев, как, например, сделал много веков спустя рабби Акива, рассказывавший о своей лютой ненависти к книжникам – преемникам эмигрантской элиты. Население Северного Нагорья осталось вне сферы влияния иерусалимской общины. Реставрация Иудейского царства не удалась, как и большинство реставраций.

Реставраторы изолировали абсолют – чистую субстанцию единобожия, которая подспудно существовала в более творческие времена до Вавилонского плена. Эта чистая субстанция легла в основу христианства и ислама и повлияла на ход человеческой истории. Но цена за извлечение абсолюта была самоубийственной – мертворожденное общество. Говоря о египетской цивилизации, Тойнби указывает, что возрожденное Египетское царство имитировало древний образец и уже потому было мертворожденным. Реставрированная Иудея имитировала не существовавший никогда идеал монотеизма и чистоты, практически создала посмертно высшее достижение своей цивилизации, как Юстиниан создал самый совершенный свод законов погибшей Римской империи. Подлинное религиозное творчество шло в Нагорье, его кодификация, формализация, абсолютизация – работа «реставраторов» из Вавилона.

Желание «найти злодея», на котором играют авторы детективов, вполне универсально. Мой дядя, здоровенный фермер из села Беэр-Тувья, с руками толще ляжек Брижит Бардо, совершенно серьезно считает злодеем еврейской истории царя Соломона, а непонятым спасителем – Авессалома. «Авессалом не стал бы разорять страну во имя создания гигантских сооружений. Он был солдатом, а не изнеженным принцем, как Соломон. Победил бы Авессалом – Север не отделился бы», – говорит мой дядя.

В супердетективе еврейской истории по моей версии я бы избрал на роль злодея Эзру, который оттолкнул жителей Самарии, изгнал «иноземных жен» и детей от смешанных браков и сотворил мертворожденную теократию, основанную на чистоте крови и веры. Создатели Второго Храма подготовили и его разрушение. Иными словами, трагедия заключалась не в отделении Севера от Юга (после смерти Соломона), но в неприятии северян и южан вернувшимися эмигрантами.

Глава XI. Три столицы

Неподалеку от Тель-Балаты находятся еще два места, святых для мусульман, христиан, иудеев и самарян. Одно из них – гробница Иосифа Прекрасного, сына Рахили и Иакова, родоначальника племен Израиля. Иосиф умер в Египте всемогущим сановником при дворе фараона, его тело было набальзамировано, помещено в стеклянный гроб, а гроб опущен в Нил – для того, чтобы сыны Израиля не смогли покинуть Египет. Но в час Исхода гроб всплыл сам, евреи унесли его с собой и похоронили в Шхеме.

В семидесятые годы XX века гробница Иосифа стала ешивой (религиозной школой) под руководством фанатика и экстремиста Ицхака Гинзбурга. Гинзбург проповедовал, что еврей имеет право даже вырвать печень у гоя для спасения своей жизни, потому что «жизнь еврея бесконечно более ценна, чем жизнь нееврея». Лишение жизни палестинцев он даже не считал убийством. Его ученики терроризировали окрестности. Посетить гробницу было очень трудным делом для туристов, и невозможным – для местных потомков Иосифа. Я был здесь с двумя русскими паломниками, православным и иудеем. Мы гуляли по Наблусу, заглянули к самарянам, посетили Зеленую мечеть, испили воды из колодезя Иакова и решили проведать одного из любимых героев мировой литературы – Иосифа Прекрасного. Палестинский полицейский, стоявший на посту, старый служака англо-иорданской закалки, сказал нам: «Попробуйте подойдите. Но вас не пустят». Так оно и оказалось. Молодые русские ребята в израильской военной форме, с автоматами и в касках, выглянули из-за крепостной стены и сказали нам, что в гробницу можно попасть одним путем – поехать в штаб дивизии за город, пройти там проверку в службе безопасности и допрос, затем приехать сюда на бронированном армейском автобусе. Мы отказались от сомнительного удовольствия. В 2000 году палестинцы освободили гробницу, за что заплатили двадцатью жизнями. У муниципалитета есть планы отремонтировать гробницу.

К востоку от гробницы Иосифа – колодезь Иаковлев. Он находится в неглубокой крипте церкви, а шахта колодца уходит на 40 метров вниз. Одно время колодезь почти забили. Паломники бросали камешки вниз, желая проверить его глубину. Сейчас, чтобы умерить пыл паломников, на краю колодца стоит кувшинчик с водой. Можно его наклонить и через долгое время услышать всплеск. Вода колодца превосходит по чистоте и вкусу воды источников Аскара, замечает Смит.

Православная церковь над колодцем – гигантское сооружение, один из крупнейших соборов Палестины. Возведение ее было начато по воле царя Николая Второго, но русские успели отстроить только «первый этаж» – треть запланированной высоты. Разразилась революция, и постройка оставалась незавершенной до недавнего времени, когда Иерусалимская патриархия смогла достроить церковь – почти через сто лет после начала строительства. Этим она напоминает десятки лет стоявшую недостроенной церковь русского Горнего монастыря в Эйн-Кареме, которую завершили и освятили только в 2009 году.

С колодезем Иаковлевым связан рассказ об Иисусе Христе (Иоанна 4), остроумный и занятный. Иисус попросил у самарянки воды напиться, а та, вместо того чтоб налить воды, принялась допытываться: «Как это ты, иудей, просишь воды у самарянки?», ведь иудеи не пьют из сосудов самарян, опасаясь ритуальной нечистоты. Иисус ответил ей: «Если бы ты понимала, то ты у меня попросила бы воды живой».

Колодезь Иаковлев расположен в цветущем саду, подлинном оазисе, где приятно провести жаркие полуденные часы. Присматривает за ним живой и разговорчивый монах-грек, хорошо знающий иврит и даже немножко говорящий по-русски. Выглядит он как типичный американский хиппи 1960-х годов, эдакий «фрик» в фиолетовой рясе, худой и жилистый, с бородой и горящими глазами. Как и подобает жителю еретического Шхема – во времена Второго Храма сюда бежали из Иерусалима сомневающиеся в Законе, – монах разработал себе необычную концепцию.

По его словам, Пятикнижие Моисея, Тора, было переведено на иврит с греческого. Сначала Тора, как и Новый Завет, была написана по-арамейски, продолжал монах, переведена с арамейского на греческий, а тем временем арамейский оригинал погиб, и иудеи перевели Тору с греческого на иврит. В каждой легенде есть доля правды. Действительно, греческий текст Торы старше существующих еврейских текстов, потому что древние еврейские тексты, служившие оригиналом для греческого перевода, видимо, погибли в идейной борьбе между универсалистами и партикуляристами в начале нашей эры.

Монах рассказал нам, что он был главным героем в деле поимки Ашера Рабо, фанатика-убийцы из близлежащего еврейского поселения Элон-Море. Хотя страшная история Рабо прошла по пятым и десятым страницам израильских газет, я не помнил, как именно его поймали. Рабо конкретизировал туманные абстракции идеологов иудейского религиозно-националистического фанатизма – от Меира Каханэ до Совета района Гило за искоренение миссионерства. Он зарубил топором несколько монахов, священников и монахинь на протяжении трех лет. Суд признал его сумасшедшим, но в его сумасшествии была система. Убийца считал своим долгом очистить страну Израиля от христиан и вернуть святые места иудеям.

По словам грека, убийца несколько раз приходил с топором под полой, стараясь застигнуть его одного. Как-то соседи сказали монаху, что странный человек бродит вокруг. Монах устроил засаду на Рабо, спустил на него собак, кинулся на убийцу, скрутил его и передал полиции. К моему вящему удивлению – после рассказа о переводе Библии я сомневался в греке, – рассказ монаха был подтвержден полицией.

К востоку от Иерусалимской дороги лежит село Ауарта, столица самарян на протяжении веков. Ее жители перешли в ислам в период позднего Средневековья. Первосвященники самарян жили в Ауарте вплоть до XVII века, когда скончался последний прямой потомок Аарона, Соломон бен Пинхас. Тогда первосвященство перешло к левитской линии, и первосвященники переехали в Наблус.

Ауарта связана с израильско-самарянской историей изначально: согласно традиции, здесь жил Авишуа, сын Пинхаса сына Элеазара сына Аарона, брата Моисея и первого первосвященника, и здесь он собственноручно переписал в 13-м году по вступлении сынов Израиля в Ханаан (3400 лет назад) свиток Торы, хранящийся и поныне в самарянской синагоге на горе Гаризим.

Ученые, как и следует ожидать, не верят в баснословную древность свитка и датируют его кто третьим, а кто четырнадцатым веком нашей эры. Но самарянская Тора лучше масоретской иудейской: она составлена на основе большего числа древних палестинских свитков и более тщательно отредактирована. Между иудейской и самарянской Торой существует более 6000 разночтений, из которых самые важные касаются горы Гаризим. По самарянской Торе, поклонение на горе Гаризим относится к числу Десяти заповедей. Место заклания Исаака Авраамом также указано как «гора Морэ», а не «гора Мория», что понимают как ссылку на окрестности Наблуса. Самарянская Тора написана древним еврейским письмом, в то время как иудейская – квадратным ассирийским.

В Ауарте немало святынь. К западу от села расположена Неби-Узейр, которую самаряне считают гробницей первосвященника Элеазара, а некоторые иудеи – Эзры-книжника. В центре – Неби-Муфадал, признаваемая ими местом упокоения первосвященника Итамара. К востоку, на кладбище, – вели Узират, почитаемое как могила первосвященника Пинхаса.

В Ауарте, как и в других селах Восточной Самарии, многие феллахи соблюдают и по сей день упомянутые в Библии обычаи. Один из израильских краеведов, Пик, обратил на это внимание и опубликовал пару статей на эту тему. Интересно, к каким выводам пришел Пик. Интересно потому, что это показывает логику израильтян. Нормальная логика говорит, казалось бы: феллахи сохранили древние обряды и названия сел, значит, они потомки обитателей древней Палестины. Израильская логика, логика Пика, обратна: сохранение ими древних обычаев подтверждает право иудеев на Палестину и доказывает, что у хранителей этих обычаев нет никаких прав на Святую землю. Феллахи – потомки населения древнего Израиля должны быть изгнаны, по такой логике, во имя вернувшихся иудеев.

Мое любимое самарянское место – Хирбет-Самра, рядом с «еврейской» дорогой, обходящей стороной Туль-Карем, к западу от еврейского поселения Эйнав. На этот холм ведет тропа, даже легкий проселок, но его трудно заметить. На холме – руины красивой самарянской синагоги, ориентированной на гору Гаризим, удивительный полукруглый атриум, сохранившаяся апсида, колонны, резервуары для воды. Рядом – стены крепости местного значения. На вершине хорошо дышится, открывается замечательный вид на всю Западную Самарию. Множество самарянских мозаик оказалось в Израиле, как в музеях Иерусалима, так и в краеведческом музее в Рамат-Авиве. Но в Хирбет-Самре мозаика осталась на месте.

К северу от Наблуса лежит село Себастия, бывшее когда-то столицей Израильского царства. Тогда она звалась Самария (Шомрон), а Ирод Великий ее перестроил и переименовал в Себастию (Севастополь). Это подлинная пятизвездочная достопримечательность, город, в котором правил Ахав, одна из самых блестящих столиц Ближнего Востока. Ее основал Омри (Амврий), первый исторический царь Израиля (3 Цар. 16). Себастия превращена в национальный парк, наподобие Кесарии, но рядом сохранилась палестинская деревня, и разрыва между древностями и нашим днем не ощущается.

В Себастии хорошенькие и неробкие девушки, они могут ответить взглядом на взгляд. Древний византийский собор Иоанна Крестителя (считается, что Иоанн был погребен в Себастии) плавно переходит в мечеть Неби-Яхья (Яхьей мусульмане называют св. Иоанна), и в ней молятся современные потомки жителей Себастии. Входят в церковь с площади, на которой англичанами восстановлен римский фонтан. Внизу – а древняя церковь стоит гораздо ниже уровня площади – лес колонн. Собор был построен, видимо, в IV веке, пострадал в 614 году, а еще более – в 747-м, от большого землетрясения, но был заново отстроен крестоносцами. Они соорудили три нефа, кончающиеся апсидами и пересеченные трансептом, в то время как византийский собор был значительно больше. Между колоннами – два маленьких сооружения. В одном располагаются капители церкви (прочие капители находятся в Стамбуле), в другом – вход в крипту, где похоронен Иоанн. В крипту ведет крутой спуск, в южной стене находятся погребальные ниши. В одной из них, согласно традиции, упокоено обезглавленное тело Иоанна.

К востоку от церкви и мечети, в узкой улочке села, раскопан некрополь с роскошными саркофагами и гробницами. Чтобы увидеть следы более древних сооружений, надо пройти на запад от мечети, в археологический парк Себастии. Прямо на площади вы увидите остатки форума и базилики времен Ирода. К югу от форума – несколько рядов старой стены времен Израильского царства. Широкая тропа следует дальше на запад по краю холма и приводит к роскошному театру III века. Более древняя башня построена в эллинистический период из клинообразных камней. Каждый удар тарана только глубже вбивал эти клинья и укреплял стены башни.

Стены дворца Омри стоят вперемешку с более поздними строениями времен царя Ирода. Тут найдены знаменитые барельефы слоновой кости, «клад Самарии». Немного подальше, за поворотом, вас ожидает крохотная византийская базилика Обретения Пречестной Главы Св. Иоанна Крестителя. Она прекрасно сохранилась, над входом в крипту стоит маленькая часовня. Заглянув в нее, можно увидеть следы фрески: наверху – Усекновение, внизу – Обретение.

Себастия изначально связана с почитанием св. Иоанна, которого казнили на другом берегу Иордана, в Махероне. Традиция гласит, что ученики Иоанна принесли его тело в Себастию на погребение. Блаженный Иероним отмечает в своем переводе «Ономастикона»: «В Себастии сохранились мощи св. Иоанна». Иродова колоннада стоит вдоль новой дороги, прямо связывающей древности с Иерусалимским шоссе. Гораздо приятнее проехать через деревню и выпить кофе на маленькой площади у мечети. Неподалеку интересное село Накура с красивым подземным залом источника: там праздновали маюмас, праздник воды, жители римской Себастии.

Третья столица Израиля или, точнее, вторая – после Шхема и до Себастии – Тирца. Дорога на Тирцу выходит из Наблуса и ведет круто вниз, в долину Иордана, к Джифтлику, к мосту Дамия, который соединяет Западный и Восточный берега реки Иордан. Через несколько километров вы увидите на изгибе дороги водопады, ручьи, несколько кафе на открытом воздухе. Тут дорога пересекает Вади-Бейдан, место совершенно фантастическое и невероятное, влажный и красивый оазис, такое чудо природы, что никто вас не упрекнет, если вы дальше не поедете.

Выпив кофе и закусив хуммусом с фалафелем (нежной пастой из турецкого гороха – нута – и поджаренными во фритюре шариками из бобовых) посреди ручьев, вернитесь на тридцать метров в сторону Наблуса по шоссе и поднимитесь по ступенькам – там начинается тропинка, ведущая вверх по Вади-Бейдан.

Вся прогулка до самого верхнего источника занимает пятнадцать – двадцать блаженных минут. В русле вади стоят мельницы и струится вода – потоки, реки, ниагары. Здесь растут лимонные и апельсиновые деревья, тростники, бамбук. «Рай» на иврите – ган эден, то есть «орошаемый сад». Меж живительных струй стоят хорошие, прочные дома переселившихся сюда жителей Талузы. Во времена британского мандата власти не разрешали здесь селиться, но после 1948 года талузцы понемножку превратили свои летние шалаши, в которых проводили несколько жарких недель, в постоянные жилища.

Туристов в этом оазисе не бывает, и если вы пойдете по утоптанной тропинке меж корней и ручьев, вас наверняка окликнут местные жители и угостят кофе и фруктами. Дома повыше выглядят как в Африке, перед ними сидят люди и плетут корзины из тростника, которые потом продают у дороги, возле кафе. Мест, где вода текла бы свободно, в Святой земле совсем мало. Я не уверен, что туристы из Европы или Америки поймут и оценят несказанную прелесть Бейдана. Но стоит вам походить день-другой по выжженной земле Восточной Самарии, и вы догадаетесь, почему все останавливаются на этом повороте дороги.

Воды Бейдана текут с Миндальных гор, Тур-Луза, или просто Талуза. Туда стоит подняться на ханами – посмотреть на цветение миндаля в феврале, когда вся гора зелена и укутана белой кипенью лепестков. Подъем к селу Талуза начинается немного дальше, там, где от шоссе Наблус – Джифтлик отходит дорога на Тубас. Между ними круто вверх пролегает путь к Талузе, живописному селу, где дома на удивление прочны, жители хорошо одеты, у них много коней. На джипе или коне можно проехать прямиком от Талузы на Асира-эль-Шмалие и оказаться на Самарийской дороге, таким образом обогнув Наблус с севера. Весь этот район, далекий, горный и вполне процветающий, напоминает Альпы. До недавнего времени Талузу считали древней Тирцей, но сейчас археологи отдают предпочтение другому месту.

Спустившись с Миндальных гор, поверните на Тубас и со временем вы увидите справа солидное, британской постройки, здание полиции, окруженное колючей проволокой. В нескольких сотнях метров от него, к юго-востоку, торчит внушительная башня, возведенная крестоносцами. На нее легко подняться. И сегодня взять ее приступом было бы непросто. Она окружена рвом и земляными укреплениями. С вершины башни видна вся цветущая долина вокруг, подобных которой мало в Святой земле. К югу от башни меж зарослей тростника течет маленькая речка, она пересекает дорогу в бетонированном акведуке, и там можно искупаться.

Сам Тубас (Тевец), маленький городок в долине, являлся важным центром в древности. При его осаде был убит Авимелех, разоритель Шхема (Суд. 9). Женщина сбросила ему на голову кусок жернова. К югу от источников Эйн-Фара и к западу от дороги лежит невысокий холм Тель-эль-Фара – руины Тирцы.

Тирца и ее сады в долине слыли образцом красоты. С ними сравнивал свою возлюбленную певец Песни Песней (6:4). Холм был раскопан, и, несмотря на посаженные крестьянами овощи, можно увидеть циклопические стены и мощные ворота древней Тирцы – современницы Гая. Тирца пережила расцвет в XXVII веке, была разрушена в XXV веке и заново отстроена в XX столетии до нашей эры, но уже без прежнего размаха. Отсюда правили Иеровоам, Вааса, Зимри (Замврий) и Омри (Амврий). Последний и перенес столицу в Самарию, а Тирца потихоньку захирела и исчезла, оставив по себе лишь курган на краю долины.

Глава XII. Египетская интермедия

Первые письменные упоминания об иудеях относятся к персидскому периоду, и они найдены не в Палестине и не в Вавилоне, а на юге Египта – на острове Элефантина. Туда хорошо поехать зимой. «Славно жить в Палестине: можно проводить лето в Ливане, а зиму – в Египте», – пошучивали в те времена, когда ничто не мешало проехать из Бейрута в Каир, через старые финикийские города Тир и Сидон, сквозь туннель под белой скалой Рас-Накуры (Рош-ха-Никры), по «лестнице Тира», мимо поселка немецких евреев Нагарии, по побережью через Акку, Яффу, Газу и Эль-Кантару – в долину Нила, в теплый Египет.

Самая холодная пора в Палестине, когда стоит смотаться в Египет, – между Ханукой, праздником Маккавеев, соответствующей декабрьским идам, и одним из трех праздников Нового года, в зависимости от того, какой выпадет раньше. Новый год – это первое дыхание весны. В Китае и Японии его празднуют в новолуние месяца Адара, в Персии – в полнолуние Адара, двумя неделями позже. До Вавилонского пленения древние израильтяне дотягивали до новолуния Нисана, когда был сотворен мир, а в Палестине празднуют еще и Новый год деревьев – за две недели до китайского Нового года, в полнолуние месяца Шват, когда расцветает миндаль. В полнолуние Швата дети сажают саженцы и поют песенки о цветущем миндале, и у замерзших жителей Иерусалима появляются первые надежды на тепло. Но эти надежды неизменно бывают обмануты, – как и японские умэ-но хана (цветы сливы), миндаль цветет в последние холода, которые могут затянуться до персидского Нового года, до праздника Пурим, праздника Эсфири, весенней катавасии с ряжеными, как на масленицу, с треугольными маковыми пирожками, «ушами Амана», вместо блинов.

Почему иудеи празднуют персидский Новый год? Им неплохо жилось в Персидской империи (от падения Вавилона до победы Александра, от Индии до Нубии), но они надеялись на лучшее. У иудаизма был шанс оттеснить зороастризм и стать официальной религией в царстве Ахеменидов, главной ближневосточной империи, преемнице Соломонова царства. Установление Пурима в персидский Новый год могло бы перекинуть мост между иудеями и прочими подданными Суз, но пришел Александр, Персия перестала быть «универсальным государством Ближнего Востока», и идеи иудаизма смогли справиться с эллинистическим влиянием лишь через тысячу лет, через ислам. Пурим так и остался напоминанием об упущенных возможностях для самостоятельного развития Ближнего Востока под властью Персидской державы и в лоне иудейской веры.

Между пончиками Хануки и пирожками Пурима, когда Святую землю заливают благодатные дожди, мудрые люди едут погреться в Египет. Так поступил и Авраам, когда, то ли в поисках Бога, то ли от холода, откочевал на юг, в уделы фараонов. С собой он взял жену Сарру, но, дойдя до границы, испугался, не отберут ли ее египтяне. Комментатор Библии XI века, шампанский винодел и мудрец рабби Шломо Ицхаки (сокращенно Раши), задался вопросом: почему праотец раньше об этом не подумал? И объяснил так: Сарра была скромна, и до путешествия на юг Авраам ее толком не разглядел (отсюда и взялся обычай свадебного путешествия – в пути, мол, больше разглядишь, а поэтому негоже ехать человеку в Египет одному), и вообще, все дурнеют от дорожных передряг, а Сарра, кочевница по крови и масти, лишь похорошела. А еще увидел Авраам, что египтяне куда чернее арамейцев и слишком уж заглядываются на светлокожую, по их меркам, Сарру. Смутился Авраам и попробовал провезти жену контрабандой, в сундуке, но египетские таможенники заподозрили неладное: вдруг этот старый бедуин гашиш везет или беспошлинные французские духи? – и открыли сундук.

Поездка в Египет есть поездка по туристским местам, со всеми ее недостатками, в первую очередь – неизбежной встречей с другими туристами. Хороших туристов вообще не бывает. Каждый настоящий путешественник мечтает о том, чтобы контора Кука и ее меньшие братья обанкротились и чтоб банковские клерки ездили в отпуск на ближайшее взморье и не портили вида дальних экзотических стран. Из-за массового туризма взлетают цены, растут рестораны и гостиницы-обираловки. Туристы развращают туземцев, общаются только между собой и практически не дают настоящему путешественнику повстречаться с интересными местными жителями. Как хорошо было странствовать до Первой мировой войны, когда заезжего европейца – редкого гостя – привечали вожди, султаны и паши. А теперь вот приходится торговаться с таксистами, портье, официантами.

Египет начинается с Эль-Ариша, где в 1970-е годы израильские солдаты, съев последнюю порцию хуммуса и купив бритвы, садились в зеленые автобусы с надписью «Спецрейс», чтоб отправиться в Тасу, Бир-Гафгафу, Фаид, Суэц. Здесь же останавливались по пути домой, заходили к «Вильямсу» (существующий и ныне ресторан) съесть «чипс», рыбы, довольные тем, что миновал снаряд на понтонном мосту или мина на Джабль-Атаке. Эль-Ариш был столицей Синая – на взгляд прозябающего в Бир-эль-Тамаде или другой синайской дыры. Городок изменился с тех пор, как мы его оставили. Он разросся, обзавелся гостиницами и настоящими ресторанами. «Шекем» стал мечетью. Выпивки в магазинах не сыщешь – египтяне ввели в Синае «сухой закон».

Но самый большой сюрприз – местные жители сохранили добрую память об израильском правлении. Повсюду: в ресторанах, в гостиницах, в магазинах – местные жители объяснялись нам – бескорыстно! – в любви, слушали израильское радио и поминали привольную жизнь под нашей властью. Они – как бирманцы в Мандалае и индийцы в Дели – тосковали по строгому, по справедливому колониальному правлению.

Годы назад я видел, как поваренок из тель-авивских трущоб измывался над пацаном-бедуином, видел, как относились к бедуинам на строительстве в Синае, и все эти обиды забылись, как не были. Повсюду, от Эль-Ариша до Эль-Кантары, помнят справедливых, мудрых, добрых, богатых и щедрых израильтян.

Дорога на Каир ведет мимо лагуны Сабхат-эль-Бардавиль. В древности тут было устье восточного, Пелузийского рукава Нила, но река давно ушла отсюда, оставив пески и ил. Лагуна окружена песчаной косой, похожей на Клайпедскую или косу Днестровского лимана, и по этой косе – как считают некоторые ученые – «сыны Израиля» бежали от колесниц Рамзеса II. Сначала ветер с юга отогнал воду и обнажил отмель, по которой прошли израильтяне, а затем северный ветер нагнал воду и потопил египетских преследователей. В этих же местах 25 веками позднее (в 1118 году) Фатимиды остановили крестоносцев, но в современном арабском названии лагуны слышно имя побежденного ими Балдуина, ставшего Бардавилем, подобно тому как Карант (quarante) – что значит «сорок» по-французски – стало Каранталем, монастырем Сорока Дней Искушения, на горе над Иерихоном.

Канал строился трижды: в далекую эпоху Древнего царства, когда были воздвигнуты и пирамиды; затем в эпоху Нового царства и, наконец, при персах (Ахеменидах), затем он снова заглох. При Наполеоне его чуть было не взялись рыть заново, но приглашенный эксперт дал маху: по его расчетам, уровень Красного моря оказался на 40 метров выше уровня Средиземного моря. Все же через полвека Лессепс прорыл Суэцкий канал, оказавшийся в руках Англии и Франции, когда правительство Египта обанкротилось, и так продолжалось до национализации его Насером в 1956 году.

Прыжок на барку – и мы плывем. Это, пожалуй, самый волнующий момент путешествия, мирный возврат в те места, что назывались зимой 1973–1974 года страной Гошен. Тогда мы переправлялись на африканский берег сначала на надувных лодках, затем по понтонному мосту под непрерывным огнем, потом – по дамбе на автобусах, а после стали и вовсе летать на «боингах» из аэропорта Лод в аэропорт Фаид (снова ставший деревней к югу от Измаилии). В сказочной стране Гошен поселилась семья патриарха Иакова, когда засуха заставила их покинуть Ханаан и перебраться под твердую руку фараона – покровителя Иосифа Прекрасного. Прошли тысячелетия, и вдруг страна Гошен вернулась к нам из легенд пасхальной ночи.

Мы жили там, время от времени большие самолеты приносили нас в нашу гористую страну, а затем возвращали обратно, в край манговых рощ, в край забвения: живые забывали о нас, мы забывали о живых. Тогда страна Гошен казалась мне чем-то вроде царства Аида, не христианского или еврейского ада и рая, но туманной страны теней у греков, где нет ни мук, ни наказаний, лишь тень существования. И вот – снова манговые рощи на берегу канала.

Между Каиром и каналом – пустыня. В войну 1973 года в сердце ее с вертолетов высадили бесшабашный батальон автора этой книги – прямо в холмы к северу от трассы Суэц – Каир. Цель была ясна: перерезать трассу и не дать 2-й армии, стоявшей под Каиром, возможность прийти на помощь 3-й армии у Суэца. Египетские танки со стороны Каира попытались прорвать наш заслон, но напоролись на огонь и отступили, стали нас обстреливать на расстоянии. Они не знали и не могли поверить, что у них было по танку на каждого нашего солдата, иначе, конечно, они прошли бы. Но, не привыкшие к нашей знаменитой наглости, они верили, что перед ними – дивизия, а то и две, а не сотня солдат.

Так мы и остались на этих холмах в 101 километре от Каира, пока не подошли наши танки дивизии Брена. Они доставили нам воду, а египетских трофейных консервов и сигарет у нас было полно, только желтые собаки-трупоеды мешали, и мы лениво постреливали по ним – чтоб не разносили заразу. Однажды, на том месте, где потом возник египетский Город Победы 10-го Рамадана, я наткнулся на подбитый советский БТР, а в нем – чудовищно раздутый оранжевый пузырь, тело убитого египетского солдата. Стенки БТРа защитили его от собак пустыни, но не от солнца. Собаки прокусывали оранжевые пузыри трупов.

Аль-Кахира, «победоносная», столица арабского Египта, изменилась с 1727 года, когда ее увидел и описал знаменитый путешественник Василий Григорович-Барский: «Египет есть град зело ветхий не зданием, но лети… Стоит на равном, веселом и добром месте, над рекою славною Нилом… Обретаютжеся в Египте многая капища Турецкая, пространна и велика и лепо зданна, имущая вне, на версе главы возвишенные… А народ Ефиопский варварск и не бреглив…»

Самое потрясающее зрелище ожидает вас в 10 километрах от Каира, в Гизе. Когда приедете, поверните голову, и вы увидите одно из семи чудес света – пирамиды. Они так стары и так огромны, что умом этого не понять. Они были древними, когда Авраам посетил Египет 3800 лет назад, и большинство этих грандиозных усыпальниц фараонов Древнего царства уже успели разграбить к тому времени.

Когда их построили? В четвертом тысячелетии до нашей эры в долине Нила возникло государство, которому удалось решить главную проблему страны – проблему ирригации и распределения вод Нила. Древним египтянам все было по плечу. Как пишет Тойнби, «они могли создать общество всеобщего благоденствия, но предпочли воздвигать пирамиды». Строительство пирамид оказалось слишком тяжелым бременем для народа, и Древнее царство рухнуло. Пирамиды возводились не для славы, как думали одно время, – они были магическим средством, сулившим личное бессмертие фараону. Египтяне тех времен верили, что подобная магия возведет властителя живым на небо.

Тойнби приводит такую аналогию: Людовик XIV был вульгарной версией «сына Ра», строительство Версаля легло на Францию таким же тяжким грузом, как возведение пирамиды Гизы – на Египет. Хеопс вполне мог бы сказать: «Государство – это я», а Хефрен: «После меня – хоть потоп». И что-то им удалось. Возможно, пирамиды, эти безжизненные свидетели пяти тысячелетий истории, просуществуют сотни тысяч лет, даже переживут человечество и, когда сгинет род людской, по-прежнему будут вещать пескам: «Мы были здесь до Авраама».

Древнее царство создателей пирамид рухнуло около 2424 года до нашей эры. Усобица и войны длились 300 лет, пока не возникло Среднее царство со столицей в Фивах около 2070 года до нашей эры. Звезда его закатилась в XVIII веке до нашей эры, и Египет возродился уже как Новое царство в XVI веке до нашей эры. Могущество его длилось до V века нашей эры – более двух тысяч лет.

Реставрация империи обошлась дорого. Старое египетское общество знало два культа – фараонов культ бога солнца Ра и народный культ Озириса. Первый был мертв, второй – полон сил, так как помогал ищущим бессмертия простым людям – не только фараонам. При реставрации культы Ра и Озириса объединили в синкретическую религию, и в ней победил мертвый культ Ра, удушив живой росток поклонения Озирису. «Лучшим доказательством того, что восстановленная империя была мертворожденной, служит полный провал попытки Эхнатона пробудить ее к жизни. Эхнатон создал новую идею Бога и человека, жизни и природы и выразил ее в новом искусстве и поэзии, но мертвое общество невозможно оживить. Поэтому все два тысячелетия реставрации Египта были затянувшимся эпилогом, а не новым творением», – утверждает Тойнби. Но тяга к смерти была присуща Египту изначально. И некрополь Гизы помогает понять, почему Библия запрещает жрецам Бога Израиля приближаться к мертвым, почему Писание старается пресечь всякую попытку возрождения культа мертвых после исхода из Страны мертвых. Навряд ли Моисей стал бы молиться у гробницы праотцев в Хевроне.

Возможно, поэтому знаменитый еврейский путешественник Вениамин из Туделы не упомянул пирамид, хотя князь Николай Радзивилл по прозвищу Сиротка, побывавший в Египте в 1583 году, предложил другое, ехидное, объяснение и раскритиковал моего предшественника за умолчание: «Удивляюсь зело Жидовину Вениамину, что о тех пирамидах ни какова воспоминания в книжице своей путешествующей не чинил. Я тако чаю, что жид нарочно не вспомянул пирамид, понеже предки его жиды, будучи в неволе египетской, поставили их. И срам народа своего замолчав защитил». Так оно бывает с путевыми заметками.

Каирский египетский музей огромен. Неспециалисту самым интересным кажутся диковинные, как в волшебном зеркале, похожие на скульптуры Джакометти или Мура, образы эпохи Эхнатона. Этот самый популярный правитель, «фараон-еретик», «первый индивид истории», «человек, научивший Моисея монотеизму» (по утверждению Фрейда), супруг Нефертити, взбунтовался против жречества, оставил Фивы и основал новую столицу, которая не пережила его. Его изображали широкобедрым, с толстыми ляжками, лишенным мужской стати, иногда – в женской одежде, с болезненным и печальным лицом. Ничего общего с богоподобным величием прочих царей Египта. Египтологи – народ простой, и во всякий там импрессионизм и современное искусство они не верят. Хорошо, что они не раскопали творений Энди Уорхола или Мура, а то бы сейчас учили, что так выглядел сгинувший с земли род людской.

Стилизованные до гротескности фигуры Эхнатона были объявлены реалистическими, а сам Эхнатон сочтен не то евнухом из Нубии, не то переодетой женщиной (и такие сиживали на египетском престоле). Затем нашли стелу, на которой он изображен в противоестественных играх с юным соправителем Сменхкара (как Адриан с юным Антиноем), и так объяснили его неудачи: египтяне не одобряли однополой любви, и, согласно Книге мертвых, покойник должен был держать ответ перед Судьей: не грешил ли он задом. (Злой Сет, убийца Озириса, был мужелюбом.) Но автор английской критической биографии Эхнатона приходит к выводу: «Фараон был отцом шести дочерей Нефертити, а возможно, и ее внучек». На многих стелах Эхнатон изображен с этими своими дочками, девочками Нефертити, «маленькими и голенькими, как щенята». Странному, декадентскому искусству времен Эхнатона пришел конец со смертью фараона, и зал в музее, где находятся экспонаты его эпохи, остается самым интересным для нас.

Стоит в Каире сходить и в Коптский музей. Слово «копт» происходит от греческого «аигиптос» (египтянин). И копты считают себя, и только себя, потомками древних египтян. Возможно, как уже отмечалось в главе IV, исповедующие ислам жители Египта чаще вступали в брак с арабами, чем копты, но, с другой стороны, копты чаще роднились с христианами – византийцами, греками, левантийцами. Если же считать чистокровными египтянами коптов Верхнего Египта, куда эллинизация не доходила, то по цвету их кожи видно, что их предками были и черные нубийцы. Некоторые этнографы утверждают, что нет этнической разницы между мусульманами и коптами, другие – что она есть. Так или иначе, копты гордятся своим особым статусом, в знак которого татуируют маленький синий крест у себя на руке. Ученость у них не в большой чести, и когда наш знакомый попытался найти в патриархии теолога, чтоб поспорить с ним о монофизитстве и арианстве, ему ответили: «Был у нас один теолог, да умер».

Египтяне, копты и мусульмане, равнодушны к древностям – пирамидам, сфинксам и храмам. Прав Тойнби, писавший: «У Древнего Египта не было преемников». Современные египтяне так же чужды пирамиде Хеопса, как туристы из Лондона или Москвы. Этим и отличается Египет от Святой земли. Палестинцы по сей день приносят обеты на высотах, где поклонялись Гидеон и Дебора, выращивают те же культуры почти теми же методами и лепят те же кувшины. Но египтяне, несмотря на этническую связь с древним населением, не сохранили никакой памяти о древности. Их история начинается с Фатимидов. Они напоминают американцев, для которых история Америки берет начало с «Мэйфлауэра».

Этот абсолютный разрыв с традициями Хеопса или Клеопатры потрясает путешественника: никто не молится в храмах Ра и Озириса, никто не курит фимиама перед пирамидами, никто не стоит к вам боком, поворотив обе ноги в одну сторону; все древности Египта мертвы, как будто остались от марсиан.

Знаменитый каирский базар Хан-эль-Халили огромен, и купить там можно все. Об этом базаре и о каирской торговле писал князь Радзивилл Сиротка в 1583 году: «В Каир кораблей таковых приходит много, которые из земель Саит и из государств великих пресвитера Иоанна, всякий хлеб, кинокефалии или люди с песьими головами, кочкоданы, попугали и разные иные птицы и звери и товары привозят». Но не единой торговлей жив Каир. Есть тут и вещи поинтереснее людей с песьими головами. Почему в Каир валят валом богатые саудовцы и прочие шейхи? Конечно, цивилизация, виски, казино, но главное – пупы египтянок. Танец живота – вот гвоздь программы каирских ночных клубов, кабаре и баров. Танцовщицы по арабским стандартам должны быть рубенсовской стати, чтобы «если она захотела подняться, зад говорил бы ей: посиди немного», как писано в сказках «Тысячи и одной ночи».

Летом, когда жители Палестины поднимаются в горы, жители Каира спускаются к морю, в Александрию. Летом в сердце Египта нечем дышать, и побережье – единственное спасение. Зима в Александрии – обычная для Средиземноморья, с дождями и ветром. Приятно встретить дождь, как старого знакомого за границей, потому что в Египте, в долине Нила, не бывает дождей. В долине единственный источник влаги и жизни – Нил – всегда находится в руках центральной власти. Именно это не понравилось нашему праотцу Аврааму. Он предпочел землю, орошаемую дождем, потому что дожди от Бога и царям их не перекрыть, а значит, в Ханаане всегда будет свобода – свобода бродить с овцами где вздумается. Это было, конечно, до появления вездесущего и всемогущего современного государства.

Говоря современным языком, Египет как зарплата, а Палестина как гонорар. Зарплату получаешь регулярно, из месяца в месяц, из года в год, однако дается она не только трудом, но и подчинением тому, кто платит. Гонорары – доход нечастый, зато их получаешь вместе со свободой говорить и делать что хочешь.

Египет многолик: Египет пирамид, разглядывающий свой пуп; Египет сфинкса, смотрящий на восток; Египет Элефантины, ограждающий себя с юга; Египет греков и римлян; Египет Александрии, обращенный лицом к северу и западу. Древние правители не верили в существование иных земель, иначе не строили бы пирамид. Рамзесы создали военную машину, колоссы «без художественной ценности», но монументального размаха, и позарились на Ближний Восток. Александрийцы видели Египет как часть Средиземноморья, часть эллинистического Востока, который дает и получает из-за моря самое важное для себя – чувство принадлежности к ойкумене.

Можно сказать, что Насер был наследником Рамзеса: он создал Асуанскую плотину, спас при этом колоссы Абу-Симбела, ваянные Рамзесом, он лил сталь, ковал оружие и зарился на Сирию и Палестину. Садат – александриец: при нем Египет отвернулся от ближневосточной заварушки, отказался от имперских планов и предпочел стать частью западной ойкумены. При нем и при Мубараке Александрия переживает новое возрождение. Город полон западных специалистов, делающих все – от новой телефонной сети до порта. Они называют город коротко – Алекс. В Алексе приятно погулять по набережной, посмотреть на гавань, на живые, левантийские улицы, выпить контрабандного виски на улице Заглюл, а затем пойти и прекрасно пообедать.

Обед в Александрии – достаточное основание для поездки в Египет. Особенно славятся креветки – жаренные на решетке, на вертеле, в гриле. Креветки Алекса огромны, собственно, это даже лангусты. У оконечности мыса, в районе казино, недалеко от маленькой рыбной лавки на набережной находится несколько «демократических» ресторанов, где едят зажиточные египтяне (не саудовцы), из тех, что пьют «Амстел» и курят «Кент». Тут столики стоят под брезентовым навесом на тротуаре, на больших деревянных прилавках выложены горы живой рыбы и креветок, их подают на вес по вашему выбору. Мы взяли кило больших свежих лангуст, зажаренных на решетке, и получили в придачу неограниченное количество свежевыловленной, жареной и запеченной, рыбы всех сортов, не говоря о салатах, тхине (кунжутной пасте), лимонах, питах. Рыбу продолжали подносить, пока мы могли есть. Счет за это пиршество богов был вполне божеский. Короче, это хорошее основание посетить Алекс.

А зимой неплохо взять курс на юг, мимо переполненного туристами Луксора, мимо долины Царей, мимо Дендеры с ее изогнутой буквой «Г» богиней Нут, рождающей солнце на звездном потолке, в Асуан. В Асуане хорошо все: чистота, порядок, живописные острова, порог Нила, цветы, еда и гостиницы, рынок и веранда отеля «Катаракт» («Порог»). Этот старый, солидный отель открыт только зимой, в сезон. Его веранда – лучшее место в городе. Где бы вы ни останавливались в Асуане, предвечерние часы проводи́те на этой веранде со стаканом збиба, египетского арака.

Асуан возник как форт на нубийской границе, на краю ойкумены. Обычно Египет правил Нубией и вывозил оттуда рабов. Но бывало и наоборот: в периоды внутренней смуты нубийцы правили Египтом. Многим россиянам старшего поколения Асуан известен не как модный зимний курорт или форт на нубийской границе, но как символ советско-египетского романа. Здесь при помощи специалистов из СССР была построена Асуанская плотина, огромное сооружение, под стать пирамиде Хеопса. Сомнительно, надо ли было ее строить. Минусы видны: сколько земли, домов, древностей затопило; нарушился экологический баланс; развелись трематоды (ужасные микроскопические черви, проникающие в организм человека через поры кожи); передохла рыба, песок не идет на наши пляжи и т. д. К плюсам относят увеличение поливной площади и выработку электричества.

Может быть, строительство ГЭС было порочной задумкой. Обское море под моим родным Новосибирском затопило многие села, испортило природную среду, да и энергии электростанция почти не производит. Огромные ГЭС Восточной Сибири погубили Матеру Распутина, и я не уверен, что сибиряки что-то выиграли оттого, что принесли в жертву свои зажиточные села. Конечно, алюминий – но он все равно принадлежит не сибирякам, а ташкентскому олигарху.

От скуки туристы посещают старинный монастырь Св. Симеона на другом берегу Нила да ездят по нубийским деревням. Нубийцы действительно достойны внимания. АльИдриси, знаменитый арабский путешественник XII века, так писал о них: «Во всей Нубии женщины красивы, совершенны и хороши. Губы у них тонки, рот маленький, зубы белы, волосы гладки. Нет лучше их также и для совокупления, так как наслаждение с ними приятно, а красота прелестна».

Днем можно взять фелюгу – парусную лодку – и скользить между островами, от острова, подаренного Китченеру за победы в Египте и Судане (на нем ботанический сад) до Элефантины, где в дни персидского владычества (помните «от Индии до Нубии»?) иудейские воины, подданные вселенского ближневосточного государства, известные своей свирепостью и преданностью Ахеменидам, удерживали нубийскую границу. Вечером хорошо сидеть на веранде «Катаракта» среди красных цветов, пить збиб и смотреть, как мерцают синие и розовые неоновые огни над порогом Нила и над Элефантиной.

Как мы уже говорили, здесь была первая известная иудейская религиозная община, которая, видимо, зародилась в Вавилонии, в нынешнем Ираке, а впоследствии распространилась по всему Ближнему Востоку. Эта община возводила свой род к уведенной Навуходоносором знати Иудейского царства. Самоназвание «иудеи» («иехудим») впервые появляется в это время. В библейские времена оно было неизвестно. В Библии иудеи не упоминаются, и жители древней независимой Иудеи так себя не называли.

Современная наука сомневается, что иудеи происходят из Иудеи. Основания для сомнений есть. Недалеко от Иерихона находится небольшое поселение Итав. В нем живут выходцы из центральных русских областей, этнические русские, которые еще в XIX веке, сами по себе, начитавшись Библии, приняли свой вариант иудейской веры. Это «субботники», или «жидовствующие». Они считают себя подлинными «сынами Израиля». Другая подобная секта живет в городке Димона, на юге Палестины. Ее составляют афроамериканцы из Чикаго, 30 лет тому назад решившие, что они и есть подлинные потомки древних израильтян. Привлекательная идеология избранности, круговой поруки, коллективизма, взаимопомощи способствовала тому, что «иудейские общины» возникали и продолжают возникать спонтанно и по сей день.

Иудеи Еба, как называлась Элефантина, оставили обширный архив, который во многом подорвал старые представления об этногенезе этого неуемного племени. Их имена, их обычаи и законы указывают с большой определенностью на иностранное, не палестинское происхождение. В их храме почитали наряду с богом Яхо и других богов: Сати, Анат-Бейт-Эль, Ишум-Бейт-Эль, Шамаша и Нергала, Бела и Набу. Заключенные ими контракты никак не соответствуют Торе, которую мы знаем. Они спорили, следует ли им поддерживать связь с Иерусалимом или с Самарией, то есть с преемниками Иудеи или Израиля.

Библейские книги Эздры и Нехемии рассказывают, что «изгнанники Иудеи» вернулись в Иерусалим при первой оказии в 538 году до нашей эры, как только позволили персидские цари, и отстроили Храм в 516 году до нашей эры. Этому, однако, нет подтверждений из независимых источников. Если «возвращение изгнанников» произошло в те далекие дни, оно осталось незамеченным даже в жизни маленькой Палестины, как мы можем судить по текстам первого историка и географа античности Геродота. Геродот посетил Палестину приблизительно в 450 году до нашей эры, и посвятил немало страниц ее описанию. К слову, он называет страну «Палестиной» или «Палестинской Сирией» – вопреки распространенному мифу, это название НЕ было выдумано римлянами после разгрома Иудеи в 70 году I века.

Геродот даже не упоминает иудеев и Иерусалим. В реальной Палестине того времени важным городом был Ашкелон, с его храмом и древней историей. Если какие-то пришельцы и поселились в Иерусалиме, за пределами города этого не заметили. Геродот нашел здесь, среди прочих племен, народ колхов, темнокожих, кудрявых, с виду похожих на египтян, и практикующих обрезание. Они считали себя потомками воинов фараона Сезостриса, оставшимися в дальней стране. Страной колхов он называет Колхиду, долину Риони и Ингури, на западе Грузии, также в пределах Персидской империи.

Можно предположить, что часть колхов была переселена в Палестину персидскими правителями и стала со временем ядром «палестинских иудеев». Томпсон полагает, что переселенцы (как при персах, так и ранее, при вавилонянах и ассирийцах) зачастую создавали миф о «возвращении на историческую родину».

Одновременно возникают мощные иудейские общины в Антиохии, Александрии, Риме. Разрастается иудейская община Вавилонии. Повсюду члены общин пользуются местными языками, зовут детей местными именами. Изумляет их численность – по миллиону иудеев в Антиохии, Александрии, Сузах, Вавилонии. Никоим образом маленькая и бедная Иудея не могла породить такое количество людей. Даже легендарные и невероятные «сорок тысяч изгнанников» из Иудеи VI века до нашей эры не способны были произвести миллионы потомков ко II веку до нашей эры.

Поэтому современные историки убеждены, что иудеи III–II века до нашей эры являлись религиозной общиной смешанного этнического происхождения. Большинство из них Палестины в глаза не видели, и «сынами Авраама» и «изгнанниками из Иудеи» они были в том же смысле, что и тамбовские крестьяне из Итава или афроамериканцы из Димоны. Палестина была для них Святой землей, как и для христианской религии – преемницы.

Генезису общины мог способствовать и бурный рост городов. Городское население, вчерашние выходцы из деревень, этнически разнородная масса, оторванная от своих корней, нуждалась в идеологии и религии. Одни обращались к орфикам, к эллинским мистериям, другие – к митраизму, зороастризму, культу Исиды. В этой среде возникла и религиозная иудейская община, провозглашавшая принцип взаимовыручки, круговой поруки и поддержки. В городском обществе, где не действовали старые землячества и каждый пришелец был предоставлен себе, община была спасением. Возможно, так возникли миллионные общины иудеев в Александрии, Антиохии, в городах Персии и Месопотамии. Многие из иудеев приехали в Святую землю в III–II веках до нашей эры и поселились возле Иерусалима, где продолжали держаться отдельно от местных жителей.

Глава XIII. Молот Маккавеев

В 332 году до нашей эры с приходом Александра Македонского, этого великого землепроходца древности, Святая земля стала на тысячу лет частью эллинской ойкумены, сохранив свое мозаичное разноцветие. В Галилее жили разные племена, как и встарь. В Самарии обитали потомки Эфраима, не покорявшиеся Иерусалиму. В Долинах и на Побережье держались финикийские традиции, легко сочетавшиеся с эллинистическими. Горы Хеврона населяли идумеи, потомки жителей древней Иудеи и смешавшиеся с ними арабы из Заиорданья. На юге возникло арабское Набатейское царство, распространившееся по Араве, Негеву, Моаву, Эдому – от Переи (Гилеада, Галаада) до Эль-Ариша.

Небольшие группы верующих иудеев из Ирака, Сирии и Египта проникали в Палестину, интегральную часть эллинизированного Востока, и жили своей религиозной общиной, как живут иудеи во всем мире. Со временем они построили свой храм в Иерусалиме, маленьком городке на юге Нагорья. Они встретились с местными жителями, настоящими, а не выдуманными потомками древних граждан Иудейского и Израильского княжеств. Пришельцы именовали себя «сынами Израиля», но не стремились признать подлинных потомков древних жителей страны своими братьями. Реальность зачастую менее привлекательна, нежели мечты. Так русские евреи-сионисты, приехавшие в Израиль, «чтобы жить среди евреев», не любят религиозных иудеев в черных сюртуках и с пейсами. Им хочется жить среди Альбертов Эйнштейнов. Но Эйнштейнов не так много, был один, да и тот в Израиль не поехал. Так и приехавшие из-за границы иудеи ужаснулись, соприкоснувшись с реальностью. Им хотелось жить среди набожных книжников, а тут они встретили живой народ.

Во главе иудеев стояли две касты – жрецы и книжники. Для жрецов главным был культ бога Яхве, отправляемый в иерусалимском храме. Для книжников – священные тексты. Со временем эти две группы стали двумя партиями или «двумя философиями», по определению Иосифа Флавия. Жрецы образовали партию садуккеев, по имени одного из верховных жрецов – Цадока. Книжники стали фарисеями, «отделившимися» (от греховных масс).

Палестина находилась на стыке двух эллинистических государств, которыми правили потомки диадохов – генералов Александра, поделивших между собой его империю. К югу, в Египте, царствовали Птолемеи, к северу Сирией повелевали Селевкиды. Палестина сначала досталась Птолемеям, консервативным правителям. Они не влезали с нововведениями в местную жизнь. Налоги собирали по системе откупа: обязавшись собрать для казны заранее определенную сумму, откупщик-мытарь получал право сбора податей, не без выгоды для себя. Эта система послужила источником обогащения иудейской знати. Судя по письмам Зенона-стоика (346–262), другим источником дохода была поставка рабынь в бордели Египта.

В 217 году до нашей эры Селевкиды попытались отвоевать Палестину, но потерпели поражение в битве у Рафии (ныне Рафах, или Рафиях), города на границе Синая, в наши дни разделенного между Египтом и Палестинской автономией. Только в 200 году их очередная попытка оказалась успешной: в сражении у Баниаса египетские войска были разбиты. Селевкиды, не в пример Птолемеям, стремились развивать и просвещать свои владения. Они давали права городам, способствовали расцвету культуры, в частности театра, и атлетики. При них начался подъем городов и модернизация страны.

Палестинские иудеи предпочитали Птолемеев. Иудейская община Александрии была самой большой в мире, и, по словам Иосифа Флавия, иудеи имели влияние в египетской армии и при дворе. Модернизация снижала роль традиционной иудейской общины в жизни Палестины. Селевкиды интересовались не только налогами, и в этих условиях у жителей страны появилось больше возможностей влиять на свою жизнь.

Раскопки города Мареша (возле нынешнего Бейт-Джубрина) дают возможность заглянуть в жизнь Святой земли при Селевкидах. У подножия красивого холма, на вершине которого в дивном разнообразии пестрят цветы, раскопан ряд пещер. Среди них есть и такие, что украшены замечательными фресками: изображениями флейтиста и арфиста в «пещере музыкантов», трехглавого Цербера и задиристого, веселого петуха в «пещере Аполлофана». Эти гроты именуют «пещерами сидонян» – погребенные там жители Мареши возводили себя к финикийскому корню. Колумбарии – пещеры для разведения голубей – напоминают об этом важном занятии здешнего населения. Голуби использовались и для приношения жертв Афродите, и в пищу, а их помет служил ценным удобрением. Главной отраслью хозяйства было, и оставалось до недавнего времени, производство оливкового масла. В раскопанных пещерах обнаружено несколько красивых давилен. Иудеев в Мареше было крайне мало, как и в прочих городах страны, кроме Иерусалима.

Под давлением селевкидских реформ, модернизации и ускоренного культурного импорта иудейская община в Палестине раскололась на две партии. Одна (в современной терминологии – фундаменталисты) стояла за «возврат к древним обычаям». Другая, «прозападная», либеральная, поддерживала «иудаизм с человеческим лицом», дружбу с цивилизованным миром, открытость и импорт культуры. Либералы, эллинизированные иудеи, открыли театры, спортзалы, перешли на греческий – язык иудейских общин Александрии и Антиохии. Фундаменталисты приняли древнюю графику иврита, подняли знамя иудейской исключительности, борьбы с западным влиянием. В их кругах сложилось идеализированное представление о древних Иудее и Израиле, которое со временем стало одним из основных мифов западной цивилизации. То же разделение на «эллинистов» и «фофудью» происходило и в иудейских общинах за рубежами Палестины, причем наименее эллинизированной была община Вавилонии, а наиболее продвинутой – александрийская.

Тем временем Селевкиды столкнулись с новой сверхдержавой, начавшей свое победное шествие по Восточному Средиземноморью, – с Римом – и потерпели тяжелое поражение. Рим обложил Сирию налогом, и Селевкидам пришлось искать деньги. Немалые средства хранились в иерусалимском иудейском храме – он выполнял функции банка иудейской общины. Чтобы прибрать эти богатства к рукам, Селевкиды протащили в первосвященники свою креатуру, «либерала» Ясона, чем вызвали недовольство фундаменталистов. В 167 году до нашей эры Антиох Эпифан, правитель Сирии и Палестины, попытался ускорить эллинизацию иудеев и запретил кровавый и варварский, по мнению эллинов, иудейский обряд обрезания крайней плоти.

Справедливо говорил поэт: «Не следует торопить время, и без того деятельное». То, что могло получиться с течением лет, сорвалось при нажиме властей. Решение Антиоха возбудило ярость фундаменталистов. Если до того обрезание сводилось к небольшому надрезу, после указа Антиоха Эпифана набожные иудеи стали напрочь удалять крайнюю плоть. Идея единого гражданского общества им не нравилась, еще меньше нравились сирийские налоги. Вспыхнуло партизанское движение, во главе которого встала семья храмового жреца Маттафии, основавшая династию Хасмонеев (или Маккавеев).

Царство Маккавеев зародилось к западу от вершин Нагорья, в пограничном районе низких холмов – Шефеле. Сегодня в эти места ведет новое шоссе, соединяющее Тель-Авив с Иерусалимом. Оно проходит через новый город Модиин. Древний Модиин, главный оплот повстанцев, находился к северу, он сохранился и поныне, это маленькая деревня Эль-Мидия. Ее жители давят нежно-зеленый сок олив, идущий и в пищу, и для умащения волос, и для освещения, и для натирания детей перед сном. Огромные бочки оливкового масла стоят в каждом дому Эль-Мидии. Перед началом строительства нового Модиина израильские власти вырубили сотни молодых оливковых деревьев в Эль-Мидии, чтобы освободить землю для строительства еврейских поселений и вынудить лишившихся пропитания крестьян работать на стройке.

Во времена Хасмонеев в Эль-Мидии находилось поместье жреца Маттафии. Мятеж начался с убийства либерального, прозападного (в современной терминологии), иудея. Затем восставшие вырезали местный «районный совет» и бежали в горы, в район Джифны и Бир-Зейта, где сейчас стоит самый радикальный университет Палестины и где всегда был силен национальный дух. В этих местах и по сей день сохранились древние обычаи гор. Тут располагается одна из последних каменных ручных давилен масла, маасара, тут даже мусульмане украдкой давят виноградную лозу в каменных точилах, как их предки, и отмечают сельскохозяйственные праздники по домусульманскому календарю.

Военный губернатор Рамаллы и Бир-Зейта Аполлоний выступил против повстанцев, но был разбит на крутом спуске в сказочную долину Левона. Побережье послало новый экспедиционный корпус в Нагорье. Корпус шел по главной дороге на Рамаллу, через Бейт-Хорон, нынешний Бейт-Ур. На перевале за селом на них напали партизаны и разбили их наголову. После битв у Эммауса (Амваса, уничтоженного израильской армией в 1967 году) и Бейт-Цура (рядом с Халхулом, к северу от Хеврона) повстанцы вошли в Иерусалим и восстановили порядок храмовой службы.

По сей день праздник Хануки отмечает эту победу. Так в вековечном конфликте Нагорья и Побережья снова победило Нагорье, фундаменталисты одолели либералов. Осуществилась мечта тогдашнего иудейского «Хамаса». Но история немедленно показала всю тщетность этой мечты: власть победителей Маккавеев оказалась столь же эллинизированной, как и правление их предшественников, но еще и более жестокой, маниакальной, кровавой. Если нужно было бы скомпрометировать идею независимости, пример Хасмонеев оказался бы достаточным. Как и освобождение Гаити в 1802 году, как деколонизация Алжира и чеченская постхасавюртская вольница, партизанское движение Маккавеев привело к крови и деспотизму.

Сравнение с Чечней между двумя кампаниями 1990-х годов адекватно, но Маккавеям удалось то, о чем мечтал Басаев. Победители не собирались по обретении независимости зажить мирной, спокойной жизнью. Они хотели реализовать программу-максимум. Их первой жертвой пали либеральные иудеи, второй – верующие фарисеи, третьей – стоявшие в стороне от внутрииудейской борьбы жители Палестины. Маккавеи вырезали целиком население покоренных городов. Потоки крови залили страну, а потоки денег хлынули в Иерусалим от иудейских общин за рубежом. Иосиф Флавий описывает страшную картину иудейского террора в Палестине при Маккавеях: «Иуда Маккавей напал на Акрабу, перебил множество… осадил город и перебил воинов… взял их детей и жен в плен… перебил три тысячи человек… перебил всех мужчин, и город сжег дотла… взял город, перебил все мужское население… предал город огню… взял город, перебил жителей и сжег их храм… перебил все мужское население… убитых было так много, что идти пришлось по трупам… взяли Хеврон и сожгли… взяли Ашдод и разграбили»[9].

Первым признанным Хасмонейским царем был Симеон, который овладел крепостью Акра в Иерусалиме и принял наследный титул правителя и звание первосвященника. Он взял Яффу и вырезал местное палестинское население. Он захватил палестинский город Азот (Ашдод) и сжег его храм вместе с тысячами укрывавшихся там горожан. Затем последовали Явне и Газара. Симеон обложил тяжелейшим налогом местное население.

Его постиг кровавый конец. Рядом с монастырем Каранталь, местом искушения Христа, где сегодня виден шестигранник недостроенной русской церкви, стоят руины Тахунет-эль-Хаууа, древней крепости Дагон, или Док, где Птолемей, «командующий Иерихонским военным округом», зять Симеона, коварно убил своего тестя и взял в плен двух его сыновей и вдову. Третьего сына царя, Иоанна Гиркана, он не смог убить, и тот вернулся с войсками и обложил Дагон. «Каждый раз, когда Птолемей был в беде, – пишет Иосиф Флавий, – он выводил мать и братьев Иоанна на крепостную стену пред осаждающими и пытал их всенародно… Затем он казнил их и бежал».

Иоанн Гиркан продолжил политику завоеваний своего отца. После долгой осады он покорил и разрушил Самарию, а уцелевших жителей продал в рабство. Затем разорил древний Шхем, сжег самарянский храм на горе Гаризим, огнем и мечом прошел по Идумее. Он обратил арабов-идумеев в иудейскую веру, точнее, сделал их иудеями второго сорта. Они должны были платить налоги на содержание иерусалимского храма, но оставались «туземцами» в глазах иудейских жрецов и книжников. (Эта операция отлилась ему и его роду сполна. В среде обращенных арабов возвысились Антипатр и его сын Ирод, положившие конец династии Маккавеев. Так завоевание и присоединение Западной Украины и Прибалтики нанесло удар единству Советского Союза.)

Иоанн Гиркан сжег и разрушил Марешу, руины которой мы упоминали выше. Разорил он и Бейт-Шеан, носивший название Скифополь. Другие палестинские города он обложил тяжелой данью, отменил права горожан, установил тиранию иудейской верхушки во всей стране.

Имя Гиркана увековечила мрачная крепость Гиркания (Гирканион, ныне Хирбет-эль-Мирд). Она была построена в сердце Иудейской пустыни, как бы заново открытой в те годы, «Гиркания была темницей и заслужила себе худую славу иудейской Бастилии», – пишет уже упоминавшийся нами Хоуд. К Гиркании можно подъехать с запада и с востока. С запада колея, пригодная только для крепкого «джипа», виляет между голыми холмами Иудейской пустыни, проходит мимо Джабаль-эль-Мунтара и спускается к краю уступа. Оттуда надо идти пешком по хорошей тропе, которая переходит в насыпь для акведука и поднимается на вершину небольшой горы. Гора окружена крепостной стеной, наверху – руины церкви, подземелья, остатки мозаичных полов.

Гиркания была только одной из нескольких крепостей в пустыне, возникших при Хасмонеях и Ироде. Жизнь в пустыне основывалась на грандиозной системе сохранения воды в самых засушливых местах. Зимой, в дождливый период, мутные потоки несутся лавиной с Нагорья по всем вади Иудейской пустыни, всё снося на своем пути и низвергаясь со страшной высоты в Мертвое море. Чтобы сберечь эту воду, строители тех времен воспользовались разработанной набатеями техникой: они перегородили узкие вади плотинами, вырубили в скалистом дне долин емкие водосборники, перекинули мостики акведуков к крепостям на вершинах гор. Так, к крепости Гиркания ведут два акведука: один – из Вади-эль-Нар (Кедрон), другой – с высоты Джабаль-эль-Мунтар. Акведуки кончаются огромной системой водосборников вместимостью 20 тысяч кубических метров – запас на несколько лет для среднего гарнизона.

На смену Гиркану, после недолгой кровавой интермедии, пришел его сын Александр Яннай, «Иван Грозный иудейской истории». Яннай покорил Газу и Рафах (Рафиях). Он попробовал завоевать и соседние арабские земли, но под Гадарой попал в засаду набатеев и с трудом бежал. Тогда он обратил свою ярость на иудеев. По словам Иосифа Флавия, Александр распял в центре Иерусалима 800 пленных иудеев, а затем перебил их жен и детей на глазах у распятых. «Сам он наслаждался этим зрелищем посреди своих наложниц с кубком в руке», – пишет Флавий.

Ярость Янная вызвала народное восстание, которое он утопил в крови. За шесть лет он убил 50 тысяч иудеев, пишет Флавий. Он ненавидел книжников-фарисеев. Александра Янная воспел израильский писатель Моше Шамир, выросший в лоне социалистического сионизма и впоследствии занявший откровенно людоедские позиции. Яннай распространил границы своего царства до небывалых пределов – от Эль-Ариша до Баниаса, от моря до пустыни.

Царь Александр Яннай умер в крепости Александрион, следы которой видны на крутой вершине Курн-Сартаба. Туда нетрудно подъехать – рядом, на соседней вершине, находится база израильских ВВС, и к ней проложена хорошая дорога. От седловины между двумя пиками тропа ведет к руинам Александриона. Там можно увидеть следы водосборников и акведуков, красивые опоры колонн в виде сердец – такие же «сердца» лежат на берегу Галилейского моря в Табхе, на территории католического храма Примата Св. Петра. Вокруг много раскопов, и не только археологических. Александрион, названный в честь своего строителя, царя Александра Янная, был сокровищницей Хасмонеев. После смерти царя власть перешла к его вдове, царице Александре Саломее.

Александра призвала к себе фарисеев, подвергавшихся гонениям при ее муже, и они стали партией власти. Последними царями династии Хасмонеев были ее сыновья, развязавшие продолжительную гражданскую войну. Но в это время на исторической сцене появилось новое действующее лицо – сверхдержава своей эпохи, Рим. С Римом флиртовали все Хасмонеи, начиная с Иуды. Они старались заручиться поддержкой дальней державы в противовес ближним Сирии и Египту. Но они не предполагали, что дальние римляне могут приблизиться.

В 63 году до нашей эры римский полководец и триумвир Помпей Великий занял Палестину и избавил Побережье, Долины, Самарию, и Заиорданье от ига Хасмонеев. Карточный домик иудейских завоеваний рухнул на глазах. Мало кто из сегодняшних израильских патриотов знает, что иудеи правили Палестиной лишь несколько десятков лет и за это недолгое время сумели пролить море крови, восстановив против себя все местное население.

«Помпей освободил все города, завоеванные иудеями, и ограничил Иудейское царство его собственными границами. Он освободил от иудейского владычества города Гиппос, Скифополь, Пеллу, Самарию, Марешу, Ашдод, Явне, Газу, Яффу, Дор, Стратонову Башню (Кесарию). Все эти города Помпей возвратил коренным жителям, – пишет Иосиф Флавий и добавляет: – Дело Помпея продолжил римский наместник Сирии, Габиний. Он приказал отстроить разрушенные иудеями палестинские города от Скифополя до Ашдода»[10].

Десять освобожденных римлянами городов заключили между собой союз, и таким образом возник Декаполис (Союз десяти городов). Самый замечательный из городов Декаполиса, находящихся в наши дни под израильским контролем, – Гиппос, или Ипп, или Сусита. Крутой холм, на котором он стоит, возвышается над Галилейским морем, соединенный узким хребтом с плоскогорьем Южного Голана. Туда ведет дорога от кибуца Эйн-Гев, через банановые плантации, вверх по склонам. Она минует холм Гиппоса и выходит на шоссе Афик – Эль-Хамма. Короткая прогулка по хребту – и перед нами пулеметные гнезда и доты сирийской армии. Прямо за ними лежат живописные руины Гиппоса – десятки колонн, капители, апсида церкви. Гиппос был маленьким и красивым, идеально расположенным для обороны и для наслаждения видом.

Другой город Декаполиса, единственный к западу от Иордана, – это Скифополь (Бейт-Шеан, или Бейсан). Он был раскопан относительно недавно, у подножия кургана, на котором располагался в древности. Здесь сохранились роскошный огромный театр, просторные общественные бани, несколько улиц. Это был великий и процветающий торговый город, который стоял на большой караванной дороге от Средиземного моря в Заиорданье. После освобождения Помпеем от иудейского владычества он был отстроен по приказу Габиния, оправился от разрушений и просуществовал еще 800 лет. В Скифополе жил святой мученик Прокопий и замечательный автор житий святых св. Кирилл Скифопольский. Жили в городе и иудеи, как живут повсюду, от Сан-Франциско до Бордо. Здесь рабби Аштори Фархи составил (в 1322 году) описание Палестины, «Кафтор ва-Ферах» («Бутон и цветок»). Величие города подломило большое землетрясение 747 года, после которого он остался маленьким городком до наших дней.

Палестинское население было изгнано отсюда в 1948 году. Его место заняли марокканские евреи. В новом израильском Бейт-Шеане жил выходец из Марокко Давид Леви, министр иностранных дел Израиля в начале 1990-х. Человек с красивой шевелюрой и красивым голосом, он выполнял в различных правительствах ту же роль, что в СССР – представитель титульной нации на посту первого секретаря ЦК КП союзной республики. Израильтяне – редкостные по искренности расисты – превратили его в любимого героя анекдотов, вроде Чапаева или чукчи в российской устной традиции.

С другой стороны Иордана, на круче Гилеада (Галаада), смотрят на Галилейское море руины Гадары (в наши дни – Умм-Каис). Гадару захватил и разорил иудейский царь Александр Яннай. Помпей Великий освободил город от ига иудеев и отстроил. Замечательный палестинский поэт античности Мелеагр Гадарский так описывал душу своей страны: «Финикийский Тир вскормил меня, а моя родина – Гадара Аттическая, что в Сирии. Я сириец, и это не странно. Путник, мы живем в одной стране, имя которой – мир. Один Хаос породил всех смертных». Концепция мира как одной глобальной деревни была изобретена не вчера.

Города Декаполиса были светскими и открытыми. В Гадаре жил и работал философ и автор озорных эпиграмм Филодем, саркастический киник Менипп, а в IV веке епископ Гадары Захарий принял мученическую кончину и стал святым единой церкви.

Кроме Декаполиса в Палестине при Помпее получили свободу десятки других городов и больших сел. Страна процветала, и самим иудеям стало лучше жить в ней. Иудеи, как и прочие граждане Палестины и Востока, хотели изучать философию, писать стихи, свободно передвигаться. При иудейских царях «греческая премудрость» была запрещена, омрачились отношения с иудейскими общинами Сирии и Египта.

Важным источником наших знаний о тех временах являются иудейские священные книги Мишна и Талмуд, которые были составлены в III–V веках нашей эры, то есть гораздо позднее описываемых событий. Они не являются историческими в строгом смысле слова, но дают представление об эпохе.

Самое неожиданное для нас – отношение верующих иудеев к блистательным победам Маккавеев, к распространению иудейской власти на всю Палестину. Мы, привыкшие к идее патриотизма, национализма, круговой поруки, ожидаем восторженного описания героев-иудеев. Но такой подход возник лишь в XIX веке в националистических кругах. Верующие иудеи порицали завоевателей Маккавеев и ни в грош не ставили все их завоевания.

В пересказе Талмуда по Закуто хасмонейские цари выглядели так:

Вернувшись с победой в Иерусалим, царь Иоанн Гиркан устроил пир и созвал мудрецов. Злобный старик Элазар б. Поайра[11] распространил слух о царе. Он сказал, что его мать была в плену и происхождение царя неизвестно. Царь возложил на себя диадему первосвященника, и один из старцев сказал: «Оставь корону первосвященников детям Аарона. Будет с тебя и царской короны».

Мать царя попала в плен в Модиине, когда противники осаждали Симеона, его отца, а он скрывался в горах. Потом жены Симеона были возвращены царю. Поэтому мудрецы считали, что Иоанн не вправе служить в храме. Царь рассердился и казнил мудрецов. Царь Иоанн стал садуккеем и правил много лет.

После его смерти царил его сын Александр Яннай. Он ненавидел мудрецов. Однажды, во время праздника, он курил фимиам у алтаря, а один из семинаристов запустил лимоном в царя и угодил ему в лоб. Яннай поднял десницу и отдал приказ: «Бей книжников». Они были все перебиты, кроме царского шурина, Симона б. Шаттаха, который успел спрятаться, и Иошуа б. Перахия, а тот бежал в Александрию.

Поэтому и иудейские книжники не сожалели о конце правления Хасмонеев. Им жилось лучше при арабском правителе Палестины Ироде Великом, который истребил последних Хасмонеев и распространил свою власть на всю страну под римской эгидой. Ирод, по Талмуду, не только построил храм в Иерусалиме, он прислушивался к мудрецу Шаммаю и приблизил к себе мудреца Менахема. В отличие от христианской, иудейская традиция одобрительно вспоминает царя Ирода.

Глава XIV. Царь Ирод

Отец Ирода Великого, Антипатр, отпрыск богатого и знатного арабского идумейского рода, был одним из влиятельнейших военно-политических деятелей своего времени. Советник одного из двух последних братьев Хасмонеев во время затяжной гражданской войны, он понял, что Рим собирается взять Палестину под прямой контроль. Он поддержал Помпея и не проиграл. Это была блестящая пора в истории Рима: Цезарь, Помпей, Марк Антоний, Октавиан Август были современниками Антипатра и его сына, Ирода. Юлий Цезарь заметил Антипатра и в 47 году до нашей эры назначил его римским наместником – «прокуратором Иудеи».

Молодой Ирод был сыном Антипатра от знатной и богатой арабской набатейской царевны. Как замечает Британская энциклопедия, Ирод был арабом по крови (как по матери, так и по отцу) и иудеем по вере. Он родился, видимо, в Мареше или в Ашкелоне, покоренных Яннаем. Все семейство Ирода было увековечено им в географии Палестины.

В честь своего отца он назвал город Антипатр (впоследствии – Рас-эль-Эйн, а после 1948 года – Рош-ха-Аин), у истоков реки Яркон. В честь матери Ирод нарек крепость Кипрос, стоящую на южном берегу огромного ущелья Вади-Кельт. Небольшая крепость прекрасно видна, когда вы едете к монастырю Преподобного Георгия Хозевита. Имя любимого старшего брата Ирода носит город Фасаэль в долине Иордана (теперь это палестинское село Эль-Фасиль). Древние руины находятся немного в стороне от деревни, у кургана Тель-Шейх-Дейб. Выше бьют источники, питавшие город. В наши дни они схвачены в бетон, но вы увидите остатки старинных акведуков и красивый водосборник.

О другом брате Ирода – Архелае – напоминают развалины города Архелаис возле источников Эль-Ауджи, к северу от Иерихона. Здесь полно воды, настоящая река, где можно купаться, а можно испытать силу духа. Современный бетонный акведук, протянутый от источника, спускается под крутым углом с холма, создавая классическую «водную горку». Поток несется со страшной силой, спуск требует присутствия духа. Я спускался по нему несколько раз, пока не сломал там три ребра и не ободрался порядком.

Юлий Цезарь назначил Ирода и его брата Фасаэля соправителями в 47 году до нашей эры, но первая попытка учредить Pax Romana, римский мир, в Палестине не удалась. В 40 году до нашей эры противники Антипатра и Ирода призвали в страну парфян – вторую могучую силу того времени. Подобным образом их предшественники пытались ставить на египтян против ассирийцев, на Селевкидов против Птолемеев, а их последователи – на Россию против Америки. Парфяне взяли Иерусалим, поставили у власти свою креатуру, а семье Ирода пришлось бежать.

В этот трудный момент они вспомнили о неприступной крепости Масада, высящейся на крутой скале у переправы через «осиную талию» Мертвого моря. Семья Ирода укрылась в Масаде, а сам он бежал в Рим. Ирод произвел большое впечатление на римлян. Он был классным спортсменом, художником, архитектором, оратором на пирах, веселым другом, занятным собеседником, знатоком поэзии, свободно говорил по-гречески и по-латыни. Когда он отплыл к берегам Палестины, в его кармане лежал утвержденный римлянами титул царя Иудеи, а сопровождало его целое римское войско. Он высадился в Акке, был хорошо принят местными жителями, прошел по Галилее, освободил Яффу, вызволил из осажденной Масады родню (она уцелела чудом – в пустыне выпал дождь) и, наконец, взял Иерусалим.

Уже позднее, упрочив свой режим, Ирод задумался об усовершенствовании Масады, идеального убежища, супербункера на крайний случай. (Так Сталин построил себе бункер в Куйбышеве, американские президенты – в Скалистых горах, а Гитлер свил «Орлиное гнездо», Кельштайнхаус, в Баварских Альпах.) Ирод знал, что египетская царица Клеопатра, с одной стороны, и иудейская община, с другой, охотно отделались бы от него. Поэтому он превратил маленькую крепость в несокрушимую твердыню. Как уже говорилось в главе II, он перекинул акведуки, вырубил в камне резервуары и наполнил их дождевой водой из долин к западу от скалы. Эта водная система вмещала 40 тысяч кубометров, и благодаря ей в Масаде воды было больше, чем в Вади-Бейдан весной; цвели цветы, росли овощи, текла вода в роскошных римских банях. Из резервуаров наверх воду поднимали люди через Водные ворота на севере горы.

Чудеса Масады – дворцы, древнюю синагогу, паровые бани, резервуары, мозаики, византийскую церковь – трудно разглядеть из-за толп туристов, что пыхтят под палящим солнцем пустыни и помнят только мрачный конец крепости, но не ее мрачное начало. Ирод построил на вершине два дворца. Западный, с его банями, бассейнами, тронным залом, был общественным зданием. Северный, повисший над пропастью, как ласточкино гнездо, и отделенный от горы мощной стеной, служил местом уединения, где хорошо в лунную ночь с чашей вина в руке смотреть на зеркало моря и внимать голосу арфы.

Ирод опасался, что ему придется отсиживаться в Масаде долгое время, но его опасения не оправдались. Ему предстояла долгая и интересная жизнь. Замечательный зодчий, он был плохим человеком, но большим плохим человеком. Ставленник Рима, тогдашний Сомоса или Батиста, он постоянно боялся заговора. Поэтому он перебил всех Хасмонеев – возможных претендентов на престол. Брата жены, семнадцатилетнего Ионафана, он утопил в бассейне в горах над Иерихоном, казнил трех собственных сыновей, заподозрив заговор. Римляне, похохатывая, острили: лучше быть свиньей Ирода, чем его сыном. (Предполагалось, что царь иудеев Ирод не ел свинины.)

По той же причине он казнил и любимую жену, хасмонейскую принцессу Мариамну. Сплетничали, что он залил ее тело медом и совокуплялся с трупом. Другой талмудический рассказ предлагает отличную версию: он захватил власть, чтобы жениться на принцессе. Когда она увидела, что Ирод победил и вся ее семья казнена, то поднялась на башню и бросилась вниз со словами: «Знайте: тот, кто назовет себя потомком Маккавеев, – раб и сын рабов, потому что все потомки Маккавеев погибли». А третий рассказ приписывает гордые слова и самоубийство безымянной хасмонейской принцессе, которая подняла восстание против Ирода, заперлась в Гиркании и там погибла.

Отношения Ирода с иудеями были сложными. Им не нравилось, что ими правит потомок недавних неофитов, «вчерашний раб, татарин, зять Малюты». Патриотам претило, что он ставленник Римской империи. Но его неизменная удачливость компенсировала недостатки.

Ирод считал себя не только царем иудеев, но царем всей страны и заботился (на свой лад) обо всех ее общинах. Для самарян отстроил роскошный город Себасте (Севастополь), на месте разрушенной Гирканом Самарии, возвел Неаполис (ставший по законам семитской фонетики Наблусом) вместо сожженного иудеями Шхема.

Для иудеев же Ирод отстроил иерусалимский храм Яхве, один из самых больших в эллинистическом мире. До тех пор на маленькой горе над древним городом стояло маленькое святилище, по традиции построенное «вернувшимися» иудеями на месте древнего храма Соломона. Оно было слишком мало и бедно, и набожные иудеи мечтали, что придет Мессия – «Помазанник Божий», богоизбранный царь иудеев, – и отстроит новый внушительный храм, а старый чудом перенесет в Негев.

Храм являлся важным силовым центром, банком, генштабом и академией иудеев. Во главе его стоял первосвященник. Поначалу первосвященниками были прямые потомки «возвратившегося из Вавилона» Иошуа. Из них особенно запомнился людям Симеон Праведный, современник Александра Великого.

Когда Александр Македонский подошел к стенам Иерусалима, ему навстречу вышел Симеон Праведный, и Александр склонился пред ним. Придворные удивились, но он объяснил, что призрак Симеона явился ему в бою и привел к победе. В хрониках гойских королей сказано, что Александр увидел на лбу Симеона, на диадеме, Имя Божье, по-гречески – тетраграмматон, то есть слово из четырех букв. Разрешил Александр Симеону поступать как ему заблагорассудится с кутеянами, и Симеон их перебил. С Иерусалима была снята осада. Александр велел всех мальчиков, рожденных в том году, наречь в его честь, и с этого времени начать отсчет лет.

Вокруг первосвященника были 24 семьи жрецов – храмовая олигархия и аристократия общины. Мишна и Талмуд говорят, что в среде книжников сложилась своя, двойная, система правления. Один глава носил звание князя (насси), а другой – судьи (абада). Впрочем, возможно, Мишна и Талмуд лишь проецируют в прошлое порядок, существовавший во времена их составления (III–V века).

Талмуд рассказывает о решении Ирода построить новый храм.

В начале своего царствия Ирод убил мудрецов, а мудреца Баву бен Бута ослепил. Пришел Ирод к слепому Баве, выдал себя за сочувствующего и принялся хулить Ирода. Но Бава не поддержал его, сказав (словами Библии): «Не хули царя». «Не бойся, никто не услышит», – подстрекал его Ирод. «Сказано: у стен есть уши», – отвечал Бава. Наконец Ирод сдался и сказал: «Если бы я знал, что вы, мудрецы, такие послушные подданные, я бы вас не казнил. Но что теперь делать?» «Ты погасил Свет Мира (жизнь мудрецов), во искупление принеси Свет в мир, то есть построй храм», – ответил Бава бен Бута[12].

Отважиться на такую стройку без визы римлян Ирод не мог: у него было не больше и не меньше власти, чем у первого секретаря компартии союзной республики в советскую эпоху. По совету того же Бавы бен Бута Ирод послал гонца в Рим с просьбой разрешить строительство. Гонец ехал неспешно, через Кипр и Родос, не застал императора в Риме, последовал к его вилле, попросил аудиенции, прождал год. Через год с лишним император принял гонца, прочел послание и наложил резолюцию: «Если не начал строительство – не начинай. Если только начал – сломай. Если достроил – пусть стоит». Неспешно возвращался гонец в Палестину, и, когда воротился, храм уже был достроен.

Перед Иродом стояла сложная инженерная задача: гора, на которой стоял прежний храм, была слишком мала для замысленной им величественной постройки. Перемещать большие массы грунта он не имел технической возможности и выбрал элегантное решение. Рядом с горой были построены арки, а их стягивала массивная стена, окружавшая гору. Сверху на арки легла платформа. Поэтому Храмовая гора, как хороший голландский сыр, полна пустот.

Большой двор Иродова храма сохранился и по сей день и стал двором мечетей Харам аш-Шариф. В праздничные дни здесь молится полмиллиона верующих, и посетить его может каждый. Но две тысячи лет назад иноверцев останавливала ограда с надписью по-гречески: «Гой, если войдешь, вини лишь себя в своей скорой смерти». (Обломок надписи, упомянутой Флавием, был найден в наши дни и выставлен в Музее Израиля.)

Главным храмовым праздником был Иом-кипур, Судный день, когда первосвященник входил в Святая Святых. У зрителей перехватывало дыхание – народ верил, что неугодного Ему священника Бог поразит прямо на месте. Затем первосвященник выходил и всенародно произносил священное и табуированное имя бога Яхве. (Это древнее имя появляется уже в тексте VIII века до нашей эры из Хирбет-эль-Кома, в 14 километрах к западу от Хеврона, гласящем: «Меня благословил Яхве и спасла Его супруга Ашера». Самые древние упоминания Яхве содержатся, однако, в надписях, обнаруженных в Синайской пустыне и Южном Заиорданье, например той, которую нашли на краю Аравийской пустыни, в Курайе, в 26 километрах к юго-западу от Бир-ибн-Хирмаса, саудовской таможни на Хиджазской железной дороге, где находились когда-то культовые сооружения мидианитов. Образ Яхве – яростного бога войны, разрушения, грома, бога пустыни – был переосмыслен уже после победы эллинизма на Ближнем Востоке.)

В этот же день приносили жертву демону Азазелю. (Он был сродни аравийской доисламской богине Уззе, храм которой стоял в долине Нахла, на дороге из Таифа в Мекку. Мухаммад послал Халида ибн аль-Валида ликвидировать идолопоклоннический культ. Герой разогнал священников, нашел самое Уззу – огромную толстую негритянку – и зарубил ее.) Все грехи народа взваливали на черного козла и торжественно вели его в пустыню, на гору Азазеля, в наши дни именуемую Джабаль-эль-Мунтар.

Джабаль-эль-Мунтар лежит в самом сердце Иудейской пустыни. «Иудейская пустыня – это целая страна, неуклонно спускающаяся до самой Иорданской долины, холмы, перевалы, то каменистые, то песчаные, кое-где поросшие жесткой растительностью, обитаемые только змеями, куропатками… широкий песчаный лог между холмами и в нем небольшой стан шатров из черного войлока», – пишет Иван Бунин в рассказе «Весной в Иудее».

Возле поселения Кедар свернем на юг, проедем мимо шатров бедуинов, вокруг которых бегают светло-желтые собаки, и окажемся на перекрестке проселочных дорог. Двинемся прямо на восток, мимо траншей, вырытых австралийскими солдатами в 1918 году и израильскими искателями нефти в 1970-х годах.

Перед нами – пологий, плавный подъем на гору, кончающийся страшным обрывом. Сюда храмовые священники приводили черного козла и жертвовали его Азазелю – сбрасывали с обрыва. Козел летел вниз, расшибаясь о скалы. Священники подавали сигнал, который принимали на Масличной горе и передавали на Храмовую гору, и празднества в Иерусалиме шли еще пуще.

Храмовый культ был анахронизмом даже тогда. Духовные или образованные люди того времени с неудовольствием взирали на ежедневную гекатомбу. Эпоха кровавых жертвоприношений уже миновала в цивилизованном эллинском мире. Противники храмового культа повторяли слова пророков: «Мне нужен не тук ваших жертв, кровь ваших агнцев, но молитва и сокрушенное сердце». Людям эпохи Ирода, Юлия Цезаря, Катулла, Гиллеля и Иисуса Христа идея кровавых жертв казалась бесконечно устаревшей. Религиозный поиск пошел другими путями: молитвы, мистерий, постижения сакральных текстов, поиска откровения. Вера в Яхве и Азазеля была исчерпана. Царь Ирод, человек римской цивилизации, не понял душу своих подданных, иначе не стал бы воротить груды камней на прекраснейшей из гор Иерусалима. Поэтому храм Ирода был разрушен в душах людей, прежде чем низвергнут физически.

От самого храма Ирода не осталось ничего. Мы не знаем точно, где он находился. Принято считать, что он стоял на месте нынешнего Золотого купола. В Средние века христиане и евреи полагали, что Золотой купол и есть храм Ирода, храм Соломона. Некоторые, вслед за доктором Кауфманом, пришли к убеждению, что храм располагался к северу от Золотого купола, а в центре его был плоский камень, сейчас видимый под маленьким куполом Куббет ар-Руха (Купола Духов, или Ветров, или Скрижалей). Другая теория утверждает, что храм Ирода размещался ниже, рядом с нынешней Стеной Плача. Третья ставит храм на площадь между Эль-Аксой и Золотым куполом.

После изгнания крестоносцев в 1244 году евреи стали молиться у нынешней Стены Плача. Стена Плача – часть огромной иродианской кладки стены, окружающей Храмовую гору со всех сторон и поддерживающей арки подземных опорных конструкций. Она была избрана для поклонения в основном потому, что находилась внутри города, рядом с Еврейским кварталом и Храмовой горой. С веками возникла путаница, и к этой стене стали относить слова Талмуда: «Западная стена Храма не рухнула, но осталась стоять и по сей день». На самом деле «Западная стена Храма», о которой говорится в Талмуде, исчезла давно, видимо еще в III веке, хотя и пережила разрушения, учиненные римлянами.

Вплоть до 1967 года Стена производила большое впечатление. Перед ней было небольшое пространство, улица, и поэтому она казалась гигантской, возносящейся до небес. За спиной молящихся лежал густонаселенный квартал Муграбин, основанный в раннем Средневековье паломниками из Северной Африки. В 1967 году израильтяне завоевали Старый Иерусалим и немедленно бульдозерами и динамитом стерли с лица земли этот квартал. В спешке и азарте израильские саперы погребли заживо некоторых жителей Муграбина. Так возникла нынешняя площадь перед Стеной Плача. Изменился угол зрения, и Стена стала казаться меньше при взгляде с широкой площади.

За века храм видел много крови, и не только крови жертвенных животных. На его дворе, между алтарем и святилищем, был убит пророк и первосвященник Захария, призывавший народ покаяться. Иисус напоминал своим гонителям об этом преступлении, а Талмуд рассказывает, что пролитая кровь Захарии кипела, не находя себе покоя, и ничто не могло ее смыть или успокоить. Военачальник Навузардан, разрушитель храма, пытался смыть кипящую кровь потоком крови жрецов храма и книжников, но и их кровь не остановила кипения. Он зарезал множество детей, но кровь продолжала бурлить, пока Навузардан не воскликнул: «Захария! Неужели ты хочешь, чтобы я убил всех?» Лишь тогда кипение прекратилось. Захария похоронен к востоку от храма, в долине Кедрона.

Сотни, если не тысячи, погибли во дворе храма, когда его штурмовали римляне, а через тысячу лет – при взятии горы крестоносцами. Последнее кровопролитие, в сентябре 2000 года, когда на гору поднялся генерал Ариэль Шарон, вызвав демонстрацию протеста, а израильские солдаты открыли огонь по толпе, привело к восстанию – Второй палестинской интифаде (интифаде Эль-Аксы). Окровавленные одежды павших в этой бойне находятся в музее Эль-Аксы, вместе с другими реликвиями.

Строительство Иродова храма продолжалось до самой смерти царя, и после этого святилище простояло всего около 70 лет. Ирод умер у источников Каллироэ на восточном берегу Мертвого моря – только в этих горячих минеральных водах находил он отдых от страшных болей. Хотя у нас нет внешних свидетельств тому, что он велел казнить всех младенцев Вифлеема, чтобы наверняка убить Христа, нет и оснований сомневаться. Он убил трех родных сыновей, мог убить и сотню чужих. Да и логика его знакома: через две тысячи лет его преемник, правитель Израиля, сказал, что искать террористов в палестинских городах – все равно что искать соломину в стоге сена и проще всего сжечь весь стог. Ирод не стыдился своей кровавой репутации. Но пытался упрочить ее и перед смертью. Вот эта история в сочном пересказе Рабле:

Ирод, жестокосердый тиран, царь Иудейский, чувствуя приближение ужасной и омерзительной смерти (он умер от питириазиса, заживо съеденный червяками и вшами, как до него умерли Луций Сулла, Ферекид Сирийский, наставник Пифагора, греческий поэт Алкман и другие) и предвидя, что после его смерти иудеи зажгут на радостях потешные огни, заманил к себе во дворец из всех иудейских городов, селений и поместий именитых и облеченных властью людей – заманил хитростью, под тем предлогом, что ему будто бы необходимо сообщить им нечто важное касательно образа правления в провинции и ее охраны. Когда же те собрались и самолично явились, он велел их запереть в помещении придворного ипподрома, а затем обратился к свояченице своей Саломее и мужу ее Александру с такими словами: «Я уверен, что иудеи обрадуются моей смерти, однако ж, если вы пожелаете выслушать и исполните то, что я вам скажу, похороны мои будут торжественные и весь народ будет плакать. Как скоро я умру, прикажите лучникам, моим телохранителям, коим я уже отдал на сей предмет надлежащие распоряжения, перебить всех именитых и облеченных властью людей, которые здесь у меня заперты. После этого вся Иудея невольно опечалится и возрыдает, а чужестранцы подумают, что причиною тому моя смерть, как если бы отлетела душа кого-нибудь из героев»[13].

Этот план сорвался: после смерти тирана узников выпустили. Кортеж с телом Ирода последовал глубокой ночью из Каллироэ к месту погребения. По дороге убивали всех встречных, чтобы сохранить тайну. Предположительно кортеж шел по долине Букеа (Ахор), у подножия Гиркании, где на маленьком отроге напротив главной вершины видны следы кладки и где указывают на место погребения казненного Иродом сына Антипатра. Оттуда носилки с телом проследовали к Иродиону, где царь и был похоронен. (Его предположительная гробница была найдена археологами в 2009 году, но останков там не обнаружено.)

Последние годы царствования Ирода были временем катарсиса веры. Свитая воедино из разных оснований, соединившая древние израильские мотивы с вавилонским абсолютом, объединившая эмигрантов и обращенных Маккавеями местных жителей, миллионы рассеянных по всему свету иудеев-горожан и деревенских, провинциальных жителей Святой земли, книжников и священников, вера разрывалась между полюсами партикуляризма и универсализма. Одна сила тянула к Богу, другая подменяла Бога Израилем; одна ненавидела «чужих», другая считала, что «нет чужих под цветами», как сказал через века японский поэт.

Так созревал катарсис религиозных поисков жителей Святой земли – от храма в Эйн-Геди до Иродова храма в Иерусалиме, от абсолюта «вернувшихся» до почвенности «оставшихся». Отстроенный Иродом храм был мертворожденным, как отстроенный Рамзесом храм Ра. Но египтяне не смогли шагнуть от мертвого культа Ра к живой вере Озириса, а в Святой земле эта революция веры произошла. Ищущая Бога соборная душа смогла совершить чудо. Неслыханное предродовое напряжение, стремление человека к Богу было встречено столь же страстным стремлением Бога к человеку. Бог, обернувшийся пылающим терновым кустом перед Моисеем, явился на этот раз человеком, напоминая о сотворении человека по образу и подобию Божиему. Не все поддается описанию словами, некоторые чаяния, слишком глубоко уходящие корнями в душу и кровь человека, выразимы лишь мифологемами, писал Д. Г. Лоуренс[14].

Такой мифологемой был союз Израиля с Богом, заключенный у горы Синай. Такой мифологемой стал союз Бога и земной Девы. Она олицетворяла человечество, или Собрание Израиля, – женское начало человека рядом с мужским началом Бога. Их союз был космическим, вселенским явлением, союзом Земли и Неба.

Христос – это Бог, ставший человеком. Человек, запомнивший, что он – Бог. Христос – это венец поисков, это счастливое завершение романа Души и Бога. Недаром союз мужчины и женщины сакрален, освящается церковью во всех религиях. Он повторяет Первичное соитие, он является ключом к божественной сущности человека.

Если в предыдущей мифологеме человек сообщался с Богом лишь через посредство коллектива, как член Собрания Израиля, то в новой мифологеме человек и Бог совпали. Поэтому рождение, смерть и воскресение Христа стали самым важным событием нашей ойкумены и, конечно, самым важным событием для жителей Святой земли.

Через несколько лет после этого в стране вспыхнула война против Рима. Одной из ее причин была необузданная гордыня: националисты-зелоты подменили веру в Господа верой в Израиль, верой в самое себя. Поэтому набожные мудрецы Израиля не поддержали богоборческий мятеж, а Иоханан бен Заккай, «светоч Торы», перешел из лагеря мятежников к римлянам. Мятежники убивали друг друга, уничтожали запасы продовольствия, выливали воду, как будто объятые самоубийственной манией. Сотни мятежников покончили с собой в крепости Масада, но и в Иерусалиме происходили массовые самоубийства. Хотя храм Ирода был сожжен римлянами, легионы Флавия лишь помогли самоубийцам. Пепел сожженного храма остался позади, как сброшенный кокон, бабочка взмахнула радужными крылами и взлетела.

Так в огне и крови рождалось новое религиозное сознание мира.

Глава XV. Новый Завет

У дороги из Иерихона в Иерусалим издавна была дурная слава: в пустыне разбойники зачастую нападали на путников. Много там пролилось крови. Один из перевалов так и называется – Красный, Кровавый (Маале-Адумим на иврите, Тал'ат-ад-дам по-арабски). Красный цвет его почвы легенды связывают не с высоким содержанием железа, но с кровью невинных жертв. Впрочем, название перевала производят и от слова «эдом», названия народа, жившего на юге Заиорданья и в Хевронских горах, в Идумее.

Крестоносцы построили для охраны пилигримов на холме над перевалом крепость Мальдуин, или Кастель Руж, Красный Замок. Арабы называли его Калат эд-дам – Кровавая крепость. Ее упоминал немецкий монах-доминиканец Бурхард Сионский. Теодерик в 1172 году видел тут Красный колодец, в который, как ему сказали, братья бросили Иосифа Прекрасного, а также замок тамплиеров-храмовников и часовню. При Саладине крепость была перестроена, и ее следы видны по сей день. На самом перевале, к югу от дороги, стоит прочное здание из светлого местного камня, с большим колодцем во дворе и туристским бедуинским шатром у входа. Это перестроенный древний арабский караван-сарай Хан-эль-Хатрур. Тут был монастырь в византийские времена – от него остались следы мозаики во дворе. Само здание было заложено при Омейядах в VII веке. В 1903 году турки превратили его в полицейский участок, а англичане разбомбили во время войны 1917 года и заново отстроили после нее – сначала как полицейский КПП, потом как реконструированный приют для путников. В последний раз он был радикально перестроен в начале XIX века и превращен в музей мозаик, собранных повсюду на Западном берегу. Хан именуется также Приютом доброго самарянина. Так традиция локализовала евангельскую притчу о милосердном самарянине (Лука 10:30–37).

Шел человек из Иерусалима в Иерихон и попал в руки разбойников. Они его ограбили, избили и ушли, бросив полумертвым. Шел той же дорогой священник, но, увидев его, перешел на другую сторону [дороги]. Затем шел левит. И он, увидев раненого, прошел мимо. А самарянин, который проезжал той же дорогой, увидел его и пожалел, омыл вином и смазал оливковым маслом его раны [как герои Сервантеса. – И. Ш.], перевязал их, посадил на собственного осла, привез в гостиницу и там за ним ухаживал. А на другой день, уезжая, оставил денег хозяину гостиницы и наказал заботиться о раненом.

Эта нарративная часть притчи хорошо известна. Во многих странах существуют филантропические организации милосердных самарян. Гостиницы и приюты в дальних местах охотно берут себе их имя. Обычно эту притчу понимают как призыв к человеколюбию, милосердию, помощи нуждающимся. Но рассказчик имел в виду нечто иное. Чтобы понять текст, следует прочесть его с начала до конца. Пересказанному нарративу предшествует диалог Иисуса и фарисея. Фарисей спрашивает Иисуса, как следует жить. Это не наивный вопрос человека без лукавства, вроде Нафанаила из Каны Галилейской. Иисуса зачастую спрашивают не для того, чтобы узнать ответ на вопрос, но чтобы проверить его взгляды. Это испытание. Иисус отвечает коротко: люби Бога превыше всего, люби ближнего как самого себя.

Это ортодоксальный ответ, и Тора учит: «Возлюби ближнего, как самого себя» (Левит 19:18). Но фарисей не принимает ортодоксальный ответ за чистую монету, он догадывается, что Иисус не скромный еврейский рабби из Галилеи. Он задает уточняющий вопрос. (Так в «Имени розы» Умберто Эко инквизитор не удовлетворяется кажущейся ортодоксией скрытого еретика.) «Что такое ближний?» – спрашивает законник. Этот вопрос – и ответ на него – выявляет причины внутреннего конфликта, содержавшегося в древнем иудаизме.

Иудейская община была неоднородной. Эмиграция из Вавилона и насильственное обращение местных жителей в иудаизм за сто лет до Рождества Христова создали прослойку «туземцев» (ам ха-арец), простых людей, «второсортных иудеев». За пределами общины стояли прямые потомки древних израильтян, самаряне, незаконнорожденные, коренные неиудеи (гер тошав). Полноправные члены общины – фарисеи – относились к «туземцам» с презрением. Книжники понимали заповедь любви к ближнему совсем не так, как мы. Для них «ближним» в этом контексте был только иудей. Они обосновывали это ссылкой на Тору. Стих, предшествующий призыву любить ближнего, гласит: «Не имей злобы на сынов народа твоего», а поскольку стихи построены по принципу параллелизма, то и «ближний» из второй строки есть не кто иной, как «сын народа твоего» из первой строки.

Среди иудеев были и строгие сектанты, для которых возлюбленным «ближним» мог быть только их брат-сектант. Так, члены Хирбет-Кумран (секты Мертвого моря) делили весь мир на Сынов Света (их самих, стоящих на пороге вечной жизни) и Сынов Тьмы (всех прочих). Законник в поисках ереси хочет проверить, насколько строг Иисус, считает ли Тот «ближним» любого иудея или только члена своей маленькой общины. Он спрашивает, по сути дела: «Како веруеши?» И Иисус ему отвечает притчей.

В притче кроме раненого путника три героя, как в народной сказке (двое умных, а третий – дурак). Первый – коэн, священник, второй – левит, дьяк. Третьим должен быть простой иудей. По сей день в литургии еврейство делится на три группы: коэны, левиты и (просто) сыны Израиля. В синагогах на амвон вызывают по очереди коэна, левита и (просто) сына Израиля. При необходимости выбора, учит иудейская медицинская этика, сначала спасают коэна, потом левита, потом сына Израиля (следующими идут незаконные дети, а после них – гои, которых в субботу не следует спасать). Но Иисус – мастер диалога и притчи, и фарисея подкарауливает неожиданность.

Как в анекдоте «двое – умных, а третий – милиционер», первый герой притчи – коэн, второй – левит, а третий… нет, не простой иудей, а гой, хуже того, самарянин. До возникновения христианства иудеи ненавидели самарян, местных потомков израильтян, как палестинцев в наши дни. Ответ Иисуса шокирует: «ближний» не только член твоей секты и даже не просто иудей, но любой человек, хотя бы и самарянин. Этот неожиданный оборот («а третий – милиционер») настолько сбивает с толку слушателя-иудея, что не так давно еврейский ученый-апологет обвинил евангелиста в «антисемитском извращении» слов Иисуса. У Иисуса, мол, третьим, хорошим, прохожим был «простой иудей», а не какой-то самарянин. Такова логика апологетов: если Иисус отступает от ортодоксальной иудейской нормы, значит (по их мнению), это антисемитская глосса евангелиста или позднейшая фальсификация.

Но Иисус не низвергал иудаизм, а возвращал его к его древним, местным корням. Он преодолевал последствия неудачной реставрации, носителями которой были фарисеи-книжники. Фарисеи гордились своей избранностью, своим происхождением от Авраама. К простым людям – «туземцам» – они относились вчуже, не задумываясь, обирали бедных, притесняли сирот и вдов. Они переосмыслили Библию и любую заповедь толковали в своих интересах. Древняя Тора запрещала давать деньги в рост, требовала прощать все долги и отпускать рабов на волю на седьмой год. Фарисеи придумали, как обойти запрет. Кредитор фиктивно превращался в партнера, процент, «счетчик», фиктивно назывался «дивидендом», поля фиктивно продавались гою в субботний год (каждый седьмой год, когда надлежало держать землю под паром и прощать долги). Русская сказка говорит о попе, который окрестил поросенка Окунем и съел в Великий пост. Наверное, этот поп был фарисеем по духу.

Иисус возвратил лучшие идеи Торы всему человечеству. Его проповедь была бесконечно успешной. Прошло 300 лет – секунда на часах вечности, – и народы региона приняли Христа. Не были исключением и иудеи. Подавляющее большинство их, как в Палестине, так и за ее пределами, вслед за апостолами Петром и Павлом стали христианами. Из восьми миллионов иудеев времен Христа лишь ничтожная доля упорствовала и создала альтернативную веру, «новый старый иудаизм». Все остальные отказались от «фарисейской закваски» и слились со своими братьями, вчерашними «туземцами». Так была исцелена «травма Изгнания», о которой писал Хаим Тадмор. Потомки сынов Израиля стали палестинцами, сохранив лучшие законы Торы и веру в братство людей.

Иудеи в прочих странах мира не отличались этнически и по языку от своих соседей, и когда они приняли Христа, исчез барьер между ними. Сбылось обещание апостола Павла: Христос упразднил вражду между иудеями и народами мира. (Конечно, это касалось только тех иудеев и эллинов, которые приняли Христа.) Пустой ложью оказались речи об «извечном антисемитизме». Потомки иудеев стали интегральной частью народов, среди которых они жили, будь то греки, египтяне, римляне или палестинцы.

Лишь на окраинах христианского мира – на Кавказе, в Иране, Вавилоне – сохранились горстки книжников и священников, державшихся изрядно обновленной «старой веры». В Палестине они сохранились в Тиверии, у Галилейского моря, на пути в Вавилон, где была основная иудейская община. Как это часто бывает со «староверами», эти ярые фундаменталисты ушли крайне далеко от общего родового ствола библейского иудаизма. Они отказались от пасхальной жертвы, заменив ее чтением Агады, отринули храмовые обряды, отменили священничество, забыли законы о чистоте и нечистоте, но сохранили крайний, фанатический партикуляризм и ненависть к окружающим народам. Иудейский священник времен Христа скорее признал бы единоверцем православного попа, нежели раввина.

Современный еврей небольшой учености полагает, что нынешняя иудейская вера ведется «от Моисея» и что ее героями и основателями являются библейские персонажи. Однако наши грамотные еврейские деды и прадеды так не считали. Для них иудейская цивилизация начиналась с мудрецов, как звались вожди «староверов». Для традиционных евреев Библия была таким же Ветхим Заветом, предысторией, как для христиан. Они читали ее глазами мудрецов, как христиане – глазами Отцов Церкви. Мудрецов – создателей Мишны и Талмуда – они почитали как своих учителей и героев, а библейские персонажи вспоминались лишь постольку, поскольку о них говорили мудрецы.

Когда библейский, храмовый, иудаизм рухнул, из его обломков воспряло христианство. Большинство иудеев мира последовало за апостолами Христа к спасительной вере духа. Но меньшинство пошло по эзотерическому пути углубленного изучения Закона и гностической премудрости. Раскол был подготовлен веками: с одной стороны были книжники-фарисеи, целиком погруженные в хитрую игру в бисер, которая через века станет Талмудом. С другой стороны – простой народ, рвавшийся к Богу. Они не любили друг друга. Книжники говорили: лучше бросить дочь на съедение львам, чем выдать за невежу. А народ говорил: хорошо бы иметь зубы как у коня, чтобы загрызть книжников.

Приход Христа и разрушение храма послужили катарсисом давно назревавшего раскола. Соборная личность Израиля в шизофреническом приступе распалась на две, где одна взяла себе веру, пыл, неуемную тягу к слиянию с Богом, а другая – углубленное изучение тонкостей Закона, интеллектуальную борьбу, гнозис. Первая распахнула свои объятия миру, другая стала клубом для избранных. Святой апостол Павел, мудрец и книжник, поборол шизофренический раскол и соединил в себе любовь Христа и Знание. Он принес тайны гнозиса в церковь, и они стали частью христианской веры. Человек огромных знаний, он не позволил книжникам подмять церковь под себя и снискал ненависть правоверных иудеев, не погасшую по сей день. Гностики-христиане следовали его путем. Когда современник рабби Меира великий гностик и ересиарх Маркион пытался отказаться от опасного дара преемственности древнего иудаизма, он хотел оставить от всего Нового Завета лишь Евангелие от Луки и Послания Павла. Павел стал мостом, по которому многие книжники нашли себе путь в церковь. Многие, но не все.

У колыбели нового иудаизма стояли выдающиеся люди, ставшие героями бесконечных легенд. Многотомные Мишна и Талмуд – рассказ об их интеллектуальных похождениях, подобно тому как Артуровский цикл – рассказ о рыцарских похождениях. Мудрецы, или ученики мудрецов, как они себя именовали, были крохотной кучкою рыцарей духа и интеллекта, наподобие круга сподвижников Лойолы. Первое поколение их еще принадлежало Святой земле. Они жили в Галилее, Иерусалиме, Ямнии, Лидде. Они создали Академию, Синедрион, Суд. Эти организации были основаны книжниками еще до радикальных перемен I века, но приобрели значимость только в рамках новой религии во II веке. «Королем Артуром» легенд о мудрецах был рабби Иегуда ха-Насси, Князь. Над ним стоял Папа иудаизма, реш галута, экзиларх – вождь вавилонских иудеев.

Новый иудаизм оформлялся в борьбе с христианством. Его главным мотивом был примат Закона – даже над Богом и моралью. Конечно, Закон был дан Богом с моральными установками, но у Закона имелись пределы, что позволяло его обойти по кривой. Мудрецы Талмуда в первую очередь являлись законниками, адвокатами высшего класса. Они могли оправдать или осудить любое деяние, по своей воле. Пословица «Закон – что дышло» была к ним полностью применима. Они могли солгать – и доказать, что не лгали, убить – и доказать, что не убили. Они считали себя выше Бога, который, по их мнению, дал Закон и передал судьям право на трактовку.

В Лидде (Лоде), маленьком древнем палестинском городе, где стоит знаменитая церковь Св. Георгия Победоносца, жил один из отцов нового иудаизма Элиэзер Великий. Колоритная, но мрачная личность, он был учеником рабби Иоханана бен Закаи и учителем рабби Акивы. Элиэзер умел колдовать и показал рабби Акиве, как можно колдовством собрать баклажаны с поля. Его молитва могла убить противников, и жена старалась помешать ему молиться, что не всегда получалось. Так, молитва Элиэзера убила ее брата. Он был восхищен словами Христа, в чем потом покаялся. Старший современник Оригена, Элиэзер напоминал его самостоятельностью суждений и готовностью зайти очень (слишком?) далеко. Как и Ориген, он был предан анафеме. У него возник спор с прочими мудрецами. «Пусть это дерево подтвердит, что я прав», – воскликнул Элиэзер Великий, и дерево перенеслось на другой конец двора. «Дерево не источник права», – ответили мудрецы. – «Пусть стены этого дома станут моими свидетелями». И стены дома опасно нависли над головами мудрецов. «Стены нам не указ», – ответили мудрецы. «Пусть Господь Бог решит», – крикнул Элиэзер в отчаянии, и с небес раздался глас: «Элиэзер прав!» «А Он пусть не вмешивается, – ответили мудрецы. – Закон дан нам, и мы решаем, кто прав».

Эта позиция спустя века восторжествовала в американском и израильском праве: судьи взяли на себя функцию интерпретации законов вплоть до их полной отмены. Иными словами, судьи стали править – вместо народа, парламента или Бога. Дорогие адвокаты могут обойти закон, а справедливость и сострадание позабыты.

Не то чтобы законы плохи – сама идея закона плоха, потому что его всегда можно обойти и перехитрить. Например, иудейское религиозное право Торы освобождало должников от долга на седьмой, субботний, год. Судьи интерпретировали этот закон так: субботний год освобождал от долга, но должник мог попросить не освобождать его. А кредитор вправе был привязать должника к пальме и бить, пока тот не скажет: «Прошу не освобождать меня от долга». Зная эти приемы, Иисус предупреждал: не судитесь. Судья бросит тебя в тюрьму, и ты не выйдешь оттуда, пока не отдашь все до последнего гроша (Матф. 5:25–26).

С тех пор прошло две тысячи лет, но закон лучше не стал. Сколько ни старались люди сочинять хорошие законы, всегда находились юристы, превращающие закон в его противоположность. В Англии с этой проблемой столкнулись давно и создали вторую правовую систему: можно судить по закону, а можно – по справедливости. Оказалось, однако, что писаные нормы справедливости тоже удается обойти. В России после Октябрьской революции Ленин призвал судить, руководствуясь классовым чутьем. Конечно, так поступали и поступают судьи во все времена, вопрос только в том, интересы какого класса они защищают. Иудейский легализм победил во многих правовых системах, и повсюду он делал жизнь простых людей очень тяжелой, потому что иудаизм был классово ориентирован на поддержку богатых. Общества, основанные на иудаизме, рушились от острого пароксизма классовых противоречий. Христианские общества знали о «нищете духа», и это знание смягчало остроту классовой войны (за это марксисты так не любили церковь).

В израильских школах и детских садах детей учат, что Святая земля расцветала в дни иудейской независимости, зачахла с изгнанием иудеев, с разрушением Иродова храма и подавлением восстания против римлян и пережила новый расцвет с возвращением иудеев в наши дни. Возник культ хасмонейско-иродианской реставрации: всенародное празднование Хануки (детского праздника, не случайно совпадающего с Рождеством), спортивные «маккабиады» (вместо олимпиад) общества «Маккаби», культ Масады, клятвы «Масада больше не падет», присяга солдат на горе Масада. Выше уже упоминался Моше Шамир, популярный писатель, который пришел от псевдолевого активизма к ярому национализму и написал роман-апологию кровавого Александра Янная, распинавшего иудеев сотнями и топившего неевреев тысячами. (В сталинской России люди его поколения славили Ивана Грозного.) Ведущий израильский археолог, раскапывавший Храмовую гору, восхваляя демократизм хасмонейской монархии, привел в пример то, как народ забросал лимонами Александра Янная. Он умолчал о том, что после этого Александр казнил шесть тысяч иудеев, которые могли бы бросить лимон[15].

Однако подлинный расцвет Святой земли произошел позднее, после победы христианства, в византийский период. (Увядание началось после падения Омейядов и воцарения Аббасидов.) В те времена более двух миллионов человек спокойно жили в Палестине, все поля были возделаны, акведуки вели воду к Кесарии и Иерусалиму и в сердце пустыни, к Умм-ад-Дараджу, граница обрабатываемых земель доходила до источника Эйн-Фара и далее. Тогдашним жителям Палестины приходилось не хуже, а куда лучше, чем в дни кровожадных царей Хасмонейской династии и их преемников, Иродиадов. Обидно, но правда: расцвет страны наступил, когда она окончательно утратила независимость, что указывает нам на тщету политических устремлений.

Византийское процветание окончилось в страшном 614 году, когда персы завоевали Святую землю. Двадцать шесть тысяч евреев Галилеи и Вавилона воевали на стороне персов. Они, видимо, надеялись взять исторический реванш над христианством и после победы устроили страшную резню. Жгли церкви и монастыри, убивали монахов и священников, бросали в костер книги. Непревзойденной красоты базилика Умножения Рыб и Хлебов в Табхе, храм Вознесения на Масличной горе, церковь Св. Стефана Первомученика напротив Дамасских ворот, собор Св. Сион на Сионской горе возглавляют длинный список разрушенных святынь. Немногие церкви пережили этот погром. Великая лавра Саввы Освященного, запрятанная в бездонном ущелье Огня (Вади-ан-Нар), уцелела благодаря своему отдаленному местоположению и отвесным скалам. Церковь Рождества была спасена чудесным образом: когда евреи приказали ее разрушить, персы заартачились. Они сочли мозаичное изображение Трех Волхвов над дверью портретом персидских царей и защитили церковь.

Когда Иерусалим сдался персам, тысячи местных христиан попали в плен. Иудеи выкупили пленников, загнали в сухой водоем Мамиллы и зарезали. Оксфордский профессор Генри Харт Милман в своей «Истории евреев» пишет:

И вот он наступил, долгожданный час триумфа и мщения, и евреи не упустили случая. Они смыли осквернение святого града реками христианской крови. Говорят, что персы продавали несчастных пленников с торга. Мстительность евреев оказалась сильней их алчности: они не только не пожалели своих сокровищ ради приобретения невольников, но казнили всех, за кого щедро заплатили. Современники говорили, что погибло 90 тысяч человек.

Современник и свидетель бойни, Антиох Стратегий из лавры Саввы Освященного, рассказывал:

Вслед за этим мерзкие евреи… возликовали чрезвычайно, ибо они терпеть не могли христиан, и задумали дьявольский план. Как встарь они купили Бога за тридцать сребреников, так и сейчас они купили христиан из пруда… Сколько душ погубили они в пруду Мамиллы! Сколько погибло от голода и жажды! Сколько священников и монахов они предали мечу! Сколько дев, отказавших отвратительным насильникам, предано смерти врагом! Сколько родителей заколото на трупах своих детей! Сколько людей привели туда евреи и зарезали, как скот на бойне, сколько стало святыми мучениками! Кто мог бы сосчитать трупы замученных в Иерусалиме!

По мнению Стратегия, погибло 66 тысяч палестинских христиан. Есть и другие оценки – от 30 до 90 тысяч. Разрушения были не восстановимы. Христианская Палестина так никогда и не оправилась от разорения 614 года.

Хотя христиане и иудеи Палестины состояли в прямом кровном родстве, говоря сегодняшним языком, принадлежали к одной и той же национальности, они убивали друг друга так же легко, как французы-католики – французов-гугенотов, и наоборот. Еще Бар-Кохба (Бар-Козива Талмуда) лишал жизни христиан, не соглашавшихся отречься. Но 614 год был самым кровавым и разрушительным в этой драме.

Холокост палестинских христиан в 614 году хорошо документирован, и каждый может найти его описание в старых книгах. В современных путеводителях и учебниках он не упоминается. Эллиотт Горовиц, в своем обзоре еврейской исторической апологетики[16] описал, как почти все еврейские историки затушевывали резню 614 года или винили в ней персов.

Византийские армии под командованием императора Ираклия смогли отбить Палестину и возвратить Святой Истинный Крест из персидского плена, но это окончательно подорвало их силы, и через несколько лет арабы взяли Святую землю. Реванш иудаизма не состоялся, в схватке победил ислам, и разрушенные в 614 году монастыри по большей части остаются руинами по сей день.

Глава XVI. Источники в пустыне

Святая земля лежит в самой середине мира, говорили в прошлом. Когда-то это было буквальной правдой, как то, что площадь Пикадилли находится в центре Лондона. Под миром имели в виду мир обитаемый, ойкумену, от Вавилона до Египта, от Крита до Дуры Аравийской. За их пределами начиналась дикость, медведи, драконы, люди с желтыми волосами.

В середине Святой земли стоит Иерусалим. Он стоит, как канатоходец, на туго натянутой дороге вдоль горного хребта, на самом краю пустыни, места дикого и не совсем мертвого. Шаг в сторону – и свалишься в самую глубокую впадину мира, в долину Иордана. Из любой точки города видна пустыня.

Хороша Иудейская пустыня. Даже сухая и выжженная. Но нет равного чуду источников в пустыне. Пусть на севере, в Европе, каждая река больше всех наших речек сразу, но где там найдешь живую воду, бьющую в пещере дальнего вади? Я люблю ходить в пустыню без фляги, с тем чтобы, умирая от жажды, едва дотянуть до ключа, припасть к нему и напиться всласть. Такой мне представляется и вся жизнь: пустыня, а в ней – источники. Я и по жизни иду без фляги и, может быть, однажды не дотяну до источника – до источника воды, до источника денег, до источника любви. Этой роковой неопределенностью платишь за свободу от ноши. Но когда поддаешься искушению остаться у источника, вспоминаешь о прочих, еще не изведанных, – и идешь дальше.

Вернемся в родные места пророка Иеремии, в село Аната, и пойдем оттуда вниз, на восток, к источнику Эйн-Фара, бьющему в ущелье Вади-Кельт. Спуск к источнику трудноват – к нему ведет очень крутая и узкая дорога, частично проходящая через новое поселение. Сам источник бьет между скал в глубокой расселине, а затем течет вниз по долине, образуя несколько мелких водоемов, затененных смоковницами. Сюда хорошо прийти зимой или ранней весной, когда вокруг источника цветут тысячи полевых цветов, убранству которых завидовал царь Соломон. А на травке сидят пастушки из Хизмы и Анаты со свирелью у губ – идиллия, пастораль. Раньше они приходили сюда со своими стадами, а сейчас оставляют их подальше.

Жизнь здесь, на краю пустыни, не изменилась за тысячелетия. Немногие посадки не в счет, народ на востоке Нагорья в основном живет пастушеством. Именно оно, а не земледелие – основа Иудеи, ее глубокий, невидимый фундамент. Дж. А. Смит отмечает три основные черты Иудеи: преобладание пастушества, близость пустыни, отсутствие места для городов. Врожденное благородство пастухов, привыкших заботиться о своих стадах, легло в основу пророчеств, веры, духовной поэзии и политического устройства. О царе Давиде Господь говорит: «Я взял тебя от стада овец, чтобы ты был пастырем народа Моего» (2 Цар. 7:8). Все цари величали себя пастырями, пастухами. Пастухом Своего народа был и Господь. Пастухи заботятся о своих овцах, знают их, овцы знают своих пастухов.

«В Европе часто оставляют овец пастись без присмотра, – пишет Дж. А. Смит, – на Востоке я не видал стадо без пастуха. В ландшафте Иудеи, с его неогороженным пастбищем, покрытым исчезающими тропками, где рыщут дикие звери, а рядом лежит пустыня, такой человек необходим. На горных пастбищах, где по ночам воют гиены, вы встречаете его, бессонного, зоркого, битого дождем и обожженного солнцем, вооруженного, с посохом в руке, осматривающего своих овец, хранящего каждую из них в своем сердце, – и понимаете, почему пастух из Иудеи стал в центре истории своего народа, почему они дали имя пастуха своему царю и сделали его символом Провидения, почему Иисус избрал его примером самопожертвования».

Тропа ведет от источника с его пастухами и овцами к лавре – замечательному монастырю Св. Харитона. Монастырь возник в 275 году, когда монашество уже процветало в Египте, где и сейчас можно увидеть в Вади-эль-Натрун, на берегах соленого фиолетового озера, четыре древних монастыря коптов. Св. Харитон пришел в ущелье (или был приведен разбойниками, по другой версии) и поселился в пещере, проводя время в посте и молитве. Со временем к нему стеклись другие отшельники, привлеченные аурой его святости. Так возникла Фаранская лавра: монахи жили отшельниками в пещерах, но по воскресеньям собирались на общую молитву в церковь. Когда монахов стало слишком много, любивший уединение св. Харитон перешел в другое место, к источнику Эйн-Дюк. Но и туда стекся народ, и так возникла лавра Дука. Тогда Харитон ушел в дальнее Вади-Текоа, узкое ущелье неподалеку от пастушьего поселения Тукуа (Текоа), родины пророка Амоса.

Эти места несколько напоминают родину Иеремии – край пустыни, места простые, кондовые. Пророк Амос, здешний пастух, говорил: «Я не пророк и не сын пророка, я был пастух и колол сикоморы, но Господь взял меня от овец». (Мы уже упоминали, что маленькие плоды сикоморы, шикма, подобны смокве, но не так сладки, если не уколоть их вовремя. Уколотые плоды наливаются сладостью.)

Под влиянием св. Харитона здешние потомки Амоса, пастухи Текоа, приняли Христа и построили церковь. Снова пришли люди к Харитону, и так возникла лавра, которую называли Старой. Неподалеку был и монастырь нового типа. Если в лавре монахи жили всю неделю порознь, каждый в своей пещере, и собирались только по воскресеньям на службу, то в новой ксенобитной обители монахи постоянно жили вместе, а не только встречались по воскресеньям. Со временем монахи Текоа разошлись по вопросу о богочеловеческой сущности Иисуса, как веками позднее кибуцники разделились на сторонников рабочей партии Мапай и приверженцев Ахдут ха-Аводы, сионистов-социалистов.

Пастухами остаются жители Тукуа и по сей день, но они построили себе хорошие каменные дома и сеют хлеб. К югу от села стоит сельскохозяйственная усадьба, где обучают пастухов земледелию. Ее основал шейх племени таамре Мухаммад Салем эд-Дуэйб еще при короле Хусейне.

Современная сионистская историография зиждется на теории катастроф, по которой нет прямой преемственности между жителями одного и того же места в разные времена. Так, христиане византийского Текоа не имеют ничего общего, по этой популярной точке зрения, с нынешними мусульманами в Тукуа или с израильтянами времен пророка Амоса, не говоря уже о людях, живших здесь до Иисуса Навина. Откуда возьмется столько желающих жить на самом краю пустыни, чтоб народ сменял народ и племя вытесняло племя?

Хотя в современном Тукуа немало осевших бедуинов, в свое время жители его стали кочевниками-бедуинами под давлением турецких сборщиков налогов. Здесь, на самом краю пустыни, тонка грань между кочевником и оседлым жителем. Чуть меньше дождей – и крестьянин срывается с земли, чуть больше – и кочевник сеет хлеб. Дожди в районе Текоа – чистая катастрофа. Местные жители верят, что и монастырь Св. Харитона в Текоа был разрушен потоком, внезапным бурным наводнением, из тех, что проносятся по узким расселинам Иудейской пустыни, все сметая на пути.

Но обычно дождей нет, земля суха и выжжена, и только ранней весной окрестности Текоа нежно зеленеют. В наши дни Текоа стоит на краю безлюдья, но было время, когда здесь проходила дорога из Иерусалима и Вифлеема к Эйн-Геди, по которой везли соль. Еще при крестоносцах жители Текоа пользовались монополией на транзит соли в Европу – дело прибыльное.

Дорога сохранилась, и ее частично заасфальтировали. На джипе можно доехать до высот над Эйн-Геди, на обычной машине – до здания полиции в иорданском Руджум-эн-Нака, где стояла в древности одна из крепостей, охранявших дорогу. Оттуда обычно идут пешком на Эйн-Геди, что занимает целый день.

Руины монастыря находятся к северу от деревни Текоа. Туда легче пройти по тропинке, начинающейся там, где дорога на Иродион пересекает вади. Узкая расселина быстро становится каньоном с крутыми стенами, но тропа продолжает идти ровно, не теряя высоты. Через полчаса ходу вы увидите руины монастыря, Хирбет-Харитун. Он погиб, как и почти все монастыри и церкви, в 614 году. Среди развалин много укромных пещер, где жили монахи, а прямо за лаврой стоит емкий водосборник Бир-эль-Анзие (Козий), сложенный из камней, напоминающих о Стене Плача. Козий колодец улавливает дождевую воду и не пересыхает и летом.

Дальше к востоку – капельный источник. Его выдает обнаженная водой каменная плита. Затем – два черных, в человеческий рост, камня, напоминающих по форме Скрижали Завета. За ними прячется вход в самую большую пещеру Святой земли – пещеру Св. Харитона. Это настоящий лабиринт, и, чтобы зайти поглубже, нужны сильные фонари или много свечей и нить Ариадны – веревка, ведущая к выходу, потому что в пещере легко заблудиться, а то и сверзиться в пропасть или в колодец.

В ней жил св. Харитон, а по одной из легенд, здесь царь Давид скрывался от Саула. Во время налета сельджуков в 1139 году здесь нашли убежище христиане Текоа. Русско-израильский писатель Эли Люксембург вывел это место в своем мистическом детективе «Десятый голод» под названием «Кровавой пещеры». Его герой выходит из нее, преодолев под землей несколько тысяч километров, от самой Бухары, и испытав множество всяческих приключений.

Третий (второй по хронологии) монастырь был основан св. Харитоном в горах над Иерихоном, там, где стояла хасмонейская крепость Дагон (та самая, на стенах которой Птолемей пытал свою тещу, мать Иоанна Гиркана). Туда можно попасть по дороге Абу-Джордж, улучшенной Глабб-пашой и асфальтированной (она идет через Тайбе). Она ведет к источнику Эйн-Дюк, хранящему название лавры и крепости. Родник бьет в долине Нуэма, по которой носятся табуны диких ослов и армейские джипы. Вода низвергается в глубокую бетонную купальню, стоящую в роскошном саду армянского кафе «Севан». В купальне всегда много местных темнокожих жителей – потомков суданцев, привезенных Мухаммадом Али-пашой в XIX веке.

Можно пройти вверх по акведуку, пересечь глубокое и узкое вади – тут акведук разрушен, – и с другой стороны вы увидите бьющие из земли источники. Они образуют маленькое озерцо кристально чистой воды глубиной по колено. Лечь и полежать в этом озерке, глотая его воду, – такое блаженство, что можно понять монахов Дуки.

Недалеко от Дуки находится прилипший к обрыву монастырь Каранталь, бывший в древности «филиалом» лавры. На этом месте Иисус постился 40 дней – в память 40 дней Моисея на горе Синай, – и здесь Сатана трижды искушал Его. Иисус не поддался искушению (Матф. 4:1). В церкви монастыря есть камень, на котором, согласно традиции, сидел и постился Христос. В наши дни туда можно подняться на фуникулере от древнего кургана Иерихона.

Монахи освоили всю пустыню окрест и превратили ее в лавру, систему обителей, церквей и келий. Так возникли монастыри и церкви на Масаде и в руинах Гиркании. В Хан-эль-Ахмаре появился монастырь Св. Евфимия, на вершине Джабаль-эль-Мунтар – обитель Св. Евдокии. «Город-пустынь» – так назвал возникшее созвездие монастырей современный исследователь. В Святой земле в те времена кипело религиозное творчество, и, конечно, не только в пустыне.

В Кесарии, тогдашней столице Святой земли, обосновались Ориген и Евсевий, в Вифлееме поселился блаженный Иероним, а блаженный Иоанн Мосх исходил все монастыри и оставил нам поучительный рассказ о жизни их насельников.

Самый огромный и пышный монастырь – Св. Мартирия – находится прямо посреди нового еврейского поселения Маале-Адумим (там сохранился огромный мозаичный пол, колонны, стены). Самый удаленный и труднодоступный – монастырь Преподобного Феоктиста в расселине Мукаллик, на старом пути пилигримов между Хан-эль-Ахмаром и долиной Гиркании. Пещера, в которой находилась эта лавра, высечена в крутой стене каньона; мимо идет по краю пропасти узкая тропа, не вполне безопасная.

В руинах монастырей видны следы работы кладоискателей. «Медный свиток» из Кумрана содержит немало указаний типа: «В крепости в долине Ахор сорок локтей под ступенями, ведущими к востоку: сундук с деньгами, и его содержимое: семнадцать талантов» (Амусин), которые подходят ко многим руинам. Клада так и не удалось найти.

Монахи использовали прославленную византийскую и набатейскую системы сохранения воды для ведения сельского хозяйства. Они не ставили себе таких амбициозных задач, как Ирод в Масаде, но хотели разводить овощи и фрукты для пропитания. Это у них получалось. Даже малые монастыри умели полностью использовать влагу зимних потоков. Так, недавно был раскопан сохранившийся целиком монастырь IV века «в среднем течении» долины Аругот, в Шааб-ад-Дейре, неподалеку от уже известного нам села Бани-Наим (где находится гробница Лота). Этот монастырь располагается на перекрестке троп, соединяющих Эйн-Геди с Вифлеемом и Хевроном, в узкой расселине, куда монахи смогли направить воду из вади, где вырыли водосборник, посадили сад, перегородив каньон плотиной – чтобы землю не смывало потоками. Ямы для воды сохранились и по сей день (Бир-ад-Дейр). И вообще, это трогательное место: там можно увидеть хорошо сохранившуюся мозаику, часовню в нерукотворной пещере, давильню, акведуки. Песок сохранил его от гибели. Археологи посадили там смоковницу и оливу.

Внушительные системы, предназначенные для использования воды долин, можно найти возле Карм-ас-Самры, на пересечении дороги, идущей по долине Гиркании от Вади-Абу-Шаале, неподалеку от водосборника Бир-Абу-Шаале. И у него примостился монастырь Сефалоника. Живой и прекрасный монастырь стоит и по сей день в теснине Кедрона, Вади-эль-Нар (Огненном). Это Марсаба, о которой Бунин писал: «Преподобный Савва избрал для своей обители страшную долину Огненную, нагую, мертвую теснину в Пустыне Иудейской». Эта обитель поражает, когда после долгого спуска по крутой дороге видишь ее голубые купола в расселине Кедрона. Вход в нее – маленькая дверь в огромной стене, которая могла выдержать – и выдерживала – налеты бедуинов, страсть как любивших грабить монастыри.

Женщин и всякую тварь женского полу – козу или овечку – не пускают в узкие ворота, и они могут заглянуть внутрь с высот башни, стоящей возле ворот. Савва Освященный не допустил в монастырь даже свою мать, и она поселилась в малой келье возле стен лавры и прожила там долгих семнадцать лет. В огромном монастыре – часовня со святыми мощами Саввы Освященного и пещера с черепами монахов, как и в других монастырях.

Византия обеспечивала в целом гуманный режим и покровительство меньшинствам и провинциям. К Палестине – Святой земле – в христианской империи отношение было особенно хорошее. Византия – Восточная Римская империя, – в отличие от своей предшественницы Римской империи, была страной одной культуры, культуры Восточного Средиземноморья, сплава эллинизма и восточных традиций, окрашенных православием. Гибель Византии не была неизбежной, и позднее ее восстановили турки. Ее присутствие в Палестине отражало реальность: Побережье, Долины и отчасти Самария связаны с Средиземноморьем не меньше, чем с аравийским тылом.

От той замечательной поры нам осталась в наследство одна из моих любимых книг, написанных в Святой земле, «Луг духовный» блаженного Иоанна Мосха. Она создана в последние годы христианской Святой земли. Это сборник рассказов о монахах, святых отцах, которые стремились к Богу трудным путем аскезы. Ее чтение доставляет такое же наслаждение, как весенний цветущий луг в горах под Иерусалимом, и подтверждает, что религиозное творчество Святой земли не прекратилось с завершением евангельского канона. Книга посвящена Софронию, ученику Иоанна Мосха, который впоследствии стал патриархом и встретил хлебом и солью халифа Омара.

Монастыри Сорокадневия (Каранталь), Саввы Освященного (Марсаба), Фаранская лавра (Эйн-Фара) были восстановлены в конце XIX века усилиями России, преемницы Византии. Большая часть воссозданных церквей и монастырей осталась в ведении Иерусалимской православной церкви: колодезь Иаковлев, Марсаба, Каранталь, монастырь Преподобного Георгия Хозевита (Мар-Джарис) и другие. Русские храмы и обители к западу от «зеленой черты» подвластны патриарху Московскому и всея Руси, а к востоку от нее – эмигрантской, «белой» Русской зарубежной церкви. В наше время близок к завершению процесс объединения церквей.

Русский монастырь Св. Харитона (Фаранская лавра) был отстроен в XIX веке, потом обезлюдел, старые и новые развалины смешались, уничтожая историческую перспективу. Но в наши дни монастырь снова ожил, в нем появились насельники. Чтобы посетить его, нужно заранее связаться с настоятельницей Элеонского монастыря Русской зарубежной церкви. А окрестности монастыря стали национальным парком.

Вади, в котором находится источник Эйн-Фара, – одно из самых привлекательных в Святой земле, и спускающемуся по его руслу открываются источники, акведуки и монастыри – как в сказке. К востоку от Эйн-Фары бьют два мелких родника – Эйн-Фаджера и Эйн-Джумеса, образующие естественную купальню. Далее, при слиянии Вади-Эйн-Фары с Вади-Сувенит, рвутся на волю источники Эйн-Фауар, подпорченные цивилизацией и заключенные в бетонный бассейн. Ниже бассейна они продолжают течь вниз через заросли приятной прохладной речкой. Она скудеет к лету, но в бассейне всегда есть вода. Из бассейна выходит бетонный акведук, слегка модернизованная версия древнего водовода. Древний вел к Кипросу, хасмонейско-иродианской крепости над Иерихоном (где был утоплен Ионафан, брат Мариамны), современный кончается под Эйн-Кельтом и низвергается вниз водопадом. Следы старого акведука Эйн-Фауар – Кипрос можно увидеть наверху. Самый заметный след – циклопический мост над Вади-Саба прямо у Эйн-Кельта. Этот полуразрушенный мост с арками напоминает о древней и мудрой цивилизации, умевшей использовать дары природы и не жалевшей труда.

Насколько открытые акведуки прекраснее современных труб и насосных станций! Древние водоводы можно найти в пустыне, в дюнах, потому что там, где есть вода, есть жизнь. Овец поили на всем протяжении «водной артерии». Видно, что воды было мало и за ней ухаживали, как за любимой женщиной. Новый стиль проще и ближе к изнасилованию: бурение, насосная станция, труба, водопровод, кран. Тут овцам нет места.

Конечно, трубы не изобретение новейших времен. «Высокие» акведуки Кесарии или Тиры Кармила несли воду в керамических трубах еще при Ироде. Акведук Эйн-Кельта – старого образца, он подновлялся знатной семьей эль-Хусейни в 1919 году. В его верховьях мирно и спокойно живут бедуины, пасут черных коз и продают кока-колу туристам.

Источник Эйн-Кельт, самый нижний в ущелье, одно из прекраснейших мест Святой земли, остался нетронутым, не испорченным человеком. Водопад низвергается в естественные купальни, бьют ключи. В жару тут прохладно. Весной берега потока окаймляют ковры синих и красных цветов.

Тут можно лежать на камнях, идти вброд по купальням вверх по «течению», лазить к пещерам, пить ключевую воду. А можно по бортику акведука пройти к монастырю Преподобного Георгия и даже Иерихону. Эти места назывались в свое время «страной погонь»: после 1967 года палестинские партизаны проникали на Западный берег Иордана по этому вади. Погони прекратились в «черном сентябре» 1970 года, когда король Хусейн разоружил палестинцев на Восточном берегу Иордана.

После двух-трех часов ходьбы открывается висящий над пропастью в теснине Кельта Мар-Джарис – монастырь Преподобного Георгия Хозевита. Голубые стены удивляют своей нездешностью. Тут, в пещере, пророк Илия скрывался от гнева царя Ахава и его питали вороны. В этой же пещере св. Иоахим провел сорок дней в посту и молитве, а после этого он вернулся к своей до тех пор бездетной супруге св. Анне, и у них родилась дочь – Дева Мария. Возникший в V веке монастырь восстанавливал не то император Священной Римской империи Фридрих II Штауфен в 1234 году, не то византийский император Андроник Комнин в 1185-м и точно – в конце XIX века русские, возвратившие ему былую красоту.

От монастыря старая римская дорога ведет в Иерихон – чудесный оазис в выжженной Иорданской долине, лучшее место для зимнего отдыха, когда в Нагорье начинаются холода. Иерихон известен своими пальмами, экзотическими плодами, бананами и древним курганом. У подножия кургана с его циклопическими стенами бьет мощный источник Эйн-эс-Султан, он же источник Св. Елисея. Этот пророк чудесным образом исцелил источник, в котором, возможно, завелась улитка Bulinus Truncatus, промежуточный хозяин микроскопических червей трематод, вызывающих тяжелое заболевание – шистосомоз. Следы этого ужасного паразита обнаружены при раскопках возле источника. Сейчас родник наполняет отремонтированный красивый крытый древний водоем.

Иерихон невыносим летом, когда жара доходит до 48 градусов, но зимой лучшего курорта не найти. Если богатый и просвещенный эффенди из Иерусалима или Аммана захочет расслабиться, летом он поедет в Рамаллу, зимой – в Иерихон. Между этими двумя городами – полтора километра разницы по высоте над уровнем моря и сорок минут езды. Рестораны Рамаллы и Иерихона – это огромные сады, где столики расставлены меж цветочных клумб, сады тенистые, благоухающие, сказочные. Здесь сервируют знаменитую ближневосточную меззе – сразу подают на стол сорок – пятьдесят тарелок с закусками, наподобие голландско-индонезийского рийстафель (рисового стола) или шведского сморгасборда (стола холодного). В меню вы этого не найдете – меззе скрывается за высокой ценой бутылки арака. Понятное дело, без арака осилить меззе даже вчетвером непросто. В этих же ресторанах нежнейшая баранина идет на шашлыки и кебабы, и еще тут предлагают необыкновенно вкусного цыпленка мусаххан. Его обжаривают в оливковом масле с луком и подают на арабской лепешке. Замечательный мусаххан готовят и в маленьком деревенском ресторане в селе Эйн-Арик, но там его нужно заказывать загодя по телефону.

Самый живой день в этих ресторанах – воскресенье, когда здесь собираются состоятельные христиане Святой земли, иностранные учителя, миссионеры, бизнесмены и прочие представители поредевшей иностранной колонии в Палестине. В Иерихоне воскресенья праздничные: играет оркестр в саду, разукрашенные гирляндами и шариками машины едут, гудя, вдоль главной улицы города меж ресторанов.

И того лучше праздник Богоявления (Крещения Господня, Эпифании). Его вся православная Святая земля отмечает 18 января. В этот день из года в год тысячи верующих из Рамаллы и Назарета, Яффы и Иерусалима съезжаются туда, куда иначе и не попадешь, – на берег Иордана, где Иоанн крестил Иисуса. Там стоят три действующих монастыря: сирийский, эфиопский, греческий – и сохранились руины обители Эль-Касаир, но из-за минных полей можно попасть только к грекам, к Св. Иоанну Предтече. Этот монастырь стоит на высоком месте, а к нему ведет узкая дорога от Иерихона. В праздник Богоявления поток людей и машин ползет змеей по этой дороге. Устав от длинной пробки, водители ставят машины и идут пешком, но это долгий путь. От монастыря дорога круто ныряет вниз, к часовне на высоком берегу Иордана. У часовни – массы людей, но нет ни давки, ни беспорядка. Это напоминает старые праздники Палестины – паломничества к Неби-Мусе (месту погребения Моисея, по исламской традиции), к мечети Сидна-Али, к Неби-Рубину, которые почти отошли в прошлое.

Приложив некоторые усилия, можно спуститься к реке. Иордан выглядит диким, немного страшным, как тигр в зарослях его тростников. Он вьется так, что это видно глазу, без карты, он стремителен, как горный поток, вода его темна, как в Ганге и Меконге, он неширок, совершенно не ухожен, шокирует своей наготой и рьяностью. Чувствуется, что он был здесь давно, очень давно.

В наши дни на восточном (иорданском) берегу поставлена православная церковь, и там всегда можно дойти до реки и окунуться. На западном берегу построены ступени, идут слухи, что и здесь облегчат доступ к реке, но пока этого не произошло. Дело в том, что несколько кибуцев застолбили альтернативное место Крещения в ста с лишним километрах к северу, где Иордан вытекает из Галилейского моря. Посещение этого места, названного Иорданит (Ярденит), включено во все программы паломников, что приносит немалые доходы кибуцам. Поэтому израильские власти торпедируют все попытки верующих наладить паломничество к подлинному месту Крещения. Там израильтянам не удалось бы взять в свои руки доходный промысел. Как всегда, коммерческие интересы маскируются «соображениями безопасности»: это, мол, граница, место опасное. Однако, когда прибыль остается в израильских руках, граница не страшит. Так, доступен для туристов остров Нахараим на Иордане, под боком у «добрых соседей», на ливанской границе. Место Крещения, оставшееся в палестинском окружении, открывается лишь на считанные часы.

Посмотрев на реку, сотворив молитву и поставив свечку в святой обители на горе (монастырь стоит на древних основаниях, но радикально обновлен в 1950-х годах), все едут в Иерихон, в его рестораны. Тут уж играют оркестры и сидят семьи древних христиан Святой земли со своими чадами, степенно празднуют зимнее паломничество в долину Иордана, как будто не было 1948 года. В Иерихоне, как и всюду, мода на рестораны не стоит на месте. Спрос растет, конкуренция солидная, один ресторан восходит, другой гаснет. Одно время сиял «Омар Хайям» с его котами и качелями, затем «Севен триз» с оркестром и мишурой и «Наура» по соседству. Можно посетить и ресторан «Ар-Рауда» на берегу «речки» Кельт, несколько на отшибе. Все прочие выстроились в ряд вдоль дороги на север. Быстрее всего кормят у древнего кургана Иерихона.

Воскресенья в Рамалле поспокойнее – хотя бы потому, что Рамалла, в отличие от Иерихона, настоящий город, а не только курорт. Но еда в Рамалле, например в «Бардауни», лучше, чем в Иерихоне. Летним воскресеньем счастье – это Рамалла – таков мой девиз. Вместе с местным араком, который на диво становится молочно-белым при добавлении в него ледяной воды, с меззе, а может, и с наргиле – кальяном, который вам охотно принесут.

Впрочем, поставим вещи в пропорцию: в Святой земле человек ест по необходимости, а не для удовольствия. В большинстве сел Нагорья нет ни кафе, ни ресторанов, селяне собираются или у мечети, или у лавочки, или друг у друга в гостях.

Дома палестинец питается чистым оливковым маслом, макая в него лепешку и посыпая ее заатаром, смесью сухих пряных трав. Осенью, когда наступает пора уборки маслин, жизнь прекращается, школьники не ходят в школу, чиновники – в присутствие, все собирают маслины. Затем их везут на выжимку, в давильню. В наши дни масло отжимают современные машины, но, как я уже говорил, в нескольких селах еще можно увидеть старые давильни, не изменившиеся с библейских времен. Такие есть в Бейт-Джале и Бир-Зейте. В селе Бетуния, возле Рамаллы, сохранился огромный пресс работы крестоносцев. Семье нужно на год литров семьдесят чистого полупрозрачного зеленого сока оливы. С таким запасом палестинец уже не боится голода.

Из овечьего молока палестинцы делают два сорта сыра – уже упоминавшийся мягкий, лабане, и твердый, белый, похожий на брынзу. Рис с фасолью – обычный обед. Только в пору созревания плодов крестьяне едят виноград, смоквы и фиги. В городских забегаловках Хеврона и Наблуса и крупных селах можно перехватить сэндвич с фалафелем – шариками из пюре бобовых (нута или фасоли), поджаренными в кипящем масле. Если палестинец выбирается в ресторан, он ест, как правило, мясо, поджаренное на вертеле, шашлык или кебаб, и, конечно, хуммус. Хуммус – самая популярная еда Святой земли. Это пюре из нута (турецкого гороха), приправленное оливковым маслом и кунжутом, едят его не вилкой и ложкой, а круглой лепешкой – питой. В дороге обычно ешь хуммус минимум раз в день, запивая его кока-колой.

В еврейском секторе Нагорья также нет недорогих, хороших, аутентичных ресторанов. В еврейских восточных ресторанах со столами, покрытыми блестящим ламинатом, обычно подают сносный и сытный суп из фасоли или суп куббе[17].

Заведений, где предлагают «еврейскую» (по сути, восточноевропейскую) кухню, меньше, чем китайских. Нет на нее и охотников – очень тяжелая, не по нашему климату. Для того чтобы соблюдать субботу, евреи держат еду на плите часами, и вкусной она просто не может быть. Кошерное мясо так долго вымачивают в воде, что и оно теряет вкус. Поэтому арабская палестинская кухня победила окончательно и бесповоротно. Просто ее стали называть «израильской».

К югу от Иерусалима делают мансаф, отличное палестинское блюдо, баранину с рисом и поджаренными орешками под соусом из сметаны и простокваши. Мансаф пахнет домом, он абсолютно не кошерен, запрещен еврейским религиозным законом, и потому его не имитируют в ресторанчиках еврейского сектора. Лучше всего договориться с почтенной деревенской женщиной, купите баранину, арабский йогурт, рис и отдайте ей – она сварит.

Приятнейший ресторан Иерусалима находится в его приятнейшем отеле, «Американской колонии». Основали его проехавшие через Америку по пути в Святую землю шведы-меннониты во второй половине XIX века, о чем Сельма Лагерлёф, знаменитая шведская писательница, лауреат Нобелевской премии и автор «Путешествия Нильса с дикими гусями», написала длинный роман, «Иерусалим». Чуть позже к шведам присоединились две набожные протестантские семьи американцев, Вестер и Спаффорд, которые по сей день владеют отелем и тратят доходы на содержание детской больницы и сиротских домов. Самое счастливое и цивилизованное место в Иерусалиме в пять часов вечера – это маленький дворик «Американской колонии», где разбит сад, растут пальмы, благоухают цветы и сервис безукоризнен. Толковые люди знают об этом отеле, уважающие себя – непременно останавливаются здесь.

Глава XVII. Евреи возвращаются

Выедем снова на старую дорогу Иерусалим – Наблус, идущую вдоль горного хребта, и тронемся на север мимо террасированных гор. Вскоре мы увидим уже знакомое нам село Дура-эль-Кари, а потом, к западу от дороги, – удивительную крошечную деревеньку Эйн-Синия, с красными черепичными крышами, с улочками, мощенными камнем, с ручьем, который по весне может вращать жернова мельниц, с большим хорошим господским домом на въезде в село.

Эйн-Синия – одно из немногих мусульманских сел Нагорья, где крыши крыты красной черепицей, как в христианских селениях. Она напоминает Джифну, но меньше ее и еще аккуратнее. Эйн-Синию можно было бы без изменений перенести в холмы Тосканы.

Тут чувствуешь, что находишься на развилке истории, сказочной развилке: направо пойдешь – коня потеряешь, налево пойдешь – сам пропадешь. Именно здесь в начале века одна еврейская семья сделала попытку поселиться в Нагорье. Если бы эта попытка удалась, история могла бы быть другой.

В конце XIX – начале XX века в Палестину стали прибывать первые евреи-колонисты. В большинстве своем они образовывали отдельные колонии, куда арабов-палестинцев допускали лишь как поденных рабочих. Большой внутриеврейский спор начала XX века сводился к тому, допускать ли их в этом качестве или не допускать ни под каким видом.

Но были и другие евреи, в частности в Эйн-Синии. В 1905 году здесь поселилась еврейская семья Шерток. Шертоки жили в господском доме и арендовали мельницу, принадлежавшую знатному роду Хусейни. Через три года между Хусейни и Шертоками возник конфликт, и арендатор уехал в Иерусалим, где и вырос его сын, Моше Шерток (Шарет), израильский государственный деятель. В Эйн-Синии знают об этом. Почтенный старик, живущий рядом с новой мечетью Шейх-Хусейн зазывает нас на чашку кофе к себе во двор, под сень растущего у колодца дерева. Он говорит на иврите хавер шели Моше Шарет и рассказывает о встрече с сиятельным земляком. Я ужасно завидую неродившимся молодым Шертокам, которые могли бы вырасти у этого ручья, в этой деревне, где даже мальчишки самого медведе-елисеевского[18] возраста приветливы и благонравны. Здесь могли возникнуть евреи-палестинцы, которые встретили бы меня, молодого пришельца из Мускаба[19], и угостили кофием под своей смоковницей и под своей лозой.

В начале века евреи пробовали селиться на холмах Иудеи, Самарии и Галилеи рядом с палестинцами, строили себе дома, обрабатывали поля и жили в мире и гармонии с землей и людьми вокруг. Эти немногие поселенцы старались привить себе и своим детям «арабские» добродетели: гостеприимство, мужество, умение стрелять и пахать, связь с землей. Они пили кофе с арабами, скакали на конях по горам и лугам, мстили за убийство близких и казались палестинцам новыми сынами Израиля, близкими к ним и далекими от жителей городских гетто.

В Галилее, в селах Эль-Джиш, Шфа-Амр, Пекиин, евреи жили вместе с мусульманами и христианами. Идеал слияния с палестинцами во имя образования единой – израильской? ханаанской? палестинской? – нации жил в еврейской общине и умер не скоро. В его гибели виновны обе стороны.

Еврейские колонисты скупали земли у номинальных, юридических владельцев и сгоняли с них крестьян, обрабатывавших эти наделы испокон веков. От этого пострадали крестьяне долины Изреэля да и других мест. Они зачастую и не знали, что турецкое правительство записало их общинные земли за тем или иным эффенди, не ожидали, что сделка между евреями и феодальными владельцами в Бейруте превратит их в безземельных беженцев. Крестьян охватил ужас: прочная основа их жизни, земля предков, уходила у них из-под ног. Возможности заработать на жизнь, трудясь по найму, их лишало «движение за еврейский труд» (авода иврит), которое попросту не допускало неевреев в колонии.

С другой стороны, невинному еврею иногда приходилось расплачиваться за вину сионистских боевиков. В 1929 году протофашисты Жаботинского учинили провокацию возле Стены Плача, а пострадали мирные религиозные евреи Хеврона. Сионисты-социалисты сгоняли палестинских крестьян с земли, а расплатились за это в 1921 году хорошие евреи, вышедшие на улицы Яффы с лозунгами «Да здравствует еврейско-арабская дружба, долой империализм, да здравствует Советская Палестина!». Произошли столкновения, погибло несколько десятков палестинцев и евреев, среди прочих – талантливый писатель-социалист Бреннер.

Но война и резня не должны исключить содружества в будущем. Жестокие войны вели маори и английские поселенцы в Новой Зеландии. Но в какой-то момент стороны осознали бессмысленность противоборства. Маори и пакеха, белые колонисты, заключили мир и создали равноправное общество, несмотря на расовые, культурные, языковые различия между ними.

Спор между евреями и палестинцами шел и на теоретическом уровне. Сионисты доказывали, что палестинцы – это арабы-пришельцы, в то время как евреи – «сыны Израиля», изгнанные из Палестины, возвращающиеся законные дети. Их противники не без оснований оспаривали связь между современными иудеями и древними евреями. Некоторые же, напротив, соглашались с тождеством современных и древних евреев, но дополняли, что «сыны Израиля», древние евреи, тоже были не сахар.

Можно найти доводы в поддержку этих теорий. Сахар или нет, древние евреи были предками палестинцев, и отказываться от них нет резона. Среди просвещенных палестинцев возникло понимание этого. «Еврейская кровь в моих жилах чище, чем у Менахема Бегина», – сказал мне Сулейман Мансур, художник из Бир-Зейта.

Древний Израиль остался в далекой древности, и любой современный народ может лишь условно претендовать на связь с прошлым. Так, итальянцы и румыны ведут свой род от древних римлян, но, слава богу, не спорят за право на город Рим. Иначе мы бы услышали, что итальянцы – потомки ассирийских колонистов и германских варваров, а румыны сохранили все добродетели Нерона и Калигулы. В XIX веке русский историк называл украинцев туретчиной и половцами, захватившими исконно русский Киев, а украинский националист считал, что у москалей – потомков чуди и мордвы – нет права называться русью.

Мне кажется правильным считать палестинцев и евреев двумя ветвями одного народа. Возвращение евреев подобно возвращению блудного сына в родительские пенаты. И хотя братья немало воевали, «своя своих не познаша», мы можем решить наши разногласия, признав наше братство. Но евреи гораздо сильнее, нежели наши местные братья. Поэтому еврейскую гордыню необходимо умерить, чтобы евреи вернулись скромно, как блудный сын к родным братьям, а не дерзко, как законный хозяин к непрошеным гостям.

Идея братства зачахла, хотя и не погибла. Редко увидишь еврея в джалабие, с кафией на голове. Еврейское общество стало все больше европеизироваться, точнее, американизироваться.

Трудно обвинять палестинцев в недружелюбии. Самый неприветливый к евреям и иностранцам район страны – окрестности Наблуса, где жили родичи Иисуса Навина еще до Исхода из Египта. Благодаря своему жесткому недружелюбию этот район сохранил палестинскую самобытность, и раздел 1947–1949 годов позволил палестинцам удержаться там, где более дружелюбные села – вроде Дейр-Ясина около Иерусалима – постигла иная судьба.

У евреев была своя динамика. Евреи повсюду похожи на местных жителей, увлекаются теми же идеями. Сионизм был не чисто еврейским течением, но частью более общих процессов, шедших в западном обществе. Австро-немецкий сионизм Герцля – близнец колониализма Германии, владевшей в те годы Юго-Западной Африкой и Западным Самоа. Сионизм русских евреев начала XX века отчасти питался общерусским интересом к Святой земле, идеями национального возрождения, бурлившими в Российской империи, да и идеями социальной справедливости, искавшими плодородной нивы.

Русские иммигранты начала XX века бредили, подобно русским интеллигентам, идеями труда, возврата к земле, равноправия, социализма. Они создали первые кибуцы. Но эти люди читали в детстве книжки про Виннету, вождя краснокожих, и про последнего из могикан. Всё же – кто знает? – они могли ужиться с палестинцами. Но с началом Первой мировой войны приток русских евреев, носителей социалистических и толстовских идеалов, прекратился. Во второй половине 1920-х годов в Палестину хлынули городские польские евреи, искавшие убежища от дискриминации. Они меньше увлекались идеями несущего избавление труда, а тем более дружбы народов, хотя именно из этой среды вышли пламенные левые социалисты Хашомер ха-Цаир, единственной двунациональной партии, поддержавшей идею двунациональной Палестины.

Польское прошлое сказывалось. При Пилсудском поляки увлеклись идеей колоний, созданием «заморской Польши» на Мадагаскаре. Была даже такая песенка – «Мадагаскар, краина чарна» – о прелестях колонизации. Сионистское движение в Польше было связано с польским колониальным движением, но польские евреи в Палестине преуспели больше, чем поляки на Мадагаскаре. По сей день польские евреи составляют абсолютное большинство среди депутатов кнессета.

На польской почве расцвел и ревизионизм, хотя его идеологом был начитавшийся Николая Гумилева русский еврей Владимир Жаботинский. Ревизионизм проповедовал воинственный подход к палестинцам. «Железная стена», «кровь и пот», «красивый и жестокий» – эти формулы ревизионистского этоса принадлежали правому флангу еврейских колонистов. Ревизионизм не играл большой роли в ранней истории арабско-еврейских отношений, но вписал в эту историю несколько особо грязных страниц.

Если бы в 1920–1930-е годы восточноевропейские евреи больше увлекались идеями близости к земле и природе, если бы «почвенничество» не оказалось в плену правых националистов, а то и просто фашистов, если бы сионисты больше прельщались Азией и реальной Палестиной, идею братства можно было бы возродить. Но в ту пору природу стремились не беречь, а покорять и преобразовывать, как, впрочем, и «диких туземцев». До понимания ценности других культур надо было еще дорасти. Еврейское общество становилось колониальным. Даже идея еврейского труда только способствовала сегрегации.

Идеал Эйн-Синии окончательно рухнул уже после создания Государства Израиль, с появлением масс восточных евреев. Европейские евреи впервые оказались лицом к лицу со значительным восточным населением, которое не могли по идеологическим соображениям сегрегировать, как раньше арабов. Встреча оказалась неудачной, стороны друг другу мало понравились. Подсознательно европейские евреи еще больше отшатнулись от палестинцев. Хаим Нахман Бялик, «еврейский Пушкин», пошучивал: «Не люблю палестинцев, потому что они похожи на восточных евреев». Евреи-горожане из стран Магриба не были похожи на феллахов Нагорья, но евреи знали палестинцев в основном по Яффе и Хайфе.

Когда в 1950-х годах в Израиле возникло «ханаанское движение», бен-гурионовские органы госбезопасности расправились с ним беспощадно. С тех пор и до наших дней в Израиле не проявляли большого интереса к палестинцам. Одни им сочувствовали, другие их ненавидели, никто не видел в них живого народа, который сохранил древнюю культуру Палестины, заведомо превосходящую поверхностную американизированную культуру поселенцев.

Только сейчас, когда впервые с начала XX века в массовом сознании проклюнулись ростки «зеленого» мышления, появилась надежда на братство между палестинцами и израильтянами – не на почве технического прогресса, но на почве общего обожания олив и источников Эйн-Синии.

Отказ от братства привел к ожесточению 1948 года, изменившего Западное Нагорье. До тех пор новые поселенцы-евреи не селились в Нагорье вне Иерусалима и Эциона – исключения, подтверждавшего правило. Нагорье оставалось тем же древним монолитом, с которым столкнулись римляне, византийцы и хиджазцы. Все изменилось в 1948 году.

Часть III. Сосна и олива

Глава XVIII. Источник зла

Расстанемся с живыми деревнями Нагорья, расстанемся с оливковыми рощами, в которых крестьяне собирают осенью нежно-зеленые плоды, расстанемся с родниками, из которых крестьянки черпают воду и пастухи поят овец. Пересечем невидимую линию – «зеленую черту» – и окажемся у западного въезда в Иерусалим, где крутой спуск ведет в широкое вади, долину Кедров. Окрестности Иерусалима – одно из самых красивых мест во всем Нагорье, а эта долина особенно хороша. В двух шагах от шоссе – просторная пещера, у входа в нее растет тенистое дерево. Сядем под дерево и глянем вниз. Мы увидим очаровательную деревушку Лифта. Ее дома гнездятся на крутом склоне вади. В складке горы бьет полноводный источник Эйн-Лифта, называвшийся в библейские времена Мей-Нефтоах; вода его, выходя из красивого сабила, падает в просторный водоем. Внизу, за водоемом, начинаются поля и сады Лифты. Здесь растут огромные смоковницы, оливы, яблони. Узкие тропинки ведут от дома к дому. Дома Лифты не роскошные, но просторные, вместительные, сложенные из крепкого иерусалимского камня, иные – с балконами, с которых открывается прекрасный вид на долину, где меж кустарников бьют родники и растут гранаты.

Теперь подойдем поближе. Деревня мертва! Крыши домов проломлены, многие двери заколочены и схвачены пудовыми замками. Водоем у источника захламлен, и чистейшая живая вода гор не идет к террасам. Смоковницы не обобраны, оливы не обиты и не окопаны. Не видно и крестьян, никто не угостит нас чаем с мятой. Только несколько русских бездомных забивают косяк, да «досы» (религиозные евреи) из города плещутся в водосборнике.

Лифта обезлюдела в 1948 году. Мы оказались на землях широкого клина, вбитого в Нагорье еврейскими армиями во время арабско-еврейской войны за раздел Палестины. На полях мелькают белые платы палестинцев, убирающих помидоры, но это не их урожай, и после работы они возвращаются не в Лифту. Они наемные рабочие. Земли Лифты переданы еврейским поселкам Кесалон, Гиват-Яарим и другим, они-то и наняли безземельных палестинцев работать на земле, которая еще недавно тех кормила.

В одном из домов получше открыт ресторан – здесь обосновался отставной армеец, человек с влиянием. Но это исключение, не правило. Когда в 1970-х годах жители иерусалимских трущоб, восточные евреи, попробовали поселиться в Лифте, их живо выставила полиция. Чтобы другим было неповадно, израильские власти потратили немало средств. Аккуратно проломили крыши домов, взорвали некоторые динамитом, выкорчевали деревья бульдозерами, обнесли дома колючей проволокой.

Перед нами – лицо Накбы[20], страшной катастрофы, постигшей Палестину в 1948 году, катастрофы, сравнимой с нашествием Батыя и Чингисхана, но еще более тяжкой по своим последствиям. Уцелевшие славяне смогли отстроить выжженные села и города, но палестинцы по сей день видят родные руины и не могут подойти к ним. Лифта – одна из 450 палестинских деревень, уничтоженных сионистскими армиями в 1948 году. Половину Палестины постигла участь Атлантиды. В долгой и пестрой истории страны черное пятно Накбы бросает зловещую тень на ее настоящее и будущее. Мы ничего не поймем, пока не узнаем, что произошло в Лифте и ее сестрах по несчастью.

Когда туристы едут на автобусе из Тель-Авива в Иерусалим, они обращают внимание на ржавые БТРы на обочине. Если гид не поторопится, то самый опытный турист или старожил – уже три года в Израиле – рванет к микрофону и расскажет попутчикам, что это зримые следы битвы за дорогу, когда евреи сражались с армиями семи (или девяти) арабских государств, чтобы прорвать блокаду и пробиться в осажденный арабами Иерусалим. Этот простой и внятный рассказ – первое, что заучивают молодые гиды и пересказывают с тем же пылом, с каким раньше рассказывали о Дороге жизни, проложенной в годы блокады Ленинграда через Ладогу.

Пока у нас не выхватили микрофон, спросим: знаете ли вы, в чем разница между театральными декорациями и киношным реквизитом? В театральных декорациях нет подробностей, на них смотрят издалека, а в кинематографе каждый предмет должен быть настоящим. Рассказ о прорыве блокады – театральный, а не киношный. Он рассчитан на туриста, который проезжает мимо БТРов по пути к Стене Плача и в Музей Холокоста.

Но мы-то с вами не торопимся. Вглядимся в подробности. Сражение за дорогу закончилось еще до 15 мая, до ухода англичан. До той поры палестинские крестьяне в одиночку противостояли армиям сионистов. Прежде чем говорить о блокаде, надо сперва сказать, где проходила граница. «Где-то в Иерусалиме», – неуверенно отвечают знатоки. Но нет, разграничительная линия между евреями и палестинцами, установленная ООН, осталась далеко позади, между Тель-Авивом и Лиддой (Лодом). Между рубежом будущего еврейского государства и Иерусалимом пролегало 40 километров, и повсюду стояли палестинские села и города. Но сионисты хотели завоевать Иерусалим, граница их не остановила, а по пути они уничтожили эти селения. Так возник широкий клин Иерусалимского коридора, где и стоит осиротевшая Лифта.

Было бы у сионистов побольше сил, они могли бы также «снять блокаду» с Дамаска, а то и с Москвы, ведь евреи есть повсюду. Впрочем, сионисты и евреев Иерусалима не спрашивали, хотят ли они, чтобы их освобождали от блокады, а спросили бы – ответ был бы отрицательным. Религиозное большинство евреев Иерусалима предпочитали правление англичан, на худой конец – эмира Абдаллы, да и поныне в День независимости Израиля многие иерусалимские евреи вывешивают черные флаги в знак скорби. Их никто не спросил, их просто «освободили». Так Германия могла бы, не спросясь, «освобождать» немецких колонистов Крыма и Украины, которые жили там сотни лет.

Израильский военный историк-националист Ури Мильштейн доказал, что евреи Иерусалима не знали блокады, не знали лишений в те месяцы. По его мнению, «блокада» Иерусалима – один из мифов войны 1948 года, которая, по сути, началась еще 29 ноября 1947 года, когда ООН приняла резолюцию о разделе Палестины. Эта маленькая страна, где жили 1365000 палестинцев и вдвое меньше (608000) евреев, была разделена в соотношении 55:45 в пользу евреев. По резолюции ООН Иерусалим с окрестностями должен был стать международным открытым городом под эгидой мирового сообщества. Центральное Побережье, Долины, Верхняя Галилея и Негев отходили к еврейскому государству; Нагорье, Западная Галилея, Финикийское и Филистинское побережья – к палестинскому.

Резолюция о разделе была подготовлена, видимо, талантливым счетоводом. Возьмите ножницы, карту, счеты и вырезайте как угодно – вам не удастся ее улучшить при условии сохранения видимости еврейского большинства. В еврейском государстве, создаваемом по решению ООН, палестинское население составляло большинство (510 тысяч против 498 тысяч евреев). Чтобы это не бросалось в глаза, авторы резолюции «не учли» 127 тысяч бедуинов, изменив таким образом соотношение: 498 тысяч евреев и 407 тысяч палестинцев. Яффу с ее стотысячным палестинским населением сделали анклавом. Почти все территории, на которых жили евреи, входили в еврейское государство (за исключением Иерусалима и нескольких оторванных и изолированных поселений).

Палестинцы были против раздела страны, против еврейского сепаратизма, но не против евреев-пришельцев. Они считали, что Палестина одна, единая страна и что делить ее не следует. Они сравнивали себя с подлинной матерью из притчи о суде Соломона, с той, что не соглашалась, чтобы ее детище разрубили пополам. Они не верили в оправданность раздела. Через десятки лет, после 1967 года, израильтяне пришли к сходной позиции. С небольшой разницей: если палестинцы предлагали евреям равноправие в общем государстве, сионисты создали государство апартеида, в котором у палестинцев нет прав.

Резолюция о разделе была несправедливой к палестинцам и щедрой к евреям. Сравним Хайфу и Иерусалим. В Хайфе жили 100 тысяч палестинцев и 100 тысяч евреев, рядом были еврейские земли – ООН отдала Хайфу евреям. В Иерусалиме насчитывалось 100 тысяч евреев (в основном религиозных антисионистов) и 100 тысяч палестинцев (в границах ООН), город окружали палестинские села – ООН решила сделать Иерусалим международным городом.

План ООН был разработан как «лучший из возможных для евреев», но сионисты хотели большего. План был «лучшим из возможных» только при минимальном соблюдении прав человека, а соблюдать права палестинцев сионисты не собирались. Поэтому они приступили к выполнению плана «Д». План «Д» предусматривал массовое изгнание палестинцев и разрушение сел. Границы раздела, одобренные ООН, при этом вообще не учитывались. Обещание уважать права коренного населения, данное еврейскими представителями в ООН, оказалось обманом.

Бои за Иерусалимскую дорогу происходили в начале апреля 1948 года. На самом въезде в Иерусалим, напротив Лифты, туристов встречает огромный знак «Сады Сахарова». Он был установлен в ранние годы перестройки, когда академик Сахаров и близкие ему круги добивались для советских евреев свободы выезда в Израиль. И вот ирония судьбы: аллея Сады Сахарова ведет на кладбище, в психушку и в Дейр-Ясин.

У смерти много имен. Для поляков она звалась Катынь, для палестинцев – Дейр-Ясин. В ночь с 9 на 10 апреля 1948 года отряды сионистских боевиков Эцель (Иргун) и Лехи напали на это мирное палестинское село и вырезали его безоружных жителей. В Дейр-Ясине были убиты 245 палестинцев, мужчин, женщин и детей. Командиры бандформирований Менахем Бегин и Ицхак Шамир стали со временем (каждый в свой черед) премьер-министрами Израиля.

Помню, с каким недоверием читал я, тогда еще живший в Советском Союзе, рассказы о Дейр-Ясине. «Советская пропаганда», – думал я и отметал описания резни, как вымысел. Понадобилось много лет, много книг, много документов, чтобы я понял: нет, Дейр-Ясин не выдуман Политбюро или Арафатом.

Подробные описания резни в Дейр-Ясине можно найти в нескольких вышедших в Израиле и за рубежом книгах, в частности в написанной с большой симпатией к Израилю, но довольно объективной книге Доминика Лапьера и Ларри Коллинза «О Иерусалим!». Авторы цитируют командира главной еврейской военной группировки Хагана, Давида Шалтиэля, который назвал Дейр-Ясин «мирным и дружелюбным» (по отношению к евреям). Дружелюбие селу не помогло. После короткого штурма боевики захватили его и собрали жителей. Коллинз и Лапьер пишут:

Молодожены, вместе с 33 соседями, были среди первых жертв. Их выстроили у стенки и расстреляли… Двенадцатилетняя Фахими Зейдан, одна из выживших, рассказала: «Евреи поставили всю нашу семью к стенке и стали нас расстреливать. Я была ранена в бок, но большинство нас, детей, спаслись, потому что мы прятались за спинами родителей. Пули попали моей четырехлетней сестре Капри в голову, моей восьмилетней сестре Сами – в щеку, моему брату Мохаммеду, семи лет, – в грудь. Но все остальные были убиты». Халим Эл заявила, что видела: «…человек загнал пулю в шею моей сестре Сальхие, которая была на девятом месяце. Затем он распорол ей живот ножом». <…> Нападавшие убивали, грабили, насиловали. Они рвали уши, чтобы легче было снять серьги.

Первым на место резни прибыл представитель Международного Красного Креста, швейцарец Жак де Ренье. Он свидетельствует в своем дневнике:

Я увидел людей, врывавшихся в дома, выскакивавших оттуда, они были с ружьями, автоматами, длинными арабскими ятаганами. Они казались полоумными. Я видел красивую девушку с окровавленным кинжалом в руках. Я слышал крики. «Мы подчищаем очаги сопротивления», – сказал мне мой приятель, немецкий еврей. Я вспомнил эсэсовцев в Афинах. К своему ужасу, я наблюдал, как молодая женщина заколола ножом старика и старуху, жавшихся к порогу их хижины… Повсюду лежали трупы. «Подчищали» ружьями и гранатами, а завершили работу ножами, это было видно всем… Я нашел труп женщины на восьмом месяце беременности, убитой выстрелом в живот – в упор.

Срочно вызванный заместитель командира Хаганы Ешурун Шиф признавал: «Террористы из Эцель и Лехи предпочли убить все живое». На его глазах тела жертв были отнесены в каменоломню, облиты бензином и подожжены. Элиягу Ариэли, прибывший в Дейр-Ясин с отрядом Гадны, еврейских пионеров, сообщил: «Убитые, за немногими исключениями, – старики, женщины и дети… Никто не погиб с оружием в руках». Британская полиция – до ухода англичан оставалось еще больше месяца – провела расследование и установила: «Нет сомнения, что нападавшие евреи совершали зверства сексуального характера <…> школьницы были изнасилованы, а затем зарезаны <…> младенцы убиты <…> мочки ушей у женщин порваны – чтобы сорвать серьги».

Боевики добили бы всех – а в Дейр-Ясине жило более 700 человек, – но прибежали жители ближнего еврейского поселения Кфар-Шаул и остановили резню. Еще несколько десятков пленных боевики посадили на грузовик, провезли с триумфом по еврейским кварталам и расстреляли. Пятьдесят пять уцелевших сирот довезли до Старого города и там отпустили – их собрали и поместили в существующий по сей день рядом с «Американской колонией» приют Дар-эль-Тифл, где о них позаботилась Хинд Хусейни.

Не ищите этих цитат в русском «сокращенном» переводе книги «О Иерусалим!», выпущенном издательством «Алия», которое издает книги для просвещения иммигрантов. Символично, что политика этого издательства, как и вся деятельность во благо русского еврейства, координировалась в 1970-е годы доктором Лапидотом из Тель-Авивского университета, участником резни в Дейр-Ясине. Его назначил на этот пост бывший командир по Эцель, Менахем Бегин, доживавший свои дни в квартире с видом на Дейр-Ясин.

Бегин гордился «штурмом Дейр-Ясина» и его результатами: он помог «очистить страну от арабов». «Поздравляю с замечательной победой, – писал он боевикам, – вы творцы истории Израиля». Официальное еврейское руководство поначалу заявило, что резня – дело рук самих арабов. Но присутствие международных наблюдателей и английских властей заставило сионистов избрать другую стратегию.

Давид Бен-Гурион извинился перед эмиром Абдаллой. «Эту кровавую бойню, порочащую имя каждого честного еврея, учинили гнусные раскольники и террористы», – отчеканил он. Его ответом и по сей день гордятся сионисты-гуманисты, особенно за рубежом.

– Это ужасная, страшная история, – сказал мне один еврей-гуманист, когда я показал ему руины Дейр-Ясина. – Но террористов осудил Бен-Гурион, и они были наказаны.

– Да, – ответил я, – они понесли заслуженное наказание и заняли высшие государственные посты.

Бен-Гурион умолчал о том, что «раскольники и террористы» действовали в полном согласии с общим еврейским военным руководством. Захват Дейр-Ясина был согласован с Хаганой, пулеметы которой встретили очередями бежавших с места бойни крестьян между Дейр-Ясином и Эйн-Каремом. Ури Мильштейн утверждает, что большинство жертв Дейр-Ясина погибли именно от рук солдат Бен-Гуриона, и подчеркивает, что «официальные» сионистские военные группировки также убивали мирных жителей и что резня в Дейр-Ясине не была ни первой, ни последней.

За два месяца до Дейр-Ясина, 14 февраля 1948 года, боевики социалистического Палмаха напали на деревню Саса, в Верхней Галилее, и подорвали 60 домов с мирными жителями. На юге Нагорья, в селе Даумие, десятки крестьян были убиты, а их тела брошены в водосборник 28 октября 1948 года. Расследовавшей эту, замятую в свое время, историю израильской журналистке Юле Хаар-Шефи удалось обнаружить в яме скелеты убитых, в том числе детские. Крестьян Даумие убили солдаты 89-го батальона под командованием одноглазого Моше Даяна и Ицхака Садэ, то есть не «раскольники и террористы», но основная, «правительственная» сионистская военная группировка. Власти скрыли резню, село стерли с лица земли динамитом и бульдозерами, и на его месте построили еврейский поселок Амация. Абба Эвен, на протяжении многих лет министр иностранных дел Израиля, с трибуны ООН отрицал сам факт существования села Даумие.

Жертвами массовой резни стали мирные жители сел Илбун, Сафсаф, Джиш и других. «Евреи совершали нацистские зверства. Это не дает мне спать спокойно. Надо это скрыть от внешнего мира, но расследовать», – заявил министр Аарон Зислинг на заседании правительства 27 июня 1948 года. Расследование было произведено (генпрокурором Яаковом Шимшоном Шапира), но результаты его не опубликованы.

В январе 2000 года газета «Маарив» опубликовала исследование Теодора Каца, члена кибуца Магаль, о резне в селе Тантура. Двадцать второго мая 1948 года в село вошла дивизия «Александрони». Крестьяне разбежались по домам и сидели запершись. Солдаты прошли по домам, кое-где мужчин убивали прямо на месте, прочих собрали на кладбище Тантуры и заставили рыть себе могилы. Потом палестинцы были расстреляны группами по десять человек. Хорошеньких девушек оттаскивали в кусты; родных, пытавшихся за них заступиться, пристреливали на месте. С женщин сорвали украшения и отпустили в село Фурейдис, где многие из них живут и поныне.

Село Тантура находилось на берегу моря, напротив еврейского городка Зихрон-Яаков. Оно славилось своими арбузами. Жители рыбачили, работали на фабрике по производству бутылок для винодельни Зихрона. Фабрика уцелела и по сей день, возле нее гиды рассказывают туристам – нет, не об уничтоженном селе, но о виноделах Зихрона. Помянем их добрым словом: именно жители Зихрона остановили резню в Тантуре (и соседнем Фурейдисе), и поэтому многие крестьяне уцелели.

Резня происходила во взятых евреями городах. Одиннадцатого июля 1948 года бригада «Ифтах» вошла в Лидду (Лод), многотысячный город с крепким христианским и мусульманским населением. Часть жителей бежала, оставалось около 30 тысяч человек. Евреи обрушились на город и убили 250 человек, потеряв двух бойцов. Это называется «битва за Лод», или «подавление мятежа в Лоде». Тысячи палестинцев ушли в изгнание по дороге на Рамаллу; депортацией командовал Ицхак Рабин.

Не единственный, не первый и не последний, Дейр-Ясин стал символом Накбы, страшной катастрофы палестинского народа. Сионисты посчитали своим долгом отрицать Накбу, как старые наци отрицают Холокост. Не прошло и года после резни и извинений, и в пустующие дома стали заселять новых иммигрантов. Мартин Бубер, образцовый сионист-гуманист своего времени, автор «Хасидских преданий», написал в открытом письме Бен-Гуриону: «Убиты сотни невинных людей, детей, женщин. Это черное пятно на совести еврейского народа. Не трогайте эти дома и земли». Бен-Гурион не ответил. Гостями на новоселье в Дейр-Ясине были министры, главные раввины, мэр Иерусалима. Играл школьный оркестр.

Над Дейр-Ясином памятника нет, но увидеть Дейр-Ясин нетрудно – поезжайте мимо садов Сахарова, мимо кладбища, и вы узрите обширную территорию, окруженную забором. Это психиатрическая лечебница открытого типа «Кфар Шаул», в прошлом – Дейр-Ясин. На территории сохранились дома крестьян. Раз в году уцелевшие жители и их потомки приходят почтить память погибших. Можно увидеть дома Дейр-Ясина и с горы Герцля, где находится мемориал Холокоста.

А можно поступить еще проще. При посещении мемориала Холокоста «Яд ва-Шем» пройдите по темным коридорам детского павильона и, ступив на свет божий, поднимите глаза: холм к западу, в отдалении напротив вас и будет Дейр-Ясин.

У Лифты и Дейр-Ясина – 450 сестер. Мы сталкиваемся с ними повсюду, в первую очередь – в Иерусалимском коридоре. Нет ничего краше и грустнее, чем руины палестинских сел. Они всегда построены в чудесных местах, и разрушение придает им особенную, нездешнюю красоту.

Вот грустные и прекрасные руины маленького горного села Сатаф. Они находятся на крутом склоне глубокого Вади-Сорек. Оранжевый указатель на Сатаф стоит на развилке Цова – Кастель – Эйн-Карем, а оттуда новая хорошая дорога спускается серпантином прямо до заброшенного села. Оно хорошо сохранилось, как будто на него сбросили нейтронную бомбу: все в целости, только людей нет.

В Сатафе два красивых источника. Туда легко подъехать и понять, как эта горная деревня обеспечивала себя водой. У первого источника – большой водосборник, на дно его спускаются ступени. Из водосборника канавы отводят воду вниз, к посадкам. Дети могут легко залезть в пещеру источника через туннель, а родителям проще пройти через пролом. Летом лазить по туннелям источников – одно наслаждение. В них прохладно, журчит вода, заодно удается и искупаться. Интересно пройти карстовым ходом подземной реки или спуститься по шахте к воде. Для этого не нужно быть циркачом или спелеологом, обычно такие переходы не сложны. Туннели прелестны, хорошо обработаны, заботливо ухожены. Знакомство с ними подскажет вам, сколько трудов и забот приложили горцы, чтобы добыть драгоценную воду.

Первый источник Сатафа, Эйн-эль-Балад, прямо у входа в деревню, поведает вам все, что нужно знать об источниках. Из скалы вытекала вода, и крестьяне прорубили туннель в поисках главного потока. Поиски эти выдались непростыми, о чем свидетельствуют глухие тупиковые отростки туннеля. Несколько раз камнерубы ошибались, теряли струю и возвращались, начинали все заново. Наконец им удалось нащупать подземную пещеру, образованную карстовым процессом. Камень гор Иудеи мягок – это не северный гранит, – и вода легко точит его, образуя подземные пустоты, реки, пещеры. В пещере возник естественный коллектор воды. В нее опустили вертикальный колодец, а по основному выходу вода продолжала течь переливом в водосборник.

Второй источник, Эйн-аш-Шаркие (восточный), с другой стороны деревни, вытекает из большой и круто уходящей вверх пещеры и образует озерко, покрывающееся летом зеленой тиной. Крестьяне Сатафа, конечно, отводили воду к своим посадкам. И в пещеру второго источника легко влезть, подняться с фонарем по некрутому ходу. В том месте, где ход кончается, нужно приподняться и подтянуться, и вы окажетесь в просторной подземной полости, куда очень приятно наведаться летом.

Сатаф стал национальным парком. На террасах растет виноград, как до 1948 года. Канавки, несущие воду, отремонтированы, источник не захламлен. Набитого соломой чучела палестинца у источника, правда, не поставили.

Дома Сатафа полуразрушены, но еще держатся. После изгнания палестинцев Еврейское агентство попыталось поселить в Сатафе еврейских иммигрантов из стран Востока, но те здесь не задержались – убежали в маабарот, как назывались лагеря для приема еврейских иммигрантов, предки караванных городков 1990-х годов. Поэтому деревню передали армии и здесь в начале 1950-х годов тренировались в своей смертоносной науке солдаты 101-й части, спецотряда коммандос, который совершал карательные акции в тылу врага, налеты и убийства на тогда не оккупированном Западном берегу – вершил возмездие за кровопролитные налеты палестинских федаинов, мстивших за разрушение своих деревень, вроде Сатафа.

Неподалеку от Сатафа источник Эйн-Джоз, окруженный ореховыми деревьями и миндалем, бьет маленьким райским ключом у основания горы, на вершине которой разбит национальный парк. К нему ведет проселочная дорога, начинающаяся напротив кибуца Цова. До 1948 года это был обжитый уголок с аккуратными террасами, акведуками, фруктовыми деревьями, но сейчас даже следа домов не осталось. В последнее время его аккуратно прибрали и переименовали в Эйн-Таясим, источник Летчиков. Растет в тех местах и лимон, и потому родник называют также Эйн-Лимун.

Сладчайший источник Эйн-Таннур растекается ручьем по неширокой долине, мимо руин села Алар. Вот здесь, у этого ручейка, где растет огромная смоковница, роняющая зрелые смоквы в его воду, я хотел бы родиться – но тогда я оказался бы в лагере беженцев Дехейше и мог бы только, как и сейчас, прийти и поглядеть на развалины родного дома, плавно переходящие в руины времен крестоносцев. Земли этой маленькой долины, где жило и кормилось несколько сот феллахов, получил соседний мошав, шестьдесят марокканских семей. Плоды убирают беженцы из Дехейше. Стада поселенцев пасут пастухи Хевронских гор. В последнее время здесь все чаще мелькают рабочие из Таиланда и Китая, импортированные взамен палестинцев.

Другая разрушенная деревня находится у самой железной дороги, турецкой постройки полотна, соединившего Яффу и Иерусалим и предвосхитившего Хиджазскую трассу на Медину. Это Дейр-аш-Шейх, маленькое село, посреди которого лежат развалины древнего монастыря, превратившиеся со временем в вели, центр паломничества для крестьян окрестности. Сейчас вели заброшен, его стены исписаны граффити израильских школьников. Но вокруг по-прежнему растут оливы, посаженные жителями до 1948 года.

От Дейр-аш-Шейха вверх идет вади, полное следов погибшей жизни – здесь источники Эйн-Кталав крутили жернова мельниц до 1948 года. У источников растет красный кталав, не такой большой, как у Эйн-Киньи. Еще выше – старинное строение у источников Эйн-Гиора. Это красивое, посещаемое место, где хорошо сохранились уже знакомые нам элементы палестинской ирригационной системы: водосборники, каналы, туннель источника, вертикальная шахта и прочее. Нет только людей, создавших и поддерживавших это место.

На краю Иерусалима, против мошава Ора, где раньше стояло село Эль-Джура, внизу, в глубоком ущелье, круто спускающемся к Вади-эль-Вард, бьют три родника, из которых самый красивый – верхний, а самый большой – нижний, Эйн-эль-Балад, источник села Валаджа. Хотя село разрушено, у его водоема мы встречали пастухов Валаджи, и те рассказывали его грустную историю, показывали свои дома и позволяли моему сыну погладить ягненка. Валадже страшно не повезло. В 1948 году жители ее отступили недалеко – на несколько сотен метров, на другую сторону железной дороги, и построили деревню заново. С годами выяснилось, что их новая деревня находится на израильской территории, к западу от «зеленой черты». Вместо того чтобы под фанфары выдать им израильские документы, в 2000 году тогдашний мэр Иерусалима Эхуд Ольмерт – будущий премьер-министр Израиля – признал дома Валаджи построенными без разрешения муниципалитета и послал к ним бульдозеры. Это мне напомнило замечание капитана Врунгеля: как закинут исландцы сети – идет им исландская селедка, а голландцы как ни стараются, все им попадается голландская селедка. Так и у нас. У палестинцев – где бы они ни построились – застройка всегда незаконная, и всегда ей угрожает дамоклов резак израильского бульдозера.

Красивый источник отмечает местоположение древнего села Кабу, неподалеку от поселка Мево-Бейтар. Он бьет в узком вади. Над источником стоит дом, туннель отводит воду в водоем. Чтобы добраться до его ледяной влаги, обычно приходится спуститься в вертикальную шахту, на дно, где она образует озерко. Только в незасушливые годы вода выливается наружу. Рядом посадки, прекрасно сохранившиеся террасы. Кажется, только вчера крестьяне Кабу ушли отсюда. С другой стороны от Мево-Бейтара – руины села Кафр-Сум (Кфар-Цом). Источники его не пересыхают и летом. Вокруг лежат заброшенные плодовые сады. Один из источников закован в бетон, с тех пор как еврейские поселенцы задумали использовать его воду. Сейчас он заброшен.

Против мошава Нес-Харим располагаются большой родник и руины села Бейт-Атаб, несколько напоминающего Субу – и тут был когда-то замок крестоносцев. Источник Бейт-Атаба – крупный, полноводный, с длиннейшим туннелем и акведуком, сабилом и несколькими домами, украшавшими его. Рядом с ним лежат руины села Сифла, с его источником, скрывающимся в пещере, в которую можно заползти, хоть это и трудно. Летом вода не выливается из грота, запрятанного меж огромных скал.

Против мошава Мата видны руины села Дейр-Абан, стоявшего на северном берегу вади, – Мата угнездился на южном. На вершине вы найдете следы кладбища, край фундамента, замечательную гранатовую рощу, плоды которой собирают лишь случайно забредшие путники.

В долине Эла, где пасутся быки кибуца Нетив-35, было большое и древнее село Бейт-Натиф, изображенное еще на карте из Мадабы[21]. Тут сохранились колодцы, священная роща с огромными соснами, совсем не похожими на чахлые посадки Еврейского национального фонда, Керен каемет.

Весной ковры полевых цветов покрывают террасы, где стояли дома села Акор. И так повсюду в Иерусалимском коридоре. Какое еврейское поселение ни возьми, все они выросли на месте разоренных палестинских деревень, кормивших куда больше людей. В одном Бейт-Атабе было больше людей, чем во всех нынешних еврейских поселениях этого района. Везде тут можно увидеть подлинную трагедию Палестины, трагедию необработанной земли, трагедию изгнанных крестьян.

Но и захватчикам не было суждено спокойно наслаждаться плодами своего грабежа. Из разрушенных домов Лифты вышло «еврейское подполье» – группа, устраивавшая взрывы в мечетях и церквах в начале 1980-х годов. В сотнях поселков и городков, таких как мошав Маоз-Цион, возведенных на месте разрушенных арабских сел вроде Кастеля, вырос новый этнос, готовый отнять страну Израиля у победителей 1948 года, – израильский восточно-еврейский народ. Шизофрения оказалась заразной.

Глава XIX. Большой дележ

Подлинная трагедия палестинцев не оккупация 1967 года, но изгнание 1948-го. Превращение Рамаллы в столицу мини-Палестины и воцарение Арафата не помогут крестьянам Сатафа, Кастеля, Лифты. Для палестинцев право вернуться в родные села куда важнее, чем независимость. Но израильтяне предпочитают говорить о будущем территорий, оккупированных в 1967 году, а не о сотнях разоренных сел и их бездомных жителях. От левой партии Мерец до правой Ликуд, израильтяне едины и не готовы к уступкам в этом вопросе. Все войны Израиля происходили из-за нежелания вернуть беженцев. Сколько бы ни договаривались израильские и палестинские руководители, не миновать будущих войн, пока эта проблема не будет решена. Что же стало с жителями этих сел и сотнями тысяч других палестинцев, изгнанных из Рамле, Лода, Яффо, Хайфы и прочих городов?

Этническая чистка 1948 года прокатилась по всей стране. Палестинские крестьяне бежали от еврейских армий в безопасные районы, ожидая конца боев. Тех, кто не хотел уходить, изгоняли в массовом порядке наступавшие войска, а зачастую просто пристреливали на месте.

Семьсот пятьдесят тысяч человек оказались в лагерях беженцев в Газе, в горах, в Заиорданье, в Ливане и Сирии. Увидеть лагеря несложно. Когда вы подъезжаете к Иерихону с юга, вашему взгляду открываются ряды мазанок – это остатки лагеря беженцев. Они тянутся вверх до горного ущелья, откуда вытекает поток Кельт, продолжаются и к северу от Иерихона, где следуют густой чередой вдоль дороги на Джифтлик. Если это не ад, то, по крайней мере, его хорошая имитация. Представьте себе, что это вас вышвырнули из дома у источника Лифты и Сатафа, что вам пришлось жить в этой мазанке, делить одну комнату с десятью братьями, что вы можете увидеть в бинокль проломленные крыши своего дома по ту сторону «зеленой черты», и вы поймете, откуда взялось палестинское Сопротивление, палестинский терроризм.

Впрочем, не знаю, поймет ли меня читатель-еврей. В нашей семье за последние несколько поколений многим пришлось оказаться беженцами. Я заметил, что евреи вообще не в силах уразуметь, что тут такого удивительного и необычного. Непонимание это основано на личном опыте и национальном характере. Трудно найти еврея, который не испытал бы переезда либо потери имущества лично или, по крайней мере, не слыхал бы об этом от отца или деда. Поэтому евреи довольно спокойно относятся к изгнанию 1948 года, ставя себя на место беженцев и думая: «Что бы я сделал на их месте? Отобрали землю и дом? Прогнали? Займемся чем-нибудь другим, пошлем детей в университет, откроем магазин, сменим специальность…»

Существование людей, прикипевших к земле, непонятно еврею. Наша еврейская любовь к стране Израиля довольно абстрактна, наш патриотизм достаточно новый и общий. Практически любой израильтянин менял место жительства или может изменить его без особого труда. Наши кибуцы, мошавы, города вполне взаимозаменяемы. Короче, уже тысячи лет евреи живут с мыслью о возможном передвижении, это у нас в крови.

Палестинцы в этом смысле антиподы израильтян. До недавнего времени палестинцы не знали национализма, этого дитяти современности. Как человек коммунистического будущего, феллах из Лифты или Ясифа считал себя в первую очередь патриотом своей семьи, а во вторую и последнюю – патриотом Лифты или Ясифа, своего села. Переезд из Лифты в Ясиф был бы почти невозможным для нашего феллаха. Идея войны за Нагорье, а не только за свое село, ему не ясна. Крестьяне Нагорья живут в своих селах испокон веков в подлинном смысле этого слова. Многие из их семей, возможно, осели в родных местах пять тысяч лет назад и с тех пор обретались у одного и того же родника. Поэтому травма их изгнания уникальна и непонятна для горожан. Поэтому и по прошествии многих лет палестинцы ощущают себя беженцами.

На краю Вифлеема, вдоль Хевронской дороги, к югу от города, высится красивый холм, на макушке его выросла роща. Это Эр-Рас, место малой святыни. На обдуваемой ветрами вершине сохранились остатки водосборника. Сюда приходят играть дети из лагеря беженцев Дехейше, который находится к югу от холма, на равнине. Я спросил их, откуда они родом. Они назвали деревни, руины которых я посещал: Лифта, Дейр-аш-Шейх, Бейт-Итаб. Они всё помнят, они иногда ездят туда с родителями посмотреть на разваливающиеся дома и на неокопанные оливковые деревья. Оттуда они возвращаются в свой лагерь. В годы прямого израильского правления его окружили металлической сеткой с колючей проволокой поверху, как вольер для диких зверей. Узкие кривые улицы проползают между нищими домами. Беженцы ютятся по десять человек в комнате, по воду ходят к водокачке на углу.

На дороге из Натании в Себастию, сразу за «зеленой чертой», находится лагерь Нур-Шамс, в Наблусе – непокорный Тель-Балата, между Иерусалимом и Вифлеемом – Аида, за Рамаллой – Джалазун. Хотя положение беженцев в лагерях Нагорья ужасно, еще хуже обстоит дело в Газе, куда были согнаны, как в резервацию, сотни тысяч крестьян и горожан из Яффы, Рамле, Лидды, из сотен деревень, ставших стройплощадками для кибуцев и мошавов, с их самодовольными сторонниками мира за чужой счет. Проезжая мимо пустоши с колючками кактуса сабры, путник иногда задумывается: как много свободного, пустого места в Святой земле. Газа – это оборотная сторона медали. Там находятся бывшие обитатели пустошей, поросших колючей саброй.

Газа – израильский ГУЛАГ. Бен-Гурион и его Мапай (Рабочая партия Эрец-Исраэль), сверстники Джугашвили, создали его, по нехватке места, за границей, к востоку от «зеленой черты». Если у Сталина десять процентов населения оказались в лагерях, то у Бен-Гуриона на щепки при рубке леса пошли все шестьдесят.

В 1948 году в Газе жило 20 тысяч человек. За год население удесятерилось. Сектор Газы стал одним из фокусов человеческого несчастья. После 1967 года, когда беженцы снова оказались под тем же правлением, что и бывшие их земли, в Газе вспыхнуло движение Сопротивления. Израильтяне, наивно полагавшие, что изгнание 1948 года – древняя история, приезжали туда за покупками и находили смерть – без вины виноватые. Лагеря беженцев в Газе были так же автономны, как в Ливане. Затем израильские власти приняли ряд крутых мер: снесли часть домов, проложили дороги для патрулей, разрешили беженцам строиться в пределах сектора Газы. Наконец генерал Шарон замирил Газу, сопротивление было сломлено, беженцы похоронили надежды на возврат в родные села или отложили их в долгий ящик. Надо было жить дальше. И они стали жить. До начала интифады Газа поставляла ежедневно тысячи рабочих рук в Тель-Авив, Яффу, Реховот, в еврейские села – куда угодно, где нужны люди, готовые исполнять тяжелую работу за треть платы, причитающейся еврейскому рабочему.

«Эксплуатация рабочего в капиталистическом обществе ужасна. Ужаснее ее только одно – когда тебя не хотят эксплуатировать», – говорит старая шутка. (Это и случилось в 1992 году, когда правительство Рабина приняло стратегическое решение исключить палестинцев из народного хозяйства, держать их за колючей проволокой резерваций, пока совсем не присмиреют, а вместо них импортировать тысячи китайцев, таиландцев, румын, украинцев и русских. Та легкость, с которой многим этническим русским удается эмигрировать в Израиль, не должна их обманывать. Израильтяне решили смотреть сквозь пальцы на их происхождение, чтобы с их помощью вытеснить палестинцев.)

Как пошли на такое израильтяне? Подобно всем ярым националистам, они возмущены самой идеей приравнивания своего к чужому. Хороший человек хорошо относится к животным, но есть граница хорошему отношению. Как бы крестьянин ни любил барашка или поросенка, он его спокойно зарежет к праздничному столу. Нас не мучат угрызения совести, если мы сталкиваем кошку с насиженного места на диване. Так и израильтяне спокойно относятся к изгнанию палестинцев в 1948 году. Раз уж земли палестинцев нам понадобились, значит, палестинцы должны были оставить их, освободить жизненное пространство.

Есть еще одна причина, почему израильтяне не понимают трагедии беженцев. Отличительная черта израильского национального характера – вера в собственную правоту. Старое самоназвание Израиля – адат цадиким (община праведников) – воспринимается многими израильтянами всерьез. Прав, видимо, Фрейд: лишенные мифа отцеубийства и богоубийства, евреи лишены и чувства вины. Это свойство раскрывает характерный анекдот. Что сделает англичанин, наступив кому-нибудь на ногу? Извинится. А русский? Пройдет мимо, прикинувшись, что ничего не заметил. Израильтянин же закричит: «Что ты ноги подставляешь?»

В блистательном романе Аниты Лус «Джентльмены предпочитают блондинок» описывается встреча Блондинки и д-ра Фрейда:

Он был заинтригован девушкой, делавшей все, что ей хочется. Он спросил меня, неужто я никогда не хотела чего-нибудь, чего все-таки не сделала, например застрелить кого-нибудь. Я сказала, что застрелила, только пуля прошла сквозь легкое м-ра Дженкинса и вышла наружу. Д-р Фрейд уставился на меня и признался, что думал, будто такого не бывает. Оказывается, я редкий случай. Д-р Фрейд сказал, что мне нужно обзавестись несколькими сдерживающими факторами, чувством вины и выспаться.

Подобно Блондинке Аниты Лус, израильтяне лишены чувства вины и не знают сдерживающих факторов. Нет такого деяния – от пиратства до убийства, – которое показалось бы неприемлемым большинству из моральных соображений, если оно идет на пользу дела. Желающий может объяснить это тяжелой историей еврейского народа. Большинство израильтян не испытывают угрызений совести при виде разоренных сел и конфискованных полей, да и любых других следов чинимого ими беззакония.

Есть и более практическое основание – участие в большом дележе. После массового изгнания в руках евреев оказалось все достояние палестинцев. На территории, занятой Израилем в 1949 году (21 тысяча квадратных километров вместо 14 тысяч по резолюции ООН), 90 % всех земель принадлежали палестинцам. Остались несчетные дома, техника, скот. Люди бежали, оставив все, иногда не успев снять суп с огня. Израильские власти позарились на чужое добро. Начался грабеж. Израильский историк и журналист Том Сегев посвятил этой теме книгу «1949». Он описывает, как набросились израильтяне на имущество соседей.

Первыми начали грабеж солдаты. «Только из одной Лидды армия вывезла 1800 грузовиков награбленного добра на продажу», – сообщил Бехор Шитрит, член правительственной комиссии по бесхозной собственности. Комиссия инвентаризировала попавшееся ей добро в Рамле и Лидде и насчитала 45 тысяч домов и квартир, 7 тысяч магазинов и мастерских, тысячу складов. Земли с посадками простирались на 800 тысяч акров. Девятого января 1949 года писатель Моше Смилански отмечал в «Гаарец»: «Всех охватило безудержное стремление к грабежу. Мужчины, женщины, дети накинулись на трофеи. Они срывали и уносили двери, окна, черепицу с крыш, барахло». Созданный правительством Опекунский совет, призванный присматривать за бесхозным имуществом, – «Апотропус» – стремился упорядочить грабеж, но не мог с ним справиться. Ковры, мебель, украшения растащили еще до того, как «Апотропус» сумел прибрать их к рукам.

Движимость, попавшая в руки Опекунского совета, распродавалась или раздавалась среди приближенных к кормушке. В банках Хайфы осталось полтора миллиарда фунтов стерлингов, принадлежавших палестинцам. Их взяло себе правительство Израиля. В квартал Аджами в Яффе, где стояли роскошные дворцы палестинской знати, приходили евреи и захватывали дома, превращая их в коммуналки. Присутствие хозяев их не останавливало. Палестинцев «уплотняли» или выгоняли. Власти раздавали квартиры и дома попроще иммигрантам, а сливки оставляли себе.

Интеллектуалы из Еврейского университета, люди, близкие к власти, последовательные борцы за мир завладели шикарными виллами палестинской знати, врачей, ученых, бизнесменов. Так сформировалось новое население фешенебельных палестинских кварталов Иерусалима: Тальбие, Греческой и Немецкой колонии, Катамона. Не постыдился въехать в чужой дом и Мартин Бубер, «еврейская совесть». Судьи Верховного суда, отстаивавшие законность конфискаций по национальному признаку, тоже получили отборные особняки.

Один из самых красивых уголков Западного Иерусалима – Тальбие. Он расположен между иерусалимским театром и улицей Жаботинского. Каждый дом здесь произведение искусства. Тот, что стоит рядом с театром, с цветной майоликой по верху фасада, назывался когда-то «вилла Гарун аль-Рашид», по имени халифа из «Тысячи и одной ночи». Во времена британского мандата палестинские хозяева сдавали его командующему английскими ВВС в Палестине, а в 1948 году его конфисковало израильское правительство и поселило там Голду Меир. У нее после этого имелись все основания утверждать, что «палестинцев не существует». Дома в этих районах отменные, прочной каменной кладки, надежные, утопающие в садах.

Мы снимали один такой на улице Узия, в Катамоне. Это был прекрасный дом, в его толстых каменных стенах летом всегда было прохладно, а зимой, что греха таить, довольно холодно. Окна открывались в сад, и после Пасхи в мой кабинет врывался шесек (ветви чишкового дерева, мушмулы). Его желтоватые нежно-округлые плоды напоминали абрикосы с удивительно гладкими косточками.

Росли у нас в саду и пальмы, но они не плодоносят на высоте Иерусалима. В сад спускалась широкая лестница, переходившая в веранду. Посреди каждого этажа располагался большой зал, от которого во все стороны разбегались комнаты. Потолки высокие, окна – просторные, масса воздуха, отличное убежище от жары.

Судьба нашего дома была типичной: его построил знатный палестинец для своего сына. Когда в 1948 году Хагана атаковала Катамон, хозяин был вынужден бежать под защиту крепостных стен Старого города, его разграбленное и конфискованное жилище власти передали торговцу с рынка Махане Иегуда. Позднее дом унаследовали и поделили дочери торговца. Одна из них сдала нам квартиру и уехала в Америку. (Хорошие американцы после смерти попадают в Париж, шутил Оскар Уайльд. Хорошие израильтяне – в Америку. Богатые израильтяне обычно посылают туда детей – учиться и жить.)

Было это много лет назад, но г-жа Рихтер в Лос-Анджелесе, наверное, и по сей день получает свои тысячи долларов в год – квартплату из Иерусалима. Не знаю, в каком лагере беженцев живет хозяин дома. Мы провели там три счастливых года, а затем г-жа Рихтер выбросила нас и взяла другого жильца, который платил ей прямо в Америке. В Израиле практически нет законов, защищающих права съемщика, хозяин квартиры может вышвырнуть его в любой момент, а суды всегда держат сторону домовладельца, руководствуясь классовым чутьем.

Жили мы и в сказочном дворце графа Таламаса в яффском квартале Аджами. Богатый палестинец-католик Таламас получил свой титул от Папы Римского, и над входом в дом, обрамленном двумя стройными пальмами, была укреплена графская корона. Полы чистого итальянского мрамора, шестиметровой высоты потолки, центральная зала в полтораста квадратных метров, уютные и просторные спальни, гигантская веранда с видом на море – все это стало «ничьим имуществом» в 1948 году.

Лучше всех поступила Далия Ландау, одна из праведниц своего поколения. Ей достался дом семьи эль-Хейри, но, когда она узнала, каким образом законные хозяева утратили его, она предложила вернуть дом беженцам. Израильские власти воспротивились ее благородному шагу – нельзя отдать дом палестинцу. Башир эль-Хейри писал в своей книге «Письма лимонному дереву», что отец его до самой смерти тосковал по лимону, который растет во дворе их утерянного дома. Не сумев вернуть жилище изгнанным хозяевам, Далия Ландау, религиозная еврейская женщина, предложила его купить или хотя бы вносить за него квартирную плату Баширу. В последовавшем соревновании великодушия Башир отказался брать плату, а Ландау превратила конфискованный дом в детский сад для палестинских детей.

Тысячи палестинцев отдалились на считанные километры от своих домов – бежали от наступавшей еврейской армии в соседние деревни и города. Польстившись на их земли и дома, победители изобрели оруэлловскую категорию «присутствующих отсутствующих». Под нее подошли палестинцы, бежавшие во время боев не за границу, но в соседнее село или городок – как, например, жители Сафурие, нашедшие убежище в соседнем Назарете. И они лишились своих домов и земель.

Отсутствующими признали и жителей села Эйн-Худ, на склонах Кармила, которые укрылись в полях от артобстрела. Их конфискованные земли отошли религиозному кибуцу Нир-Эцион, а их деревня стала «живописным поселком художников» Эйн-Ход, где живут либеральные израильтяне, социалисты и борцы за права человека. Румынский еврей Марсель Янко создал здесь музей дадаизма, многие поселенцы рисуют и торгуют картинами и домами.

Беженцы построили себе хижины на своей земле, в трех километрах от родного села, и назвали свои выселки Новый Эйн-Худ. Но закон не признает за палестинцами права строить новые деревни. Новый Эйн-Худ стал одним из десятков «непризнанных» поселений. К нему можно проехать по грунтовой дороге, мимо роскоши Эйн-Хода и зелени Нир-Эциона. Названия этой деревни нет на дорожных указателях и картах, в дома ее не подведены электричество, вода и канализация. Недавно американский этнограф Сюзан Слёмович опубликовала монографию «Предмет памяти»[22] о жизни двух деревень. Палестинцы хранят память родной деревни, часто приходят «постоять около своего дома». Израильтяне, поселившиеся в захваченных палестинских домах, под носом у законных хозяев, не испытывают угрызений совести. Они бережно и с любовью относятся к палестинской материальной культуре, но никак не связывают ее с живыми людьми, создателями этой культуры. (Впрочем, не так ли относятся жители Калининграда или Судетов к своим немецким домам и их былым хозяевам?)

Израильские власти использовали и другой прием: поля и сады уцелевшего палестинского села провозглашались «закрытым военным районом», крестьянам не разрешали их обрабатывать, а затем эти земли конфисковывали, как необрабатываемые. Только в одном 1953 году, по израильским данным, с помощью этой уловки было конфисковано около одного миллиона дунамов[23] земли, а всего с 1947 года по наши дни доля земель, принадлежавших палестинцам, упала с 90 до 15 %.

За конфискованные земли израильские власти предлагали компенсацию – примерно в 100 раз ниже стоимости земли. Захваченные земли были переданы Земельному управлению и Национальному фонду, а те сдают их в аренду – только евреям.

(Израильские власти, стремившиеся «иудаизировать» долину Ара, призвали молодые пары селиться в новом еврейском поселении Кацир, построенном на конфискованной палестинской земле «только для евреев». Палестинец, гражданин Израиля Каадан обратился с просьбой о приеме, но ему отказали. Каадан подал в суд, там его дело и застряло. Другой палестинец, Фатхи Махамид, поступил хитрее. Покупку за Фатхи совершил в 1995 году израильтянин, еврей и диссидент, Ури Дэвис. Только когда дом был достроен, жители поняли, что их будущий сосед – палестинец. Поселенцы встали грудью и отказались пустить законного собственника. Фатхи прибег к помощи закона, и Верховный суд принял его сторону. О победе израильского правосудия писали все газеты Запада, поздравляя нас с ликвидацией остатков расизма. Но, несмотря на победу в суде, Фатхи и по сей день не смог въехать в свой дом. В 2009 году Ури Дэвис принял ислам, женился на палестинке и переехал жить в Рамаллу.)

Чтобы стереть с лица земли память о законных хозяевах, израильские власти уничтожили сотни деревень бульдозерами и динамитом, а на их руинах построили новые, еврейские поселки и города. Там, где не хватило евреев, были посажены быстро растущие сосны, скрывшие чужие дома и могилы. Чужая культура не представляла ценности для пришельцев еще со времен Кортеса. Дуайен израильских археологов Ига-эль Ядин, раскопавший Масаду, требовал в 1949 году уничтожить средневековую Тивериаду, чтобы палестинцы не могли туда вернуться.

Одна из самых мрачных фигур той поры – Иосиф Вейц. Деятель Еврейского национального фонда, он подталкивал ленивое, по его мнению, израильское руководство к захвату и уничтожению деревень. «Я отмечал на своей карте земли арабских деревень, – писал он в дневнике, страшном документе эпохи, – я хочу поглотить все». Вид опустошенных деревень, вызвавший у меня сострадание, у него рождал другую эмоцию: «Стыдно, что они еще не заселены евреями».

Литература передает дух эпохи лучше, чем сотни документов. Самех Изхар, один из самых интересных израильских писателей, автор огромного романа «Дни Циклага» (израильского «Улисса», по словам критики), провел войну 1948 года на фронтах в рядах Палмаха, был членом парламента от правящей партии, прожил длинную жизнь и скончался в 2006 году. Его длинная повесть «Хирбет-Хизе» – самое важное произведение о 1948 годе – представляет большой человеческий, а не только исторический и литературный интерес.

Бойцы Палмаха получают приказ напасть на палестинское село Хирбет-Хизе, по которому уже прокатилась война, собрать оставшееся население и вывезти на грузовиках за «зеленую черту», взорвать каменные дома и сжечь хижины, арестовать молодежь и подозрительные элементы. Они окружают село, устанавливают пулеметы. Один из бойцов предлагает заминировать возможные пути отхода жителей: «Они побегут туда, а мы там положим мины. Один арабуш подорвется, а десяток ляжет. Тут остальные побегут сюда, а тут мы их из пулемета положим! А то развели вегетарианство. Только собрать их с холмов, мол. Завтра они вернутся, а мы их снова прогоним».

Палмаховцы открывают огонь из пулеметов по деревне. Крестьяне бегут, герои Палмаха строчат из пулемета по убегающим мужчинам – и женщинам, которых легко отличить по платью, – с ликованием отмечают точное попадание. По дороге в село они встречают старого палестинца с верблюдом, на которого навьючено все добро старика, жестоко издеваются над ним. Один боец упрашивает командира позволить ему прикончить старика. В это время саперы начинают подрывать дома деревни, и над Хирбет-Хизе возносятся вопли женщин. Палмаховцы едут по деревне и собирают уцелевших: стариков, слепых, хромых, женщин с детьми. Их загоняют на грузовики и отправляют в изгнание, из которого нет возврата.

Рассказчика начинают одолевать угрызения совести. То, как изгнанники-евреи изгнали крестьян, да и грузовики, напоминают ему недавние ужасы войны. Но его успокаивает командир: «В эту Хирбет Как-Ее-Там приедут новые иммигранты, возьмут землю, обработают ее. Будет прекрасно!» «И впрямь, как я не подумал?! – размышляет рассказчик. – Здесь мы поселимся, примем иммигрантов, откроем школу, и магазин, и синагогу. Да здравствует еврейская Хирбет-Хизе! Никто и не подумает, что была другая Хирбет-Хизе, что мы пришли, прогнали, отобрали, расстреляли, сожгли, взорвали, выбили и изгнали».

Повесть была написана и опубликована в 1949 году, когда еще дымились руины Хирбет-Хизе. Несмотря на легкие угрызения совести, Изхар не кается. Он скорее гордится своей нежной совестью, как мы гордимся чувствительностью дочки, которая не может смотреть, как режут барашка.

Израильская мифология гласит: война с палестинцами, «с арабами», вечна и неизбежна, ибо зиждется на желании палестинцев сбросить евреев в море. Израильские пропагандисты готовы обосновать это различием между «Дар эль-Ислам» и «Дар эль-Харб», старинной мусульманской дихотомией мира ислама и мира неверных, подлежащего завоеванию. Они напоминают о священной войне, об изначально воинственном характере ислама, о жертвах гитлеровского геноцида и петлюровских погромах, об извечном еврейском страдании. Они любят сравнивать Арафата с Гитлером и напоминать о пытках и кострах инквизиции. Но за всем этим стоит более реальное и ощутимое основание – захваченная собственность.

Именно это объединяет в мнимом союзе кибуцы, взявшие себе огромные земельные наделы целых многолюдных деревень; восточных евреев, заселивших дома палестинцев Рамле и Лода; богатых и влиятельных израильтян, прибравших к рукам дворцы Тальбие и Герцлии-Питуах. Даже самые либеральные – обычно богатые – израильтяне с ужасом отвергают идею возврата награбленного в 1948 году. (Передел после 1967 года был малым по сравнению с переделом 1948 года, и потому гораздо больше израильтян готовы говорить об отказе от завоеваний 1967 года. Так, в 1967 году израильские власти конфисковали земли в Еврейском квартале Старого Иерусалима. Часть этих земель и домов принадлежала евреям до 1948 года, и их конфискация иорданцами всегда приводилась в качестве довода за конфискацию арабских домов в Коридоре. Возврат Еврейского квартала не привел к возврату Катамона беженцам. Дома в Еврейском квартале разошлись по протекции. Так, один ультрапатриотический писатель и правый политический деятель получил в Еврейском квартале дом за десять тысяч долларов и сразу перепродал его с многократной прибылью.)

Для меня открытие подлинной причины арабо-израильских войн было подобно прозрению. Как и другие иммигранты, я принимал на веру официальную версию. Затем я вспомнил «абстрактную» пьесу Г. Яблонского, в которой идет матч между боксером в белом и боксером в черном. Рефери объявляет, что в белом сражается Добро, а в черном – Зло. Публика одобряет криками каждый удар боксера в белом, и тот явно побеждает, восклицая: «Добро должно быть с кулаками!» Когда Белый посылает Черного в нокаут, рефери объявляет, что произошла небольшая ошибка: в белом боксирует Зло, а в черном – Добро. Но отсчет продолжается.

Что-то похожее произошло и на Ближнем Востоке. Когда израильтяне не ограничились защитой своих прав, но захватили чужие земли и изгнали с них жителей, они оказались Боксером в Белом.

Превращение доброго принца в злого чародея не было неизбежно. Если бы израильтяне сдержали размах руки в 1948 году, ограничились военной победой и воздержались от изгнания коренного населения, они остались бы правыми. Победители оказали дурную услугу самим себе: они погубили свою добродетель. Сегодня трудно верить красивым песням Палмаха, как и гимнам строителей Комсомольска: изгнание, подобно ГУЛАГу, заслонило все доброе, что было в те времена.

Вся последующая история Израиля вытекает из большого грабежа 1948 года. Чтобы не отдавать награбленное, победители создали вечный конфликт. Они отклоняли все предложения мира, потому что иначе им пришлось бы поступиться добычей.

Вплоть до 1948 года представители сионистских организаций продолжали утверждать, что несут благоденствие арабам Палестины. Так, выступая перед Англо-американской комиссией в 1946 году, казначей Еврейского агентства Элиэзер Каплан привел в пример долину Хефер, где проведены мелиорационные работы. «До мелиорации, – сказал он, – в долине жило 200 бедуинских семей, страдавших от болезней. Сейчас там живет 5000 поселенцев, и прежние обитатели остались на месте и живут куда лучше, чем раньше». Такие разговоры способствовали принятию резолюции ООН о разделе Палестины. Мировое общественное мнение склонялось к тому, что евреи смогут управлять иноверцами как благородные, просвещенные колонизаторы. (Напомним, что это происходило задолго до той поры, когда слово «колонизатор» стало ругательным.) Возможно, израильтяне искренне верили, что несут с собой прогресс, а не погибель местному населению.

У холма Тель-эль-Кади, он же Тель-Дан, стоит старая мельница, реконструированная в наши дни, но нормально функционировавшая до 1948 года. Там жил старый мельник-палестинец.

В 1940 году представитель Еврейского агентства Яаков Цур посетил мельницу и потолковал с мельником. Он писал:

Мельник с Тель-эль-Кади бросил еще одну пригоршню зерен в воронку над жерновами… Кто знает, сколько лет жил здесь старик, мелющий зерно? Он едва зарабатывает себе на жизнь, обслуживая несчастные арабские села в окрестности, обитатели которых едва выживают от помола до помола.

Дальше Яаков Цур описывает новую жизнь – прогресс, который несут евреи:

В Дафне и Хан-эль-Дувейре поселились молодые евреи… Была проложена дорога… появились новые семена и новые методы посадки. Завязалась дружба между старым мельником и его новыми соседями. И он не один – в Дафну приходит много арабских гостей. В «шатре дружбы» всегда стоит на угольях финджан[24] с кофе для них. Дети местных жителей привыкли к виду евреев и приветствуют их словом «шалом». Местные жители уже поговаривают под влиянием евреев о новых посадках и о мелиорации. Добрососедские отношения давно сложились между арабами и евреями Верхней Галилеи. Даже волнения не ослабили уз между жителями Метулы и Кфар-Гилади и соседних арабских деревень.

И Яаков Цур заключает:

Новые надежды возникают в сердцах местных жителей, живших в страшной бедности. Они учатся у евреев, как жить на земле, не мучаясь от нужды. Пусть благословение воды этой благословит их труды и наши!

Но в 1948 году все арабские села были сметены с лица земли. Старый мельник и «арабские гости» оказались в лагерях беженцев в Ливане. Благословения воды на всех не хватило.

Десятки лет израильские власти отрицали, что многие палестинцы изгнаны, хотя это был секрет Полишинеля. «Они ушли сами, добровольно. Никто их не трогал. Они ушли, чтобы вернуться вместе с арабскими армиями» – вот мантра, которую талдычили израильские представители, а друзья Израиля за рубежом отвечали им истовым «аминь». Рассказы палестинцев отметались, как порождения необузданной восточной фантазии.

Как говорил О. Генри, трест похож на яйцо: его проще разбить изнутри. В Израиле куда меньше внутренней еврейской дисциплины, чем в других странах. Если многие евреи за границей готовы лгать во имя Израиля, израильтяне зачастую готовы сказать правду. Покойный премьер-министр Ицхак Рабин рассказал в своих мемуарах о том, как находившиеся под его командованием войска изгнали тысячи арабов из городов Рамле и Лидда на центральной равнине Палестины. Цензура заставила его вырезать этот рассказ, который, однако, просочился в газеты. После этого в израильской прессе прокатилась волна разоблачений. Можно сказать, что они стали модой в более уверенном Израиле наших дней. С каждым днем детали картины становились все яснее.

Многие палестинцы писали в израильские газеты, рассказывая о грузовиках, увозивших молодежь из арабских сел к границе или на расстрел, о методах устрашения, применяемых с единственной целью – прогнать палестинцев с захваченных территорий. Бен-Гурион охарактеризовал массовый исход палестинцев как «чудо». Но это чудо было результатом упорной работы израильтян.

Концепцию «чуда» похоронила возникшая в 1980-е годы «новая историческая школа». Принадлежащие к ней Бенни Моррис, Том Сегев, Илан Паппе, Ави Шлаим, Симха Флаган решили разрушить всеобщий заговор молчания. Сейчас, после их добросовестных исследований, невозможно понять, как раньше весь мир и сами израильтяне могли верить официальной лжи об «организованном и добровольном отступлении» беженцев. Израильский военный историк полковник Меирке Пеил не видит резона в наукообразных поисках причины к бегству: «Палестинцы бежали по той же причине, что и все беженцы на свете, – спасая свою жизнь». Меирке знал, о чем говорил, – он был наблюдателем от еврейского руководства Хаганы в Дейр-Ясине. Его наблюдение просто и верно. Так бежала моя семья 22 июня 1941 года из горящего Минска, так бежали миллионы людей – русских, французов, немцев, – когда приближалась линия фронта.

Беда не в том, что они бежали, но в том, что им не дали вернуться. Наверное, многие – в особенности горожане – вернуться не захотели бы. Моя семья, например, осталась после войны в Новосибирске, но по своей воле. Крестьяне бы вернулись. Вернулись бы и сегодня, хотя прошло немало лет. Но сионисты действовали по методу, примененному позднее в Боснии, Хорватии, Косово и занятых армянами областях Азербайджана. Резня не была самоцелью, но служила созданию этнически чистого государства. Еврейские власти остались довольны результатом этнической чистки. Они не скрывали радости: только 10 % палестинцев удержались в своих деревнях и городах после Накбы.

Благодаря работе «новых историков» мы можем изложить некоторые основные факты о войне 1948 года, ставшие известными за последние десятилетия.

Глава XX. На высотах Кастеля

Памятником 1948 году стоит Кастель. Это самый трудный (800 метров над уровнем моря) перевал на Яффской дороге, в десяти километрах от Иерусалима. «На Кастель не заберется», – говорят иерусалимцы о маломощных машинах. К северу от шоссе и развязки находится зажиточный пригород Мевассерет, с его торговым центром, гордо поднимающим ввысь эмблему «Макдоналдса». К югу от дороги израильские флаги развеваются над холмом Кастеля. У подножия разбит парк для детей поселка Маоз-Цион, выходцев из Ирака и Курдистана, привезенных в 1950-х годах. Они не знают, что было на вершине, хотя у начала тропинки стоят железные щиты с пояснительными надписями: «Здесь наши доблестные силы сражались с арабскими бандами и выкурили их из их бандитского гнезда». Гид пересказывает равнодушным туристам израильскую версию истории: осажденные евреи Иерусалима ждали помощи из братского Тель-Авива, но еврейским конвоям мешали арабские банды, окопавшиеся на Кастеле.

Поднимаемся наверх. Классическое село Нагорья, Кастель стоит на крутом высоком холме над вади, по которому проложена дорога на Иерусалим. В центре – основания римского форта, кастеллума. Госпитальеры возвели на этих основаниях замок Бельвир, им правили магистры ордена из близлежащего замка Бельмон. Дома крестьян, строившиеся поначалу вокруг замка, с веками захлестнули его, как в Тайбе. Тут можно переходить из дома в дом. Крепкие жилища Нагорья выдержали и атаку Палмаха, и натиск времени. Здесь они жили, арабские бандиты, их жены-бандитки и дети-бандитята. Здесь стояли в бандитских хлевах бандитские ослы и овцы, росли бандитские оливы и кактусы. И все это существовало тысячи лет, единственно чтобы мешать движению еврейских конвоев на шоссе.

На склоне Кастеля растет одинокий кактус сабра, неизменный спутник арабских сел. Жители Кастеля лишились всего: домов, скота, земель, многие – жизни. Даже сабру присвоили израильтяне, сделав ее символом своего молодого поколения. Изрядная ирония заключается в том, что выдумавшие это прозвище для родившегося в Палестине потомства европейских евреев не знали, скорее всего, что кактус этот завезен в Палестину в недалеком прошлом. Они и не приметили, что сабра растет только вокруг арабских сел или там, где были такие села.

Не только пояснительные надписи у Кастеля – израильские книги и путеводители не чужды святой простоты. Как правило, они в упор не видят сельских руин. Известный краевед Зеэв Вильнаи, автор десятка книг и путеводителей, описывая район Латруна, отмечает: «Возле развалин арабской деревни – два римских камня», – и дает подробное описание римских камней, даже не останавливаясь на судьбе арабской деревни. А ведь ему было известно, что она не развалилась сама по себе – дома взорвали израильские саперы через долгое время после того, как отгремели бои Шестидневной войны, а жителей насильно вывезли на армейских грузовиках. Корреспондент израильской газеты спросил почтенного д-ра Вильнаи, почему тот не упоминает об этом, и получил следующий ответ: «Зачем вам надо копаться в грязи?» Русский путеводитель – как и другие, – говоря о живописных руинах арабской деревушки Лифта, упоминает, что в библейские времена здесь находился источник Мей-Нефтоах. Но умалчивает о том, что жители Лифты по сей день живут в лагере беженцев, а крыши их домов нарочно проломлены, чтобы под ними никто не смог поселиться. Так советские книги стыдливо обходили молчанием тот факт, что великие сталинские проекты воплощались в жизнь узниками лагерей.

Если же умолчание невозможно, эти села называют кфар натуш – «покинутые деревни». Например, израильский путеводитель пишет о селе, стоявшем на месте Кфар-Савы: «База бандитов… взята в бою… развалины видны на холме».

Битва за Иерусалим шла в районе Кастеля. Хотя ООН постановила оставить Иерусалим под международным управлением, сионисты решили взять себе Святой город. Их не останавливали ни резолюция ООН, ни воля иерусалимцев. В израильских пропагандистских брошюрках обычно подчеркивается, что борьба шла за святые места, за Стену Плача. Но на деле сионистов мало интересовали святыни. Бен-Гурион рассказывал, что впервые оказался у Стены Плача через несколько лет после приезда в Палестину. Стена Плача была важна для набожных евреев – их называют ортодоксами, хасидами или богобоязненными (харедим), сами же они зовут себя адук, «тесно прильнувшие (прикипевшие) к Торе», – но они не хотели сионистов, они предпочитали международное правление, на худой конец – эмира Абдаллу. Выше уже упоминалось, что даже сегодня старое иерусалимское еврейское население, жившее в городе до сионистов, вывешивает черные флаги в День независимости Израиля. В рассказах ветеранов боев 1948 года неизменно фигурируют белые флаги над домами «богобоязненных», вражда к сионистам, отказ оказать помощь раненым солдатам еврейской армии. И после 1948 года жители религиозных районов относились к израильтянам как к оккупантам, жили обособленно, ограничивая все общение рамками своей колонии на Побережье – Бней-Брак.

Война за Иерусалим, которую Израиль вел от имени «богобоязненных», была столь же парадоксальной, каким оказался бы штурм Наблуса во имя спасения святынь самарян или, предположим, «освобождение» Антверпена ради блага его евреев – полировщиков бриллиантов. «Богобоязненные» хотели Стену Плача и не хотели сионистов, сионисты не нуждались ни в Стене Плача, ни в «богобоязненных», но воспользовались и тем и другими для оправдания своего завоевания Иерусалима.

При разделе Иерусалима пострадали и святые места. Не знаю, что было бы, если бы израильтянам удалось занять Старый город в 1948 году, что стало бы с мечетью Эль-Акса в дни решительного Бен-Гуриона, который и в 1967 году требовал снести крепостные стены, возведенные Сулейманом Великолепным. Но и так святыни пострадали. На въезде в город стоит многоэтажный отель «Хилтон». Он построен на месте одного из самых почитаемых вели Нагорья – гробницы шейха Бадра, древнего святилища. Кладбище Мамиллы, где похоронены победители крестоносцев, превращено в стоянку для автомобилей. Многочисленные вели Коридора разваливаются без присмотра. В районе не осталось крестьян, которые заботились бы о них. А вакф[25] был практически экспроприирован Израилем в 1948 году и не может расходоваться по назначению. Исламский благотворительный фонд был провозглашен «отсутствующим лицом», а поскольку речь шла о «собственности Бога», поэт Рашид Хусейн писал об этом решении: «Господь Бог тоже стал палестинским беженцем».

Да и можно ли убивать и покорять живых людей во имя мертвых камней? Можно ли «освободить» камни? Стоило ли во имя овладения Стеной Плача стирать с лица земли целые жилые районы? Большинство израильтян отвечает на эти вопросы утвердительно, если речь идет о палестинцах.

Бои за Иерусалим начали правые сионистские боевики Эцель и Лехи, первыми развязавшие слепой террор против гражданского палестинского населения. Сначала они терроризировали жителей Лифты и Ромемы, затем, 13 и 29 декабря 1947 года, бросили бомбы в толпу покупателей на базаре у Яффских ворот, убили шестерых и ранили 40 человек. Хагана от них не отставала: в ночь с 5 на 6 января 1948 года ее бойцы подорвали христианскую гостиницу «Семирамида» и убили 26 невинных человек. Седьмого января 1948 года бойцы Эцеля метнули бомбу в толпу палестинцев, ждавших автобуса у Дамасских ворот, и убили 17 человек. Палестинцы ответили взрывами на улице Бен-Иегуда и у Еврейского агентства (о которых, в отличие от актов еврейского террора, можно прочесть во всех книжках про войну 1948 года, изданных в Израиле или Америке).

В Иерусалиме – в Ромеме, Катамоне и Шейх-Бадере – уже была применена тактика изгнания мирного населения. Палестинцы начинали понимать, что им грозит страшная судьба. Поэтому борьба была такой упорной, несмотря на вопиющее неравенство сил. Война за Коридор завершилась до конца британского мандата, когда на территории Палестины еще не было войск арабских государств. Эти войска и потом мало что меняли: у них не имелось ни оружия, ни денег, ни солдат, ни желания воевать. Торжество Израиля над армиями семи арабских государств несколько напоминает знаменитую победу Красной армии над Антантой в Гражданскую войну. Но ранее, в апреле-мае, у палестинцев вообще не было шансов удержаться.

Согласно книге Хаима Герцога (президента Израиля в 1983–1993 годах) «Арабо-израильские войны, 1967–1973», ко времени принятия резолюции о разделе Палестины в Палмахе, отборных частях еврейской общины, состояло 4 тысячи бойцов, а все еврейские вооруженные силы насчитывали 15 тысяч бойцов передовой линии и 30 тысяч бойцов территориальных отрядов. Кроме того, Эцель и Лехи располагали 4 тысячами бойцов. У палестинцев, по тому же источнику, было две партизанские группировки Армии спасения, насчитывавшие около тысячи человек каждая, несколько неорганизованных партизанских соединений на юге Палестины и Армия освобождения под командой Фаузи эль-Каукджи, насчитывавшая – на бумаге – около 6 тысяч человек. По данным Ури Мильштейна, у палестинцев имелось лишь 300 обученных бойцов на всю страну. В районе Коридора сражалось только народное ополчение из окрестных сел и Иерусалима. У ополченцев не было ни оружия, ни боевой подготовки, заслуживающих этого названия: король Саудовской Аравии послал им партию примитивных ружей конца XIX века, которые использовать не удалось, да на «черном рынке» они смогли купить еще несколько ружей по безумной цене. Старый ржавый маузер стоил там 100 фунтов, вчетверо больше обычной цены. Новобранец, умевший высадить пол-обоймы в цель и бросить ручную гранату, считался хорошо обученным.

И все же крестьяне и ополченцы упорно сражались за свои дома, за свои поля, за свои села, где жили их предки из колена Иуды и Вениамина, избравшие землю, а не веру. Во главе ополчения стоял палестинский Панфилов (или князь Пожарский), Абд эль-Кадир из рода Хусейни, одной из трех знатнейших фамилий арабского Иерусалима. Боям не было видно конца. Как ни напирали полки Палмаха на село, крестьяне держались. Дома переходили из рук в руки, как в Сталинграде. Конец сопротивлению положила случайная гибель Абд эль-Кадира эль-Хусейни 8 апреля 1948 года, за день до резни в Дейр-Ясине. Он шел по полю, его окликнули из еврейского окопа, приняв за своего. Окликнули по-арабски евреи из Ирака, недавно приехавшие в Палестину и не знавшие иврита. Эль-Хусейни решил, что это англичане – английские позиции находились неподалеку, и до конца британского мандата оставалось еще больше месяца, – и ответил по-английски: «Хэлло, бойз». Его ранили, пленили и расстреляли в тот же день.

Целый день тело эль-Хусейни лежало на поле битвы, пока палестинцы не поняли, что их вождь убит. Яростной волной поднялись они и выбили евреев из Кастеля. Их контратака оказалась столь мощной, что еврейские силы не смогли удержаться и откатились далеко от села. Через несколько дней Палмах совершил бросок на Кастель, но, к изумлению наступавших, село опустело.

Горе захлестнуло Палестину, как только весть о смерти эль-Хусейни дошла до Иерусалима. Это было на Пасху, когда иерусалимские мусульмане обычно едут веселым поездом со знаменами, под барабанный бой, гром литавров и стрельбу на восток, в сердце пустыни, к древней крепости Неби-Муса.

Неби-Муса лежит к востоку от дороги, идущей вдоль долины Букеа, в Иудейской пустыне. Букеа – продольная складка на мятой и плешивой шкуре пустыни, неожиданно ровное место с лунным пейзажем. Чтобы посмотреть краем глаза на пустыню, если больше нет времени, нужно заехать в долину Букеа, к Неби-Муса. С асфальта сходить и съезжать можно только в субботу и праздник, потому что в будние дни вы рискуете попасть ненароком под артобстрел: Иудейская пустыня – место зимних учений армии.

Неби-Муса – перл этой безводной долины. Судя по грудам камней эпохи халколита, это место считалось святым испокон веков. Мусульмане уверены, будто здесь погребен Моисей, хотя в Библии говорится, что Моисей погребен неведомо где на горе Нево, к востоку от Иордана. Это расхождение объясняют тем, что с маленького холма Неби-Муса видна гора Нево и это с годами породило путаницу. Неби-Муса не скромная гробница шейха, но мощная четырехугольная многокупольная крепость.

Ее воздвиг победитель монголов, гроза крестоносцев, покоритель Кесарии, разоритель Арсуфа, мамлюкский султан Египта и Сирии Бейбарс. Он же ввел в обычай ежегодное паломничество – зияра – к святой гробнице Моисея. Десятки и сотни повозок устремлялись из Иерусалима, праздновались свадьбы, устраивались гулянья и семейные торжества – и все это в Пасху, когда в Иерусалиме собираются многочисленные христианские паломники. Бейбарс боялся, что однажды паломники захватят Иерусалим, и хотел иметь под руками мобилизованное мусульманское население. Ввести праздник не составляло труда, потому что мусульмане Святой земли, некогда принадлежавшие к христианской и иудейской вере, склонны были отмечать весенний праздник Пасхи, вплоть до обычая красить яйца. Зияра Неби-Муса длилась семь дней, а начиналась молебном на Храмовой горе.

В Пасху 1948 года этому продержавшемуся 700 лет обычаю пришел конец. Траур по эль-Хусейни убил радость весеннего праздника. Только в 1984 году, впервые за 35 лет, тысячи иерусалимцев выбрались на Пасху к Неби-Муса, гробнице Моисея, на которого, как и на Палестину, у иудеев нет монополии.

После смерти эль-Хусейни положение палестинцев стало и вовсе отчаянным. Даже поставив под ружье (дедовское кремневое) последнего необученного феллаха, они могли вывести на поле лишь несколько тысяч бойцов. Организованными военными полевыми частями – батальонами и бригадами – могли считаться только отряды эль-Каукджи, которые не шли ни в какое сравнение с бригадами Палмаха и Хаганы. Возможно, вся Палестина к западу от Иордана стала бы еврейской и судьбу Лифты и Кастеля разделили бы Наблус и Хеврон, но на помощь палестинцам пришел Арабский легион под командованием легендарного Глабба.

Глабб-паша, как звали на Востоке английского полковника сэра Джона Баггота Глабба, был слеплен из того же теста, что и Лоуренс Аравийский и Орд Уингейт, – англичанин и военный, подпавший под очарование Востока. Но Лоуренса в наши дни считают выдумщиком, а Глабб доказал свое военное мастерство в настоящих боях. Орд Уингейт встал на сторону евреев в палестинском конфликте и был первым наставником бойцов Палмаха. Глабб избрал арабов.

Сын английского генерала, полковник Глабб отличился в Первой мировой войне, а после войны ускользнул от скучной казарменной жизни на Ближний Восток. Он научился говорить по-арабски, верхом на верблюде пересек в одиночку пустыню между Палестиной и Междуречьем и в 1930 году получил важное задание от эмира Трансиордании, ставшее началом его карьеры.

В те годы оседлое население Восточного берега Иордана страдало от налетов воинственных бедуинских племен. Глабб был послан замирить бедуинов. Он пошел по необычному пути – вместо укрощения непокорных огнем и мечом избрал подход Макаренко. Он понял, что бедуины гордятся своей боевой доблестью, и сыграл на этом. Глабб создал отряды «разведчиков пустыни» (эль-бадрие), служба в которых стала высшей честью для бедуина. Он сколотил удальцов пустыни в дисциплинированные воинские части, и через два года налеты на города и села полностью прекратились, а свой боевой запал бедуины тратили в учениях и патрулировании под командой Глабба.

«Я замирил бедуинов, не посадив ни одного в тюрьму и не потратив ни одной пули», – говорил он о себе с гордостью. Бедуинские отряды и стали основой Арабского легиона. Президент Хаим Герцог писал: «Арабский легион под командой генерал-лейтенанта сэра Джона Баггота Глабб-паши, ветерана Первой мировой войны, был наиболее действенной и хорошо обученной арабской армией. Свободно говоривший по-арабски Глабб сформировал легион из пограничных частей в пустыне, превратив его в современную армию. Глабб, душой слившийся со своими вольными и независимыми бедуинами, с его личным влиянием и авторитетом, смог создать внушительную воинскую силу, применив британскую дисциплину и организацию к бедуинам с их прирожденными боевыми качествами».

В 1941 году, когда в Ираке вспыхнул прогерманский путч, Арабский легион шел в авангарде британской колонны на Багдад по безводным пустыням, штурмовал оазис Пальмиру и отличился при взятии Багдада. Бедуины Глабба ходили в длинных рубахах-джалабие, волосы заплетали в косу, и английские солдаты прозвали их «девчонками Глабба».

В израильских учебниках и пропагандистских изданиях всегда подчеркивается, что многие арабы сотрудничали с нацистской Германией. Это правда, но не вся. Действительно, некоторые арабские лидеры вроде муфтия Иерусалима хаджи эль-Хусейни делали ставку на Германию в борьбе с британскими колонизаторами. Но были и воины Арабского легиона, которые уничтожили германскую базу в Ираке и обезопасили Палестину.

В Ираке «девчонки Глабба» отличились в борьбе с прогерманскими повстанцами Фаузи эль-Каукджи. Прошло несколько лет, и в 1948 году Глабб и Каукджи невольно оказались союзниками. Получив приказ короля Абдаллы, Глабб пересек Иордан и пошел из Иерихона на Рамаллу трудным путем – «дорогой Иисуса Навина», как писал Глабб, склонный к библейским ссылкам, подобно Орду Уингейту. С ним шли и палестинцы, «кряжистые горцы Хеврона, похожие на наших шотландских горцев, упрямые, стойкие, хорошие воины» (Глабб).

Глабб берег своих солдат и не хотел бросать их в городские бои. Только под давлением короля он вошел в Иерусалим, но и там не пытался взять западную, еврейскую, часть города. Впрочем, в 1948 году арабские силы практически нигде не пересекали установленных ООН границ еврейского государства. Ави Шлаим, израильский историк «новой школы» из Оксфорда, показал в своей книге «Сговор на Иордане», что иорданский король заключил тайный договор с еврейским руководством: он обязался не покушаться на еврейские территории взамен на обещание не мешать присоединению оставшихся палестинских земель к его королевству. Не договорились лишь о том, какие земли останутся у палестинцев. Бен-Гурион хотел завоевать всю Палестину, а его правые оппоненты намеревались покорить и Трансиорданию.

Поэтому Арабскому легиону пришлось повоевать. Глабб пишет, что денег ему не давали, обещанные суммы из Ирака и Египта так и не поступили, боеприпасов не было. Когда он объяснял королю, что армия не может воевать без патронов, его упрекали в том, что он продался сионистам. Деньги, как всегда, решали почти всё: Голда Меир отправилась в Америку для сбора средств на войну и собрала 50 миллионов долларов. Это в три раза превышало годовой доход Саудовской Аравии от продажи нефти в 1947 году. В те годы у арабов не было нефтяных богатств, а то, что было, они не спешили потратить на палестинцев. (Военные бюджеты арабских стран того времени показывают, что у Израиля имелось куда больше денег. Бюджет Египта составлял 8 миллионов фунтов; Сирии – 2,5; Ливана – 1; Ирака – 6; Иордании – 7,5. Вовсе не все эти суммы предназначались для войны в Палестине.) В распоряжении Глабба не было и десятой части того, что привезла Голда Меир. Поэтому он стремился к перемирию с израильтянами. Не из пацифизма – в этом старого вояку не стоило упрекать – и не из трусости. Из-за нехватки боеприпасов и денег. Все же легион повоевал и в тяжелых боях удержал Латрун и высоты за Маале-ха-Хамиша, на пути к Рамалле. Поэтому крестьяне района Латрун – Ялу, Дейр-Аюба, Имваса (Эммауса), Бейт-Нубы – смогли прожить под сенью своих смоковниц на 19 лет дольше, чем жители ближней Абу-Шуши. Только в 1967 году, после Шестидневной войны, пришли армейские бульдозеры, смели их дома с лица земли и превратили окрестности в заповедник горного сельского хозяйства, названный парком Канады в честь пожертвовавшего на его создание канадского еврейства.

Для того чтобы добиться перемирия с Израилем, Глаббу пришлось сдать без боя район «Малого треугольника» в окрестностях Вади-Ара, от Кафр-Касема до Тиры. Он оправдывал свое решение тем, что удержать этот район было невозможно и сдача его спасла жителей от изгнания. Возможно, село Тира выделяется в однообразном описании географических локаций вроде «село „икс" служило базой для бандитских шаек, взято доблестной дивизией Палмаха „игрек", сейчас его развалины видны к западу от замка „зет"». Оно тоже служило «базой» и «опорой», но доблестные части Палмаха не смогли отбить ее у солдат Легиона, хотя долго пытались. Поэтому жители остались на месте по условиям перемирия.

Все прочие вооруженные силы арабских государств, которые так любят перечислять израильские историки-популяризаторы, не собирались проливать кровь за Палестину, что досталась бы королю Абдалле. Между арабскими государствами не было согласия, и они направили лишь символические соединения для защиты палестинцев – кто роту, а кто батальон. Этого было недостаточно для ведения войны. Иракцы послали больше солдат, и им удалось освободить обезлюдевший Дженин и вернуть беженцев домой, но затем они отсиживались в горах и в боях не участвовали. Только Арабский легион воевал всерьез, но силы были неравны.

Глаббу и Арабскому легиону удалось остановить израильтян, но отбить Коридор они не смогли. Заключенный на Родосе договор о перемирии между Израилем и Трансиорданией закрепил эту границу, а прошедшее время сделало ее священной в глазах самых прогрессивных израильтян, готовых поступиться более поздними завоеваниями. В этих местах можно призадуматься о странном повороте событий, приведшем к конфронтации. Если бы староверы России попытались выселить православных, утверждая, что до Петра вся Россия крестилась двуперстием; если бы копты Египта попробовали изгнать мусульман в пустыню, если бы друиды Уэльса потребовали эвакуации Лондона, возник бы исторический эквивалент происходившему в 1948 году.

Палестинцы, жители Святой земли, – прямые потомки древних обитателей страны. Они чтят ее святых, от Моисея и Давида до Маккавеев и Иисуса, и ее святыни, от Храмовой горы до Пещеры Патриархов и Гроба Господня. Они веками возделывали ее поля, виноградники, оливковые рощи, ухаживали за ее родниками. Пришельцы-евреи тоже потомки древних обитателей страны, давно покинувших ее в силу разных обстоятельств и хранивших ее древнюю религию. Объединившись, слившись в один народ, пришельцы и местные жители смогли бы исцелить древнюю шизофрению Палестины, стародавнее раздвоение личности, по которому оставшиеся в Палестине перестали считать себя евреями, а евреи за рубежом уже не мыслили себя палестинцами. Вместо этого две половины единого целого взялись за оружие, стараясь уничтожить друг друга. Погромы в Хевроне и Яффе показали, что и палестинцы способны на резню и уничтожение мирного населения.

Говоря мудрыми словами Джеральда Бреннана (он писал про гражданскую войну в Испании): «В гражданских войнах больше крови проливает победитель». В войне 1948 года победили евреи. Так что пролитая кровь была палестинской – и она отравила отнятую у палестинцев землю.

Глава XXI. Беженцы и террор

Но в Палестине и раньше сомневались в намерениях поселенцев-сионистов. Еще в 1920-х годах иерусалимский каноник Вадди предупреждал, что «евреи станут тиранить нееврейское население». В 1948 году, когда поток беженцев стал реальностью, люди, увидевшие это своими глазами, не смогли хранить наивность и оптимизм, которых хватало десятилетиями на расстоянии. Первым человеком, увидевшим, понявшим, сказавшим и пострадавшим за это, был граф Фольке Бернадот, одна из трагических фигур трагического года.

Бернадот, племянник короля Швеции, был одним из руководителей Международного Красного Креста в 1945 году, когда он направился в Третий рейх спасать узников концлагерей – на Западе опасались, что, потерпев окончательное поражение, нацисты убьют всех свидетелей их зверств. Ему удалось добиться разрешения на эвакуацию тысяч скандинавских заключенных, а также многих евреев. (Так спаслась, среди прочих, Корделия Эдвардсон, еврейка из Польши, ставшая известной журналисткой и корреспондентом шведской газеты «Свенска дагбладет» в Иерусалиме.) Поэтому в 1948 году ООН назначила Бернадота своим специальным представителем в Палестине. Поначалу он должен был носить титул верховного комиссара, как и глава британских мандатных властей, но затем, в последнюю минуту, его предпочли назвать посредником ООН.

Бернадот прибыл в Палестину с самым проеврейским и просионистским настроем. Он знал лучше многих о трагедии европейского еврейства и питал к евреям теплое чувство спасителя к спасенным. Он хотел добиться мира между арабами и евреями. Но Бернадот быстро убедился в том, что евреи не спешат прекратить войну, но пытаются завоевать всю Палестину, включая земли, отошедшие к палестинцам по плану ООН. Особое впечатление произвели на него беженцы, сотни тысяч беженцев, сгрудившихся на улицах Рамаллы и Наблуса, он с ужасом думал об их судьбе, об опасности эпидемий, о том, как они проведут дождливую зиму. Граф предложил вернуть беженцев, выплатить компенсацию тем, кто вернуться не захочет, заключить перемирие, слегка упростить границы, предусмотренные планом раздела. Он предлагал отдать евреям Западную Галилею в обмен на Негев. Бернадот не понимал, что для правительства Израиля резолюция ООН не более чем отправная точка, что оно собирается и захватить Западную Галилею, и удержать Негев и не только не намерено возвращать беженцев, но надеется еще умножить их число.

Бернадот стал объектом яростной травли. (Так в 2010 году была развязана травля судьи Голдстоуна, осудившего израильские военные преступления в Газе.) Правительство Бен-Гуриона не имело желания поступиться «плодами побед» и прекратить войну до полной победы. В книге «В Иерусалим» граф пересказывает свою беседу с израильским министром иностранных дел Моше Шаретом: «Евреи считают, что у них два врага. Арабы все еще враг номер один, но я и наблюдатели ООН находимся на почетном втором месте. Арабы помогали нам всемерно, в особенности во время второго перемирия. Евреи, со своей стороны, все время совали палки в колеса и пытались затруднить нашу работу. Я не понимаю, – продолжал я, – почему еврейское правительство относится столь высокомерно и злобно к представителям ООН. Во-первых, нет сомнений, что еврейское государство в Палестине будет существовать. Во-вторых, евреи должны постараться смягчить взаимную ненависть евреев и арабов, ведь арабы в любом случае останутся соседями евреев. Так, израильское правительство могло проявить великодушие в вопросе арабских беженцев, но проявило лишь упрямство и жестокосердие. Оно могло бы показать, что многострадальный еврейский народ понимает чувства беженцев и не хочет, чтобы они страдали так, как страдали евреи».

Бернадот был лишь первым из множества сторонних наблюдателей, пришедших к переоценке конфликта на основе личных наблюдений. Он сам отдавал себе в этом отчет: «Вскоре в Палестину прибудут триста наблюдателей ООН из четырех стран. Я знаю по личному опыту: по прибытии эти наблюдатели будут симпатизировать еврейскому делу, но я знаю также, что вскоре сила обстоятельств вынудит их изменить свою позицию». Интересно, что эти слова Бернадота остаются верными и по сей день. Несколько лет назад генерал войск ООН норвежец Одд Булл, которого израильтяне считали «своим в доску», вернувшись домой, написал книгу, содержащую резкую критику политики Израиля. Тогда израильтяне немало мучились вопросом: почему даже произраильски настроенные наблюдатели ООН после короткого пребывания в Святой земле становятся сторонниками палестинцев? Дело в том, что кристаллизованный в романе Леона Юриса «Экзодус» («Исход») израильский миф о жестоких и ленивых арабах и трудолюбивых израильтянах, превращающих пустыню в сад, не выдерживает рассмотрения с близкого расстояния. На него нужно смотреть издалека, из Нью-Йорка, из Милуоки, на худой конец, из бастионов еврейских поселений. С человеком, выбирающимся из кольца осады и идущим по земле, происходит то же, что произошло с графом Бернадотом: он начинает видеть реальность.

Израильское руководство боялось, что к словам Бернадота прислушаются, что лопнет мыльный пузырь «арабской военной угрозы», «арабского упрямства», «арабского Голиафа, противостоящего еврейскому Давиду» и станут видны подлинные проблемы: проблема беженцев, проблема захвата арабских земель. Семнадцатого сентября 1948 года граф Бернадот был убит боевиками Лехи (бандой Штерна), во главе которых стоял будущий премьер-министр Израиля Ицхак Шамир. Убийцы – Ицхак бен Моше, «Рыжий» Зингер, Иошуа Коэн и Мешулам Маковер[26] – не провели ни одной ночи в тюрьме, хотя власти прекрасно знали их имена. Иошуа Коэн стал близким другом старости Бен-Гуриона, а главарь и организатор убийства Ицхак Шамир – премьер-министром Израиля. Но и этого показалось мало, и Бернадот, сраженный пулями, был убит во второй раз – чернилами. Распространили фальшивку, «письмо Бернадота Гиммлеру», в котором граф якобы просил рейхсфюрера СС не освобождать евреев из концлагерей и побольше обстреливать Лондон ракетами Фау-2. С годами было доказано, что речь идет о грубой подделке, но к тому времени политический капитал был уже заработан убийцами Бернадота и их союзниками в правящей верхушке Израиля.

(Интересно сравнить посмертную судьбу двух шведских аристократов – Бернадота и Рауля Валленберга. Оба спасали евреев из нацистских концлагерей, оба погибли почти одновременно, но имя закончившего свои дни в советской тюрьме Валленберга стало знаменем многолетней борьбы с Советской властью, многие улицы и площади городов мира названы его именем, убитый же сионистами Бернадот совершенно забыт даже в его родной Швеции.)

Только сейчас понимаешь, как прав был Бернадот. Ведь война 1948 года могла быть последней арабо-израильской войной. Если бы она завершилась стабилизацией на указанных ООН границах, без захвата и изгнания, возможно, на основе этоса первопоселенцев спокойно сформировался бы новый народ. Естественное сопротивление палестинцев пришло бы раньше или позже к концу, и не было бы растянувшейся на десятилетия кровавой драмы террора. Ведь первыми «террористами» стали крестьяне Сатафа и Субы, возвращавшиеся в родные места, чтобы хоть собрать маслины или захватить оставшуюся рухлядь. Их встречали пулеметным огнем. Время от времени тренировавшаяся в Сатафе 101-я часть переходила «зеленую черту» и устраивала резню в лагерях беженцев.

Крестьяне стали возвращаться в родные места почти немедленно после завершения военных действий. Правительство Бен-Гуриона было полно решимости воспользоваться плодами «чуда арабского бегства». Возвращавшихся называли сначала «инфильтрантами», потом – «федаинами» (боевиками). Многих «инфильтрантов» убили на месте израильские силы безопасности, других изгнали. «Инфильтрантов следует изгнать немедля», – написал Бен-Гурион в своем дневнике. Прогоняли и тех, кто успел добраться до покинутого дома. Израильский журнал «Гаолам газе» опубликовал фотографии, демонстрирующие, как поступают с инфильтрантами. В фоторепортаже имелся пробел. Как было указано редакцией, «есть вещи, о которых лучше не говорить». Вдоль границы установили военную зону. Пойманных в ней инфильтрантов не задерживали, а убивали на месте без предупреждения.

В романе «Опсимист» (оптимист плюс пессимист) Эмиля Хабиби так описывается поимка «инфильтрантов»:

Военный комендант выхватил пистолет и бросился в заросли кунжута. В кустах он обнаружил крестьянку – она сидела на корточках и на коленях держала ребенка.

Комендант крикнул:

– Ты из какой деревни?

Женщина продолжала сидеть молча.

– Ты из Барвы?

Она не отвечала.

Тогда он приставил пистолет к виску ребенка и закричал:

– Отвечай, а то убью!

На этот раз женщина ответила ему:

– Да, из Барвы.

– Ты возвращаешься туда?

– Да.

Тогда он заорал:

– Разве я не предупреждал, что тот, кто вернется туда, будет убит? Вы что, порядка не понимаете? Думаете, с вами шутят? Вставай и уходи куда хочешь, но на восток. А если снова увижу – тебе несдобровать.

Женщина встала, взяла за руку сына и пошла, не оборачиваясь, на восток. Удаляясь, фигуры женщины и мальчика становились все больше, пока не растворились в лучах заходящего солнца.

Другие пойманные в Галилее инфильтранты были собраны в мечети Эль-Джаззара в Акке – туда попадает и герой-рассказчик, «опсимист», после того как ему удается вернуться в Израиль из Ливана. В мечети его окружают беженцы и засыпают вопросами о своих родственниках: не встречал ли он их в Ливане?

– Мы из деревни Кувейкат, ее разорили, а нас прогнали. Ты не встречал кого-нибудь из Кувейкат?

Я ответил:

– Нет, не встречал никого.

– Я из Маншии. Там и камня на камне не осталось. Только могилы. Встречал кого-нибудь из Маншии?

– Нет.

– А мы из Умка. Деревню снесли, место распахали, маслины вырубили. Знаешь кого-нибудь из Умка?

– Нет.

– А мы из Барвы. Нас выгнали, а деревню разрушили. Наших не видал?

– Видал одну женщину. Она пряталась со своим сыном в кустах у дороги.

Стали гадать, кто она. Назвали имен двадцать. Тут один мужчина закричал:

– Хватит! Это мать Барвы. Вот и все.

Все замолчали. Потом голоса стали упрямо называть родные деревни, которые, как я понял, были стерты с лица земли:

– Мы из Рувеи.

– Мы из Хадсы.

– Мы из Дамунка.

– Мы из Мазры.

– Мы из Шааба.

– Мы из Миары.

– Мы из Вараат-ас-Сариса.

– Мы из Зейта.

– Мы из Бассы.

– Мы из Кабири.

– Мы из Икрита.

– Мы из Барама.

– Мы из Дейр-эль-Каси.

– Мы из Сасы.

– Мы из Габисии.

– Мы из Самхаты.

– Мы из Сафсафы.

– Мы из Инана.

– Мы из Фарада.

Но я не вспомню названия всех деревень, упомянутых в ту ночь во дворе мечети Эль-Джаззара.

И «опсимист» цитирует стихи Туфика Зияда, поэта и мэра Назарета (ныне покойного – он погиб в автокатастрофе), посвященные той же теме:

Я найду номер каждой квитанции

На нашу украденную землю.

Раскопаю межи каждого села,

И стены каждого дома, стертого с лица земли,

И следы каждого вырванного с корнем дерева

и каждого смятого цветка,

Чтобы помнить,

И напишу обо всем на стволе маслины

во дворе дома.

Беженцы сидят во дворе мечети, когда получают радостную весть: израильское командование решило немедленно вернуть их в родные деревни.

Кто-то прошептал:

– Почему они не подождут до утра?

Я удивился и ответил:

– С благородным делом стоит спешить.

Неся на себе детей и скарб, беженцы вышли из мечети.

Тут их посадили на грузовик, отвезли на границу и прогнали в Ливан.

Им еще повезло – они не были убиты, только оставлены томиться в лагерях беженцев.

Израильские власти надеялись, что беженцы сгинут. «Часть погибнет, а часть станет отбросами общества в соседних арабских странах», – писали прогнозисты израильского МИДа в секретном отчете. Так бы и произошло, если бы не вмешательство ООН, которая и по сей день содержит сотни тысяч беженцев.

Израилю много раз предлагали заключить мир и взамен принять беженцев, даже не всех, но часть. Израильское правительство постоянно отказывалось. Оно предпочитало войну, и войны шли одна за другой, идут по сей день. Параллельно с внешними баталиями велись сражения с беженцами.

О терроре против них можно судить по материалам «дела Кафр-Касем». В 1956 году в преддверии Синайской кампании (Суэцкого кризиса) власти установили комендантский час в арабских селах в районе Кафр-Касема, на границе. Об этом даже не сообщили крестьянам, и когда они возвращались с полей чуть позже пяти часов вечера, их грузовики останавливали израильские пограничники. Крестьян, включая женщин и детей, ставили к стенке и расстреливали. В ходе нескольких таких инцидентов погибло 48 человек, в том числе 6 женщин и 23 ребенка. На обнародование этой информации был наложен запрет. И на протяжении недель об этом молчала пресса, молчала страна. Только после того, как депутаты кнессета от компартии Туфик Туби и Меир Вильнер сорвали завесу молчания, разгорелся скандал. Пограничники предстали перед судом, на суде подробно рассказали, как было дело. «Мы поступали как немцы. Те останавливали грузовики, приказывали евреям сойти и расстреливали их. Так и мы, никакой разницы. Мы выполняли приказ, как выполняли его немецкие солдаты» – вот слова капрала Шалома Офера, признанного виновным в убийстве 41 человека, приговоренного к 15 годам тюремного заключения и выпущенного на свободу через три года. Шалом Офер и его солдаты убили 9 женщин и 7 детей, по приказу Офера добивали и раненых. «Офер останавливал возвращавшихся с полей, заставлял их сойти с грузовиков, выстраивал в ряд и приказывал своим солдатам расстрелять их», – написано в приговоре израильского военного суда.

«Мы не видели в этом ничего необычного, – заявил пограничник Махлуф Харуш, приговоренный к 7 годам тюремного заключения за убийство 22 человек и освобожденный через три года. – Не в первый раз мы стреляли по женщинам и детям. Мы часто натыкались на женщин и детей, которые переходили границу, чтобы украсть плоды».

Израильские власти также не видели в этом ничего необычного – за исключением огласки. Главный обвиняемый по делу, майор Шмуэль Малинки, был приговорен к 17 годам, но отсидел только три в хороших условиях, его воинское звание было восстановлено, он стал полковником и командовал охраной ядерного центра возле Димоны – израильской фабрики атомных бомб. Лично Давид Бен-Гурион позаботился о его карьере и восстановлении в армии. Обвиняемый номер два, лейтенант Габриэль Дахан, был приговорен к 15 годам, отсидел те же три года, потом занимался делами арабов в Рамле и, наконец, стал представителем «Израэл бонде» (государственной компании, занимающейся распространением израильских облигаций и сбором пожертвований) в Европе. Он сменил имя. В наши дни палачи Кафр-Касема намекают, что верно поняли и верно исполнили приказ Бен-Гуриона. Так ли это, судить трудно.

Убийства в Кафр-Касеме напоминают историю с верным Русланом, когда концлагерный пес бросается на свободных людей. Пограничники из Кафр-Касема были приучены к массовым убийствам палестинцев, пытавшихся вернуться в покинутые села. Тут они перегнули палку – и были слегка наказаны. Со временем переходящие границу стали думать уже не о сборе маслин, но о вооруженной борьбе. Так начался «палестинский террор», которому способствовал контртеррор, карательные рейды по лагерям беженцев и селам.

Если спуститься из Гило к северо-востоку, перед вами вырастет небольшой красивый холм, а на нем – крохотная деревня Шарафат, типичное селение на вершине, вроде Субы, Кастеля, Эль-Джиба. Ее поглотил город, и даже соседи с трудом различают ее границы. Шарафат славилась своим оливковым маслом и святой гробницей Ситт-Бадрие, дочери шейха Бадра, – около нее растет древнее священное дерево. И это крошечное село испытало налет израильских коммандос, убивших шестерых местных жителей. Пострадало село Самуа (древнее Эштамоа). Город Калкилия чуть ли не был стерт с лица земли. Четырнадцатого октября 1953 года 101-я часть атаковала палестинскую деревню Кибие и взорвала десяток домов вместе с жителями. Погибло 66 мирных жителей, женщин и детей. Бен-Гурион возложил ответственность на «несдержанных бывших узников нацистских концлагерей, совершивших этот ужасный акт по собственной инициативе». Убийца из Кибие, Ариэль Шарон, со временем стал палачом Сабры и Шатилы (лагерей палестинских беженцев в Бейруте), а потом и премьер-министром Израиля.

Прошли годы. Палестинцы стали убивать израильтян за границей, израильтяне принялись бомбить лагеря беженцев в Ливане. Конфликт продолжается, и ему нет конца. Израильская левая видит источник бед в оккупации Западного берега Иордана в 1967 году, но подлинное зло и начало войн – это изгнание и грабеж 1948 года.

Многие усматривают трагедию в том, что палестинцам Западного берега и Газы не дана политическая независимость, что в Рамалле и Хевроне не правит центральное правительство во главе с Ясиром Арафатом или хотя бы иорданские власти. Возникла лейбористская мифология о грехопадении Израиля – оккупации Западного берега. По этой мифологии, Израиль до 1967 года был беспорочен, и он снова очистится от греха, когда расстанется с Западным берегом. Но это не так: войны с палестинцами не прекратятся, пока не будет решена проблема жителей Сатафа и Субы.

Для меня, в молодости с упоением слушавшего у костра про подвиги легендарного коммандо из 101-й части Меира Хаар-Циона, комбата Гади Манелы, павшего в бою с террористами, и Арика Шарона, для меня, немало отшагавшего в высоких красных ботинках по камням Самарии и верившего, что мой автомат спасает народ Израиля от новой Катастрофы, было откровением понять на руинах Сатафа, что армия не защищает от злокозненных арабов право евреев вернуться на Святую землю, но отстаивает право г-жи Рихтер сдавать мне захваченный арабский дом, право ненавидящих меня марокканцев Эйн-Карема и Мусрары владеть захваченными особняками, право кибуцников Цовы не давать мне проехать по дороге через доставшиеся им земли. Армия стоит на страже интересов новых землевладельцев, получивших свои угодья во время великого передела 1948 года. Но и тут не все просто. При этом переделе одним перепало шестьдесят квадратных метров площади в жилмассивах, а другим – шестьдесят дунамов садов и полей.

Давайте же посмотрим на типичного крупного землевладельца Западного Нагорья – кибуц.

Глава XXII. Кибуц

Между Кастелем и Сатафом возвышается невысокий красивый холм, один из самых живописных в этом краю. На нем – руины замка крестоносцев и разрушенные дома крестьян. Это село Суба, стоящее здесь с библейских времен и сохранившее древнее название (Цова в еврейском произношении). Крестоносцы – госпитальеры (иоанниты) – построили на вершине замок Бельмон, разрушенный Саладином в 1191 году. Замок отстроили, и он послужил феллахам во время восстания против Ибрагима-паши. Ибрагим-паша взял замок и снова обратил в развалины в 1843 году. Село простояло до 1948 года, когда его жители были изгнаны, а земли отошли к близлежащему кибуцу Цова.

Поднимемся на холм Субы. Основания замка крестоносцев, огромные камни, следы рва хорошо видны. На фундаменте замка, в центре, стоял дом мухтара, деревенского старосты.

Крестоносцы старались строиться так, чтобы сохранить прямую видимость между замками – для передачи сигналов факелами в случае надобности. С холма Субы видна крепость на Кастеле, с Кастеля – крепость Абу-Гоша. Система факельной сигнализации была принята в Святой земле издревле: во времена Иерусалимского храма, когда высшее жречество определяло новолуние и праздники, факел (масуа), оповещающий об этом, зажигался на вершине Масличной горы напротив Храма, и вслед за ним вспыхивали факелы на вершинах гор страны Израиль и вплоть до Вавилона, где была влиятельная иудейская колония.

Холм Субы во многом напоминает холм Кастеля, но более красив. Запустение к лицу Святой земле, и, хотя сердце обливается кровью, когда думаешь об изгнанных крестьянах, Суба хороша и в руинах. Холм густо порос колючками сабры, а ближе к узкой дороге, огибающей его, растут развесистые смоковницы, гранаты и оливковые деревья.

В феврале Суба бела от цветущего миндаля. Источник Субы находится внизу, под холмом, в яблоневом саду кибуца Цова. Найти его трудно: он течет на глубине, как подземная река. Его главный, нижний, выход закрыт дверью с замком, в которую вделана чугунная труба, подающая воду в бетонный сборник. Поначалу кибуцники использовали воду источника для орошения и построили это безобразное сооружение. Раньше, при старых хозяевах, орошение велось, видимо, как в Сатафе: через открытые акведуки-водоводы, без чугуна и бетона. Но сейчас вода источника практически не используется. Кибуц получает воду извне, по трубам Всеизраильского водовода. Молодые кибуцницы Цовы не приходят к роднику с кувшинами на плече. Источник резвится, как глупый жеребенок, не зная, что в этой части гор живых коней победила стальная конница.

Вертикальная шахта опускается к подземному руслу куда выше, неподалеку от двух полуразрушенных зданий. Одно из них – типичный вели с полукруглым сводом. Никто не привязывает тут лент и не приносит обетов. Железный люк закрывает зев шахты. Его можно откинуть и осторожно спуститься вниз по железной лестнице. Вы окажетесь в туннеле, просторном зале с несколькими ответвлениями. Каменотесы, жители погибшей Субы, немало постарались, разрабатывая источник: на несколько десятков метров врубились они в гору, чтобы добраться до этого места, где соединяются несколько подземных потоков. Можно пойти вдоль по туннелю вниз, туда, где брезжит свет сквозь дыры в кровле главного нижнего выхода. Мой пятилетний сын смог вылезти и там на поверхность, но человеку постарше это уже не удалось бы. Поэтому, посмотрев на запертую дверь, вернитесь обратно по туннелю и вылезайте наверх.

Дорога, огибающая холм Субы, когда-то была главной, но сейчас машины дают крюк по шоссе, а дорогу, что обегает Субу, кибуцники Цовы перегородили щитом с надписью: «Частное владение». Заглянуть в Цову, наследницу Субы, непросто. Там, где палестинский крестьянин пригласил бы нас на чашку кофе, кибуцник сухо спрашивает, что мы тут делаем, и проверяет документы. Различие разительно: крестьянин отвечает на вопросы, кибуцник отмахивается от них и уходит, выпроводив путника.

(В последние годы кибуцники Цовы занялись туристическим бизнесом – построили гостиницу, открыли кафе, разрешили въезд на холм, постригли траву возле источника и цивилизовали его.)

Герои затянувшегося вестерна, кибуцники, в особенности старшее поколение, любят являть суровое обличие, демонстрировать хмурость и неприветливость, за которыми должно по идее скрываться золотое сердце.

Гостеприимство не свойственно израильтянам Нагорья, еще менее жовиальным, нежели израильтяне Побережья. Гостеприимство процветает в шатрах, живет в маленьких домах у ручья, но увядает в жилищах из бетона. Городская жизнь, которую избрали израильтяне – в том числе и кибуцники, живущие на городской лад, – вкупе с многовековой изоляцией и традициями гетто привели к тому, что израильтяне мало гостеприимны. Русских евреев с их хлебосольными традициями обычно шокирует на первых порах, что их новообретенные родственники отсылают гостей домой перед ужином или отделываются чашкой чая, наливают рюмки в другой комнате, чтоб не попросили по второй, а вместо обеда кормят сухарями и тертыми бобами.

Палестинцы тоже не всегда режут жирного барашка, но потчуют гостя чем богаты, соблюдая традиции гостеприимства.

Легенда рассказывает, что однажды праотец евреев и палестинцев Авраам посетил своего сына Измаила, родоначальника арабов. Измаил был в это время на охоте, и Авраама встретила жена сына. Она не узнала старика, не напоила его, не накормила и послала подальше. Уезжая, Авраам велел передать Измаилу: «Проезжал, мол, тут один старик из-под Хеврона, сказал: плохо у тебя вбит опорный кол шатра». Жена передала Измаилу эти слова, Измаил все понял, прогнал ее и взял себе другую жену. Снова приехал Авраам и снова не застал сына. Но новая жена, хоть и не узнала в путнике свекра, помогла ему слезть с верблюда, напоила его водой, испекла ему свежих лепешек в путь. Не дождался сына Авраам, только велел передать, что теперь опорный кол шатра в полном порядке.

Судя по визиту в еврейские поселения, занявшие место палестинских деревень, история в 1948 году разворачивалась прямо вопреки легенде. Но даже на фоне прочих не слишком гостеприимных израильтян кибуцники как-то особенно неприветливы. Отчасти по этой причине их недолюбливают в современном израильском обществе. Появляясь в бедных городских кварталах во время предвыборной кампании, они часто слышат: «Если бы мы пришли к вам вот так, запросто, вы бы вызвали полицию, чтоб нас прогнали». Действительно, когда городская еврейская беднота, традиционно голосующая за правую партию Ликуд, пробовала заявиться в кибуцы с предвыборной пропагандой, кибуцники выбрасывали незваных гостей, и дело не один раз доходило до вызова полиции.

Особенно остро ощущают гордыню и заносчивость кибуцников восточные евреи, вроде тех, что поселились у подножия Кастеля, в Маоз-Ционе, или в нескольких километрах к юго-западу, в городке Бейт-Шемеш, о котором писал Амос Оз, кибуцник из Хульды. Дело в том, что кибуцы нанимали восточных евреев на работу в первые годы массовой иммиграции и доброй памяти по себе не заронили.

Но оставим в стороне вопрос о том, хороши кибуцники или плохи – есть и такие, и другие, – и лучше попробуем уяснить место кибуца в израильской идеологии и этосе. Правильнее всего сравнить кибуцы со средневековыми монастырями. И те и другие владеют многими землями, полями и лугами, но право собственности тех и других завуалировано: монахи владеют землей от имени церкви, кибуцники – от имени еврейского народа.

У них есть и общие достоинства: монахи и кибуцники – более культурная часть населения, возвышающаяся над мужиками и горожанами. Монахи и кибуцники – идеалисты, стремящиеся к общинной жизни, простоте, естественности, отказывающиеся от роскоши и излишеств, что, конечно, не мешает им драть три шкуры с мужичья. «Право мертвой руки»[27] охраняет их богатство – кибуцы и монастыри могут только богатеть.

Это сравнение поможет нам разрешить загадку, которая немало волнует самих кибуцников: почему кибуцы вызывают такую ненависть израильских «низов»? Что сделать, чтоб этого не было? Чтобы ответить, подумаем, почему в Средние века монастыри были ненавидимы, а сейчас никого особенно не беспокоят.

Средневековые революционеры стремились разжечь ненависть к церковникам, создав образ монаха – обжоры и выпивохи. В 1977 году в сознании израильских «низов» сложился образ кибуцника-миллионера у плавательного бассейна. А если бы монахи были худы и босы, как Франциск Ассизский? А кибуцники жили в бараках сороковых годов? Это ничего бы не изменило – не роскошная жизнь монахов и кибуцников, не их развращенность, но их собственность на средства производства является причиной конфликта. Пока заводы и земли находятся в руках кибуцников – неважно, сидят ли они у плавательного бассейна или вкалывают по-черному, – они остаются коллективным эксплуататором. Вульгарные социалисты любили рисовать карикатурную, подчеркнуто отвратительную рожу капиталиста, кулака, эксплуататора, недочеловека, жирной и жестокой твари. Однако марксизм не имеет ничего общего с этой романтикой. Марксизм учит, что интересы самого распрекрасного капиталиста – кибуцника или Энгельса – расходятся с интересами самого неприятного пролетария – марокканца из Бейт-Шеана или манчестерского фабричного рабочего.

Поэтому при всей нашей симпатии к идее коммунизма и коммун, при всей приязни к основателям кибуцев надо признать, что сегодня кибуцы стали коллективным эксплуататором и полуфеодальным землевладельцем.

Ненависть к монастырям исчерпала себя, когда у них отобрали земельные угодья. Видимо, в подобном случае исчезнет и ненависть к кибуцам.

Богатство и расцвет кибуцев также связаны с изгнанием 1948 года и последующими событиями. Кибуцы до 1948 года были гораздо более слабы экономически, во многих из них серьезно подходили к идее равенства. После провозглашения независимости хорошо организованные кибуцы смогли оказать непомерное влияние на израильскую политику. Во всех социалистических правительствах Израиля до 1977 года кибуцники занимали несколько важных постов. Поэтому кибуцам достались хорошие земли при дележе 1948 года. Приехавшие восточные евреи либо получили земли похуже, либо вовсе застряли в городках развития, где никакой работы не было. Многие из них стали работать на кибуцы как наемные рабочие.

В те же дни страны Запада выделяли Израилю огромные кредиты на развитие экономики. Политически влиятельные кибуцы смогли истребовать средства на развитие своей промышленности, и на их заводах тоже трудились жители городков развития.

В наши дни кибуцы все больше и больше ощущают себя осажденными крепостями, окруженными враждебными туземцами. Отношения с окружением у кибуцев складываются неудовлетворительные. Кибуцникам и в голову не придет поехать за покупками или развлечениями в ближайший городок: Тиверию, Бейт-Шеан или Афулу. Кибуцники, как правило, совершают покупки через Объединение кибуцев или делают их в Тель-Авиве. Они не тратят свои доходы на месте, что тоже не способствует хорошим отношениям с горожанами.

Чтобы увидеть кибуц с человеческим лицом, стоит выбраться из Нагорья и отправиться на север, где на плодородных долинах Иордана, Кинерета и Изреэля расположились старые, устроенные кибуцы. Я прожил более года в этих местах, где здоровенные парни в синих рубашках тягают спозаранку гроздья бананов, где зреет виноград, где рыбаки уходят поутру ловить рыбу в Кинерете, где по вечерам молодежь пляшет в амфитеатре Цемаха. Северные долины – это целая кибуцная страна, трудовая, спокойная, привлекательная. Страшное несоответствие страны и людей, заметное в горах Иудеи, не ощущается в Долинах. Бетонные дома не контрастируют с арабскими виллами, старых арабских сел и следа нет, они не тревожат совесть. Долины были чистым, новым местом, малонаселенным, пригодным для ведения сельского хозяйства современными методами.

Здесь, в Долинах, зарождались новые сионистские поселения страны Израиля, детища своего времени, начала XX века. Они достаточно опоэтизированы, и в них осталась подлинность. Но сабры больше не растут в стране Израиля. Этот кисло-сладкий колючий плод, крепкие и решительные парни и девушки, не пользовавшиеся косметикой и гордившиеся волосами на ногах, ругавшиеся словом «осел», свободные и порабощающие себя дети героев, первый плод брака Дон Кихота с Дульсинеей, зачатый в сумерках после первой встречи и до первого разочарования, чуждые нам, как марсиане, исчезли, осталось только слово. В нынешних кибуцах живут обычные современные люди, прошедшие нивелировку с детства и знающие о своих преимуществах.

Иностранная молодежь может провести время в кибуце в качестве добровольцев. Хотя кибуцы предпочитают, чтоб это делалось через кибуцные объединения, находящиеся в Тель-Авиве, можно самому явиться в избранный вами кибуц, чтобы объединение не послало вас в совсем другое место. Все кибуцы одинаковы и все различны, одинаковы по формальным признакам и различны по местоположению и характеру жителей. Для студента из-за границы, желающего провести часть осени, весны или зимы в Израиле, не найти места лучше, чем Эйн-Гев на берегу озера Кинерет, а если там не примут – то с другой стороны Кинерета, в Геносаре. Холодной зимой хорош Эйн-Геди, на Мертвом море. Летом недурно в Сасе, на самом севере страны, где многие говорят по-английски и довольно приветливы. В долине Изреэля славится кибуц Нир-Давид, а японцы обычно предпочитают близлежащую Хефцибу. Англичане и американцы любят Кфар-ха-Наси и Кфар-Блюм на севере. Финны направляются в свой «кибуц» – религиозную коммуну в горах Иерусалима Яд-ха-Шмона возле Неве-Эйтана. «Русское присутствие» установлено в нескольких кибуцах, в первую очередь в Негбе, где живет «узник Сиона», отбывавший срок в советских лагерях, Барух Шилькрот, и в прекрасной Сасе.

Для хорошего путешественника, пробовавшего ашрам в Индии, храм дзен в Японии, рыбалку в Греции, уборку винограда в Провансе, провести какое-то время в кибуце, бесспорно, интересно и полезно. Добровольцу не следует ожидать, что кибуцники, как одна большая семья, примут его, обогреют и обласкают. Как правило, добровольцы общаются между собой, живут, едят и даже работают отдельно от кибуцников, с которыми соприкасаются мало – только что получают от них приказы. Как правило, добровольцев посылают на работы, которые не хотят делать кибуцники, – мытье посуды на кухне или работу в ресторане (там, где есть рестораны для туристов). Получить работу в поле нелегко, потому что кибуцники предпочитают именно ее. И тем не менее, чтобы не терять времени даром, советую добровольцу добиться работы в поле, в коровнике, на рыбалке и по возможности не соглашаться на занятия для придурков. Тем более избегать заводов, где добровольцу и вовсе нечего ожидать.

Я практически не слыхал, чтобы добровольцам удавалось подружиться с кибуцниками – на это требуется полгода минимум, а то и больше. Кибуцное общество, сколь бы легко оно ни принимало добровольцев, одно из самых закрытых в мире. Кибуцники избегают общения за пределами своего маленького социума.

В большинстве случаев и через несколько лет доброволец не сможет стать равноправным кибуцником, даже если будет принят в кибуц, что происходит крайне редко, с неевреями – практически никогда. Кибуцники ни в коей мере не испытывают миссионерского зуда, нет в них желания убедить чужака в преимуществах их образа жизни. Достоинства такого отношения понятны, основной же недостаток состоит в том, что кибуцники не нуждаются в добровольцах. Обитатели кибуцев ставят себя выше прочих смертных, и потому их отношения с внешним миром носят несколько феодальный характер. Представьте себе, что вы попали ко двору короля Артура, или к запорожским казакам, или на собрание польской шляхты, не будучи рыцарем, казаком, шляхтичем. Тут избежать пренебрежительного или патерналистского отношения (в лучшем случае) либо откровенно эксплуататорского (в худшем) трудно.

Яснее всего это сказывается в области секса. Молодые кибуцники иногда снисходят до пригожей батрачки, то есть доброволицы, но до браков такие игры доводят нечасто. Благородные дщери кибуцев так же редко отдаются простым добровольцам, как дочери испанских грандов – проезжим простолюдинам. Добровольцу может служить утешением, что так кибуцники относятся ко всем. Я не уверен, что они делают различие между арабами, евреями-горожанами, жителями городков развития, новыми иммигрантами из России и добровольцами – всеми этими представителями враждебного мира, подкатывающимися к их огороженному проволокой приволью. Поэтому добровольцы, как правило, развлекаются среди своих.

Промежуточное положение между добровольцами и кибуцниками занимают нахлаим, послушники кибуцного ордена, молодые солдаты. Нахлаим приходят в кибуц группой и в основном общаются между собой, но по возрасту они обычно ближе к добровольцам, чем кибуцники, и тоже находятся в чужом окружении. Они считают себя лучше добровольцев, но хуже кибуцников по этой феодальной иерархии.

В больших кибуцах можно прожить год, не перемолвившись словом с кибуцником, но и в небольших контакты невелики. Хотя добровольцы не знают этого, они немного теряют. Большинство кибуцев наших дней тщательно деидеологизированы, внешних интеллектуальных стимулов мало, поэтому все разговоры обычно сводятся к сельскому хозяйству и сплетням. Разговоры о сельском хозяйстве вполне конкретны, и постороннему, если он не фермер, малопонятны и малоинтересны. Сплетни обычно мотивированы завистью, этим доминирующим чувством кибуцников: кто больше других получил, кто дал меньше, чем другие.

Кибуцники любят потолковать о том, что Зива смогла пробить через секретариат поездку за границу или пианино для сына, в то время как другие, они за границу не ездят и без пианино обходятся. О таких вещах не прочь поговорить и в городе, но в кибуце каждый считает, что упомянутая Зива разжилась благами за его счет, а это накаляет страсти. Естественно, что коллектив бурно реагирует и на увиливание от работы, – впрочем, подобное в кибуцах случается редко.

Кибуцники любят работать, причем в их глазах чем тяжелее труд, тем он почетней. Я работал в свое время на банановых плантациях и, помню, немало этим гордился. Работа была здоровая: мы приступали к ней в четыре часа утра и почти без перерыва перетаскивали сорокакилограммовые гроздья, срубая их огромным мачете. От тяжести бананов тело крепло и ноги накачивали мускулы. В полдень мы кончали работать, обедали и шли спать до вечера в комнате с кондиционером, если сильно везло, или с вентилятором, если везло меньше. Вечером просыпались и после холодного душа выкатывались, отдохнувшие и здоровые, на зеленую лужайку кибуца. Раз в неделю давали кино под открытым небом, а то был телик в клубе, черно-белость которого раздражала и усыпляла после цветов долины Иордана. Поздно вечером мы любили собраться в комнатах у девочек или на лужайке и петь грустные и красивые, похожие на русские, старые израильские песни.

Вина кибуцники, подобно всем израильтянам и палестинцам, не пьют, к наркотикам относятся отрицательно, в особенности старшее поколение, и способны вызвать полицию, если почувствуют дымок марихуаны, тем более когда речь идет о добровольце. Поэтому иностранец и гость должен проявлять большую осторожность с наркотиками, даже с приятным продуктом, о котором сэр Ричард Бёртон, первый англичанин, добравшийся до Мекки в середине XIX века, так трогательно писал: «Сначала украдкой, но затем более открыто мы курили гашиш, или индийскую коноплю, этот гениальный продукт, практически неизвестный в Европе. Там он является уделом аптек, как и в свое время опиум и коньяк. Но я верю, что со временем гашиш привьется в Европе, как и табак».

Теоретически кибуцники хорошо относятся к палестинцам, скажем, так же, как хорошие фермеры американского Запада – к индейцам. В Долинах арабов мало. В сельском хозяйстве и в промышленности палестинцев не используют совершенно – для выполнения «черных» работ есть добровольцы и восточные евреи. Арабы обычно попадают в кибуц как строители. Их доставляет подрядчик по утрам на своем тендере «пежо» и вечером увозит.

В некоторых кибуцах строительных рабочих и прочих арабов пускают в столовую – я видел арабов Эйн-Некубы за столом кибуцников Цовы. Но в других они должны есть на улице, под деревом – как, например, в кибуце Саад на юге страны, где два палестинца из Газы работают десять лет в обслуживании, но в столовую их так и не пускают. Конечно, палестинцам нет места и в плавательных бассейнах кибуцев. Считается, что, отработав, они должны исчезнуть. Кибуцники Цовы немало гордятся тем, что пускают арабов в столовую.

И все же кибуцники не учат своих детей ненависти к палестинцам. Правда, не учат они и чрезмерной любви, вплоть до возврата конфискованных земель, но этого было б трудно ожидать. Раньше кибуцники старались нести военную службу в самых трудных и опасных местах, в почетных, гвардейских, частях и поставляли две трети парашютистов и значительную часть офицерского состава. На кибуцника-неофицера фыркали в клубе и столовой: «Сачок, отлынивает». В последние годы, по мере того как новое израильское общество остывало к кибуцникам, слабела их готовность служить в боевых частях или оставаться на сверхсрочной службе. Кибуцники – аристократия страны Израиля – ведут себя соответственно. Во всем мире дети помещиков и дворян служат в гвардии. Я не имею в виду аристократию духа, кибуцники – богатые землевладельцы, а владение землей облагораживает.

(Благосостояние кибуцев было подорвано биржевыми авантюрами – с ними «сыграли в МММ». Способность взять кредиты обернулась для них тяжелым долговым бременем, а затем кибуцы были практически расформированы в ходе приватизации после 1991 года. С распадом Советского Союза больше не было нужды поддерживать иллюзию «социалистического Израиля». В кибуцах ввели дифференцированную зарплату, дома и поля приватизировали, возникли новые богатые и новые бедные. Интересно, что кибуцники сами проголосовали за ликвидацию порядка, при котором были равноправными хозяевами. Они объясняли это роковое решение так: нас убедили, что приватизация лучше и прогрессивнее. В результате простые кибуцники собирают гнилые овощи себе на завтрак, с трудом сводят концы с концами, а многомиллионное хозяйство принадлежит их более пронырливым собратьям. Но еще до этого молодежь ушла из кибуцев и в них остались в основном старики. В Негбе, одном из крепких кибуцев, появляется один-два ребенка в год. В последнее время пошел процесс распродажи приватизированных кибуцных земель. Он стал источником огромных доходов для уцелевших экс-кибуцников. Так палестинские земли были отняты у палестинцев именем еврейского народа, а затем втихую распроданы.)

Глава XXIII. Город

В Нагорье только один еврейский город. Желая создать противовес всему Нагорью, власти расширили его, привезли множество людей, выстроили новые районы, бесконечные «черемушки»: Рамот, Кирьят-Иовель, Гило и прочие, но эти районы остались за пределом сознания обитателей старых кварталов Иерусалима: Немецкой и Греческой слободы, Катамона, Тальбие, Рехавии, где живет много потомков старинных сефардских семей, обосновавшихся в Святой земле более ста лет назад – а то и полтысячелетия назад, после изгнания из Испании. Они называют себя С. Т. (сфаради тахор – чистыми сефардами), в отличие от выходцев из арабских стран. Но большинство населения – европейские евреи, приехавшие в дни британского мандата или в первые годы независимости. Они образуют «весь Иерусалим», хотя численно и находятся в меньшинстве среди огромных религиозных районов к северу от Яффской дороги, среди районов восточной бедноты, Мусрары и Катамона, среди арабских районов Восточного Иерусалима, среди новых районов с их смешанным населением. Иерусалимцы – так я буду называть в этой главе без дальнейших оговорок жителей старых кварталов – знают друг друга в лицо. Жизнь их спокойна, тиха и размеренна, все ходят по вечерам в одну киношку-синематеку, сидят в одном-двух кафе. Входит в моду какой-нибудь ресторан – все отправляются туда, гремит другой – перекочевывают всем миром в него.

Но иерусалимцы не большие любители посещать кафе и рестораны, чаще ходят друг к другу в гости на чашку кофе. Да и климат в горах не годится для привольной средиземноморской жизни. В Новый год, Рош ха-Шана, в начале октября, по вечерам в городе уже прохладно. Вообще нет города лучше Иерусалима для праздников – не шумных карнавалов Рио, но размеренных праздников еврейского календаря, так хорошо подходящего к сельскохозяйственной жизни Святой земли, что удивляешься, как могли потом жители страны взять себе менее подходящие календари.

Иерусалимцы мало религиозны, и все же они религиознее прочих нерелигиозных израильтян. По субботам и праздникам все синагоги города полны. Суббота – большой день в Иерусалиме. К полудню в пятницу люди кончают работать, жены возвращаются с базара и выгружают из автомашин бесконечные авоськи с овощами и фруктами. Городская интеллигенция помоложе бежит в кино в два часа дня, в синематеку или в иерусалимский театр, где показывают в этот час некоммерческие фильмы. Другие сидят в кафе в центре города и договариваются, у кого будет вечеринка. По субботам в Иерусалиме устраивают вечеринки, они начинаются поздно и тянутся до утра, причем большинство гостей приходит незваными, кто со своей бутылкой и со своей подругой, а кто и без оных. Но вечеринки начинаются не раньше десяти часов вечера, после двух главных событий – встречи субботы и передачи новостей по телевидению.

По еврейскому закону новый день начинается с закатом солнца, а не в полночь. Так, суббота вступает в свои права с закатом в пятницу вечером. Еврейская суббота – еженедельное семейное торжество, «праздник, который всегда с тобой», и праздновать ее можно где угодно – хоть в Москве, хоть в Нью-Йорке, – но в Иерусалиме с тобой празднует весь город. К закату Святой город затихает. Не слышно машин и автобусов, все разошлись по домам. На столах – белые скатерти, на кухне все готово, хозяйка дома покрывает голову косынкой и зажигает свечи в серебряных подсвечниках. При этом она тихо молится. Бог, и только Он, знает, что она просит или загадывает. Она благословляет Того, кто велел зажигать субботние свечи.

По городу звучит синагогальное пение. Верующие заранее совершили омовение живой водой из купели и собрались в синагогах. «Ты приди, жених желанный, во сретенье невесты» – так переводил Аполлон Майков слова главной субботней молитвы – Леха, доди, ликрат кала. Когда молящиеся доходят до нее, они обращаются на запад, к выходу, как бы встречая Царицу Субботу. Самые приятные синагоги города – те, что даже не имеют своих зданий, но используют чужие залы. Одна из них находится в школе Иегуды Галеви, в Катамоне, другая – около «Моадон ле-Оле», в Тальбие. В них меньше всего помпезности, молодые молящиеся, много детей. Субботняя молитва длится недолго, и мужчины быстро расходятся по домам, к ожидающим их семьям. Женщины редко сопровождают мужчин в синагоги – исключением являются упомянутые выше «самые приятные синагоги города», где собираются, как правило, и женщины, и дети.

Возвратившись домой, хозяин дома возлагает руки на головы своих детей и благословляет их, желая сыновьям уподобиться Эфраиму и Менаше, а дочерям – Рахили и Лии. Семья садится за стол, хозяину наливают полный бокал красного вина, покрывают белой салфеткой плетеный хлеб – еврейскую халу, мягкую и вкусную. Самую лучшую халу в Иерусалиме пекут в крошечной пекарне на улице Матери Нашей Рахели, где ее нужно заказывать заранее. Начинается освящение субботы. Это великий момент для каждого мужчины, может быть, единственный час недели, когда он превращается в полноправного отца семейства, сидящего во главе стола, среди домочадцев, внимающих каждому его слову, когда он из загнанного страхового агента или усталого заводского рабочего становится достойным потомком патриархов, пасших свои стада и никому не кланявшихся на этих Иудейских холмах.

Люди как бы вырастают в субботу, в них появляется величавая типичность, одинаковость счастливых семей. Каждый муж подобен Аврааму, Исааку и Иакову, жена младости его подобна Сарре и Ревекке, Рахили и Лии. Мы бы никогда не выдержали напряжения недели, если б не благословение субботних вечеров. Хотя встречи субботы и субботние обеды устраивают и в кибуцах, и в центрах и общежитиях для иммигрантов, ничто не может сравниться с тем, как ее встречаешь у себя дома в Иерусалиме. В этот миг не замечаешь, что вокруг не холмы, но бетон и асфальт, не патриархи, но страховые агенты. Вся трагедия ежедневного существования отходит на задний план, пока благословляют Сотворившего плод лозы.

После благословения Сотворившего плод лозы над вином пьют и открывают халу. Хлеб настолько важен, что было б грехом благословлять вино первым в его присутствии, поэтому его и покрывают – чтоб не увидел и не обиделся.

По окончании субботней трапезы иерусалимцы включают телевизор – посмотреть программу новостей, подводящую итоги недели. Израильские власти постоянно упрекают телевидение за то, что «нарочно передает дурные вести», чем корили, видимо, еще Кассандру. После новостей идет фильм. Израильское телевидение показывает две кинокартины в неделю, но в Иерусалиме принимают еще и два канала Иорданского телевидения, вещающего из Аммана. Если бы не мое затянувшееся пребывание в Швеции, я бы сказал, что израильское телевидение – одно из самых скучных в мире. Поэтому многие иерусалимцы отправляются после новостей в гости или на вечеринку на своих машинах – общественный транспорт в субботу не ходит.

Назавтра, субботним днем, на улицах мало машин. Семьи с детьми гуляют в нарядных одеждах по тенистым улочкам Западного Иерусалима или по колоритным азиатским переулкам Восточного. В этот день нет ни работы, ни кино вплоть до исхода субботы. До заката мужья и жены обычно проводят время вместе, дети знакомятся даже с очень занятыми отцами. Как говорили мудрецы, «не столько сыны Израиля берегли субботу, сколько суббота берегла сынов Израиля». Иногда утверждают, что дана суббота лишь для отдыха телу. Но это не так. Этот «чудный дар Господа, что дан от любви Его великой и жалости к Израилю», по выражению Агнона, несет еще и покой душе.

Иерусалимцы любят субботу. Естественно, любят они и субботу суббот – Иом-кипур, Судный день. В этот день как никогда полны синагоги, мужчины гуляют перед ними в белых молитвенных накидках, и дети повсюду носятся на велосипедах. Вечером Иом-кипура происходит самое большое народное гулянье на тихих зеленых улицах Катамона и Слободы, ведь это день свободы от автомобилей, когда можно безбоязненно отпустить детей на улицу. Иом-кипур подходит бережливым иерусалимцам и потому, что в этот день не едят, не пьют, денег не тратят и не угощают. Получается чистое общение и радость без забот.

После Иом-кипура начинается самое лучшее время года – праздник Кущей. Почти все иерусалимцы строят себе маленькие будочки, обтянутые старыми простынями и крытые несколькими пальмовыми ветками. Тельавивцы поражаются этому зрелищу. В Кущи небо чисто и ясно, осенняя прохлада уже чувствуется в горах, самое время для длинных прогулок, которые иерусалимцы любят больше всех прочих израильтян. Погода в эту неделю бесподобная, и многие гуляют по Старому городу. Новый, западный, город полон молоденьких туристов в кипах – пожаловали прямо из Америки для ознакомления со своими еврейскими корнями.

После Кущей в город приходит зима. Холодища пронизывает кости иерусалимцев. Центрального отопления почти ни у кого нет, а там, где есть – в новых коммунальных домах, – оно обычно не работает, потому что жильцы никак не могут разделить между собой расходы на отопление. Жизнь в городе замирает, и к девяти часам вечера на улицах ни души, кроме дюжины солдат, получивших афтер, краткосрочный отпуск с учений в Иудейской пустыне. Мужчины надевают армейские дубоны, толстые куртки на поролоне, которые израильтяне Побережья носят только на резервной службе. В дубоне последний банковский клерк кажется капитаном парашютистов из фильма Менахема Голана, а Иерусалим превращается в Афулу-в-Горах, самый большой в стране «маленький городок развития». В кафе томятся без дела официантки, и только фалафельные еще как-то вытягивают благодаря резервистам и солдатам строевой службы.

Иногда иерусалимцы помоложе пересекают невидимую «зеленую черту» и оказываются у Дамасских ворот, чтобы согреться горячим сахлабом[28]. Сахлаб приправляют кокосовой стружкой и украшают алой вишней сверху. Это любимое питье иерусалимских таксистов – и гимназистов.

Иерусалим стоит на почти километровой высоте над уровнем моря, и зимой, хоть раз в году, выпадает снег. Это настоящий праздник для иерусалимцев. Никто не идет на работу, дети пропускают школу, все выходят погулять, поиграть в снежки, попытаться слепить снежную бабу. Иногда, раз в несколько лет, когда снега особенно много, он покрывает Золотой купол Храмовой горы легкой пеленой, и тогда все спешат в Старый город посмотреть на это чудо. «Горсовет» Иерусалима во главе с динамичным, похожим на Хрущева Тедди Коллеком (любимый ответ на все вопросы: «Поцелуйте меня в жопу») клянется каждый год, что в будущем году снегу не позволят остановить жизнь в городе, но, слава Богу, это у них не получается, и праздник снега так же неизбежен, как и прочие красные дни календаря. В снежный день Побережье вспоминает о Иерусалиме, сотни школьников садятся в турецкие поезда – шоссе перекрыты снегом – и едут посмотреть на белое чудо в горах.

Иерусалимцы сидят по домам вокруг нефтяных «буржуек» и греют руки у пламени, прежде чем снять пальто и нырнуть под одеяло. Это время скрашивает Ханука со свечами, ватрушками и оладьями. Ханука примерно совпадает с Рождеством, проходящим незаметно в Западном Иерусалиме, – только немногие отправляются в Вифлеем, потолкаться среди туристов и поглазеть на елку. Холод проходит к 15-му числу месяца Швата, когда дети сажают деревья и цветет миндаль. Потом наступает Пурим, любимый ребячий праздник. В синагогах читают «Свиток Эсфири», и каждый раз, когда читающий называет проклятое имя Амана, молитвенный зал как бы взрывается от грохота детских трещоток, пугачей, пистонов. Аман часто поминается в Свитке, и в вечер Пурима детям удается нашуметься всласть в том месте, где обычно на них шикают. Дети сидят на полу синагоги в костюмах парашютистов, бедуинов, суперменов и прочих кумиров, взрослые ограничиваются шутовской шляпой и картонным носом и спешат домой, когда по телевизору показывают смешные сатирические программы. В Иерусалиме Пурим празднуют на день позже, чем на Побережье, и этот праздник стоит отметить дважды.

И, наконец, приходит Пасха. Пасхальная неделя по погоде, воздуху, свету сравнима только с неделей Кущей. Если уж приезжать в Святую землю на короткое время, лучше всего – на Пасху или Кущи, но беда в том, что все это знают и так и делают. Поэтому Иерусалим переполняется паломниками и туристами и многие иерусалимцы убегают из заполненного города на Кинерет, в Эйлат, к родственникам в кибуц.

С Пасхой приходят и первые хамсины. Хамсин (это арабское слово означает «пятьдесят») – суховей, восточный ветер, несущий с собой жар Аравийской пустыни и дующий 50 дней в году. Он пересекает Средиземное море и на итальянском берегу зовется сирокко (от арабского шаркие – «восточный ветер»), а затем преодолевает Альпы и доносится аж до Германии, где его называют фён.

В Иерусалиме, стоящем на краю Иудейской пустыни и прикрытом от аравийских ветров только грядой Моавских гор, хамсин зачастую сопровождается песчаными бурями, от которых дневное небо приобретает противный белесоватый оттенок, а закаты исполняются безумной трагической красоты.

Хамсин приносит иерусалимцам приморские радости: когда он дует, вечером можно посидеть на балконе без куртки и не ежиться. Бесхамсинные вечера в Иерусалиме и летом располагают к свитеру. Днем иерусалимские арабские дома, сложенные из белого камня, со стенами в метр толщиной, защищают жителей от жара, и даже хамсин не может пробиться сквозь эти крепостные толщи.

На пасхальную трапезу, седер, все иерусалимцы собираются по домам, едят мацу (пресный хлеб), хрен и сладкую смесь орехов и меда, читают Агаду – сказание об Исходе из Египта – и ужинают. Дети играют главную роль в этот вечер. Они задают «четыре вопроса» о том, «чем отличается эта ночь от прочих ночей», и получают длиннейший ответ. Под Пасху работодатели дарят своим работникам вино, и его хватает малопьющим иерусалимцам до следующей Пасхи. Обычно иерусалимцы предпочитают сладкое вино, слаще десертного, ликерной сладости, какую в других странах имеет микстура для детей. Хотя евреям их религия, в отличие от ислама, разрешает пить вино и даже повелевает пить в субботу, на Пасху, в Пурим, израильтяне вообще пьют мало и неохотно, как и палестинцы. В конце прошлого века барон Ротшильд посадил французскую лозу в Святой земле и основал винные погреба в Ришон-ле-Ционе и Зихрон-Яакове, но народ пить не приучился, а потому и вино особенно хорошим не стало. Русские евреи, конечно, выпивают и в Израиле, где водка дешевле вина.

Приходит пасхальная неделя, и начинается отсчет недель, вплоть до праздника Пятидесятницы. В эти дни ведется отсчет снопов, по снопу в день, в память о приношениях в Храм. В течение этой недели погода часто и резко меняется от жары и духоты до холодищи. Тут трудно не простудиться, и есть даже особая молитва за детей, чтоб не заболели и пережили 50 сноповых дней. По понятному магическому замыслу в эти дни иерусалимцы не стригутся, ведь известно, что сила человека – в его волосах. Поэтому враги не могли совладать с Самсоном, пока не остригла его Далила, поэтому тюрьма и армия начинаются со стрижки, а бунтовщики 1960-х годов отпускали себе патлы до плеч.

Это сноповое шальное время метеорологической и душевной неопределенности отделяет весну от лета. На двадцатый сноп празднуют единственный праздник, добавленный двумя тысячелетиями, – День независимости. Иерусалимцы танцуют на улицах, вывешивают флаги и бьют друг друга по головам пластмассовыми молоточками, шумно, но не больно. В августе они уезжают за границу, если могут, а то и в Тель-Авив, который дальше, чем международный аэропорт.

Для остающихся – арбузные радости у Дамасских ворот, где на столиках под навесами высятся груды полосатых зелено-черных шаров. Огромные телевизоры бесконечно показывают египетские видеофильмы, звучит восточная музыка, вьется шашлычный дым, идет еврейско-арабское веселье под арабской эгидой. Лучшие арбузы – галилейские, растущие привольно, бестеплично и бесполивно. В эти дни весь Иерусалим хлюпает сахарной мякотью.

Интересная это вещь, влияние места. Казалось бы, не так давно – одно-два поколения назад – поселились наши иерусалимцы в Святом городе, но он повлиял на них. Для иерусалимца Тель-Авив – это почти заграница, вместе с городами и селами Побережья. То же ощущение свойственно палестинцам Нагорья, но как оно возникло столь быстро у людей, отцы которых приехали из-за моря? Так или иначе, у иерусалимцев при спуске с гор возникает желание показать паспорт – настолько несхожи Нагорье и Побережье, Иерусалим и Тель-Авив.

Поэтому даже летом иерусалимцы редко едут к Средиземному морю – предпочитают купаться в плавательных бассейнах (самый модный – в отеле «Кинг Дэвид», «Царь Давид», самый демократичный – в Немецкой слободе) или ездить к Мертвому морю, на восток. Тельавивцы считают, что жители Иерусалима просто не умеют плавать.

Иерусалимцы привыкли беречь воду. Даже в армейских душах можно увидеть солдата, который закрывает кран, пока намыливается. Это, конечно, иерусалимец. Бережливость не ограничивается водой. Иерусалимцы куда более бережливы, чтоб не сказать – скупы, чем прочие израильтяне. Хранят совсем уж старую мебель, хуже едят, реже приглашают друга на обед. Это связано и с низкими доходами: большинство иерусалимцев или служащие, или работники университета. Промышленности, бизнеса в городе почти нет.

Поэтому в последнее время многие иерусалимцы поэнергичнее бегут в Тель-Авив, где выше доходы, где есть театры, бизнес, где живут с открытыми дверями и где можно каждый день купаться в море. Любимая газета иерусалимцев «Коль ха-Ир» опубликовала серию интервью с «беглыми иерусалимцами». Одного из них спросили: где стоит кибуцнику, решившему отведать воли, провести внекибуцный год – в Тель-Авиве или Иерусалиме? Беглец ответил: «В Тель-Авиве он увидит новых людей и обменяется новыми идеями, в Иерусалиме проведет год взаперти в комнатушке в Нахлаот [псевдоартистических экс-трущобах в центре Западного Иерусалима] с кактусом в горшочке на подоконнике и со сборником стихов на полке. В Иерусалиме хорошо жить только онанисту».

Но иерусалимцев это не печалит. Действительно, холостяку скучно в Иерусалиме, но вести холостяцкую жизнь в Святом городе в старину и вовсе запрещалось. Когда мой прапрадед приехал в Святую землю, он поселился поначалу в Иерусалиме, но, поскольку не был женат, в течение года ему пришлось уехать в Тиверию, где не водилось этого обычая, и там он со временем женился, но в Иерусалим вернулся только помирать. Сейчас обычай не жить холостяком больше года в Городе отошел в прошлое, но, конечно, иерусалимский образ жизни больше подходит людям семейным.

Иерусалимцы полны веры в собственное превосходство. Иерусалимский снобизм сравним только с еще менее объяснимым снобизмом городка Кирьят-Тивон, в Нижней Галилее. Не знаю почему, но тивонцы и иерусалимцы помоложе в части снобизма могут посоперничать даже с кибуцниками, которые, как правило, в этом отношении вне конкуренции. С годами снобизм сглаживается, иерусалимец замечает, что для ощущения превосходства нет оснований, и тогда остаются только мелкие особенности, вроде выговора: иерусалимцы говорят «маатаим» (двести) вместо «матаим», как все прочие израильтяне.

Иерусалимский коридор не стал хинтерландом города, территорией, экономически к нему тяготеющей. По-прежнему ближайшая точка для иерусалимцев – это Петах-Тиква и Побережье. С другой стороны, город вспомнил о своем естественном хинтерланде – палестинских деревнях, лежащих к северу, востоку и югу от него. Они посылают в город мужиков на черную работу и баб с овощами на базары. В описании Милославского (автора «Укрепленных городов») это выглядит так: «Женщины в черных с золотом поземельных платьях привозят из окрестных деревень Иудеи продавать в Иерусалим овечий сыр и овечье же кислое молоко… несут к своим лоткам, прилавкам и навесам или проломам в стене зелень, огурцы, коренья». От прочего Израиля Иерусалим так же оторван, как и до начала операции «Нахшон», в ходе которой зачищался Коридор.

Сейчас можно понять, что план интернационализации Иерусалима был наилучшим из возможных для евреев этого города, так же как план раздела – наилучшим для евреев Побережья и Долин, не считая двунационального государства. Если бы не волны массовой эмиграции палестинцев и массовой иммиграции евреев, израильтянам удалось бы сохранить свой эгалитарный этос начала века и понемногу привлечь к себе здоровые силы еврейского народа из-за рубежа в сотрудничестве с палестинцами.

Нынешний город – раковая опухоль на худом теле Нагорья. Под тяжестью его населения прогибаются горы, исчезает вода в родниках. Место для больших городов – на Побережье, где на торговых путях всегда стояли «мегаполисы» Газы, Ашкелона, Лода, Мегиддо, Бейт-Шеана. Выбор, павший на Иерусалим, оказался неудачным. Индивидуальность его населения была погребена под лавиной иммигрантов.

Хотя иерусалимцы любят гулять по улице Царя Давида – этому «темному, крытому где холстами, а где древними каменными сводами ходу между такими же древними мастерскими и лавками», по определению Бунина, в центре восточного базара, – они редко или никогда не связывают походы в Старый город с религиозными нуждами. Действительно, у Стены Плача, главной еврейской святыни Иерусалима, можно увидеть группу йеменских евреев из дальнего мошава, несколько нищих, много ортодоксов из Меа-Шеарима, американских евреев и просто туристов, но иерусалимцы сюда почти не приходят – для молитвы они предпочитают свои синагоги. Даже на праздники у Стены собирается так мало иерусалимцев, что без ортодоксов и туристов минъяна – десяти евреев для молитвы – не соберешь. Видимо, они считают, что поклонение в святых местах – дело пилигримов, богомольцев и нищих.

[Западный Иерусалим изменился с идиллических 1970-х годов, описанных выше. Город стал богаче, обыкновеннее, американистее, отдалился от Восточного Иерусалима. Исчезли крестьянки Хевронских гор, появились хорошие рестораны европейского уровня. Интифада перерубила контакты между евреями и палестинцами. В 1970-е Восточный Иерусалим (завоеванный израильтянами в 1967 году) был гораздо более развитым, чем сонный Западный. Только на востоке имелись отели и рестораны. Прошли годы. Деньги, выкачанные из Восточного Иерусалима, были вложены в Западный. Западный Иерусалим расцвел, а Восточный захирел. Сейчас, наблюдая грязь и запустение восточной части Святого города, турист бормочет что-то об «арабской ментальности», не подозревая, сколько усилий было приложено для насаждения этой отсталости.

Правый израильский журналист Надав Шаргай напечатал серию статей о том, как идет перекачка средств с востока на запад Иерусалима, как душится любая палестинская инициатива. Его данные потрясают: хотя деньги приносит восток с его храмом Гроба Господня и мечетями Харам аш-Шариф, все доходы остаются в еврейских кварталах. Мэрия Иерусалима (в которой сидят только евреи) тратит на еврейскую душу в восемь раз больше средств, чем на христианскую или мусульманскую. В еврейских районах разбивают парки, чинят тротуары, бьют фонтаны, в арабских – если бьют, то только по голове, при разгоне демонстраций. Американка Сара Рой придумала для описания этого феномена хороший термин – de-development (реверсивное развитие). По ее словам, израильтяне планомерно усугубляют отсталость палестинских территорий – в том числе Восточного Иерусалима.

С тех пор в Иерусалиме вдобавок к стене Сулеймана Великолепного появилась стена Шарона, отрезавшая Вифлеем и гробницу Лазаря, Рамаллу и села к востоку от города. Появились в городе и сотни охранников. Последние восемь лет Иерусалим изрыт траншеями – прокладка трамвайных путей обернулась долгостроем, который вылился в огромные убытки и расхищение городского бюджета. Последние мэры города были отданы под суд за взяточничество.]

Глава XXIV. Последние из могикан

После катастрофы 1948 года в Иерусалимском коридоре уцелели два села – Эйн-Некуба и Абу-Гош, или Кирьят-эль-Анаб, Виноградный городок.

Эйн-Некуба не совсем в счет, ее жителей согнали с земли, но они смогли удержаться в домах соседней арабской деревни. Чтобы не создавать прецедента, им не дали вернуться, но там и оставили. Возле Эйн-Некубы есть несколько источников Эйн-Акбела (от латинского Aqua Bella – прекрасная вода). Сейчас это национальный парк с руинами замка крестоносцев, здесь журчит вода ручейка.

На своем месте осталось только село Абу-Гош, зажиточное, преуспевающее. Живущий здесь род Абу-Гош издавна контролировал дорогу в Иерусалим, поставлял гидов-проводников и брал пошлину за проезд. Жители села активно участвовали в восстании феллахов против Ибрагима-паши. В 1948 году они стали на сторону израильтян и заслужили себе прочную ненависть палестинцев. Меня однажды приняли в Иерусалиме за абугошца, скрывающего свое происхождение, и мне с большим трудом удалось избежать неприятностей. С жителями Абу-Гоша не роднились, но с годами старая злоба прошла.

Село было Иерусалимом до Иерусалима в нескольких смыслах. Сейчас водораздел между бассейнами Индийского и Атлантического океанов проходит через район Иерусалима, но до образования гигантского Сирийско-Африканского разлома миллионы лет назад он пролегал в районе Абу-Гоша. Напоминанием об этом служит библейский рассказ, по которому древняя святыня израильтян, Ковчег Завета, известный всему свету по фильмам об Индиане Джонсе, стояла здесь, пока царь Давид не перенес ее в Иерусалим.

По Библии, Ковчег хранился когда-то в Сил оме (Шило), а филистимляне умыкнули его в Азот (Ашдод). В городе вспыхнула эпидемия, и они поняли, что Ковчег – штука опасная. Ашдодцы перепасовали его в Гат, затем в Экрон, наконец решили, что лучше его вернуть. Ковчег поставили на телегу, впрягли в нее пару нерожалых телиц и погнали. Телицы пошли и пришли в Кириаф-Иарим (Кирьят-Яарим). Схватившихся за Ковчег шарахнуло неведомой силой, что позволило Эриху фон Дёникену, автору популярной книжки о пришельцах, объявить Ковчег аккумулятором инопланетян. Идея библейского рассказа ясна: к святыням следует относиться бережно и руками не трогать, что особенно применимо к Храмовой горе (см. главу XXXV).

На вершине горы над селом видна огромная статуя Девы Марии над монастырем Богоматери и Ковчега Завета. Там находится и церковь, поставленная в память о пребывании Ковчега в Кирьят-Яарим. Вид с холма прекрасный. На высоте растут старинные деревья, лежит несколько поваленных колонн. Есть и прочие следы древности, откопанные монахами. Церковь новая, но при строительстве ее были использованы фрагменты древних церквей. Там имеется и небольшой странноприимный дом, где можно переночевать.

Другой монастырь расположен внизу, в центре села, возле мечети, рядом со старой частью Абу-Гоша. Тут, у полноводного источника, находилась римская крепость, от которой осталась каменная доска с титулом Десятого легиона. Церковь крестоносцев возведена на римско-византийском фундаменте. Она хорошо сохранилась. Дверь, вход, арки, своды, подвал – все это осталось неизменным с XII века. В церкви особый интерес представляют отреставрированные фрески времен крестоносцев. В крипте бьет источник, протекающий, как река, меж толстых каменных плит. Вода в нем чистая и прозрачная. Легко спуститься вниз и напиться прямо из водоема.

Вплотную к монастырю высится мечеть, где обнаруживается основной выход источника. За ней лежит опустевшее старое ядро села. Жители Абу-Гоша построили себе новые дома и расселились широко по окрестностям. Деревенские постройки прежних времен очаровательны и заставляют вспомнить Старый город Иерусалима, но крестьяне предпочитают дома, окруженные садами, в которых живут сейчас.

Здесь, на землях Абу-Гоша, возникло недавно свободное еврейское поселение Натаф. «Свободное? – возможно, удивится читатель. – Разве не все еврейские поселения свободны? И при чем тут Абу-Гош?» Здесь мы касаемся одного из самых основных пороков Израиля.

Палестина была изначально свободна – не в смысле политическом, не в плане выбора правительства или регулирования налогов. Ее свобода была реальнее и проще: живи где хочешь и как хочешь. В отличие от долины Нила или Междуречья, где жизнь была возможна только благодаря реке и центральной власти, строившей плотины и каналы, в стране Израиля, с ее источниками и водоемами для сбора дождевой влаги, жить и обрабатывать землю можно было где угодно. Часть земли имела хозяев, часть оставалась бесхозной, и любой мог осесть, построить дом, посадить виноградник и жить спокойно под сенью своей смоковницы и своей лозы. Поле и дом можно было купить, как купил Авраам поле и двойную пещеру Махпела в Хевроне, как купил Иаков поле с колодцем в Шхеме, как купил Давид гору Мория в Иерусалиме. С другой стороны, купленное и необработанное поле возвращалось в общее пользование через три года, что предотвращало сосредоточение земель в одних руках.

Когда евреи стали приезжать в страну Израиля в конце прошлого века, они свободно покупали землю и селились на ней. К 1948 году 15 % земли принадлежала евреям. После 1948 года большая часть оставшихся земель была конфискована и стала собственностью государства, земельного управления, Национального фонда. Государство отпустило огромные угодья кибуцам и мошавам. Но обычному человеку, который хотел бы купить участок поля и жить там, у источника, в сени своей смоковницы, государство не хотело ни дать, ни продать землю. Так возникла искусственная нехватка земли; так, обезземелив палестинцев, израильтяне обезземелили самих себя.

При социалистических правительствах до 1977 года земля была практически исключена из оборота, как в странах Восточной Европы. Ее раздавали, подобно феодальным наделам, приближенным к власти лицам либо коллективам. После 1977 года государство стало понемножку продавать землю – участками по 300–400 квадратных метров под строительство коттеджей. Но поскольку 90 % земли изъяли из оборота, рыночная цена на оставшиеся 10 % была высокой. Государство продавало землю по «рыночной» цене, невероятно завышенной по любым меркам. Участок для строительства дома в захудалом городке развития вроде Бейт-Шемеша стоит 20–30 тысяч долларов. Цена бетонного дома, окруженного несколькими квадратными метрами сада, в 5-25 километрах от Иерусалима составляет 100–300 тысяч долларов при средней зарплате 500 долларов в месяц. (С тех пор цены выросли многократно.)

Теоретически вся земля принадлежит еврейскому народу. Практически она недосягаема. Министры и их помощники получают землю на льготных условиях. Так, Ариэлю Шарону достались почти бесплатно огромные угодья на юге, где он основал скотоводческую ферму. Мы пытались купить или арендовать участок земли в горах, близ источника, чтобы жить плодами рук своих, как феллахи Палестины. Такая скромная мечта: овечка, олива, виноградник. Ее могли осуществить наши деды при турках или англичанах, но после массовой конфискации земель вся страна оказалась в руках одного хозяина – бюрократии, которой нет нужды продавать или сдавать внаем землю. (Многие руководители земельного управления были отданы под суд за взятки, но система не изменена.)

Бюрократия не хочет расстаться с землей, потому что это один из рычагов власти. Авторитарному режиму легче справляться с людьми, организованными в коллективы, не владеющими ничем. Возникшее безземелье повлияло на развитие общества. Современные израильтяне – народ безземельный, привыкший ютиться на пятачке посреди пустых гор, дети «поселков городского типа», жильцы многоэтажных домов, которые могли бы стоять где угодно, от Уганды до Украины. Неизвестно, правда, много ли израильтян предпочли бы жизнь свободных феллахов. Все-таки две тысячи лет евреи живут в городах, занимаясь торговлей, банковским делом, «гешефтами» и изучением Священного Писания. Безземелье ведет к сохранению этого устоявшегося положения.

Оно же погнало тысячи израильтян на оккупированные территории – не в поисках новой Эйн-Синии, но во имя дома и клочка земли. Если бы не искусственно созданное безземелье, никто бы не кинулся с бульдозерами в сердце Нагорья. Сама идея изъятия земли из оборота, чтоб избежать спекуляции, была бы неплохой – если б землю передали производителям, оговорив возможность последующих переделов в зависимости от потребности и степени использования. Но переделы последнего рода происходят, лишь если владелец земель – палестинец, в рамках общей программы земельного грабежа. Земли Иерусалимского коридора отошли кибуцам и мошавам. И хотя большая часть этих земель ими не используется, расставаться с ней они не намерены: денег она не стоит, налогом не облагается, в будущем, надеются они, их дети смогут ее использовать.

Кибуцы и мошавы имеют влияние на местные органы управления – районный совет Матэ-Иегуда. Когда израильтяне хотят поселиться свободно, вне рамок коллективов, районный совет это пресекает. Так произошло с людьми, обосновавшимися около Абу-Гоша. Они пробовали найти кусок «народной» земли. «Народ», в лице земельного управления, ответил отказом: народная земля предназначена для подрядчиков, связанных с правящей партией, для групп, организованных в соответствие с идеологией сионистского истеблишмента. Искавшие землю смогли купить участок у арабов. Районный совет поднялся на баррикады: происшедшее прямо нарушало монополию властей на землю, на право поступать с людьми как заблагорассудится. Столкновения между советом и свободными поселенцами чуть не дошли до кровопролития, хотя земля была куплена законно. Это и ставили в вину поселенцам. В прочих местах землю у палестинцев попросту отнимали.

Похожие вещи происходят и в северном, горном, районе страны Израиля – в Галилее. Там нет счета пустым долинам и горам, но все они расписаны меж кибуцами и мошавами – кроме тех, что принадлежат палестинцам. И в Галилее свободного поселенца, попытавшегося осесть в удаленном вади, разбившего шатер и заведшего одну овцу, молодцы из кибуца, которому после раздела принадлежало вади, силой выбросили вон. Безуспешно пытался защитить его министр сельского хозяйства, сам кибуцник.

В Галилее больше земель принадлежит палестинцам, чем в Иерусалимском коридоре, и потому больше евреев смогли свободно поселиться на лесистых галилейских холмах. Свободные поселенцы основали несколько деревень в Галилее, и все они построены на земле, проданной им палестинцами. Еще одна общая особенность: все свободные поселенцы живут в мире со своими палестинскими соседями. Если бы во дни Авраама существовало земельное управление, он бы и по сей день мечтал о пещере Махпела. Заведись нынешние порядки при турках и англичанах, евреев в Палестине не было бы. Но и в сегодняшнем Израиле свобода там, где палестинцы. С их изгнанием она исчезает. И сегодня палестинцы – это отдушина. Жители Иерусалима спешат в Абу-Гош, единственное в окрестностях Святого города арабское село, за хлебом – круглыми лепешками-питами – и едут туда в Пасху. Даже землю они смогли найти только там, в Абу-Гоше.

Если бы жители поселений Западного берега купили землю у местных жителей, а не отобрали задарма, видимо, не возникло бы и острого конфликта между поселенцами и крестьянами. Получившие землю бесплатно от государства поселенцы не всегда понимали, что она отнята у крестьян; а когда поняли, выстроили идеологию, по которой палестинская земля бесхозная. Если бы им пришлось платить за землю, они купили бы то, что палестинские крестьяне согласны были продать, и больше ценили бы свои приобретения.

Глава XXV. Сосна и олива

Большинство израильских апологетов изгнания 1948 года пытается оправдать его справедливость давними правами евреев на землю Израиля и обменом населением с арабскими странами, то есть приемом миллиона восточных евреев вместо изгнанных палестинцев. Но я не собираюсь спорить о справедливости – лишь о целесообразности. Я утверждаю, что изгнание 1948 года обернулось трагедией для Святой земли и для евреев Израиля, а не только для палестинцев, что ничего хорошего из земельного грабежа не вышло, что сегрегация палестинцев породила сегрегированность различных еврейских общин и, наконец, что у евреев нет будущего в стране Израиля без гармонизации отношений с Палестиной – страной Израиля.

Мы увидели Сатаф, превращенный в музейный экспонат, Субу с ее заброшенным источником, Эйн-Карем, чьи дома стали источником ненависти. Продолжим прогулку по Иерусалимскому коридору, по местам несказанной красоты и тоски. Западные пригороды Иерусалима – бетонные кубики Кирьят-Иовеля, Кирьят-Менахема и прочих – тянутся по направлению к больнице «Хадасса» и Эйн-Карему. За Эйн-Каремом начинается огромная древняя оливковая роща. Над Эйн-Каремом густо посажен сосновый лес, символ столкновения двух культур, двух народов.

Леса росли на холмах Иуды и Эфраима в глубокой древности, и в свое время Иисус Навин (17:18) призвал дом Иосифа расчистить землю от леса для посадок. С тех пор местные жители сажали в основном деревья и кустарники, способные прозябать в засушливом климате Святой земли: оливу и виноградники. Им не требуется орошения – достаточно дождей. Олива, правда, нуждается в уходе: землю вокруг нее нужно тщательно боронить, следить, чтоб мыши не обглодали кору, снимать плоды. Интенсивные методы ведения сельского хозяйства для Палестины не годятся. Горные террасы слишком узки, чтобы использовать машины. Цены на маслины и оливковое масло не оправдывают значительных капиталовложений. Уборка требует большого количества рабочих рук.

Когда новые еврейские поселенцы стали украшать страну Израиля, они избрали сосну – дерево, знакомое им по Европе, – и посадили ее на голых холмах. Сосна проще приживается и обходится без той заботы и ухода, которые потребны оливе, что облегчает массовое озеленение. Так сосновые леса стали символом еврейской колонизации Палестины, а оливы – эмблемой палестинского традиционного хозяйства. Сегодня евреи почти не выращивают олив. Купленные вами израильские маслины, скорее всего, выращены арабами в одной из деревень близ Наблуса или Назарета.

Оливковые деревья, оставшиеся в Иерусалимском коридоре, были вырублены или заброшены. Оливковую рощу на склонах Эйн-Карема отдали местной сельскохозяйственной школе, которая и не подумала заботиться о деревьях. Иногда палестинцы из лагерей беженцев пробираются сюда и собирают маслины.

Огромную и древнюю оливковую рощу на Кармиле вырубили по велению тогдашнего министра сельского хозяйства, Арика Шарона, чтобы очистить место для посадок авокадо – культуры, чье разведение экономически более оправданно. Если сегодня вы видите ухоженные оливковые деревья в «старом» Израиле, скорее всего, они принадлежат арабской деревне – таких немало в Галилее – или обихожены арабскими руками, как в долине Аялона.

Борьба между сосной и оливой не прекращается. В районе села Эль-Мидия, родной деревни Маккавеев, росли оливковые деревья. В 1986 году Еврейский национальный фонд стал их выкорчевывать и сажать вместо них сосну. То же происходит и в других местах, например возле села Катане, в районе «Малого треугольника» (в восточной части долины Шарон, Саронской долины), повсюду, где есть палестинцы. Оливы – признак того, что земля принадлежит палестинцам. Чтобы стереть этот признак, Керен каемет с помощью войск, пограничников, полиции выкорчевывает оливковые деревья.

В марте 1987 года выкорчевано сто древних олив в Масличной балке (Вади-Зейтун) между деревней Сур-Бахр и пригородом Иерусалима, Восточным Тальпиотом. На их место были посажены сосны. Официально заявленная цель – озеленение.

Посадки сосны производятся не из любви к зелени, но для закрепления права собственности. Керен каемет помогает кибуцам и мошавам Иерусалимского коридора засадить их земли сосной, потому что у тех нет ни рабочих рук, ни желания обрабатывать так много земли, но и отдать ее былым владельцам выше сил.

Вместо того чтобы вернуть землю изгнанным феллахам или позаботиться об их обработке, Керен каемет создает зеленую «потемкинскую деревню». Даже при нежелании возвратить беженцев трудно было придумать более порочный путь.

Что мешало израильскому правительству избрать план «Олива» и создать класс свободных поселенцев, которые ухаживали бы за источниками и оливковыми деревьями, вели бы, не насилуя землю, экстенсивное сельское хозяйство в горах? Вместо этого был избран план «Сосна»: новых поселенцев загнали в неразвивающиеся городки развития, в городские трущобы, в новые жилмассивы, а сельское хозяйство пошло по линии рыночно ориентированного производства, предполагающего максимальную отдачу при минимальном использовании труда. Для такого хозяйства оказался малопригодным практически весь горный массив, вся древняя макроструктура террас и орошения оказалась ненужной.

За «Хадассой», по дороге к монастырю Св. Иоанна в Пустыне, старая дорога делает крутой изгиб. Внутри изгиба видны два столба, меж ними идет тропинка с вершины холма к источнику Эйн-Хиндак. Это классический «запечатанный источник», с которым сравнивал свою возлюбленную царь Соломон (Песнь Песней 4:12). Струя его бьет в пещере и обычно не выливается из ее зева – как в Эйн-Кабу и других местах. Летом, в особо жаркий день, можно залезть внутрь и окунуться в чистую студеную воду. Несколькими метрами ниже стоит циклопическая стена, которой в византийские времена перегородили это маленькое вади, чтобы вода не смывала землю и посадки.

На вершине холма стояло раньше село Катра. Женщины Катры протоптали тропинку к источнику – сюда они ходили за водой с кувшином. Над гигантской стеной еще можно различить посадки жителей Катры, но их захлестывает волна сосен, поднимающаяся из долины Сорек. На месте Катры стоит поселок восточных евреев Эвен-Сапфир, зажиточный, благополучный. Его жители не пользуются водой из родника, им не нужна стена, перегораживающая вади, – воду они получают из водопровода. Сосны закрепляют за ними землю. На земле должно быть что-то посажено, а ничего проще сосны не найти. Вместо трудоемкого возделывания русла вади они разводят кур, как и большинство еврейских поселений Нагорья. Кур они держат в тесных проволочных клетках, по шлангу засыпая искусственный корм и рыбий жмых. Куры Эвен-Сапфира – и любого другого израильского поселения – никогда в жизни не бегали по травке и не клевали просо. Не удивительно, что яйца их не похожи ни цветом, ни вкусом на те, что несут свободно живущие куры палестинцев. Но какая разница? Ведь жители Эвен-Сапфира зарабатывают не на продаже яиц, а на государственной субсидии. В стране растут горы яиц, которые невозможно продать, – собственное население столько не съест, на экспорт они не годятся. Тем не менее производители продолжают получать субсидии, а куры по-прежнему мучаются в своих тюремных клетках.

Не лучше живется и коровам в развитом израильском хозяйстве. Словно Железную Маску, всю жизнь их держат в клетках, где и повернуться негде. Еду им подают по конвейеру, водой из шланга моют под ними бетонный пол, машины для дойки берут «молоко», ветеринар со шприцем искусственно осеменяет их. В кибуце Гезер коровы сидят в грязном загоне, как в концлагере, а за забором зеленеет трава. Молоко этих коров, яйца этих кур не могут принести счастья.

Аморально и массовое убийство массово выращенных животных. Загляните в железные клетки, где кибуцники Гезера или мошавники Беэр-Тувьи держат телят на убой. Эти несчастные существа, никогда не пившие материнского молока, никогда не гулявшие по травке, будут хладнокровно зарезаны на бойне, разделаны и превращены в куски мороженого мяса в супермаркетах. Куры, вскормленные жмыхом в тесных клетках, также попадают морожеными в кухню к израильтянам. Говядина из Аргентины приходит, пролежав с полгода в холодильниках, и вкус ее подобен резине. Если есть то, что нам дают, сам превратишься в жмых и опилки. Мясо промышленно произведенных животных и птиц не может принести счастья.

В последнее время кое-где (в частности, в Галилее) появились люди, отказывающиеся от промышленной пищи и перешедшие на естественную. Но мало кто замечает, что рядом с нами сохранилась вполне натуральная Палестина, где основные продукты: баранина, овечье молоко и сыр, маслины, оливковое масло, виноград, хлеб, овес, фиги и смоквы – производятся естественным путем. Те же, кто замечает, покупают еду в палестинских деревнях: иерусалимцы – в Вади-Фукин, тельавивцы – в селах к западу от стены Шарона.

Палестинцы, как и библейские патриархи, разводят овец – благородных животных, которые не поддаются промышленной обработке. Овец невозможно загнать в клетки и кормить с ленты конвейера – они подохнут. Поэтому овцы привольно пасутся на склонах гор. Зимой стада спускаются в пустыню, к Эйн-Фаре и Эйн-Келыу, а летом поднимаются высоко в горы. Израильтяне почти не разводят овец и редко едят баранину. В обычных магазинах ее не бывает, и молодым израильтянам не по нраву ее непривычный вкус: баранина ассоциируется с арабами.

Палестинцы не испытали искуса процветанием и кредитом. Если бы кредиты посыпались на них, как на еврейских фермеров, возможно, и они сбились бы на промышленное производство кур, яиц, говядины, молока, и тогда баран просто вымер бы. Такая «израилизация» палестинцев более вероятна, нежели гармонизирующая «палестинизация» израильтян.

Но пока этого не произошло, палестинцы хранят верность барану. За пределами любого села, в любой долине можно увидеть овечьи стада. Патриархи любили это животное, и даже имя Рахиль означает «ярочка», «овечка». В те далекие дни люди чувствовали, что с животными нужно обращаться хорошо. Животное убивали, принося жертву Богу.

Это понимали не только евреи. У Гомера Одиссей со товарищи, освободившись из пещеры циклопа, не просто объедается мясом захваченных баранов, но совершает жертвоприношение: «Зевсу я принес в огненную жертву отборные части бедер вожака». И, только умиротворив дух зарезанных животных, садились древние за сытную трапезу: «Мы сидели, набивая животы обильным мясом и сладким вином».

Действительно, естественнее убивать животных во имя Бога, чем ради чревоугодия. С годами обычай жертвоприношения у евреев остался лишь в виде верчения петуха под Судный день. Но у палестинцев он не вполне исчез. Через два месяца после Рамадана, когда возвращаются домой паломники из Мекки, сотни тысяч верующих собираются на Харам аш-Шариф. В этот день, в праздник Ид аль-Адха (Курбан-байрам), не пройти и не проехать по дороге на Иерихон, идущей к северу от стен Старого города. За месяц до этого палестинские семьи выбирают себе барашка на базарах Халиля, Наблуса, Иерусалима и Вифлеема и готовятся к закланию. Адха – это мусульманская Пасха, праздник заклания агнца. Бедуины крайне редко едят мясо – всего несколько раз в году, но зато они никогда не соглашаются есть мороженое мясо, а тем более мороженых кур. В них они не верят.

Если когда-нибудь Святая земля станет зеленой, клетки и загоны животных исчезнут с ее лица, телята будут сосать вымя матери, куры будут нести яйца где придется, и наши босоногие дети будут искать и собирать их по утрам на завтрак. Исчезнут бойни и прекратится промышленное разведение животных на убой. Мы будем есть мясо так же редко, как нынешние бедуины, – по большим праздникам, но мясо это будет подлинным, настоящим, не вскормленным на жмыхе в загоне.

«Зеленые» настроения не чужды ни левым, ни правым. Свободные поселенцы в Галилее учатся у соседних бедуинов и отказываются от холодильников. Правый генерал Рафаэль «Рафуль» Эйтан жмет оливковое масло ручным прессом для вящей чистоты, а вокруг его деревенского дома пасутся гуси, благородные римские птицы, не способные жить в клетке, делающие его, немолодого крестьянина с загорелыми руками, похожим на вернувшегося в деревню диктатора республиканского Рима или сосланного Велизария, Помпея, Сципиона, «кончающего дни свои тихо, в опале».

Но правые сторонники еврейских поселений в Нагорье не видят, что поселения Коридора занимаются сельским хозяйством несмотря на горный рельеф, а не благодаря ему. Не используют местные ресурсы и местные злаки, нажимают на импортную технику и рентабельность. Они экономичны и производят много ненужных продуктов, вроде яиц, на которые нет спроса. Структура еврейского хозяйства такова, что отрасли, требующие рабочих рук и заботы, отмирают. Недаром в Эйн-Геве вырубили виноградник, в котором я когда-то работал, недаром выкорчевали оливковую рощу на Кармиле. Иными словами, еврейские поселки в Нагорье остались экономически «чуждым элементом» – они бы лучше занимались своим делом на равнине, там, где много воды, где можно использовать машины.

Но Иерусалимский коридор не стоит на месте – он ползет. По дороге на Наблус, в Шило, на подъеме Левона, у Яблоневого ручья, на склонах Джабаль-эль-Кабир можно увидеть его новые метастазы, подлинную антитезу Натафу, антитезу Эйн-Синии – новые еврейские поселения. Все они выглядят примерно одинаково: крепость из тесно стоящих бараков за тройным рядом колючей проволоки со сторожевыми вышками по краям, инвертированные концлагеря. Со временем, когда поселенцы устраиваются, вместо бараков появляются аляповатые дворцы – мечта мясника с рынка, – но и они поставлены с той же плотностью лагеря беженцев и за той же колючей проволокой.

Глядя на эти поселения, вспоминаешь слова Оскара Уайльда: эстетически безобразное не может быть этически справедливым. Поселенцы ощущают себя врагами среди врагов, на вражеской земле, с которой они никак не связаны. Чуждость и бессмысленность поселений очевидна: жители их по большей части уезжают на работу в Иерусалим по утрам и возвращаются лишь вечером. Такие поселения, как Гивеон и Эфрата, – «спальные пригороды» столицы, с ее искусственно вызванной дороговизной жилья, и причины их образования вполне прозаичны: в условиях безземелья, порожденного государственной монополией на землю, многие израильтяне вынуждены уйти в поселения, чтобы обзавестись домиком и садиком по ценам Нью-Джерси, а не Манхэттена. Поселения почти никак не связаны с окрестностями. Жители их не занимаются сельским хозяйством, гулять за воротами опасаются, ничего не покупают в своем районе.

Не во имя равноправия я привожу повсюду арабские названия, но потому, что они должны помочь путнику найти дорогу. Израильтяне Нагорья, как правило, не знают названий холмов и долин. Живущие в Иерусалимском коридоре и новых поселениях обыкновенно понятия не имеют даже о том, как называется вади возле их дома, холм напротив него. Их оторванность от местности близка к городской.

Уже упоминавшийся нами в связи с пещерой Св. Харитона Эли Люксембург, автор романа «Десятый голод», правый националист, так описывает типичное поселение – Гивеон:

…они живут в бывшем лагере Иорданского легиона, как в крепости осажденной: обнеслись заборами из колючей проволоки, поставили вышки с пулеметами, на воротах – солдаты пограничной охраны. Всю ночь обшаривают окрестность голубые прожекторы, носятся джипы патрульные, а все мужчины местные разбиты по парам и тоже дежурят с карабинами. Шура без пистолета никуда не выходит, не выезжает.

Если большинство поселений привлекает безземельных израильтян, которые не видят другого выхода из городской тесноты, то более удаленные от Иерусалима колонии возникли на идеологической основе. Они зачастую связаны с национально-религиозным движением Гуш эмуним (Союз верных). Они так же оторваны от своей местности, но исполняют роль местного раздражителя, как, например, поселенцы Элон-Море, занявшие гробницу Иосифа в Наблусе.

В некоторых из них возникла мелкая промышленность, существующая благодаря щедрым кредитам и субсидиям. В религиозных поселениях доход приносят иешивы[29] и школы по изучению еврейского Закона, которым охотно помогают из-за границы.

К внешнему миру поселенцы непримиримо враждебны. Как-то, задержавшись на горе Гаризим в канун субботы, мы искали ночлега и заехали в новое поселение Браха, куда ведет грунтовая дорога с вершины горы, от руин храма самарян. У въезда в поселение нас остановили солдаты-резервисты, проводившие здесь весь срок службы. Они охотно предложили нам переночевать в их бараке, но сказали, что сперва нужно договориться с поселенцами: они хозяева. Мы пошли по темной улице меж бетонных кубиков с припаркованными возле них машинами к дому секретаря Брахи. «У нас посторонним делать нечего, – отрезал секретарь, высокий поселенец в кипе. – Ничего страшного. До Иерусалима всего пятьдесят километров. Езжай осторожно и доедешь».

И, надо сказать, это нас не удивило. Даже в субботний вечер поселенец может прогнать семью с детьми. Не удивило потому, что однажды, до этого эпизода, мы забрели в поселение Текоа, к югу от Иерусалима, по тропе, ведущей от развалин лавры Св. Харитона. В Текоа нас приветливо встретили пожилые солдаты-резервисты (милуимники), поставили на огонь финджан с кофе, принесли холодной воды. Не успели мы пригубить кофе, как прибежали поселенцы и закричали на солдат с сильным русским акцентом: «Что вы тут кофе с ними распиваете?! Вы должны проверить у них документы и выставить их с нашей территории!» Я подумал, это новые иммигранты, всего боятся, и заговорил с ними по-русски, чтобы успокоить. Но это только дало им возможность выразить свои чаяния на родном русском. «Посторонним вход воспрещен!» – заорали они и прогнали нас, не дав отдохнуть.

Если уж поселенцы так недоброжелательны к евреям, понятно, как они относятся к палестинцам. Вот заголовки газетных статей: «Поселенец убил из автомата верблюдов бедуина», «Поселенец застрелил девочку в Шхеме», «Поселенец открыл огонь по проходившей мимо машине», «Поселенцы учинили массовое убийство в медресе Хеврона», «Поселенцы сожгли базар» и т. д.

Нагорье страдает от оккупации. Если бы царь Давид жил в Дура-эль-Кари, он не смог бы подняться на святую гору для приношения жертвы Господу – поселенцы Бейт-Эля закрыли путь к вели Шейх-Абдалла. Это не единичный случай. Как уже говорилось, поселенцы Элон-Море мешают потомкам Иосифа Прекрасного молиться у его могилы, израильские солдаты не дают жителям Вифлеема поклоняться гробнице праматери Рахили.

Для создания новых поселений у крестьян Нагорья были отняты многие тысячи дунамов земли. Оккупационные власти считают все общинные земли, не приватизированные при англичанах (то есть большую часть), еврейской собственностью и отбирают ее у владельцев. Для этого, например, поля села Акраба были облиты гербицидом.

(Ссылаясь на «соображения безопасности», поселенцы не позволяют крестьянам собирать урожай. В последние 30 лет положение постоянно ухудшается, поселенцы захватывают поля, портят источники, жгут оливы, армия же всегда становится на сторону поселенцев. Об этом более подробно говорится в моих других книгах, в рассказе «Зеленый дождь Ясуфа» и прочих.)

Поначалу могло показаться, что оккупация не намного ухудшила жизнь крестьян Нагорья. От нее в первую очередь страдали образованные палестинцы, не находившие себе занятия на патриархальном слаборазвитом Западном берегу Иордана, а крестьяне даже видели преимущества в новом режиме. Но потом, по мере того как участились захваты общинных, а впоследствии и частных палестинских земель, крестьяне с ужасом увидели, что их медленно, но верно вытесняют в небытие. Последовали два жестоко подавленных восстания, оккупация стала тяжелой и неприемлемой, но «независимость» мини-Палестины – 22 % территории подмандатной Палестины с миллионом беженцев 1948 года – не альтернатива оккупации.

Крестьяне и бедуины навряд ли выиграли бы от получения такой «независимости». Ими правили бы вместо еврейских офицеров свои, арабские бюрократы. И вовсе неприемлема подобная «независимость» для жителей Газы – лишившихся земель беженцев. Человечество не учится на своих ошибках. Лучшими временами в истории Палестины были те, когда страна входила в состав региональных держав: персидской, эллинской, римской, византийской, арабской. Палестинцам предлагают утешиться цветной тряпкой флага и музыкой гимна, но от такой фата-морганы выигрывают лишь жадные до власти люди. Народ проигрывает от этого, как проиграли иудеи, сменив свое место в эллинской ойкумене на кровожадных Хасмонеев. Как правило, народ и не идет на крайности, пока имперский режим нормально функционирует. После завоевания Палестины Александром Македонским в 332 году до нашей эры иудеи без малого 200 лет спокойно мирились со своим положением, и если бы не эксцессы Антиоха Эпифана, революции Маккавеев не произошло бы.

В наши дни независимость привела многие страны третьего мира к дурному управлению, военным режимам, диктатурам. Арабская мини-Палестина также стала бы диктатурой почти наверняка. (Это предсказание во многом сбылось: норвежские соглашения увенчались созданием ограниченной автономии, но не решили проблем. Для палестинских крестьян и мастеровых жизнь под властью Арафата, а потом Аббаса не стала лучше, чем была в 1970 году. Все чаще мы слышим об арестах и пытках политических оппонентов, о растущем отчаянии, которое не смыть независимостью.)

Следующим шагом для Палестины должно быть не отдельное государство на Западном берегу, не правительство Рамаллы рядом с правительством Тель-Авива, но федерация самостоятельных автономных коммун «от Дана до Беэр-Шевы», а впоследствии – участие в более широкой федерации Сирии, включающей Ливан и Иорданию. Еще одного центрального правительства с еще одним набором лидеров Нагорью не снести.

Палестинцы, соглашающиеся с переделом для решения «палестинской проблемы», движимы отчаянием. Они видят, что оккупация становится более тяжкой, что они теряют и землю, и воду, и элементарные права человека на жизнь и справедливость. Они опасаются нового изгнания, и не безосновательно. Оккупация может привести к фашизации Израиля и массовой депортации – как в Иерусалимском коридоре в 1948 году.

Израильтяне предпочитают говорить об изъянах оккупации 1967 года, но не о катастрофе 1948 года – хотя бы потому, что проблему 1967 года можно экстернализировать, вынести вовне, а проблема 1948-го лежит в основе создания Израиля. Но проблем оккупации не понять, если не сравнить их с более глубокой, внутренней бедой изгнания 1948 года. Оккупация – это продолжение старой стратегии более мирными средствами, но с той же целью.

Так, правые националисты в поселениях вроде Брахи стремятся освоить Нагорье тем же образом, каким был «освоен» Иерусалимский коридор: разгладить бульдозерами террасы, поставить бетонные кубики, окружить их колючей проволокой, подвести водопровод, завести рентабельную промышленность. Пока их сдерживает упорное сопротивление местных жителей и внимание мировой общественности, поэтому интересно посмотреть, что происходит на Голанских высотах, где названные факторы не действуют.

С Голанских высот жители бежали в 1967 году, оставив пустые деревни. Не тронулись с места только друзы из четырех сел на севере плато. Старые деревни на плато, сложенные из черного базальта, напоминали руины древней Тиверии. В газете «Давар» от 3 декабря 1971 года рассказывается о том, как Общество охраны природы пыталось сберечь одну из этих красивых деревень, но власти предпочли стереть ее с лица земли динамитом и бульдозерами. «Бульдозеры уничтожили все эти красивые деревни. Евреи как бы хотели доказать, что не могут жить с прошлым, если оно не заперто в музее в качестве археологического экспоната», – писала «Давар» об уничтожении сел Голана.

Я жил когда-то в новом поселении Афик, на южном краю плато. Там стояло несколько хороших старых домов, а самым прекрасным был тот, что служил до войны офицерским клубом. Он был построен над самым обрывом, и с его огромной, выложенной армянской керамикой веранды открывался фантастический вид на чашу долины Кинерет с синим озером на дне. На другом берегу по ночам сияли огни Тиверии, а высоко в горах мерцал Цфат.

Поселенцы превратили офицерский клуб в склад всякой рухляди и сломанной мебели, а новый поселок – кубики из блоков и панелей – построили подальше от обрыва – что им красивый вид? – и от старых сельских домов. Когда я в 1980-х годах навестил Афик, даже пробраться к дому с верандой было нелегко. В поселке, стоящем задом к Кинерету и лицом к дороге, к своим зеленым газонам, дом с верандой затерялся где-то за службами, за гаражами поселенцев.

Сегодня такой сугубо практический, конструктивный подход кажется анахронизмом. Невольно вспоминаешь, как внезапно разбогатевший Остап Бендер и Александр Корейко посетили среднеазиатский городок, который, по воспоминаниям Бендера, не уступал Багдаду. Они нашли этот оазис преобразившимся:

– А как у вас с такими… с кабачками в азиатском роде, знаете, с тимпанами и флейтами? – нетерпеливо спросил великий комбинатор.

– Изжили, – равнодушно ответил юноша… – Едем на фабрику-кухню обедать.

…

– Какой чудный туземный базарчик! Багдад!

– Семнадцатого числа начнем сносить, – сказал молодой человек, – здесь будет больница и коопцентр.

…

В большом зале фабрики-кухни, среди кафельных стен, под ленточными мухоморами, свисавшими с потолка, путешественники ели перловый суп и маленькие коричневые биточки.

Различие между советской модернизацией Средней Азии и израильской модернизацией Палестины заключается в том, что из советского Багдада не изгнали местных жителей заодно с кабачками и базарчиком. А сходство – общая высокомерная уверенность в превосходстве восточноевропейского образа жизни – потрясает. Сейчас потомки выходцев из Восточной Европы едят перловый суп и маленькие коричневые биточки в залах кибуцных столовых на Голанском плато, на руинах стертых с лица земли сел.

В мире произошло немало перемен с 1920-х годов. Теперь в большинстве стран уже не спешат сносить туземные базарчики, строить фабрики-кухни и возводить жилмассивы: народу они не по душе. Возможно, модернизм задержался в Израиле потому, что подсознательно евреи считают необходимым искоренить все следы не выдуманного, а реального прошлого?

В Нагорье, о котором мы ведем речь, местное население осталось, и оно не позволяет «освоить» страну таким образом, иначе в ближайшее время Палестина исчезла бы. Но вот трагический парадокс: если правых националистов так и тянет в Нагорье, чтобы его уничтожить, то наиболее симпатичных, левых и прогрессивных, израильтян туда калачом не заманишь. Некоторые из них доводят свое неприятие Палестины до логического завершения, отказываясь посещать Нагорье, «оккупированный Западный берег». Б. Михаэль, типичный левый сатирик, даже пишет на английский манер «Джудеа» вместо «Иудея», подчеркивая полную свою непричастность к этому району. Большинство симпатичных левых активно не любят Палестину и отрицают всякую эмоциональную связь с ней.

Мою тягу к Нагорью левые друзья воспринимали с недоумением, если не враждебностью. Они всё ждали, что у меня прорежется ермолка на голове и появится «Калашников» за плечами. Только некоторые, находившиеся на том же распутье, также усомнившиеся в стандартных истинах, слушали с интересом. Для них я, собственно, и пишу эту книгу о Нагорье. С ним связан и великий спор правых и левых израильтян о будущем Западного берега. Правые не хотят отдавать эти земли, надеясь со временем вытеснить палестинцев. Левые готовы их отдать хоть Автономии, хоть Иордании, лишь бы отделаться от палестинцев. За этим различием кроется разное отношение к «малому Израилю», к землям, лежащим западнее «зеленой черты». Левые – аутентичные, реальные израильтяне, хозяева и наследники хозяев «малого Израиля», того самого Израиля, который был построен на пустом месте, в Палестине, а мог бы – в Уганде. Правые в массе своей – потомки «внутреннего пролетариата», дети большинства, состоящего из меньшинств. В «малом Израиле» они не нашли себе места, они не сыны, а пасынки Израилю кибуцев, Палмаха, усов и шортов.

Поэтому левые хотят сохранить реально существовавший «Израиль до 1967 года», а правым на него наплевать, они хотят Израиль, в котором у них было бы свое место – за счет палестинцев. Аннексия или продолжительный контроль над Нагорьем чреваты неминуемой гибелью «малого Израиля», что видно и сегодня. Уже сейчас огромная часть черной работы выполняется палестинцами – и в больших городах, и в сельском хозяйстве. Официанты, строительные и сельскохозяйственные рабочие, грузчики и садовники – всё это, как правило, палестинцы. Это устраивает правых: в чисто еврейском Израиле им пришлось бы работать руками, а не только сидеть в банках и на базарах. Для левых это гибель идеала. Поэтому они предпочитают отгородиться от Палестины.

(Левое правительство Ицхака Рабина решило задачу квадратуры круга – привезло иностранных рабочих и заперло палестинцев в их деревнях с помощью тысячи шлагбаумов и заборов. Теперь палестинцев можно не видеть, а их роль выполняют послушные и дешевые рабочие из Таиланда под контролем русских надсмотрщиков.)

Израильтяне не любят сравнения с Южной Африкой. Тем не менее оно помогает понять израильскую ситуацию. Программа левых напоминает идею бантустанов: предоставить густонаселенным палестинцами районам самоуправление, сохранив за еврейским государством большую часть земель, конфискованных после 1948 года. Как и буры, фермеры Трансвааля, старое, коренное белое население Южной Африки, левые Израиля могут обойтись без труда «туземцев». Правые верят, что способны удержать в руках всю территорию Палестины, не предоставляя политических прав жителям Нагорья. Буры Трансвааля и Оранжевого Свободного государства хотели сохранить свои реально существующие этнос и этос, в то время как жители городов, относительно новое белое население Южной Африки, беспокоилось скорее о доходах, нежели о туманной связи с землей.

Для полного сходства белым южноафриканцам следовало бы изгнать черных жителей за границу, в Зимбабве, а затем импортировать миллион югославов и турок. После этого в ходе очередной войны белые завоевали бы Зимбабве с его лагерями изгнанных черных и снова использовали бы их труд, на этот раз даже не задумываясь о необходимости дать им право голоса.

Израильское общество и более, и менее сегрегировано, чем южноафриканское. В Израиле нет законов против смешанных браков и нет смешанных браков, в Южной Африке были такие законы – и есть больше миллиона детей от смешанных браков. Школы и детские сады для евреев не принимают арабских детей. Арабам нельзя служить в армии, нельзя селиться на землях Еврейского национального фонда. Палестинцы Нагорья лишены права голоса и многие годы не могли избирать даже горсоветы и мэров. Автобусы и те для арабов и евреев разные. Но главное сходство – в моральной путанице. В Южной Африке именно коренное белое меньшинство (фермеры-буры) стояло за апартеид и угнетение черных, в то время как капиталисты и проамерикански настроенные монополии готовы были либерализовать страну, зная, что могут получать прибыль и в случае прихода черного большинства к власти. Стоит подумать о доле национальных меньшинств в африканских странах – шона в Зимбабве, тутси в Руанде, – как задумаешься, кому сочувствовать. И в Израиле как не посочувствовать всем: палестинцам, обездоленному, притесненному, но живому и прекрасному народу; восточным евреям, сейчас только вырвавшимся из-под патерналистской жесткой опеки и эксплуатации левой олигархии; наконец, израильтянам, моим боевым товарищам, – с ними я делил двускатую палатку и двухместный окоп, патроны и кока-колу, двусмысленную судьбу европейца на краю Азии.

В неприятии Палестины и палестинцев объединяются израильтяне всех сортов. Израильские новые правые говорят, что левые консервативны, озабочены сохранением проевропейского статус-кво, а правые динамичны, связаны с Ближним Востоком, революционны. В чем-то они правы: в Израиле, где все наоборот, где евреи в большинстве, где левые богаты и прочно стоят на ногах после окончания Гарварда, а правые смуглы, бедны и недоучены, трудно сориентироваться. Если помнить, что правые хотят контакта с Палестиной, а левые склонны этот контакт минимизировать, то и вовсе легко запутаться. И все же создание поселений не кажется мне шагом по пути к Палестине и Ханаану, скорее, шагом к полной угандизации и бестиализации Святой земли.

Но и левые основного направления, милейшие люди, с которыми приятно пообщаться и трудно не согласиться по конкретным вопросам, не ведут к Ханаану, скорее, к созданию американской колонии на Ближнем Востоке, обреченной на гибель раньше или позже. Проамериканская ориентация израильской левой не может не смутить. Почему ни в одной другой стране левая не влюблена в Америку? Почему она так старается отгородиться от палестинцев? Почему она не только против Брахи, но и против Эйн-Синии?

Причина этого разрыва между народом Израиля и сердцем страны – Нагорьем – лежит в области исторической психологии. Амос Эйлон, автор когда-то нашумевшей книги «Израильтяне», бесспорно одной из самых интересных среди написанного на эту тему, замечает с недоумением «любопытное различие в описаниях Палестины XIX века у путешественников-евреев и у путешественников-протестантов, в особенности англичан и американцев. Последние подчеркивали сказочную красу земли, текущей молоком и медом. Евреи же, как правило, видели лишь руины городов, логова диких зверей, запустение и тень смерти. Иерусалим, – продолжает Эйлон, – был и тогда столь же величественно прекрасным, как и сегодня, и не лежал в развалинах, но мало кто из еврейских путешественников замечал это. В описаниях христианских путешественников звучат совершенно иные ноты. Местные феллахи напоминали им патриархов, а крестьянки – мадонн художников Возрождения». Эйлон пытается объяснить этот феномен «еврейским неведением жизни за пределами городов и, естественно, преувеличением ужасов деревни».

Действительно, евреи живут уже много веков в буржуазном уюте городов, и поэтому дивная, чарующая природа Палестины была – и осталась – чуждой большинству пришельцев. Несомненно, такие жемчужины, как Эйн-Таннур, с его мэрилин монро смоковниц, в прошлом были еще более щедро рассыпаны по горам и долинам страны, чем сейчас, когда многие из них уничтожил бульдозер и тяга к модернизации. Но сердца наших урбанистических отцов и дядьев не лежали к пасторали и буколике.

Мимоходом заметим, что тут лежит разгадка вековечного спора между израильтянами и палестинцами о том, была ли Палестина пустыней и болотом до прихода еврейских поселенцев. Во всех учебниках, во всех дискуссиях израильтяне всегда утверждают, что «страна лежала бездыханно, жарким ветром скомкана и смята», что принц сионизма воскресил Спящую Царевну Палестины. Палестинцы, со своей стороны, говорят, что Палестина и до прихода еврейских поселенцев не бедствовала.

Жена русского таксиста, шоферящего в Нью-Йорке, которую мне выпало водить по Иерусалиму, жаловалась: «Что вы мне показываете всякую грязь? Это я и в Ташкенте видала! Вы лучше сводите нас на Дизенгоф, в Тель-Авив». Этот подход не монополия русских таксистов и их жен. Путевые заметки Марка Твена сводятся примерно к тому же.

Возник парадокс: с одной стороны, евреи подчеркивали неслучайность выбора Палестины, страны праотцев, с ее могилами патриархов и библейскими руинами, с другой стороны, почитали не стоящим внимания всё живое в этой стране: ее оливы, смоквы, виноград, пахарей и пастухов, коз и овец. Реальная страна Израиля не устраивала еврейских поселенцев, и они попросту отмахнулись от нее и создали на ее месте что-то другое, новое.

Когда первые наброски этой книги появились в виде короткой статьи в журнале «22», милейший Виктор Богуславский, бывший ленинградец, живущий в Элькане, выступил в защиту израильского подхода к палестинскому биокомплексу: «Разводить оливы смысла не имеет: рынки всего мира завалены дешевыми греческими маслинами и оливковым маслом, не рекомендуемым к употреблению в больших количествах». Что ж, он прекрасно сформулировал израильский подход: страна Израиля оказалась нерентабельной, и на ее месте было решено возвести что-то окупающееся.

На заре сионизма, как известно, движение еврейского национального освобождения и возрождения не было зациклено на Палестине. В частности, серьезно шла речь об Уганде, которую англичане были готовы предоставить евреям. Это было до Первой мировой войны, когда Палестина принадлежала Турции. В некотором смысле, если «разводить оливы смысла не имеет», то можно сказать, что план «Уганда» победил, еврейский народ нашел свою Уганду в Палестине и отмахнулся от ее живой, нерентабельной данности. Противники плана «Уганда» в дни Герцля (его сторонника) говорили: «Если уж Уганда, то почему не Америка?» На этот вопрос у сторонников Уганды нет ответа, но тысячи израильтян решают его для себя, в очереди за визами перед американским консульством. Действительно, если все определяют только соображения коммерческой целесообразности, то почему бы не построить страну на более подходящем месте, более ровном, менее гористом, ближе к рынкам сбыта, скажем по соседству с мормонами Юты?

А теперь подойдем к рентабельности и целесообразности изгнания 1948 года. Абстрактно любившие Святую землю евреи не принимали ее реальности, ее ландшафта, ее хозяйства. Побережье с его равнинами и долинами поддавалось эксплуатации современными методами. Первые поселенцы отнеслись к стране, как к tabula rasa, как к Уганде, и создали в ней свое хозяйство. В горах трудно вести современное европейское, механизированное хозяйство. Только люди, привязанные к этой земле, могут жить здесь, окапывать оливы, собирать осенью маслины, пахать сохой – трактору негде повернуться, – чинить террасы, возить камни на осле и таскать на собственных плечах. Воды в горах мало. Нужно копать ямы для сбора дождевой влаги; если есть источник – вырубать туннель, уходящий в глубь горы, чтоб собрать воедино капли воды. Израильтянам такая работа была бы не по силам и не по духу. Поэтому Лифта стоит пустынная и безлюдная, а окрестности Кастеля превратились в поселок городского типа, который мог бы вырасти где угодно, от Детройта до Челябинска.

О праве евреев на страну Израиля и палестинцев на Палестину можно порассуждать с религиозной, правовой, исторической, моральной точек зрения. Я предпочитаю марксистский подход, сформулированный в свое время Брехтом в «Кавказском меловом круге»:

Все на свете принадлежать должно

Тому, от кого больше толку, и, значит,

Дети – материнскому сердцу, чтоб росли и мужали.

Повозки – хорошим возницам, чтоб быстро катились.

А долина тому, кто ее оросит, чтоб плоды приносила[30].

Теоретики социалистического сионизма придерживались того же подхода: земля завоевывается трудом и принадлежит тем, кто на ней трудится. В то время как израильтяне обычно утверждают, что они и их отцы осушили болота и оросили пустыни, я стою на том, что в Нагорье еврейские хозяйства существуют вопреки земле, ее рельефу и характеру, тогда как палестинские – благодаря всему этому.

Достаточно посмотреть на руины Сатафа, Лифты, Субы, чтобы в том убедиться. Их источники одичали, и только Общество охраны природы присматривает за ними, как за музейным экспонатом, как за осликом в клетке зверинца, который скалится на детей из-за решетки, вместо того чтобы катать их.

Не завоевание ужасно. Иисус Навин, Омар ибн Хаттаб и другие завоевывали Святую землю. Иногда палестинцы говорят: как смеет нами править Менахем Бегин или Ицхак Шамир, выходцы из Польши? Они забывают, что и Омар был не иерусалимцем, но уроженцем Хиджаза. Стыдиться приходится не завоевателю, а скорее завоеванному. Даже изгнание можно было бы попытаться обелить, сказав, что цель оправдывает средства. Но достигнутая цель не оправдывает никаких средств, даже куда менее радикальных, чем изгнание населения.

Если бы завоеватели осели на земле, создали свободное крестьянство, ассимилировали остатки коренного населения, приспособились к обычаям страны и к ее ландшафту, ухаживали бы за родниками и оливами, возделывали виноградники, которых не сажали, земля, хоть и плохо насилие, не вспомнила бы, кто раньше окапывал деревья и строил террасы. Бесит то, что все это – и завоевание, и изгнание – было ни к чему. Задним умом соображаешь, что это должно было быть понятно и раньше. Если бы палестинцы остались на месте, можно было б надеяться на то, что пришельцы и местные жители вновь смешают свою кровь и образуют один народ, что через связь с местными жителями пришельцы найдут путь к земле. Без палестинцев это и произойти не могло.

Желая отделаться от коренного населения, евреи пошли по пути уничтожения ландшафта страны. Так, недавно в Тель-Авиве с большим шумом прошли очередные спортивные состязания – Маккабиада[31], в которых традиционно участвуют спортсмены-евреи из различных стран. На этот раз шум был вызван не обычной помпой и речами государственных деятелей, подчеркивающих всемирный характер современного еврейства и его солидарность с Государством Израиль. При открытии празднества спортсмены должны были пройти по маленькому мостику, перекинутому через речку Яркон, крошечную, размером с Яузу в верхнем течении. Когда еврейские спортсмены из Австралии шагали по пешеходному мостику, тот рухнул в речку, и десятки их оказались в воде. Высота моста (несколько метров) и глубина реки (около метра) должны были превратить это событие в веселый анекдот, но крушение оказалось неожиданно смертоносным.

Несколько спортсменов погибли на месте, но и спасенные из реки продолжали умирать. Возвратившиеся в Австралию заболели, а некоторые умерли. Как показало вскрытие, от контакта с водой речки Яркон, впадающей в Средиземное море на севере Тель-Авива. У некоторых при вскрытии был обнаружен таинственный, неизвестный науке грибок, проникший в легкие и мозг. Страшная инфекция, убивающая людей, заставила многие лаборатории, израильские и иностранные, заинтересоваться, что происходит с водой Яркона.

Оказалось, что эта река, когда-то один из главных источников воды в стране, погублена. В ее верхнем течении почти вся вода забирается для нужд хозяйства, а в оставшийся жалкий ручеек сбрасываются канализационные стоки и отходы крупнейшего предприятия израильской «оборонки», находящегося неподалеку. Анализы речной воды выявили примеси радиоактивных изотопов, редкоземельных металлов, наличие смертоносных бактерий и многообразных токсинов. В речке валяется строительный мусор и тележки из супермаркета, замедляющие и без того неторопливый поток. Дно реки превратилось в полуметровый слой болотистого ила, сочащегося ядом. Точная природа смертоносного вещества, погубившего спортсменов, все еще неизвестна – или покрыта завесой секретности.

Так подтвердилась одна из теорий покойного Льва Гумилева. Он утверждал, что лишь коренное население страны способно поддерживать и оберегать ее ландшафт, в то время как иноземные завоеватели и пришельцы из-за рубежа непременно погубят ее природу. Его примеры, взятые из истории средневекового Междуречья, казались спорными. Но история с гибелью речки Яркон является замечательным и бесспорным доказательством теории Гумилева.

Сионистские пришельцы завоевали Палестину, покорили и оттеснили палестинский народ, но, сколько бы они ни заявляли о своей любви к «исторической родине», им так и не удалось вступить в естественные отношения с ее ландшафтом. Они по-прежнему продолжают бездумно «покорять» ее природу, обращаясь с ней как с покоренными палестинцами.

Речка Яркон лишь один пример гибели палестинских рек и источников. Израильские подводники тренировались в водах реки Кишон, неподалеку от Хайфы. Через год выяснилось, что многие из них заболели раком. Вода Кишона оказалась ядовитой и радиоактивной. Практически все воды страны отравлены и засорены, а в долинах еще и засолены. Неочищенные канализационные стоки бегут к морю и в долину Иордана. Прекрасное Вади-эль-Вард, долина Роз, на юго-западе Иерусалима, превращено в зловонную открытую клоаку, текущую мимо Эйн-Хание и Батира. Отходы Восточного Иерусалима текут в Огненную расселину Кедрона, худо пахнущую вплоть до долины Букеа, в сердце Иудейской пустыни.

Там, где оккупационные власти не подпускают крестьян к источникам, те заиливаются и гибнут, как погиб единственный горячий ключ Нагорья, Эль-Малих, у дороги из Тубаса в долину Иордана.

Хамам-эль-Малих – группа источников в русле Вади-эль-Малих и несколько маленьких сооружений с куполообразными крышами, а в них – бассейны для купания. Вода довольно горячая, и омовение там приносит блаженное облегчение. Вокруг – заросли камыша, тростника, деревья, а выше на холме стоит большое здание, в котором обычно останавливается комполка, когда полк приходит в эти места на учения.

Несколько лет назад ил затянул горячие источники, и теперь купальни пусты и безводны, вода пробивается на дне вади. Крестьяне Таясира не могут заняться очисткой родников – их не подпускает армия. Поселенцы мошава Аргаман хотели было задействовать родники и начать их эксплуатацию. Хоть и жаль, что источники не бьют, но модернизация уничтожила бы уникальную прелесть этого удаленного уголка, подлинной жемчужины Восточного Нагорья. Что получилось бы в случае победы прогресса, можно наблюдать на примере горячих источников Эль-Хаммы.

Урочище Эль-Хамма (Хамат-Гадер) в долине реки Ярмук было самым красивым и приятным местом на северо-востоке Святой земли. Горячие источники Эль-Хаммы считались целебными еще в эпоху Декаполиса. Стояло там несколько прелестных каменных домиков, а в них – купальни, питаемые горячими серными ключами. Вокруг были буйные заросли, чуть не джунгли, с пальмами, лианами и плодовыми деревьями. Приезжали сюда семьями, а после 1948 года Эль-Хамма практически пустовала: ее спасали пограничные раздоры. Только после войны 1973 года туда стало безопасно ездить, и немедленно три окрестных кибуца взяли Эль-Хамму в оборот.

Они разрушили прелестные старые здания, заменив маленькие купальни большими открытыми прудами, вокруг которых валяются десятки дохлых ворон, убитых серными испарениями. Здесь же стоят тесаные столы для культурного отдыха, за ними сотни трудящихся дружно наваливаются на привезенные из дому деликатесы, а потом гуляют по бетонированным краям прудов. Эль-Хамма утратила былую прелесть, превратившись в источник верной прибыли. Как-никак в пруд можно загнать больше людей, чем в отдельные купальни.

Прогресс губит купальни и источники во всей Палестине. Вместо того чтобы использовать воду родника, тщательно расчищая его русло, в наши дни предпочитают пробурить скважину и брать воду прямо из глубоких водоносных пластов. Так погиб один из самых полноводных и красивых источников Восточной Самарии, Эйн-Самие. Он орошал долину Самие, зеленую и плодородную. В старых книгах восхваляется краса этого родника. В наши дни от него мало что осталось. На его месте стоит водонапорная башня над глубокой шестидесятиметровой скважиной. Вода с глубины перекачивается по трубам наверх, к Рамалле. Так города, с их растущей потребностью в воде, создают пустыню и уничтожают мирную деревенскую среду. Люди, источники которых были урбанизированы, урбанизируются сами, перебираются в город, где пополняют армию городского пролетариата, и, увеличивая число горожан, способствуют уничтожению новых родников.

Гибель ландшафта идет ускоренными темпами. Всё новые и новые шоссе врезаются в холмы и дороги Палестины, на холмах бульдозеры сметают вековые оливы, чтобы построить очередные еврейские колонии. Популярный израильский публицист Амнон Данкнер, родственник Данкнеров-олигархов, в статье, исполненной отвращения к природе Палестины, призвал строить больше дорог и наплевать на ландшафт.

Уничтожение ландшафта, отравление рек помогают израильтянам подчинить палестинцев и тех евреев, которые хотели бы вырваться из сионистского гетто. В полностью разрушенной стране каждый будет зависеть от власти, и на этом окончится палестинская вольница. Это не до конца понимал Гумилев: не сдуру уничтожают природу, но потому, что иначе нельзя покорить местного жителя. При этом погибает страна, верно, но жажда власти превыше инстинкта самосохранения. Так в Соединенных Штатах первопроходцы перебили бизонов, а потом фермеры превратили плодородные прерии в Dust Bowl – Район пыльных бурь, – для того чтобы отнять страну у коренных жителей Америки.

В книге очерков Амоса Оза «В стране Израиля» приводится интервью с Ц., немолодым израильтянином, выражающим желание стать Чингисханом и Гитлером для палестинцев, с тем чтобы грядущее поколение израильтян росло бы свободным от демографической угрозы и «комплекса Масады», чтобы могло потом отречься от него, сохранив результаты его завоеваний, как сегодняшние американцы отрекаются от вырезавших индейцев пионеров, не отказываясь от приобретенной такой ценой территории Америки. Это сравнение поучительно. Подсознательно Ц. – и другие израильтяне – чувствует, что полученная таким образом страна не будет иметь ничего общего, кроме территории, со своей предшественницей. Он не осознает, что Палестина жила и росла, как живое существо, на протяжении тысяч лет и что люди, которые убьют ее и вылепят заново, никогда не смогут избавиться от надрыва, загладить разлом между народом и страной Израиля.

Космополитическая страна англосаксонских поселенцев могла возникнуть где угодно на пустых землях и возникла не единожды – на североамериканском континенте с его Соединенными Штатами и Канадой и в Австралии. США и Канада не имеют ничего общего с землей индейцев, Австралия – с землей аборигенов. Но страна Израиля, о которой стоит мечтать, не может возникнуть на таких условиях. Она нуждается в коренном населении, к которому, как к дереву, можно привить ветку бродячего еврейского народа. В результате изгнания 1948 года в стране осталось слишком мало палестинцев, и достаточного влияния они не смогли оказать. Не в морали готового стать Гитлером Ц. проблема, а в том, что его цель не совпадает с желаемой для страны.

Александр Солженицын пишет в романе «Архипелаг ГУЛАГ» о своей поездке на берега Беломорканала. Там он увидел огромные братские могилы: тысячи, десятки тысяч людей легли костьми на великой сталинской стройке канала, который должен был соединить Белое море с Балтийским и сделать со временем Москву портом пяти морей. По словам Солженицына, не каждый день проплывала и одинокая баржа по Беломорканалу мимо братских кладбищ.

Лес рубят – щепки летят. Но если лес рубят не там? Не говоря уж о недопустимости применения рабского труда политзаключенных, канал оказался «белым слоном» – ненужным монстром. Поездка по Иерусалимскому коридору напоминает нам о Беломорканале. Ради чего принесены в жертву люди и села? Вакуум создан, и он губителен. Чтобы понять это, совершим короткое путешествие на юг Испании.

Глава XXVI. Испанская интермедия

Самый красивый дом на свете – мне немедля захотелось прожить в нем всю жизнь – я увидел в низине близ Толедо. Этот город, столица Испании до возвышения Мадрида, стоит на крутом утесе, окруженном, как крепостным рвом, с трех сторон крутым изгибом реки Тахо. Два старинных моста пересекают Тахо, связывая город с холмом на противоположном берегу, который стережет (реконструированный) замок Сан-Сервандо (XIV век). Если смотреть на город с другого берега, он кажется орлиным гнездом. Если же выбрать, как говорят в кино, обратную точку, бросить взгляд сверху, из города, с широкой террасы Мирадеро, то за рекой видны зеленые просторы веги – речной поймы, а в ней темнеет дворец Галианы, который построил для своей возлюбленной, еврейки Ракели по прозвищу Фермоза (Прекрасная) король Альфонсо VIII, о чем повествует фейхтвангеровская «Испанская баллада», именуемая также «Еврейка из Толедо».

Дворец Галианы – Ракели построен мавританскими строителями в самом изощренном восточном вкусе. Как лабиринт, его окружают шпалерами сады с высокими, стенкой стриженными кустарниками. Остекленных окон нет – их заменяют широкие проемы причудливой формы, и ветерок свободно продувает летний дворец. Десять ступеней спускаются вниз, к бассейну, не для купания – для прохлады. Воды в нем по щиколотку, схваченную браслетом щиколотку прекрасной Ракели. Потайной ход ведет от бассейна за пределы сада. Вместо дверей плотные тяжелые циновки закрывают дверные проемы. Это жилище, не крепость. Обитель неги и прохлады, оазис посреди пекла кастильского лета.

Во дворец Галианы не водят туристов, это типичная недостопримечательность. Я сидел в тени у фонтана в полном одиночестве, садовник-хранитель почтительно удалился с моей скромной мздой, предоставив мне строить иллюзии возврата в старинные дни еврейско-мавританско-христианского Толедо.

Удивительно, что этот цветок мавританской архитектуры распустился уже под христианским небом, через сто лет после падения – взятия – освобождения Толедо.

Традиция связывает появление мавров в Испании с другим местом в Толедо, на берегу реки Тахо, где неподалеку от моста Св. Мартина видны руины древнего предмостного укрепления, видимо следы снесенного потоком римского моста. Это Баньо де ла Кава, «купальня Кавы», точнее, доньи Флоринды ла Кава, прекрасной дочери наместника Сеуты и Танжера графа Хулиана. Флоринда, которую мавры называли Зораидой, купалась здесь, в загородной тиши, когда последний король вестготской Испании Родриго (Родерих) увидел ее и соблазнил. Разгневанный Хулиан призвал мавров из Северной Африки на погибель королю.

На самом юге гигантского Иберийского полуострова, неподалеку от Гибралтара и Трафальгара, находится городок и мыс Тарифа. В Тарифе сохранились руины старых мавританских укреплений, стен, бастионов со стрельчатыми проемами. Здесь 30 апреля 711 года высадился во главе первого отряда берберов Тариф ибн Малик, капитан Тарика ибн Зияда. Тарик ибн Зияд, с его семью тысячами воинов, был направлен Мусой, правителем Мавритании, незадолго до того обращенной в ислам. Имена эти увековечены в географии юга. Именем Тарифа назван городок Тарифа, именем Тарика – Джабль-эль-Тарик, Гибралтар, а может быть, звучит в этом названии арабское тариф (мыс), как в Трафальгаре – Тариф-эль-Гарб, Западный мыс.

И сегодня из Тарифы ходит паром в Сеуту и Танжер, и, когда плывешь вдоль берега к Гибралтару, за узкой полоской моря виден близкий африканский берег и горы Атласа. Великая постепенность мира постигается во время путешествий, иначе кажется: где Африка, а где Испания? В старину это было еще яснее: Гибралтарский пролив не разделял, а соединял Испанию и Северную Африку, по словам Тойнби. Магриб и Иберия были в древности одним районом, дальней западной провинцией мира с центром в Риме.

Коренное население Магриба и Иберии близко друг к другу этнически и лингвистически, даже генетические характеристики басков и берберов сходны. Население свободно мигрировало из Магриба в Иберию и обратно, в то время как Пиренеи оставались куда более солидной преградой. И свой исторический путь Иберия и Магриб начали вместе с приходом первых финикийцев-колонистов.

К западу от Гибралтара и Тарифы у берега стоит скала, окруженная стенами, наподобие Тира и Атлита, – старинный порт Кадис, поглощенный в наши дни бесконечным морем пригородов, однообразных «черемушек». Старый Кадис (Гадир, от семитского ГеДер – огражденный – или Кадиш, от семитского КаДоШ – святой) был основан финикийцами, мореплавателями из Тира и Сидона, за 200 лет до царя Хирама, легендарного строителя Соломонова храма. Финикийцы основали и Карфаген на магрибском, африканском берегу. Со временем Карфаген стал центром всех финикийских колоний на обоих берегах, от Севильи до Сахары. Так Иберия и Магриб приобщились к семитской сирийской цивилизации, к той ее части, которая последней пала под напором эллинизма. Уже после того, как Александр Македонский уничтожил империю Ахеменидов, преемницу царства Давида и Соломона, и принес греческую цивилизацию в Сидон и Иерусалим, дальний отпрыск Сирийской цивилизации, Карфаген, процветал на берегах Западного Средиземноморья.

Вслед за этим Иберия и Магриб оказались на периферии римско-греческой цивилизации – после победы Рима над Карфагеном они вошли в состав Римской империи. Самые внушительные следы римского правления на полуострове находятся в Мериде, на испано-португальской границе, маленьком городке, который был когда-то столицей провинции Лузитания, примерно совпадавшей с нынешней Португалией. В Мериде сохранились театр, цирк, мост, триумфальная арка и руины акведука.

Обе страны процветали и при римлянах. Африка дала Риму Апулея, Испания – Сенеку. После распада империи обе страны были завоеваны варварами: франками, свевами, вандалами. Затем вестготы, очередные выходцы с германского севера, вытеснили вандалов в Африку и основали королевство со столицей в Толедо.

Правление вестготов не изменило в массе коренного населения. Насчитывавшие перед началом мавританского вторжения около 100 тысяч человек, вестготы «безуспешно пытались ассимилировать три-четыре миллиона испанцев Средиземноморья», по словам историка Иэна Робертсона. Поначалу вестготы придерживались христианства арианского толка, как и прочие варвары – за важным исключением франков, сразу принявших католичество.

Как и в случае большинства религиозных расколов, причина коренилась не только в теологии. Оказавшись на территории бывшей Римской империи, да еще и в положении властителей, варвары попали в переплет: несмотря на всю свою силу и военное могущество, они ощущали собственную неполноценность рядом с богатыми и культурными экс-римлянами – жителями Прованса, юга Испании, Италии. Два общества – военных правителей-варваров и местных жителей, экс-римлян, – не смешивались на протяжении сотен лет. Большинство варваров предпочло в таких обстоятельствах придерживаться несколько иной веры, чем завоеванное население. Так арианская ересь стала отличительным знаком военной касты.

Франки приняли католицизм и потому получили поддержку церкви – важнейшей институции, оставшейся от Римской империи. Раньше прочих варваров они слились с завоеванными народами, в то время как державшиеся арианской веры вестготы были разбиты и (номинально) изгнаны из Италии. Вестготы со временем, возможно слишком поздно, обратились в католицизм и обрели новую миссию – стремление к единообразию и унификации.

В империях меньшинствам живется неплохо: имперские власти защищают их от местных доминирующих групп. Меньшинствам еще лучше без государства, когда не существует власти и органов государственного подавления, которые могут оказаться в руках большинства. Если не было б центрального правительства в Ливане, мусульмане и христиане не должны были б убивать друг друга в борьбе за контроль в государстве (впрочем, друзы и марониты прекрасно убивали друг друга и без центрального правительства). Не было б центрального правительства на Кипре, в Северной Ирландии, Бельгии – не возникло б и спора о господстве. Сейчас, если центральное правительство ослабевает, принято считать такое состояние временным, и борьба за господство в стране только возрастает, чтобы к моменту консолидации власти получить контроль в государстве. Но если б люди восприняли такое состояние как постоянный, а не преходящий фактор, то положение меньшинств – а все мы меньшинства – стало б более прочным.

По законам диалектики противоположности сближаются. Коммунистическое безвластие и имперское правление, эти две противостоящие крайности, довольно хороши для меньшинств, для «решения национальных проблем». И наименее благоприятствует решению национальное государство, пользовавшееся наибольшей популярностью в XX веке. Это прекрасно видно на примере нынешней Африки, где создание национальных государств обернулось страшной тиранией для меньшинств в Уганде, Нигерии, Родезии-Зимбабве, Эфиопии и других странах. У меня нет сомнения, что независимые Закавказские Советские республики давно устроили бы страшную взаимную резню, если б не имперская власть Москвы. (Это писалось за пять лет до Сумгаита и Карабаха.)

Вестготы тем не менее стремились создать в разномастной постимперской Испании национальное государство. Они поставили перед собой задачу унифицировать полуостров, что вовсе не устраивало жителей различных испанских провинций.

Поэтому когда Тарик и Муса высадились на испанском берегу, население встретило их как избавителей. Но маврам сыграли на руку и другие обстоятельства. Население юга Испании культурно, этнически близко племенам Северного Магриба. Все испанцы страдали от унификационных мер вестготских властей. Мавры были передовым отрядом самой передовой и динамичной цивилизации того времени. Битва меж Тариком и Родриго, последним королем вестготов, произошла на берегу Гвадалете, неподалеку от приятного городка Херес-де-ла-Фронтера. Городок этот славен не римскими руинами (хотя и был основан римлянами), но виноделием, что можно пожелать каждому городку. Там делают знаменитый херес, именуемый англичанами шерри, благородный напиток, который сыны Альбиона и испанцы пьют до, после и вместо обеда – но не во время оного. В здешних винодельнях – бодегах – можно попробовать все сорта шерри. Среди самых знаменитых – Сандеман, Харви, Уильяме и Хамберт, сохранившие английские имена былых хозяев. Англичане, хозяева бодег, обосновались в Хересе, породнились с местной знатью, а в наши дни продали винодельни транснациональным корпорациям. Но методы изготовления хереса-шерри остались теми же – вино не терпит новшеств.

В пяти километрах от Хереса стоит древний монастырь Картуха де Херес, куда пускают только мужчин, а за ним – берег Гвадалете, где и произошла решающая битва между маврами и вестготами. В этой битве готы были разбиты, и мавры продолжили победоносный поход на север. Только горы на побережье Бискайского залива остановили мавров, и там возникли северные христианские королевства. Со временем Южная Испания стала страной мавров, продолжила свою древнюю связь с севером Магриба, а Северная Испания – Астурия, Галисия, Кастилия, Леон, Наварра и Страна Басков, Арагон и Каталония – сделалась христианской и укрепила узы, связывающие ее с прочими европейскими экс-провинциями Римской империи.

И здесь, как и в Палестине, пришельцев-арабов и берберов было немного, но они смогли значительно повлиять на родственный им народ Южной Испании и создать таким образом одно из высших достижений человеческого духа – испанскую мавританскую цивилизацию.

Центром этой цивилизации стала Кордова, ныне маленький, пыльный, жаркий городок, а некогда великая столица, соперничавшая с Багдадом и Константинополем. Она лежит в верховьях реки с понятным арабским названием Вади-эль-Кабир (Большая река), Гвадалквивир, южнее естественной границы Севера и Юга – горной гряды Сьерра-Морена, где когда-то бродил Дон Кихот и разбойники.

Кордову сделали своей столицей Омейяды, лучшая мусульманская династия, которая некогда правила Святой землей и оставила нам роскошные сооружения в Иерусалиме и Иерихоне. Омейяды, мои любимые правители, чтили Иерусалим превыше Мекки и пеклись о Святой земле, тем более что их главная столица – Дамаск – располагалась неподалеку. Падение Омейядов и воцарение Аббасидов, избравших столицей Багдад, положило конец медовому месяцу между жителями Святой земли и арабскими завоевателями.

Аббасиды уничтожили – буквально – всех членов царского дома Омейядов, кроме одного, принца Абд ар-Рахмана, и тот, после приключений, достойных «Тысячи и одной ночи», бежал в обличии погонщика верблюдов на Крайний Запад мусульманской ойкумены, Дар-эль-Ислам, – в Мавританию, а затем в Испанию. Там, проявив незаурядное мужество и таланты дипломата, он смог стать правителем новой, мусульманской, Испании. В тени своих садов он писал стихи, полные тоски о Плодородном полумесяце Сирии и Палестины:

В Кордове, в царских садах, увидал я зеленую

пальму-изгнанницу, с родиной пальм разлученную.

«Жребии наши, – сказал я изгнаннице, – схожи,

с милыми сердцу расстаться судилось мне тоже»[32].

Его потомки взяли себе титул халифов Кордовы, сравнявшись званием с халифами Багдада.

В центре старой Кордовы находится потрясающее сооружение, одна из самых больших мечетей мусульманского мира, которую испанцы называют просто Мечеть – Ла-Мескита. В жаркий день побывать в ней – отдохновение. Внутри царит полумрак, колонны стоят густым лесом. Туристы из Саудовской Аравии сидят на полу на принесенных с собой ковриках напоминанием о былых временах. Потрясает отличие Ла-Мескиты от соборов, построенных в Испании после мавров, вроде Толедского: соборы, с их невероятной высотой, превращают человека в карлика, в то время как в мечети Кордовы человек сразу ощущает себя как дома – своды не так далеко, а колонны делят бесконечных размеров помещение на множество отдельных, уютных покоев, в то же время сохраняя связь между ними и между всеми молящимися.

Ла-Мескиту дважды расширяли, но от первого михраба не осталось следа. Второй михраб был построен Абд ар-Рахманом II, а третий – аль-Хакимом II в 965 году. Третий – наиболее пышный и удивительный из всех, но и второй великолепен. Вокруг михраба – следы, оставленные коленями пилигримов, трижды огибавшими его, как обычно поступают мусульмане в Мекке. Дело в том, что Омейяды повторили в Испании прием, использованный ими в Иерусалиме, где они пытались заменить паломничество в дальнюю Мекку поклонением на Храмовой горе в Иерусалиме. Испанские Омейяды попробовали заменить хадж паломничеством в мечеть Кордовы. В центре мечети завоеватели в пору Реконкисты построили церковь, торчащую бессмысленно меж колонн.

Рядом с мечетью – еврейский квартал Кордовы, с его узкими «восточными» улочками, домами, скрывающими в себе тенистые дворики, колодцами, синагогой, память о городе Маймонида. Для евреев время мусульманского правления было золотой, ни с чем не сравнимой порой. Евреи, в ту пору – врачи, послы, философы и поэты, в атмосфере свободы и терпимости, установленной Омейядами, смогли забыть о вестготских попытках установить кровавое единообразие. Мусульманская Испания отличалась терпимостью. Значительная часть населения сохранила верность христианству, и его не принуждали обратиться в ислам.

Еще более великолепен еврейский квартал в Севилье, ниже по течению Вади-эль-Кабира, Гвадалквивира. Баррио-де-Санта-Крус, как он называется в наши дни, – символ романтической Испании, его патио роскошны, стены домов белоснежны, аромат лимонов и апельсинов стоит в перегретом воздухе – лето в Севилье такое же жаркое, как в Тивериаде, на берегу озера Кинерет, Генисаретского моря. В отличие от еврейского квартала Кордовы, Баррио-де-Санта-Крус давно открыт художниками и превращен в Старый город. Там множество кафе и магазинов. Все же стиль сохранился, сохранились даже названия улиц с их древней символикой: улица Воды ведет на площадь Жизни. Рядом с еврейским районом стоит дворец испанских королей, имеющий арабское название Алькасар (Эль-Каср). Он был заложен при маврах, но практически перестроен после перехода Севильи в руки христианских королей, то есть в тот же период, что и дворец Галианы в Толедо. Стиль таких мавританских по сути построек, возведенных при христианских правителях, именуется мудехарским. Мудехарами называли в христианской Испании мавров, в то время как в Испании мусульманской христиан именовали мозарабами. Самый внушительный во дворце зал Посланников, Салон де лос Эмбахадорес, с полукруглым сводом, напоминающим звездное небо, выдержан в роскошном мавританском стиле. Считается, что именно здесь королева Изабелла встречала Колумба. С двух сторон этого зала располагаются два очаровательных патио, отдаленно напоминающих те, которые видишь в Американской колонии Иерусалима. Патио де лос Донселлас (дворик Дев) украшают мраморные колонны, патио де лос Муньекас, дворик Кукол, – два кукольных личика на арке.

Вообще дворы, внешние и внутренние, с садами, фонтанами, колоннами, – неизбежная и основополагающая черта восточной жизни, не разделяющей сад и дом, как это принято в западной традиции. Во внешних дворах Эль-Касра произрастают сады, восхитительное место для прогулок, предвосхищающее еще более пышные кущи Хенералифе в Гранаде.

От мечети Севильи остался только минарет, Хиральда, одно из чудес Испании, восхитительный Апельсиновый дворик, Патио де лос Наранхос, и ведущие туда Врата Прощения, Пуэрте дель Пердон. Интересно, что мечеть Кордовы лишилась своего минарета, его место заняла колокольня, построенная христианскими королями. На месте севильской мечети стоит собор, огромный и удивительно неинтересный. В нем находится одна из нескольких могил Колумба (останки которого покоятся не то в Севилье, не то на Гаити, в Санто-Доминго, а то и вовсе утрачены), саркофаг, который несут на плечах бронзовые воины. Черты Хиральды можно разглядеть в Белой башне Рамлы, самом известном минарете Палестины.

Севилья неизбежно навевает литературные реминисценции. На краю садов Мурильо стоит маленькая статуя севильца Дон Жуана, на площади Жизни гиды указывают дом севильского цирюльника Фигаро, неподалеку жил Вашингтон Ирвинг, а старое здание университета было когда-то табачной фабрикой, где цыганка Кармен крутила сигары на смуглой ляжке.

Есть еврейский район и в Толедо. Там сохранились две синагоги – Санта-Мария ла Бланка и Эль-Транзите, обе – роскошные, восточные, построенные мавританскими мастерами, мудехарами, уже после победы христиан. Синагоги стали церквами, мастерскими, приютами и складами. Пока их не реставрировали. Первая, с рядами колонн, была главной в городе. Вторая, где есть надписи на иврите, являлась семейной синагогой Шмуэля бен Меира ха-Леви, государственного деятеля, министра при Педро Жестоком, строителе Алькасара в Севилье. Педро, вполне заслуживший свое прозвище (он вероломно убил гостя, правителя Гренады, чтоб овладеть его бриллиантами), хорошо относился к евреям. И когда он был свергнут и убит своим незаконнорожденным братом Энрике де Трастамарой, звезда евреев Испании закатилась. Приближалось изгнание.

Следы, оставленные евреями в Испании, опровергают сионистский миф о «тяжелой судьбе вечно гонимого народа». Повсюду дворцы евреев стоят рядом с королевскими. Однако невольно подмечаешь, что евреи всегда поддерживали наименее симпатичных правителей. Когда народу приходилось плохо, евреям было хорошо, что со временем приводило к катастрофе. Иногда кажется, что евреи повсюду продолжали свою извечную войну с коренным населением, войну, которую они сегодня ведут и в Палестине.

Происходившее в те далекие годы в Испании может напомнить нам историю Палестины. Загнанные на север испанские христиане вооружились идеологией, во многом напоминавшей сионизм. Они стремились к возврату в свои исконные места, ведь вся Испания до прихода мавров была христианской. Они игнорировали тот факт, что большинство населения Южной Испании никуда не бежало, но осталось на месте и частично перешло в ислам, даже оставшиеся христианами южане подверглись влиянию терпимого Кордовского халифата с его плюрализмом. Они не желали замечать того, что население Южной и Центральной Испании встретило мавров с распростертыми объятиями, что между пришельцами и местными жителями не было этнической и культурной пропасти.

Христиане севера предпочли более простую мифическую историю: мавры покорили Испанию, мавров надо изгнать и возвратить Испанию испанцам. Как будто речь шла о совершенно чужом, ином народе, который можно прогнать, сохранив свой народ и свою землю.

Иллюстрацией к этому мифу является история, связанная с маленькой толедской церковью Санто-Кристо де ла Лус. Толедо стал мавританским в 712 году и был отбит эль-Сидом Кампеадором, героем Реконкисты, в 1085 году, спустя 373 года. Со стороны дивных ворот Пуэрто дель Соль, на подъеме в город, стояла мечеть, церковь при вестготах. Когда эль-Сид и его сюзерен Альфонсо VI вступили в город после семилетней осады, скакун Сида, Бабьека, преклонил колена у мечети. Христианские воины увидели в этом знамение, подняли одну из плит пола и нашли под ней распятие и теплящуюся лампаду – так, в подземелье, свет христианства не угасал на протяжении сотен лет владычества ислама.

Но все было не так просто, как предполагает эта легенда. Христиане Толедо хорошо встретили мавров в 712 году и жили неплохо на протяжении всего периода мусульманского владычества. Победа христианского короля мало что изменила: мавританское искусство мудехаров цвело и после возврата христианского правления. Поначалу казалось, что Реконкиста свелась лишь к смене сюзерена, феодальным завоеваниям, но не тотальной идеологической войне.

Христианские короли Северной Испании научились терпимости у мавров, они ценили испанско-мавританскую культуру. Когда Фернандо III осаждал Севилью, он пообещал перебить всех защитников, если они повредят знаменитый минарет города, Хиральду. С другой стороны, под давлением севера на мавританском юге произошли перемены. На помощь были призваны племена из Магриба, которые принесли с собой суровый и воинственный дух.

Терпимость была обречена, а с нею – и особая испанско-мавританская цивилизация, когда христианам севера удалось врезаться в Андалусию. Андалусия ближе всего к северу Магриба, и не удивительно, что именно там расцвела мусульманская культура Испании.

Где должна была пройти граница между христианством и исламом? По Гибралтару, по Пиренеям или по Ливийской пустыне? Арнольд Тойнби считает, что Испания и Магриб должны были оставаться вместе – христианскими. На худой конец, христианской должна была оставаться Испания, принадлежащая западноевропейской цивилизации, преемнице римской. Действительно, Магриб был христианским, подобно Египту, Палестине, Сирии и Южной Испании. Но когда христиане Европы попробовали освободить от мусульман Египет, Левант, Палестину, Сирию, они столкнулись с ожесточенным сопротивлением, даже местные христиане не видели в них освободителей. Когда испанцы пересекли горы и спустились в Андалусию, когда они пересекли Гибралтар и высадились в Магрибе, их встретили как завоевателей, а не избавителей.

В наш нерелигиозный век достаточно сказать, не вдаваясь в теологические нюансы, что религии в обществе играют роль красителя – детектора включений. Возьмите металлическую пластинку, однородную с виду, окрасьте ее, и разнородные включения станут ясно видны. Так и религиозные различия – они возникают не потому, и не только потому, что народы пошли за разными пророками, но потому, что существовали и ранее глубокие различия между этими народами.

Друзы Ливана возникли как религиозная группа только в XI веке, когда Дарази, апостол фатимидского халифа Каира эль-Хакима, добрался до гор Ливана и обратил туземцев в веру Хакима. Но видимо, это произошло потому, что друзы и раньше отличались от соседей. Вестготы держались арианства, поскольку были другими, особыми, и отказались от него, когда различия между ними и местным населением стали сглаживаться.

В сердце Прованса, на вершине, есть руины замка и города Ле-Бо-де-Прованс, который сродни разрушенным твердыням Святой земли. Это трогательное место. Меж развалин растут оливковые деревья и виноградники. Если судьба не даст мне дожить свой век у родника в горах Иудеи, мой выбор падет на окрестности Ле-Бо. Ополчась против альбигойцев, северяне Франции уничтожили самобытный Прованс, эту французскую Андалусию, и покорили его на века.

Во время религиозных войн той поры южане проигрывали – в Провансе, на который северяне обрушились с неслыханной жестокостью, и в Андалусии, для многих жителей которой победа севера обернулась еще худшей бедой – изгнанием.

Смешно подходить к истории с позиций того, «что должно было б быть», но я не побоюсь и скажу: юг Испании должен был остаться мусульманским, христианам севера не следовало доводить до абсурда идею возврата.

Но у исторических процессов есть своя динамика. По мере того как христианские короли подчиняли себе юг, исчезала терпимость, свободомыслие гибло, крепла инквизиция. Покорявшие мавританский юг испанцы-северяне лишились свободы одновременно с маврами.

Мавры не были «унешними» врагами. Мавританская культура вошла к тому времени в плоть и кровь юга Испании. Поэтому христианским королям пришлось заняться не изгнанием мавров, но экзорцизмом мавританского духа. Это возродило наследие вестготских королей – стремление к культурной, национальной и религиозной однородности, что оказалось погоней за химерами. Ничего хорошего из этого не вышло, ибо не все народы созданы для счастливой однородности. Великие культуры расцветали только в условиях плюрализма и увядали после устранения докучливого раздражителя, оказавшегося залогом успеха. В Испании победа однородности была только отсрочена на 700 лет, но в конце концов восторжествовала.

В год 1492-й, ознаменовавшийся окончательной победой христианских королей над маврами, иудеям был предложен выбор: земля или вера. Им было дано шесть месяцев, чтобы определиться. Изабелла и Фердинанд, уверенные, что все – или почти все – иудеи примут Христа, были поражены масштабами эмиграции. В конце концов около 40 тысяч избрали веру и отправились в Португалию, а затем в Магриб, Амстердам, Константинополь, Палестину. В Израиле и по сей день полно евреев с фамилиями Толедано, чьи предки некогда покинули Толедо, Алькалаи – бежавших из Алькалы и тому подобными. Дальше, говоря о Цфате, мы расскажем, как беженцы из Испании возродили в Галилее Худерию по образцу еврейских кварталов испанских городов.

Но множество иудеев приняли христианство и остались в Испании навсегда. Из их среды вышли св. Иоанн Божий и св. Тереза из Авилы. Их потомки стали грандами, купцами, священниками, частью испанского общества. Их большой успех вызывал проблемы, которые, впрочем, со временем разрешились. Годы спустя дети и внуки обращенных иногда возвращались к «вере отцов». Таков был Уриэль Да Коста (Акоста), выросший в христианской вере в Португалии, уехавший в Амстердам и «вернувшийся» в иудаизм. Его судьба была трагичной – реальный иудаизм решительно расходился с его романтическими представлениями. Проклятый иудеями, он покончил с собой.

Семья испанско-еврейского мудреца, звездочета и картографа Авраама Закуто приняла христианскую веру уже в Португалии, а сам он отправился в странствия, дошел до Константинополя и Дамаска. Он умер в Палестине, оставив несколько детей, выращенных в лоне ислама. Поэтому в Палестине можно встретить как мусульман, так и иудеев с фамилией Закуто, потомков Авраама Закуто. В Испании, Португалии и в Америке есть и Закуты-христиане. Я когда-то переводил главный труд Авраама Закуто на английский и списывался со многими из них. Один Закут был послом Палестины в Киеве, а другой, молодой компьютерщик из Газы, писал мне грустные письма во время войны. Я предложил помочь ему в получении испанского паспорта, как потомку выходца из Испании, но он не захотел покидать Палестину. Все равно, сказал он, из Газы нельзя выехать даже с иностранным паспортом – Израиль не выпускает.

Изгнание мавров из Испании было куда более жестким. Сначала им предложили креститься или бежать в 24 часа, а потом изгнали и многих крестившихся. Испания – страна, где в свое время победил рабби Каханэ. Израильтянину интересно посмотреть на юг Испании в первую очередь с этой точки зрения: что может произойти со страной через 500 лет после полной победы сионизма модели Каханэ. Для израильтянина или палестинца приезд в Андалусию подобен возврату домой. Те же вади, террасы с оливковыми деревьями, акведуки, родники, сабилы с родниковой водой, руины крепостей времен крестоносцев, арабские, понятные названия мест, массы пришлого населения – страна, которая лишилась коренных жителей и была населена заново. Главная река – Вади-эль-Кабир, Большое вади. Долина Вад-эль-Фара, Гвадалафара, похожая на мечту бедуина или на исполнение пророчества Иоэля (3:18), она подобна вади Святой земли, но в ней течет полноводная река, вьющаяся змейкой и напоминающая Иордан. Последняя столица мавританской Испании – Гранада, Карната, расположенная на горном отроге Карн, сердце поздней мавританской Испании, чем-то неуловимо напоминает Акку крестоносцев. Оставленный под занавес след заморского влияния.

У въезда в город стоит триумфальная арка с тремя разрезанными гранатами – каламбур в камне, основанный на народной этимологии, которая производит имя города от названия этих плодов. Арку построили при Карле V, но гранат – Гранаду – рассекли католические короли Изабелла и Фердинанд (изображение треснувшего граната вошло в их герб) в тот же роковой год 1492-й, то есть без малого через 800 лет после прихода сюда ислама и мавританской культуры. Иными словами, в эмирате Гранады не было никого, кто воспринял бы это завоевание как освобождение, и во всей Испании не было людей, способных претендовать на земли Гранады. Эмиры Гранады старались жить в мире с христианскими владыками, и даже послали им на помощь отряд, когда христиане вели войну с мусульманами Севильи. Последняя династия эмирата Гранады была основана ибн эль-Ахмаром за 250 лет до падения города, а закончилась она на Боабдиле (Мухаммаде XI), прозванном Эль-Чико, Малютка.

Именно в Гранаде-Карнате мавритано-испанская культура достигла апогея, декадентского, перезрелого, сладкого. Главный памятник ее – Альгамбра (эль-Кала эль-Хамра), Красный форт. Вашингтон Ирвинг нашел этот дворец-крепость в полуразрушенном состоянии, она потрясла его, и он обратил внимание испанцев на гибнущую красу. Испанцев начала XIX века Альгамбра интересовала так же мало, как сегодняшних израильских поселенцев – ближайшая гробница шейха. Сегодня они посещают дворец – как Лувр или другую иностранную диковинку. Ведь у цивилизации Гранады не было преемниц. Альгамбра не похожа по стилю на Мескиту, мечеть Кордовы. В Кордове еще доминировало влияние сирийско-палестинского стиля, прежней метрополии Омейядов. Гранада – чистое порождение мавританского стиля, как дворцы Марокко. Снаружи она довольно проста – мавританские правители старались «во избежание сглаза» не выставлять богатство напоказ. По декадентскому дворцу Альгамбры удивительно хорошо гулять. Надо только железной рукой отклонить предложения местных гидов, «малосведущих, чрезмерно болтливых, куда-то торопящихся и постоянно ссылающихся на Вашингтона Ирвинга», как сказал У. Кларк в 1849 году.

Любой зал и двор Альгамбры – подлинный перл. Зал Посланников – Салон де Эмбахадорес – высокий, со сводом-куполом, напоминает севильский, но еще более элегантен, и вид из окон лучше. Севильский Алькасар стоит на ровном месте, а Карната – на вершине холма, так что из окон дворца видны зеленые сады внизу и снежная гряда Сьерра-Невады на недалеком горизонте. [После полудня я окунался в купальню эмиров Гранады, полную чистой проточной воды, – в жар сиесты туристов мало и можно рискнуть. Прекраснее всего дворики и сады Альгамбры. Патио де лос Аррайянес, с его прудом, обрамленным колоннами, в котором ловишь отражение дворца, как у Тадж-Махала, и нишами, где с потолка свисают искусственные сосульки-сталактиты, вырезанные из камня – для прохлады. Патио де лос Леонес, с его симметрией и фонтаном, окруженным львами. Невероятные сады Хенералифе (Джаннат эль-Ариф), где фонтанов, бьющих струй – целые ряды. Как и всюду в мавританской Испании, как во дворце Галианы, сады – часть дома, может самая важная его часть.]

Королевский зал – Сала де лос Рейес – интересен своими совершенно европейскими фресками на потолке в нишах. Они были, видимо, выполнены итальянским художником, изобразившим (вопреки запрету ислама) людей: воинов, охотников, любовников. Правители Гранады сознавали, что королевство их оторвано от Магриба и прочего мусульманского мира, что им придется жить в христианском окружении. Видимо, мавры Гранады были готовы европеизироваться. Христианское влияние чувствуется не только в потолочных росписях. Узоры и форма сводов обнаруживают влияние готического Толедского собора, этого самого немавританского здания Кастилии. И тут напрашивается аналогия с крестоносцами Акки: их маленькое королевство смогло вписаться в картину Ближнего Востока, дружило с мусульманскими соседями и поддавалось их влиянию. Но железный упрямец султан Бейбарс, мусульманский эквивалент Изабеллы и Фердинанда, все же стер крохотное христианское королевство с карты Палестины и превратил все Побережье в пустыню.

Католические короли взяли Гранаду почти без боя. Созерцая предзакатную роскошь дворца, понимаешь, что обитателям утонченной и изнеженной Карнаты было не до войн. Она была обречена в любом случае. Если бы маврам удалось призвать на помощь суровых единоверцев из пустынь Магриба, их культура рухнула бы или, по крайней мере, заглохла на долгое время. По договору маврам были отданы долины Альпухары, лежащие между двумя горными грядами, Сьеррой-Невадой и Сьеррой-Контравьесой. Если вся Андалусия печальна, то Альпухара печальна трижды. Ключи бьют в складках гор, и немногие потомки мавров останавливаются у них напиться и напоить своих мулов. Городки и деревни все еще прекрасны. Альпухара, для меня по крайней мере, самое прекрасное и трогательное место во всей Испании. Тут растут многочисленные смоковницы, зреет виноград, благоухают лимонные рощи. Но и здесь чувствуется, что люди, создавшие долину, ее хозяйство, исчезли.

Стремительность завоевания была такова, что через семь лет после взятия Карнаты мавров Альпухары поставили перед выбором: немедленное крещение или изгнание. Но и крещение не помогло. В 1570 году потомки мавров были рассеяны по Испании, а в 1609-м крещеных мавров – морисков – изгнали. Насколько гуманнее были русские! Они не обижали завоеванных татар и евреев, не изгоняли, не заставляли, но позволяли креститься. До завоевания Гранада с двумястами тысячами человек населения была одним из самых важных городов Западной Европы, после изгнания она зачахла и стала дальним провинциальным местечком.

Судя по описаниям современников и сохранившимся сооружениям, сельское хозяйство Андалусии при маврах достигло невероятного развития. Мавры принесли сюда водяное колесо, разработали источники, выкопали каналы для орошения и вели образцовое горное сельское хозяйство, напоминающее палестинское, но с той существенной разницей, что в Андалусии больше воды. Завоеватели-христиане презирали занятия сельским хозяйством и торговлей, которые считались уделом мавров или евреев, в то время как христианину пристало быть воином или священником. Неудивительно, что с изгнанием мавров сельское хозяйство Испании пришло в упадок. Следы былого расцвета наиболее заметны в Альпухаре, где мавры задержались дольше всего.

Я пришел в Альпухару через горы, перевалив через снежный хребет Сьерры-Невады, самых высоких гор Испании. Где-то в этих горах король Боабдил бросил последний взгляд на оставленную, утерянную Гранаду, испустил ultimo suspiro de того (последний вздох мавра, как называется это место) и зарыдал. По преданию, мать сказала ему: не оплакивай, как женщина, то, что не смог защитить, как мужчина. Филипп Гдалья написал в 1920-х годах книгу «Что было бы, если мавры победили в 1491 году». Он считает, что Гранада смогла бы устоять и стала бы великим центром наук и культуры, даже получила бы в 1920 году от Лиги Наций мандат на управление Испанией. Возможно, мир, в котором крестоносцы оставались бы в Акке, а мавры – в Гранаде, оказался бы лучше того, что возник в результате бескомпромиссной конфронтации.

Если погода хорошая, можно пересечь горы и на машине. Хорошая дорога ведет к Парадор Насиональ де Сьерра-Невада (отелю классу люкс «Насиональ»), дорога похуже – к перевалу Велета. Двигаясь оттуда, проще всего пересечь котловину около пика Велета и оказаться на горных лугах, круто спускающихся к гидростанции, откуда тропа ведет к селу Пампанейра, уже в Альпухаре. Название «Пампанейра» указывает на то, что жители села пришли с дальнего северо-запада Испании, из Галисии. После изгнания мавров власти поселили тут колонистов из христианских областей страны.

В Пампанейре, на площади, бьет родник с красивым сабилом, но видно, что старые поливные методы земледелия больше не используются. Однако окончательное доказательство тому, что изгнание мавров убило душу Андалусии, можно найти на побережье, на Солнечном берегу, Коста-дель-Соль. Это сотни километров тесно стоящих многоэтажных зданий и бетонных вилл, забитые ларьками для гамбургеров, сосисок, кислой капусты, пива, пожалуй, самые удручающие километры на всем Средиземноморском побережье. Коста-дель-Соль принадлежит англичанам, немцам, голландцам – жителям Северной Европы, у которых нет своего теплого моря.

Северяне побогаче купили себе виллы и аппартаменты, те, что победнее, приезжают сюда тысячами и сотнями тысяч полежать на горячем песке у моря, погреть промерзшие тела. Коста-дель-Соль – пластмассовое место, бесконечная полоса отчуждения, no man's land.

Туристы Коста-дель-Соль не покидают его. Их не интересует ни Андалусия, ни Испания в целом. И ничего испанского в Коста-дель-Соль нет. Зато в городках его открыты сотни дискотек, ресторанов с иноземной кухней сообразно вкусам туристов, короче, идет приморская курортная жизнь. Даже городки подальше от побережья, вроде Михаса, которые еще в 1960-е годы считались «очаровательными деревушками», превратились в типичные туристские ловушки, усеянные сувенирными лавками.

Приморский туризм, по-моему, самый отвратительный: уже в силу простоты он неизбежно оборачивается сверхэксплуатацией побережья и уничтожает его. Десять атомных бомб не смогли бы разрушить Коста-дель-Соль так основательно, как «прогресс» и «развитие». И это еще одно последствие происшедшего без малого 500 лет назад изгнания мавров. У земли не было хозяина, который бы ее защитил. Ведь юг Франции, побережье Италии и Греции, хоть и пострадали от туризма, все же остались частью Франции, Италии, Греции. Но бесхозная, завоеванная мечом Андалусия по сей день не нашла себя.

Выселенные мавры, пережившие травму изгнания, не смогли воссоздать своей культуры в Магрибе – они расточили свой культурный потенциал в Кордове и Гранаде. Испанцы, разрушив мавританскую культуру, в конце концов превратили собственную страну в отсталые задворки Западной Европы. Интересно, что переселенные 500 лет назад в Гранаду и Севилью северяне активно поддерживали фашистский режим Франко и отличились жестокостью в расправах с республиканцами.

Заметим, что первая фаза Реконкисты не нанесла большого ущерба Испании и испанцам. Когда Толедо перешел в руки христианских королей через три с половиной века после победы ислама, город не зачах, но продолжал развиваться, и лишь немногие мусульмане бежали на юг. В атмосфере терпимости и рыцарственности войны между севером и югом не были тотальными, и хотя города и села меняли суверенов, население относилось к этому спокойно. И здесь изгнание и стремление к единообразию, а не политическая трансформация оказались губительными – по крайней мере, вплоть до наступления на последние мавританские анклавы в Андалусии, где, возможно, и политический захват без изгнания мог бы обернуться катастрофой.

Израильтянину и палестинцу урок Испании должен быть ясен: изгнание масс населения губит страну не на годы – на века, и прибранные к рукам богатства изгнанников оборачиваются проклятием. Борьба с чужой культурой легко перетекает в разрушение культуры собственной, и угнетение этнического меньшинства способно лишить свобод большинство.

Глава XXVII. Восточные евреи заполняют вакуум

Вопреки расхожим представлениям, евреи НЕ одна большая дружная семья. Разные еврейские общины всегда были на ножах друг с другом. Когда мой литовский (еврейский) прапрадед взял себе польскую (еврейскую) жену, его семья надела траур. Немецкие евреи – они называли себя ашкенази, обыгрывая стих Библии, – боролись против польских евреев в Варшаве, против итальянских – в Ливорно, против иракских – в Бомбее, и все боролись против всех в Америке. В XIX веке ашкеназы уже занимали доминирующие позиции в США и Англии, Германии и Франции.

Восточными евреями (Ostjuden) тогда называли евреев Польши, Украины, Литвы и России. Немецкие евреи относились к ним с пренебрежением, смешанным с ужасом, и представляли их себе как нечто немытое, рвущееся из дикой Азии в цивилизованную Европу, да еще и называющееся евреями. Позор да и только! Ведь немцы могут подумать, что и мы, немцы Моисеева закона, такие же! Глядя на них, можно понять антисемитов. Восточные евреи – наши деды – скрипели зубами, злились, запоминали.

За все обиды они потом отыгрались в Палестине на евреях арабских стран. Им наши деды передали малопочетный титул «восточных евреев», а себе взяли гордое звание «ашкеназов». Старые стереотипы они импортировали полностью. Теперь немытыми стали евреи Ирака и Марокко, и уже они позорили гордое звание еврея. Израиль – страна, где сбываются мечты: у нас Рабинович из Жмеринки становится русским, а Янкель из Лодзи – ашкеназом. В нашей книге мы следуем израильской терминологии и под восточными евреями имеем в виду туземные еврейские общины стран Востока, а под ашкеназами – евреев Восточной Европы.

Восточные евреи составляли – и составляют – около 10 % всех евреев мира. До середины XIX века в Палестине не было других евреев, затем стали появляться евреи Восточной Европы, и все же до начала сионистской иммиграции восточные евреи оставались в большинстве. Затем их доля стала падать, и в 1948 году на них приходилось 10 % всего еврейского населения страны. Но после изгнания палестинцев правительство Бен-Гуриона нуждалось в людях – не так для работы в народном хозяйстве, которое не могло занять столько человек, как для создания еврейского большинства в стране. Других желающих не было. Западноевропейские и американские евреи не стремились в Землю обетованную, не сулившую ни работы, ни заработка. Советские евреи не могли выехать из СССР. Поэтому сионисты организовали массовую иммиграцию из стран Востока, в основном из Ирака (130 тысяч) и Марокко (260 тысяч).

Правительство могло бы дать восточным евреям землю, попробовать создать новое крестьянство вместо изгнанного в 1948 году. Но большинство приезжих, городские жители, к земле не стремились. Для восточных иммигрантов возвели сначала бараки в маабарот (лагерях беженцев), а потом многоквартирные блочно-бетонные дома. Их традиции осуждались, как «варварские», патриархальные семейные отношения пошли на слом, восточные евреи были радикально освобождены от их культурного наследия. «Не позор быть марокканцем, – говорили ашкеназы и добавляли: – Но и большой чести в этом нет».

Многие из восточных иммигрантов стали мелкими торговцами на базарах. Другие работали на полях и заводах кибуцев, располагавших деньгами, кредитами, техникой, землей. Так традиционный антагонизм между восточными и ашкеназскими общинами приобрел новые основания.

Помню, как меня когда-то удивило, что восточные евреи не считают себя израильтянами. Я работал тогда на винограднике кибуца Эйн-Гев, в долине Кинерета. Ранним утром староста-мухтар привозил в Эйн-Гев десятки женщин из Тиверии и окрестных городков на уборку винограда. Здоровые, смуглые, немолодые и некрасивые, все до одной еврейки из стран Востока, они говорили между собой по-арабски, и мухтар был единственным посредником между ними и кибуцниками – выходцами из Восточной Европы и их детьми. Женщины снимали виноград с лоз, клали гроздья в ящики, а кибуцники ставили ящики на подводу. Затем я приторачивал свой допотопный трактор к подводе и вез виноград в Цемах, на перекресток дорог, ведущих на Бейт-Шеан, Тиверию, Эль-Хамму и Курси, – там раньше стояла арабская деревня Саммак, а теперь – районный кибуцный завод по упаковке винограда.

Дорога Цемах – Эйн-Гев, узкая, неровная, тогда единственная вела на Голанское плато, по ней то и дело шли наверх грузовики. Они противно гудели, требуя, чтоб я освободил дорогу. С точки зрения правил дорожного движения они были правы, но если бы я то и дело съезжал на обочину, привез бы в Цемах виноградный сок вместо спелых гроздьев. Поэтому весь день я вел нескончаемую бескровную дуэль с шоферами грузовиков: кто первым свернет с дороги. В пору уборки винограда температуры у Кинерета легко заходят за 40 градусов. У трактора не было ни крыши, ни навеса, ни кабины, поэтому я гонял в одних шортах и сомбреро и загорел дочерна. Женщины спрашивали меня: Миэйзо ада ата? («Какого ты роду-племени?») – и предлагали выбор: марокканец, ливиец, румын или израильтянин. Русских в Израиле тогда еще почти не было, а израильтянами эти женщины называли выросших в Израиле детей европейских – ашкеназских – евреев. Когда я говорил им, что они и их дети тоже израильтяне, женщины с сомнением в голосе соглашались: «Да, но…» С годами это ощущение – что ни сами восточные евреи, ни их дети не станут израильтянами – крепло, в особенности в городках развития – черте оседлости восточного еврейства. Амос Оз, «израильтянин», как сказали бы сборщицы винограда из Эйн-Гева, описал, как я уже говорил, в одном из очерков своей книги «В стране Израиля» визит в такой неразвивающийся городок Бейт-Шемеш.

Там он столкнулся с безумной, животной ненавистью к ашкеназам. Молодые восточные евреи говорили с Озом как с врагом. По восточному обычаю даже врагу, если он приезжает в гости, не перерезают горло, а предлагают кофе, но вражды это не отменяет. Они рассказали ему свою версию истории: ашкеназы привезли их родителей насильно в страну Израиля, чтобы эксплуатировать, выжимать из них пот, использовать на черных работах. Затем пришла Шестидневная война 1967 года и освободила их: появились арабы, более дешевая рабочая сила, и надобность в эксплуатации восточных евреев исчезла. Потому теперь ашкеназы требуют отдать арабские земли арабам – чтобы снова эксплуатировать восточных евреев.

О том, как организовали «ввоз» восточных евреев, рассказывает Том Сегев в своей книге «1949»:

Израиль делал все, чтобы иракские евреи не смогли остаться в Ираке, чтобы они опротивели местному населению. Этой цели служила шумная кампания против Ирака и его представителей за рубежом. Хотя израильские руководители прекрасно знали, что ничего подобного не происходит, они распространяли слухи о массовых казнях евреев в Багдаде, устраивали демонстрации перед представительствами ООН и перед иракскими посольствами, угрожали погромами арабского населения Палестины. В результате парламент Ирака принял решение об изгнании иракских евреев. Уже после этого произошел взрыв в багдадской синагоге, в чем упорно обвиняли агентов израильского «Моссада». И хотя это обвинение доказано не было, сам факт его выдвижения указывает, что иракские евреи считали подобное вполне возможным.

Сегев не прав в одном: причастность сионистов к взрывам в синагогах Багдада была доказана в судах. Иегуда Таджар, эмиссар из Тель-Авива, был арестован в Багдаде – его узнал палестинский беженец, – и Таджар сознался, что его группа организовала взрывы. Через 10 лет он вернулся в Израиль и подтвердил свой рассказ. Книга другого иракского еврея, Наима Гилади, содержит подробности деятельности группы «Движение», подложившей бомбы. Рассказы очевидцев и участников терактов были опубликованы израильским независимым еженедельником «Ха-Олам ха-Зе» и изданием движения «Черные пантеры» в 1972 году.

Ближневосточный корреспондент английской газеты «Гардиан» Дэвид Херст в книге «Ружье и оливковая ветвь» описывает:

Массовая иммиграция евреев из Ирака была вызвана тремя возрастающей мощности взрывами в синагогах Багдада. Со временем выяснилось, что взрывы были произведены агентами израильской разведки. Другим мощным фактором послужили беспрерывные сообщения в американской просионистской прессе о «близящихся погромах» в Ираке. [Как это напоминает разговоры о неминуемых погромах в России в 1990-х годах! – И. Ш.] Сассон Кадури, главный раввин Ирака, писал в своих мемуарах: «К середине 1949 года пропагандистская война в Америке активизировалась не на шутку. Американские доллары должны были спасти иракских евреев – вне зависимости от того, нуждались они в спасении или нет. Каждый день были погромы – на страницах „Нью-Йорк таймс", в корреспонденциях из Тель-Авива. Почему никто не спрашивал нас?..» В Ираке стали появляться сионистские агенты, пользующиеся общим напряжением в стране и сулящие золотые горы евреям. Выдвигались требования разрешить массовую эмиграцию, обвинения против иракского правительства в том, что оно преследует евреев.

И наконец, под давлением демонстраций и торгового бойкота, иракское правительство капитулировало и издало указ о массовой эмиграции евреев – практически об изгнании. Нечего говорить, что в Израиле иракские евреи нашли не золотые горы, но положение на самом дне общества. Так сионизм еще раз показал свое жестокое лицо, завершает рассказ Дэвид Херст.

И в других арабских странах нагнеталась истерия, оказывалось давление на правительство, в результате чего в Израиль шла еще одна волна восточных иммигрантов.

Египетские евреи поехали в Израиль после того, как израильская разведка, используя египетских евреев, подложила бомбы в американское и английское посольство, стараясь стравить державы Запада и Египет. Они также подорвали здание почты, два кинотеатра, устроили пожар на железнодорожном вокзале. Утверждают, что диверсанты были обнаружены не без помощи советского двойного агента, внедренного русской разведкой в «Моссад».

Поначалу израильская пресса реагировала на разоблачения из Каира вполне предсказуемым образом. «Гаарец» писала, что «египетское правительство позаимствовало у нацистов их приемы и ничтоже сумняшеся выдумывает совершенно фантастические антисемитские обвинения». «Джерузалем пост» сравнивала процесс с дознанием инквизиции.

Однако под давлением свидетелей Израилю пришлось признать, что взрывы устроены его агентами. Разразившийся скандал, признанный в Израиле эсэк биш (позорной – или неудачной – историей), привел к падению правительства Бен-Гуриона. Но египетские евреи после этого почувствовали себя крайне неуютно и эмигрировали, частично – в Израиль, но большей частью – в Англию и Францию.

Подобные методы применялись к евреям из Польши, Чехословакии и других восточноевропейских стран. «Моссад» перехватывал письма иммигрантов родственникам, если в них содержалась критическая картина жизни в Израиле. Знаменитый еврейский «погром» в послевоенной Польше, в Кельце (Kielce), был, видимо, спровоцирован сионистами. В этом смысле судьба восточных евреев не так уж отличалась от той, что ожидала иммигрантов прочих волн, но дискриминация в Израиле глубоко врезала в память уловки, подтолкнувшие их к эмиграции, и увековечила вражду к «израильтянам». Они запомнили, как их звали в Землю обетованную, обещали братство и дом в Иерусалиме, а затем привезли в глухомань, посыпали дустом, постригли детей наголо, загнали в бараки и назвали шварце хайес, «черные бестии». Вместо того чтобы сердиться на сионистский истеблишмент, они обратили свою ярость против всех ашкеназов, но больше всего – против русских, которые ответили им тем же.

Несколько лет назад на здании ритуальной купальни в иерусалимском районе Бака, где стоят красивые арабские дома (после изгнания хозяев этих особняков в 1948 году их место заняли восточные евреи), появилась огромная надпись: «Ашкеназов – в Освенцим». Иерусалимский русский художник Михаил Гробман обыграл ее – включил в одну из своих картин, чем вызвал массу протестов. Надпись оставалась там еще много недель.

Как-то раз моя непослушная ослица Линда порвала веревку и удрала из сада в поисках зеленого пастбища. Осиротелый, с веревкой в руках, бродил я по окрестным долинам около Эйн-Карема, спрашивал прохожих, не видали ли они серой ослицы с коричневой полосой по крупу. Одни в ответ упоминали Саула, который тоже искал ослицу, а нашел корону, другие крутили пальцем у виска. На главной улице Эйн-Карема я обратился к человеку в восточной ермолке. Он посмотрел на меня внимательно, вычислил русское происхождение и ответил: «Жаль, что всех вас Гитлер не сжег». Такой реакции мне не доводилось встречать ни в одном из палестинских сел, где у жителей объективно больше оснований для ненависти к евреям.

История Эйн-Карема после 1948 года – лишнее доказательство тому, что в украденных домах и земле нет благословения. В Эйн-Кареме после изгнания палестинцев поселили восточных евреев. Они страдали – сейчас трудно понять почему – и требовали, чтобы им дали шикун, квартиры в бетонных домах 1950-х годов. Возможно, под арабским кровом они чувствовали, что превращаются в арабов, а этого им не хотелось. Со временем художники и прочие люди со вкусом и деньгами, европейские евреи, заметили Эйн-Карем и купили по дешевке арабские дома, обитатели которых радостно переехали в израильские «черемушки». После небольших усилий в руках ашкеназов дома палестинцев стали роскошными виллами, и восточные евреи еще раз убедились, что их обдурили.

«Путешествие к правоверным» Найпола[33] позволяет провести любопытную параллель между исламским Пакистаном, возникшим после раздела Британской Индии, и еврейским Израилем, образовавшимся в результате раздела Палестины. Он пишет: «Мусульмане Индии пробудились в 1930-х годах. Их обуяла двойная ненависть к иностранцам и к индусам. Поэтому Пакистан построен на ненависти. Затем они стали делить собственность индусов, бежавших из Пакистана. Многие пришедшие из Индии получили что-то в обмен на ничто. Таково было отношение к вещам тогда, таким оно осталось сейчас». Эти слова применимы и к Израилю.

Восточные евреи помнят, что основные богатства израильтян, их земли и дома, были не заработаны, а отобраны в 1948–1955 годах у арабов. Отсюда острое ощущение, что их, восточных евреев, обошли при этом великом дележе. Русские иммигранты в своих попытках анализировать израильскую действительность находили корень зла в израильской системе социального обеспечения, далеко не щедрой. Например, Виктор Богуславский пишет о том, что называет «сефардским шоком»: «Они открыли для себя институт социальной помощи (3–4 тыс. дол. в год на семью – при абсолютном безделье – хрустальная мечта двух третей населения земного шара). Широкие массы, открыв кормушку, принялись ее сосать». Перенося рейганистские филиппики на израильскую почву, русские правые забывают то, что помнят ориентальные евреи и знают израильтяне: а) восточных евреев действительно обделили при великом дележе награбленного; б) израильтяне получают деньги из той же госкормушки, что и восточные евреи, только иным образом; восточноевропеец «распиливает бюджет» или получает дешевый кредит, а восточному еврею дают пособие; в) власти нуждались в восточных евреях в первую очередь для исправления демографии, а не для работы.

Отношения между восточными и европейскими евреями достигли надира после убийства Эмиля Гринцвайга на мирной демонстрации в Иерусалиме в 1984 году. Эмиль Гринцвайг был настолько типичным «израильтянином», что его как будто выбрала специальная комиссия по стереотипам, а не слепой случай. Выходец из кибуца, сын иммигрантов из Европы, офицер запаса в отборных частях, интеллигент, работник либерального, спонсируемого американцами Института ван Лир, борец за мир – таким был убитый. Убийцу (поселенца из Офры) нашли куда позднее, а во время убийства было известно только, кто нападал на демонстрантов, – мелкие торговцы с базара Махане Иегуда в Иерусалиме, жители районов бедноты, не окончившие школы, зачастую уклонявшиеся от военной службы.

Пресса создала их обобщенный образ – нисим-михамуцим (нисим – торговец солеными огурцами) – израильский вариант мясников Эрнста Рема или русских охотнорядцев. На этом фоне и появилась статья Амнона Данкнера «Нет у меня сестры». Данкнер писал: «Восточные евреи никакие мне не братья. Меня убеждают, что я должен сидеть в одной клетке с бабуином, и если он хватает меня за горло, мне нельзя защищаться – некрасиво. Я должен только ощущать братство с бабуином и терпеть. Мне говорят о равноценности наших традиций – моей, традиции Гейне и Эйнштейна, и их – традиции целования ручек, гостеприимства и т. д. Меня это больше не устраивает», – заключает Данкнер.

Газета, опубликовавшая статью Данкнера, получила тысячи писем, и в течение месяца Израиль только об этом и говорил. Данкнер был, конечно, не прав, потому что писал о неважном. Дело не в том, что традиции восточных евреев более или менее важны и ценны, чем традиции европейских евреев. Это и не так уж очевидно. Эйнштейн в Израиль не приезжал даже в гости, а Гейне, пожалуй, пришлось бы плохо – из-за его религиозной нестойкости. Особой терпимости и либерализма у европейских евреев я что-то не замечал. Я однажды пошутил на израильском русском радио о странном изобретении религиозных научников – «субботнем телефоне», по которому можно говорить в субботу, не нарушая запретов (я сказал, что, если Господь хотел, чтоб евреи говорили по телефону в субботу, этот аппарат излишен, а если не хотел – тем более), – и меня назавтра уволил с работы не ориентальный бабуин, но обычный польский еврей Граевский, глава иновещания.

Восточные евреи стали формироваться в отдельный субэтнос. Но у израильтян, как восточного, так и западного происхождения, есть общие черты характера, порожденные великим дележом. Например, любимая фраза израильтян маша ли – «мне тоже положено». В свое время юморист Эфраим Кишон писал об Израиле как о единственной стране, где золотарь завидует не другому золотарю, но летчику или президенту.

Русские евреи, приезжавшие в Израиль в начале 1970-х годов, немало пострадали от этого свойства израильтян. Когда мы покупали квартиры в кредит, покупали машины без 100 % пошлин, ездили за границу без налога на выезд, израильтяне – и восточные, и западные – ужасно возмущались и завидовали.

Если израильтянам все положено, кто-то должен за них работать. В наши дни возникло национально-вертикальное разделение труда: израильтянин-ашкенази – архитектор, восточный еврей – подрядчик и десятник, кирпичи таскает араб. Израильтянин – хозяин апельсиновой рощи, арабы убирают апельсины, восточные евреи командуют погрузкой. (После 1992 года черную работу делают гастарбайтеры или русские, десятники и охранники – русские, и только израильтяне сохранили свои позиции.)

Восточные евреи – уроженцы Магриба и Машрека – раньше не ощущали внутренней связи между собой, своего единства. Сам термин адот а-мизрах, восточные общины, обозначение всех неевропейских еврейских групп (вроде слова «инородцы»), сплотил ранее разобщенных. Сейчас восточные евреи ближе друг к другу, чем были в 1948 году, хотя различия остались: иракские евреи так и не спелись с евреями Марокко. Выходцы из Ирака, усвоившие в Багдаде социалистические традиции, нашли общий язык с социалистическим истеблишментом ашкеназского Израиля. Йеменские евреи оказались более всех способны без усилий уживаться с «израильтянами» любой партии благодаря своему легкому характеру.

Евреи Магриба – одна из самых больших общин Израиля – у себя на родине не знали социализма и сионизма. Амос Оз утверждает, что между Марокко и Польшей немало общего: Менахем Бегин из польского местечка и Абузагло из касбы марокканского Феса жили на окраинах французской провинциальной культуры, с ее культом семьи, патриархальности, целованием ручек, маршалами в роскошных мундирах, патриотическими речами и адвокатами. Эта культурная общность, по мнению Амоса Оза, и привела евреев Марокко в партию Бегина.

Но дело обстоит проще: восточные евреи блоком пошли за партией Бегина, потому что она была в оппозиции к правящему истеблишменту. С тех пор партия Бегина и Шамира стала во многом партией восточных евреев, хотя в ее руководстве сидят считанные марокканцы. Подобный феномен не редкость. В руководстве партии русского рабочего класса РКП(б) поначалу было больше мещан, евреев, захудалых дворян и разночинцев, чем рабочих от станка. Сегодняшнее израильское общество напоминает ливанское: партии выражают интересы различных этнических групп и используют идеологию лишь для прикрытия своего этнического характера.

Бастион восточных евреев – Мусрара, район против Дамасских ворот Старого города, где Арабский легион остановил бригады Палмаха. Мусрара была богатым районом, и новых иммигрантов поселили в виллах. Как и в Эйн-Кареме, они страдали и томились, мечтая о квартирах в современных блочно-бетонных многоквартирных домах. Арабские виллы не пошли им впрок. Мусрара славилась наркотиками, бандитизмом, проституцией, нищетой. Европейские евреи пробовали покупать дома в Мусраре, но местные жители оказались слишком враждебными, и в результате Мусрара осталась марокканской.

Из Мусрары вышли «Черные пантеры» – заметное в начале 1970-х годов движение молодых марокканских евреев. Один из его деятелей, Саадия Марциано, стал потом членом кнессета от левого блока Мокед – Шели, другой, Чарли Битон, – от коммунистической партии. Для обеих левых партий немалым разочарованием было то, что эти депутаты не смогли привлечь «свой» электорат. В Мусраре за партию Чарли Битона проголосовало два или три человека, столько же получила партия Саадии Марциано. Видимо, потенциальные сторонники «Пантер» не одобрили ни их союза с «ашкеназской» и «арабской» партиями, ни вообще союза с левыми. Победа Ликуда, подлинной партии североафриканского еврейства, на выборах 1977 года и вовсе похоронила шансы «Пантер». Марокканские евреи предпочли голосовать за Бегина и Давида Леви.

Флиртовали с жителями Мусрары и прочих восточных районов все левые ашкеназского Израиля, но это обернулось разочарованием. Восточные евреи предпочли шовинистические, религиозные партии: Ликуд, рабби Каханэ, а потом – ШАС.

Я, впрочем, и сам увлекался «Черными пантерами». Молодым солдатом, в отпуске перед дембелем, я шатался по дождливым улицам Иерусалима, не зная, куда пойти, ни в этот день, ни в будущем. Мальчишка в кипе-ермолке подошел ко мне и сунул листовку – объявление о митинге рабби Каханэ в одном из залов Иерусалима. Я пошел от нечего делать: цивильный Израиль был для меня книгой за семью печатями. Каханэ кричал с трибуны, требовал ограничить рождаемость у арабов, карать тюрьмой за межрасовую любовь – его беспокоили плодородные куссы палестинок и любострастные зеббы палестинцев. Он был окружен стайкой мерзких молодчиков, узких в кости, пестро одетых детей бедных восточных трущоб. Стоило кому-то из противников Каханэ сказать слово, как на него кидались, ревом заглушая голоса протеста. (Впоследствии среди молодчиков Каханэ выделился выходец из России Виктор-Авигдор Эскин, смазливый, смахивающий на любимца Иоанна, Басманова, «с девичьей улыбкой, с змеиной душой», блондинистый, мечта Эрнста Рема. Он специализировался на интеллектуальной стороне работы – с несколькими дружками срывал собрания в Академии, в Институте ван Лир, врывался, орал: «Изменники! Продались арабам!», пока его не выводили. Он пользуется большой популярностью среди русских евреев и по сей день.)

На том собрании каханистов определилось мое политическое будущее. Так меня вдохновили речи Каханэ, что я попросил слова и произнес: Квод ха-рав («Почтеннейший раввин»). Тут молодчики Каханэ живо заткнули всем рты, чтоб не мешали говорить молодому человеку, величающему Каханэ квод ха-рав. Я воспользовался тишиной и спросил, во-первых, собирается ли он ограничить рождаемость у палестинцев путем кастрации мужчин или стерилизации женщин и, во-вторых, почему его молодчики так похожи на штурмовиков Рема.

Ответа я не услышал. Штурмовички Каханэ накатили на меня бурной лавиной, и митинг на этом окончился, началась свалка. Противники Каханэ окружили меня тесным кольцом и сражались, как Ахилл за тело Патрокла. Я стоял посреди кольца и еще что-то втолковывал обеим сторонам. Затем защитники увели меня в кафе «Таамон». И тут выяснилось, что мои спасители были «Черными пантерами», принявшими меня за араба, – полустертый русский выговор похож на арабский, а черты лица у арабов и евреев сходны. Так началась моя дружба с «Пантерами». И хотя они были ненадежными союзниками иерусалимской левой, они придавали ей хоть какую-то глубину, хоть как-то выводили ее из салонных просторов.

Один из центров жизни восточного еврейства – рынок Махане Иегуда, на западе Яффской дороги. Это огромное торжище – подлинный бастион крайне правых базари, и лидерам лейбористского, ашкеназского Израиля там обеспечена враждебная встреча. Шимон Перес пробовал заходить на рынок в ходе своих предвыборных кампаний, но дело чуть не окончилось судом Линча.

Восточные евреи, жители Катамонов, Мусрары, Нахлаота и других районов, занимаются торговлей и мелкими подрядами там, где можно не платить налогов. Поэтому в основном они не так уж бедны, как представляется по официальным отчетам, относящим их к беднейшей прослойке. В правительственных учреждениях раньше восточных евреев было мало, но после 1977 года многим удалось продвинуться и занять важные посты. Там, где они в этом преуспели, работники-ашкеназы жаловались на ярую дискриминацию со стороны новых начальников. В особенности много жалоб возникло у работников министерств, оказавшихся в руках Тами, предшественницы ШАС, в частности служащих министерства абсорбции иммигрантов.

Главный праздник марокканских евреев – Мимуна, который они отмечают по окончании Пасхи. Они связывают его происхождение с памятью Рамбама, рабби Моше бен Маймона. Это чисто марокканский праздник, который выходцы из Марокко принесли с собой. В вечер Мимуны марокканские евреи ходят друг к другу в гости, а в наши дни власти поощряют и приглашения ашкеназов. В день Мимуны сотни тысяч марокканцев собираются в саду Саккера на огромный пикник, где каждая семья жарит шашлыки на углях под музыку огромных магнитофонов. Прочие восточные общины также ставят там свои шатры: марокканцы – самая большая восточная община, и прочие общины равняются на нее. Одно время Мимуна носила ярко антиашкеназский характер, но в наше время это, видимо, прошло.

Другой праздник восточных евреев связан с паломничеством в Верхнюю Галилею, к горе Мерон. Его совершают на 33-й день после Пасхи, и он называется Лаг ба-Омер. Напоминает он, видимо, старые праздники Палестины, когда богослужение совершалось «на каждой высоте и под каждым развесистым деревом». Но восточные евреи поклоняются не Ваалу, а святым мощам рабби Шимона бар Иохая, Рашби (по инициалам).

Лаг ба-Омер на горе Мерон – несколько диковатое, но впечатляющее действо. Среди собравшихся многих тысяч пилигримов почти никто не говорит на иврите – только на языках Восточного рассеяния, от муграби до ладино, и на всех говорах арабского. Плотные ряды машин растянулись на километры по сторонам дороги, семьи сидят прямо рядом с ними на огромном многотысячном пикнике на лоне природы. Праздник напоминает палестинские зияры, исламские паломничества к Неби-Салех и Неби-Муса. У гробницы Рашби старухи и бородатые молодые люди истово молятся и просят милости угодника. Сама гробница, старый, двухтысячелетний сенотаф, осиянная сотнями свечей и лампад, – местная святыня, вели.

Рашби был человеком резких и непримиримых суждений, наподобие шейха Ясина, лидера «Хамаса». Однажды собрались четыре мудреца. Один из них, рабби Иегуда, сказал: «Молодцы римляне, принесли нам цивилизацию. Мосты построили, дороги, бани – как в Европе». Ответил ему Рашби: «Они это сделали не для нас, а для себя. Улицы украсили – чтобы блудниц посадить. Бани построили – чтобы себя нежить. Мосты возвели – чтобы налоги собирать». Третий промолчал, а четвертый побежал доносить. Римляне каждому воздали по заслугам: того, кто их похвалил, поставили начальником над иудеями; того, кто промолчал, – сослали, а того, кто их осудил, приговорили к смертной казни.

Пришлось Рашби бежать. Он провел четырнадцать лет в пещере возле горы Мерон вместе со своим сыном. Ели они рожки харува (рожкового дерева), козье лакомство, пили родниковую воду, вместо того чтобы одеваться, сидели в песке по уши и изучали эзотерические науки. За это время озлобился Рашби невероятно. На тринадцатый год вышел он из пещеры, куда ни глянет – все испепеляет взором. Тут он сказал: «Лучшего гоя – убей». Вернулся в пещеру и провел там еще один год. Потом вышел несколько смирившимся.

За день до празднования на горе Мерон восточные евреи чествуют чуть менее популярного рабби Меира Чудотворца у его гробницы к востоку от Тиверии. Само ивритское имя святого угодника – Меир Баал ха-Нес – напоминает о Ваале, пишет Анри Волохонский, ленинградский поэт, живший одно время в Тиверии. Гробница рабби Меира, с ее голубым двойным куполом, видна издалека, и с ее окрестностями связано много легенд. Против нее в море бьет источник пророчицы Мириам, сестры Моисея. Набожные восточные евреи посещают гробницу рабби Меира, прежде чем подняться к гробнице рабби Шимона на горе Мерон.

Рабби Меир, как и Рашби, – один из дюжины мудрецов, основателей новой веры, нового (талмудического) иудаизма. Рассказ о нем, Ланселоте этого братства, был бы рассказом обо всех рыцарях иудейского Круглого Стола. Он состоял в учениках у рабби Элиши бен Авуя, знаменитого книжника и еретика, получившего прозвище Другой (Ахер). Рабби Элиша вместе с рабби Акивой смогли осуществить мечту каждого мистика и погрузиться в колодезь духа. Говоря на простом языке тех времен, они побывали в раю. Это высшее мистическое переживание испытало много людей, его можно считать целью эзотерической веры.

На самой заре человечества люди узнали о высшем блаженстве души. Мы говорим о той несказанной радости, подъеме, счастье, которое называем апофеозом души, вхождением в райские кущи, вознесением, слиянием с Богом. Самая высшая земная радость, достигаемая в слиянии с женщиной, меркнет по сравнению с ликованием души при слиянии с Господом. «Что может быть лучше секса с пятнадцатилетней блондинкой? – спрашивал себя Вуди Аллен и отвечал: – Секс с двумя пятнадцатилетними блондинками». Апофеоз души настолько же лучше высшего достижения Вуди Аллена, насколько две пятнадцатилетние блондинки лучше заполнения годовой налоговой декларации.

Но не так-то легко снискать блаженство. Дорога в рай лежит через смерть. Малая смерть, которую помогают испытать разные средства, может обернуться и просто смертью, и безумием. Так, из четырех мудрецов, «побывавших в раю», один умер, другой сошел с ума, третий лишился веры в исполнение Закона, и лишь рабби Акива вернулся невредимым.

Если до нашего времени понимание реальности духовного мира было уделом немногих, то сейчас можно найти эти мысли в романах Пелевина и Кастанеды, и они всё более и более становятся всеобщим достоянием. В 1991 году в России была наконец опубликована ходившая до того в самиздате замечательная книга русского мистика и поэта Даниила Андреева «Роза мира», подытоживающая его личный опыт откровения.

За сбивчивыми и туманными описаниями мистиков стоит реальность, ничуть не уступающая реальности зримого мира, но куда менее понятная. Видимо, религии мира отражают на свой манер эту действительность.

Рабби Акива вышел укрепившимся в вере из этого мистического переживания, а Элиша оставил веру мудрецов и книжников. Великий мудрец и знаток иудейского гнозиса, он разуверился в пользе исполнения Закона, как и св. Павел до него. Но он не пришел и в юную церковь, а остался одинокой и непонятой личностью на краю общины мудрецов. Он был учителем рабби Меира. После смерти рабби Элиши Другого из гробницы его повалил дым – знак Геенны Огненной. Тогда рабби Меир сотворил свое первое чудо: его молитва спасла учителя для жизни вечной.

Рабби Меир был женат на замечательной женщине по имени Брурия, которая превосходила умом, знанием Закона и остротой языка своих современников. Она могла научиться тремстам законам у трехсот учителей в один день, говорили о ней. Талмуд сохранил много ее остроумных и едких замечаний. Однажды рабби Иосе, мудрец из Галилеи, спросил ее: «Не подскажете ли вы мне, где дорога на Лидду?» «Глупый галилеянин, – ответила она, – скажи просто: „Как пройти в Лидду?", ибо нельзя говорить лишнее с мужними женами».

Брак Брурии и рабби Меира завершился трагично. Все женщины слабы и неверны, считал рабби Меир. Сдуру он решил проверить, является ли его Брурия исключением. Он не знал высказывания Сервантеса, гласящего: «Не испытывай алмаз молотком. Если алмаз не разобьется, испытание не прибавит ему цены, а если разобьется, у тебя не станет алмаза». Он подговорил своего молодого собрата поухаживать за Брурией, а сам уехал в другой город. Увы, он был прав. Брурия пала. Когда эта история раскрылась, Брурия покончила с собой от стыда, а рабби Меир бежал в Вавилон, но со временем вернулся и был погребен в Тиверии.

Восточные евреи посещают и прочие гробницы мудрецов, щедро рассеянные по Галилее. Новый марокканский праздник и культ возник вокруг гробницы святого Бабы-Сали (Исраэля Абу-Хацеры) в городке Сдерот. Там живет преемник и потомок святого, там собираются на поклонение десятки тысяч верующих, к великому неудовольствию ашкеназов.

Замечательная новая марокканская еврейская святыня возникла у источника Эйн-Джалут, где войско Бейбарса остановило монголов. Этот источник (Эйн-Харод на иврите) журчит и по сей день в маленьком заповедном парке у подножия гор Гильбоа, а над ним стоит гробница Ольги Ханкиной, любимой жены богатого еврея-сиониста Иешуа Ханкина. Ханкин скупал владения арабских помещиков, сгонял с земли палестинских крестьян и получил у евреев звание «избавитель земель Долины». (Его самая знаменитая покупка – приобретение сотни гектаров палестинской земли у ливанского землевладельца Сурсука, который сумел ее приватизировать под шумок в последние годы Оттоманской империи. В результате сотни крестьян были согнаны с насиженных мест. Последний Сурсук умер недавно, не оставив потомства, в горах Ливана.) Жену Ханкин похоронил в пещере над источником, а потом и его погребли рядом с ней.

Когда палестинцев в долине не осталось, на их место были завезены евреи из стран Востока – из Марокко и Курдистана. Им больше всего не хватало гробницы святого, где можно было бы обратиться к Богу с мольбами. Поискавши вокруг, восточные еврейские женщины выбрали гробницу Ольги, и сейчас у этой могилы зажигают свечи, оставляют дары, повязывают ленточки в знак принесения обетов и просят помочь при родах. Ольга, акушерка при жизни, и после смерти продолжает помогать роженицам. (В честь нее был назван городок Гиват-Ольга, возле Кесарии.)

Восточные евреи не монстры, привезенные вместо ангелов-палестинцев. Они довольно похожи на арабов-горожан, что заметил еще Бялик. Этот «внутренний пролетариат» израильской империи («внешний» – палестинцы) стал в последние годы все более активно влиять на ее культуру, и в его среде возникла интересная новая музыка. Музыкальная культура «первого Израиля» – сплав восточноевропейских и американских мотивов. «Второй Израиль» – как и американские негры 1920–1930-х годов – нашел свое самовыражение в музыке, которая захватывает как ашкеназский «первый Израиль», так и палестинцев.

Почему «израильтянам», европейским евреям, не удалось окультурить, ассимилировать восточное еврейство? Одна, простая, причина заключалась в относительных размерах общин. Восточное еврейство не уступало, а то и превосходило численностью «израильтян»; как и любая еврейская община, восточные евреи умели противостоять ассимиляции. Но имелась еще одна, менее очевидная, причина: ассимиляция восточных евреев была невозможна без ассимиляции палестинцев. Пока сегрегация арабов оставалась принципом существования Израиля, она влекла за собой сегрегацию других общин.

Отделяя и изолируя палестинцев, израильтяне запустили старую восточную динамику сегрегации. Ведь на Востоке общины сотнями лет живут, не смешиваясь, разделенные стеной, каждая по-своему, не встревая в дела других сообществ: армяне торгуют, греки правят от имени турок, арабы пашут, бедуины воюют. Только исключительные обстоятельства вроде вторжений Иисуса Навина и Омара ибн Хаттаба могли сломить эту систему на какое-то время. Сохранив старую разобщенность, израильтяне просто добавили новые цвета еврейской эмиграции к ближневосточной мозаике.

Восточные евреи не ощущают близости к ашкеназам. В 1980-е годы Тель-Авивский университет провел социологический эксперимент: членам различных групп было предложено дать милостыню (оказать помощь) нуждающейся еврейской семье. Менее 5 % восточных евреев проявили готовность помочь нуждающейся семье «Абрамовичей» и 90 % были готовы посодействовать нуждающимся «Абузагло». Европейские евреи (на словах) не проводили различия между «Абрамовичами» и «Абузагло»: 75 % были готовы помочь хоть тем, хоть другим. Это показывает лишь, что до последнего времени европейские евреи стыдились признаться в этнических предрассудках, а восточные евреи – нет, то есть восточные евреи ощущали себя особой субэтнической группой, а «израильтяне» все еще надеялись их ассимилировать.

Есть у восточных евреев основания для недовольства. О том, как к ним отнеслись в Израиле, рассказывает новый документальный израильский фильм «Стригущий лишай». Многие марокканские еврейские дети страдали этим противным, но довольно безобидным кожным заболеванием, которое в народе называли «парша». Европейские евреи долго обзывали марокканцев «пархатыми фрэнками». Глава Минздрава Израиля д-р Хаим Шиба решил справиться с «непрестижной» болезнью. Он привез из США несколько мощных рентгеновских установок. Его врачи отбирали марокканских детей в школах и везли, не объясняя причины, на «экскурсию» на военную базу под Хайфой. Там их брили, выдирали остатки волос горячим воском, зажимали головы в тиски и подвергали облучению. Допустимая доза облучения – 0,5 рада, но марокканские дети получали 350–400 рад. Фильм утверждает, что многие умирали на месте – возле базы выросло кладбище без имен и надгробных плит. Выжившие страдали всю жизнь. Из облученных в начале 1950-х годов детей осталось в живых меньше 40 %, многие из которых болеют раком, страдают от опухолей мозга, тотального облысения. Марокканские евреи и по сей день составляют львиную долю уголовных преступников и получателей пособий по безработице в Израиле, в то время как их собратья, уехавшие во Францию, стали профессорами, бизнесменами, писателями, торговцами.

В грядущей борьбе за господство в стране Израиля будут участвовать не только израильтяне и палестинцы, но еще и отдельная группа магрибского еврейства, а теперь также русские. После убийства Гринцвайга и последующего кризиса в отношениях между еврейскими общинами у многих израильтян возникло ощущение совершённой ошибки: возможно, с палестинцами было бы не труднее ужиться, и скольких войн удалось бы избежать.

«Это тебя, чертова сефарда, надо было прогнать, а не палестинцев», – говорит герой Коби Нива («Гаарец» от 24 августа 1984 года). Впрочем, в истории последнего слова не бывает. Возможно, через двадцать лет мой сын убежит в Эль-Джиб или Абуд от межеврейских столкновений в Иерусалиме. Кто знает, какие народы окажутся друзьями, а какие – врагами в ближневосточной мешанине мусульман, христиан, друзов, ашкеназов, сефардов, бедуинов, феллахов?

К началу 2000-х годов восточные евреи утратили влияние и власть. «Израильтянам» удалось расколоть общину, посадить в тюрьму Арье Дери, лидера ШАС, и поставить на его место приемлемого для них, но не владеющего техникой политической игры человека.

За несколько недель до начала интифады я подъехал к стенам тюрьмы, где томился Дери, и увидел там живописный табор – самостийную ешиву «Шеагат арье» («Рык льва»). Главным героем сцены был, правда, не лев, но хорошенький осленок в золоченой попонке – в этот день в синагогах читают правила посвящения первенца ослицы.

Вокруг микрофона здоровые сефардские работяги в маечках, с крутыми плечами и заскорузлыми ручищами, постигали Талмуд, и чернявый бородатый раввин рассказывал им замечательную историю о писаном красавце рабби Иоханане, который сидел у ворот женских бань в теплой Тиверии IV века. В те времена женщины попусту мыться не ходили – лишь по делу, перед соитием, и таким образом рабби Иоханан улучшал галилейский фенотип.

Как ни пытались вытравить эту привычку израильские модернисты, пуще Библии иудеи любят читать Талмуд, созданный их предками. Так, знаменем бунта сефардов против устаревшего модернизма старых элит стало изучение Талмуда у толстых бетонных стен тюрьмы «Маасиягу», где заключен Арье Дери. Сюда съезжаются сотнями и тысячами не только религиозные восточные евреи, но и недовольные диктатурой элит или просто исполняющие заповедь утешения узника. С осленком в руках они семижды обходили стены тюрьмы, но те (пока!) оказались прочнее стен Иерихона.

Через несколько дней полыхнула интифада, и бунт восточных евреев снова угас, как угас бунт «Черных пантер» во время войны 1973 года. Тем временем израильская элита подняла знамя неолиберализма, восточные евреи оказались вне правительства, их лидеры – в блистательной изоляции. Вместе с палестинцами и русскими они смогли бы скинуть власть элит, но хватит ли у них политической зрелости, чтобы пойти на такой шаг?

Глава XXVIII. Русские евреи

Появление огромной русской колонии в Израиле после развала Советского Союза полностью оттеснило предыдущие волны иммиграции из России и республик. Мы, старожилы, были ассимилированы этой новой миллионной динамичной многогранной общиной. Усилилась и связь с Россией. Сегодняшние израильские русские – vodka-orange, странная смесь русского и средиземноморского, жители Острова Крым, часто бывают в России, смотрят русское телевидение, посылают детей в русские детсады и школы, но едят хуммус, голосуют на выборах в кнессет, ходят в клубы. Пока они (мы?) играют небольшую роль в израильской общественной жизни, несмотря на своих парламентариев. Израильтянам удалось маргинализировать русских. Русские не появляются на главных каналах ТВ, не публикуются в главных газетах, но живут себе. Растут и их дети, которым я хочу помочь, помочь пройти по тропе в пустыне, увидеть и понять страну, в которой им жить.

Первой пришла из России волна 1970-х. Выходцы из СССР поселились в новых районах Иерусалима. Эти районы похожи друг на друга: стандартные многоквартирные дома из бетона, облицованные белым иерусалимским камнем, вокруг – асфальт и газоны, стоянки для машин, многорядные дороги, как в любом современном пригороде.

Русским евреям такие дома нравятся. Как-то я возил целый автобус русских евреев из Америки по старым районам Западного Иерусалима, по Тальбие и Слободе. Они фыркали при виде дворцов и вилл Иерусалима и вежливо говорили мне: «Да, у вас с вашим климатом и так жить можно», но многоэтажки пригородов Гило или Маале-Адумим приводили их в восторг. «Вот это современные дома!» – восклицали они. Желание построить себе дом на вершине холма и посадить вокруг виноградник, горящее и поныне в сердце каждого палестинца, им неведомо, что и к лучшему, потому что такому желанию в безземельном Израиле не дано было б осуществиться.

Израильтяне оторваны от земли, но у русских евреев эта оторванность достигает трагического размаха. Прожившие здесь более десяти лет иммигранты никогда не гуляли по зеленым холмам вокруг своих жилмассивов, их дети не бегают по окрестным вади, но играют меж машин на стоянке или в огромных торговых центрах – «каньонах». У большинства нет – или почти нет – друзей-израильтян.

Тем не менее большинство как-то устроилось, работает, зарабатывает, вживается в быт, хотя особенных успехов русская волна не стяжала. Можно сказать, что она осталась непонятой и не поняла Израиля, даже причины приезда русских в Израиль были непонятны израильтянам. А жаль. Мы (мы, ибо к этой волне я причисляю и себя) были совсем неплохи.

Незапальчивая правда третьей волны мало кому известна, даже имя Моисея еврейского исхода из России 1970-х годов практически неведомо. Хотя он сам дошел до Земли обетованной и даже живет в одном из дальних пригородов Иерусалима, его слава не перешла Иордана. Основателем и первым лидером сионистского движения в России 1960-х годов был Давид Хавкин, коренастый, широкоплечий инженер, с широким лицом, короткими, сильными руками, no-nonsense man[34], редкой силы воли, но малодуховный, практический, с циничной иронией старого зэка, он оказался нужным человеком на нужном месте. Его выпустили из России осенью 1969 года, первой ласточкой подготовленного им потока 1970-х годов.

Только задним числом можно понять и оценить Давида Хавкина. В сионистском движении и после него не было нехватки в вождях, более субтильных, интеллектуальных, честолюбивых, чем он. Но он был настоящим человеком, способным сочетать работу в подполье с представительством, не забывал о цели и не сбивался на авантюры. Он боролся против робости, господствовавшей среди евреев до него, и против авантюризма, восторжествовавшего после его отъезда.

В его квартире в Москве встречались евреи из всех городов Союза. Евреи Грузии, Украины, Прибалтики у него узнавали друг о друге. Он устраивал маевки у костра, пляски у синагоги на Симхат-Тору[35], лихо плясал «Жив царь Израиля», похожий на бычка с минойских фресок, организовывал первые коллективные письма, налаживал связь с заграницей. Меня, молодого мальчишку, и он, и его движение безумно увлекли. Я ездил с его поручениями из Риги в Одессу и Киев, из Ленинграда в Минск и Москву, и повсюду меня принимали друзья и соратники по борьбе. Борьба эта была веселая и жизнерадостная, полная надежд, совсем не похожая на отчаяние диссидентского движения, где и пили только «за успех нашего безнадежного дела».

Еврейское дело не казалось безнадежным даже до начала исхода. Веселый дух бурлил вовсю. Мы собирались на Лимане, близ Одессы, на Рижском взморье, в лесах Подмосковья, радостные, как скауты, и приветливые, как кришнаиты. Наше движение обладало всей прелестью религиозной секты и национально-освободительной борьбы, и мне, сыну шестидесятых, это было так же близко, как моим сверстникам, бунтовщикам Парижа и Беркли, – национально-освободительное движение Юго-Восточной Азии и религиозные секты Индии. Нет, конечно, еще ближе – как будто я сам оказался вьетнамцем и индусом, если уж продолжать параллель.

Для человека моего темперамента еврейское дело подходило: оно привлекало осуществимостью, простой и очевидной справедливостью идеи исхода. Так и американские бунтовщики увлеклись национально-освободительными движениями за рубежом, вместо того чтоб бороться с Желтым Дьяволом в его городе.

Советское руководство тех лет отпустило евреев, потому что внутреннее брожение дошло до точки, когда его нельзя было сдержать – надо было либо рубить головы, либо сбросить давление, выпустив желающих. Проще было выпустить желающих. Русские евреи, приехавшие в Израиль, пережили страшное разочарование, и когда в тысячах писем весть об этом дошла до еще не уехавших, движение изменило свой вектор, началась эмиграция в Америку, а за эмиграцию в Америку люди не шли на баррикады. Поэтому власти смогли остановить волну выезда. Евреи не хотели больше ехать в Израиль; они были готовы ехать в Америку, но не рискуя.

Разочарование после приезда в Израиль было неизбежным. Переезд из страны в страну – процесс болезненный, и даже деньги только частично облегчают его. Мы тешили себя иллюзиями, что иммигрант в Израиле окажется среди друзей, «потому что там все евреи». Но в Израиле сложилось крайне замкнутое общество, типичное для страны массовой иммиграции. По сей день восточных евреев израильтяне именуют «новыми иммигрантами», хотя те прибыли в Израиль сразу после Войны за независимость. В израильском обществе для новоприбывших нет иного места, кроме как у подножия общественной пирамиды.

Это не значит, что новый иммигрант не может пробиться к власти, получить хорошую работу или разбогатеть – хоть и нечасто, но такое случается. Социально он навеки останется вне израильского общества, его друзьями будут и впредь только люди вне общества. Как сказал Реймонд Чандлер, «Socially this a tough town to break into. And it is damn dull town if you are on the outside looking in» (В этом городе чужаку не пробиться, а глядеть со стороны – со скуки сдохнешь).

На пути иммигранта из любой страны в Израиле возникает много препон. Одна из них – скрытый комплекс неполноценности израильтян, уживающийся с чувством собственного превосходства. Израильтяне не верят, что человек, который чего-то стоит, может приехать в Израиль. Это касается не только иммигрантов.

Когда «Ла Скала» приезжала на Иерусалимский фестиваль, в газетах писали: наверняка привезут второй состав с третьесортной оперой. Не может быть, чтобы хороший театр приехал в нашу провинцию. Организатор фестиваля, двухметроворостый Авиталь Мосинзон, безумствовал, клялся, что приезжает самая что ни на есть лучшая миланская опера, но ничто не помогло: после выступления «Ла Скалы» газеты писали: а) это был второй состав; б) не та «Ла Скала»; в) все время пели; г) по-непонятному; д) сюжет дурацкий и е) вообще это оказалась опера.

Иммигранты страдают от того же отношения. Не успели приземлиться в Лоде первые самолеты с русскими, как в газете «Гаарец» появилась статья одного из ведущих журналистов: «Приезжающие русские студенты – второй сорт, недоучки, бесталанные и безграмотные». Вслед за этим последовала серия статей, разоблачавших русских инженеров и зубных врачей, грузин любой профессии и прочих иммигрантов. Приезжие страдали от обычных проблем иммиграции: инженеры были вынуждены работать техниками или рабочими, хотя ощущали себя более знающими, чем израильские специалисты. «Нам не нужны инженеры – нам нужны чернорабочие», – сказал один из израильских министров в дни массовой эмиграции из СССР. Государственная помощь, оказываемая из средств американских евреев, только усугубляла эксплуатацию. В смешной книге Эфраима Севелы «Остановите самолет – я слезу» описывается разработанный в те дни метод «одноразовой эксплуатации иммигранта»: капиталист нанимал иммигранта, Еврейское агентство платило ему зарплату, чтобы помочь трудоустроиться, затем, когда выделенные агентством деньги кончались, иммигранта увольняли и брали нового. В более мрачной книге Григория Свирского «Прорыв» описаны приемы объегоривания иммигрантов в научных учреждениях и университетах.

Материально положение русского иммигранта в Израиле было, объективно говоря, не хуже, чем у его кузена, поехавшего в Америку. «Это я, Эдичка» Эдуарда Лимонова и «Новый американец» Аркадия Львова – два блестящих произведения, описавших ужас иммиграции на столь различных примерах, поэта и торгаша, – позволяют понять, что и в Америке иммигранту приходилось нелегко.

Но морально иммигранту в Израиле было куда тяжелее. Пока только шли разговоры об иммиграции, положение «русского» оставалось совсем неплохим. Мне повезло: я приехал в страну Израиля в 1969 году, до начала массовой иммиграции, и меня чудесно принимали все и повсюду. Прием был таким лучезарным, что мне захотелось что-нибудь сделать для этой гостеприимной страны. Так я оказался в армии, куда поначалу иммигрантов не тянули. И тут началась массовая иммиграция, внезапно сменившая теплый прием на всеобщую ненависть.

Однажды я возвращался на попутных домой, в Иерусалим, из темного бункера с передовой линии Голанских высот, молодой солдат, безумно гордившийся своими красными высокими ботинками парашютиста. Первый же остановившийся шофер уловил мой несмываемый русский акцент. «Русский? – сказал он. – Заграбастал виллу и „вольво"? Живете за наш счет? Кровь нашу пьете! У нас ничего нет, а вам всё дают!» Чего скрывать, это был страшный шок для меня. В моей родной Сибири я не ощущал антисемитизма и не привык с детства, как другие, к этому страшному, уничтожающему, обобщающему «вы»: «Вам все дают, вы пьете нашу кровь». Но мягкая посадка по приезде смягчила для меня этот шок. Для прибывших в те дни, в 1971 году, посадка выдалась штормовой – в ярый шторм ненависти.

Вообще угодить в волну иммиграции мало приятного. Хорошо быть иностранцем в стране, где иностранцев немного; не дай бог оказаться алжирцем во Франции или турком в Голландии. Приехал бы Данте Алигьери в Америку начала XX века, американцы отнеслись бы к нему как к еще одному «даго», который в лучшем случае откроет пиццерию.

Но за ужасным приемом, который оказали русским иммигрантам в 1970-х годах, скрывались дополнительные, специфические причины. Приход гребня русской волны совпал с пробуждением восточного еврейства, которое началось с демонстрации «Черных пантер» и привело к власти Ликуд. Радость, с которой израильтяне встречали первых русских иммигрантов, живо напомнила восточным евреям о том, как принимали их самих – с палатками и порошком ДДТ от вшей и, уж конечно, без особой радости, отдавая неприятный долг, который платишь поневоле. Когда восточные евреи жаловались на свое положение в обществе, им говорили: «Вы приехали позже». Но прием, оказанный русским, показал им, что не в этом дело. Русские, прибывшие после них, не займут их места в самом низу. Они, восточные евреи, обречены оставаться на дне общества.

Возник миф «привилегий для русских иммигрантов». Вокруг этих мнимых привилегий поднялась свистопляска. Первыми ее подняли восточные евреи, выдвинувшие лозунг: «Если бы Гришу Фейгина звали Абузагло…» Но дело было не только в материальных преимуществах. Восточные евреи составляют около 10 % всех евреев мира, но около 50 % всех евреев Израиля. Появление русских угрожало нарушить этот баланс, свести восточную общину до уровня экзотического меньшинства, какой она представлялась в начале XX века. Волна выезда евреев из СССР 1970-х годов пришлась на период недолгого благоденствия Израиля, который закончился войной 1973 года. Новоприбывшие воспринимались не как товарищи в общем строительстве, но как конкуренты, посягающие на жирный кусок. Русские евреи конкурировали с восточными как получатели льгот и благ, они конкурировали с европейскими евреями, израильтянами, из-за работы. Поэтому вскоре наша волна оказалась меж двух огней. Свободная пресса Израиля, печатающая, как и вообще пресса свободного мира, то, что хочет увидеть читатель, соревновалась в подборе антирусских материалов. Не было дня, чтоб в газетах не появлялось шапки вроде: «Еще один русский жулик» или «Они звери!».

Когда не случалось новых событий, газеты печатали интервью со школьниками, пенсионерами, инженерами, врачами, и все спорили только о том, как бы прищучить русских иммигрантов, чтоб тем не жилось так вольготно.

В 1975 году я работал бульдозеристом на трассе в Северном Синае. Почти все рабочие, за исключением трех бульдозеристов-«израильтян», были восточными евреями. При каждом бульдозере служил юный бедуин – подавал чай и кофе, заливал масло и делал прочие полезные вещи по мелочам. Молодые бульдозеристы из городков развития издевались над юными бедуинами как могли. Со старыми бедуинами они тоже разговаривали пренебрежительно, свысока – как французские сержанты с туарегами. Для меня это был первый – или почти первый – прямой контакт со «вторым Израилем», первое испытание этнической ненавистью (ну, не могу же я назвать отношение восточных евреев ко мне антисемитизмом?). Я сам дал повод для вспышки ненависти, когда неосторожно сказал, что бедуины никого не хуже. Я не ожидал, что это будет воспринято так: для него бедуины лучше сефардов! Через неделю-другую один из них попытался задавить меня во время перерыва бульдозером. Впрочем, «израильское» меньшинство – три бульдозериста-сабры – видели во мне чужака. Для них в мире не было чистой дихотомии «мы – они». Они видели мир состоящим из разных этнических групп: израильтян, бедуинов, палестинцев-феллахов, сефардов, марроканцев, румын, русских. Им и в голову не приходило защитить «русского» от «марроканцев» или наоборот. Не знаю, кто им был ближе – уроженец Димоны или Новосибирска.

Израильтяне и восточные евреи на появление иммигрантов реагируют в принципе одинаково – так же, как французы, немцы, швейцарцы, – проникаются ненавистью к непрошеным гостям, если те не ограничиваются чисткой сортиров. Такое поведение свойственно всем еврейским общинам в мире. В любом городе и стране, где мне приходилось столкнуться с местным евреем, раньше или позже я слышал: «Вы, надеюсь, не собираетесь здесь поселиться? Тут и так много евреев, и антисемитизм растет».

Затем начался «отсев». Получившие по письмам из Израиля достаточное впечатление об ожидающем их приеме русские евреи стали ехать в Америку. Израильтяне были потрясены, как Саймон Легри – бегством негритянки. Они-то собирались еще немало лет обсуждать пороки и изъяны русских евреев, хлопать их по плечу и говорить: «Будет хорошо! А пока нам нужны чернорабочие!», измышлять тонкие методы дискриминации русских по сравнению со считанными иммигрантами из свободного мира, и всё это в полной уверенности, что жертве некуда деться. И вдруг жертва вырвалась из силка.

Что-то похожее описывает Сергей Есенин в «Пугачеве», когда царский генерал требует у казаков догнать и воротить калмыков, навостривших лыжи. Они отвечают: «Хорошо, что от наших околиц он без боли сумел повернуть». Я порадовался, когда Иосиф Бродский поехал в Америку: в Израиле тех лет его ожидали бы только унижения. Не будучи членом советского Союза писателей, он, бедняга, даже пособия по безработице не получил бы. После этого израильское правительство стало вести борьбу за тела «прямиков» (так назывались советские евреи, ехавшие прямиком в Америку, а не в Израиль), стараясь закрыть для них путь в Америку или любую другую страну. Из этих планов ничего не получилось, и через несколько лет почти весь поток евреев из России пошел в Америку.

Большого успеха русские иммигранты 1970-х годов в Израиле не снискали. Укоренившееся население «первого Израиля» не собиралось пропускать вновь прибывших вперед и вверх. Израиль оказался страной, где даже русские евреи не сумели удовлетворить свои амбиции; страной, куда можно приехать, где можно устроиться, выжить, прожить жизнь, но не страной, где растут.

Из моей волны 1970-х годов упомяну несколько интересных имен. Юрий Милославский, лучший израильско-русский прозаик (уехал в Америку), Анри Волохонский и Леонид Гиршович (уехали в Германию), Давид Маркиш, Майя Каганская, талантливая, но безумная эссеистка, автор замечательной книги «Десятый голод» Эли Люксембург, Владимир Фромер, поэты Михаил Генделев, Савелий Гринберг, Александр Верник, Владимир Глозман. Из художников и скульпторов стоит упомянуть Михаила Гробмана, Иосифа Якерсона, Иру и Яна Рейхваргер (Раухвергер), Аарона Априля, Эдуарда Левина, Александра Окуня, Валерия Шора, Бориса Юхвица и других. Хореограф Александр Лифшиц организовал свой балет. Из кинорежиссеров моей волны остался в Израиле только Михаил Калик. Виктор Норд, Илья Габай, Слава Цукерман («Жидкое небо») работали в Израиле, пока не уехали в Америку.

Большинство русских иммигрантов опасается палестинцев. Впрочем, это черта новых приезжих на Востоке. Описывая общество крестоносцев, Рансимен пишет: «Со старыми крестоносцами можно было договориться, только новоприбывшие с Запада мешали возникновению дружбы. Иммигранты, приехавшие воевать за торжество креста, с их нетерпимостью и грубостью, постоянно подрывали политику государства крестоносцев по отношению к арабам». Новые иммигранты наших дней, как и тысячу лет назад, видят в местном сарацине врага.

Новые иммигранты столкнулись с враждебностью – или в лучшем случае равнодушием – израильского общества и инстинктивно стали искать общий знаменатель, что-нибудь объединяющее их с израильтянами. Общий знаменатель израильского общества – это не позитивные ценности, но ненависть, ненависть к арабам.

К левым русские не могли прийти, потому что левые партии представляют и объединяют «израильтян», коренное, зажиточное еврейское население. Прием в левые партии завершен в 1948 году. Может быть, поэтому левые в Израиле – это вымирающие динозавры.

Не могла не повлиять на русских и общая фашизация страны. Ведь фашизм возникает в обществе, лишенном подлинных корней, в условиях нарушения органической ткани социума. Пока существовало реальное германское общество, немцы были далеки от всегерманского национализма. Когда ткань общества была повреждена, они стали искать в национализме и в германском мифе панацею, способ восстановления повреждений. Стоит ли говорить, что эта панацея мнимая?

У патриотизма и национализма есть альтернатива, прекрасно сочетающаяся с гуманизмом, – любовь не к воображаемой общей родине, России ли, Америке, Франции, Ирландии, Палестине, но к реальной Матере, Йокнапатофе, Оку, Дублину, Джифне. Человек, думающий о конкретных селах и конкретных людях, а не о всенациональных абстракциях, никогда не стал бы оправдывать изгнание палестинцев, потому что увидел бы, что речь идет об изгнании обычного, немифологического Ахмеда из обычной, немифологической Тантуры.

Местное существует, в отличие от общего абстракта. Именно в нем, а не в национальной историософии заключается альтернатива отчуждающему и нивелирующему влиянию века. Ничего хорошего не получается в наши дни из попыток мифологизировать страну и народ: ни в попытках воскрешения Римской империи при дуче, ни в рифмах «Россия – Мессия», ни в наших, израильских, усилиях реализовать с помощью автоматов и грузовиков пророчества Исайи и Амоса. Но я спорю с мифологизаторами не от имени великого космополитического всемирного целого и единой семьи народов, но во имя отдельности людей и сел. Поэтому я предпочитаю «местного» Фолкнера всеамериканскому Рэмбо, «местного» Распутина – всероссийскому Солженицыну, «местного» крестьянина Иудейских гор, творящего оливковое масло, – всеизраильскому патриоту из поселения.

Национализм торжествует именно тогда, когда погибает подлинное, местное ощущение человека, когда ослабевают его связи с Тосканой, Рязанью, Текоа. Тогда ему нужны идеалы Италии, России, Израиля.

Из жизни русских эмигрантов исчез конкретный, местный элемент: эмигранты оказались патриотами страны, не будучи патриотами своего села, города, поселка, проще говоря, стали патриотами без корней. Ведь недаром Одиссей тосковал не по Элладе, а только по родной Итаке.

Ликвидация корней была предсказуемым результатом массовой пересадки целых общин. Что-то ушло с переездом, и это «что-то» невосстановимо. Сионистское движение не фактор иммиграции. Евреи приезжают в Израиль лишь при отсутствии выбора. Иммиграция не принесла людям счастья. Изгнание 1948 года было затеяно в расчете на огромные волны иммиграции, но прошедшие с тех пор годы доказали: еврейские массы не хотят иммигрировать в Израиль. Всегда были и будут единицы, приезжающие сюда, в Землю обетованную, по любви, но эта «капельная иммиграция» легко ассимилируется и не требует массовых решений. Если бы израильское правительство не старалось ввезти евреев в страну, но лишь разрешало бы свободный въезд желающим, навряд ли на сей день в Израиле насчитывалось бы больше полутора миллионов евреев, для которых хватило бы места в границах раздела, предусмотренных резолюцией ООН 1947 года или планом Бернадота, без вытеснения палестинцев. Но история идет своим ходом, и люди не всегда поступают разумно и наилучшим образом. Возвратить status quo ante, прежнее положение вещей, полностью малореально, хотя кое-что особо гнусное можно и нужно исправить. А на будущее – достаточно разрешить (не поощрять!) свободный въезд евреев и палестинцев в Святую землю в надежде, что естественная миграция приведет население страны в соответствие с ее производительными силами.

Массовая эмиграция из России в 1990-х годах также была организована извне. Пускали слухи о близящихся погромах, о предстоящей голодной зиме. Потенциальные эмигранты хотели уехать в Америку, но под давлением «израильского лобби» США захлопнули перед ними дверь, и эмигранты хлынули в Израиль. «Израильтяне» попытались поступить с ними так же, как с их предшественниками: деклассировать, разобщить, деморализовать и отрядить на черные работы. Однако русские не сгинули. Они создали мощную общину, насчитывающую около миллиона человек и ставшую заметной силой.

В Бат-Яме до приезда русских был один книжный магазин, он же «Канцтовары». Сегодня их десятки. Театр «Гешер» Евгения Арье, где играет блистательная Евгения Додина, лучший в стране. Александр Гольдштейн писал (до своей преждевременной смерти) замечательную прозу, а журнал «Зеркало» под редакцией Ирины Врубель-Голубкиной стал одним из лучших современных русских «толстых» журналов. Среди его открытий – крутая проза Моисея Винокура. Появился русский телевизионный канал, выходит десяток газет, из которых упомянем «Глобус» и «Вести», возникла плеяда русских журналистов: Лев Авенайс, Наташа Мозговая, Виктория и Аарон Мунблит, Иосиф Шагал, Аркан Карив, Яков Шаус, Петр Люкимсон, Эмиль Шлеймович и многие другие. Сергей Баландин написал глубокую книгу «Пятое Евангелие» о христианских святых местах. Михаил Дорфман, когда-то защищавший русских детей от травли в израильских школах, стал много и хорошо писать, уехав в Нью-Йорк. Александр Этерман и Алла Никонова заметны в Интернете.

Несмотря на культурный потенциал русских, они не смогли прорваться в большую политику или в СМИ. В израильских газетах и на телевидении нет ни русских, ни палестинцев. В политике первые успехи русских были нейтрализованы традиционными элитами. Поэтому русская община становится все более автономной, более связанной с Россией.

Подлинные интересы русских в Израиле требуют создания единого демократического государства на всей территории Палестины, где они смогли бы занять достойное место. Возникли и русские организации (Славянский союз и другие), стремящиеся установить тесные и дружественные отношения с палестинцами.

Для русских проще стать русскими палестинцами, нежели израильтянами. Чтобы быть израильтянином, надо быть евреем во всех смыслах. Чтобы быть палестинцем, достаточно любить эту землю, с ее реальной многовековой историей, с ее замечательным народом. При этом можно говорить по-русски и не стыдиться русских и еврейских корней. Вместе с палестинцами русские смогут спасти Святую землю. Оставаясь в обозе «израильтян», они обречены. Поставщики пушечного мяса и дешевой рабочей силы, они неизбежно пострадают, когда – и если – «израильтяне» договорятся с палестинцами.

Признаки этого уже видны: все чаще в израильских СМИ вырисовывается образ жестокого русского или друза, плохо обращающегося с палестинцами, и в противовес ему – мягкого и доброго ашкеназа из Тель-Авива. Палестинцы заметили этот поворот и тоже зачастую пишут о «русских солдатах», измывающихся над ними.

В 1066 году, рассказывает Хорхе Луис Борхес в книге «Скромность истории» (1952), ссылаясь на исландского скальда Снорри Стурлусона («Круг земной» 10:92), брат английского короля Харальда, ярл Тости, захватил Йорк и стремился покорить королевство. Его союзником был (воспетый А. К. Толстым) Харальд Хардрада (Харальд Суровый), зять Ярослава Киевского. Король послал своего представителя к мятежному брату, и между ними состоялся такой диалог:

– Твой брат предлагает тебе прощение и треть королевства.

– А если я соглашусь, что получит мой союзник Харальд Хардрада? – спросил Тости.

– И его не позабудут, – отвечал посол, – ему дадут шесть футов английской земли, а если он и впрямь такого высокого роста, набавят еще один.

Русские, как и друзы, могут еще оказаться на месте Харальда, если не побеспокоятся о себе вовремя.

Часть IV. Страна ключей и замков

Глава XXIX. По следам крестоносцев

Еврейское государство возникло на территориях, входивших во второе королевство крестоносцев (1191–1292), на Побережье и в Долинах. С чем связано это странное совпадение? Чтобы ответить на этот вопрос, оставим горы и спустимся на берег Средиземного моря, туда, где прибой бьет о желтый песок, и заодно искупаемся. Видит Бог, я не поклонник израильских пляжей, где слишком много спасателей с мегафонами. Нельзя войти в воду, чтобы чертов спасатель не закричал в свой мегафон: «Направо! Налево! Поплотнее стойте! Сестричка, прикрой груди!» и все такое прочее. Поэтому мудрый человек, если уж взбредет ему в голову блажь купаться в соленом море вместо сладчайшей воды источников, пойдет на пляж, где нет спасателей, в Аполлонию.

Дорога туда ведет мимо огромного строения Сидна-Али, куда мусульмане совершают паломничество, зияру, в разгар лета, когда легкий бриз с моря делает эти места желанным оазисом в раскаленной печи Палестины. Палестинские женщины купаются в полной одежде, привлекая изумленные взгляды хиппи и шведок, обходящихся и вовсе без купальных костюмов.

Здание Сидна-Али отстроил в 1481 году Шамс ад-Дин из Газы, и в одной из его стен замурован черный камень Божьего суда. Тот, кто не мог в темноте коснуться черного камня в стене, считался виновным. В здании живет семья хранителей святого места – единственный след палестинской деревни Аль-Харам, последняя память древнего Решефа. Деревня была стерта с лица земли в 1948 году, ее жители стали «присутствующими отсутствующими», «небежавшими беженцами», т. е. они не перебежали магической «зеленой черты», но обратно их не пустили, и они остались в другом палестинском селе подальше от моря, в Кафр-Касеме.

Тропа на север ведет мимо кафе в форме динозавра, где продают пиво под липовыми пальмами, в маленький залив, усеянный черными скалами. Эти скалы – низвергнутые бастионы замка Арсур (Арсуф). Двадцать девятого апреля 1265 года гроза крестоносцев султан Бейбарс взял этот замок после месячной осады. Рыцари успели бежать подземным ходом в гавань и отчалить, а Бейбарс приказал своим воинам уничтожить укрепления замка. Огромными рычагами солдаты Бейбарса сбросили башни и бастионы Арсура в лежащее внизу синее море.

Маленький залив – естественная гавань Арсура. В ней можно увидеть хорошо сохранившийся мол-волнорез порта крестоносцев. Поднимитесь по крутой тропе на холм, где стояла цитадель Арсура и представьте себе, как норманнская принцесса Мелисанда из Антиохии стояла в одной из верхних зал башни и смотрела на запад, в море, туда, где вдали угадываются берега Кипра, ближайшего убежища, или на восток, где кончалась ее непрочная родина.

Королевство крестоносцев мифологизировано всеми: евреями, христианами, мусульманами. Мифы не всегда справедливы. Для мусульман крестоносцы – символ чужеземного завоевателя-колонизатора, а победа над крестоносцами – залог грядущей победы над Израилем. Воинственный иноземец, захватчик, стремившийся к войнам, враг из-за моря – так мусульмане представляют себе крестоносца. Тут миф сводит на нет толщу времени, без малого 200 лет существования крестоносцев в Палестине. Крестоносцы были чужеземными завоевателями-колонизаторами, когда они вторглись в Палестину в 1098 году. Но последние крестоносцы, отплывавшие в утлой лодке от берегов Палестины, из потайной гавани замка Атлит, были мирными жителями, местными уроженцами, породнившимися с христианами Востока. Так, воины Тарика, завоевавшие Испанию, сменились местными испано-мусульманскими династиями, крестьянами, зодчими. Падение королевства крестоносцев обернулось бедой для Палестины: чтобы разрушить его, победителям пришлось разорить Побережье и, нечаянно, освободить место для еврейского государства.

Первые крестоносцы пустились в поход в 1096 году, чтобы возвратить христианству святыни Палестины. Их подталкивали шок, вызванный разрушением храма Гроба Господня (Воскресения Христова) при безумном халифе эль-Хакиме, разочарование непроисшедшим в 1000 году Вторым пришествием, перепроизводство безземельных рыцарей, поиски эквилибриума между миром ислама и христианством. Среди их первых жертв оказались местные христиане: там, где мусульмане сражались или бежали, христиане оставались на месте и страдали от резни и грабежа. Впоследствии, в 1204 году, крестоносцы разрушили опору восточного христианства – Византию – и подготовили почву для полной победы ислама на Ближнем Востоке.

Завоевание Святой земли оказалось делом нетрудным: мусульманский мир был разобщен, египетские Фатимиды и иракские Аббасиды враждовали, регион был раздроблен на множество мелких государств, неспособных объединиться против общего врага. У крестоносцев была возможность прочно зацепиться в Святой земле – к существованию королевства привыкли. На гибель его обрек авантюризм завоевателей, не сумевших вовремя остановиться и консолидировать свои завоевания. Но шанс удержаться у них был, и Утремер[36] – играл важную роль в тогдашней «реальной политике» региона.

Чтобы убедиться в этом, отправимся на крайний север страны, в удел младшей сестры Иудеи – Галилеи. Семейное сходство сестер бросается в глаза. Вместо Иерусалима у галилеян – Цфат, вместо Иерихона – Тиверия, вместо Мертвого моря – Кинерет, вместо Тель-Авива – Хайфа и вместо Яффы – Акка. Приятно приезжать в эту зеленую северную страну, где больше воды, простора и меньше людей и обид. Здесь растут леса и рощи, бьют источники, текут настоящие реки и видна белая шапка снегов на Хермоне. Тающие снега Хермона уходят водою в землю и выбираются на поверхность в Баниасе.

До победы христианства Баниас звался Панеасом и был святилищем козлоногого Пана, в высеченных в скале нишах с греческими надписями I века стояли статуи Пана и нимф. Дух эллинской дикости сохранился тут, и подчас так и ожидаешь появления Пана с дудочкой, но… «умер великий Пан», как сообщили нимфы морякам, по словам классиков. Это было бы мое любимое место, но в последние годы Баниас был переоборудован для туристов и зачастую переполнен. Раньше тут встречались только немногочисленные друзы с высот Голана. Ведь до 1967 года Баниас принадлежал Сирии, и памятью об исчезнувших жителях стоит забытая маронитская церковь.

Но город крестоносцев у Баниаса пока скрыт от глаз большинства туристов, хотя руины находятся в пяти минутах ходу от истока. Тропинка доведет вас до Вади-Саар. К западу вам встретятся внушительные руины главных ворот города. Еще до 1948 года от ворот через Саар вел мост и им пользовались местные жители. В 1948 году мост был разрушен.

В центре Балинаса (Баниаса крестоносцев) – маленькая друзская святыня Сиди-Ибрагим, ухоженная, вылизанная, застеленная коврами. Основания Балинаса были заложены после арабского завоевания, при Омейядах. Древний город Кесария Филиппова стоял ближе к истоку Баниаса и, видимо, выше. В этих местах апостол Симон Бар-Иона признал Иисуса Сыном Божиим и получил от него новое имя – Петр – и ключи от Царства Небесного.

Прелестное место неподалеку можно найти, если идти вниз вдоль берега Баниаса. Там стоит действующая мельница, одна из последних в стране, где местные друзы мелют зерно, а несколькими сотнями метров ниже – «офицерский бассейн», бетонный резервуар, якобы устроенный на месте старинной римской купальни, лучше не найти на всем севере. В этом бассейне бьет ключ Эйн-Хилу, Сладкий, и его вода теплее студеных струй Баниаса. Он довольно глубок, хотя из-за удивительно прозрачной воды в это не верится.

За Баниасом, на крутом отроге, высится замок времен крестоносцев Субейба. Балинас (включая Субейбу) – крайняя северо-восточная застава, граница между Крестом и Полумесяцем, вся история которой свидетельствует о нечуждости крестоносцев. Она много раз переходила из рук в руки и одно время (с 1126 года) ее занимали знаменитые ассасины – секта убийц-исмаилитов. «Ассасин» – это искаженное «гашишин», «гашишник». Считается, что с помощью гашиша духовный глава исмаилитов Старец Горы добивался от них безоговорочной верности и готовности идти на смерть, которой отличались его подданные.

Еретики-исмаилиты находились в сложных отношениях с мусульманскими и христианскими правителями. Одно время мусульманские владыки Сирии благоволили к ним, и в благодарность исмаилиты убивали вождей крестоносцев. Но затем исмаилиты стали убивать и непокорную мусульманскую знать, и властителям Дамаска пришлось бороться с этим врагом. Особенно рьяно взялся за исмаилитов самый рыцарственный из воинов ислама, Салах ад-Дин эль-Айюби, или просто Саладин, как его звали христиане.

Рассказывают, что однажды Саладин, пробудившись в своем шатре, нашел на столике у изголовья кривой кинжал исмаилитов. Он велел утроить караул, но на другую ночь его разбудил сам Старец Горы. Они долго беседовали, и в результате Саладин убедился, что исмаилиты не хотят его убить, хотя могли бы, и отменил казни. Так исмаилиты сохранили свой особенный, полуавтономный статус. Старец Горы принимал у себя и христианских владык. Посетил его Ричард Львиное Сердце. В его честь Старец приказал своим покорным юношам кончать жизнь самоубийством на глазах гостя один за другим, пока христианский король не попросил Старца остановить побоище.

Исмаилиты-ассассины сыграли черную роль в судьбе региона. Они убивали сильных и динамичных правителей и поддерживали слабых и никудышных. Они раздували пожар войны между крестоносцами и миром ислама. Можно провести много параллелей между политикой израильтян и ассассинов. В частности, и те и другие активно использовали индивидуальный террор. Политические убийства применяются израильтянами повсеместно. Любой сколько-либо заметный палестинский политический лидер оказывается на мушке израильских ассассинов. Другая черта сходства заключается в том, что израильтяне, как и ассассины, заинтересованы в разжигании конфликтов. Во время войны Ирана и Ирака израильтяне передавали сторонам разведданные, полученные от американской разведки, и способствовали затягиванию войны. «Моссад» одновременно занимался подготовкой боевиков для тамильских «Тигров» и сингальских боевиков Шри-Ланки, чтобы война не утихала. В настоящее время американские евреи-сионисты разжигают пожар священной войны между христианским миром и миром ислама.

В те годы эту сатанинскую роль играли ассассины. Они привели бы наш регион к гибели, но мусульмане и христиане объединились и заключили союз против исмаилитов. В тяжелом бою ассассины были разбиты и отброшены, но окончательно с этой чумой XIII века справились лишь монголы. После поражения, нанесенного монголами, исмаилиты стали обычными гражданами региона и навсегда утратили свои политические амбиции.

Война с ассассинами заложила основы дружбы между Дамаском и Иерусалимом. «Баниас стал местом встреч и совместных охотничьих облав для мусульманских и христианских рыцарей», – пишет Бенвенисти. Это показывает, насколько глубоко укоренилась держава крестоносцев. Крестоносцы были не более «нездешними», чем хиджазец Омар, или каирцы Фатимиды, или прежние, византийские правители Палестины.

К приходу крестоносцев тень Византии еще не исчезла с горизонта Палестины, не исчезла и сама Византия – это мощное христианское государство лежало в нескольких десятках километров к северу, пока его не разрушили неразумные крестоносцы. Христианские Константинополь и Антиохия служили надежным тылом для христианских же Акки и Яффы. Если поначалу норманнов и можно было считать чуждым элементом, то к концу их владычества в рядах крестоносцев трудно было найти чистокровного европейца. Вожди франков переженились на армянских и греческих княжнах, а франки попроще – на местных селянках.

Падение государства крестоносцев не было неизбежным. Средневековье не знало современной концепции национализма, религия правителей зачастую отличалась от религии народа, с чем мирились и те и другие, как это было, например, в Индии и Греции. Конфликт с восточными православными христианами оказался, бесспорно, важной составляющей в эпопее падения королевства франков. Но если уж искать поворотный пункт, я бы указал на «Ливанскую войну» XII века – неудачный Второй крестовый поход на Дамаск 1148 года.

К тому времени жители окрестных земель были убеждены в непобедимости крестоносцев. Убежденность эта зиждилась на крепком фундаменте: норманны, потомками которых были рыцари, занимались военным искусством всю жизнь и ничего не жалели во имя улучшения военной техники тех времен – коней и мечей. В промежутках между войнами им не давали обрасти жирком и заблагодушествовать рыцарские турниры. Единственным заметным врагом крестоносцев на севере был эмир Алеппо (Халеба). Между Алеппо и Иерусалимским королевством находился буфер Дамаска, владыки которого не знали, кого им больше бояться – правителей Алеппо или Иерусалима, – и поэтому поддерживали хорошие отношения с крестоносцами.

Алеппо угрожал в основном княжеству Антиохийскому, но именно в этом месте решалась судьба региона. Падение Алеппо дало б крестоносцам Антиохии глубину, в которой они нуждались, превратило бы Дамаск в бессильный анклав, на сотни лет, возможно, ликвидировало бы мусульманскую угрозу. Была и альтернатива: не воевать и надеяться, что страх, который нагнали крестоносцы в свое время, удержит мусульман от попыток реконкисты. Но крестоносцы совершили судьбоносную, стратегическую ошибку и в момент избытка сил пошли войной на Дамаск.

Второй крестовый поход на Дамаск был безумием, пишет Рансимен, крестоносцам следовало бы поддерживать дружбу с Дамаском и бороться с Hyp ад-Дином из Алеппо. Но Дамаск был бы богатым трофеем, и в начале июля 1148 года огромная христианская армия – самое большое воинство крестоносцев всех времен – вышла из пределов Галилеи, миновав Баниас, и 24 июля расположилась в садах и рощах на краю Дамаска. Рощи и сады превратились в арену партизанской борьбы. Как и в дни Ливанской войны 1982–1985 годов, партизанские атаки наносили огромный моральный и реальный ущерб армии. Через два дня христиане решили перейти на открытое место, где партизаны не смогли бы найти прикрытие. Но на новом месте не было воды, и крепостные стены в этом месте оказались наиболее прочными. Тем временем Hyp ад-Дин из Алеппо двинулся на помощь Дамаску. Через несколько дней он должен был подойти и войти в город.

Только тогда палестинские бароны поняли, какой глупостью была война с Дамаском: она усилила их главного врага, Hyp ад-Дина. В их стане вспыхнуло движение «Мир сейчас». Новоприбывшие рыцари были против, но без местных баронов у похода не было шансов, и короли приказали отступать.

Двадцать восьмого июля, на пятый день после прихода под стены Дамаска, крестоносцы пустились в обратный путь в Галилею. По дороге их продолжали атаковать арабские партизаны. Армия понесла большие потери, вся дорога из Сирии была завалена трупами людей и коней, и вонь стояла еще несколько месяцев. Но куда хуже был психологический результат отступления. До тех пор франки представлялись их соседям «неукротимыми», как герой рассказа Джека Лондона. Из Дамаска они вернулись укрощенными. Мусульмане увидели, что франков можно победить. «Легенда о непобедимых рыцарях с Запада, возникшая во время Первого крестового похода, рухнула. Мусульманский мир воспрял духом», – замечает Рансимен. Поход на Дамаск возвысил Hyp ад-Дина, Hyp ад-Дин возвысил Салах ад-Дина, Салах ад-Дин уничтожил Иерусалимское королевство.

Сходство с Ливанской войной видно во многом: Ливан, как и тогдашний Дамаск, был буфером между правителями Иерусалима и северной мусульманской державой, это была слабая страна, боявшаяся обоих соседей, в ней погиб миф о непобедимости воинов Иерусалимского королевства, она сплотила северных мусульман против Иерусалима, обе войны завершились благодаря активному движению за мир, которое вели палестинские бароны.

В обеих войнах заметен конфликт между местными палестинскими баронами, уже разобравшимися в ситуации, и более идеологизированными «иммигрантами» – первые возглавляли движение за мир, вторые толкали к войне. В результате война подготовила почву для грядущей катастрофы. Если уж принимать за данность сходство Израиля и королевства крестоносцев, сейчас мы живем в 1150 году.

Ливанская война напоминала Второй крестовый поход и по другим параметрам: это была война «по выбору», война, основанная на лжи. Израильское правительство говорило, что война ведется во имя защиты ливанских христиан-маронитов.

Будь оно так, можно было б простить ошибку, совершенную во имя благого дела, спасения припертого к стене меньшинства. Но пустая маронитская церковь, которую мы только что видели в Баниасе, показывает, что израильтяне не так уж пекутся о маронитах.

В поисках еще более веского доказательства можно проехать несколько километров на запад по северной дороге на Рош-ха-Никру. Вы увидите слева на холме церковь и руины деревни. Наверх ведет тропинка к маронитской деревне Икрит, занятой израильтянами 31 октября 1948 года. Жители не бежали и встретили израильтян дружелюбно. Это им не помогло. Через неделю, 5 ноября, военные власти приказали им покинуть деревню на две недели, пока в окрестностях продолжаются военные действия. Жители отправились в село Рама, но две недели растянулись навсегда – назад их не пустили. Ссылаясь на то, что их выманили из домов обманом, жители Икрит подали в израильский суд, и 31 июля 1951 года израильский суд постановил, что икритцы могут вернуться, потому что военные власти пренебрегли определенными формальностями при изгнании. Но власти не исполнили этого решения, а завершили недостающие формальности, и пока икритцы снова бегали по судам, в Рождество 1951 года, саперы израильской армии взорвали дома, а земли были конфискованы.

С тех пор время от времени заходит речь о вероломно изгнанных маронитах Икрита, проводятся демонстрации, сочувствующие собираются вместе с крестьянами на посадку плодовых деревьев на конфискованных землях Икрита (там я посадил свое первое дерево в земле Палестины), но власти не согласны на уступки: они боятся создать прецедент возвращения беженцев.

И действительно, Икрит не единственное село, жители которого были изгнаны уже после боев 1948 года. Неподалеку находится Кафр-Бир'ам, Кфар-Бар'ам древних, руины села и древней синагоги. В Галилее еврейское население сохранялось довольно долго, и весьма вероятно, что жители Кафр-Бирама – потомки прихожан синагоги Кфар-Барама. И они были выселены военными израильскими властями «на время», которое длится по сей день. Жители Кафр-Бирама нашли пристанище в Джише (Гуш-Халаве), где немало потомков иудеев. Подобная судьба постигла и крестьян из села Хисас, в районе Хуле. Они не бежали, поэтому их изгнали, придав «чисто еврейский» характер Хуле.

Итак, единственное маронитское село на территории Израиля было разрушено, его церковь оцеплена колючей проволокой, его улицы заросли чертополохом и колючкой, и все это несмотря на протесты, демонстрации, решения суда. После этого трудно поверить в искренность заявлений израильских лидеров, что война в Ливане была начата во имя защиты маронитов: Менахем Бегин, тогдашний премьер-министр, даже сравнил их положение с положением евреев во время Катастрофы, но жителей Икрита в родное село не вернул.

Израильское правительство надеялось договориться с маронитами Ливана и превратить маронитский Ливан в своего союзника, воплотив тем самым старую идею создания «архипелага меньшинств» в арабском суннитском море, идею, которая вела Израиль к союзу с коптами, друзами, курдами и маронитами, а из дальних соседей – с эфиопами и персами. Но эта романтическая идея не выдерживала столкновения с реальностью. Друзы Голана и Сирии предпочитали союз с сирийцами, копты полагались на нормализацию отношений с мусульманским большинством в Египте, курды были побеждены, а эфиопы и персы, принимая израильскую помощь, не могли заплатить за нее политическую цену. Поэтому единственная реальная цель Ливанской войны заключалась в уничтожении мини-Палестины на юге страны.

Ливанская война являлась прямым продолжением войны 1948 года – очередного похода израильтян против палестинцев. Война 1948 года не окончилась по сей день. Израиль не смог ни репатриировать беженцев, ни уничтожить их физически, поэтому война не пришла к концу. Бои 1956 и 1967 годов служили завершению планов израильтян взять в свои руки всю подмандатную Палестину и Синай, планов, которые пытался, но не сумел реализовать Бен-Гурион в 1948 году. В Ливанской кампании израильтяне воевали против палестинцев, но и она осталась незавершенной: Израиль не мог повторить преступление Сабры и Шатилы во вселиванском масштабе. Война показала арабам, что Израиль не всегда побеждает, что движение за мир может остановить его. Но оправданное бессмысленностью войны пацифистское движение не могло обратить процесс, вернуть status quo ante.

Не удалось это и королевству крестоносцев: после Второго крестового похода франки утратили инициативу и перешли в оборону. В эти дни разрослись замки, центры феодальной мощи, символ королевства крестоносцев, над которыми смеялся Бейбарс: «Не крепостные стены, но мужество, не рвы, но смелость защитников решают исход боя».

Замки обычно вырастали в селах и городках, на хорошем высоком месте. А поскольку Святая земля издавна была обитаемым краем, места эти выбирались для твердынь издревле. Поэтому у замка крестоносцев обычно обнаруживаются и византийские руины, и иродианские фундаменты, и грубая кладка времен ханаанских и израильских царей – не говоря уже о поздних турецких укреплениях. Села вокруг замков оказались самыми прочными, они крепко держались за землю, их жителям было где отсиживаться.

В нескольких местах крестоносцы основали «новые поселения», которые напоминают современные израильские, созданные на оккупированных территориях, симметрией своих спланированных заранее улиц и однотипностью домов. Их было немного, и они не пережили крушения королевства. Самое заметное из «новых поселений» было раскопано францисканцами на западном склоне Нагорья, в селе Кубейба, где показывают дом Клеопы – в нем Иисус явился после воскресения своим ученикам. Кубейба и сегодня аккуратное, чистое село, здесь даже есть кафе, редкий случай для Нагорья. В церковном саду – площадка, откуда открывается прекрасный вид, с розой ветров, наложенной на карту вплоть до Дамаска. Это одно из моих любимых христианских святых мест – так мало там паломников и туристов. Кубейба (Парва Махомерия крестоносцев) была заброшена после ухода франков и оправилась лишь через много лет.

Другое «новое поселение» – Касал-Инберт (Кастель-Ламбер) – возникло на финикийском побережье, на месте древнего Ахзива. Король Балдуин III поселил здесь своих франков, предоставил им различные льготы и освободил от налогов. После гибели королевства поселение исчезло, послужив фундаментом для палестинской деревни, взявшей себе старое семитское имя – Аз-Зив. Аз-Зив стал большим христианским селом, и в 1930-е годы одной местной девочке здесь явилась Дева Мария. Чудеса не помогли Аз-Зиву. В 1948 году село, которое по плану ООН отходило палестинскому государству, захватили и разрушили. Его живописные развалины превращены в национальный парк Ахзива. Из-под них выглядывают стройные ряды франкских фундаментов. Рядом обосновался бывший любимец тель-авивских гимназисток Эли Авиви, провозгласивший «независимость Ахзива». Его допек в конце концов местный совет кибуцев и мошавов. У Ахзива – прекрасный пляж, где разместился «Клуб Медитеррани» – французский курортный поселок. Так в наши дни франки вернулись в Касал-Инберт.

Но в большинстве мест крестоносцы строили свои замки рядом с коренными деревнями или в их центре. После поражения франков местные жители обживали эти цитадели, превращая их в часть села, что мы уже видели на Нагорье – в Тайбе-Офре, Субе, Бейт-Итабе, Эль-Бурдже и других селах. Деревни, отмеченные руинами крестоносцев, зачастую упорно сопротивлялись в 1948 году. Так, недалеко от Рошха-Аина, в местах, которые должны были по плану ООН отойти к палестинскому государству, находится несколько памятников тех дней. Развалины села Куле стоят в посаженном Керен каемет чахлом лесу. Среди них выделяются мощные строения рыцарей-госпитальеров: сторожевая башня, кладовые, сельская крепость. Видны бойницы, своды, подвалы и резервуары для воды. Куле была Кастелем низких холмов: ее цитадель и укрепления трижды переходили из рук в руки. В конце концов израильские солдаты взяли ее и отправили в вечное изгнание уцелевших защитников. На руинах воздвигнут памятник нападавшим: 25 солдат бригады «Александрони» полегло там. Павшие защитники не удостоены ни памятника, ни упоминания.

Неподалеку от Куле находятся укрепления Афека, узкого прохода между заводями Яркона и горами. К востоку от прохода стоит то, что осталось от села Мадждал-Садик (Мадждал-Джаба). В его центре – огромное здание, перестроенный много раз замок Мирабель, Чудо Красы. Этот замок принадлежал знатному роду Ибелинов, сеньоров Рамле и Явне. В его основание легли камни византийских и римских построек, и над нынешним входом видна надпись по-гречески: «Место мученичества св. Кирикоса».

К западу от прохода Афек размещается четырехугольник постоялого двора и крепости, сооруженный в дни Сулеймана Великолепного на основаниях замка крестоносцев Сурди-Фонт (Тишайших Струй). Замок стоял там, где из-под земли выходят воды Яркона. В нескольких сотнях метров от замка видны мельницы франков – массивное здание со множеством сводов. Мельницы играли весьма важную роль в те времена, и хотя крестоносцы нашли византийские мукомольни, они ввели на них ряд новшеств и усовершенствований. Эти мельницы работали вплоть до 1930-х годов, а рядом с ними стояло село Эль-Мирр.

Тому же роду Ибелинов принадлежал и замок Бейтгибелин. Его цитадель видна на перекрестке у въезда в кибуц Бейт-Говрин. До 1948 года вокруг него стояло большое село Бейт-Джубрин, и дом его мухтара с роскошными арками виден и по сей день к востоку от дороги. Еще дальше к востоку и югу на склоне горы высится, как в сказке, франкская церковь Св. Анны. Местные жители сохранили ее древнее название, и на старых картах можно найти Хирбет-Сандаханна (Санта-Анна). Возле Бейтгибелина находилось и «новое поселение» франков, но тут же жили и мусульмане, и местные христиане, и даже несколько еврейских семей. Впрочем, самые знаменитые достопримечательности этого места связаны с более ранней порой, с огромными пещерами странной формы, где скрывались и первые христиане.

К северу от Бейтгибелина, на краю Филистии, на одном из самых западных холмов Хевронских гор, был возведен замок Белой Гвардии, оплот Бланшгард. До него трудно добраться в наши дни. Проселочная дорога, ведущая к холму, пролегает к востоку от кибуца Кфар-Менахем. Издалека видна белая скала, которая и дала имя замку. На холме почти ничего нет, кроме оснований минарета деревни Тель-эс-Сафи (Блестящий Белизной Холм). Возможно, это след замка Бланшгард. В наше время считается, что на этом холме стоял Гат (Геф), один из пяти городов филистимлян. У основания холма зацепилось несколько арабских семей из села Тель-эль-Сафи, им принадлежат окрестные земли.

Возле нынешнего Явне, на холме, минарет отмечает место, где стоял замок Гибелинов. Вокруг было село Ибне, погибшее в 1948 году. Его жители молились в мечети, бывшей церкви крестоносцев, и у роскошной гробницы шейха Абу-Хурейры (она же гробница раббана Гамалиэля).

В самом узком месте Израиля, к востоку от Натании, видна стена Красной башни – Тур Руж. Ее окружала деревня Эль-Бурдж. Деревни с таким названием часто встречаются на карте Святой земли, и всегда они связаны с руинами крестоносцев. Сейчас это место поросло колючкой, рядом – отстойник для сточных вод. Стена времен крестоносцев и часть церкви, превращенной в местную мечеть, сохранились посреди села Калансауа, также устоявшего, – оно отошло Израилю по договору о перемирии, а не в ходе военных действий.

Неподалеку от Яффы стоит городок Азор (Азур), сохранивший свое древнее название. В нем находятся внушительные руины Касталь де Плейн, замка Равнины. Холм замка окаймлен зарослями кактусов, вокруг – хорошие арабские дома. Жители оставили Азур во время боев за Яффу в 1948 году. Это неплохое, тихое место, напоминающее прибрежные районы Яффы, но просторнее, с большими зелеными дворами. Еврейские жители смогли вписаться в местный быт, почему-то городок не снесли и не застроили жилмассивами.

В сердце долины Шарона (Саронской долины), в ровных и скучных местах к юго-востоку от Хедеры, поднимается холм. Весной он покрывается яркими цветами – таких нет на равнине. На его вершине крестоносцы поставили замок, вокруг которого выросло село Какун. Село было сметено в 1948 году. Как и во многих других местах, все дома, построенные после 1500 года, уничтожили. Поэтому сегодня Какун больше всего напоминает холм Субы. Это одно из самых красивых мест, связанных с крестоносцами, и наименее посещаемое. Какун, или Како, возвысился после падения королевства. Когда бастионы Арсура и Кесарии низверглись в море, Какун стал столицей центрального Побережья. Такой холм посреди равнины не мог не стать полем боя. Экспедиционный корпус Наполеона сражался в Какуне и победил. По плану ООН Какун должен был отойти к еврейскому государству и стоять непосредственно к западу от границы. Об изгнании в плане речи не шло.

Самый красивый и хорошо сохранившийся малый замок крестоносцев во всей Святой земле стоит на Побережье. Это Кафарлет, прежде – сердце деревни Кфар-Лам, а сейчас – крохотного мошава Ха-Боним. У Кафарлета круглые башни, как у замков Луары, редкость для Святой земли, и это заставляет предположить, что он был построен еще при Омейядах – те тоже возводили круглые башни. Южная сторона замка сохранилась целиком, вплоть до арочного проема ворот.

Жители Кафарлета – Кафр-Лама – крепко держались за свою землю и за свои дома. В мае 1948 года они выстояли, несмотря на налет бригады «Кармили», но в июне только что возникшее Государство Израиль решило смести с лица земли уцелевшие села на берегу Кармила, и Кафарлет был обстрелян морскими орудиями кораблей «Тиква» («Надежда») и «Хана Сенеш», без иронии названного в честь героини Сопротивления, которая погибла от рук гитлеровцев. Вслед за этим замок был взят штурмом, и в нем поселились выходцы из Южной Африки.

Замок Мерль (Тель-Дор) стоял на самом берегу, на малом мысу, превращенном в остров с помощью рва (как в Тире). Сейчас на мысу находится военный пост, но можно пройти низом и увидеть основания замка и его подземелья. Рядом – византийские и финикийские древности Дора: хорошо сохранившийся пол и контуры церкви видны у забора кибуца, а на кургане был раскопан древний храм бога моря.

«Одно удовольствие ехать из Тель-Авива в Хайфу: не видишь ни одного араба», – сказал член секретариата правящей партии Мапай на заседании фракции в кнессете тех лет. Другие, впрочем, как Ицхак Бен-Цви, считали, что в стране «осталось слишком много арабов». На Побережье, между Хайфой и Тель-Авивом, уцелело два живых села – Фурейдис и Джаср-аз-Зарка. Около последнего также остались следы крестоносцев. Джаср-аз-Зарка стоит возле Зарки, Крокодильей речки – там еще в начале XX века поймали трехметрового крокодила, а в старину их водилось немало. При впадении Зарки в море высится холм древнего Крокодилополиса, эллинистического сородича Аполлонии. В грубо вырытых ямах лежат мраморные колонны – это место не было толком раскопано и разграблено. На том же холме – следы четырехугольной сторожевой башни крестоносцев Тур де Салин (Соляной). Здесь выпаривали морскую соль. Башня стояла на приморском пути из Кесарии в Акку. Сейчас возле устья видны остатки турецкого моста начала XX века, сооруженного к визиту кайзера Вильгельма (как и Новые ворота Иерусалима) и рухнувшего вскоре после этого, но реку нетрудно перейти вброд. К северу от нее находится птичий заповедник и рыбные пруды кибуца Мааган-Михаэль.

К югу от холма Тур де Салин – «дачный поселок» рыбаков Джаср-аз-Зарки. Сюда они перебираются летом, а зимой возвращаются в постоянные дома, стоящие на естественном валу (куркар), отделяющем долины Северного Шарона от прибрежных дюн. Предки их пришли из долины Иордана в прошлом веке, и кожа рыбаков темнее, чем у местных палестинцев. Под естественным валом Джаср-аз-Зарки проходит туннель. Это часть «высокого» акведука, поившего Кесарию в византийские времена и сохранившегося при крестоносцах. Ведь Кесария, столица римско-византийского Побережья, не сгинула, хотя и уменьшилась ко времени крестовых походов. Этот город, основанный финикийцами и превращенный Иродом Великим в одно из семи чудес света, несколько раз разрушался и восставал из пепла, как феникс. Сегодня там видны внушительные стены, окруженные сухим рвом, – укрепления Людовика Святого, который собственноручно таскал камни и рыл песчаный грунт. Иродов порт практически исчез еще до прихода крестоносцев – его затянуло песком, и лишь небольшие суда могли с трудом пройти меж молов старой гавани.

Цитадель Кесарии выросла на маленьком мысу, где сегодня находится галерея и ресторан. Можно заметить следы глубокого рва, отделявшего ее от берега. Этот ров спас защитников Кесарии в 1220 году, когда войска эмира Дамаска эль-Муаззама взяли город. Жители бежали в цитадель и дождались там генуэзских кораблей, эвакуировавших их в Акку.

Мечеть на берегу сооружена в прошлом веке боснийцами – первыми поселенцами Кесарии со времени ее окончательной гибели в марте 1265 года. Город разрушил Бейбарс после недельной осады. И на этот раз защитники нашли укрытие в цитадели и уплыли в Акку. Но Бейбарс, опасаясь их возвращения, приказал стереть город с лица земли. Это было сделано, и руины занес песок.

Нынешняя Кесария – туристская аттракция, но ее водоводы достойны внимания. «Высокий» акведук Кесарии начинается в холмах за Кармелем к северу от мошава Амикам. Там по просторному пастбищу течет ручей Сабарин, истоки которого затерялись в заросшей кустарником ложбине между продолговатыми горками. В этом месте стояло село Сабарин. Весь район Сабарина, просторное пустынное плато, полон следов сгинувших палестинских сел. А меж ними на высоте, как в свое время замки крестоносцев, стоит кибуц Рамот-Менаше. Возле него в долине было большое село Далиет-эр-Руха. Его родники заросли ежевикой, колючки сабры взяли в кольцо развалины домов.

Амикам с его виноградниками нанимает немало арабов из более удаленных деревень в пору уборки винограда. Его жители, симпатичные болгары и русские евреи из Маньчжурии, могли бы ужиться с Сабарином. Дома погибшего села исчезли, но растительность точно выделяет их контуры. Я нигде не видел столько плодоносных смоковниц, как в этих местах. Под одной из них, особо развесистой, – широкий колодезь Сабарина, и, заглянув в него, можно увидеть отверстия подземного водовода, несшего струю этого ручья в имперскую Кесарию. К юго-западу от Амикама – еще несколько колодцев, отдушин древнего водовода. Один из них также укрыт под сенью смоковницы, а на холме над ним – руины села Синдиана, превращенные в стрельбище.

Дальше по пути водовод захватывал источники Шуни (Шуми), где в римские времена жители Кесарии устраивали праздник воды маюмас, вроде Ивана Купалы, славившийся своими вольными нравами. От тех времен остался театр, превращенный крестоносцами в крепость. Театры вообще легко переделывать в крепости, что видно на примере римского театра самой Кесарии. В наши дни источники Шуни не бьют, а римский театр, ставший замком крестоносцев, а затем турецким караван-сараем, превращен в мемориал Жаботинского.

Трубы древнего водовода можно увидеть возле старого шоссе Хайфа – Тель-Авив, у кургана Тель-Мубарак (мошав Бейт-Хананья). Там акведук поднимается над землей по арке и направляется к побережью. В этом месте сохранилась надпись с титулом Десятого легиона. Отсюда вода шла под валом Джаср-аз-Зарки и вдоль по берегу моря, к городу.

Второй, «низкий», акведук начинался недалеко от Джаср-аз-Зарки, где Крокодилья река пробивается сквозь естественный вал куркар. В этом месте обнаруживаются следы огромных гидравлических сооружений: плотина, желоба для спуска воды, мельницы. Имперские строители перегородили Крокодилью речку, подняв уровень вод Кабары – долины, где бьют источники, легко превращающейся в болото, а чтобы возникшее озеро не «удрало» на север, построили еще одну плотину возле Тель-Шореша (против кибуца Мааян-Цви). Акведук, несший воду Кабары к Кесарии, прекрасно служил и Людовику Святому. В более поздние века, после разорения Побережья, система пришла в негодность, в плотине были пробиты узкие проломы и поставлены мельницы, которые вертелись до 1920-х годов, когда барон Ротшильд осушил болота Кабары, спустив искусственное водохранилище.

Кесария наших дней окружена виллами миллионеров, площадками для игры в гольф, неподалеку – бедный жилмассив. Руины города были раскопаны тщательно и позволяют проследить взлет и падение этого метрополиса, «цветшего в руках людей с Запада и зачахшего под властью сухопутных народов Востока», по словам Смита.

Самые большие замки располагались на окраинах королевства: в Заиорданье, в Сирии, в Ливане, где на высотах Набатии стоит несокрушимый Бофор, в Галилее, с ее Монфором и Бельвуаром. Замок Монфор находится в одном из самых красивых вади Галилеи – Кзив (Курн). Путь туда ведет через зажиточное село Маилия в центре которого находятся руины другого замка, Шато де Руа. От замка Маилии мало что осталось – камни его пошли на строительство местной мечети, разваливающейся с 1948 года, когда мусульмане бежали и остались одни христиане. Они, впрочем, и раньше были большинством в селе. Маилиец Элиас Шуфани оставил любопытный мемуар о 1948 годе, когда в селе стояли войска Армии спасения Каукджи. Он рассказывает, что мусульмане из Армии спасения относились к христианам как к жителям оккупированной территории и в воскресенье даже попробовали прогнать их из церкви. Возможно, это способствовало тому, что христиане Маилии остались в селе. Жители Маилии – мелькиты (православные-униаты) – были христианами и до прихода крестоносцев. Они породнились с франками, и после падения королевства и бегства знати франки попроще остались в селе с местными христианами, приняли их обычай и растворились в здешнем населении.

Замок Маилии принадлежал сеньору де Милли, а затем был выделен в приданое его дочери и перешел к Жослену де Куртене, родственнику короля Иерусалимского и известного лингвиста Бодуэна де Куртене. Его потомки продали замок с землями Тевтонскому ордену. Этот орден, третий по важности среди орденов крестоносцев, возник значительно позднее первых двух и располагал меньшими силами и влиянием. Немцев в первых крестовых походах участвовало относительно немного, что их немало удручало и заставляло, как компанию «Эйвис», больше стараться. Тевтонцы отстроили Монфор, бывший раньше малым замком в угодьях Маилии, и превратили его в несокрушимую крепость, окрестив Штаркенбергом. Когда раздоры между тевтонцами и двумя старыми орденами – тамплиерами и госпитальерами – достигли точки кипения, тевтонцы покинули Акку и сделали Монфор-Штаркенберг своей столицей и цитаделью.

Узкая, почти целиком проезжая дорога ведет от Маилии к Монфору. Замок сидит на крутом отроге, вздымающемся посреди глубокого вади, по-арабски он так и называется – Калаат эль Курейн, крепость Отрога. Вади к югу от отрога поросло деревьями, а вади к востоку от замка течет чистый ручей, в котором можно искупаться. Во времена крестоносцев он был прегражден огромной дамбой, циклопические следы которой видны внизу. Сам замок бесконечно впечатляет: его прочные крепостные стены, круглые башни, руины цитадели на более высоком пике выдержали испытание временем. Замок был взят все тем же Бейбарсом, грозой крестоносцев, в 1271 году, со второй попытки и после долгой осады. Мусульманам удалось подвести под внешние стены замка подкоп, заметный по сей день. На Монфор-Штаркенберг возлагалась особая миссия. Контролировать округу из замка было невозможно, и он служил архивом и сокровищницей Тевтонского ордена. Вместо того чтобы брать цитадель с бою, Бейбарс договорился с осажденными и разрешил им отступить в Акку с оружием, сокровищами и архивом. Архив тевтонцев, перевезенный в Тироль, сохранился и поныне, а орден их перебрался в Восточную Европу и основал на славянских землях германскую Пруссию. Таким образом, Штаркенберг был в некотором смысле предтечей Берлина и Кёнигсберга.

Неподалеку от Монфора находится удивительный источник Эйн-Тамир, пять звезд по моей шкале очарования потаенных прелестей. Вся дорога к нему (от руин дамбы у основания Монфора) в жаркий летний день восхитительна. Тропа идет вдоль ручья, в тени деревьев, рядом журчит вода, образуя заводи, в которых чудно купаться. Так, купаясь в заводях и прыгая с камня на камень, мы продвигаемся вверх по вади, пока не оказываемся в странном месте – у обнажения белого камня, в котором вода прорыла глубокие каньоны. Здесь, в пещере, бьет Эйн-Тамир.

От прочих источников Эйн-Тамир отличается тем, что его бесконечной глубины туннель – произведение природы, а не дело рук человеческих, природа же умеет много гитик. Пещера узкая, и вход ее напоминает сокровенные прелести юной девы. Воды в ней обычно по пояс. Но пройдите несколько метров, и вам покажется, что вы дошли до конца: своды пещеры опускаются и уходят под воду. Тут, не страшась, нырните – это только узкая горловина, и через пару метров можно будет вынырнуть в продолжении пещеры. Нужно только запастись электрическим фонарем. Но что самое интересное, это еще не последняя горловина. Можно продолжать это путешествие к центру земли, подныривая под низкими сводами пещеры и выныривая, когда они уходят вверх, покуда хватит смелости.

Спуститесь к Эйн-Тамиру прямой красивой тропой от поселения Хила, а потом пройдите вдоль вади к замку или вниз к морю. Я шел этой тропой на днях, в вади не было ни человека. Несколько здоровенных вепрей привольно рылись в траве, вдали пробежал олень, как будто сбылись слова поэтессы: «И ни птица, ни ива слезы не прольет, если сгинет с земли человеческий род».

Бельвуар смотрит на восток, в долину Иордана, с высот Галилеи. Узкая дорога поднимается к замку снизу, из страны кибуцев. Постепенно сходит зелень долины, начинается сухое плоскогорье. Бельвуар более реконструирован, более цивилизован, чем заброшенный в горах Монфор. Рядом с ним живет легендарный Меир Хаар-Цион, имя которого останется в истории рядом с именами Фридриха Барбароссы и Ричарда Львиное Сердце.

Меир Хаар-Цион прославился, когда он, молодой солдат 101-й части, отправился к Красной Скале заброшенного города Петры, в Заиорданье. К Красной Скале, столице набатеян, ведут две дороги. Одна, основная, отходит от древнего Царского пути, из Аммана в Акабу. Другая, по сути тропа, идет круто вверх из Аравы по Вади-Муса, Валь-де-Моиз крестоносцев. По этой тропе пошел Меир Хаар-Цион. Он пересек границу между Иорданией и Израилем и ночью поднялся по Вади-Муса до Красной Скалы, прячась от бедуинов и пограничников. Днем он прятался, ночью вернулся обратно. Его поступок потряс молодежь, и походы на Петру стали своего рода модой. Но мало кто из вышедших вернулся. Большинство погибало в пути. Красивая и грустная песня «Села ха-адом» («Красная Скала») воспевает эти походы. В свое время ее запрещалось исполнять по израильскому радио, чтобы душу людям не травить попусту.

Но не только мирные походы прославили Меира Хаар-Циона. Он уходил за «зеленую черту» на охоту за федаинами, как куперовские охотники за скальпами. Ему приписывают слова: «Приятнее всего убивать ножом». Рассказывают, что он безбоязненно ходил в кино в Газе, когда там дорого бы дали за его голову. Я слышал рассказы о нем в армии. По вечерам, во время полевых учений, мы, молодые солдаты, собирались в покинутом арабском доме в Бейт-Джубрине, древнем Элевферополе. Горела нефть в жестянке-гузнике, мы чистили оружие после дневных стрельб и взахлеб слушали рассказы сержанта о легендарном Меире Хаар-Ционе.

Однажды Меир с сестрой Шошаной пересекали Нагорье на велосипедах. Где-то в пустыне бедуины изнасиловали и убили его сестру. Тогда Меир с товарищами самовольно перешли границу и устроили скорый суд и расправу над убийцами. Кровная месть признается бедуинами как законный способ правосудия. Но поднялся шум, и Меиру пришлось покинуть армию. Власти любят, чтоб убивали только по приказу.

Меир получил в удел ферму около Бельвуара, где живет и по сей день. Как Барбаросса легенд, он однажды покинул ферму и пошел на войну: в день штурма Иерусалима в 1967 году он появился, маленький, загорелый, помятый, с мешком ручных гранат за плечами, в строю солдат перед Дамасскими воротами. Он был ранен и вернулся на ферму, названную «Шошана», в память о сестре.

Нет, не приходится смущаться кровавым героизмом Хаар-Циона. В те же дни мои братья-палестинцы слушали с открытым ртом рассказы о своих героях-федаинах, охотившихся за скальпами в Тель-Авиве и пограничных кибуцах. Я могу понять их. Вчерашним бойцам легче понять друг друга, да и простить друг друга им нетрудно. Меир был сделан из того же теста, что и неукротимые рыцари Первого крестового похода, которые нагнали страху на весь Ближний Восток.

Да и мы старались быть рыцарями без страха и упрека. Среди своих многочисленных родин я числю парашютно-десантный батальон. Ведь я родился несколько раз, и несколько раз в жизни мое будущее казалось предопределенным – чтобы вновь измениться крутым рывком.

Когда-то мне казалось, что впереди – Академгородок, Наташа, Золотая Долина Новосибирска. Потом дунул осенний ветер, поднял меня и забросил в Святую землю на перековку в материал для суэцких батальонов. Еще раз я родился в Лондоне, где англичане учили меня справедливости и объективности – урок, который я забыл со временем, потому что правда – это лишь вся правда, а на всю правду не хватает времени и места. Я родился заново и в Японии, где впервые увидел весеннее цветение, ручьи в горах, гармонию между людьми и природой. Я теперешний – результат всех этих рождений, и в Иудее я вижу сестру Ямато, с миндалем вместо сакуры. Но я не забыл и рождение прошлое – выход из утробы «Дакоты», твердую руку парашюта, несущую меня в прекрасном мире, звон приклада о мраморный пол Латрунского монастыря, пыль Самарии на красных ботинках парашютиста, двускатые палатки под Бейт-Джубрином, полет джипа в долине Бокеа, белые подштанники армейских суббот, зеленое небо в ночном искателе пулемета, запах кордита от воронок, – все то, что стоит за словами «окопное братство». Мы не умеем выращивать оливы и рыть туннели источников, но мы умеем воевать, а это старинное и почетное ремесло. И пусть в списке достопримечательностей и потаенных прелестей Палестины значится и раскаленное добела послушничество боевых батальонов, и чистое серебро солдат-израильтян. Когда снова объединится народ зеленой Палестины, нашим вкладом будет не теория относительности, в которой мы ничего не смыслим, но теория танкового прорыва и ночной атаки.

А если нет… ведь не холодным скальпелем, не руками в резиновых перчатках лезу я в кровоточащие раны Ближнего Востока. Я плоть от плоти твоей, Палестина, я кровь от крови твоей, Израиль. Одиноко еду я на серой Линде по зеленым холмам, мимо крестьян в белых головных платах, мимо бородатых поселенцев, вдали от крепких, загорелых израильтян, хороших социалистов, моих друзей, не пересекающих «зеленую черту». Мои друзья хотят отделаться от Нагорья, пока оно не испортило настоящий Израиль. Я готов отказаться от настоящего Израиля во имя будущего Нагорья, в котором будет Эйн-Синия и не будет Брахи и Текоа. Но я знаю, и не солгу – по последнему счету я окажусь не меж олив, но меж солдат в оливковой форме, моих однополчан.

Мужество воинов принесло крестоносцам победу в Первом походе, но авантюризм погубил Иерусалимское королевство. Далеко на юге, в горах Моава, стоит на узком и вытянутом горном отроге огромный замок Керак де ла Шевалье, или просто Керак, чудовищных размеров сооружение, сравнимое только с Эскуриалом. В древности это место именовалось Кир-Моав (Кир-Харешет) и было столицей Моавского царства, современника и противника Иудеи, Израиля и Эдома. С виду он напоминает мой любимый замок Ле Бо де Прованс. На его стенах кружится голова – так далеко внизу земля, и нипочем не поймешь, как можно было взять такую неприступную вершину.

При крестоносцах здесь был центр Заиорданья (Oultre Jourdain), и сеньор Керака и Монреаля слыл одним из самых важных баронов в Святой земле: крестоносцы считали замки Заиорданья ключом к Палестинскому нагорью и после утраты этих земель уже не верили в возможность удержаться в Иерусалиме. Поэтому они отказались от предложенного им демилитаризованного и лишенного опоры в Заиорданье Иерусалима. Керак сыграл важную роль в судьбе королевства в руках его последнего сеньора, дерзкого авантюриста Рейнальда (Ренольда, Рене) де Шатийона. Рейнальд был типичным бароном-разбойником, но в нетипичном месте – на главной дороге между Египтом, Сирией и Аравией. Соглашения о перемирии не сдерживали его. В 1181 году он ограбил караван паломников, шедший в Мекку, и вызвал вспышку военных действий. В 1183-м сделал еще более рискованный шаг – на верблюдах переправил корабли в Акабский залив, взял крепость Айла, обложил Иль де Грей (против Вади-Гурие), рыцарский замок на крошечном островке в самом паху Акабского залива. Замок этот виден и по сей день, израильтяне называют остров, на котором он стоит, Коралловым, а арабы – островом Фараона (Гезират-Фираун).

Гавань Гезират-Фираун – самая лучшая и надежная во всем заливе, она устроена, как и финикийская гавань Тира, между островом и берегом. В древности на острове обосновались египтяне, плававшие по приказу Рамзеса III к Тимне за медью. После долгого запустения на остров пришли византийцы и повели отсюда торг с Индией. Крестоносцы укрепили замок на островке, поскольку мимо него проходила дорога в Мекку, а по ней шли караваны из Египта в Хиджаз. Владетели замка брали пошлину с паломников, пока Саладин не переправил корабли через Синайскую пустыню на верблюдах и не взял остров.

Рене де Шатийону не удалось захватить Иль де Грей, он оставил здесь часть сил держать осаду, а сам пустился в дерзкий рейд на юг, в Хиджаз. Он был остановлен на расстоянии одного конного перегона от Мекки, его корабли потоплены, осада с Иль де Грея снята, Айла возвращена мусульманам.

Третья, и последняя, авантюра Шатийона оказалась губительной и для него, и для всего Иерусалимского королевства. В конце 1186 года он налетел на богатый караван, перебил охрану и увел купцов в плен в казематы Керака. Саладин потребовал отпустить пленников и возвратить награбленное. Шатийон отказался, и король Ги (де Лузиньян) не смог заставить его покориться. Саладин не стерпел обиды и пошел войной на крестоносцев.

К этому времени Саладину удалось объединить под своей рукой весь окрестный мусульманский мир, от Ливии до Междуречья. Он правил Египтом, Дамаском, Алеппо. Впервые крестоносцы оказались в подлинном окружении. Им противостояли теперь не разрозненные и враждующие арабские повелители, но единая воля великого полководца. Крестоносцы же, напротив, были разобщены более, чем когда-либо. Сеньоры не спешили поддерживать слабого и непопулярного короля Иерусалимского Ги. Раймонд Триполийский, муж принцессы Галилейской Эшивы, заключил перемирие с Саладином. Король объявил его изменником и вышел в поход на Тиверию, где в замке у озера находился Раймонд. По пути на север, в Назарете, король позволил вассалам уговорить себя и попытался примириться с сеньором Триполи. В Тиверию отправились гроссмейстеры тамплиеров и госпитальеров с группой рыцарей. По пути они остановились переночевать в замке Ла-Фев. Следы этого замка видны по сей день на территории кибуца Мерхавия, старого, устроенного кибуца Мапам, где жил Яари, основатель партии, и где народ с тоской вспоминает, как им не удалось подстрелить Менахема Бегина во время «сезона охоты» на членов Эцель и Лехи.

Тем временем сарацины обратились к графу Раймонду с просьбой разрешить им проехать по Галилее. Раймонд согласился, но поставил условие: сарацины должны выехать поутру, вернуться до заката и никого в Галилее не обидеть. Те согласились, и 1 мая 1187 года поутру семь тысяч мамелюков лихо прогарцевали мимо замка Раймонда. Они выполнили данное слово и вернулись до заката – с головами рыцарей-тамплиеров на пиках. Те успели выехать из Ла-Фева, чтобы погибнуть на поле боя у Крессона, к северу от Назарета. Граф Раймонд пришел в ужас, счел себя виноватым и срочно примирился с королем.

Первого июля 1187 года армии Саладина пересекли Иордан там, где он вытекает из Кинерета, и вошли в пределы Святой земли. Ставка Саладина располагалась в холмах над Кинеретом – внизу, у озера, стояла обычная летняя жара. Там, в двухстах метрах ниже уровня моря, и зимой довольно тепло, а летом жара превосходит все доступное воображению человека, не бывавшего в иранском Абадане. Наверху, в горах, все же не так жарко и случается ветерок. Посланное Саладином войско осталось в долине и на другой день, 2 июля, взяло Тиверию. Только цитадель Тиверии все еще оборонялась. Во главе ее гарнизона стояла Эшива, принцесса Галилейская, супруга графа Раймонда Триполийского.

(Приезжающий в Тиверию может увидеть эту цитадель, ставшую православным монастырем Св. Апостолов и Св. Николая. Во время отлива или засухи из воды показываются черные рустированные камни, обычно скрытые под ее поверхностью. Другой оплот крестоносцев, внушительное сооружение из черного вулканического камня, стоит у Назаретской дороги, но это здание было отстроено, видимо, в XVIII веке из руин времен крестоносцев.)

В это время двор короля был в Акке. Весть о благородной даме, доблестно сражающейся с сарацинами у озера, поразила рыцарей: в балладах и рыцарских романах прославлялись девы-воительницы, вроде Клоринды, воспетой Тассом. Они решили двинуться на выручку даме. Графа Раймонда по-прежнему жгло клеймо предателя, и когда он посоветовал сеньорам повременить с выступлением, на него зашикали. Граф Триполи, уроженец Ближнего Востока («сабра», сказали бы мы, если бы тогда кактус сабра рос в Палестине), напомнил баронам, что в июле, в страшную жару, армия на марше оказалась бы в невыгодном положении. От его слов отмахнулись, и рыцари немедленно выступили в поход, в поисках боя и бранной славы. После полудня 2 июля армия крестоносцев пришла к источникам Сефории.

В трагедии, имя которой «Падение Иерусалимского королевства», участвовали две группы персонажей. Одна – люди. Их хватило бы для любой трагедии. Вот коварный и буйный Рене де Шатийон, чья необузданность привела к войне, слабый и нерешительный король Ги, его рыцарственный противник Саладин и подлинно трагический герой, мудрый и рассудительный граф Раймонд, пытающийся спасти королевство и жену и смыть с себя клеймо изменника и знающий, что эти цели несовместимы, средневековый Эли Гева, сражающийся до конца. Но есть и вторая группа персонажей. Роль их слишком велика, чтобы они могли быть отнесены к реквизиту и декорациям. Как и подобает нашей засушливой стране, это персонажи аквариальной природы: источники Сефории, озеро Тиверии и снега Хермона.

Сефория лежит на главной дороге из Назарета в Акку, превратившейся в наши дни в проселок меж арабских деревень. К северу от дороги – яркая зелень полей, а у поворота на мошав Ципори – группа источников Эйн-Сафурие. До недавнего времени вода главного родника вытекала из сабила в маленьком домике с куполом, но домик развалился, и выход родника теперь обнажен. Воды в Эйн-Сафурие много и сейчас, хотя немало берут на орошение окрестных полей. В старину это был большой ручей, почти речка. И сейчас можно освежиться в маленькой купальне – выемке у самого выхода ключа. Наши дети купались и в каменном акведуке, отходящем от него. У источника всегда полно арабских ребятишек, прибегающих сюда из окрестных сел. Главная деревня, стоявшая на этом месте, Сафурие, одна из самых больших и древних в Галилее, погибла в 1948 году.

Неподалеку от ее руин стоит мошав Ципори, жители которого даже дороги к древностям не знают. На вершину холма ведет пыльный проселок, а на самой макушке располагается цитадель Сефории, воплощенная в камне история страны Израиля: внизу – огромные глыбы Иродовой работы и куски римских саркофагов, выше – кладка крестоносцев, над ними – мелкие камни времен Дахара эль-Омара. В Мишне говорится, что эта крепость стояла еще во времена Иисуса Навина, и сам составитель Мишны – свода еврейских религиозных законов двухтысячелетней давности – рабби Иегуда ха-Насси (Князь) жил в Сефории. Гробница его тезоименного потомка, которую чтили селяне Сефории на протяжении двух тысяч лет, пылится меж кактусов у проселка, одна из дивных потаенных прелестей Галилеи. (Усыпальница самого рабби Иегуды находится в некрополе Бейт-Шеарим.)

Во времена «Князя» Иегуды Сефория (эллинский Сепфорис) была одним из важнейших городов Галилеи. «Дай Бог встречать субботу в Сефории, а провожать в Тиверии», – шутили иудеи. В Сефории жило много иудеев, и среди древних руин можно найти основания древних синагог. Замечательная мозаика «Мона Лиза Галилейская» украшает пол роскошной римской виллы, а у основания холма обнаружено большое общественное здание с красочными мозаиками, изображающими разлив Нила, амазонок и кентавров. Затем, в IV веке, в Сефории восторжествовало христианство. Итальянские монахини из обители Св. Анны хранят ключ от древней церкви Сефории времен крестоносцев, в которой собирался военный совет 2 июля 1187 года. Это один из самых красивых храмов крестоносцев, посвященный матери Девы Марии. Святая Анна была родом из Сефории. (Церковь воздвиг принявший христианство иудей, «друг Цезаря», правитель Тиверии в IV веке Иосиф.)

Сефория оставалась частично христианской и частично мусульманской вплоть до 1948 года, когда после отчаянного сопротивления местные потомки «Князя» Иегуды были изгнаны их вернувшимися родичами. Последней пала цитадель Сефории, ее защищал Махмуд Сафури. Селяне Сафурие перебрались в Назарет, а их поля и дома были переданы основанному тогда мошаву Ципори. Сейчас палестинское присутствие на холме Сафурии сохранилось лишь в стенах монастыря Св. Анны, где монахини учат девочек из арабских сел Нижней Галилеи, от Назарета до Хайфы.

Во времена крестоносцев крепость и село назывались Ле-Сифори. Тут-то и остановился король Ги с христианским войском. Сюда прискакал гонец от графини Эшивы из осажденной цитадели Тиверии. Рыцарские чувства воинов воспылали при мысли о сей доблестной даме, из последних сил сражающейся у озера. Ее сыновья со слезами на глазах умоляли спасти мать. Тогда встал Раймонд. Было бы непростительной ошибкой оставить хорошие позиции у Сефории и выступить в июльский жар в поход по голой выжженной земле. Тиверия – его город, сказал он, и графиня Эшива – его жена, но лучше утратить Тиверию и ее защитников, нежели все королевство.

Раймонд не боялся за честь и жизнь жены, потому что Саладин славился своим рыцарским поведением. О великодушии Саладина можно судить по такому случаю. В 1183 году он пытался взять замок Керак, в котором сидел Рейнальд де Шатийон. Осажденные как раз праздновали свадьбу пасынка Рейнальда и дочери королевы Марии Комнин, Изабеллы. Рыцарственный Саладин спросил, в какой башне размещены новобрачные, и приказал ее не обстреливать. (К слову, жениху было семнадцать, а невесте – одиннадцать.) В ответ мать невесты послала Саладину большой кусок свадебного пирога. Упреждая события, скажем, что Саладин и впрямь отпустил графиню Эшиву.

Король Ги легко поддавался уговорам, уговорить его мог любой, но и переубедить монарха не составляло труда. Сначала он согласился с доводами Раймонда, затем, поздно вечером, его аудиенции попросил гроссмейстер ордена тамплиеров. В королевском шатре тамплиер напомнил суверену об измене Раймонда, о гибели рыцарей у Крессона, о двойной роли графа Триполийского – вассала короля и Саладина. После долгих споров король уступил и велел с рассветом выступить на Тиверию.

Так у источников Сефории был брошен жребий – существовать или погибнуть королевству. В Эйн-Сафурие хватило бы воды для конницы и рыцарей, а в окрестностях ее не было. Если бы король послушался Раймонда, Саладин не посмел бы двинуться на юг, разорил бы окрестности Кинерета и ушел в Сирию. Но этому не было суждено случиться. Я представляю себе источник Сефории, журчащий в тени смоковниц, как прекрасную женщину, возлюбленную, которую шалый странствующий рыцарь бросает во имя далекой прекрасной Дамы Озера. Рыцарь будет сурово наказан: лишь издали увидит он Даму Озера, но вернуться в целительные объятия речной нимфы Сефории не сможет.

«Жарким и душным утром 3 июля христианская армия покинула зеленые сады Сефории и выступила в поход по безлесным холмам. Раймонд Триполийский вел войско по праву сеньора Галилеи. В центре ехал король. Ни капли воды, ни колодца, ни ручья не было по пути. Немногие колодцы были завалены или пересохли. Люди и кони равно страдали от жажды» (Рансимен).

В который раз главной героиней палестинских романов становится вода. Европейскому читателю, привыкшему к рекам и озерам, трудно понять, почему вода, засуха, жажда так же важны для Святой земли, как любовь, тоска, ревность – для сердца. Пророк Исайя говорил (41:17–18): «Бедные ищут воды, но ее нет; их языки обложила жажда. Но Я, Господь, отвечу им; Я, Бог Израиля, не забуду их; реки потекут по Моему слову на голых холмах и источники забьют в долинах. Я превращу пустыню в пруды с водой и пересохшую землю в источники». Таких мест множество в Библии, но, возможно, именно это припомнилось христианским рыцарям на безводной дороге из Сефории.

К полудню франки дошли до плато Хаттин. Перед ними на тридцать метров возносился двуглавый холм, обратный склон которого падал в долину Арбеля, – Рога Хаттина, Курун-Хаттин. В долине были видны заставы Саладина, а вся сарацинская армия расположилась за холмами.

На холме рыцари приостановились, и тамплиеры потребовали разбить бивуак, говоря, что они не в силах идти дальше. Король согласился, хотя другие бароны требовали пробиться к Кинерету, манившему издалека своей прохладной голубизной. Вот она, вторая героиня, – голубая чаша Кинерета, с «невинной водой» (маим тамим), как назвала ее поэтесса. Первые сионистские поселенцы перенесли на озеро всю русскую любовь к Волге. Прекрасно купаться в волнах Кинерета, но это не было дано рыцарям.

Рога Хаттина хорошо видны с новой дороги на Тиверию – старая проходила несколько вдалеке. Двурогий холм – старый потухший вулкан, напоминающий по форме арабское седло или рогатый шлем. Одно время пилигримы считали, что именно здесь произнес Иисус свою Нагорную проповедь. У подножия холма находится главная святыня друзов – Неби-Шуэйб. Узкая и плодородная долина Арбель окружена холмами со всех сторон, только в одном месте окном на Кинерет распахивается ущелье Арбель, ведущее вниз. По этому ущелью и собиралось войско крестоносцев спуститься к озеру и двинуться на восток, к осажденной цитадели Тиверии. Но Саладин узнал от перебежчиков о выбранном маршруте и двинулся наперерез. Войско Саладина стало с другой стороны долины Арбель, ближе к озеру и к источникам в долине.

Ночь была жаркой, христианское войско мучилось от жажды, многие лошади пали. К четырем часам утра туркмены Саладина подожгли траву, и ветер погнал огонь на христианский стан. Началась битва, решающая битва у Рогов Хаттина, одно из подлинно судьбоносных сражений в истории человечества, наравне с битвами при Марафоне, Лепанто, Саратоге. Во время боя рыцари и пешие воины видели в просвете ущелья синеву Кинерета, а над озером вдали – белизну снегов Хермона. Это лишь усугубляло их муки. От жажды погибло больше рыцарей, чем от меча, говорят историки. В последние минуты битвы горстке рыцарей, и среди них графу Раймонду, удалось прорваться к Кинерету и бежать. Но двадцать тысяч крестоносцев полегло на полях этого палестинского Грюнвальда – практически все воинство Иерусалимского королевства.

Король Ги и коварный сеньор Керака, Рене де Шатийон, попали в плен и были отведены к Саладину. Саладин протянул королю чашу с водой, охлажденной третьим действующим лицом драмы – снегом с Хермона. Король жадно отпил и передал чашу Шатийону.

«Это ты ему дал напиться, не я», – поспешно сказал Саладин. По обычаю победитель, давший воды или еды пленнику, не мог убить его. Затем Саладин выхватил саблю и собственноручно отрубил голову Шатийону, которому не мог простить налета на караван во время перемирия. Король Ги остался в живых. («Хермона льда отведал пленный Ги, // И – по заслугам – сталь Рейнальд неверный», – писал живший в Тиверии Анри Волохонский.)

Вслед за поражением у Рогов Хаттина Иерусалимское королевство рассыпалось как карточный домик. Второго октября, через три месяца после начала войны, капитулировал Иерусалим, и победа Саладина была полной. Во время его похода на север капитулировали Сидон и Акка. Не сдался только Тир, защитники которого укрылись за рвом, отделявшим город и крепость на рыбьем хвосте полуострова от материка. Саладин решил, что Тир никуда не денется, и отправился на юг во главе своих войск, собираясь вернуться к Тиру попозже и завершить осаду штурмом.

И тут произошло чудо, каких мало в истории. Дело крестоносцев, казалось бы проигранное, получило новый шанс. Франкский барон, маркграф Монферратский Конрад (Коррадо дель Монферрато) не знал о гибели Иерусалимского королевства. Когда он приплыл на своем корабле из Европы к берегам Святой земли, то направился прямо в порт Акки. Там его встретил мусульманский сборщик пошлин, и из речей мытаря маркграф узнал о постигшей франков катастрофе. Хитростью выбрался Конрад из порта Акки и прибыл в Тир.

Его прибытие произвело огромное впечатление на запертых в крепости Тира воинов. Они ободрились, приготовились к обороне, вооружили население. Вскоре в Тире собрались остатки разбитых дружин франков, и с ними – король Ги. Франки, воспрявшие духом, разбили заслоны сарацинов и сняли осаду с Тира. Но это был не конец, а только начало. Они двинулись в Акку и обложили ее. Срочно повернувший на север Саладин не смог разбить их, но окружил осаждавших двойным кольцом. Началась позиционная война. Два года длилась осада Акки – и осаждавших.

В шахматах в таких случаях можно требовать ничьей, но на войне редко догадываются о возможности такого выхода. Акка была необходима крестоносцам и слишком важна для мусульман. Равновесие сил нарушилось, когда на помощь христианам пришли два короля – король Франции Филипп и славнейший рыцарь своего времени, король Англии Ричард Львиное Сердце. Их путь в Акку выдался долгим – по дороге Ричард захватил Кипр и сделал его опорной базой крестоносцев. Это был разумный шаг: крестоносцы продержались на Кипре куда дольше, чем на материке. Разобравшись с завоеванным Кипром (позднее королем острова стал злосчастный Ги де Лузиньян), Ричард пришел к стенам Акки.

Во время этой героической попытки повернуть вспять колесо истории ставка Ричарда располагалась на холме Тель-эль-Фуххар, к югу от шоссе на Цфат и к востоку от железной дороги. Холм этот, точнее, курган (ибо под ним скрываются руины древнего поселения Акки) много раз служил опорным пунктом завоевателям, и в более поздние века его называли «курганом Наполеона». Неподалеку от нынешнего стадиона раньше бил источник Эйн-эль-Бакр, Коровий ключ, там и возник город в незапамятной древности.

Но главное в Акке – ее порт, единственный настоящий порт в Святой земле, самый южный из финикийских портов. Акка скорее относится к Финикии, чем к Ханаану, Финикии, с ее черными скалами, удобными причалами, к стране чистого песка, прохлады, морского ветра и рыбаков, от Акки до Бейрута и Триполи.

В Акку всегда приятно приезжать. Она напоминает не то Венецию, не то Иерусалим-сюр-Мер[37]. Многие жители Акки не бежали в 1948 году – после непродолжительной осады город сдался командиру дивизии «Кармели», Моше Кармелю, ожидавшему капитуляции на холме к востоку от Акки, на том самом холме, где ждали ключей от города Ричард Львиное Сердце и Наполеон.

У городов женский характер: трудно предсказать, кому они отдадутся и почему. Акка, город легендарной, седой древности, не давалась ассирийцам, но открыла ворота перед Александром Македонским, не сдалась Александру Яннаю, но впустила Юлия Цезаря и Помпея, пять лет сопротивлялась крестоносцам, но сразу отдалась Саладину, долго томила Ричарда Львиное Сердце, вовсе отвергла Наполеона и сразу покорилась Моше Кармелю.

Город финикийцев, морских родичей ханаанеян, Акка никогда не была еврейской. Первая Книга Царств упоминает Акку (Аккарон) среди городов, не взятых сынами Израиля. По законам о земле, сборах на храм и разводах Акка не относится к стране Израиля. Иудеи в Акке, конечно, бывали и живали, и Рамбам, и рабби Хаим бен Атар, но оставались маленькой общиной.

Как и Арсуф, Акка сохранила свое древнее семитское имя, несмотря на века эллинизма. Греки называли ее Птолемаисом, но с победой ислама город снова стал Аккой. На картах крестоносцев его обозначали как «Акон, он же Птолемаис, в просторечии Аккра». Греки повлияли на него, но все же он сохранил свой семитский характер. С признанием этого изначального семитского характера Акки связан анекдот: раббан Гамлиэль купался в банях Афродиты в Акке. Спросил его грек: «Почему купаешься в банях Афродиты?» Раббан ответил: «Не я пришел к ней, а она ко мне».

Поэтому приезжающий в сегодняшнюю Акку должен помнить, что попал в город с древним населением, потомками финикийцев, основателей Карфагена, открывателей алфавита, первых мореплавателей Средиземноморья. Впрочем, сегодняшние жители Акки считают себя палестинцами, как все.

Самое лучшее в Акке – маленький порт и просторные рестораны на берегу, у причала, где подают свежайшую кефаль. От Александрии до Сидона нет места лучше Акки по части свежей рыбы, зажаренной на решетке. Для скорости рыбу сначала опускают в кипящее масло и только затем переносят на гриль. Выбрать рыбу можно и нужно самому, и она прекрасно идет под арак. Мой любимый ресторан – «Абу-Кристо», бывшее кафе «Кахват эль-Бахр», у самых Морских ворот, где когда-то стоял замок тамплиеров-храмовников. Не отходя от стола, можно увидеть порт с парусами яхт, шаландами рыбаков, синевой моря и черными скалами вдали от берега.

В гавани плещутся мальчишки и появляются здоровые загорелые аквалангисты с ружьями для подводной охоты, приносящие огромных рыбин хозяину ресторана «Абу-Кристо» или его сыну, молодому Кристо: арабы величают друг друга по сыну, а не по отцу.

У «Абу-Кристо» два выхода: один – в порт, другой – в маленький переулок, откуда легко пройти вдоль древних крепостных стен города, заглядывая в проломы, из которых бьет белая морская пена, подняться на стену у старинного бастиона, спуститься по пологому пушечному скату и оказаться у маяка и выхода из запутанного Старого города. Можно идти и через порт, к Сухопутным воротам, тогда по пути, слева, вы увидите единственный бастион, оставшийся со времен крестоносцев, – Бурдж эс-Султан. Он выглядит примерно так же, как и все прочие бастионы, отстроенные на руинах времен крестоносцев правителями Акки XVII века – Дахар эль-Омаром и Джаззаром-пашой. При турках на Сухопутных воротах вешали преступников. Закрыть ворота можно и сейчас, что зачастую делает шальной ветер.

Акка – изумительный город, самый приятный на Побережье, не уступающий ни одному в Святой земле, кроме, возможно, Иерусалима. По нему можно бродить часами, пересекая многолюдный базар, где всегда продают свежую рыбу и пахнущие заатаром бублики, медную чеканку, керамику, восточные тряпки. Площади Акки – бывшие постоялые дворы, где останавливались купеческие караваны, и каждый интересен. Хан эль-Амдан находится около «Абу-Кристо»: это маленькая площадь с множеством колонн, взятых Джаззаром-пашой из руин церквей крестоносцев. Во времена финикийцев на этом месте был военный док, куда затаскивали корабли под прикрытие крепостной стены. Второй военный док находился на месте постоялого двора Хан эль-Шаварда, возле бастиона Бурдж эс-Султан, где при крестоносцах стоял монастырь Бедных Кларисс[38]. Когда в 1291 году мамелюки взяли Акку, монахини-клариссы отрезали себе носы, чтоб избежать судьбы «горше смерти». Хан эль-Франдж, постоялый двор для европейцев, знаменует начало возрождения Акки после столетий упадка. Его построил гуманный правитель Акки эмир Фахр ад-Дин для иноземных купцов – он же разрешил западным христианам вернуться в город.

К моменту осады Акки Ричардом у города уже был опыт жизни под крестоносцами. Акка не сдалась победоносным воинам Первого крестового похода, продвигавшимся с севера на юг и восток, и она – наряду с Ашкелоном (Аскалуном) – оставалась в руках мусульман еще много лет после взятия Иерусалима. Без помощи с моря Акку было взять невозможно, а своего флота у иерусалимских королей не водилось. Тогда они попросили помощи у итальянских купцов с их мощными флотилиями и выделили каждому из помогавших итальянских городов долю добычи и часть города. Так возникли кварталы пизанцев, генуэзцев, венецианцев. А затем и марсельцев. Были свои кварталы и у орденов – иоаннитов и храмовников. Опытный глаз и сейчас может заметить архитектурные различия в зданиях разных кварталов, хотя, конечно, Акку с тех пор разрушали и отстраивали не один раз.

Пизанский квартал лежит вокруг постоялого двора Хан эш-Шунэ, в центре Венецианского квартала стоит сегодня Хан эль-Франдж, в бывшем Генуэзском квартале располагается православная церковь Св. Георгия, которая раньше была посвящена Св. Николаю, а также мечеть Джама эль-Муалик, которая была главной церковью квартала при крестоносцах, при Фахр ад-Дине стала синагогой и лишь при Омаре сделалась мечетью. (Омар дал местным евреям под синагогу другой дом, около Хан эль-Фаранджа, но там давно не молятся.) Квартал тамплиеров находился в районе Морских ворот, нынешняя греко-католическая церковь Св. Андрея построена на руинах их храма.

Но главенствовал в Акке орден иоаннитов, не зря же город назывался тогда Аккрой Св. Иоанна, Сен-Жан-д'Акр. Цитадель иоаннитов размещалась с другой стороны города, далеко от порта, и она – много раз отстроенная – остается и по сей день самым большим зданием Акки. «Вскоре после прихода Ричарда и его французского союзника Филиппа чаши весов склонились в пользу христиан. Англичане и французы привели с собой огромный флот и смогли обложить Акку с моря. Утомленные долгой осадой жители решили сдаться. Саладин пытался отсрочить капитуляцию, но после нескольких неудачных столкновений ему не удалось прорваться в город. Акка капитулировала, и ее защитники-сарацины были перебиты под предлогом того, что Саладин не вернул Истинный Крест[39], попавший в его руки на поле битвы у Рогов Хаттина» (Рансимен). Ричард укрепил город, и с тех пор Акка стала столицей королевства. Хотя впоследствии воинам креста, на короткое время, удавалось даже завладеть Иерусалимом, их стольным городом оставалась Акка.

В те дни – а крестоносцы правили Аккой еще 100 лет, до 1291 года, – и была отстроена мощная цитадель, которая стоит по сей день напротив зеленого купола мечети Эль-Джаззара. В ее «рыцарских залах» устраивают иногда концерты и выставки. В огромном подземелье Св. Иоанна находился главный зал ордена (по мнению других – рефекториум, трапезная), и в нем бывал в свое время неутомимый путешественник Марко Поло. У подножия одной из его огромных колонн начинается подземный ход, который когда-то вел к порту, а сейчас выводит из цитадели.

В этой цитадели сидел и победитель Наполеона, албанец Джаззар-паша – «мясник», как прозвали его. Непокорных подданных он зарывал живьем в землю. Более мягкий и гуманный правитель навряд ли совладал бы с представшим перед ним противником. Джаззару противостоял молодой генерал Наполеон Бонапарт, стоявший на холме Тель-эль-Фуххар, у стен Акки был похоронен его план похода на Индию. Генерал Бонапарт не знал, суждено ли ему пойти по стопам Александра Македонского или Карла Великого, стать императором Востока или Запада. Упорство Джаззара решило дело: Наполеон пошел обратно в Египет, оставив своих раненых солдат в монастыре кармелитов на Звезде Морей, Стелла-Марис, в нынешней Хайфе.

Англичане помогали Джаззару во время наполеоновской осады, и один из бастионов города, Бурдж-Кураим, самый северный в морской стене города, называют иногда Английским – в особенности на английских картах. Это служило лишним подтверждением тому, что Акку невозможно взять без господства на море. Новое доказательство было представлено в 1840 году, во время мятежа Мухаммада Али-паши, правителя Египта, против Блистательной Порты. Мухаммад Али-паша овладел Палестиной, в Акке сидел тогда его сын, Ибрагим-паша. Англия требовала возврата Палестины – Турции. Напротив цитадели, у сегодняшней стоянки автобусов, находится сегмент ничего не защищающей старой крепостной стены. Ее продолжение взлетело на воздух 3 ноября 1840 года, когда английское ядро попало прямо в пороховой склад Ибрагима-паши, после чего египтянин поспешно отступил.

Крестоносцы понимали, что их господство на море делает Акку несокрушимой, потому она и стала центром нового королевства. Относительно Нагорья у крестоносцев имелась своя концепция, концепция заиорданского тыла: Иерусалим и Нагорье невозможно удержать без господства над заиорданскими высотами – горами Гилеада, Моава и Эдома. В этом была своя правда: восточной границей Святой земли традиционно была пустыня, разделяющая Землю обетованную и Хиджаз. Возможно, грядущая зеленая Палестина коммун воссоединит не только евреев и палестинцев, но и оба берега Иордана. Но решение крестоносцев – остаться на морском берегу – основывалось на душевной склонности и народной правде. Крестоносцам просто больше нравилось Побережье, издавна пропитанное средиземноморским духом. Уход с Нагорья, хотя и был результатом поражения при Рогах Хаттина, позволил франкам консолидировать свое правление и свои территории.

Окончательно (еще на 100 лет) судьба королевства Акки была решена гораздо южнее, у того замка, где мы начали путешествие по стране крестоносцев, – у Арсуфа. Взяв Акку, армия франков во главе с Ричардом двинулась на юг, овладела Хайфой и Кесарией, приблизилась к Яффе. Поход оказался долгим и мерным. Несмотря на свою легендарную храбрость, Ричард Львиное Сердце был осторожным полководцем, и его войско отдыхало каждый второй день.

Саладин со своей армией шел параллельно Ричарду, не решаясь на большое сражение. Налеты легкой конницы сарацинов производили малое впечатление на сплоченное, свежее войско франков. Наконец Саладин решил дать бой. Топографически место было выбрано верно – широкая равнина к северо-востоку от Арсуфа.

Решающая битва произошла субботним утром 7 сентября 1191 года. Сарацины пошли в атаку с рассветом. Сначала на христиан накатили волны легкой негритянской пехоты и бесконные бедуины, вооруженные луками и копьями. Рыцари не дрогнули. Внезапно Саладин послал вперед турецкую конницу, и та полетела лавой, блестя саблями и секирами. Но рыцари не уступали. Затем началась контратака. Ставка Саладина размещалась на невысоком холме на востоке равнины. Адъютант Саладина, следивший за боем оттуда, увидел, как в его сторону с громоподобным грохотом несется христианская конница, и ахнул от потрясающей красоты этого зрелища. Казалось, что на поле боя вернулись непобедимые рыцари Первого крестового похода. Мусульманские воины не устояли и бросились бежать.

После этой победы Ричард все же не решился пойти на Иерусалим, хотя тешился этой мыслью и, видимо, во время одного из разведрейдов доскакал до гробницы пророка Самуила в виду Иерусалима. Легенда говорит, что, увидев краем глаза башни города, Ричард поспешно прикрыл глаза рукой. Он дал обет увидеть Иерусалим победителем или не увидеть вообще. Саладин опасался атаки и велел вырубить деревья, которые помогли бы франкам в случае осады. Но осторожный Ричард не верил, что сможет взять и удержать Иерусалим, и приступил к консолидации завоеваний. Со временем был заключен мирный договор, закрепивший завоевания франков на Побережье и давший им право посещения святых мест Иерусалима и Вифлеема.

После этого положение Акки упрочилось. Раньше центром мира считали Иерусалим; а в нем – кто Голгофу, кто скалу под Золотым куполом. Но во времена Второго королевства центром мира и местом встречи трех материков: Европы, Азии и Африки – стали считать Мушиную башню, и ныне торчащую на одной из черных скал в виду веранды ресторана «Абу-Кристо». Башня эта контролировала вход в порт Акки, и, судя по данным современной морской археологии, ее основания, покоящиеся на морском дне, были заложены греками, затем башню отстроили заново во времена недолговечной египетской династии Тулунидов, что правила Святой землей после Аббасидов и до Фатимидов. Построил башню иерусалимец Абу-Бакр, дед иерусалимского географа и землепроходца эль-Муккадаси. После сооружения башни аккский порт можно было запереть цепью, как порты Тира и Константинополя, чтобы вражеские корабли не вошли во внутренние воды. Арабы называли башню просто Эль-Манара (маяк), а Мушиной она стала по ошибке: крестоносцы отождествляли Акку с библейским Экроном, городом филистимлян, в котором стоял храм Вельзевула – Повелителя Мух, и видели в башне руины капища. (На самом деле Экрон находится среди полей кибуца Нахшон.)

Нынешняя Акка сформировалась в XIX веке, но в старых стенах и на старых фундаментах. Мечеть Эль-Джаззара, огромное здание с зеленым куполом, созданное под влиянием Айя-Софии Константинопольской, стоит на руинах церкви Св. Иоанна, одной из главных в городе. Колонны, украшающие двор мечети, привезены из разрушенных Кесарии, Ашкелона, Тира. Под мечетью – подземелья времен крестоносцев, ставшие водосборниками. Некоторые считают, что церковь Св. Иоанна находилась рядом с мечетью, ближе к хамаму, турецким баням, превращенным в городской музей. Там также находится огромное подземелье, где еще в 1745 году христиане Акки праздновали день св. Иоанна. Теперь мечеть славится волосом из бороды пророка Мухаммада, который достают и носят всенародно во время праздника разговения, Ид эль-Фитра[40].

Однако не святынями славна Акка, но морем, портом, свежей рыбой, памятью о финикийском и эллинском прошлом. И Второе королевство с центром в Акке, простиравшееся от Яффы до Бейрута, принадлежало Побережью, не связанному с Нагорьем. Королевство Акки отличалось всеми добродетелями: оно служило мостом между Западом и Востоком, оно прошло натурализацию и стало «местным продуктом», оно воспринимало влияния мусульманского мира. Оно было сродни эмирату Гранады. Мир был бы лучше, коль Гранада и Акка остались бы в руках мавров и франков.

Но в 1250-х годах французский король Людовик IX Святой пустился в новый крестовый поход. Он высадился в Египте, дошел до Палестины, заново укрепил Кесарию. И хотя он был неудачлив в войне, его кампания напомнила соседям, что королевство крестоносцев может послужить предмостным укреплением для европейской агрессии.

В 1260 году преемникам Саладина пришлось столкнуться с новой страшной опасностью: монгольское войско захватило Русь, Среднюю Азию, Иран, Багдадский халифат и шло в Египет через Палестину. Монголы надеялись на поддержку крестоносцев в борьбе против общего врага, но крестоносцы не вмешались в схватку. В бою у Эйн-Джалута, полноводного источника между нынешними Афулой и Бейт-Шеаном, посланный правителем Каира полководец Бейбарс разбил считавшееся непобедимым монгольское войско. «Чем ты отблагодаришь меня?» – спросил Бейбарс своего султана.

«Своим добрым словом», – ответил султан. «Этого недостаточно», – сказал Бейбарс и зарубил султана. Став правителем Египта и Палестины, Бейбарс решил обратиться к старой проблеме и ликвидировать королевство крестоносцев. Их вооруженный нейтралитет причинял ему много беспокойства, и он не сомневался, что в случае нового крестового похода королевство станет на сторону франков.

В 1265 году Бейбарс начал свою кампанию. Тогда-то и были низвергнуты в море черные бастионы Арсура (Арсуфа) и Кесарии. Бейбарс и его мамелюки считали, что единственный способ избежать появления новых крестоносцев – превратить Побережье в полосу выжженной земли, и они систематически уничтожали все, что только можно было уничтожить. Побережье постигла судьба Андалусии, а то и горше: христиане Кастилии думали сохранить эту провинцию, изгнав ее население, но мамелюки намеревались уничтожить большую часть Палестины, чтоб она не привлекала франков.

Мамелюки хотели не только сокрушить предмостное укрепление западного христианства, но и выкорчевать укоренившееся государство франков. И тут, возможно, их задача была решена единственно возможным методом – полным разрушением Побережья.

Некоторые задачи в сфере национальной политики хоть и выполнимы, но летальны: операция удалась, но больной умер. Это произошло в Андалусии, где пыл христиан привел в ближней перспективе к разрушению благодатного юга, его самой плодородной и цветущей провинции, а в дальней – к возникновению иностранного бетонного пояса вилл и отелей на побережье. Это произошло в Иерусалимском коридоре, где изгнание крестьян Нагорья погубило традиционную культуру и создало почву для противостояния сефардов и ашкеназов. Это произошло на Побережье, где ярость мамелюков уничтожила богатую и процветающую страну, чтобы избавиться от франков.

Палестинцы должны понять, что изгнание израильтян обернулось бы для Палестины катастрофой, сравнимой с гибелью Андалусии или Побережья. Осуществление мечтаний экстремистов привело бы к тем же результатам, что и победа Бейбарса, – к созданию полосы выжженной земли, к многовековому запустению, к потере Побережья в дальнейшем.

Можно сказать, что победа Бейбарса и уничтожение королевства франков заложили фундамент для строительства Израиля: если бы Побережье Святой земли не было б опустошено, на нем не смог бы возникнуть миллионный Тель-Авив. Ведь подавляющее большинство евреев Израиля живет на Побережье, на территории Второго королевства крестоносцев. Победа арабских экстремистов – я уж не говорю о том, что она маловероятна в обозримом будущем, – привела бы к тотальной гибели Палестины, и невозможно даже предсказать, кто населил бы в будущем ее опустошенные земли. И потому, хотя и безумно жаль Тантуру и Сабарин, хотя и здесь, как и в Иерусалимском коридоре, можно вернуть часть изгнанников, государство Побережья в пределах, установленных ООН 29 ноября 1947 года, является реальностью.

(Салман Абу-Ситта, палестинский исследователь, доказал, что подавляющее большинство беженцев происходит из мест, захваченных евреями вопреки решению ООН о разделе, и возвращение их практически не потревожит современных израильтян.)

Трагедия Побережья завершилась при втором преемнике султана Бейбарса, султане эль-Малике эль-Ашрафе. В 1291 году его мамелюки взяли Акку и вырезали многих уцелевших христиан – популярный прием демографического контроля, который хотел повторить много лет спустя победитель Наполеона Джаззар-паша, – его остановили англичане, пообещав обстрелять город с моря из пушек. Эль-Ашрафа никто не сдержал, и Акка была разрушена и впала в многовековое запустение.

Последний оплот крестоносцев, огромный замок Атлит (Шато де Пелерин) на мысу к югу от Хайфы, построенный уже в дни Второго королевства, в 1218 году, так и не был взят мамелюками. После многомесячной осады однажды мусульмане осмелились подойти к несокрушимым стенам Шато де Пелерин и обнаружили, что замок пуст: его последние защитники отплыли под покровом ночи на Кипр. К замку Атлит сейчас не пускают. Там тренируется легендарная шаетет, морские коммандос, суперэлитная часть. Он производит внушительное впечатление – символ так и не сдавшегося королевства франков, которое можно было уничтожить только со всей страной.

У грустной истории крестоносцев может быть два эпилога. Корабль, плывущий из Хайфы в Афины, обычно заходит в древнюю гавань Родоса, и там путник обнаружит, к своему изумлению, город, бесконечно напоминающий Иерусалим и Акку – столицу королевства крестоносцев.

После эвакуации со Святой земли орден иоаннитов – главный орден Акки – оказался на Кипре. Идея возврата в Европу обанкротилась сразу. Процессы против храмовников показали, что европейские владыки не могли примириться с появлением богатого и воинственного ордена в своих пределах. Поэтому через четырнадцать лет после падения Акки изгнанные палестинцы ордена Святого Иоанна все еще искали новую родину, новое пристанище. В 1306 году они приобрели Родос и создали на нем Третье королевство крестоносцев. Ландшафт острова похож на палестинский, гавань заведомо превосходит порт Акки. Только через двести с лишним лет, в 1522 году, Сулейману Великолепному удалось взять Родос и водрузить полумесяц на последнем оплоте франков в Восточном Средиземноморье.

Я люблю гулять по улицам Родоса, с их latin touch, знакомыми очертаниями домов, знакомыми именами, всем тем, что отличает его от прочих греческих островов. И хотя крестоносцы уплыли и отсюда, чтобы сгинуть в кровавых сражениях, оставив по себе след в пыльных архивах, память о них зацепилась за горы и заливы острова знаком тому, что даже самые, казалось бы, недавние этнические образования иногда оказываются необыкновенно прочными. Мир был бы лучше, если б победители умели уживаться с вчерашними правителями, если б хуту не охотились на тутси в Руанде, если б англо-индусам вроде Киплинга удалось найти место в независимой Индии, если б крестоносцы остались на Святой земле, турки – в Болгарии, а татары – в Крыму, как буры удержались в Южной Африке.

Израильтяне, по понятным причинам, обычно неверно оценивали крестоносцев. Амос Оз в одной из самых популярных своих повестей заклеймил воинов Христовых – антисемитов и погромщиков. Популярная израильская концепция лучше всего выражена известным археологом Михаэлем Ави Ионой в его «Святой земле»: «В истории Святой земли крестовые походы остались преходящим эпизодом: разваливающиеся стены, ржавые доспехи и цветная стеклянная пыль витражей в раскопках – вот и все, что осталось от них. Крестоносцы не усвоили простой истины: недостаточно захватить страну военной мощью; чтобы упрочить завоевания, нужно трудиться в поте лица своего».

На первый взгляд эти наблюдения напоминают наши. Ави Иона (вольно или невольно) сравнивает израильтян и крестоносцев и в соответствии с догмой социалистического сионизма подчеркивает различие – труд. Но это сравнение заводит его слишком далеко: крестоносцы не планировали «упрочить завоевания» на израильский манер, с массовым изгнанием коренного населения, его вытеснением и заменой. Воины креста не собирались стать новыми и единственными жителями страны, в отличие от израильтян или американцев. Ави Иона хотел подчеркнуть, что израильтяне не строят свое общество на эксплуатации туземцев, в отличие от прочих современных колонистов.

Но у крестоносцев была совершенно иная установка. Они проделали в Святой земле то же, что их родичи-норманны – в Британии за 33 года до взятия Иерусалима. Воители Первого похода больше всего напоминали сподвижников Вильгельма Завоевателя, и по прошествии без малого двухсот лет они тоже амальгамировались с местной знатью и стали частью нового правящего класса. Если норманнов никто не изгнал из Англии, можно ли считать изгнание крестоносцев неизбежным только потому, что оно произошло?

Если б королевство крестоносцев не было уничтожено, через какое-то время оно сделалось бы не более «франкским», чем Англия времен Елизаветы и Шекспира была «норманнской», хотя франкский элемент, видимо, ощущался бы в местной восточно-христианской аристократии. В его рамках существовала бы христианская община Леванта, дотянувшая до наших дней в горах у Бейрута. Невозможно согласиться и с оценкой Крестовых походов как «преходящего эпизода», хотя бы потому, что «эпизод» завершился разорением половины страны на века.

Второй возможный эпилог истории крестоносцев дает ответ на вопрос, что осталось от них, кроме разрушенных стен и ржавых доспехов.

В сердце Нагорья, у дороги Иерусалим – Наблус стоит большое село Синжил, которое можно назвать «будущим Израиля по Арафату». Название деревни происходит от фамилии его сеньора, графа Тулузского Раймонда VI де Сен-Жиля. Село выросло вокруг замка Сен-Жилей, и жили в нем франки, женившиеся на местных женщинах: европейских дам в Палестине было мало. После падения королевства сеньоры уехали, а простолюдины остались и смешались с местным населением.

Я зашел в Синжил. Местные жители принимали меня за сына синжильца, уехавшего давным-давно в Америку. Я не разубеждал их, почтительно отвечал на вопросы стариков, сидя на маленькой плетеной табуретке за чашкой кофе в их кругу. Старики и школьники не слыхали о крестоносцах – лишь о близлежащем еврейском поселении Шило, где подстрелили одного синжильца. Они рассказали мне, что их предки – филистимляне, а пришли они из Аравии миллион лет назад. Около здания почты стоит несколько огромных камней – последние следы замка Сен-Жилей. Синжильцы учтивы и спокойны, молодежь стоит за освобождение Палестины и показывает рожки «V» в знак победы над заморским пришельцем. За прошедшие 700 лет франки, оставшиеся в Нагорье, полностью растворились в палестинском народе, как до них эллины, македонцы, римляне, бедуины Хиджаза. И в этом смысле крестоносцы остались в Палестине навеки.

Глава XXX. Южная интермедия

Негев мы видим, укутавшись в защитную оливковую форму, хотя цвет ее не защищает на выжженной, совсем не зеленой земле Негева. От Рафаха на Средиземном море и до Эйлата на Красном тянется граница между Негевом и Синаем, между Израилем и Египтом. Вдоль границы торчат сторожевые вышки, эти современные зиккураты, ответ еврейского государства на фалличность минаретов. Между вышками курсируют джипы со следопытами – местными бедуинами в израильской военной форме и с красными кафиями Арабского легиона. Сейчас это мирная граница, хотя она видала немало войн.

Весь Негев – граница Иудеи, трудная и непроходимая. Ни одному врагу не удалось прийти в Нагорье по самой прямой дороге с юга, через Беэр-Шеву на Хеврон, она приберегалась только для друзей местного населения и мирных купцов. По этому пути пробовали пройти израильтяне, вышедшие из Египта. Они просили у местных племен – амалекитян – разрешения пройти Негевом, но те их не пропустили, и израильтянам пришлось делать круг через Заиорданье. Жители Иудеи потом долго мстили амалекитянам, рассказывает Библия. Во времена расцвета Иудеи в Негеве стояли крепости царей Иерусалимских.

Звездный час Негева пробил в дни падения Иудеи. После того как вавилоняне разорили Иерусалим, на юге сплотился племенной союз набатеев – группы кочевников-бедуинов. Набатеи обосновались в горах Эдома, вытеснив оттуда эдомян; те откочевали в Южную Иудею под натиском набатеев, основали Идумею с центром в Дуре (Адораиме) и Хевроне и слились с потомками Иуды. Набатеи, удивительный народ, создавший единственную развитую цивилизацию пустыни, начинали с обычного бедуинского быта. Их главным умением было создание колодцев и водоемов для сбора дождевой воды, как описывает Диодор: «Колодцы они умело маскировали, местонахождение их хранили в секрете, и, таким образом, вторгшиеся в их пределы войска либо помирали от жажды, либо отступали после многих мучений. Они рыли подземные водосборники, скрепляли их особым раствором, чтобы вода не уходила, и оставляли лишь узкий вход, который легко спрятать. Затем они расширяли эти водоемы до тридцати метров, заливали дождевой водой, закрывали вход и стирали все внешние следы водоема. Только известные набатеям вешки указывали на местоположение водоема. Пустыня им крепость и убежище, и туда они отступают в случае опасности».

Как и нынешние бедуины, набатеи разводили овец и верблюдов, не строили домов, ибо считали, что с дома начинается порабощение (они предчувствовали изобретение машканты, израильской ипотечной ссуды, которая порабощает не хуже средневековой долговой кабалы). В отличие от нынешних бедуинов, они не ограничились грабежом караванов и взиманием дани с проезжих купцов, но и сами занялись торговлей между Аравией и Побережьем. Они везли пряности и прочие товары из Эдома через пустыню в Газу, а потом, когда порт Газы попал – при Хасмонеях – в руки иудеев, переключились на Эль-Ариш.

Дороги набатеев сохранились до нынешних дней, иногда как шоссе, иногда как колеи джипа. Продольная дорога продолжала линию водораздела Иерусалим – Хеврон: на Беэр-Шеву, Халуцу, Ницану и Кадеш, а оттуда – к святой горе Синай либо прямиком в Египет. Более важные, поперечные, маршруты вели из Заиорданья к Газе и Эль-Аришу через Курнуб (Мамшит), Авдат, Халуцу или через Рас-ан-Накеб, Кунтилу, Куссейму.

Затем богатство и время сломили набатеев, и они осели на земле, построили города, создали сельское хозяйство в пустыне и вырубили из скалы столицу – город Сэла (Петра).

В Петру ведет узкое ущелье, Сик-Муса, с километр длиной, шириной десять метров. Стены его уходят прямо в небо. Оно похоже на трещину в гигантском грецком орехе. Не дай бог оказаться здесь во время дождя: как и в ущельях Иудейской пустыни, от бурного паводка не убежишь. В 1963 году тут, в сердце пустыни, утонуло 28 человек.

То справа, то слева возникают первые набатейские монументы: триумфальная арка, гробницы, высеченные в скалах. И вдруг за поворотом – дворец из розового камня, Казна Фараона, не то усыпальница царя, не то римский храм. Это самое известное здание Петры. За поворотом горы расступаются, и мы оказываемся в долине Вади-Муса. Здесь, далеко в горах, набатеи и построили свой удивительный город.

Самые замечательные памятники Петры – это Ад-Дейр, напоминающий Казну, вырубленный в скале римский театр, улица с колоннами Кардо, многие гробницы, напоминающие современные им гробницы в долине Кедрона, в Иерусалиме. Меня больше всего потряс эдомитский жертвенник высоко в горах, где можно увидеть, как выглядели высоты Святой земли до их разрушения очередными борцами с местной религией.

По всему Негеву, заметенные песком, торчат руины древних городов – следы хорошего, мокрого и мирного тысячелетия в истории пустыни, когда ее осваивали местные жители. Типичный город тех времен, Эр-Рухейба, стоит на узкой продольной дороге, зажатой между двумя массами ползущих барханов, песками Хальсы и песками Шунры. Одно время его отождествляли с Реховотом, но сейчас большинство ученых считает, что древнее имя не сохранилось в новом бедуинском названии. У самой дороги – огромный, глубокий колодезь. Даже летом в нем есть вода. Голуби свили себе гнезда в дырах его каменного сруба. С обеих сторон дороги видны большие водосборники с полуобвалившимися сводами. Это цементированные пещеры, посреди которых сохранилась поддерживающая свод перегородка, превращающая дождевую яму в подобие двухкомнатной квартиры.

Выше, на холме, – руины города. В центре – следы небольшой церкви, но чуть к северу, там, где кончаются развалины плотного ядра Эр-Рухейбы, стоит большой собор, один из самых крупных и роскошных в Негеве. Это базилика с просторным атриумом и тремя апсидами. Под алтарем ее, как и в соборе Рождества в Вифлееме, скрывается крипта-пещера, в которую спускаются с одной стороны и из которой выходят в другую сторону. Видимо, там, внизу, покоились мощи святого, возможно св. Сергия. Наверху – красивая купель, ведь набатеи со временем приняли христианство и стали обычными гражданами Византийской империи.

Сейчас даже трудно понять, как набатеи добывали себе пропитание, откуда взялось у них столько богатств, что хватало на строительство городов и церквей. Ведь в наши дни Негев гол и наг. Набатеи действительно умели выращивать злаки и овощи в пустыне. Они заметили, что, если перегородить вади плотиной, выше плотины останется хорошая, плодородная, сырая земля, особо пригодная для посадок. Так они начали выращивать виноград. И огромный винный пресс в сухом русле Атадим, на новой дороге Цеэлим – Ревивим, свидетелем тому, что здешняя лоза приносила сочный плод.

Набатейско-византийские руины разбросаны по всему Негеву. На самой границе с Египтом расположена Ауджа-эль-Хафир – руины города Нисана (Ницана). Они находятся на двуглавом холме, и к ним ведут прочные ступени работы древних мастеров. Обвал очистил от пыли и песка холм, сверкающий белизной, как Тель-эс-Сафи, с востока. Наверху есть крепость, к северу от нее – небольшая церковь с купелью, колоннами, алтарем. В ней были найдены «папирусы Ницаны» – основной источник наших знаний о быте набатейско-византийского Негева. Возле нее – глубокий колодец, выложенный камнями, со ступенями для спуска. На вершине пониже, к юго-западу, – руины еще одной церкви. Ауджа пострадала, когда израильские саперы подорвали крепость, чтобы в ней не могли укрыться «инфильтранты».

Другой набатейский город – Шивта – лежит на полпути между Ауджей и Бир-Аслуджем, с его древним священным деревом. Здесь три церкви, все три расположены за пределами наиболее древней части города. В самом центре – большой водоем, к которому ведут канавы для сбора дождевой воды. Самая старая – южная церковь, возле водоема, с нишами для святых мощей, большой купелью в форме креста и маленькой купелью для крещения младенцев. В ней же – михраб. После победы ислама церковь стала мечетью, но, по мнению археологов, тут продолжали служить и церковные службы. На площади перед северной церковью – большое точило. Северная церковь – базилика, отделанная белым мрамором. В ее боковых нефах – ковчеги для мощей святых. В центре торчит обломок столба, на нем когда-то стоял святой столпник.

Возле Шивты лежит Хирбет-эль-Масрефа, руины на высоком холме. Лоуренс Аравийский исследовал их и пришел к заключению, что тут находился один из монастырей Шивты.

Халупа (Халса) куда менее раскопана, и среди барханов можно увидеть несколько камней и, возможно, следы театра. Отсюда ведет дорога – только для джипов и верблюдов – на Эр-Рухейбу.

Самые большие и частично реконструированные города набатеев в Негеве – Авдат и Мамшит (Курнуб). Они превращены в парки с табличками, стрелками и, увы, платой за вход.

Самое мокрое место в Негеве – источники Авдата. Их три, самый верхний бьет на краю высокого обрыва, «сухого водопада» в Вади-Цин. Средний, Эйн-Авдат, напоминает Эйн-Кельт, но вода его куда холоднее. Третий, Эйн-Мор, пересыхает в начале лета. Это ущелье – приятное место, которое, как и всё в Негеве, напоминает Иудею, но куда круче: Негев относится к Иудее, как Иудея – к Побережью. Еще меньше воды, еще больше трудов по ее сохранению, еще вольнолюбивее население, еще меньше свободы. Все достижения монахов Иудейской пустыни меркнут по сравнению с чудесами набатеев, превративших пустыню в сад.

И несчастья Негева, и безрассудность его судьбы горше судьбы Нагорья. Приволье Негева (и всей Палестины) окончилось с падением династии Омейядов. Сельское хозяйство погибло, набатеи вспомнили о своем пустынном прошлом, пустыня возвратилась в первозданное состояние. К началу XX века в Негеве снова обозначился подъем. В 1930-х годах евреи купили тут несколько тысяч дунамов земли у бедуинов. На ней были основаны сельскохозяйственные поселения, и это произвело большое впечатление на ООН и на мировую общественность.

Когда ООН стала готовить раздел Палестины, специальная комиссия приехала и в Негев, в кибуц Ревивим, и увидела цветущий сад: розы и лилии, нарциссы и георгины цвели на желтом песке. «Это чудо! – воскликнули члены комиссии. – У евреев цветет пустыня!» И по подготовленному ими плану раздела евреи получили весь Негев с его 100 тысячами бедуинов и 11 еврейскими поселениями. А цветы завяли – они были куплены на базаре в день приезда комиссии и воткнуты в песок.

И здесь сработал тот же способ исправления демографии: из 100 тысяч бедуинов 90 бежало, было изгнано, откочевало и не получило разрешения вернуться. В Негеве осталось только 10 тысяч бедуинов – 10 % первоначального населения. Сразу вслед за этим победители согнали оставшихся бедуинов в резервацию вблизи Беэр-Шевы и запретили им кочевать за пределами «черты оседлости» – саяга на иврите.

Зеленая трава в русле Лавана сохнет впустую, а овцы бедуинов гложут голые холмы у Димоны. И тут никакого смысла в изгнании и захвате не было. Немногие сельскохозяйственные еврейские поселения оказались крайне дорогими, в них были вложены такие деньги, что с ними и впрямь зацветет любая пустыня. К югу от Мертвого моря в Негеве живет около трех тысяч евреев – ради чего и были изгнаны бедуины.

Как и в Нагорье, в Негеве построены городки развития – несчастливые места для несчастных людей. Лимона, Иерухам, Беэр-Шева, Нетивот, Сдерот, пыльные, с объеденными козами деревьями, текстильными заводами, безработицей, ненужные всем, в первую очередь – их обитателям. Это, пожалуй, худшее место, куда попали восточные евреи в Израиле. Оно стало двойным источником бед – и для вытесненных, и для вытеснивших. Вытеснившие – бедные марокканские евреи – страдали тут больше, чем где бы то ни было. Вытесненные – бедуины – продолжают страдать. Власти не признают их прав на землю, хотя Еврейское агентство покупало у бедуинов землю в дни британского мандата.

У них постоянно отбирают пастбища под новые военные базы и аэродромы. Когда они пытаются загнать овец на свои традиционные выпасы, в дело вступает Саерет ярука, «зеленые зондеркоманды» – специальные военизированные отряды, славящиеся беспощадной жестокостью. Они совершают гнусные преступления, за которые по закону Торы и Корана следовало бы казнить, – засыпают колодцы в пустыне, отбирают козу от козлят, выкорчевывают посевы и рубят деревья. Когда бедуины пытаются противиться, по ним открывают огонь. В последние годы от их пуль погибло несколько женщин.

Интересные линии судеб скрестились в Негеве, с его обездоленными бедуинами и несчастными восточными евреями из городков развития. Возможно, если бы не бедуины, не возникло бы и Государства Израиль. Одним из рьяных поборников декларации Бальфура[41] и сторонников сионистского поселения в Палестине был легендарный Лоуренс Аравийский, друг бедуинов.

Лоуренс, востоковед и классицист по образованию, исходил в юности Сирию и Палестину, собирая материал для диссертации о замках крестоносцев. Он потрясал всех своей выдержкой, забирался в глухие деревни, пересекал пустыни без денег и слуг. Отстреливался от бандитов, просил еду в деревнях и учил арабский. Он был предшественником Глабба-паши и Орда Уингейта одновременно. В те дни, до Первой мировой войны, можно было любить и бедуинов, и сионистских поселенцев. В Палестине Лоуренс встретил евреев. Позднее он описывал их так:

В долине Иордана [видимо, речь идет о Тиверии. – И. Ш.] ученые мужи Израиля избрали себе образ жизни, подобающий стране, а новоприбывшие, взявшие за образец Германию, завели странные обычаи, и странные посевы, и европейские дома на земле Палестины, слишком немощной и бедной, чтобы воздать им за их усилия. Но все же земля их терпела. Галилея не выказывала той неприязни к еврейским колонистам, которой так отвратительно отличалась соседняя Иудея. В Иудее же жили немецкие евреи, говорившие по-немецки или на идиш, не выносившие контакта с чужими, некоторые из них – крестьяне, большинство – лавочники, самая чужеродная часть населения страны.

Позднее Лоуренс нашел себе место в английской военной разведке и провел рекогносцировку Синая и Негева. Тут он встретился с бедуинами и полюбил их:

Бедуин, рожденный и выросший в пустыне, принял всей душой ее наготу, слишком суровую для жителей зеленого мира, и оказался совершенно свободным. Он утратил узы вещей, удобства, все излишнее и приобрел личную свободу, граничащую с голодом и смертью. Мир семитов не знает полутонов. Это люди основных цветов, черного и белого, видящие лишь контуры мироздания. Люди догмы, они презирают сомнения, этот терновый венец нашего века. Они знают лишь правду и неправду, веру и неверие, без наших оттенков и полутонов. Они воспринимают дар жизни как нечто непреложное, самоубийство для них невозможно и смерть не беда.

Врагами бедуинов, в его глазах, были в первую очередь феллахи, а во вторую – горожане, которых он не любил. Он писал об «угрюмых и мрачных палестинских крестьянах, дурнее феллахов Северной Сирии, жадных, как египтяне, и духовно несостоятельных». Он верил, что евреи защитят бедуинов от феллахов и от торговцев, и поэтому всем своим авторитетом, приобретенным во время арабского восстания в Хиджазе, поддерживал сионистское дело и декларацию Бальфура, да так, что даже преклонявшийся перед ним Редьярд Киплинг назвал его «жидолюбом». Трудно сказать, насколько повлияла позиция Лоуренса на решения британского правительства, но вес у Лоуренса – кавалера ордена Бани, эмира Мекки – был немалый. Это было за много лет до того, как Бен-Гурион сформулировал новую израильскую политическую доктрину: «Неважно, что говорят гои, важно, что делают евреи». В те дни позиция иноверцев еще что-то значила.

Трудно, пожалуй, во всей истории найти пример большей ошибки, чем ошибка Лоуренса. Израильтяне не только не защитили бедуинов от феллахов – они изгнали большинство кочевников из Негева и не пустили обратно, а оставшихся загнали в резервацию. В то же время в Трансиордании положение бедуинов улучшилось, и они ужились с феллахами.

Еврейские поселения так и не продвинулись дальше к югу от линии Беэр-Шева – Рафах, так что экспроприация бедуинов была не только жестокой и антигуманной – она была ненужной.

И, пожалуй, характерно, что именно на этих сухих землях вырос серебряный купол ядерного центра близ Димоны – новый и страшный источник будущего зла. Израильские правительства всегда скрывали, что именно происходит в «ядерном исследовательском городке». Иностранные комиссии туда не допускаются, охраняющим центр частям ПВО дан приказ сбивать любой самолет, оказавшийся в этом районе. Израиль отрицает, что у него есть ядерное оружие, хотя в мире уже давно сложилось мнение, что в Димоне делают ядерные бомбы.

Эта догадка получила косвенное подтверждение, когда техник ядерного центра Мордехай Ваануну – что символично, марокканец из городка развития в Негеве – выступил с разоблачениями на страницах лондонской «Санди таймс». По его словам, Израиль располагает десятками ядерных бомб. Народ Израиля никогда не имел возможности высказаться, желает ли он размещения ядерного оружия на своей крошечной территории. Власти, само собой, отрицали факт наличия бомб. Ваануну сделал полезный шаг, дав возможность израильтянам выступить против ядерного оружия.

Создание ядерного оружия – это заговор против народа, который хранился в тайне не от внешнего врага, а от граждан страны. Это типичный пример того, как правящая военно-политическая верхушка принимает антидемократические решения. В израильском парламенте никто, кроме двух-трех министров, не знает, что происходит в этой области. Речь не идет о технических и тактических аспектах, которые правомерно засекречивать, но о политике и стратегии. Но ни одна партия не выступила за немедленную ликвидацию ядерного оружия, за привлечение к ответственности тех, кто создал запасы бомб на земле Палестины, за проведение международной инспекции в Димоне. Вместо этого Ваануну дружно объявили изменником. С ним поступили так, как, по общему убеждению, поступали с перебежчиками КГБ и болгарская контрразведка. Не было такой грязи, которой не облили бы его патриотические журналисты, не было такого удара, который бы ему не нанесли. Чтобы смять кампанию в его защиту, даже распустили слух, что он агент израильской разведки.

Он был похищен, видимо в Италии, в нарушение международного права и привезен в Израиль. Немногие израильтяне возражали против этого беззакония, против очевидного разбоя властей, по двум причинам. Израилю, постоянно нарушающему нормы международного права своими рейдами и налетами на арабские села в Иордании и Ливане, изгнанием мирного населения, затянувшейся оккупацией, сама идея права, основанного не на мощи государства, а на обычае стран и народов, права без санкций и без дивизий непонятна и чужда. Хотя во многих случаях нарушения международного права можно было понять и простить – как при освобождении в 1976 году израильских заложников в аэропорту Энтеббе, в Уганде, – они приучили израильтян относиться с легкостью к самому факту нарушения чужого суверенитета и пиратству. А это, в свою очередь, подталкивает настоящих и будущих врагов Израиля к борьбе без правил.

Вторая причина – культ государства, дух этатизма, господствующий и по сей день в израильском обществе. Он резко ограничивает возможности критики.

В коротком рассказе Хэмингуэя «Мотылек и танк» (аналогичный эпизод появляется и в пьесе «Пятая колонна») весельчак с водяным пистолетом брызжет водой в лица завсегдатаев кабака в дни блокады Мадрида, и вскорости один из них, не в силах вынести вид направленного на него игрушечного пистолета, разряжает в шутника настоящий кольт. Израиль, со своими настоящими атомными бомбами, крошечное ядерное государство с восьмимиллионным населением, может оказаться таким мотыльком. Это только вопрос времени, когда тот или иной член ядерного клуба нанесет по нему удар. Своим налетом на ядерный реактор в Багдаде Израиль узаконил подобные удары. В результате маленькая страна ключей и замков может просто уйти в небытие. И это, пожалуй, самая большая опасность, угрожающая сегодня Израилю, но и легче всего устранимая – путем полного ядерного разоружения и отказа от использования ядерной энергии в любых целях – как мирных (чреватых Чернобылем), так и военных (оборачивающихся Хиросимой).

А если нет… На краю Негева, там, где находится Асфальтовое (Мертвое) море, в котором набатеи отлавливали куски битума на продажу, когда-то стояли, по преданию, города Долины, Содом и Гоморра. Это мертвые места, где горячие ключи бьют в горах и соляные столпы дают почву воображению. Глубокие пещеры кроются в горных недрах, и самые большие среди них – в Святой земле. Здесь добывают минералы из самого соленого озера в мире. От древних городов не осталось следа – ни на земле, ни под водой. Таким может быть будущее Израиля, которое готовят ему создатели ядерного центра Димоны.

Глава XXXI. Пророк Кармила

Гора Кармил – северо-западный отрог Самарийских гор. Зеленая, лесистая, малонаселенная, она тянется на многие километры, от Кесарии до Хайфы. Узкая дорога идет по хребту Кармила и проходит через два больших друзских села – Далие и Усфие. Далие (или Далиет-эль-Кармил, чтобы отличить от других одноименных сел) славится своей живописной главной торговой улицей, где друзы открыли с десяток ресторанов и множество магазинов. Их разноцветные штаны, рубашки, сумки пользуются спросом у хиппующей молодежи, и не только у нее – я пишу эти строки, надежно облаченный в просторные шаровары из Далие.

Друзы перебрались на Кармил 300 лет назад из своих родных Ливанских гор, Джабль-эль-Друз, и прижились. Это народ обособленный, скрытный, сложившийся давным-давно, особо не льнущий к другим. Их странная религия – крайний толк шиитского ислама – мало кому известна. О ней ходили разные слухи, поскольку даже обычные друзы не знают ее основ. Только посвященным рассказывают старцы, во что и как веруют друзы. Поэтому обычные друзы практически атеисты. Они даже не бывают в хилее, как называются молитвенные дома друзов. Это помогло друзской молодежи стать солдатами Израиля и снискать себе среди палестинцев худую славу особенно жестоких угнетателей.

Друзы практикуют диссимуляцию, то есть скрывают свою веру, как и многие шииты. Среди мусульман они ведут себя как мусульмане и ходят в обычные мечети, как шиитские, так и суннитские. В еврейской среде подчеркивают, что они не мусульмане, о нет! Благодаря этому они легко уживаются с соседями и в галилейских селах живут бок о бок с христианами, мусульманами и иудеями.

Пройдя через друзские села, дорога продолжает вилять по хребту меж оливковых рощ и – весной – цветочных ковров. Под оливами сидят крепкие друзы и продают свое оливковое масло, козий сыр лабане и тонкие, как папиросная бумага, лепешки. В том месте, где захочется остановиться, спешиться и упасть среди цветов, на восток уходит крутая дорога на Эль-Мухраку.

Эль-Мухрака, высота, нависающая над Вади-Милек, считается местом борьбы пророка Илии со жрецами Ваала. Библия связывает этот эпизод со страшной трехлетней засухой, погубившей множество народу. Ведь в Палестине засушливый год – большое бедствие, нет у нас рек и озер, и если сомкнутся хляби небесные, умирают овцы и люди. Два года засухи сушат почти все источники, после трех сухих лет мало где останется вода для питья и погибнут все посадки. Такое нечастое явление, как трехлетняя засуха, врезалось в коллективную память Палестины. Какой бог спасет жителей страны – этот вопрос решался на высотах Мухраки.

Пророк Илия, которого Библия считает современником израильского царя Ахава, видимо, был богом Кармила. Редакторы Библии, стараясь гармонизировать старинные предания со своими представлениями, превратили бога Илию в пророка, защитника Бога Израиля, известного под двумя именами, Яхве и Элохим. Эти два имени, по-видимому, соответствуют двум древним богам, богу кочевых племен Яхве и композитному богу Элохиму. Немецкие исследователи Библии XIX века делили текст Писания на два прототекста – связанный с Элохимом и посвященный Яхве. Отождествление этих двух богов является основой иудаизма, и литургия Судного дня завершается семикратной инкантацией «Яхве – это Элохим». Имя пророка – Элия, или Элияху, – производное из имен этих двух богов, Эл и Я, или Яху, бог в северном и южном диалектах древнееврейского языка.

Превращение древнего бога в пророка или героя – нередкое явление. Так, по хронике Авраама Закуто, основывавшейся на средневековых и античных историях, Юпитер воцарился в 37 году от рождества Авраама, а Минерва, младшая сверстница Исаака, царила в 3342-м от сотворения мира. «Она была мудра, вершила чудеса, знала математику, и ее называли "деуса", богиня», – пишет Закуто. Илия, несущийся по небу на огненной колеснице, похож на богов-громовержцев древнего мира. Как мы уже отмечали, если римляне называли Зевса Юпитером, то палестинские христиане связали Илию с Георгием Победоносцем, а мусульмане – с эль-Хадром.

В эллинистические времена бога Кармила отождествляли с громовержцем Зевесом. В пещере на мысу, отделяющем Хайфский залив от открытого моря, стоял оракул бога. В 69 году сюда пришел генерал Веспасиан, командовавший римским экспедиционным корпусом в Палестине. Он получил незадолго до этого тревожные вести из Европы: после смерти императора Нерона в Риме началась чехарда вокруг престола. Легионы выдвигали своих полководцев, Гальбу сменил Отон, а того – Вителлий. За Веспасианом стояло железное воинство, мощь Востока от Египта до Сирии. Он считал себя не хуже прочих, и уж точно не хуже Вителлия. Но перед решительным броском за море генерал решил обратиться к оракулу, и оракул дал «добро». Веспасиан рискнул и победил, основав династию Флавиев.

Сегодня на мысу культ Илии отправляют в двух пещерах – нижней и верхней. Нижняя, Мрарет-эль-Хадр, видимо, служила приютом оракулу, стала христианской церковью в византийские времена, а затем вместе с населением страны перешла в ислам. Евреи тоже приходили молиться и участвовали в праздниках эль-Хадра – Илии. Но после 1948 года пещера перешла под еврейский контроль, и по субботам ее запирают на замок. В глубине пещеры – келья, малая пещера, традиция осеняет ее особой святостью: в ней жил Илия, а в большой пещере собирались его ученики. Пещера окружена обширным двором, и там еще витает дух древнего культа. Ашкеназы здесь не бывают, а восточные евреи устраивают трапезы.

Католики избрали верхнюю пещеру, и она стала криптой замечательной барочной церкви Богоматери Кармила. На ее своде изображены Илия и Святое Семейство. С 14 по 20 июля происходит большое паломничество палестинских католиков, а также православных и мусульман. Церковью было и прекрасное здание на самом мысу, захваченное израильским флотом. Над ним по-прежнему виден крест, осеняющий радары. Это здание – загородный дворец паши, возведенный на месте старой церкви, – вернулось кармелитам, а затем снова было конфисковано. Его уникальное положение на месте исторического маяка, указывавшего путь мореплавателям древности, дало всему мысу и монастырю красивое имя Стелла Марис, Звезда Морей. Но это не единственное место, избранное католиками.

В Средние века возник мощный орден монахов-кармелитов, сохранившийся и поныне. Во времена крестоносцев латинские монахи поселились у источника Илии в Вади-ас-Сиях, сказочном месте, которое нетрудно посетить. На машине можно проехать мимо палестинских ветхих домов почти к самому источнику, находящемуся выше английского военного кладбища и ниже ахмадийского села Кабабир, с его двойным минаретом. Само ущелье выточено в белоснежном камне, источник бьет из туннеля, и его вода собирается в неглубоком бассейне. Рядом с источником – руины монастыря и церкви крестоносцев, сохранившиеся на удивление хорошо. У входа в вади я нашел запись о субботнике по уборке ущелья, проведенном пионерами Св. Георгия, этого двойника Илии.

Илию зачастую изображают с вороном, птицей бога Одина и Аполлона. Библия объясняет это тем, что вороны кормили Илию, когда он проводил долгое время в уединении в пещере. Грейвз предлагал интересный подход: не изображения иллюстрируют мифы, но мифы объясняют изображения, более древние по происхождению. С этой точки зрения проще видеть в мудром вороне атрибут бога Илии. В монастыре Преподобного Георгия Хозевита, в ущелье Кельт, тоже показывают пещеру, где Илию питали вороны. И вот почему: хотя монастырь назван в честь Георгия из Хозивы, а не Георгия Победоносца, имя одержало победу над подробностями. Раз Георгий, значит, Илья и вороны.

Но вернемся на Мухраку, где Ваал, старый местный бог, противостоял богу Илии, принадлежавшему к новому поколению богов. Так Зевс боролся с титанами. Состязание богов происходило в присутствии царя Ахава. Сначала жрецы Ваала пытались своими заклинаниями воспламенить дрова на жертвеннике, но безуспешно. Наступил черед Илии. Он требует облить дрова водой, а затем ударом молнии (недаром он носится по небу на огненной колеснице) зажигает их. («Водой? Это был чистый керосин!» – предлагает свое объяснение Марк Твен.) После победы Илия спустился вниз, на курган Касис (Тель-Касис), убил всех жрецов Ваала и бросил их трупы в речку Кишон. «С тех пор она так смердит», – добавляют израильские гиды.

Речка Кишон и впрямь смердит, но не только от трупов жрецов. Сюда сбрасывают сточные воды оборонные предприятия, вода насыщена редкоземельными металлами, от цезия до стронция. Выше уже говорилось о том, как отборная израильская часть подводников – шаетет – проводила учения в устье Кишона. Многие потом заболели раком и умерли, уцелевшие подали в суд и добились компенсации от армии.

Немало комментаторов и набожных людей пытались объяснить и оправдать кровожадную расправу над жрецами Ваала, которая не вписывается в наши представления о морали. Чтобы не впасть в смертный грех апологетики, скажу лишь, что мораль «старого Израиля» далека от христианской морали, как мы могли заметить на примере с Амалеком. Старая мораль – это проповедь тотальной покорности Богу и тотального джихада по отношению к неверным. Произраильские комментаторы приписывают эту концепцию мусульманам. В таком случае им следовало бы признать, что Илия и Самуил были мусульманами. Мусульмане готовы согласиться с подобным подходом и относят этих двоих к числу сорока пророков ислама. Но ислам – как до него поздние пророки и Новый Завет – значительно смягчил жесткость Ветхого Завета.

В сложнейших духовных структурах – религиях – есть десятки и сотни слоев и направлений. Попробуйте заглянуть в регистр вашей операционной системы. Вы увидите там сотни файлов, назначение которых вам непонятно. Уберите или измените один из них, и система рухнет. Религия куда сложнее «Виндоуза» и «Линукса». Она содержит редко используемые файлы, которые для чего-то нужны. К их числу относятся файлы «джихад», «Амалек», «уничтожение безверного города», «убийство блудного сына», «убийство пророков Ваала». В Библии можно найти немало таких скрытых кровавых файлов. К невмешательству в эти скрытые файлы еврейской операционной системы призывали учителя Закона и оговаривали свою позицию фразой «сейчас таких нет и быть не может». Знайте, что они есть, и не трогайте.

Рассказ о гибели жрецов Ваала является лишним подтверждением версии о божественности Илии. Богу Кармила, молниеносцу и громовержцу, местному Зевесу, несущемуся на огненной колеснице, больше подходит этот подвиг, нежели пророку. Редакторы Библии вплели этот рассказ о завершении великой засухи в свое повествование и превратили бога в пророка, но мы можем провести и обратный процесс.

Общее происхождение иудаизма, православия, латинского христианства, обеих ветвей ислама создают у нашего современника иллюзию очевидности монотеизма. Люди говорят об «одном Боге» и высокомерно глядят на политеистов. Но это культурная аберрация, и только. Как и другие распропагандированные религиозные воззрения наших дней: ленинизм, маоизм, чикагский монетаризм Милтона Фридмана и его вариант, вера в стихию рынка у русских интеллигентов начала 1990-х годов, монотеизм только кажется единственно возможным и единственно верным учением. Если призадуматься, Гомерово видение мира более адекватно действительности. Куда легче и логичнее объяснить беды и спасение, катастрофы и процветание взаимодействием нескольких богов, нежели переменой настроения одного-единственного Бога.

Для того чтобы объяснить, почему хорошему человеку плохо, а плохому – хорошо, монотеизм вынужден вводить гипотезу загробной жизни, в которой всем воздастся по заслугам. Буддизм объясняет это реинкарнацией и расплатой за грехи в прошлой жизни, а политеисты истолковывали проще – вмешательством небесных заступников или противников. При таком объяснении нет нужды в загробной жизни или метемпсихозе. И древняя история (долгая осада Трои), и новая (противостояние России и Запада, мировые войны, холодная война) куда лучше поддаются интерпретации с позиций политеистических, как борьба благоволящих троянцам богов с покровителями ахейцев или конфликт православного Христа с откормленным американским Маммоном.

Евреи, хоть и провозглашают единобожие, чтят только своего племенного бога, Бога Израиля. Прочих богов они не почитают, но реальность их отрицают не всегда. Так, израильтяне стараются наносить удары по врагам в праздник Пурим, когда еврейский Бог особенно силен. С этой мыслью мы сталкиваемся всё чаще и чаще: еретический польский философ Марек Глогочовский предложил идентифицировать еврейского Бога с Маммоном и приписал низвержение «храма Маммона» в Нью-Йорке лично Аллаху. Катастрофы и стихийные бедствия без политеизма разумно не объяснишь. Библии пришлось вводить Сатану (в Книге Иова) как бога поменьше. Еврейские каббалисты вернулись к развитому политеизму.

Ощущая неадекватность монотеизма, православные и католики дополнили почитание Троицы культом святых, а Даниил Андреев счел нужным создать неоолимпийскую систему уцраоров – духов, олицетворяющих государство. Сейчас, когда европоцентризм XIX века отошел в прошлое и мы столкнулись с политеизмом развитых народов: японцев, китайцев, индусов, стало легче понять и политеизм древних.

С крыши здания Мухраки открывается сказочный вид, с лихвой окупающий малую плату за вход. Во дворе стоит статуя Илии с мечом в руках и длинным библейским текстом на постаменте. Но самое главное в рассказе о сражении богов – его эпилог.

Илия приказывает мальчишке залезть на высокое дерево, и тот сообщает сверху: «Вижу облачко величиной с ладонь!»

Это облачко, которое несет благодатный дождь и напояет землю, предвещает, по традиции кармелитов, пришествие Девы Марии. Она действительно приходит на Кармил по пути из Египта в Назарет. Всюду, где на Кармиле есть пещеры Илии, на Стелла-Марис и в Вади-Сиях, традиция указывает: тут останавливалось Святое Семейство. Замечательное изображение Святого Семейства с хорошеньким мальчишкой Иисусом между Пресвятой Девой и Иосифом можно увидеть на куполе кармелитской церкви Стелла-Марис.

Глава XXXII. Дева и ангел

Нижняя Галилея, приятная страна невысоких холмов, лежит к северу от Нагорья, отделена от него длинным коридором Долин. В центре Нижней Галилеи – Назарет, самый большой арабский город к западу от «зеленой черты».

Собственно говоря, к западу от «зеленой черты» он оказался в результате войны 1948 года. По решению ООН о разделе Палестины Назарет должен был войти в палестинское государство, но израильтяне завоевали его, а по перемирию 1949 года вся Галилея отошла к Израилю. Тем не менее палестинцы Галилеи в большинстве остались в своих домах, хотя и тут есть трагические руины сел, вроде Сефории или Икрита, о которых мы говорили ранее.

Завоеватели собирались изгнать жителей Назарета, однако американский еврей, занимавший важный пост в израильской армии, сумел предотвратить изгнание, и жители Назарета остались в своем городе. Назарет – живой, энергичный город, довольно процветающий и современный. На главной улице продают, возможно, лучший фалафель в стране, и базар дешевле иерусалимского.

В Назарете коммунистический муниципалитет, как в Неаполе; даже мэр города, маленький усатый и бодрый Тауфик Зияд, похож на итальянского коммуниста, подлинно народный, веселый, дерзкий. (Тауфик Зияд погиб в автокатастрофе в 1994 году. Назарет остался коммунистическим.) Зияд – неизменный член кнессета, где он, впрочем, редко бывает: занят городскими делами. Из всех депутатов-коммунистов он самый привлекательный, живой, за словом в карман не лезет. Однажды в парламенте тогдашний премьер-министр Шимон Перес сказал: «Как можно вести переговоры с ООП, если у них внутренние разногласия решаются оружием?» – имея в виду убийство Сартауи[42]. «Как насчет Арлазорова?»[43] – бросил Зияд с места, и весь зал покатился со смеху.

В Назарете понимаешь, что израильские коммунисты не «агенты Москвы», но подлинная живая партия Палестины. Она довольно умеренна, и радикальные палестинские группы обвиняют ее в сотрудничестве с сионистами. Компартия признает право Израиля на существование и молчит о возврате беженцев 1948 года, но ее влияние среди евреев невелико. Еврейский политический истеблишмент бойкотирует Раках[44], и сионисты-социалисты не решились в 1984 году составить правительство, опирающееся на коммунистов. Но среди палестинцев – граждан Израиля («израильских арабов», как их называют сионисты) коммунисты играют важную, если не главную роль.

Коммунистом был и отпетый в назаретском соборе Благовещения православный палестинский писатель Эмиль Хабиби. Он был погребен в Хайфе, и на его надгробии выбита составленная им самим эпитафия: «Остался в Хайфе». Тонкий художник, Хабиби подытожил в этих словах важную часть своей жизни. Ведь его поколению, как Алисе в Стране чудес, приходилось прилагать много усилий, чтобы остаться на одном месте. Наряду с Тауфиком Зиядом, он стал пророком «оставания», по-арабски – цумуд.

После изгнания 90 % коренного палестинского населения уцелевшие 10 %, отцы теперешних «израильских арабов», оказались под страшным прессом военных властей, стали жертвами дискриминации. У них конфисковывали земли, разрушали дома. Они не могли выйти из деревни без пропуска, подписанного еврейским комендантом. Но еще хуже было моральное давление. От них требовалось ежечасно демонстрировать свою преданность еврейскому государству, построенному на руинах Палестины и на могилах их близких. От них требовалось сотрудничать с органами госбезопасности. За отказ они шли на пытки или в изгнание.

Не удивительно, что целое поколение было сломлено. Когда в 1967 году Израиль завоевал остаток палестинских земель, встреча родичей с двух сторон «зеленой черты» оказалась непростой. Вольные палестинцы поначалу видели в своих израильских собратьях изменников, коллаборационистов. Те и сами не знали, как объяснить свою позицию. Хабиби спас честь израильских палестинцев: он дал идеологическое обоснование их пассивной борьбе. Она получила название цумуда. Остаться на родине, удержаться вопреки всему было настоящим подвигом, сказал Хабиби. Оставшиеся хранили память Святой земли, память древней Палестины, память ее разоренных сел, память народа.

Выше мы уже приводили отрывок из лучшего романа Хабиби, «Опсимист». Герой его, профессиональный цумудист, маленький человек, насмерть запуганный репрессивным сионистским аппаратом, ставший свидетелем гибели арабской Палестины и сотен сел Галилеи, готов унижаться перед новыми еврейскими правителями, махать израильским флагом, представляться идиотом, как Швейк, лишь бы удержаться на родине.

Мне он напомнил моего дядюшку Якова, московского инженера. Дядя Яков исхитрился не сесть в дни Сталина, остался на своем месте в главке, когда вокруг рубили головы. Но он всего боялся. Даже ночью жене на ушко не смел сказать того, что думал. В ГУЛАГ он не попал, но его опалило ужасом сталинской опричнины.

Опсимист родился в зажиточном селе Тантура, возле кургана древнего Дора. Тантура, славившаяся своими арбузами, как Яффа – апельсинами, погибла в 1948 году. На ее руинах построен кемпинг Нахшолим.

Сын Опсимиста бросает в лицо родителям слова, вполне понятные моему диссидентскому поколению:

Я с детства слышал только ваш шепот. Когда я пошел в школу, вы меня предупредили: «Держи язык за зубами». Когда я рассказал вам, что подружился с учителем, вы меня предупредили: «Может, он следит за тобой». Когда я проклял тех, кто разрушил Тантуру, вы прошептали: «Не болтай лишнего». Я пел под душем, и отец мне крикнул: «Не пой эту песню. У стен есть уши. Надо быть поосторожнее». Хочу хоть раз в жизни не быть осторожным. Ведь я задыхался!

Он обороняется от израильских солдат на руинах Тантуры. В конце книги Опсимист возвращается на берег Тантуры и разговаривает с еврейским мальчиком.

Мальчик спросил меня:

– Дядя, на каком языке вы говорите?

– На арабском.

– А с кем?

– С рыбкой.

– А что, рыбка понимает только по-арабски?

– Это старая рыбка. Она жила здесь, когда тут еще были арабы.

– А маленькая рыбка понимает иврит?

– Она понимает и иврит, и арабский, и все другие языки. Ведь моря друг с другом соединяются. В них живут всякие рыбы.

Так выглядела мечта Хабиби о Палестине – море, в котором живут всякие рыбы. В Израиле его книги были переведены на иврит (молодым израильско-палестинским писателем Антоном Шамасом) и инсценированы. Монопьесу «Опсимист» исполнял замечательный актер Мухаммад Бахри, голубоглазый красавец с сухощавым интеллигентным лицом.

Кроме коммунистов «израильских арабов» пытались привлечь на свою сторону левые сионисты. Неудача этих попыток понятна, если рассмотреть их детище – арабско-еврейский институт «Гиват Хавива».

Идея «Гиват Хавивы» прекрасна (на фоне полного апартеида в школьном образовании): арабские и еврейские дети растут и учатся вместе, говорят по-арабски и на иврите. Израильская армия дает еврейским ученикам «Гиват Хавивы» отсрочку на год для завершения занятий: после школы ученики идут вместо армии в Службу безопасности. Иными словами, пока еврейско-палестинский конфликт не разрешен, такие школы могут только выпускать лучших шинбетников[45]. Это, конечно, трагедия для учеников, и для учителей, и для левых социалистов, с их добрыми намерениями. Ее предвосхитил Киплинг, герой которого Ким обречен был шпионить за индусами.

Смущенные арабским монолитом Галилеи, израильтяне решили построить рядом с Назаретом еврейский городок. Так возник Верхний Назарет. Такие города не могут быть удачными. Города должны расти естественным образом – как деревья, как цветы, как жемчуг. Искусственные жемчужины редко получаются столь же прекрасными, как натуральные. Городу нужен тыл, сельская периферия, а этого не было у Верхнего Назарета и других возникших таким же образом городов Израиля.

Бывает, что город основывают из стратегических соображений. Так возникли Санкт-Петербург, Кесария, Александрия, великие порты. Но у Верхнего Назарета подобного потенциала не было – как и у Афулы, Бейт-Шеана, Мигдал-ха-Эмека, Шломи, Маалота. Все эти города были застроены без всякой связи с местностью однотипными домами и заселены новыми иммигрантами, в случае Верхнего Назарета – в основном румынскими евреями. Верхний Назарет – чистый, аккуратный городок, с высокой занятостью населения, где много заводов. Он мог бы стоять в любой точке земного шара. Именно так он и выглядит. Непонятно, зачем он нужен.

Я люблю города. Города – нехорошие люди, города – стервы, но без стервоз скучно. В городах куют полезные гвозди и ставят «Махабхарату». С Богом можно общаться и без города, но искусству нужен город. Мир без Парижа, Лондона, Токио был бы другим, не таким интересным. Но обычный современный город отнюдь не Париж. Его населяет толпа, которая не ходит в театры и не создает культуры. В Верхнем Назарете нет и не будет театра, не напишут в нем книг. Дело не в размере. В средневековом Ковентри, маленьком городке, ставились мистерии, сегодня там заполняют отчеты. В Средние века окрестности Ковентри были отдельной страной, как удел графа Маэда на берегу холодного Японского моря. В более тесно связанном мире становится меньше столиц, и нет особой надобности в этих городах. Мир не заметил бы исчезновения Верхнего Назарета – даже в округе этого бы не заметили.

Глядя на два Назарета, снова можно вспомнить загадку недавнего прошлого Палестины: была ли эта страна дикой пустыней до прихода сионистов? Сегодняшние евреи из Америки и России, приезжающие в Святую землю, с удовольствием смотрят на чистенькие улицы и зеленые газоны Верхнего Назарета, похожие и знакомые, и фыркают при виде восточной грязи Назарета. Палестина XVIII–XIX веков еще менее напоминала Верхний Назарет, который, возможно, больше соответствует еврейским представлениям об эстетике.

Верхний Назарет основан во имя изменения демографического баланса в Нижней Галилее, и его рост стимулирован скорее административными мерами, чем естественным стремлением людей в нем поселиться. Но Назарет растет, как и все города, за счет крестьян, уходящих в город. Из тех же демографических соображений израильтяне не разрешают арабам Назарета свободно строиться: земли города были конфискованы для строительства Верхнего Назарета. И хотя практикуемая израильтянами дискриминация отвратительна, эта политика все же имеет положительный аспект: она приостанавливает бегство крестьян из сел в город и откладывает возникновение разбухшего от бараков, трущобных бидонвилей, шантитаунов, «нахаловок» города, каких так много в третьем мире.

Растущие, как дикое мясо, города третьего мира ужасны. От Калькутты и Бомбея до Хеврона и Каира, они слишком разбухли; они, как раковая опухоль, отсасывают здоровые соки из деревенского организма. Слишком много крестьян покидает села и пускается на заработки в города. Этот процесс нельзя назвать естественным хотя бы потому, что он вызван субсидиями на продукты питания, закупками американской пшеницы, получением английской филантропической помощи. Ни одно правительство не может морить людей голодом, поэтому закупки продовольствия за границей продолжаются, увеличивается удельный вес субсидий, пустеют села и множится городской люмпен-пролетариат.

В старину баланс населения восстанавливался стихийными бедствиями, войнами, эпидемиями. В «кипрском прологе» к «Илиаде» объясняется причина – а не повод – Троянской войны: на свете стало слишком много людей, и Мать-Земля возроптала на это бремя. Однако в нашем мире, запрещающем лишать человека жизни, но позволяющем превращать его жизнь в ад, нет способов восстановления нарушенного баланса. В Святой земле проблема перенаселения не видна глазу: изгнанные с родных земель палестинцы находятся в лагерях для беженцев и получают помощь ООН, излишнее население в еврейском секторе трудоустроено – занято изготовлением ненужной продукции, что становится возможным благодаря американским субсидиям. Тем не менее проблема существует в Израиле, как и во всем мире.

Говоря о страданиях многих тысяч беженцев и о тяжком бремени, которым они легли на Иорданию, создатель и командир Арабского легиона Глабб приводит «мнение циника», по всей видимости свое собственное: «В древности по стране прошли бы в таком случае страшный мор, голод, эпидемии, сотни тысяч погибли бы, но через несколько лет баланс населения и производительных сил был бы восстановлен. Помощь ООН увековечила проблему беженцев, вместо того чтобы разрешить ее». (Разрешить ее удалось бы лишь путем возврата беженцев, но это было не по силам ООН.) Если мы стремимся к созданию зеленой и свободной Палестины, мы должны ответить на вопрос, чем и где занять население. Города будут существовать всегда как очаги культуры, службы и промышленности. Но в нынешнем своем виде они слишком тяжелая ноша для Святой земли и без субсидий и поддержки из-за границы не смогут сохраниться.

В этом смысле Святая земля не исключение. Население земного шара, которое оставалось довольно стабильным на протяжении двух тысяч лет, упятерилось с 1800 года. Это было вызвано ростом производительных сил, развитием промышленности, требовавшей поначалу много рабочих рук, возможно, увеличением рождаемости и падением смертности. Этот процесс исчерпал себя, и в будущем население планеты должно быть сокращено до приемлемых размеров, с тем чтобы люди будущего могли жить «под сенью своей лозы», а не в многоквартирных домах. Тогда в Святой земле останется несколько древних городов, выросших за тысячи лет в самых удобных местах, и они станут центрами для сельской округи. Если на время ограничить рождаемость – что, возможно, произойдет само по себе с повышением уровня жизни, – через три-четыре поколения численность населения может дойти до приемлемого уровня. Но палестинцы и евреи должны прекратить дурацкую «гонку населений», борьбу за демографический контроль в стране, гонку, суть которой выразила в свое время Голда Меир: «Проснуться поутру и пересчитать, сколько еврейских и палестинских младенцев родилось за ночь».

«Гонка населений», возможно, прекратится с ликвидацией единой Палестины и с созданием отдельных коммун: в этих условиях демографическое преимущество не будет отражаться на структуре власти. Но проблема оптимизации численности населения городов останется еще на долгое время. В этом вопросе трудно согласиться с обычным либеральным подходом: пусть-де естественный процесс урбанизации идет своим ходом до естественного конца.

Многие палестинцы Назарета пробуют селиться в Верхнем Назарете, на землях, конфискованных у их родичей. Это вызывает острую реакцию в Верхнем Назарете, где была создана расистская организация МЕНА, борющаяся с «палестинскими пришельцами». МЕНА составляет и обнародует «черные списки» «изменников своего народа» – евреев, которые сдают или продают квартиры арабам. При поддержке кахановцев члены МЕНА терроризируют арабов, поселившихся в городе, и полиция не способна защитить их.

Происходящее в Верхнем Назарете не исключение, но скорее яркий пример расизма по-израильски. Вы не встретите израильтянина, готового признать себя расистом. «Еврейские террористы», убийцы, ворвавшиеся во двор хевронского медресе с автоматами в руках и устроившие там бойню без разбора, отмежевываются от «расиста Каханэ». Каханэ тоже не согласен на такое звание: он ничего плохого об арабах не думает, кроме того, что они пьют еврейскую кровь, насилуют и убивают еврейских детей, что им не место в Израиле и что за сожительство с еврейкой араба надо сажать лет на пять в тюрьму, – а так он не расист. Генерал Рафаэль «Рафуль» Эйтан, принадлежащий к правой партии Техия (предшественнице Моледет), не желает, чтобы его ставили на одну доску с Каханэ и «террористами». С истинно солдатской простотой он предлагает отрывать арабам яйца за беспорядки, прищучить их так, чтоб забегали, «как жуки в бутылке», – но и он не расист. И уж конечно, не желают числиться расистами лейбористы, хотя именно они создали порядок, при котором нееврей не может занимать пост в МИДе или Верховном суде, а избранные арабами депутаты-коммунисты не могут входить в правительство и все обязаны постоянно носить с собой документ, где указано черным по белому, еврей ты или нет. Один из премьеров-лейбористов – Голда Меир, эта милая бабушка, – сравнила смешанные браки между евреями и неевреями с Освенцимом: и то и другое уменьшает число евреев (так ересиарх у Борхеса сравнивал зеркала и копуляцию, увеличивающие число людей).

Израильтяне никогда не считают себя расистами, что бы ни происходило. На предвыборных собраниях мне доводилось много раз слышать, что Каханэ не расист, потому что «арабы не раса». Каханэ – это, конечно, крайний случай, но он пользуется поддержкой в народе. Когда я срываю со стенок иерусалимских автобусов листовки, предупреждающие: «Араб! Не смей помышлять о еврейке!», всегда кто-нибудь осуждает меня за непонимание ситуации.

Израильские левые сионисты выступают в защиту прав арабов в Израиле, что достойно похвалы хотя бы потому, что не вызвано электоральными соображениями. Многие простые израильтяне ненавидят левых за это. А защищать приходится постоянно.

Мелкая дискриминация не преследуется по закону: домохозяева, отказывающиеся сдавать дома палестинцам, еще ни разу не были наказаны. Все же в Израиле есть более острые проблемы, чем мелкая дискриминация. Не забудем, что домохозяева Верхнего Назарета могут заниматься мелкой дискриминацией потому, что правительство провело акт крупной дискриминации и конфисковало земли Назарета.

Почти вся дискриминация в Израиле носит религиозный или полурелигиозный характер и уходит корнями в попытку «вернувшихся» эмигрантов воссоздать религию древнего Израиля в замкнутой, герметичной форме. Тогда и возникло напряжение между двумя сущностями иудаизма – универсальной верой и национально-племенной религией. С одной стороны, иудаизм провозгласил, что Бог один, то есть один для всех, с другой – это Бог Израиля, и делиться им не хочется. Две тысячи лет назад в Средиземноморье и тринадцать веков назад в Хиджазе сложились колонии монотеистов – неевреев, тянувшихся к иудаизму, но не находивших себе места в его системе. Монотеисты хотели религию с храмами, священниками, обрядностью. Все это было у иудеев, но не для передачи.

Иудеи, хоть у них и существовала традиция «просвещения народов», не хотели распространять Слово Божие среди прочих племен и вести их. Монотеистов раздражали иудеи, не желавшие делиться истинной верой. «Разве Авраам был иудеем или христианином? Он был ханеф [стихийный монотеист]», – восклицает Мухаммад во второй суре Корана. Перед иудеями стоял тяжелый выбор, как перед выбирающим сосуд с водой. Если путник берет с собой в пустыню плохо закупоренный сосуд, то вода выльется или испарится. Если же сосуд будет закупорен слишком хорошо, его не удастся открыть. Иудеи оказались похожи на запечатанный сосуд: они сохранили монотеизм, но не смогли поделиться им. Можно описать положение дел и проще: реконструированный иудаизм был настолько герметичным, настолько самодовлеющим, что открыть его миру без революции не удалось бы.

Революция в иудаизме началась именно здесь, в Назарете, где стоят два важных храма. Один, православная церковь Благовещения на Источнике, находится там, где ангел явился Пресвятой Деве. Само здание довольно новое, но крипта сохраняет память о древности. С полукруглым сводом, армянскими изразцами времен крестоносцев, крипта ведет туда, где журчит вода источника, бьющего в белокаменной пещере, в 10–12 метрах от его выхода. Старинная икона изображает Деву Марию с Младенцем во чреве. Над входом в грот высечены слова ангела – Благая Весть – на пяти языках, в том числе и по-славянски. Кроме главного входа в грот за решеткой виден и более старый спуск к источнику-колодцу. Его ступени обновлены, но по ним могла спускаться Пресвятая Дева с кувшином, как сегодня ходят по воду девушки Назарета.

Туристы и паломники обычно посещают католический храм Благовещения. Он стоит на месте дома Девы Марии. Фасад храма украшают изображения ангела и Девы, древние пророчества, осуществившиеся на этом месте, знаки четырех евангелистов. На главных дверях изображены сцены земной жизни Иисуса, на дверях слева и справа – сцены из Ветхого Завета. Хотя теология видит в Новом Завете развитие Ветхого, речь идет о развитии диалектическом, через отрицание или переосмысление прошлого сквозь призму будущего. Поэтому изображения Адама и Евы, Потопа, Ноева ковчега, царя Давида непосредственно связаны с евангельским рассказом.

На нижнем уровне огромного храма находятся остатки древних церквей и самого дома Пресвятой Девы. Судя по отчету археологов, поработавших здесь в 1960-х годах, когда строилась новая церковь, не прошло и нескольких десятков лет после Распятия и Воскресения, как сюда пришли первые паломники и нацарапали: «Аве, Мария». Семья Иисуса жила здесь многие годы. Сохранился водосборник, в котором они, как и нынешние жители Назарета, собирали дождевую влагу. Целы своды пещеры, куда они загоняли овец или складывали орудия ремесла, где отдыхали жарким днем.

«Хегесипп»[46] повествует о том, что через полвека после Распятия император Домициан, встревоженный вестями о распространении христианства, велел доставить к нему в Рим семью Иисуса. Родных Христа привезли, они подтвердили высокое родство, показали свои мозолистые руки: «Смилуйся, император, мы простые крестьяне, у нас всего 25 акров земли, и мы сами ее обрабатываем». Император посмотрел на них, пощупал мозоли, дал каждому по сто долларов и отпустил восвояси.

На втором этаже церкви хранятся изображения Богородицы с Младенцем, присланные из разных стран. Художники сделали их своими земляками. Японская Мадонна с принцем Иисусом в парадном кимоно на фоне цветов, французская Мадонна, напоминающая франкские миниатюры VIII века, Мадонна – императрица Китая, камерунская Мадонна – все они подчеркивают вселенскую сущность Христа и Богоматери. Русско-еврейский писатель Фридрих Горенштейн писал об «Иване Христе из Рязани», подразумевая, что Иисус был еврейским пареньком из соседнего местечка Назарета. Собор Назарета отвечает на его бахвальство: «Да, именно из Рязани». У каждого народа своя Рязань и свой Христос.

Само существование Назарета вызывало недоверие ученых XIX века (а тем паче ученых-евреев следующего столетия). Иосиф Флавий не упоминает Назарет. А он должен был знать, ведь в дни войны между иудеями и римлянами Флавий, говоря современным языком, командовал Северным, Галилейским, военным округом в Иудее. В своем труде он упоминает названия множества мест в Галилее – но только не Назарет.

Спорам о том, существовал ли Назарет, был положен конец, когда археологи нашли в Кесарии саркофаг с надписью: «Череда священников из Назарета». Видимо, городок был крошечный, с населением 100–150 человек, по сути деревня, выселки большого села Яфиа (в наши дни зовущегося Яффа-ан-Насра, чтобы не путать с Яффа-эль-Бахр, приморской Яффой возле Тель-Авива). Плотник Иосиф ходил в Яфиа, в райцентр, за гвоздями.

Почему такой упор сделан в Евангелиях на назаретское происхождение Иисуса? В надписи на распятии – INRI – буква «N» означает «Назареянин», и местные христиане по сей день называют себя назареянами (насара).

Некоторые критики отрицали связь Христа с Назаретом и видели в этом слове искаженное «назорей», как назывались Божьи люди в библейские времена. Русская Библия с параллельными местами именно так объясняет стих «во исполнение пророчества родился в Назарете»: «он был назореем». Объяснение хромает. Слова «Нацерет» («Назарет») и «Ноцри» пишутся через «ц», «назорей» – через «з». Да и какое именно пророчество? Иисус не был назореем, он пил вино и не жил отшельником.

Блаженный Иероним в V веке дал хорошее и простое объяснение: в двух деревнях Галилеи, в Назарете и Кохаве, жили люди, ведшие свой род от царя Давида. Иероним опирался на слова христианского историка Секста Юлия Африкана, жившего в Никополисе (Эммаусе), деревне, стертой с лица земли израильскими бульдозерами в 1967 году. А тот писал в 200 году, что родственники Христа – потомки царя Давида – обретались в двух северных деревнях, называемых Назара (от «нецер») и Кохава (от «кохав» – звезда, символ дома Давидова).

Назарет и сегодня называется по-арабски Ан-Насра. Потомки царя Давида именовали себя «нецер», что означает «саженец», «отрасль» или «отпрыск царского рода». Так говорит о потомках Давида пророк Исайя: «Произойдет ветвь от корня Иессеева и отрасль [на иврите «нецер». – И. Ш.] произрастет от корня его» (11:1). Первые христиане именовали себя не только «назареянами» («назораиои» от «нецер» – в греческом нет буквы «ц»), но и «иессаиои» – по имени Иессея, отца царя Давида, упомянутого в этом же стихе.

Царь-псалмопевец жил за тысячу лет до Рождества Христова – срок достаточно долгий, чтобы потомки его успели утратить деньги, влияние, земли и признание. В этом нет ничего странного: немало на Руси Рюриковичей, потомков князя – основателя Русской державы, а ведь с тех пор прошло более тысячи лет. Предположим, что в деревне под Новгородом местные крестьяне ведут свой род от Рюрика. Это точная параллель с Назаретом и потомками царя Давида.

Древние традиции сохраняются в горах лучше, чем на равнине. В Японии крестьяне деревни Иосино считают себя потомками знати Южного императорского двора эпохи Двоецарствия (Намбокутё, XIV век). В Палестине жители деревни Эль-Мураир ведут свой род от правителя Палестины в XI веке шейха Джараха, а жители соседнего села Хирбет-абу-Фалах – и вовсе от фатимидского халифа Джафара ибн-Фалаха (IX век).

В Назарете есть и места, связанные с первой конфронтацией Иисуса и ортодоксов. Это в первую очередь Медресе эль-Масих, Школа Мессии, или Церковь-Синагога, как она чаще называется теперь. Ее медный купол виден издалека. В наши дни она принадлежит мелькитам, греко-католической церкви, но службы там редки. По преданию, в показываемой паломникам комнате во времена Иисуса была синагога и мидраш (религиозная школа), где Он, как и все дети, учился Торе. В свое время там показывали скамью, на которой Он сидел учеником, и говорили, что ее могут сдвинуть с места только христиане, но никак не евреи. Позднее, уже взрослым человеком, в этой синагоге, как рассказывает Лука Евангелист (4:16–19), Иисус избрал для проповеди пророчество Исайи (61:1–2), говорящее об избранничестве, мессианстве, и, видимо, толковал его в универсалистском духе. Это так возмутило слушателей, что они схватили Его и повели за город, чтобы сбросить с обрыва, но спустился туман, и Он ушел от них. (Таким же туманом Афина Паллада окружила Одиссея, чтобы спасти его от столкновений с необузданными феакийцами. Но жителям Назарета туман показался слишком простым объяснением. Они предпочитают рассказывать, что Иисус спрыгнул с обрыва и невредимым приземлился внизу, этот обрыв они так и называют – гора Прыжка.)

Самое красивое место в Назарете, на мой взгляд, это холм, на котором стояла Дева Мария во время этого столкновения и смотрела со страхом на происходящее. Этот холм (Дейр-эль-Банат) называют холм Богоматери Страха. На его вершине стоит полуразрушенная францисканская часовня, а сам холм сказочно красив, с его террасами, оливковыми деревьями, нежной формой, девственностью; наконец, это такая недостопримечательность, что наверх и дорожки путной не протоптано, и пилигримов там почти не бывает.

Стычка в Назарете предвосхищает фатальное столкновение в Иерусалиме, и потому ее обсуждение бередит раны. То ли в «Экзодусе» Леона Юриса, то ли в «Истоке» Джеймса Миченера суровый герой-кибуцник вывешивает постер на стенке: «Да, мы распяли его». Я не видал таких плакатов, но они могли быть. Поэтому скажем сразу: нельзя винить современных евреев за убийство Христа, ведь никто не ставит в вину современным грекам казнь Сократа, хотя его приговорил к смерти афинский ареопаг, или французам сожжение на костре Жанны д'Арк (по образному сравнению профессора Флюссера). В этих смертях, как и в смерти Иисуса, некого винить: все причастные давно умерли.

Но обвинение в убийстве Христа хранит воспоминание о реальном развитии событий. Известный нам иудаизм возник уже после христианства, так же как старообрядчество возникло после Никона. И возник он на отрицании Христа. Через несколько сотен лет после Распятия появилась книга, воспевающая Иуду Искариота и убийство Христа. Она стала самым популярным иудейским бестселлером Средневековья. «История о повешенном» (Евангелие от Иуды) переиздавалась в Израиле много раз, в том числе по-русски. В предисловии Пинхаса Гиля говорится:

Еврейский народ всегда – с момента возникновения христианства и по сей день – с глубочайшим презрением относился к этой религии, рассматривая христианскую догму как нагромождение глупостей и несуразностей, а христианскую мораль – как лживую и лицемерную. Евреи старались даже не упоминать имени основателя этой религии, разве что в тех случаях, когда христиане принуждали их вести с ними теологические диспуты. В христианской идеологии евреи не видели для себя никакой опасности, претензии Йешу [что значит «да сотрется его имя». – И. Ш.] и его последователей вызывали лишь презрительную усмешку. Несмотря на расхождения в деталях, талмудические источники и «История о повешенном» едины в своем отношении к Йешу и христианству.

Сегодня враждебное отношение к Христу сохранилось только в самых радикальных кругах иудеев, а большинство евреев России даже не догадывается, что иудаизм возник в борьбе с Христом. «Разве Иисус не был евреем?» – спрашивают в таких случаях удивленные евреи. Ответить на это так же легко, как на вопрос, был ли русским Владимир Красное Солнышко. Иудеи времен Христа в подавляющем большинстве присоединились к церкви, стали христианами, растворились в христианском населении. Лишь небольшая часть палестинских иудеев приняла новую веру – раввинистический иудаизм Мишны и Талмуда.

В наши дни продолжаются попытки примирить иудеев с Христом. Давид Флюссер в фундаментальном труде «Еврейство и источники христианства» утверждает, что конфликт был не между Иисусом и еврейством в целом, но между Иисусом и садуккеями – храмовым жречеством. Для садуккеев «преступлением Иисуса» было пророчество о разрушении Храма, которое, как мы знаем, сбылось.

Флюссер подчеркивает, что учение Иисуса не противоречило вере Израиля. Иисус праздновал Пасху, чтил субботу, носил цицит, верил в избранность Израиля и святость Писания. Большая часть его изречений вошла в Талмуд, правда, была приписана современным ему мудрецам. Например, Иисус сказал: «Суббота для Человека, а не Человек для субботы». В Талмуде говорится: «Вам дана суббота, а не вы отданы субботе». Крещение – ритуальное омовение – практиковалось и среди евреев, и идея снятия греха живой водой источника была известна и принята; даже ее символизм, идея омовения – «крещения» – Духом, также не был чужд Израилю, по сказанному Иеремией: «Господь – очищающий источник Израиля» (17:13). Идея покорности властям – «Кесарево – кесарю» Иисуса и «Нет власти не от Бога» Павла – была принята и у ессеев: «Всякая душа да будет покорна высшим властям, ибо нет власти не от Бога».

Флюссер разделяет Новый Завет на два протоисточника: «Житие» и «Поучения» – и считает «Поучения» вполне приемлемыми для евреев. «Христианство и иудаизм можно воспринимать теоретически как единую веру, – пишет Флюссер, – напряженность в отношениях с евреями была вызвана требованиями времени, но сейчас в этом надобности нет. Иисус стал разделяющим фактором между евреями и христианами явно вопреки своим намерениям. Надежда христианства – это перенос центра тяжести на содержание проповедей Иисуса, на его „Поучения". Тогда еврей Иисус не будет больше разделять евреев и христиан, но объединит их».

Иногда иудейские критики христианства говорят, что иудеи не могли признать Иисуса Христом, потому что Мессии не суждено умереть. Другие утверждают, что для иудеев неприемлем человеческий облик Сына Божьего. Но на многих автобусах в Израиле висит огромная фотография старого еврея с надписью: «Да здравствует наш Царь Мессия и Спаситель!». Это не Иисус, но последний, седьмой, любавичский ребе, Менахем Мендл Шнеерсон, раввин, живший в Нью-Йорке и скончавшийся несколько лет назад. Ни смерть, ни «человеческий облик» не помешали ученикам считать его Мессией – Христом. Прочие иудеи относятся к плакатам с полным безразличием, потому что любавичский ребе не пытался перешагнуть грань между евреем и неевреем. Именно это, а не многочисленные мнимые доводы, разделило иудеев и христиан.

Нас, современных потомков иудеев, не обязывает ни вина, ни ненависть прошлого. Мы можем сами выбирать себе путь, не оглядываясь на решения древних раввинов и мудрецов.

За Христом можно ощутить тень ближневосточного культа Таммуза-Адониса, умерщвленного и воскресающего бога. Так в храмовом иудаизме можно было ощутить влияние древнего культа Ваала. Но в православном (и католическом) христианстве с его почитанием Богородицы ощущается и влияние другого древнего культа – Астарты-Дианы. Дева и Мать, она сочетает многогрудую Диану Эфесскую и Деву-охотницу. Протестанты, отказавшиеся от почитания Пресвятой Девы, способствовали созданию жестокого мира и разрушению природы. Ведь в культе Астарты-Ашторет, когда-то процветавшем в Палестине, был силен позитивный, жизнеутверждающий элемент. Поэт-ханаанеец Иоханан Ратош поклонялся крепкобедрой богине плодородия в своих стихах, как Гейне – Венере Милосской. История религии еще не окончена, и почитание Девы и Матери – этот основной элемент православия – поможет человечеству возродиться в более зеленой среде.

Выход из узких пределов иудаизма на просторы мировой сцены был завершен св. Павлом, а начат в приятном приморском городе, в древней Яффе, где св. Петр отказался от былых колебаний и обратился с проповедью к язычникам.

Глава XXXIII. Дева и дракон

По Яффе круто прошелся 1948 год. Этот самый большой и самый развитый арабский город подмандатной Палестины должен был по плану ООН стать арабским анклавом, ближневосточным «вольным городом Данцигом», последней Гранадой Побережья. Но бойцы Эцеля решили по-своему и атаковали город еще до ухода англичан. Англичане смогли только задержать падение Яффы до конца мандата. Тем временем относительно богатые и грамотные палестинцы бежали от артобстрела и попали кто в Бейрут, кто в Америку, кто в лагеря беженцев, где их дети, возможно, бросают камнями в машины нынешних обитателей Яффы. Осталась арабская беднота, которой бежать было незачем и терять нечего. В пустые дома вселили еврейских беженцев из-за моря – тоже бедных, восточных и бездомных. Яффа стала диким местом, где процветали проституция, наркотики, бандитизм.

Затем израильтяне заметили шарм Яффы, роскошь ее особняков, живописность ее руин, выселили восточных евреев и арабов в новые микрорайоны и отстроили Старую Яффу – аккуратный городок коммерческих художников и антикваров, дорогой и эксклюзивный.

За спиной Старой Яффы остались восточные евреи вперемешку с арабами. Они не пропали в живительной атмосфере Побережья. Многие устроились, открыли гаражи и забегаловки, создали этос болгарской Яффы, с его бурекас, балканскими пирожками с брынзой. Трудно понять, какие рестораны принадлежат арабам, а какие – евреям: и в тех и в других работают арабы, в основном – беженцы из Газы, создавшие новую палестинскую колонию в Яффе. Рыбные рестораны Яффы весьма просты и народны – подают мелкие сардинки, жаренных в масле кальмаров, печеную кефаль. Упор делается на простоту: бумажные одноразовые скатерти на ламинатных столешницах, жаровня под открытым небом, сносные цены.

К югу от Старой Яффы прошлись бульдозеры победителей 1948 года, а на руинах у моря была устроена городская свалка. Там, где остановились бульдозеры, между свалкой на берегу моря и дорогой на Бат-Ям, начинается «арабская Яффа» – районы Аджами и Джабалие. И в этих местах поселились менее признанные и более богемные европейские евреи. Они неплохо уживаются с арабскими соседями. В «арабской Яффе» дорогие особняки соседствуют с ветхими трущобами, бегают бесштанные дети, разъезжают в «кадиллаках» торговцы наркотиками – знакомый левантийский коктейль. Поселившихся здесь европейских евреев утешают размеры квартир и домов, высокие потолки, обнесенные белыми стенами дворики и ветер с моря. Некоторые из них отказываются покупать свои дома, пока где-то обретаются их законные хозяева, и живут в них как защищенные законом жильцы – редкая в наши дни щепетильность.

Безлюдье – состояние временное. В «арабской Яффе» можно понять, что происходило в Палестине, после того как ассирийцы разорили Израиль, а вавилоняне разрушили Иудею. Богатые и грамотные бежали, но их место заняли палестинцы из Назарета и галилейских деревень, беженцы-нелегалы из Газы, дети уцелевшей бедноты. Сливки были сняты, корни обрублены. Практически эти районы – самый северный лагерь беженцев в Филистии. Но и на этой скудной почве снова расцветает жизнь. Из арабских деревень, издалека, привозят продукты на маленький рынок Аджами, субботним утром по округе разносится запах свежего фалафеля, магнитофонный муэдзин зовет к молитве с минарета, скауты Святого Георгия ходят с барабаном по улицам, по воскресеньям звонят колокола несчетных церквей, арабские женщины сидят на дороге, судачат и лущат семечки, рыбаки идут с уловом в рыбные рестораны для тельавивцев, французский посол возвращается в свою резиденцию, киношники снимают сцены из бейрутской жизни, ходят европейские художники в джалабиях и с сигаретой за ухом. Жить с палестинцами в Аджами легче, чем с марокканцами в Мусраре, да и менее опасно. Аджами не Эйн-Синия, местные палестинцы не похожи на коренных жителей Нагорья, у них другие обычаи, не найдешь ни широких лепешек, ни мансафа, ни памяти о прадедовском винограднике. Это, скорее, тень Эйн-Синии, являющаяся нам, как тень отца Гамлета в первом акте шекспировской трагедии.

Яффа находится в тени и под боком веселого, жовиального Тель-Авива, родича Одессы, этой подлинной столицы Израиля, города реального, не выдуманного, возникшего на пустом месте, не интересующегося Нагорьем, Эйн-Синией и прочим бредом, города торгующего, учащегося, развлекающегося, работающего, простирающегося от Герцлии и Петах-Тиквы до Реховота, где смуглые девушки гуляют по улице Дизенгоф в таких одеждах, что в горах их бы съели живьем, где золотые кудряшки склоняются над книгой Кьеркегора в кафе, нашей Аккры, города, который не пропал бы и в объединенной Палестине от пустыни до моря, города, который мы до сих пор не упоминали и больше упоминать не будем, потому что он заслуживает другой, совсем другой книги (телефонной?).

Для путника, прибывающего из Тель-Авива, Яффа начинается с часовой башни, построенной в честь султана Абдул Хамида II в начале XX века на месте старых стен города, срытых в конце XIX столетия. К востоку от башни – яффская барахолка, восточный базар, который, по мнению знатоков, дешевле иерусалимского.

К западу от башни стоит Эль-Сарая эль-Джадида, Новая управа, где сидели городские власти при турках и англичанах. Девятого января 1948 года, за полгода до окончания британского мандата, еврейская радикальная группа Лехи послала двух молодых бухарско-персидских евреев с грузовиком взрывчатки к этому зданию. Они поставили грузовик у дома, установили детонатор на 80 секунд и бежали. При взрыве погибло руководство палестинцев Яффы. Когда годы спустя шииты Южного Ливана применили этот метод против израильской армии, израильтяне поражались их дикости, не вспоминая «адской машины» в Яффе. По сей день в израильских путеводителях и учебниках погибшие арабские лидеры именуются «главарями бандитских шаек».

Широкая дорога ведет направо вверх по холму Яффы. Ближе к морю возвышается роскошное оттоманское здание мечети Эль-Махмудие, построенное правителем Яффы Махмудом-агой Абу-Набутом («С палкой»). Махмуд-ага, современник Джаззара-паши из Акки, правил городом после ухода Наполеона. Он был крут, похаживал по городу с палкой, коей и бивал горожан за нерадивость. Он отстроил город из развалин, укрепил стены, привез колонны из Кесарии и Ашкелона и использовал их при строительстве этой мечети. Рядом с мечетью сохранился сабил, давно, увы, не работающий. Другой, более пышный, розовый, под куполами, – сабил Абу-Набута – находится у старого пути на Иерусалим.

С другой стороны дороги располагается Хамам, некогда городские бани, а теперь кабаре и театрик. Рядом примостилась Эль-Сарая эль-Аттика, Старая управа, где городские власти заседали до постройки Новой управы. Сейчас в ней находится городской музей. Напротив, в море, видны скалы. Считается, что к одной из них была прикована Андромеда, оставленная на съедение морскому чудовищу. Ее освободил Персей, показавший монстру голову Медузы Горгоны. Ига-эль Ядин считал эту локацию мифа одним из доказательств того, что колено Дана, получившее Яффу в удел, было данайцами, народом моря, который стал союзником Израиля. В греческих источниках говорится, что данайцы пришли в Грецию с востока, их отцом был Ваал, бог Ханаана, его братом – Египет. Скалы Андромеды особенно хорошо видны с веранды «Аладдина» – кафе, устроенного в старинном арабском здании с михрабом.

Внизу, на берегу, пребывает в запустении армянский монастырь Св. Николая, полуразрушенный и обезлюдевший. (С тех пор он был отстроен и частично превращен в роскошные апартаменты.) Эта обитель, возникшая еще в византийские времена, связана со страшной историей Египетского похода Наполеона. Здесь, в стенах монастыря, были заключены шесть тысяч пленных – гарнизон Яффы, сдавший город Бонапарту без боя. Они сдались, потому что были уверены: европейцы рано или поздно уйдут. Бонапарт не знал, что делать с такой массой пленных. Его маленький экспедиционный корпус, отрезанный от метрополии британским флотом, не мог справиться с охраной. После долгих колебаний генерал приказал перебить пленных. Три дня на берегу шла расправа: в первый день пленных расстреливали, во второй и третий – закалывали штыками, чтобы сберечь патроны. Когда об этом зверстве узнали палестинцы, началась партизанская война, и больше ни один город страны не сдался французскому завоевателю. Кроме того, тысячи трупов породили в городе вспышку чумы, и монастырь стал чумным лазаретом. По нему прошел Наполеон, пожимая руки своим чумным солдатам перед возвращением в Египет. Поэт писал об «истинном величии – не на мосту Эрколе, не на полях Аустерлица, но среди зачумленной Яффы».

За монастырем лежит яффский порт, сердце города. Возник он в незапамятные времена. Маленький залив и гряда скал создали здесь естественную гавань, единственную на побережье к югу от Акки. Яффская гавань – это рак, который сходит за рыбу на палестинском безрыбье. Как и все Побережье, Яффа не была иудейской. В древности она была египетским городом, затем принадлежала филистимлянам Ашдода, а после прихода персов отошла к финикийцам. Иудейская колония возникла в городе уже под властью диадохов. Во время восстания Маккавеев местные жители утопили несколько сот иудеев, и в отместку Маккавеи напали на Яффу, перебили местных жителей, поселили здесь иудеев и запретили неиудеям проживать в Яффе. Иудейская Яффа (Иудея Маритима) была уничтожена римлянами во время войны в 67 году нашей эры.

После ухода крестоносцев Яффа была основательно разрушена, как и все Побережье, и ожила лишь в XVIII веке, когда стала главным портом для христианских и иудейских пилигримов, портом Иерусалима. Книга «В сердцевине морей» Агнона содержит такое описание прибытия пилигримов:

Подошел корабль к берегу Яффы. Прозвучал залп с корабля. Налетели арабы из города. Одежонка на них похабная, рубашонка грязная и короткая, едва колени покрывает, и куском бечевки подпоясаны, и ноги босые – без чулок, только сандалии к ступням привязаны. И речь их шумная, как будто сами на себя гневаются. И людям язык их непонятен. Поднялись на борт, заорали во всю глотку и стали расхватывать людей, как пленных, схватили их и побросали вместе с пожитками в свои худые лодчонки. И сколько платы им ни давали, все им было мало.

Яффский порт перестал быть воротами Святой земли в 1960-х годах. Сначала его потеснил порт Хайфы, затем – аэропорт Лидды (Лода). Но приезд в Святую землю и отъезд из нее для человека чувствительного остались таким же кошмаром, каким были в XVIII веке. Израиль – это вам не Голландия: махнул паспортом и пошел. Ты стоишь перед полицейским, он разглядывает твой документ, проверяет фамилию по всем спискам и неохотно ставит штамп. С выездом дело обстоит еще сложнее. Нет ничего проще, как закрыть границу перед израильтянином, ведь ворота только одни, аэропорт Лидды. Любой кредитор – от муниципалитета до обычного заимодавца – перво-наперво просит запретить должнику выезд за границу, и суд практически никогда ему не отказывает. Это может сделать – и делает – Еврейское агентство. Новый иммигрант не вправе покинуть страну без его разрешения. А вдруг иммигрант остался должен за проезд или доставку багажа?

Идея закабаления иммигрантов – чтобы не сбежали сразу же по приезде – появляется впервые еще в «Еврейском государстве» Герцля, своего рода «Сионистском манифесте». Герцль предлагал создать условия, при которых иммигранту будет трудно отработать свой проезд. Пока станет отрабатывать – свыкнется, считал он. В первые годы независимости граница Израиля была на замке и выезжали за рубеж только богатые и влиятельные люди. С годами нравы смягчились, и с выездом стало довольно свободно.

Приехавшие из СССР особо страдали от ограничений на выезд. Только у них одних из всех иммигрантов 1970-х годов не было второго паспорта и денег на расплату с Еврейским агентством. В общем-то эти проблемы решались, но с какими муками, истериками, слезами в кабинетах чиновников! А задолжать в Израиле совсем не трудно, потому что обычный процент по займу не смутил бы только Шейлока или японских ростовщиков-саракин. Любое приобретение – телевизора, машины, квартиры – превращает израильтянина в кандидата на место в долговой яме, так дорог кредит. И об этом вспоминаешь, когда банк или другой кредитор, которому, казалось, и был должен-то грош, запирает перед тобой границу и требует тысячи и тысячи долларов.

Хотя и религия, и идеология запрещают это, ростовщический процент выдержал переезд из черты оседлости в Палестину. Библия проклинает ростовщика и запрещает давать деньги в рост. Ислам принял этот принцип, и сейчас в странах ислама возникла система беспроцентных банков. Евреи обошли этот запрет, хотя он сформулирован в Торе так же ясно, как и запрет на употребление свинины. Оказалось, что легче жить без свинины, чем без ростовщичества. Человек, придумавший, как обойти запрет ростовщичества, – Гиллель Старший – слывет у евреев мягким и гуманным законоучителем. Считается, что он сделал это, чтобы «было можно жить по Торе». Религиозные евреи всегда приводят его имя в подтверждение того, что еврейская религия умеет быть гибкой, когда нужно. Но добрыми намерениями вымощена дорога в ад: значительная доля мук еврейского народа произошла из-за этой гибкости Гиллеля. Нынешние еврейские фундаменталисты, готовые вспомнить даже такие туманные повеления Пятикнижия, как завет истребить потомков Амалека, не вспоминают о запрете ростовщичества, которое процветает повсюду.

Но не только долги мешают выезду. Израильтянину приходится заплатить налог на выезд, налог на билет, налог на инвалюту, налог на пользование аэропортом. Все это вместе иногда обходится дороже билета на самолет, а вместе со стоимостью билета образует мощную невидимую стену, отделяющую израильтянина от свободного мира, где люди могут запросто поехать на уик-энд к соседям. (Сегодня эта проблема позади: налоги на выезд и на билет были отменены в 1980-х годах.)

Следующая стена – служба безопасности. На выезде израильтянина и паломника допрашивают бесцеремонные молодые люди: кто такой, почему едешь, зачем, что, видимо, вызвано заботой о безопасности, но крайне малоприятно. Тут особенно достается палестинцам, которых обыскивают не за страх, а за совесть. Мне всегда было стыдно смотреть, как потрошат чемоданы почтенного седого шейха, раскидывая его носки и пижамы по площадке. Но и туристов проверяют серьезнейшим образом.

Затем наступает очередь таможни. Эта потрошит чемоданы в поисках электротоваров. В Израиле, с его высочайшими барьерами пошлин, все сделанное человеком стоит куда дороже, чем в Европе. Израильтянам имеет смысл привозить все: камеры, видео, радио, часы, даже мясо. На европейских границах таможня пресекает промышленную контрабанду и ввоз наркотиков, но в единственных воротах Израиля – в аэропорту Лидды – идет борьба с отдельным туристом, с вещами личного пользования.

Таможня, полиция, проверки безопасности – тройные ворота, которые проходишь, «холодея яйцами» каждый раз. Впрочем, в Святую землю всегда было трудно приехать, как свидетельствуют рассказы пилигримов. Сейчас, когда естественные преграды отпали, вместо них возникли искусственные – чтобы страданиями человек усугубил ценность своего прибытия в Землю обетованную. А насчет отъезда – так это и вовсе ни к чему жителю Святой земли.

Порт Яффы не исчез. Сейчас его используют в основном рыбаки, и многие горожане приходят на причал рано утром, чтобы купить свежую рыбу прямо с шаланд. Над портом стоял маяк, также не действующий, но смотрители английских времен остались жить в нем. Нынешний потомок смотрителя – армянин Захарян. А дом его располагается на том самом месте, где стоял дом Симона-кожевника, у которого останавливался св. Петр. (После многих лет борьбы властям удалось выгнать Захаряна – последнего нееврея, зацепившегося в Старой Яффе.) Дом его носит забавное название Джама Будрус, мечеть Св. Петра – раньше здесь находилась маленькая частная мечеть. Мусульмане чтят св. Петра – равно как и Иисуса с Моисеем.

В Яффе много мест, связанных с памятью св. Петра. Огромная католическая церковь Св. Петра располагается в самом центре города, где стояла когда-то цитадель Яффы. Интересна православная русская церковь Св. Петра на краю Яффы, связанная с чудом воскресения праведной Тавифы. Св. Петра призвали исцелить благонравную девочку Тавифу, но к его приходу она уже умерла. Тогда, помолившись, св. Петр воскресил девочку. В 1835 году отец Константин Нуров обнаружил гробницу Тавифы на старом еврейском кладбище Яффы и приобрел участок для русской миссии. В эту церковь интересно прийти в день праведной Тавифы, в мае, когда здесь собирается все православное духовенство и проводится пышный молебен, который привлекает много местных православных.

Но куда более важное чудо св. Петр совершил в Джама Будрус. Здесь, в доме Симона и Захаряна, первоклассной недостопримечательности, произошло событие не менее судьбоносное, чем то, что случилось незадолго до того в Пятидесятницу (Деян. 10).

Остановившемуся в Яффе апостолу было видение: с неба спускается скатерть-самобранка, полная запретных для иудея яств – вплоть до креветок и свинины, – и глас небесный сказал ему: «Ешь!» Петр ответил: «Как я, иудей, соблюдающий Закон, могу есть это?» И глас ответил: «То, что Господь создал чистым, не зови нечистым». Видение повторилось трижды, а очнувшись, св. Петр узнал, что с ним хочет повстречаться римский полковник Корнелий, слыхавший про чудеса Иисуса. Петр понял смысл видения: не следует ограничиваться иудеями, нужно проповедовать и среди неевреев. Это был резкий поворот от прежней традиции. До этого момента христиане были иудейской сектой, наподобие современных нам хасидов. После вмешательства свыше Петр окрестил Корнелия и его семью. Когда старейшины церкви в Иерусалиме стали осуждать его за нарушение еврейских обычаев и за якшание с язычниками, Петр рассказал им о своем видении.

Вслед за этим за распространение христианства среди язычников взялся апостол Павел. Старейшины церкви считали, что обращенные язычники должны также соблюдать все предписания Ветхого Завета, включая обрезание. Св. апостол Петр был готов уступить и соблюдать запреты, но св. апостол Павел в тяжелом идеологическом сражении отстоял свободу христиан – иудейского и неиудейского происхождения – от запретов Торы.

После Павла христианство стало самостоятельной религией, христиане сделались новым Израилем духа, а иудеи лишились своего привилегированного статуса. Почему не все иудеи приняли христианство? Религиозные различия часто дополняют собой этнические. Так, персы говорят, что, если б арабы стали шиитами, персам пришлось бы принять сунну. Разрыв католической и православной церквей также был связан с вопросами этноса и власти, а не только с теологией. Раз эллинистический мир принял христианство, семитская стихия должна была найти что-то другое.

Поэтому через несколько веков после победы христианства в Хиджазе, защищенном пустыней от дыхания эллинизма, в этом глубоком семитском тылу, возник ислам. Ислам, как и христианство, взял основу иудаизма, отказался от исполнения бессчетных заповедей и стал мировой религией. Теологически ислам был вполне приемлем для иудеев: в отличие от христианства, он постулировал строгое единобожие и отказался от икон. Действительно, еврей может перейти в ислам, если ему грозит смерть, в то время как он должен предпочесть смерть обращению в христианство, по Рамбаму. Ислам был семитской, неэллинистической верой, и поэтому большинство населения Палестины со временем приняло ислам.

В Израиле, когда евреи стали большинством, а не меньшинством, религиозная нетерпимость усилилась и нападения на церкви и на христиан участились. Иногда нападающие мазали церковные ворота калом (как в Эфиопской церкви, в Иерусалиме), иногда рисовали на них свастики (в церкви на горе Сион), иногда дело оборачивалось поджогом (например, поджогом баптистской церкви в Рехавии). В 1984 году полиция арестовала большую группу «еврейских террористов», подкладывавших ручные гранаты в церкви и мечети. И хотя нападения совершаются немногими фанатиками, многие относятся к ним терпимо. Так, после поджога баптисты хотели отстроить церковь. Жители района наняли адвокатов и вели упорную борьбу, чтобы не допустить этого. Израильский парламент принял закон, запрещающий миссионерскую деятельность: любой христианин, проповедующий свою веру евреям, может оказаться в тюрьме, как апостол Павел. Министр по делам религий объяснил однажды, как узнать миссионера: «Если в какой-либо церкви прибавится прихожан, значит, священник занимается миссионерством. Тут мы его и вышлем». Дальше – больше. Законопроект Звили – Гафни – Лапида предусматривает тюремное заключение за «положительное упоминание» Христа, а также за владение Новым Заветом.

Израильские левые партии вынуждены заниматься защитой церкви, хоть это и не по вкусу атеистам и социалистам. Заодно приходится защищать и земельные угодья, принадлежащие церквам и монастырям.

Апофеозом религиозной и национальной нетерпимости было дело несчастной Терезы Ангелович, румынки, приехавшей в Израиль с мужем-евреем лет сорок назад, после Второй мировой войны. В Румынии она спасала мужа от гитлеровцев, затем, как Руфь, приехала с ним в Святую землю, вела обычный израильский дом, ее дети пошли в израильскую армию. Когда она скончалась, ее погребли на еврейском городском кладбище Ришон-ле-Циона. Вскоре раввины города узнали, что покойница не была еврейкой, и решили перенести ее останки за ограду. Дочь Терезы обратилась в суд. Пока суд разбирался, два фанатика из религиозной погребальной компании ночью вырыли ее тело и бросили его на мусульманском кладбище в Рамле, слегка засыпав землей. Через три дня собаки вырыли кости Терезы. По решению суда останки Терезы были возвращены в могилу. Фанатиков суд приговорил к году тюрьмы, и весь Меа-Шеарим поднялся на их защиту.

В древнем Израиле несчастная Тереза считалась бы израильтянкой, как Руфь, в любом нормальном обществе такая проблема не возникла бы, но тут речь идет об обществе безумном, как мартовский заяц. Ведь в Израиле нет даже кладбищ, где евреи и неевреи могли бы быть похоронены вместе – за исключением кибуцных.

Что было бы, если бы еврейские кости выбросили с кладбища в Смоленске, если бы еврею отказались бы сдать или продать дом в Бостоне, если бы подожгли или вымазали калом синагогу в Орлеане, если бы член немецкого бундестага предложил сажать в тюрьму евреев, сожительствующих с христианками, если бы по американскому телевидению выступили нацисты со списками изменников расы, продавших дома евреям? Но в сегодняшнем Израиле, угнанном, как самолет, самыми нетерпимыми религиозными кругами, подобные вещи случаются. С ними борется израильская левая, но, как мы вскоре увидим, с проигрышных позиций просвещенного рационализма.

Победа ислама не означала конца христианства в Святой земле. И по сей день можно увидеть замечательный православный праздник Схождения Благодатного Огня в Иерусалиме. В полдень страстной субботы православный патриарх Иерусалимский входит в погребальную пещеру, где покоилось тело Иисуса от Распятия до Воскресения, и там из камня исходит чудесный огонь и воспламеняет его лампаду. Тысячи верующих стоят в самой церкви и на близлежащих улицах Христианского квартала со свечами наготове. Как только выходит патриарх, свита зажигает свечи от его лампады, а от них – все прочие. За несколько минут огоньки занимаются по всей церкви и всему кварталу. А по улицам вышагивают под грохот боевых барабанов пионеры-скауты со знаменами, в беретах, с тамбур-мажором во главе.

Еще внушительнее эфиопский праздник Огня, потому что он происходит поздно вечером, в необычном месте, под бой африканских барабанов, и кажется совершенно немыслимым. Место праздника – крыша храма Гроба Господня – удивляет в любое время. На ней, за тяжелой дверью, стоят хижины и мазанки, как в Африке, посреди – купол часовни Истинного Креста, и вокруг гуляют абиссинские монахи в белых одеяниях и шитых кафтанах и служки в черном облачении. На Пасху эфиопы сооружают на крыше шатер и в праздник Огня усаживают там своего епископа, с мантией на плечах и короной на голове. В центре шатра бьют в тугие, в рост ребенка, ярко раскрашенные барабаны. Хороши собой абиссинки, и лица их кажутся совершенно библейскими в свете свеч и луны.

Одна из самых замечательных живых церквей Святой земли находится в небольшом галилейском селе Абу-Синан, на периферии Акки. Христиане села живут на вершине горы, а внизу обитают многочисленные друзы и мусульмане. В селе есть обычная церковь, но на краю, на погосте, существует и пещерная, вырубленная в скале. Кажется, что она сохранилась со времен гонений на христиан, а то и более ранних. Подобные пещерные храмы можно найти в монастырях Иудейской пустыни, но в селе такая церковь удивляет. Ее стены голы, посреди стоит каменный алтарь, висят иконы св. Георгия Победоносца, которому посвящен храм.

Но большая часть старых святынь и церквей страны «перешла в ислам» вместе с населением. И в этом смысле символичен храм Св. Иоанна Крестителя в селе Себасте, на месте древней Самарии, ставшая мечетью. Это огромная внушительная церковь с массивной кладкой византийских времен, с арками, поставленными крестоносцами, с сенотафом Св. Иоанна, медленно и плавно переходящая в мечеть.

То же можно наблюдать в Абу-Гоше, где основание церкви крестоносцев послужило фундаментом для мечети, на Масличной горе, где место Вознесения граничит с мечетью, и много еще где. В иных случаях переход оказывался более полным. Так, церковь Газы превратилась в мечеть, но сохранила колокольню, правда без колоколов. Ее молитвенная ниша обращена к Мекке, но расположена не по центру. Собор в Рамле также стал мечетью, но та лишилась своих верующих.

В иудаизм чаще переходили вели. В Азуре, к востоку от Яффы, семикупольный вели стал синагогой турецких евреев после 1948 года. В Явне древний и огромный вели Абу-Хурера сделался синагогой и святыней раббана Гамлиэля. Возле Калькилии вели Наби-Ямин обратился в место паломничества для евреев, видящих в нем могилу праотца Биньямина (Вениамина). Харам Ибрагимие, построенный над двойной пещерой Махпела, и могилы Иосифа и Рахили принадлежат к тому же сорту гробниц. Нечто похожее на превращение церкви в синагогу произошло только в Шило, где остатки древнего византийского строения были залиты бетоном и послужили фундаментом для молельни поселенцев.

Глава XXXIV. Еретический Мессия

Иудеи не признают Иисуса ни богом, ни Христом – Мессией. Но если Иисус не был признан иудеями, то другой был. Его имя не всем известно. Правоверные евреи сплюнут или сморщатся, поминая его. Не упоминать его – ни добрым, ни худым словом, решили раввины. И не от нейтральности. Худшее еврейское проклятие: «Да сотрется имя его!» Как худшей из кар, этого мессию, Саббатая Цеви (Цви), предали забвению. Этот приговор был бы исполнен, если б не Гершом Шолем, скончавшийся несколько лет назад в Иерусалиме светский теолог, знаток мистики, великий ученый, запоздавший на 300 лет апостол Саббатая Цеви.

Гершом Шолем родился в ассимилированной еврейской семье в Берлине, «Берлинец в третьем поколении», – говорил он о себе. Позднее Шолем усомнился в ассимиляции и спросил отца: «Если мы такие ассимилированные, почему ни один немец-христианин ни разу не посетил наш дом?» Шолем занялся ивритом, стал сионистом, был пораженцем и пацифистом во время Первой мировой войны и, про́клятый отцом – немецким патриотом, уехал в Палестину. В отличие от светских сионистов, он погрузился в изучение еврейской мистики, в отличие от религиозных – не исполнял заповеди Торы.

Мистика и сионизм привели Шолема к образу Саббатая – лжемессии XVII века, увлекшего за собой миллионы евреев, а затем перешедшего в ислам. Мистика – потому, что саббатианство было цветом средневекового мистицизма, сионизм – потому, что, ругая сионистов, их нередко сравнивали с саббатианами. (Сегодня израильские левые ругают так религиозных националистов. Как мы увидим, без особого основания.) Интересно, что Гершом Шолем был одним из основателей Союза мира, группы интеллектуалов, стоявших за мир с палестинцами, так что и сионизм его был особенным.

Шолем поднял темную тему (о Саббатае мало что было известно) и в 1957 году издал запоздавшее светское «житие Саббатая» («Саббатай Цеви: загадочный мессия») – научный труд в двух томах. В 1973 году издательство Принстонского университета выпустило значительно расширенное английское издание книги в переводе Цви Вербловского. Саббатай Цеви сумел сделать то, что не сразу удалось Иисусу.

Если б апостолы древней Иерусалимской церкви увидели, как миллионы евреев от Амстердама до Украины, от Йемена до Салоник ликуют, превознося имя Саббатая, они бы испытали острое чувство разочарования – вот такого приема они желали своему учителю, вот такого ликования. Легенда говорит, что даже рационалист Бенедикт Спиноза собрался идти в Смирну к Саббатаю, да узнал о его отречении. Саббатая поддерживали бедные и богатые, ученые и неученые, верующие и скептики. Об Иисусе можно спорить: соблюдал ли Он заповеди и намеревался ли соблюдать их. Но на знамени Саббатая изначально было начертано отречение от заповедей – и даже это не оттолкнуло евреев.

Саббатианство было апофеозом иррационального иудаизма, существовавшего издревле и дожившего до наших дней наряду с нормативным, рационалистическим иудаизмом. Рационалистический иудаизм Рамбама, Виленского Гаона[47], нашего современника профессора Исайи Лейбовича подчеркивал важность исполнения заповедей, традицию, отказ от мистики и экстаза. Как мы увидим в дальнейшем, именно это, на наш взгляд бесплодное, направление иудаизма было избрано израильской левой в качестве союзника – как менее опасное, нежели иррациональное течение. Рамбам писал о временах Мессии: «И при Мессии ничего не изменится: он не творит ни чудес, ни знамений, не воскрешает мертвых. Тора и ее законы останутся навеки. Мессия будет царь из дома Давидова, изучающий Тору и ведущий Израиль по пути Торы, который соберет изгнанников и отстроит Храм. Не ожидайте космических перемен…» Профессор Лейбович говорит еще проще: «В иудаизме нет ничего, кроме исполнения заповедей».

Вторая, иррациональная, школа, школа каббалы, св. Ари[48], Саббатая Цеви, Бешта[49], хасидов и покойного рабби Кука, предвидела революционное преобразование иудаизма в нечто совершенно новое. «Раайя Меемана»[50] говорит о том, что с приходом Мессии даже Закон, Тора, будет изменен: вместо нашей Торы, Торы Справедливости, соответствующей Древу познания добра и зла, появится новый Завет, Завет Любви, соответствующий Древу жизни.

Слова эти были написаны в Цфате в XV веке, когда в городе поселились беженцы из Испании, сефарды. Сефарды принесли с собой каббалу, возникшую среди евреев Испании, но именно здесь это учение было радикально изменено.

Если Галилея похожа на свою сестру Иудею, то Цфат подобен Иерусалиму. Он стоит на высокой горе и виден издалека, с берегов Кинерета. Видимо, на его огни указывал Иисус, стоя внизу, у озера, и говоря: «Вы – светоч мира. Город на горе нельзя спрятать» (Матф. 5:14). Трудно представить себе место, более располагающее к ностальгии, чем Цфат. Проходя по маленьким, поросшим травой-муравой дворикам Старого города, легко представить себе, что тут ты родился и вырос, что с этим рыжим котом играл в детстве и за этой девушкой с толстой косой ухаживал. Цфат менее экзотичен, чем Иерусалим, куда более обжит евреями, и в нем легко возникает иллюзия непрерывности или, по крайней мере, давности нашего пребывания в Святой земле в обычном, простом и понятном смысле. Цфат похож на еврейское местечко начала XX века, знакомое по картинам Шагала или по рассказам дедов: идиллия с белеными стенами хат на краю широкого и глубокого Вади-Амуд. Похож он и на еврейские кварталы старых испанских городов – Толедо, Кордовы, – как будто их принесли с собой изгнанники.

Ощущения еврейской традиции, еврейских корней в Иерусалиме не возникает, потому что его старый Еврейский квартал был полностью перестроен и после 1967 года на его месте возник новый, богатый, дорогой, стилизованный под мавританский Восток, но совершенно американский район. Иерусалимский Меа-Шеарим не так уж стар: он возник около 100 лет назад, и ощущения древности и корней, идиллии и устойчивости там не обретешь. Погибли еврейские кварталы Хеврона, где евреи были вырезаны в 1929 году, и Тиверии, где об этом позаботились время и прогресс. Каким-то чудом Цфат остался единственным местом, где возникает эта иллюзия. В Цфате действительно всегда жили евреи, и еврейский район Цфата сохранился со времен св. Ари. Хотя город был основательно разрушен землетрясением 1837 года – в год смерти Пушкина, – основания домов и отдельные стены остались стоять, как в XVI веке.

Синагога и дом св. Ари находятся в самом низу Старого города, в долу Амуда. Отсюда можно спуститься к одному из самых красивых мест в стране, к источникам Эйн-Поэм и Секви. Их разделяет – соединяет – сказочный километр, где полно купален на дне ручья, чистых родников, старинных мельниц, развесистых смоковниц. Смоковница над источником Эйн-Поэм – сказочной, неописуемой красоты. Она огромна, и меж корней, целиком укрытый ее сенью, бьет Эйн-Поэм, разливаясь крошечным озерком. Вода его баснословна, а в день, когда созрели смоквы, это место может соперничать с земным раем.

Святой Ари любил эти места, хотя чаще молился выше по склону холма, в яблоневой роще. Со временем город охватил и яблоневую рощу, и на том месте, где молился св. Ари, возникла ашкеназская синагога Св. Ари с замысловатым резным ковчегом. Теперешнее здание было построено уже после землетрясения, в середине XIX века, на месте старой синагоги XVI столетия. Но и новая синагога, подобно старой, называется храмом Святых Яблонь. Жаль, что самих яблонь не осталось, а то была бы еще одна священная роща в Земле обетованной.

Дом и синагога Св. Ари располагались внизу, в Амуде. Это доподлинная крепость, и в ней – колодезь для сбора дождевой воды, а рядом – купель Св. Ари. Деревянные стенки ковчега украшены узорной резьбой, и в нем в 1948 году находилось пулеметное гнездо. В темном закуте слева молился св. Ари. Лев Цфата, рабби Исаак Лурия Ашкенази, создал полную еврейскую мифологическую систему, которая после его смерти стараниями учеников – Хаима Виталя и Саруга – распространилась и стала принятой среди средневекового еврейства. Космогония Лурии основывалась на идеях «сжатия», «разбитых сосудов», «исправления» и «подъема искр». Сначала был Бог, и ничего больше. Затем Господь «сжался», освободив место для нашего мира. В получившемся пространстве стали явными силы Правосудия и Милости (или Справедливости и Любви, соответствующие нашей Торе и мессианскому закону). Ранее эти силы были смешаны в Боге. Само «сжатие» произошло, чтобы выделить жестокое начало Правосудия, чтоб Господь мог избавиться от него, то есть Сотворение мира было божественным катарсисом.

Божественный свет был заключен в сосуды, которые лопнули от напора и силы света. При этом 288 искр прилипли к сосудам и остались в нашем мире, а прочие вернулись к божественному источнику света. Крушение сосудов – это божественная катастрофа, поразившая Бога и происшедшая в нем. После грехопадения Адама Шехина – женская ипостась Бога – и искры людских душ оказываются во власти осколков сосудов, то есть начала Правосудия. «Исправление» сводится к возвышению искр и освобождению их от власти осколков. Когда все искры будут освобождены, исправление – и Избавление – завершится, Шехина и народ Израиля будут спасены. Таким образом, в руках Израиля не только собственное спасение, но и устранение последствий космической катастрофы, помощь Богу и исправление Бога.

В глазах каббалистов Израиль свят, а неевреи есть порождение Сатаны, «осколки». Однако иногда душа Израиля вселяется в тело нееврея: такого человека можно обратить, поскольку он «на самом деле» иудей. Каббалисты углубили различие между евреями и неевреями и довели его до предела: божественные сыны Израиля, с одной стороны, и демонические «осколки» – с другой.

Муки еврейского рассеяния и изгнания были мифологизированы и получили вышний смысл. У Мессии появилась конкретная задача – сбор и освобождение искр из-под власти осколков. Был переосмыслен и образ Мессии: это уже не царь-победитель, но «муж мук, ведающий хвори», связанный с сатанинскими силами, – иначе осколки не будут ему подчиняться.

В Цфате возникла школа каббалистов, строивших всю свою жизнь вокруг расчетов и магии, которые должны были привести к Спасению, к приходу Мессии. Потенциальным Мессией был и св. Ари, и его ученик рабби Виталь. Память о тех временах сохранилась в синагогах Цфата. Самая привлекательная из них – Абухав, южная (обращенная к Иерусалиму) стена которой не рухнула во время землетрясения. Она просторна, с высоким потолком и куполом посредине. В ее устройстве отражена магия чисел: 12 окон – по числу колен Израиля и т. д. На потолке изображены венец Торы, венец царский. На южной стене – трогательный рисунок гробницы праматери нашей Рахили. Стены синагоги голубые – чтобы было прохладно летом. Как в европейских синагогах, молящиеся сидят не на скамейках, а на заступке кругом вдоль стен.

В этой синагоге хранится и свиток Торы, писанный св. Абухавом (рабби Ицхаком Абухавом из Толедо, жившим в XIV веке), автором «Светоча». Его вынимают три раза в год: в Судный день, Пятидесятницу и Новогодие. Аббревиатура этих праздников (КШР) свидетельствует о чистоте и пригодности. По легенде, после землетрясения свиток хотели перенести в другую синагогу, «перенесли, да ночь не доспали – все помре». Свиток живо вернули.

Совсем не пострадала при землетрясении синагога Св. Альшиха, построенная в самаркандском стиле, но она редко бывает открыта. Приятна просторная и прохладная в жаркий день синагога рабби Иосефа Каро, создателя свода законов иудаизма «Шулхан арух» («Накрытый стол»). Внизу под синагогой есть каморка, где рабби Каро явился ангел, – она обычно закрыта. Пониже находится синагога Белого Праведника, рабби Иоси Баны, где по традиции погребен этот законоучитель III века. Его мощам приписывают чудодейственную силу. Каббалисты изначально старались приписать начало своего движения эпохе Мишны и Талмуда, и книгу «Зохар» соответственно приписывали рабби Шимону бар Иохаю, жившему во II веке. Поэтому стал каббалистом в легенде и рабби Иоси Бана. Прозвище Белого Праведника он получил так: власти запретили евреям Цфата брать белых кур и петухов для совершения обряда искупления в Судный день и обязали брать только черных. Пришли жители цфатские к святым мощам, и праведник совершил чудо – обратил в последний момент черных кур в белых.

Про смоковницу, растущую в особом закуте во дворе синагоги, рассказывают страшную историю: однажды рабби Бана был за городом, а дома остался присматривать за рабочими, строившими синагогу, его сын. Рабочие проголодались и хотели уйти. Чтоб не прерывать работы, попросил сын рабби Баны у смоковницы накормить рабочих, и та моментально выпустила смоквы. Пришел рабби Бана, услышал рассказ сына и сказал: «Ты утрудил Господа прежде времени – смотри, как бы и тебя не сорвали прежде времени». И в ту же ночь умер сын рабби Баны.

Этот рассказ относится, видимо, к антикаббалистической традиции или, скажем мягче, к целой серии предупреждений об опасности занятий магией. Подобные притчи есть и в Талмуде, где говорится о страшной угрозе, поджидающей мистиков. Таков рассказ о четырех мужах, вошедших в мистический парадис, сад, о Белых Камнях и рабби Акиве. Но в Цфате эти назидания воспринимаются особо. Здесь же, за синагогой рабби Каро, в маленьком садике находится место, где была могила знаменитого рабби Иосефа делла Рейны, героя пьес, поэм и рассказов. Делла Рейна, каббалист, решил освободить душу Мессии из плена и вступил в единоборство с Сатаной, вооруженный тайнами магии. Паче чаяния он победил, скрутил Лукавого и потребовал от него освободить Мессию. Черт для виду согласился, но попросил у каббалиста поставить ему свечку. Делла Рейна поддался на эту уловку, уступил черту, и тот немедля освободился, причем закинул каббалиста чуть ли не в Тиверию.

В Цфат и сегодня приезжают искать мистических откровений, но поздно. В час молитвы в канун субботы иллюзия «исконно еврейского Цфата» тает как туман. Синагоги почти пусты, немногие молящиеся – новые иммигранты из Магриба. В Цфате почти нет коренных жителей, город был практически заселен заново после 1948 года.

В наше время в Еврейский квартал въезжают новые иешивы. Я встретился с ешиботниками из иешивы Хабада. Ни один из них – ни учитель, ни ученики – не знал ни имени делла Рейны, ни легенд о Белом Праведнике. Древним синагогам Цфата они предпочитали свои, новые. Хабад получил разрешение построить «ешиботный городок» в Цфате. Разрушили немало старых домов, выровняли стойплощадку, и на этом дело закончилось, «ешиботный городок» остался – и слава Богу – на бумаге. К новому населению относятся и художники, заселившие дома бежавших арабов. Они в основном занимаются изготовлением еврейского китча. Единственный интересный – ныне покойный – художник Цфата жил вне притона муз, работал часовщиком и рисовал в свободное время. В Цфате работы часовщика Шолема не сохранились.

Саббатай Цеви, венец лурианской каббалы, родился в 1626 году далеко от Цфата – в Смирне (Измире). Родители его были, видимо, сефардами, но, возможно, и ашкеназами. Община Смирны была сефардской, но у сефардов нет имени Цеви. Он родился, как и положено Мессии, в девятый день месяца Ава, в день разрушения Храма, – и умер в Судный день, Иом-кипур, когда умирают «полные праведники и полные грешники». Смолоду он вел жизнь аскета и святого, изучал каббалу и совершал частые ритуальные омовения. Он дважды женился и дважды развелся, так и не познав жену. Современники вспоминали, что от него исходил дивный райский аромат – запах елея, которым он был помазан. Он произносил Непроизносимое Имя Божие: со времен разрушения Храма оно не произносится, но в Талмуде говорится, что в дни Мессии его будут произносить. Этим он провозглашал близость Пришествия.

Саббатай был изгнан из Смирны и уехал в Салоники, откуда его также изгнали после того, как он пригласил раввинов на свое венчание со свитком Торы (Мессия – Муж Субботы и Торы, как говорил и Иисус). В Стамбуле он отпраздновал одновременно Пасху, Пятидесятницу и Кущи – как сделает после него и рабби Нахман, о чем речь впереди. Но подлинный поворот Саббатай совершил в 1658 году, когда он заключил Новый Завет с Господом и получил Новый Закон, не правосудия, но милости, не справедливости, но любви. Поворот от исполнения заповедей Закона Моисея к полному отказу от них, поворот, который занял несколько десятилетий у христиан, был радикально совершен Саббатаем, освятившим нарушение заповедей.

У евреев есть обычай – благословлять Господа при совершении различных действий; при питье вина говорят: «Благословен Сотворивший плод лозы», вкушая пищу – «Благословен Извлекающий хлеб из земли» и т. д. При виде освобожденного узника возглашают: «Благословен Разрешающий узников (асурим)». Саббатай ввел новое благословение: «Благословен Разрешающий запреты (исурим)».

Непосвященным трудно понять революционность этой идеи: ни у христиан, ни у мусульман нет такого количества ограничивающих жизнь запретов, как у евреев. Нормативный иудаизм окаменел 20 веков назад, превратился в хорошо сохранившуюся мумию, в значительной степени благодаря этому ритуалу. Но каменеет не народ, а только его культура. Живые силы народа раньше или позже сломают окаменевшую культуру, однако это может произойти в рамках революционной преемственности или в рамках преемственности биологической. Египетская цивилизация окаменела после реставрации Нового царства. Если б Эхнатон смог совершить свою реформу, возник бы преемник старого Египта, новый по духу. Эхнатон потерпел поражение, и новый Египет – наших дней – ни в коем смысле, кроме чисто биологического, по крови, не является преемником старого. Саббатай, благословляя Освобождающего от запретов, коснулся мощного источника энергии.

Саббатай пришел в Святую землю, слава его постепенно росла. В Хевроне его видел молодой рабби Куэнк и запомнил на всю жизнь: «Мы все не спали ночью, ходили вокруг Его дома и смотрели на Него. Он читал Псалми… Его поведение устрашало, приводило в трепет, ни в чем Он не походил на обычных людей. Глаза мои не насыщались лицезреть Его».

Саббатай был послан иерусалимской общиной в Египет, собирать средства на синагоги. В Египте он взял себе в жены удивительную женщину, Сарру. Ее родители погибли в 1648 году от рук казаков Хмельницкого, а она бежала в Амстердам. Там Сарре было послано откровение: ей суждено стать супругой Царя-Мессии. Слухи о прекрасной деве, суженой Мессии, дошли до Саббатая, он послал за ней, она приехала в Египет, и они повенчались.

А по пути обратно, в Святую землю, в Газе Саббатай встретился с человеком, который создал саббатианство, – пророком Натаном Газским. Натан стал одновременно Иоанном Крестителем и апостолом Павлом нового мессианского движения, пишет Шолем. Несмотря на свое очарование, достоинство, благость, Саббатай не обладал сильным характером, был склонен к приступам депрессии и уныния, не мог объяснить свои теологические нововведения. Натан, блестящий каббалист, знаток Торы, человек мысли, действия и пера, восполнил эти пробелы. Это было подобно встрече Иисуса во плоти со св. апостолом Павлом. Саббатай пришел к Натану, прослышав, что тот знаток в лурианском «исправлении». «Но когда Натан узрел Его, – пишет современник, – он упал пред Ним ниц и восславил Его». Саббатай, переживавший период уныния, пытался отклонить эту честь. После трех дней колебаний (соответствующих трем дням погребения Иисуса), 17 таммуза, Саббатай открыто провозгласил себя Мессией. День этот – день поста и траура по разрушению Храма – стал праздником.

Община в Газе повиновалась Саббатаю, вслед за ней – общины Цфата и Хеврона. Самой туговыей оказалась иерусалимская община. «Уехал посланцем (шалиях), вернулся помазанником (машиях)», – острили в городе. Саббатай собирался принести жертву на Храмовой горе в знак начала строительства Храма, но раввины города доставили его к турецкому судье, как мятежника. Турок отказался взять на себя роль Понтия Пилата и отпустил Саббатая.

Верхом на коне и в зеленой мантии, как святой ислама, Саббатай въехал в Иерусалим, а затем начал победное шествие в Алеппо. Повсюду его встречали ликующие толпы верующих. Каббалисты становились ярыми приверженцами Саббатая – письма неутомимого пророка Натана влияли на них. В синагогах Святой земли вместо молитвы за султана Стамбула возносили молитву за Царя Израиля, султана Саббатая Цеви. Ученики продолжали именовать его, как апостолы – Иисуса, рабби (учитель), а торжественно титуловали Амира (сокращение от Его Величество Царь наш и Повелитель), что звучало похоже на «эмир».

Сам Саббатай прямо утверждал свою связь с Богом, и еще более откровенно, чем Иисус. И это не мешало большинству евреев. Саббатай говорил: «Между мной и Господом Милосердным (Шаддай) нет различия, расхождения или разделения». Он подписывался «Первородный Сын Господа» и «Я, Господь ваш Бог Саббатай Цеви». Второй стих Библии он читал так: «Дух Саббатая Цеви витал над водами». Пресловутое еврейское единобожие, которое, по мнению апологетов, мешало евреям принять Иисуса, не помешало принять Саббатая – после каббалистической обработки.

Он расторг Ветхий Завет, вкупе с десятью учениками благословил Разрешающего запреты и вкусил запрещенный Торой (Исх. 29) хелев – внутренний тук барана. В Смирне он, как полноправный Господин Субботы, отменил субботу и отпраздновал ее в понедельник. Затем он отменил пост 10-го числа месяца Тевета, назначил вице-королей Рима и Константинополя и, как бы стремясь к катарсису, отправился в Константинополь. Слухи о чудесах, творимых Мессией, распространились по всему миру, хотя пророк Натан требовал веры без чудес: «Вера в Мессию спасает, а без веры нет части ни в мире сем, ни в царствии грядущем». Тут саббатианцы практически приняли христианскую доктрину. Саббатай часто задумывался об Иисусе, и Натан провозгласил Иисуса «сатанистским антиподом Саббатая, которого новый Мессия спасет и возвратит». Шолем пишет о «невероятной смелости идеи Натана об эсхатологическом возврате Иисуса к своему народу, идеи, повторенной впоследствии основателем хасидизма Бештом, так же спасавшим душу Саббатая Цеви».

В Константинополе Саббатай предстал перед великим визирем Ахмедом Кёпрюлю, человеком умеренным и миролюбивым. Саббатай произвел огромное впечатление на визиря. Мессия был заключен в замок Галлиполли, тюрьму для важных государственных преступников, – но к нему свободно допускали верующих, он жил в почете и роскоши, признанный большинством евреев мира.

Пятнадцатого сентября 1666 года Саббатай предстал пред самим султаном. О деталях этой встречи есть два рассказа. По одному, Саббатаю был предложен выбор: совершить чудо, обратиться в ислам или погибнуть. Он сказал, что уже давно хотел перейти в ислам. Султан обласкал новообращенного, дал ему высокий пост хранителя Царских ворот и пожизненную пенсию. По другой версии, Саббатай лишь ответил утвердительно на вопрос султана, хочет ли Саббатай быть его другом и оставаться во дворце.

Отступничество другого лжемессии стало бы концом движения. Но вера в Саббатая была слишком глубока, и его последователи совершили то же чудо, что и ученики Иисуса. Как писал Ренан, «энтузиазм и любовь не ведают безнадежности. Вместо того чтобы отчаяться, они нарушают реальность». Ученики Иисуса были потрясены распятием и смертью Мессии – и нашли в Библии доктрину смерти Спасителя, избавляющую человечество. Потрясенный отступничеством Саббатая пророк Натан взялся за подобную задачу и так объяснил отступничество в своих письмах: Моисей соблюдал египетские обычаи при дворе фараона, а он был первым Избавителем; Эсфирь ела ритуально запрещенную пищу во дворце Артаксеркса, чтоб принести избавление Израилю. Отступничество было таинством спуска в мир «осколков», чтобы извлечь до конца все искры. Царь Давид был при дворе царя Гата (Гефа), праотец Авраам спускался в Египет. Мессия-страдалец Исайи (53), который был «ранен за грехи наши», – это Саббатай Цеви, потому что мехолал означает не только «ранен», но и «святотатствовал». Саббатай подобен пеплу рыжей телицы (Числа 19), который превращает чистых в нечистых и нечистых – в чистых.

Последователи Саббатая также перешли в ислам, но втайне исповедовали эзотерический иудаизм саббатианского толка и верили в возврат своего Мессии, скончавшегося в 1676 году в городке Дульциньо (ныне Улцинь) на Адриатическом море. Саббатианская секта дёнме просуществовала в Салониках вплоть до начала XX века. (Утверждают, что Мустафа Кемаль Ататюрк родом из сабатианцев. Среди министров его правительства было по крайней мере два дёнме.) Существовали саббатианцы и в Восточной Европе, где они для виду оставались правоверными евреями. Позднее многие из них присоединились к мессии Иакову Франку и стали католиками, другие нашли приют в зародившемся тогда хасидизме.

Хасидизм пытался спасти те элементы саббатианства, которые могли вписаться в нормальное существование еврейского народа в Рассеянии. Хасиды отказались от мессианства, от нарушения заповедей, от создания еврейского царства в Святой земле, они сохранили веру в «малого мессию» – своего праведника. Основатель хасидизма Бешт явился неевреям, встречался с разбойниками, спорил с Сатаной и летал на небо. Его праправнук, рабби Нахман из Брацлава, скончавшийся в Умани в 1810 году, считал себя Мессией, праздновал все праздники в один день, мог исполнять заповеди духом, не исполняя их во плоти. Но революционная идея отказа от заповедей не была воспринята его учениками.

Опыт рабби Нахмана из Брацлава показывает, что уже к XIX веку любые «еретические», «христианские», «мессианские» идеи могут найти себе место в лоне иудаизма. Как говорил Гершом Шолем, «еврейская религия – это то, во что веруют евреи». Интерес к учению и личности рабби Нахмана возродился в наши дни, ставят его пьесы, печатают его рассказы, повторяют его притчи.

Первый «мессианский» шаг рабби Нахман совершил во время странной поездки в городок Каменец-Подольск, связанный с именем Иакова Франка, позднего саббатианца и ересиарха. Там он боролся за душу Франка, как Бешт – за душу Саббатая, а Саббатай – за душу Иисуса.

После возвращения из Каменец-Подольска рабби Нахман отправился в паломничество в Святую землю. Близкие пытались удержать его и спрашивали, как и на что им жить, если он уедет. Рабби Нахман ответил своим дочерям, как мог ответить Иисус: «Ты поедешь к свекру, твою старшую сестру возьмут в няньки к чужим людям, младшую примут другие из милости, а мать твоя пойдет кухарить. А всю утварь в доме я распродам на домашние расходы».

Рабби Нахман прибыл к берегам Святой земли в канун Нового года, Рош ха-Шаны. Он провел ровно одну ночь в пещере на пути из Акки в Сафед (Цфат) и вернулся обратно на Украину. По его словам, за эту новогоднюю ночь он исполнил все заповеди разом в Святой земле и после этого смог исполнять их «духом», не исполняя «во плоти». Он ссылался на талмудическое учение о том, что праотцы Израиля исполняли некоторые заповеди (например, ношение филактерий[51]) духом, а не реально, во плоти. Он свел все времена года в одну ночь – Рош ха-Шана – для единократного исполнения заповедей. Так и Саббатай праздновал на одной неделе Кущи, Пасху и Пятидесятницу, а Иисус называл себя «Господином Субботы».

Рабби Нахман не дошел до антиномичных дел, он не ограничился исполнением духом, но продолжал исполнять заповеди и во плоти – хотя, по его собственной концепции, мог бы обойтись и без этого. В этом сказалась нерешительность его души. Он не был уверен, предстоит ли ему стать Мессией, сыном Давида, или его страдающим Предтечей из дома Иосифа. Он не посмел протянуть руку к царской короне Израиля и благословить Разрешающего запреты. Он утверждал, что может пренебречь заповедями, но не сделал этого шага, боясь, что его проклянут и объявят отступником.

Во имя единства поступился рабби Нахман и революционной идеей обращения иноверцев в свой «мессианский иудаизм», которой он обязан создателю хасидского движения, своему прадеду Бешту. И тут речь шла о делах, не о словах. «Каждый обращенный в веру Моисея вызывал радость в его сердце, как первая ласточка всемирного обращения», – писал Артур Грин. Отказавшись от антиномичности действий, он пожертвовал и возможностью обращения иноверцев: мессианский иудаизм «единократного исполнения» мог увлечь нерелигиозных евреев и неевреев, но традиционный «иудаизм заповедей» – никого. Теперешние хасиды рабби Нахмана забыли и об этой идее своего учителя и яро участвуют в погромах иноверцев в Мусульманском квартале Иерусалима. Они смогли полностью вписаться в теплый уют гетто, способный подавить любое свободное проявление духа.

После того как Просвещение разрушило стены гетто – а это произошло в XVIII–XIX веках, где раньше, а где позже, – ортодоксальный иудаизм отступил. В иудаизме сложилось несколько направлений. Консерваторы и реформисты облегчили обрядность, упразднили многие ограничения. Они создали сильно разбавленную версию иудейского протестантизма, и его основной недостаток (или достоинство) – абсолютная вменяемость. Оно не увлекает и не захватывает, и в Израиле оно почти не представлено.

Рабби Исаак Меир Уайз, лидер реформистов и «самый известный раввин Америки XIX века», так характеризовал свою веру: «Американский иудаизм. Религия без мистики и чудес. Рациональная, понятная, гуманистическая, всеобщая, либеральная, прогрессивная. В гармонии с современной наукой, критикой и философией; сочувствует свободе, справедливости и милосердию». Эти слова начертаны на стене главной реформистской синагоги Иммануэль в Нью-Йорке. Но «рациональная религия без мистики и чудес» не есть вера в Бога, оказавшегося пятым колесом в этой телеге. Она не может вдохновить верующих.

Однако и традиционный иудаизм дышит на ладан. В Иерусалиме его оплот – Меа-Шеарим, в Нью-Йорке – отчасти Бруклин, на палестинском Побережье – городок Бней-Брак. Там в относительной изоляции живут ортодоксальные евреи, сохранившие обычаи и нравы наших прадедов. Разделенные на множество сект и групп, они живут благодаря социальным пособиям и помощи из Америки, но многие отказываются от поддержки «сионистского государства». «Богобоязненные» бедны, и в их многодетных семьях едят много хлеба и лапши.

Сионисты загнали эту тихую традиционную общину в ловушку. Их обязали служить в армии, чего они делать не собирались. Армия дает им отсрочку, практически освобождает от службы, но при условии, что они останутся в иешивах и не будут работать и учиться светским наукам. Поэтому они прозябают в нищете. Время от времени сионистские антиклерикалы устраивают яростную кампанию травли «богобоязненных» с требованием забрить их всех подчистую в солдаты и не выплачивать им пособия. После очередной кампании я писал:

Праведный гнев и возмущение охватили богатые районы – Герцлию, Рамат-ха-Шарон и Рехавию. С пылом Николая I правые и левые сионисты готовы лично стричь пейсы и забривать в солдаты верных сынов Израиля. Как всегда, за святым гневом кроется невежество. Выросло новое поколение, «не знавшее Иосифа» (Исход 1:8). Мало кто из негодующих задумывался о том, нужна ли армия верующим евреям.

Верующие евреи – «богобоязненные» – жили в Святой земле без сионистов и до сионистов и прекрасно уживались с палестинцами. Проблемы кошерности курицы они умеют решать сами, а других проблем, которые без атомной бомбы не решить, у них нет. Мой почтенный прапрадед приехал в Святую землю в семидесятых годах XIX века, спокойно молился Богу, крутил пейсы, нарожал детей, был похоронен – до пришествия Мессии – на Масличной горе без помощи сионистов. Мои многочисленные дальние родственники и ныне живут в Меа-Шеариме и в День независимости Израиля поднимают черный флаг и объявляют траур.

Они прекрасно знают, что верующему еврею сионизм ни к чему. Трижды сказано в Песни Песней «не будите», и эти слова «устная Тора», еврейский Закон, понимает как запрет еврею обращать оружие против народов мира. Посланцев из Меа-Шеарима с почетом принимает и президент Арафат, и король Абдалла. В палестинском парламенте сидит представитель самарянской общины, потомков древнего Израиля. Еще в 1918 году палестинские лидеры – мусульмане и христиане – обращались к английским властям с протестом против планов сионизма колонизовать страну. В своем письме[52] они отмечали: «Коренные палестинские евреи были и остаются нашими братьями в беде и в радости, и с ними мы готовы и дальше жить в мире и согласии».

В 1948 году сионисты использовали верующих евреев в своих целях – создали конфликт, а затем «спасли» евреев Иерусалима. Верующие евреи знают, что и без сионистского «спасения» их бы никто не тронул. Так, спокойно живут верующие евреи в Сирии, Иране и других соседних странах. Лишь непрерывные попытки сионистов завербовать местных евреев в качестве агентов «Моссада» приводят к конфликтам и проблемам.

Религиозные евреи хотят жить по традиции, установившейся много веков назад, как живут евреи в Нью-Йорке, Москве и Тегеране. Дайте им самим решить, как жить, не тащите их силком в ваш сионистский рай с его свиными отбивными, дискотеками, порнухой. Они не хотят ломать руки палестинским детям, не хотят отбивать почки безработным из лагерей беженцев. Они хотят жить по-своему.

Время от времени появляются сообщения о массовых обращениях в веру предков, о целых боевых эскадрильях, перебирающихся в Меа-Шеарим, об артистах, нашедших Бога и покой в иешиве. Массового движения такого рода нет – и быть не может. И по сей день больше молодых евреев увлекается буддизмом или учением Муна, нежели ортодоксией. Но флирт идет: молодые американские евреи в поисках «корней» попадают в иешивы «Эш ха-Тора» и «Ор Самеах». Прошедшие через медитацию и наркотики оказываются в иешиве «Тефуцот», на горе Сион. Русские евреи, метавшиеся между церковью и синагогой, находят их синтез в движении Хабад, у Любавичского реббе. Простые израильтяне, что не слыхали об Иисусе, оказываются в иешиве «Ор Хаим», в Бухарском квартале, возле Меа-Шеарима. Обычно они ярые националисты.

Мы подходим к главной проблеме иудаизма: почему евреям не удалось ассимилировать палестинцев или амальгамироваться с ними в единый народ? Ответ на этот вопрос мы найдем в Иерусалиме, на Храмовой горе.

Глава XXXV. Храмовая гора

Итак, настало время вернуться в Нагорье, в то место, где находятся ответы на все вопросы, – в Иерусалим.

Иерусалим Священного Писания – это маленькая деревня в горах, похожая на прочие деревни Нагорья. На склоне холма стоят дома жителей, окруженные прочной каменной крепостной стеной. Внизу, в долине, у подножия холма, бьет источник. Осторожные селяне врезали подземный ход и шахту в склон горы, чтобы получать воду, не выходя за крепостную стену во время частых осад. На вершине холма – дом мухтара, местного царя. Чуть более высокий взгорок к западу от села венчает святое место, местный вели.

Источник Иерусалима прекрасен и полноводен. Он бил неравномерно, и поэтому в библейские времена он назывался Тихон – Толкач. Вход в пещеру источника находится глубоко под землей, к нему ведут многие ступени, и поэтому сегодня его называют Умм-эль-Дарадж – Мать Ступеней. Христиане именуют его источником Девы Марии. Тут можно войти в туннель и спокойно, не сутулясь, пройти по всей его длине. В жаркий летний день это одно из приятнейших мест в Иерусалиме: вода прохладная, чистая, доходит до пояса, и брести по ней – одно удовольствие, если в туннеле нет толпы туристов. Сам источник в принципе не отличается от других описанных нами. Его хорошо осмотреть и понять после обычного, неизвестного и безымянного источника, чтобы постичь его неуникальность. Вода источника льется из туннеля в большой водосборник – купальню Шилоах (Силоэ, Силуан), и в наши дни израильтяне называют и сам источник Шилоах. Водой этой Иисус возвратил зрение слепцу (Иоанн 9). Ниже, за водосборником, растут большие смоковницы, крестьяне выращивают овощи – тут находятся плодородные орошаемые земли, как, скажем, в Сатафе под источником и водоемом. Немного дальше – еще один источник, превратившийся в наши дни в колодец.

Местные жители называют его Бир-Аюб – колодезь Иова, или, по другой версии, Иоава, ибо возле него Иоав, покоритель Иерусалима, пытался воцарить Адонию, сына Давида, в Израиле. Так связаны эти два источника – у Тихона был помазан на царство соперник и брат Адонии, Соломон Премудрый. Раз в году – в ночь эль-Кадр – в источник Бир-Аюб приходит вода из мекканского источника Замзам, и она исцеляет многие хворости. Когда вода переливается через край в Бир-Аюбе, иерусалимцы устраивают праздник – значит, наступил хороший, мокрый год.

Места к востоку от источника мало изменились с тысячелетиями. Благодаря тому что город уполз далеко на запад от своей колыбели, старый Иерусалим выглядит сейчас как в дни царя Мельхиседека, когда сюда заглядывал Авраам. В глубокой лощине Кедрона растет старинный масличный сад с толстыми узловатыми многовековыми оливами – это Гефсиманский сад, в котором, на нижнем этаже церкви Св. Стефана, мы жили когда-то. С нашей веранды, которая представляла собой, по сути дела, обычную террасу в складке горы, видна была слева к северу русская церковь Св. Марии Магдалины, Гефсиманская церковь Моления о Чаше, масличный сад, гробницы Кедрона, а справа – гора, окруженная толстой крепостной стеной, и в центре ее – замурованные ворота.

Это и есть та самая гора. На этой горе жители Иерусалима поклонялись Богу, на ней стоял и стоит местный вели. Обычно наши представления об этой горе искажаются знанием современной географии города. В современном Иерусалиме Храмовая гора стоит на самом краю, как Останкинская башня в Москве. Но в нашем Иерусалиме – палестинской деревне Силуан – Храмовая гора нависает над городом. Внизу родник, еще ниже – водосборник и сады, выше – город, над ним – гора, и на ней – огромная скала.

Культ камней – один из древнейших в мире, и он и по сей день практикуется у японцев-синтоистов и корейцев. Крестьяне Святой земли по сей день, как в глубокой древности, поклоняются на высотах камням и деревьям. Так же древен и культ скалы на вершине Храмовой горы. Скала эта, которую евреи называют Эвен ха-Штия, Краеугольный камень мира, а палестинцы – эль-Сахра, Скала, потрясает и ныне. Стоит войти под Золотой купол, и вы увидите: посреди роскошного убранства, лазури, позолоты и мрамора, торчит из земли огромная, подлинная, необработанная скала, вполне достойная быть символом Нагорья, старший брат всех камней скалистой Иудеи.

На эту скалу взгромоздил Господь весь мир в третий день Творения. На нее предок евреев и арабов Авраам принес своего сына, чтобы заклать его по слову Божию, но в последний миг Господь остановил его руку, и сын остался жив. На этом камне спал внук Авраама, Иаков, когда бежал от гнева брата. На нем восстал ангел Господень с простертой десницей в день, когда мор поразил город при царе Давиде. На нем царь Давид упокоил Скрижали Завета, полученные Моисеем на горе Синай. На нем его сын Соломон построил Храм. На нем был построен Второй Храм. На него ступил Мухаммад, и отсюда архангел Гавриил поднял его на небо, а затем вернул в Мекку, как рассказывается в 17-й суре Корана. Такова предыстория камня.

Его история начинается в 638 году, когда носители семитского монотеизма, арабы Хиджаза, заняли Иерусалим после двухлетней осады. Город мог держаться еще несколько лет, но после победы арабов над византийской армией у реки Ярмук в этом не было смысла. Православный патриарх Софроний, друг и ученик недавно почившего блаженного Иоанна Мосха, вступил в переговоры с осаждающими. Он сообщил о своей готовности сдать город, но только самому повелителю правоверных, халифу Омару. Такие города, как Иерусалим, сдаются лишь царям, сказал он. Через несколько дней Омар подошел к Иерусалиму.

Омар ибн Хаттаб был высок ростом. Он выделялся среди толпы, как всадник среди пеших. Его отличал горячий и яростный нрав. Он был прост в быту, жил в скромной хижине. Его одежда была заплатана, он спал не в шатре, а под открытым небом, простирая над собой плащ, зацепленный за куст. В его семье первыми приняли ислам его дочь и ее муж. Однажды они сидели и читали вслух Коран. «Что вы делаете?» – спросил их пришедший Омар. «Ничего», – ответили они. Он в гневе разбил им лица, но вскорости Пророк убедил его, и он стал истовым мусульманином.

В походах Омар и его слуга ехали на одном верблюде по очереди, и в день сдачи Иерусалима был черед слуги ехать верхом, а Омар вел верблюда на поводу. Софроний вышел из города, облаченный в тяжелый, шитый золотом наряд патриархов, с митрой на голове, и обратился с приветствием к человеку на верблюде. Его поправили. Повелитель был бос, кутался в бедуинский плащ и держал верблюда под уздцы. В импровизированном шатре халиф и патриарх подписали мирный договор – «сульх эль-Кудс». Халиф обещал сохранить жизнь и имущество иерусалимцев, не трогать церкви и не позволять иудеям обижать христиан, что было важно после страшной резни 614 года.

Патриарх провел халифа по улицам и базарам города, показывая святые места. «Где ваша главная святыня?» – спросил халиф, и патриарх подвел его к храму Воскресения, величественному и пышному собору, построенному свв. равноапостольными Еленой и Константином тремястами годами ранее над пустой гробницей, где лежало тело Христово и где жены-мироносицы узрели воскресшего Христа. «Нет, – сказал халиф, – не об этом месте мне говорил Пророк».

И халиф рассказал патриарху, что за несколько лет до того его друг, пророк Мухаммад, был ночью восхищен чудесным образом в Иерусалим. Пророк летел через бескрайние пустыни Аравии, над горами Заиорданья, над впадиной Мертвого моря на крылатом коне Эль-Бураке – Молнии. Эль-Бурак примчал его в Святой город и опустил на пустынной площади на вершине горы. Когда-то там стоял храм Соломона.

Там собрались великие цари и пророки прошлого, и Мессия, Иисус Христос, спустился с небес. Они вместе обратились с молитвой к Творцу, и так эта площадь стала Местом Молитвы – Дальней мечетью. Архангел Гавриил взял Пророка за руку и подвел его к огромной скале на вершине горы. Скала поднялась в знак почтения при виде Пророка, но архангел удержал ее на месте – только пещера успела открыться между скалой и горой.

Со скалы Пророк поднялся на небеса, держась за руку архангела, и там он лицезрел Силы Небесные в их величии. Долго ли был Пророк на небе? Когда он взмыл ввысь, Эль-Бурак опрокинул кувшин с водой, а когда он вернулся на землю, еще и капли не успело пролиться из падающего кувшина. А на небе счет времени совсем другой.

После этого сел Пророк на Эль-Бурака и вернулся в Мекку. Поутру он рассказал о чудесном видении жителям Мекки, но недоверчивые горожане решили проверить подлинность его рассказа. Они, часто ходившие с караванами в Святой город, хорошо знали Иерусалим, а Мухаммад там никогда не был. Они стали дотошно расспрашивать его, что и где он видел в городе, и убедились в истинности чуда, когда он правильно описал им дома и улицы города. Он сумел это сделать, потому что во время этой беседы Аллах перенес Иерусалим и простер перед ним, оставив город невидимым для всех, кроме Пророка.

Пророк завещал своим преемникам отстроить Дальнюю мечеть в знак связи ислама с его духовными предтечами, с Авраамом, с царем Давидом, с Иисусом Христом. Ведь Пророк не собирался создавать новую веру, но тщился вернуть к незамутненным истокам древнюю веру Авраама, искаженную синагогой и церковью. Он видел в себе Параклета – Утешителя, которого Христос обещал послать на землю (Иоанн 14:16). Пророк велел веровать и почитать Христа и его святую Мать. Очищая святилище Мекки от идолов, Пророк поклонился лику Богородицы, хранившейся там древней византийской иконе.

Так сказал халиф патриарху, и патриарх повел халифа к горе Сион, к храму Айя-Сион, где Богородица успела и погребен царь Давид. Но и это место не походило на описание Пророка. И тогда они последовали к Храмовой горе на краю города и с трудом прошли мимо насыпей мусора и щебня, ибо сбылось пророчество о запустении Храма и Святого города. Там халиф узнал место Дальней мечети, а принявший ислам иудей Кааб эль-Ахбар показал повелителю правоверных, где была скала.

Воины ислама разметали мусор, и перед ними обнажилась огромная скала – истинная вершина горы, скала Соломона. Три дня лили очистительные дожди, смывая многовековую грязь. Затем по приказу халифа Омара ибн Хаттаба над скалой возвели временное деревянное сооружение – мечеть Омара.

Иерусалим – маленький город в горах с плохими коммуникациями и нехваткой воды – не стал столицей, но остался святыней. Почитание Иерусалима сделалось одной из основ ислама. Возник жанр «иерусалимских рассказов», в котором состязались мусульманские авторы, восхваляя святость древнего города. В Иерусалиме собрались арабские вожди и избрали халифа Муавию, первого из Омейядов. После избрания они прошли на молитву в храм Воскресения Христова, оттуда – в Гефсиманский сад, где Иисус молился перед Распятием, а затем поднялись на гору, к деревянному сооружению халифа Омара.

Там халиф Абд эль-Малик построил стоящий и поныне Золотой купол Скалы – Куббат ас-Сахра, самое древнее и самое прекрасное здание Иерусалима. Семь лет дани со всего Египта пожертвовал Абд эль-Малик, чтобы создать этот символ единства ислама, христианства и иудаизма. Его пропорции несравненны по своей гармоничности и послужили образцом для множества соборов – от Св. Петра в Риме до Исаакиевского собора в Санкт-Петербурге. Мозаики работы лучших мастеров своего времени, с их сплавом флоральных и геометрических мотивов, создают уникальный ансамбль. Когда-то и внешние стены были украшены мозаикой, и ее следы можно увидеть в нескольких местах; но свойственные климату Иерусалима перепады температур повредили наружную мозаику, и она была скрыта под изразцами из Самарканда.

К югу от Скалы, там, где Пророк молился со своими святыми предшественниками, была построена просторная базилика, которую иногда называют Дальней мечетью, по-арабски – Эль-Акса. Но на самом деле вся площадь на вершине горы, а не только базилика представляет собой эту мечеть, потому что у мусульман мечеть не здание, но молитвенный двор. А еще называют молитвенный двор Эль-Аксы Харам аш-Шариф, Благородное Святилище.

Не сразу, но с годами большинство жителей Святой земли приняли ислам. Немусульмане халифата платили особый налог – один золотой в год с семьи – вместо службы в армии и исполнения других обязанностей мусульман. Не прошло и двухсот лет – песчинка в часах вечности, – как доход от этого налога настолько упал, что обеспокоенные казначеи халифа послали на места «циркулярное письмо» с требованием затруднить христианам, самарянам и иудеям переход в ислам.

Циник объяснит это влиянием налога – и будет неправ. Ислам был компромиссом между верой Израиля и верой Христа. Он отказался от иконопочитания и от Троицы, повернулся к Ближнему Востоку, резко уменьшил влияние греков. Ислам можно считать особой, ближневосточной, формой христианства. Именно так его понимал современник Омара, блаженный Иоанн Дамаскин. Для него ислам был видом несторианской «ереси», «левого уклона» в христианстве того времени, но, несомненно, ветвью развесистого древа христианства. Ведь в христианстве наряду с православием существовали и другие течения. Так, ислам ближе к православию, нежели, скажем, кальвинизм, христианская вера американских почитателей Золотого Тельца. Мусульмане, как и православные, верят в Непорочное Зачатие, отвергаемое многими протестантами. Протестанты разделяют многие установки ислама: унитариане отвергают Троицу, не приемлют икон и изображений, как и мусульмане.

Различные религиозные школы и «ереси» подобны партиям в современной многопартийной системе. Однопартийная система имеет свои недостатки, как мы знаем по своему опыту, а в Византийской империи до ислама власть твердо стояла на стороне православия, «генеральной линии». Власти не переставали бороться с еретиками – светскими методами. В Палестине, Сирии и Египте кипела теологическая мысль. У Маркиона и Валентина, Афанасия и Василия, Нестора и Григория возникали новые идеи о Царстве Духа, но их проповедь зачастую кончалась усекновением языка, батогами и ссылкой. Толерантный ислам не вмешивался в теологические споры христиан, и поэтому христиане региона не сожалели, что ими правит халиф из Дамаска, а не император из Константинополя.

Так наступили для Палестины золотые дни ислама, когда халифатом правила из Дамаска династия Омейядов, покровителей искусства. Поскольку в Мекке сидел их противник ибн эль-Зубейр, Омейяды заменили хадж – паломничество в Мекку – паломничеством в Иерусалим. Ведь и первая кибла, направление молитвы, была устремлена к Иерусалиму, а не к Мекке самим Мухаммадом.

Мекка и Иерусалим схожи и потому, что местные святыни этих городов стали со временем универсальными. В Мекке до Мухаммада хиджазцы поклонялись двум святыням – источнику Замзам (его открыл архангел Гавриил, чтобы спасти Агарь и Исмаила) и Черному камню Каабы, Эль-Хаджар эль-Асвад. Этот меккский культ существовал по крайней мере за 500 лет до побега Пророка в Медину.

Сходство Иерусалима и Мекки имеет под собой и более глубокое основание. Иерусалим относится не к Леванту и Средиземноморью, но к той стране, что тянется от Мекки с Мединой до Аммана и Наблуса. К востоку от Иерусалима лежит пустыня, и она накладывает свое клеймо на жизнь города. Иерусалим – сестра Мекки, не Яффы. Каждый раз я удивляюсь, что можно ездить из Иерусалима в Тель-Авив, к Средиземному морю, без паспорта. Дело не в политике – в ветрах, в горах, в море. Поэтому Иерусалим соперничал с Меккой, не с Яффой.

Самаряне и иудеи – две основные нехристианские группы Палестины – приняли ислам еще быстрее, чем христиане. Ислам как компромисс между иудаизмом и христианством удовлетворял практически всем теологическим требованиям иудеев, от строгого единобожия до почитания Авраама и Давида. Ислам сохранил даже обрезание, которое отверг еще св. апостол Павел. Он отклонил шелуху талмудических заповедей и отверг дихотомию «иудеи – гои», но это было неизбежно. Иудеями остались ростовщики (ислам запрещал давать деньги в рост) и крупные купцы, самарянами – священники. Прочие иудеи Палестины решили, что «ислам – это иудаизм сегодня».

Для них преемник иудаизма в Палестине – ислам – воссоздал Храм в дни Омейядов, когда именно сюда, на Харам аш-Шариф (Благородное Святилище), устремились паломники со всех сторон омейядского халифата, в том числе жители страны, потомки израильтян, оставшиеся здесь. Ислам, как и поздний иудаизм, не знал жертвоприношений, но творил молитвы. В том, что иудей Кааб указал Омару ибн Хаттабу, где построить святилище, можно увидеть символ преемственности: халифат был преемником царства Соломона, а Харам аш-Шариф – преемником храма Соломона.

Это мнение прочно вошло в сознание иудеев, и еврейско-испанский историк Авраам Закуто, современник Колумба, называет Золотой купол Скалы храмом Соломона. Того же мнения придерживались и крестоносцы, назвавшие Купол Templum Solomonis. В XIX веке Золотой купол был изображен в синагогах Цфата, как храм Соломона. И хотя наш современник привык к исторической линейной перспективе, складная гармоника истории древних лучше объясняет мир. Для них образ Соломона Премудрого сливался с образом Сулеймана Великолепного, отстроившего Иерусалим в начале XVI века, как в книжках Фоменко.

Харам аш-Шариф – место дивной красоты и святости, старший брат всех высот Святой земли. Нет в Иерусалиме, да и во всей Святой земле, ничего прекраснее. Такие архитектурные ансамбли во всем мире можно сосчитать на пальцах одной руки. В России с ним может сравниться разве что Кремль. В его стенах разбиты сады, ухоженные и взлелеянные. Здесь хорошо сидеть в тени деревьев в знойный день. Только курить, есть и пить там нельзя, что пресекает в корне идею пикника на святом месте. В стране микроклиматов подъем на Харам от Стены Плача потрясает: из удушающего пекла человек попадает в рай, где дуновения ветерка и кроны деревьев создают прохладу, где плещут фонтаны и сверкает синевой и золотом Купол Скалы.

Но этой красоте угрожает опасность. В радикальных еврейских кругах все чаще раздается призыв взорвать Золотой купол и заменить его так называемым Третьим Храмом, где будут «возобновлены» гекатомбы телят и ягнят. Кто поддерживает эту странную идею?

Казалось, иудеи редко задумывались о Храме, ставшем анахронизмом еще до его разрушения. Да, конечно, в молитвах его упоминали, но вряд ли были евреи, мечтавшие зарезать теленка на Храмовой горе. Возник новый иудаизм – иудаизм без Храма, иудаизм исполнения заповедей, мицвот вместо жертв и приношений. Иудаизм заповедей стал складываться еще в дни Второго Храма, и разрушение Храма лишь помогло этому движению окончательно отделаться от храмового ритуала и жертвоприношений. Новый иудаизм был экстерриториальным, бесхрамовым, территорию и Храм заменили многочисленные заповеди и запреты.

Религиозные ортодоксальные иудеи в черных шляпах и с пейсами, как у моего прадеда, населяющие Меа-Шеарим и подобные им районы от Бруклина до Парижа, не принимают идеи Третьего Храма. «У нас молитвы и учение вместо жертвоприношений», – говорят они. Раввинат запрещает иудеям подниматься на Храмовую гору, и большинство «богобоязненных» соблюдает этот запрет. Официальная причина такова: за отсутствием пепла рыжей телицы народ ритуально нечист и осквернил бы Храмовый двор. Причина более подлинная – Храмовый двор табуирован, чтоб не было искушений.

Либеральные светские евреи, как правило, не интересуются Храмовой горой, как и вообще Нагорьем и местной стариной, связанной с религией. Для «израильтян», потомков поселенцев подмандатной Палестины, совпадение имен нового и древнего Израиля – совершенная случайность, а существование Храмовой горы в западной просвещенной державе рассматривается как исторический курьез, наподобие пирамид в арабском Египте. Разговоры о Храме их возмущают. Более того, это единственная точка, в которой они поддерживают крайних ортодоксов из Меа-Шеарима и раввината. Если израильский социалист хвалит раввинат, значит, речь идет о Храмовой горе. С одной стороны, это вызвано вполне оправданным страхом перед религиозно-националистическим фанатизмом, который может в любую минуту пробудиться и затопить страну. С другой – боязнью любого радикализма, присущей консервативной израильской умеренной левой.

К северу от Храмовой горы лежит Мусульманский квартал Старого города, бедный район узких переулков и мамелюкских зданий XIV века. В нем поселились иудейские религиозные радикалы – группа милленариев, думающая о создании Третьего Храма. Под влиянием проповеди каббалиста-сиониста рабби Кука в их среде сложилось убеждение, что стоит принести жертву на Храмовой горе, как придет Мессия. Потому эти группы стараются путем магического акта – взрыва Золотого купола и жертвоприношения – приблизить Избавление и Царство Божие на земли. Один из центров милленариев – иешива «Торат Коаним», где готовят одежды для первосвященника и обсуждают технические детали службы в Храме. Автор книги «Израильтяне» Амос Эйлон называет их саббатианами, потому что они верят, будто мы живем в мессианскую эру.

Но, говоря словами Эйнштейна, эта безумная теория недостаточно безумна. Милленарии, как и любые другие иудейские религиозные радикалы, не смеют оторваться от Галахи, свода запретов и разрешений, от которого в свое время отказались св. апостол Павел и Саббатай Цеви. Национализм и шовинизм, ненависть к другим народам довлеют над милленариями. Они не предлагают выхода из религиозного кризиса иудаизма, самой острой опасности еврейского Израиля да и всего еврейского народа.

В начале XX века в национально-религиозных кругах возникло движение, искавшее выражения своим чаяниям. Его центры – иешива «Мерказ ха-Рав» в Иерусалиме, кибуц Кфар-Эцион и поселок Офра – новые еврейские поселения в Нагорье. С этим движением связан Гуш эмуним, союз религиозной националистической молодежи из высших слоев израильского общества, Национально-религиозная партия и движение Бней Акива. Их религиозный поиск тоже был малоуспешным и практически завершился ничем – они пришли к крайнему шовинизму и религиозной ортодоксии. У них не хватило дерзости в религиозной сфере. Вместо того чтобы пойти по стопам реформаторов: Моисея, Иисуса, Мухаммада, Саббатая, Лютера, они пошли по пути Савонаролы, вместо реформы избрали ортодоксию, вместо антиномичности – номичность.

Они не смогли понять, почему все успешные реформаторы иудаизма пытались в первую очередь поразить Галаху, разрушить ее, оторваться от нее. Вместо этого они пытались – и пытаются – интерпретировать Галаху и действовать в ее рамках. Как червяк, ползущий по кривому суку, не ощущает кривизны сука, так и «возрожденцы» – религиозные сионисты – не заметили, что нельзя добиться возрождения религии, не оторвавшись от кривого сука Галахи. Вместо религиозного поиска они нашли для себя бастардизированную смесь национализма и ортодоксии.

В иудаизме латентно существует идея, способная его изменить. Это идея мессианского иудаизма, Нового Завета, который возникнет вместо Старого с приходом Мессии. Рамбам-рационалист не принимал этой концепции, считая, что и с приходом Мессии сохранится нормативный иудаизм, но существует и иная традиция, отраженная и в Талмуде (Нида 616), по которой в мессианский век падут запреты и будут отменены заповеди. Поэтому последователи мессианских движений – христиане и саббатиане – отказались от соблюдения заповедей. Большинство народа Израиля приняло в свое время подход Саббатая Цеви, благословлявшего над запретным туком Разрешающего запреты.

Сегодняшние милленарии, верящие, что мы живем в преддверии мессианского века, придерживаются точки зрения Рамбама, а по его мнению, восстановление Храма не отменит заповедей. Поэтому в их религиозной схеме нет места для не исполняющих заповедей иудеев и для неиудеев, поклоняющихся единому Богу, поэтому идущие по стопам делла Рейны в наши дни оказались убийцами и террористами. Тем не менее выход был – принятие мессианского века.

Еврейская традиция расценивает переход Саббатая в ислам как отступничество, шаг, продиктованный отчаянием, но мы не обязаны соглашаться с этим толкованием. Иудаизм, ислам и христианство не враждующие армии, но единое пространство идеи и веры. Саббатай Цеви увидел в исламе «Торат Хесед», «Закон Милосердия», призванный заменить «Торат Цедек», «Закон Правосудия». Христианство и ислам не столько «дочери» иудаизма, сколько «сестры», плоды его реформации. Так протестантские церкви не были «дочерьми» католицизма, ибо не в нем они искали свои истоки, но в ранней церкви иерусалимской общины. Ислам обращался к истокам иудаизма, к раннему монотеизму Авраама, который, по утверждению Корана, был не иудеем и не христианином, но ханефом – верующим в единого Бога. Ислам ближе иудаизму и по этническому носителю, и по культурной основе, и по тенетам веры, чем христианство. Но христианство сильнее повлияло на иудеев, чем ислам.

Когда я сижу в тени дерева на Харам аш-Шариф, иногда мне приходят в голову смешные мысли: как, собственно, бессмыслен спор о Храмовой горе и как отражается в нем вся бессмыслица спора о Святой земле. Иудейская религия разрешает иудеям молиться в мусульманских храмах. Ислам разрешает иудеям молиться в мечетях. Иудаизм разрешает мусульманам молиться в иудейских святых местах. Ислам разрешает мусульманам молиться в святых для иудеев местах. Но на Храмовой горе мусульмане запрещают иудеям молиться – вопреки исламу, а иудеи хотят прогнать мусульман – вопреки иудаизму.

Иногда говорят, что политика определяет конфликты, религия лишь оправдывает их. Это верно лишь отчасти. В иудейской религии, сложившейся в средневековых гетто, а не на виноградниках Нагорья, скопился огромный запас ненависти к чужим. Поэтому, когда израильский парламент обсуждал законопроект о запрете расизма, религиозное лобби выступило против и потребовало иммунитета для религиозных иудеев, проповедующих расизм из религиозных соображений. Религиозная реформа иудаизма необходима, чтобы еврейский саженец смог привиться на стволе Палестины. Реформа необходима и для освобождения от запретов, принятия морали.

Простой, «западный», выход из этого двойного тупика – либерализация иудаизма, признание реформистской синагоги и прочих направлений, постепенный рост либерально-реформистских синагог, отчуждение синагоги от государства, создание светского государства Израиля, в котором у раввинов не будет власти над всеми гражданами. Этот выход – идеал израильских левых, и, надо думать, он был бы достигнут в еврейском государстве в границах плана раздела ООН. Но присоединение Иерусалима с его ортодоксальными иудеями и иммиграция религиозных восточных общин изменили расстановку сил. И дело не просто в демографии: Иерусалим с его Коридором оказался рычагом, поворачивающим средиземноморское государство в сторону аравийских просторов. Избрав аванпостом Иерусалим, Израиль не смог остаться светским, как не смогла стать светской Аравия, страна Мекки, и Италия, страна Рима.

Можно представить себе и другое решение проблемы, кроме западной либерализации левых и религиозного национализма правых. Для того чтобы выйти из тупика, иудаизм может воспользоваться идеей, заложенной в нем изначально и уже не раз прорывавшейся на поверхность. Эта идея носится в воздухе Святой земли в последние десятилетия, и только безвременье помешало ей найти четкое выражение. Это идея мессианского века, наступившего в наши дни, с возвратом народа Израиля в Святую землю, где его ждали остатки десяти колен – палестинцы. Не «начало Избавления» рабби Кука и его учеников, но полное Избавление, по этой идее, уже здесь, с нами. Если возможен Мессия, не принесший мессианского века, возможен и мессианский век без Мессии-человека.

Мессианский век наступит, когда иудеи увидят Мессию. Не «когда придет Мессия», а когда «увидят, то есть признают Мессию». Только непонимание мешает увидеть сегодня, что Спаситель не человек, но Бог. Эта мысль понятна каббалистам. Рабби Лайтман, ортодоксальный проповедник каббалистического иудаизма, писал:

Нет никаких «отдельных» Машиахов [то есть не приходится ждать Мессии-человека. – И. Ш.] с точки зрения каббалы или еще каких-либо других точек зрения. Каббалисты четко и однозначно объяснили, что Машиах (Мессия, Христос) – это Высший Свет, высшая духовная сила, которая нисходит в наш мир и исправляет человечество, поднимает его на более высокий уровень сознания. Машиах (от слова лимшох – вытаскивать, вытягивать) вытаскивает людей из нашей земной тины, из болота на более высокий уровень. Вот это и есть Мессия. Вполне возможно, что одновременно с этой духовной силой появятся предводители поколения, которые будут учить и проповедовать. Но Мессия – это духовная сила, а не человек[53].

Сергей Баландин, интересный русский духовный писатель, живущий в Святой земле, справедливо сблизил эту точку зрения с христианской, ибо Христос – это Высший Свет, если пользоваться гностической терминологией. Лайтману остается только понять, что Высший Свет равно сияет для иудея и эллина, готовых подняться к Богу. Когда иудеи прозреют и узрят Высший Свет, они поймут, что их братья, жители Святой земли, тоже ведают Его.

Раз наступил мессианский век, нет больше и старых запретов. Возврат изгнанников, потомков древнего Израиля, – условие мессианского века. Но многие из этих изгнанников оказались за пределами Земли обетованной в 1948 году. В их стремлении домой можно увидеть сокровенную тайну знания, что без них нет мессианского века. Души понимающих наше родство с коренными жителями Святой земли были на горе Синай, скажет мистик; а непонимающие пристали к Израилю во время его материальных успехов. Это не связано с кровью и родословной, что бы ни говорил Воланд доверчивой Маргарите. Души принимающих братство Святой земли связаны воедино, где бы они ни появились на свет.

Мессианский век связан с Храмовой горой. Казалось бы, легче верить в Бога универсального, не отдающего предпочтения месту или народу. Еще легче поверить в Бога, ни во что не вмешивающегося, – Первопричину гностиков, Эн-Софа каббалистов. Но человеку нет нужды поклоняться такому логическому и абстрактному Богу. Человеку нужно нечто более конкретное. Отказавшись от реальности и конкретности Храма, Храмовой горы, жертвоприношений, иудаизм взял себе вещность запретов и повелений. Избравший Храмовую гору и Запрещающий говорить по телефону в субботу равно конкретны и вещны. Возврат к Храмовой горе в мессианский век ликвидирует надобность в вещной системе запретов и повелений.

Мессианский век – это Третий Храм. Храм на Храмовой горе. Желание приблизить мессианский век толкнуло безумцев на попытку взорвать Золотой купол. Но если мессианский век уже настал, то Храм уже стоит. Третий Храм – храм всех жителей Святой земли, мусульман, иудеев и христиан. Его зримый элемент был уже построен многие века назад халифом Абд эль-Маликом, преемником Соломона. Его духовный образ был предугадан Саббатаем Цеви, увидевшим в исламе основу Закона Милосердия. Скажем проще: Третий Храм – это жители Святой земли, молящиеся вместе единому Богу на площади Харам аш-Шариф.

Тогда запреты наших времен будут заменены на запрет мессианской эры: «Не сотвори себе запрета, что разделит между тобой и ближним твоим», а повеления – на «Устремись душой к Богу» и «Возлюби ближнего, как самого себя». Сбудутся чаяния Мухаммада: иудеи станут молиться единому Богу вместе с мусульманами. Сбудутся мечты иудеев: в мессианский век все народы будут поклоняться Незримому Богу в Иерусалиме. Сбудутся желания учеников Иисуса: Израиль признает наступление мессианского века.

Тогда дети Авраама будут молиться вместе на вершине Храмовой горы, сидеть за одной трапезой, вместе пить вино из виноградников Хеврона и есть мясо пасхальных жертв, как в наши дни, в праздник Адха. Евреи величают себя по отцу: Исаак сын Авраама; палестинцы называют себя по сыну: Исаак отец Иакова. Тогда жители Святой земли будут считать себя не по дедам, а по внукам – жителями союза свободных коммун Палестины. Тогда завершатся войны, возвратятся изгнанники Субы и Вильны, Какуна и Кордовы, и в один из дней паломничества миллионы святоземцев соберутся у подножия Куббат эс-Сахра, на отборной высоте Израиля, внимать Новому Завету – завету всех верующих в единого Бога.

Послесловие автора

Первое издание этой книги, ставшее раритетным и культовым, вышло в 1987 году. С тех пор многое произошло, хотя основа не изменилась. Вспыхнула и отгорела интифада, восстание палестинцев против режима апартеида. Когда восстание не удалось подавить, власти начали «мирный процесс», который привел к созданию автономии на небольшой части территории страны, но так и не излечил застарелых болячек общества. Была построена циклопическая стена, отгородившая палестинцев; их место на полях и стройках заняли гастарбайтеры из Китая и Румынии. Каток модерна стирал потаенные прелести Святой земли: библейская Палестина тонула, как Атлантида.

Благодаря переменам в России Святая земля сделалась знакомой и близкой для сотен тысяч посетивших ее россиян. Возникла мощная русская община. И в Израиле, и в России у меня появился новый читатель, готовый непредвзято познакомиться с необычным ракурсом.

У меня был соблазн переписать книгу заново с учетом этих факторов, но у книги, как у человека, есть своя жизнь, и подобные изменения могли оказаться летальными. Поэтому перед вами та же книга, которую полюбили читатели конца 1980-х годов, с минимальной правкой. Ведь глубинные, основные проблемы и прелести Святой земли мало изменились с тех пор.

Исраэль Адам Шамир

Яффа, 2010

Подумайте, говорил Мельников[54], какой замечательный исторический парадокс обещало бы это нам – возможность появления анклавной русской литературы посреди древне-(ново?)еврейского Леванта, литературы, написанной упрямыми выходцами из литературоцентричной страны. Вспыхнув собственным омонимом, идеальной своей иноприродностью и инаковостью, русская словесность доказала бы тем самым правомерность своих максималистских притязаний. Англичанам это чудесным образом удалось: Найпол, Рушди, Дерек Уолкотт – писатели не английские, и они не одни, за ними цельная, самостоятельная словесность. Русские, как всегда, плетутся в хвосте, а сроки уже поджимают, они все давно вышли. Вот почему вся надежда на русский Израиль. Вообразите только: нечто областное, почвенное, страшно далекое, очень еврейское, прогретое библейским солнцем, просоленное средиземноморскими волнами, может быть, политически завербованное, о да, непременно и чужеродно политически ангажированное, и вот это самое еврейское, израильское, ханаанское, черт возьми (вы же давно все поняли, вы же говорящий по-русски еврей), – это «нечто» написано на чистом русском языке! Разве что с кое-какими ивритскими и арабскими вкраплениями. Сейчас-то я вижу, что неведомый Мельникову Исраэль Шамир произнес это анклавное слово. Достоинство «Сосны и оливы» – в ее абсолютной нерусскости: эта книга от корней до макушек выросла на Палестинском Нагорье (отчасти и на лужайках «зеленеющей Америки») возле родников, святых мест, феллахов, смоковниц и солдат в оливковой форме. Обряженная в простецкую робу зеленого гида по нехоженой глубинке Святой земли – так надевают арабское платье еврейские конспираторы из специальных подразделений против террора, – «Сосна и олива» является увлекательным путешествием и шишковатым отростком гремучей идеологии, ханаанским нарывом. Палестинофильское областничество с отдаленной современной проекцией на языческих идолов Ратоша и компании, анархо-коммунистическая берклианская фронда шестидесятых, почвенный антиизраильский пафос вперемешку с комплексом Отто Вейнингера, странствие дхармы в тональности Керуака или Персига с его дзэном от мотоцикла, а поверх, а сильнее всего, специями и невытравимой приправой, эпикурейское наслажденчество еврейского левого буржуа – в этом настоящий Шамир, израильский корреспондент «Правды» и Ноама Хомского, персона нон грата для здешнего правого русского литначальства, опытный дегустатор сыров со слезой, английской словесности, Средиземного моря и молений в районной синагоге, где ему тоже, должно быть, как написал про себя Миша Гробман, садится на плечо райская птица и отовсюду слышны мелодичные завывания ближне – и дальневосточных сирен, этих нежных телесных созданий. Невысокий человек с преувеличенной еврейской внешностью палестинского феллаха, он говорил со мной о шведских пролетарских писателях и о том, что социализм по сей день остается единственной альтернативой консьюмеристской цивилизации, а потом предвкушал покупку штанов в излюбленном лондонском магазине. Я морщусь от идей «Сосны и оливы» (это еще были идейные семечки по сравнению с тем, что он понаписал в дальнейшем) и готов признать искренность автора. Самое же лучшее в этой ядовитой и как бы изъеденной жуком-древоточцем книге – абсолютная ее никчемность и, по сути, безадресность. Написанная за несколько лет до последнего девятого вала русской иммиграции, она уж очень условно обращена к тогдашней компактной, но в литературном отношении призрачной группе двойных соотечественников, русских евреев в Израиле, и это им автор небрежно, не надеясь быть услышанным, советует съездить в еще до-потопную, до-интифадную, до-автономную Рамаллу, куда непременно отправился бы отдохнуть особо умный эффенди, или, например, в египетский Порт-Саид, где неприятно назваться израильтянином, но зато дешевые сигареты и черный рынок действует легально, как в Восточном Иерусалиме, а не украдкой, как в прочих египетских городах, и много оставшихся от итальянцев да греков гостиниц и ресторанов.

Александр Гольдштейн

На разных материках нашей Земли путешественник всегда может отыскать маленькую горную страну, непохожую на соседние земли. Тибет в горах Гималаев и Швейцария в сердце Европы, Палестина – центр мира для жителей Средневековья и неведомая для европейцев страна инков Перу. Ухоженная Шотландия и гордый Дагестан. Хотя эти страны разбросаны по разным землям и континентам, в них говорят на разных языках разные народы, между ними всегда есть нечто общее.

В течение веков эти горные земли населяли гордые люди, занимавшиеся сельским хозяйством на крохотных участках земли, отвоеванных у скал и песка. Когда же земли не хватало для быстрорастущего населения, младшие сыновья многодетных семей горцев брали посох, получали от отца благословение, а от матери козий сыр и лепешку на долгую дорогу и отправлялись за удачей и богатством на равнину. Но все это присказка, а речь пойдет о книге «Сосна и олива», посвященной маленькой, но, пожалуй, самой известной горной стране – Палестине, книге, написанной русско-палестинским писателем Исраэлем Шамиром.

Сам Изи Шамир – личность замечательная и загадочная. Чтобы не отнимать хлеб у литературоведов, будущих исследователей его творчества, ограничусь лишь подтверждением факта его существования во плоти, поскольку многие наши современники в это до сих пор не верят. Для русских евреев он подобен призраку коммунизма, обществу «Память» и глобальному арабскому заговору, предутреннему кошмару, нарушающему мирный сон жителя поселения Текоа. (Тем, кому все же интересна биография бывшего диссидента, журналиста крупнейших израильских газет в Индокитае и России, писателя и переводчика Исраэля Шамира, я рекомендую обратиться к первоисточнику и прочитать интервью, данное Шамиром журналисту Алексею Цветкову.)

Не менее замечательна и тема его труда – Палестина. Сотни и тысячи книг написаны об этом клочке земли, зажатом между морем и пустыней, но всегда кажется, что в повесть об этой стране стоит добавить еще несколько слов. Кого здесь только не было – от первых троглодитов, «хомо эректусов», до Ариэля Шарона. И все оставили здесь свой след, и обо всех надо рассказать. Читатель, я думаю, убедится, что Исраэль блестяще справился с этой задачей, подобно одному английскому писателю, принявшему участие в конкурсе на самый короткий рассказ, где следовало упомянуть королеву, секс, бога и тайну. Победитель завоевал первый приз, написав следующее: «О боже, – вскричала королева, – я беременна и не знаю от кого!» Также и в «Сосне и оливе» мы найдем описание и древних жителей Ханаана, и евреев, и крестоносцев, и мусульман, и даже туристов из стран СНГ. И ты видишь, что все логично и что все герои книги прекрасно вписываются в неторопливое повествование.

Стремясь передать читателю впечатления от самых замечательных мест Палестины, автор седлает осла, любимое животное Санчо Пансы и Ходжи Насреддина, и пускается в путь по горам, холмам и руслам высохших рек, к развалинам замков и журчащим источникам. Тот, кто прочтет книгу, думаю, по достоинству оценит этот путь. Сегодня, к сожалению, такое путешествие предпринять непросто. Чудовищный серый железобетонный монстр стены Шарона прошелся по живой земле страны. Ради его строительства распахали поля, выкорчевали оливы, снесли дома и выселили людей. Впрочем, думаю, это творение безумцев недолговечно, подобно Берлинской стене, и бессмысленно, подобно Стене китайской, и уже наши дети будут любоваться ее живописными развалинами.

Бойкий слог и типичный палестинский юмор Шамира заслужили моей самой высокой оценки. Для борьбы с бессонницей «Сосну и оливу» лучше не покупать, не то в противном случае вам предстоят несколько бессонных ночей. Вот, например, как он описывает отзывы израильской прессы на гастроли миланской оперы «Ла Скала» в Израиле: «После выступления „Ла Скала" газеты писали: а) это был второй состав; б) не та „Ла Скала"; в) все время пели; г) по-непонятному; д) сюжет был дурацким и е) вообще это оказалась опера». На этом я прекращаю цитирование книги – читайте и получайте удовольствие сами!

Историку трудно рецензировать художественную литературу. По нам, то не то, это не это. Писатели редко следуют историческим фактам. Но, с другой стороны, романтические исторические легенды вызывают у людей интерес к прошлому. Я и сам когда-то «заболел» XVIII веком, прочитав в «Роман-газете» «Фаворита» Валентина Пикуля. Сегодня Пикуля я не могу взять в руки без содрогания, хотя чувствую к нему определенную признательность.

А еще по-настоящему хорошая художественная книга – это отличная иллюстрация к нашему прошлому. Про тех же крестоносцев можно написать очень точно и очень нудно: «Пошли направо, повернули налево, были разбиты наголову и впали в ничтожество». А можно описать белый снег Хермона и голубую гладь Кинерета перед глазами изнывающего от жажды войска, чашу со снегом, из которой пьет побежденный и пленный король Ги де Лузиньян. Никто не придерется к исследованию классического колониального характера израильского общества: от белой ашкеназской элиты, через несколько промежуточных слоев русских и сефардов до эксплуатируемых коренных жителей-палестинцев. Можно написать хронику войн, зверств и злодеяний, и неопытный читатель спросит: «А как вы, блин, вообще там живете?» Ответ можно найти лишь в сефардской мимуне и в русских книжных магазинах, в грубоватом деревенском снобизме сабр и душевной теплоте жителей арабских деревень.

Хорошие преподаватели в начале учебного года включают в список рекомендуемой литературы два-три художественных произведения, и, по-моему, книга «Сосна и олива» должна быть включена в курс по истории Палестины. Тем более что и с чисто исторической точки зрения на русском языке пока нет книги, где лучше, чем в «Сосне и оливе», повествуется о Катастрофе палестинского народа – Накбе.

Думаю, что всякий человек, для которого зеленая бумажка с портретом американского президента еще не стала смыслом жизни и объектом поклонения, воспримет и разделит любовь Исраэля Шамира к стране под названием Палестина. Свидетельствую, она действительно прекрасна. Хотя мое сердце осталось далеко на севере, среди сосновых рощ, песчаных дюн, валунов и гранитных набережных, мне трудно отказать себе в удовольствии задержаться на минуту в амфитеатре на горе Скопус, откуда открывается чудесный вид на горы Самарии, или поехать вечером на море и наблюдать, как солнце скрывается в Средиземном море.

А вот с призывом к совместной жизни евреев и палестинцев на одной земле ситуация непростая. Слишком много людей отравлено ложью, жадностью, ненавистью. В слишком многих таится подленькая мечта почувствовать себя господином, представителем высшей расы, избранного народа. Боюсь, что наша нынешняя русско-еврейская интеллигенция, делящаяся на тех, кто сочувствует палестинцам и мечтает закатать в бетон всех чеченцев, и на тех, кто сочувствует чеченцам и мечтает закатать в бетон всех палестинцев, не вынесут из этой книги ничего, кроме гнусненькой усмешки. Но не о них речь.

Эта книга для других людей. Таких, как арабские железнодорожные рабочие, которые спасли своих еврейских товарищей в 1947 году от погромщиков, таких, как нынешние израильские отказники или арабские женщины, выходящие замуж за израильтян. Это люди будущего, и эта книга придется им весьма по вкусу, когда они будут строить Палестину будущего со справедливым обществом для всех людей, а не только для жадных брокеров, Палестину, где никому не будет отказано в земле и воде и где дети будут играть с белым козленком, а не с автоматами.

Артем Кирпиченок

Примечания

1

Книга впервые увидела свет в 1987 г.

2

Халева, сына Иефонниина, одного из двенадцати лазутчиков, посланных Моисеем в Землю Ханаанскую. – Ред.

3

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 9. С. 132.

4

Недавно поселенцы Бейтэля разрушили гробницу и превратили вершину горы в свой форпост, окруженный колючей проволокой.

5

The Isles. Oxford: Oxford University Press, 2000.

6

Последняя проповедь Пророка, 9-й день месяца Зуль-Хиджа, 10-й год Хиджры.

7

Талмуд, трактат Сангедрин 11.

8

Современные ученые считают, что никакого «Соединенного Королевства» Давида и Соломона не существовало и что Иудея и Израиль никогда не были объединены. По мнению Финкельштейна, миф о царстве Давида и Соломона возник в годы правления царя Осии, когда Иудея надеялась объединиться с Израилем под скипетром иерусалимского царя.

9

«Иудейские древности» 12:8.

10

«Иудейская война» 1-7-7.

11

Кидушин, 66а.

12

Бава Батра 3b-4а.

13

«Гаргантюа и Пантагрюэль». Перевод с фр. Н. Любимова.

14

D. Н. Lawrence, Apocalypse. Cambridge: Cambridge University Press, 1980.

15

«Иудейские древности» 13:13.

16

Elliott Horowitz, Reckless rites: Purim and the legacy of Jewish violence. Princeton: Princeton University Press, 2006.

17

Куббе – шарики из риса или булгура, начиненные рубленой бараниной и обжаренные в кипящем масле. – Ред.

18

Пророк Елисей наслал медведей на стайку мальчишек, дразнивших его. – Ред.

19

России. – Ред.

20

Это арабское слово буквально означает «катастрофа», применительно к 1948 году – этническая чистка. – Ред.

21

Карта из Мадабы – мозаичное панно VI века нашей эры работы византийских мастеров на полу православной Георгиевской церкви в городе Мадаба, в Иордании. – Ред.

22

Susan Slyomovich, The object of memory. University of Pennsylvania, 2000.

23

Дунам – единица площади, которая использовалась в странах, входивших в Османскую империю. Один дунам равен 1000 м^2.

24

Так в Израиле называют турку (джезву). – Ред.

25

Вакф (вакуф) – в мусульманском праве имущество, переданное государством и частными лицами на религиозные и благотворительные цели. – Ред.

26

Marton Kati, A Death in the Jerusalem. N. Y.: Arcade Publishing, 1996.

27

Духовенство, владевшее тем или иным имуществом, не могло передавать его по наследству и отчуждать без согласия церковной общины. – Ред.

28

Этот напиток, напоминающий кисель, готовят на подслащенном молоке из клубней ятрышника мужского, целебного растения семейства орхидных (клубни сушат и толкут в пудру – салеп). – Ред.

29

Иешивы (ешивы) – высшие религиозные учебные заведения, готовящие раввинов. – Ред.

30

Перевод с нем. С. Апта.

31

Маккабиада (Маккабианские игры) – международные соревнования по образцу Олимпийских игр, проводящиеся раз в четыре года в Израиле спортивным обществом «Маккаби». – Ред.

32

Перевод В. Потаповой.

33

Among the Believers: An Islamic Journey.

34

Дельный, трезвый человек (англ.).

35

Симхат-Тора (радость Торы) – еврейский праздник, отмечаемый сразу после Суккота (Кущей). В этот день завершается годичный цикл чтения Торы. – Ред.

36

Утремер (Outremer) – заморские колонии, основанные после Первого крестового похода: графство Эдесское, графство Триполи, княжество Антиохия и особенно Иерусалимское королевство. – Ред.

37

Иерусалим-у-Моря. – Ред.

38

Ордена Св. Клары Ассизской. – Ред.

39

Истинный (Животворящий) Крест (Крест Господень, Животворящее Древо) – крест, на котором, по убеждению большинства христиан, был распят Иисус Христос. – Ред.

40

Ид эль-Фитр (Ураза-байрам) – праздник, отмечаемый в честь окончания поста в месяц Рамадан. – Ред.

41

Декларация Бальфура [1917 года] – официальное обращение министра иностранных дел Великобритании Артура Бальфура к лорду Уолтеру Ротшильду, представителю британской еврейской общины, выражающее сочувственное отношение британского правительства к устремлениям сионистов. – Ред.

42

Иссам Сартауи, один из умеренных лидеров Организации освобождения Палестины, выступавший за сотрудничество с Израилем, был убит экстремистами из ФАТХ 10 апреля 1983 г. в Португалии. – Ред.

43

Арлазоров – сионист-социалист, в убийстве которого обвиняли учеников Жаботинского.

44

Раках (сокр. от Решима комунистит хадаша – Новый коммунистический список) – одна из двух параллельных компартий, возникших в 1965 г., во главе которой стоял Меир Вильнер. В 1980-е гг. вернула себе историческое название Маки (ха-Мифлага ха-коммунистит ха-исраэлит). – Ред.

45

Шинбетник – сотрудник Шин-бет (сокр. от Шерут битахон клали), или Шабак, общей службы безопасности Израиля, которая занимается контрразведывательной деятельностью и обеспечением внутренней безопасности, выполняя примерно те же функции, что и ФБР и ФСБ. – Ред.

46

«Хегесипп» – латинский пересказ «Иудейской войны» Флавия. – Ред.

47

Виленский Гаон (Благочестивый Гаон) – талмудист и раввин Элияху бен Шломо Залман (1720–1797), один из выдающихся духовных авторитетов ортодоксального еврейства. – Ред.

48

Св. Ари – один из создателей так называемой лурианской каббалы, Лурия Ицхак бен Шломо Ашкенази (1534–1572). – Ред.

49

Бешт – Исраэль бен Элиэзер Баал-Шем-Тов (ок. 1700–1760), основоположник и вдохновитель хасидизма в Восточной Европе. – Ред.

50

«Раайя Меемана» («Верный Пастырь») – часть трактата «Сефер ха-Зохар» (или просто «Зохар» – «Книга сияния»), дающая мистическое истолкование заповедям Торы.

51

Филактерии – греческое название охранных амулетов тфилин, коробочек из кожи кошерных животных, содержащих пергаменты с текстами из Торы, которые надевают на левую руку (против сердца) и на лоб (между глаз). – Ред.

52

Palestinian papers, Foreign Office documents, 1917–1922. London, 1972. P. 47.

53

См. http://www.kabbalah-web.org/ruskab/index_rus.htm.

54

Литературный герой Гольдштейна.

Content

Исраэль Шамир
Что такое Израиль

Часть I. Источники и святыни

Глава I. Деревенский родник

Глава II. Верхом на ослике

Глава III. Свято место не бывает пусто

Глава IV. Приятные села

Часть II. Река времени

Глава V. От Адама до Потопа

Глава VI. Бронза патриархов

Глава VII. Железо завоевания

Глава VIII. Анархия – мать порядка

Глава IX. Война Нагорья с Побережьем

Глава X. Цвет Израиля

Глава XI. Три столицы

Глава XII. Египетская интермедия

Глава XIII. Молот Маккавеев

Глава XIV. Царь Ирод

Глава XV. Новый Завет

Глава XVI. Источники в пустыне

Глава XVII. Евреи возвращаются

Часть III. Сосна и олива

Глава XVIII. Источник зла

Глава XIX. Большой дележ

Глава XX. На высотах Кастеля

Глава XXI. Беженцы и террор

Глава XXII. Кибуц

Глава XXIII. Город

Глава XXIV. Последние из могикан

Глава XXV. Сосна и олива

Глава XXVI. Испанская интермедия

Глава XXVII. Восточные евреи заполняют вакуум

Глава XXVIII. Русские евреи

Часть IV. Страна ключей и замков

Глава XXIX. По следам крестоносцев

Глава XXX. Южная интермедия

Глава XXXI. Пророк Кармила

Глава XXXII. Дева и ангел

Глава XXXIII. Дева и дракон

Глава XXXIV. Еретический Мессия

Глава XXXV. Храмовая гора

Послесловие автора

Примечания