Зиауддин Юсуфзай

Дайте ей взлететь. История счастливого отца

Copyright © Ziauddin Yousafzai 2018

© Foreword copyright © Malala Yousafzai 2018

© И. Голыбина, пер. на русский язык, 2019

© Издание на русском языке. ООО «Издательство «Эксмо», 2019

* * *

Посвящается доктору Мухаммаду Джунейду и доктору Мумтазу Али, сделавшим Малале операцию после покушения на нее в Пакистане. С Божьей помощью они спасли Малале жизнь.

Предисловие

Малала Юсуфзай

В этом предисловии я хочу поблагодарить моего отца. Сколько я его знаю, он всегда олицетворял для меня любовь, сострадание и самоотречение. Он учил меня любви: не просто словами, а собственными поступками, исполненными доброты. Я никогда не видела, чтобы он проявил к кому-нибудь неуважение или поступил несправедливо. Для него все равны: мусульмане и христиане, черные и белые, богатые и бедные, мужчины и женщины. Как директор школы, общественный деятель и правозащитник он всегда заботился о людях и поддерживал их. Его все любили. Он стал для меня кумиром.

Мы жили небогато с финансовой точки зрения, зато были богаты этически и морально. Аба считал, что богатство не равно счастью и не гарантирует его. Мы никогда не чувствовали себя бедными, хотя я хорошо помню, что временами у нас не хватало денег на еду. Если моему отцу удавалось получить небольшую прибыль от школы, он мог потратить ее в один день на нужды семьи, например, купить фруктов, а остаток отдать маме, которая занималась у нас покупкой одежды, хозяйственных товаров, мебели и тому подобного. Отец терпеть не мог ходить по магазинам – настолько, что начинал ругаться с мамой, если этот процесс затягивался. Мама отвечала ему: «Ты еще поблагодаришь меня, когда станешь носить этот костюм». Ему нравилось видеть моих братьев, маму и меня счастливыми и здоровыми. Благодаря ему у нас было то, что важнее всего в жизни: образование, уважение и безусловная любовь – достаточно, чтобы чувствовать себя богатыми и довольными.

Его любовь ко мне неприступной стеной защищала меня от всего плохого. Я росла счастливым, уверенным в себе ребенком, пускай даже наше общество не сулило мне как девочке в будущем ничего выдающегося. Наш дом наполняло глубокое уважение к девочкам и женщинам, хотя вне его царили совсем другие нравы. Однако отцовская любовь служила мне щитом. Он был моим защитником в обществе, которое не воспринимало меня как равную. С самого начала он противостоял всему, что угрожало моему будущему. Равенство являлось моим правом, и он следил, чтобы оно соблюдалось.

Такая культура уважения в нашем доме, особенно по отношению к женщинам, основывалась на вере Аба в то, что жить надо в полную силу и использовать все шансы, которые у нас есть. От него я научилась делать все как можно лучше, самой быть как можно лучше и уважать людей вне зависимости от их происхождения.

Мы с отцом были друзьями с самого начала и остаемся ими по сей день, что редко случается, когда дочери взрослеют и между ними и родителями появляется разрыв. Я делилась с ним самым сокровенным, даже больше, чем с мамой: могла пожаловаться на периодические боли или попросить купить прокладки. Собственно, мамы я немного побаивалась, потому что она у нас строгая. Отец всегда принимал мою сторону, если я спорила с братьями – а это случалось почти что каждый день.

Я ничем не отличалась от других девочек в моем классе в Пакистане, от подружек, живших по соседству, и всех девочек долины Сват. Но мне выпал бесценный шанс расти в одобряющей и поддерживающей среде. Это выражалось не в том, что отец читал мне длинные лекции или каждый день давал советы. Скорее, его собственное поведение, его преданность общественной работе, его честность, открытость, его взгляды и дела сказывались также и на мне. Отец всегда меня хвалил. Он всегда говорил мне: «Ты так замечательно учишься, Яни», «Ты так хорошо говоришь». Яни означает «любовь» или «душа моя», и так называет меня отец. Он обязательно отмечал мои маленькие достижения: успешно сделанные задания, рисунки, выступления – все. Он всегда гордился мной. Отец верил в меня больше, чем я сама верила в себя. А это давало мне уверенность в том, что я добьюсь всего, чего захочу.

Отец прекрасно умеет слушать, и это качество всегда мне в нем нравилось. Конечно, за исключением моментов, когда он занят со своим iPad или с Твиттером. Тогда его приходится звать по имени, «Аба!», раз десять, прежде чем он ответит. Хоть он и говорит «Да, Яни» всякий раз, когда я его зову, на самом деле он не слушает, пока читает Твиттер – совершенно точно. Когда он слушает людей, особенно детей, то полностью сосредоточивается на них и уделяет им все свое внимание. Ко мне это относится тоже. Он всегда слушал меня – мои детские истории, мои жалобы, мои тревоги и мои планы. Отец помог мне понять, что мой голос имеет значение, что он важен. Именно это подвигло меня использовать свой голос и придало уверенности. Я знала, как обращаться к людям, как выражать свои мысли, и, когда пришли талибы, ощутила необходимость поднять голос в защиту образования и своих прав.

Взрослея, я начала замечать, насколько мои родители отличались от других: девочки из нашей школы со временем или вообще переставали ходить на занятия, или не появлялись в тех местах, где могли встретить мальчиков и мужчин. Мы лишаемся множества девочек и женщин в такого рода обществе, в котором мужчины решают, как женщинам жить и что им делать. Я видела удивительных девочек, которых принуждали бросить учебу и отказаться от их планов. Эти девочки так и не получили шанса стать самими собой. Но я не относилась к их числу. Я выступала там, где выступали только мальчики, и слышала, как мужчины вокруг шепчутся: «Этих девчонок надо держать отдельно!» Некоторым моим одноклассницам и подругам отцы и братья запрещали участвовать в школьных дебатах между мальчиками и девочками. Мой отец высказывался резко против такой позиции и всячески пытался ее изменить.

Отец мог принимать гостей у нас в доме, мужчин и стариков, и беседовать с ними. Я приносила им чай, а потом садилась рядом и слушала. Отец никогда не говорил: «Малала, ты же видишь, у нас тут взрослый разговор, мы обсуждаем политику». Он разрешал мне сидеть и слушать и, более того, высказывать собственное мнение.

Это очень важно, потому что девочка, растущая в окружении, где ее не принимают как равную, вынуждена бороться со страхом, что ее мечте не суждено осуществиться. Для миллионов девочек школа – гораздо более безопасное место, чем собственный дом. Дома их заставляют варить еду и убирать, да еще готовиться к замужеству. Даже для меня, с моими родителями, школа была безопасным местом, где не действовали принятые в обществе ограничения. В школе меня окружали мои чудесные учителя и мой чудесный директор, в классе сидели мои друзья, и все мы говорили об учебе, о наших мечтах и о нашем будущем.

Сложно выразить словами, насколько сильно мне нравилось ходить в школу, организованную отцом. Во время учебы я едва ли не физически ощущала, как мой мозг становится больше и больше. Я знала, что он наполняется новой информацией, всеми теми вещами, которые попадают ко мне в голову и расширяют мои горизонты.

Отец, вырастивший меня, и сегодня точно такой же. Он все тот же идеалист. Он не только школьный учитель, но еще и поэт. Иногда мне кажется, он живет в каком-то романтическом мире, полном любви к людям, любви к его друзьям, семье и всем человеческим существам. Мне не нравится читать стихи, но я понимаю его идеалистический настрой.

Люди, которые хотят изменить мир, зачастую сдаются слишком рано или даже не начинают. Они говорят: «Это слишком большая задача. Что я могу сделать? Чем помочь?» Но отец всегда верил в себя, в свою способность что-то изменить. Меня он учил, что даже помощь одному человеку нельзя считать слишком незначительным вкладом. Каждое доброе дело засчитывается. Успех для моего отца – это не только достижение цели. Это счастье от самого процесса, от работы, от помощи и от перемен.

Может быть, отцу пока что не удалось убедить весь мир относиться к женщинам с уважением, как к равным, но мою жизнь он точно изменил к лучшему. Он дал мне будущее, дал мне мой голос, дал мне взлететь!

Аба, смогу ли я когда-нибудь тебя отблагодарить?!

Пролог

Многие люди спрашивают меня с любовью и добротой в сердце: «Каким моментом ты больше всего гордишься, Зиауддин?» Думаю, они ждут, что я отвечу: «Конечно, тем, когда Малала получила Нобелевскую премию мира», или «Тем, когда она выступала на заседании ООН в Нью-Йорке», или «Когда она встречалась с королевой».

Малалу уважают и почитают во всем мире, но я не могу ответить на этот вопрос, потому что он касается не Малалы как моего ребенка, а ее мирового влияния. Чем мне гордиться больше: ее встречами с королевой и главами государств или Нобелевской премией мира? Я не могу сказать.

Вместо этого я отвечаю на вопрос так: «Малала заставляет меня гордиться ею каждый день», – и говорю это абсолютно искренне. Моя Малала – это и девочка, с которой мы смеемся во время завтрака над ее шутками, гораздо более остроумными, чем мои, и девочка, которая ходила в самую обычную школу в Мингоре, в Пакистане, и тем не менее оказалась сильней вооруженных талибов.

Мне ни разу не доводилось видеть другого ребенка, настолько влюбленного в учебу. И хотя остальной мир может думать: «Ах, Малала, она такая умная!» – моя дочь временами не справляется с нагрузкой, как и все обычные студенты. Холодный английский день сменяется еще более холодной английской ночью – а мы, Юсуфзаи, привыкшие к жарким солнечным лучам, обжигающим кожу, ощущаем английский холод гораздо острей, – но Малала продолжает сидеть у себя в комнате, в свете настольной лампы, склонившись над книгой и нахмурив брови. Она учится, учится постоянно, и беспокоится о своих оценках.

Благословение ее жизни – ее «второй жизни», как говорит Тур Пекай, ее мать, с тех пор как Бог спас Малалу после совершенного на нее покушения, – не только в том, что она может и дальше бороться за права всех девочек. Оно еще и в том, что Малала одновременно реализует собственные мечты. Иногда родителям выдаются моменты восторга, любви, изумления – неужели этот удивительный ребенок действительно мой?! – по самому неожиданному поводу: это может быть просто какой-то взгляд, жест, остроумное замечание, мудрое и невинное. Поэтому если все-таки решать, каким моментом я, как отец Малалы, горжусь больше всего, то я скажу, что случился он в Оксфорде и был связан с простой чашкой чая.

С момента переезда в Великобританию Малала всегда говорила, что хочет изучать политологию, философию и экономику в Оксфордском университете. Она собиралась пойти по стопам Беназир Бхутто, первой женщины, ставшей премьер-министром Пакистана.

Малала и раньше бывала в Оксфорде, который, естественно, знает весь мир. В ходе своей правозащитной кампании она выступала там три или четыре раза с тех пор, как мы переселились в Бирмингем, и каждый раз я ее сопровождал. Малала росла и теперь уже могла сама позаботиться о себе, так что мне больше не надо было гладить ее разноцветные шальвары, туники и шарфы, которые выбирала для нее мать, или чистить ее туфли, как я часто делал во время наших разъездов в поддержку кампании за образование для девочек в Пакистане.

Мне нравилось исполнять эти «повинности» для Малалы, и сейчас, когда она стала совсем самостоятельной, я очень по ним скучаю. Почему же мне так нравилось оказывать ей подобные мелкие услуги? Потому что через них я мог выразить свою любовь и поддержку моему ребенку, а также всему женскому полу. То же самое чувство я испытывал, когда она только родилась – моя благословенная дочка! – и я вписал ее имя, первое женское имя за триста лет, в наше старинное семейное древо. Это был способ показать миру и самому себе не только на словах, но и на деле, что девочки ни в чем не уступают мальчикам. Они важны – и их потребности тоже важны, даже такие незначительные, как чистая пара туфель.

Я понимаю, что такие небольшие знаки внимания естественным образом оказывают своим детям отцы и матери по всему миру, в разных странах с разными культурами, но для меня, мужчины средних лет из патриархального Пакистана, это было настоящим событием.

Я родился в стране, где женщины всю жизнь мне служили. Я происхожу из семьи, в которой сам мой пол делал меня особенным. Но я не хотел считаться особенным только по этой причине.

Когда я был еще ребенком и жил в Шангле, в долгие жаркие дни нам, мальчикам и мужчинам, подавали прохладительные напитки, чтобы мы могли освежиться. Потом их уносили: не требовалось даже щелкать пальцами или кивать головой. Это была традиция, корнями уходящая глубоко в столетия патриархата, бессознательная, необсуждаемая, естественная.

Я никогда не видел, чтобы мой отец или брат приближались к плите в глинобитном домике, где жила наша семья. В детстве я тоже никогда к ней не подходил. Готовка была не для меня – вообще не для мужчин. Ребенком я принимал это как должное.

Бульканье готовящегося карри сопровождалось оживленной болтовней моих сестер и матери, которые что-то смешивали и нарезали, зная при этом, что самые вкусные кусочки курицы, ножки и грудка, достанутся не им, а мне – младшему брату, старшему брату и отцу. Они, отличные поварихи, которые весь день провели у плиты, в чаду, с согнутыми спинами, будут обсасывать косточки.

Их стремление услужить нам, сделать нашу жизнь комфортнее выражалось также в том, как нам подавали чай: эти чаепития задавали ритм всего дня. По-моему, чай, который мы пьем в Пакистане, самый вкусный в мире – с молоком, горячий и сладкий. Сейчас, живя в Великобритании, я могу с уверенностью утверждать, что он не имеет ничего общего со знаменитым английским чаем, который, если честно, просто невозможно пить.

Как во многих других странах мира, в Пакистане для чая имеется целый ритуал. Для начала надо как следует вымыть чайник, чтобы в нем не осталось осадка от предыдущей заварки. Чайные листья должны быть хорошего качества. Чайник наполняют водой и кипятят ее вместе с чайным листом. Когда вода прокипит, в нее добавляют молоко и сахар. Потом все вместе опять доводят до кипения. Женщина с половником начинает зачерпывать чай и выливать его обратно в чайник, чтобы он перемешался. Я не совсем понимаю, почему это делается именно так, но женщины в моем доме всегда готовили чай таким образом, и он получался горячим, сладким и очень вкусным. Есть еще более насыщенный вариант, дудх пати, который готовится без воды – вместо нее сразу кипятят большое количество молока, потом добавляют чайные листья и сахар и нагревают еще раз, чтобы чай стал похож на жидкий мед.

Мы, мужчины, никогда не готовили этот вкуснейший чай – мы только наслаждались им. Одно из моих самых ранних детских воспоминаний: я, малыш, сижу в нашей маленькой гостиной, а отец лежит на кушетке, обложившись подушками. Мать входит в комнату с подносом, на котором стоят чайник и две чашки. Отец не поднимает головы от книги, которую читает; скорее всего, это толстый том хадисов, старинных преданий о пророке Мухаммеде. Мама пододвигает столик, ставит на него поднос и разливает горячий сладкий чай по чашкам. Она протягивает одну чашку отцу, а другую мне, ее любимому младшему сыну. И ждет.

Она ждет, чтобы убедиться, что мы с отцом все выпили, прежде чем насладиться чаем самой. Иногда отец ее благодарит, но не всегда.

Качество чая, который тебе подают, учил меня отец, оценивается в три этапа. Сначала мужчина должен посмотреть на чай, когда его наливают из чайника в чашку, обращая внимание на густоту. Потом – оценить цвет чая в чашке. И, наконец, последняя проверка – попробовать на вкус.

Многие годы мы все – отец, дядья и я – должны были лишь поднести чашку к губам, чтобы насладиться своим чаем. Если отец находил в нем какой-то изъян, то даже не знал, в чем дело. Он просто приказывал матери или сестрам на кухне приготовить чай заново. Такое случалось крайне редко, потому что мама отлично умела угодить отцу. В конце концов, это было ее единственным предназначением в жизни.

Когда Малале приходилось выступать на публике или участвовать в дебатах, она нисколько не волновалась. Она, в отличие от меня, вообще редко волнуется или дает волю эмоциям, за исключением тех случаев, когда рядом находятся ее учителя. Я видел, как она абсолютно спокойно разговаривала с руководством Содружества Наций, но при этом, сидя со мной рядом на вечере для родителей в Старшей школе в Эджбастоне, где она училась последний год, заливалась румянцем.

Этот же румянец я заметил на ее щеках в августе 2017 года, когда четверо из нашей семьи отправились в Оксфорд, в Леди-Маргарет-Холл. Мы испытали огромную радость и облегчение, узнав о том, что Малала набрала нужный балл и через восемь недель станет студенткой Оксфорда.

Малала нервничала – я это видел. Тур Пекай, ее брат Хушал и я впервые попали в Леди-Маргарет-Холл с его величественным фасадом из красного кирпича и несколькими рядами прекрасных арочных окон. Красота Оксфордского университета с тех пор не перестает меня поражать. Мы не имели возможности к ней подготовиться – в отличие от Малалы, мы раньше не ездили в Оксфорд и не выступали там. Но на этот раз она была просто студенткой, а я просто ее отцом.

Двое студентов устроили нам экскурсию, очень порадовавшую нас с Тур Пекай: библиотека оказалась огромной, стеллажи с книгами уходили под самый потолок. Само их количество казалось поразительным. Будучи учителем, я восемнадцать лет учился сам и учил других – конечно, я испытал потрясение при виде такого количества книг. Талибы сожгли сотни школ с книгами и наложили запрет на образование для девочек. Они угрожали мне и едва не лишили жизни мою дочь – только за то, что она, девочка, хотела учиться, хотела читать. Сейчас я начинал понимать, что это был Божий план. Человек предполагает, Бог располагает. Малала не только пережила покушение, жертвой которого стала из-за своего стремления к образованию, но и нашла в себе силы поправиться, излечиться и продолжать учебу, чтобы в будущем стать студенткой Оксфорда. Видеть, как сбывается мечта моей дочери о поступлении в университет, было удивительно. «Ох, Зиауддин, – говорил я себе, – только не надо сейчас плакать!»

После экскурсии декан факультета проводил нас в большую гостиную с высокими потолками; там была масса света и воздуха. Казалось, будто она гораздо больше своих физических размеров. Вокруг кресел и диванов собирались группками люди и что-то вполголоса обсуждали. Девиз Леди-Маргарет-Холл Souvent me Souviens – «Я часто вспоминаю».

Стоя возле стены, я увидел, как декан подошел к столу, где стоял электрический чайник. Даже не знаю, что сказал бы мой отец об этом изобретении. Декан взял чашку, бросил в нее пакетик и налил кипятку. Через пару секунд он поставил чашку на блюдце и добавил в чай молока. Помешав чай, он выкинул пакетик, взял чашку с блюдцем и пошел через всю комнату с ней в руках. У многих из тех, кто находился в комнате, еще не было чая, но он продолжал идти, пока не подошел к Малале, чтобы протянуть чашку ей.

Souvent me Souviens. Только тут я заплакал.

Поэтому, если вы спросите меня: «Зиауддин, каким моментом ты гордишься больше всего?» – я скажу: тем, когда мужчина, декан Леди-Маргарет-Холл, приготовил и подал Малале чашку чая. Этот момент был таким естественным, таким обыкновенным и потому даже более чудесным и значимым для меня, чем встречи Малалы с королевой или президентом. Он подтверждал то, во что я всегда верил: если бороться за перемены, перемены обязательно наступят.

Та чашка чая была заварена по-западному, непривычно для нас. Мой отец наверняка отказался бы пить такой чай, какой поднесли Малале. Он приказал бы вернуть его на кухню, и кто-нибудь из женщин нашей семьи быстро бы вскочил, забрал у нас чай и унес его, печалясь тем, что мы разочарованы. Эта же чашка чая казалась тем слаще, что, будь даже мой отец с нами в той гостиной, он не смог бы отказаться от нее. Чай предназначался не ему; чашку пронесли бы мимо и отдали его внучке.

В детстве меня воспитывали в старом патриархальном духе. Только став подростком, я начал ставить под вопрос то, что раньше принимал как должное. Всю свою жизнь я стремился к чему-то новому, что-то открывал и постоянно учился. К чему же я стремился еще задолго до того, как родилась Малала? Чего я хотел для нее, и для моей собственной жены, и для моих учениц, и для всех девочек и женщин на нашей прекрасной земле? Поначалу я не знал слова «феминизм». Я познакомился с ним позже, на Западе, но тогда понятия о нем не имел. Более сорока лет я не представлял, что это слово может значить. Когда же мне объяснили его значение, я сказал: «Значит, я большую часть своей жизни был феминистом, почти что с самого начала!» Живя в Пакистане, я основывался в своих принципах на любви, уважении и человеческом достоинстве. Я просто хотел и продолжаю хотеть, чтобы девочки жили в мире, который относится к ним с любовью и встречает с распростертыми объятиями. Я хотел и сейчас хочу положить конец патриархату, мужской системе идеалов, основанной на запугивании, которая маскирует дискриминацию и жестокость требованиями религии, а сама при этом упускает из виду, насколько прекрасно было бы жить в по-настоящему равноправном обществе.

Вот почему я заплакал при виде простой чашки чая – ведь она символизировала конец борьбы, которой я посвятил себя на целых два десятилетия, чтобы обеспечить равноправие Малале. Малала теперь взрослая, достаточно взрослая и достаточно опытная, а еще достаточно храбрая, чтобы бороться самой. Но борьба за всех девочек, по всему миру, еще не закончена. Все девочки и женщины заслуживают того уважения, которое мужчины получают по определению. Всем девочкам должны предлагать чай в их учебных заведениях – будь то в Пакистане, в Нигерии, в Индии, в США или в Великобритании – и просто как напиток, и как важный идеологический символ.

Путь к тому, чтобы испытать ту любовь и радость, какую чувствую я, когда с моей дочерью обращаются как с равной, очень нелегок для тех, кому выпало родиться в патриархальном обществе. Усваивая новые жизненные принципы, мне приходилось одновременно освобождаться от тех, которые мне внушали ранее. Первым человеком, стоявшим на моем пути, оказался тот, кто был для меня опасней любого древнего пуштунского воина со щитом и с мечом – я сам, прежний Зиауддин, шептавший мне на ухо: «Что ты делаешь? Не надо! Не будь глупцом. Этот путь суров и одинок, а все, что тебе нужно для спокойствия, находится там, откуда ты уходишь».

Это была долгая дорога, с тяготами и жертвами, и я едва не лишился того самого человека, ради которого начал свою борьбу. Но Малала жива и продолжает учиться. Я жив, ее мать жива, ее братья живы, и все мы теперь имеем образование: и Малала, и ее братья – из книг, и их мать, Тур Пекай, тоже. Надеюсь, и я продолжу учиться у жизни со всеми ее радостями и разочарованиями, с преградами и победами.

Я написал эту книгу в надежде, что однажды она послужит в поддержку всем женщинам, девочкам, мужчинам и мальчикам, которым достанет смелости вступить в борьбу за равноправие – как это делает наша семья.

Потому что только когда такой девочке, как Малала, из обычной деревушки в горах, декан факультета в некогда патриархальной стране подает чашку чая, только когда, получив высшее образование, она сама может со временем стать этим деканом, – только тогда наша задача может считаться выполненной.

Отец

Осень в доме

Когда я был еще малышом и только-только учился писать свое имя бамбуковой ручкой, обмакивая ее в чернила из угольной батарейки, мама как-то разбудила меня затемно, в радостном возбуждении прошептав на ухо: «Зиауддин, просыпайся!» Сестры, с которыми я делил комнату в нашем глинобитном домике, еще сладко спали.

– Бейбей? – пробормотал я. Так у нас называли маму.

– Зиауддин, вставай, – велела она. – Мы отправляемся в путешествие.

Я заметил, что она уже надела свой плотный серый парунаи.

– Вместе с Мудрым Кака? – сонным голосом спросил я, имея в виду отца. И повторил еще раз:

– С Мудрым Кака?

– Нет, – ответила мама, – не с Мудрым Кака. У отца сегодня уроки в школе, как обычно, и еще он должен молиться. С нами поедет Фазли Хаким, его двоюродный брат. Мы отправимся на гору Шалмано. Ты должен быть сильным, потому что до вершины придется долго идти, но, когда мы поднимемся туда, сбудется твоя мечта.

Сам я вроде бы ни о чем особо не мечтал, но знал, что отец и мать строят большие планы на мой счет. А еще знал, что больше им надеяться не на кого. Поэтому, раз Бейбей и Мудрый Кака решили, что мне надо подняться на гору, я готов был туда идти.

Каждое утро вокруг нашего домика в Баркане, деревушке, затерянной в округе Шангла на севере Пакистана, собирались петухи, а в миле от него, на поле, нетерпеливо мычали две буйволицы, дожидаясь, пока мой брат придет их кормить. Его главной задачей в жизни было следить, чтобы они ели и тучнели, ведь только так он мог поддержать нашу семью и отца. Брату доставляло удовольствие ухаживать за скотиной и продолжать вести ту же простую жизнь, что и отец, часто повторявший: «Мужчина счастлив, когда жена рожает ему сыновей, а буйволица – телушек». Для моей бедной матери это было плохо, очень плохо. В крошечном глинобитном домике из двух комнат нас ютилось девятеро. Позднее брат женился и перебрался вместе с женой в пристройку, которую добавили к дому сзади. Буйволицы, которых он держал, не всегда приносили телушек. Отец скрупулезно отмечал каждый приплод в специальной тетради, которую держал на той же полке, где стояли его дневники и журналы.

Моя мать родила ему семерых детей, но драгоценных мальчиков из них было всего двое. Первым родился мой брат, а потом я. Между нами на свет появилось три дочки, и еще две – после меня. Их звали Хамида Бано, Наджма Биби, Бахти Маал, Гул Райна и Назим Ахтар. Я перечисляю здесь их всех, потому что в детстве ни разу не видел их имена написанными на бумаге. О них говорили только применительно к мужчинам: дочери моего отца, сестры Зиауддина и Саида Рамзана. Их никогда не упоминали отдельно. То же самое касалось и моей матери: она была женой Роула Амина, матерью Зиауддина и Саида Рамзана.

Тот факт, что в нашей семье преобладали женщины, становился еще более наглядным в сравнении с обитателями соседнего дома, где рождались одни мальчики.

Там жили наши двоюродные братья – семья моего дяди, – в домике точь-в-точь как наш, с глинобитной крышей. На ней у нас было что-то вроде игровой площадки, которая называлась чам, где все дети – и мальчики, и девочки – с громкими криками носились туда-сюда, прыгали и играли в лапту. Наши подружки в Баркане, беспечные и счастливые, были еще в том возрасте, когда не могли навлечь на себя стыд или бесчестие. Иногда они, разыгравшись, заворачивались до самых глаз в платки матерей или старших сестер, пряча под ними свои маленькие носики и нежные щечки, желая в точности походить на взрослых, которых они любили и с которых брали пример. Через пару лет, когда моим приятельницам исполнялось двенадцать-тринадцать, они начинали носить платки сами, уже постоянно. Взросление обязывало их блюсти свою честь, поэтому они пропадали с детских площадок на крышах и с деревенских улочек, по которым когда-то носились от дома к дому, и сидели взаперти в четырех стенах. Перебравшись сверху вниз, мои бывшие подружки – и младшие сестры тоже – слышали топот детских ног по крышам у себя над головой, напоминавший им о былой свободе. Мы с мальчишками продолжали резвиться и играть в лапту. А девочки, одна за другой, исчезали, словно падающие звезды, но ни у кого это не вызывало вопросов. Они сидели внизу, под нами, готовили еду и перешептывались между собой, а через пару лет выходили замуж и рожали детей, а если нет, то тряслись от страха, гадая, кого им предназначат в мужья.

Моя мать очень заботилась о стенах нашего домика. Раз в год она обмазывала его изнутри свежей глиной, разглаживая и выравнивая ее с такой гордостью и тщанием, словно украшала стены роскошного особняка. Но ее забота о жилище, где укрывались она и мои сестры, не мешала радостным новостям из дядиного дома просачиваться внутрь. Каждый раз, когда у них рождался следующий мальчик и все женщины деревни являлись поздравить мою тетку, разочарование отца, произведшего на свет столько дочерей, становилось все горше.

– Почему у них в доме всегда весна, а у нас осень? – вопрошал он.

Мы, пуштуны, воинственный народ. Сыновья означают, что у мужчины есть армия. Стычки, обычно на словах, и конфликты случаются у нас часто. Если отец ссорится со своими братьями, ссорятся и их дети. Если дядья воюют между собой, то и двоюродные братья тоже. Нас, двоих мальчиков, для армии было мало. Мои сестры в счет не шли. Если что-то и могло испортить отцу настроение, так это зависть.

– Ты никогда в жизни не будешь счастлив, – как-то раз сказала ему мать, пока все мы, потрясенные, смотрели на них, раскрыв рты. – Окажись ты хоть в раю, все равно будешь говорить, что у соседей рай лучше!

Мой отец постоянно сокрушался насчет удачливости брата. Много лет спустя, когда я уже отделился от него – и территориально, и духовно, – он сказал:

– Почему у моего племянника есть машина? Почему ее нет у моих сыновей? Почему мои мальчики так меня подвели?

Машины к тому времени имелись уже у многих жителей деревни, но до того он никому из-за них не завидовал. Я, будучи достаточно взрослым, ответил:

– Мудрец Кака, порадуйся! Тебе не придется больше ходить домой пешком. Когда племянник увидит тебя на дороге, он должен будет остановиться и тебя подвезти. Ты не будешь больше ходить пешком, потому что, как старшего, тебя будут возить.

Я старался показать отцу, что удачливость племянников на руку и ему тоже. Однако для него это было слабым утешением. Он не хотел ездить в их машине.

Я просто ненавидел эту зависть, терпеть ее не мог! В том числе и за то, как она уничтожала в семье доверие и любовь. Но моя боль не шла ни в какое сравнение с несправедливостью в отношении моих сестер.

Я всегда занимал привилегированное положение в семье. С самых ранних лет и мать, и отец считали меня особенным, ребенком, способным повысить их социальный статус и оправдать ожидания, которые никогда не возлагались ни на одну из моих сестер и даже на старшего брата. Они говорили потом, что видели во мне искру, нечто, сулившее более удачливую жизнь и, конечно, переход на другую социальную ступень. Лестницей туда служило образование. Конечно, поищи родители эту искру у моих сестер, она бы точно обнаружилась, но они не искали.

Я понимаю, что они имели в виду, говоря об искре у ребенка, потому что видел то же самое в Малале, даже когда она была еще совсем крошкой. Это качество, которое делает ребенка другим, что-то вроде внутренней силы. Такие дети словно подталкивают вас, позволяют вам поддерживать их стремление вверх. Почему родители возлагали все надежды на меня, а не на моего брата? Наверное, потому, что он готов был довольствоваться нашей тогдашней жизнью. Каждый вечер отец выкладывал на стол три зернышка миндаля.

– Зиауддин, иди съешь орехи!

Они предназначались для моего мозга. Я ел орехи с радостью. Еще одна привилегия.

Во время редких выездов из Барканы мать показывала мне красивые бунгало, которые по сравнению с нашей глинобитной хижиной казались настоящими дворцами.

– Кто там живет, Бейбей? – спрашивал я, ведя маму за собой. Малыш, ростом ей до пояса, выступал в роли сопровождающего – только так, а не наоборот. И моя мама говорила, идя со мной по улице:

– Зиауддин, здесь живут образованные люди. Если будешь прилежно учиться, станешь тоже жить тут.

Мы не были землевладельцами или бизнесменами. Мои родители понимали, что путь к лучшей жизни лежит для меня через образование. У нас не было денег. Не было связей. Не было дела. Учеба являлась для меня единственным шансом.

По утрам мой отец, брат и я получали по порции сливок с молока. Вечером нам доставались самые аппетитные части цыпленка. Мать часто готовила отцу его любимый омлет, который сдабривала мелко порубленными огурцами и помидорами, собранными в огороде. Она смешивала яйца со сливками, снятыми с молока. Когда мы усаживались есть, матери и сестер не было за столом. Они ужинали в другой комнате. Сандалии моих сестер, чиненые-перечиненые, грозили вот-вот развалиться, а я всегда ходил в новых, и их тугие кожаные ремешки надежно облегали мне ноги.

Только раз я слышал, как кто-то из сестер возмутился такой несправедливости. Наджма Биби, одна из старших, сказала матери:

– Если ты так любишь мальчиков, зачем родила нас?

А мать ответила:

– Я в этом не виновата. Это не я решаю.

Мне показалось тогда, что мать разозлилась, а на лице у сестры появилась растерянность.

Отец был «мауляна», духовным наставником у нас в деревне, и пять раз в день предводительствовал при чтении молитв в маленькой мечети, тоже глинобитной, в отличие от главной, высокой, в которую я позднее перешел. Кроме того, он учил мальчишек в соседней деревне.

Относительно невысокий статус религиозного служки усугублял его непредсказуемый характер, к которому добавлялось вечное беспокойство о деньгах. Хотя роль духовного наставника и ставила его вне кастовой системы, облекая некоторым авторитетом, она одновременно являлась своего рода клеймом, о котором все знали, хоть и не говорили вслух, – отец выполнял эту работу, потому что нуждался в деньгах.

Мауляна получает жалованье от общины, которой служит, за исполняемые обязанности. Моему отцу не обязательно было работать мауляна, хоть он и обладал необходимой квалификацией. Он преподавал богословие в государственной школе, но читал молитвы ради дополнительного заработка.

Страх навлечь на себя отцовский гнев омрачал мою любовь к нему. Он кричал на нас по самым незначительным поводам вроде сбежавшего цыпленка или просыпанного зерна, и его вспышки были совершенно непредсказуемыми. Но я никогда не ставил под сомнение его любовь ко мне. Он очень меня любил – это я знаю точно. Иногда он сажал меня на колени и нежно качал. Когда я был совсем маленький, волосы у него были черные, но в них уже пробивалась седина, которая впоследствии будет неразрывно ассоциироваться у меня с ним – моим отцом, мауляна, учителем, оратором, в длинном белом одеянии, с белыми волосами и белой бородой, в белой шапочке или в белом тюрбане для пятничной молитвы. Он уделял мне массу времени и сил. Он всегда мне читал и старался обогащать мой ум. Именно он мне внушил неутолимую тягу к знаниям.

Отец славился своей религиозной страстью и красноречием, так что многие жители деревни записывали его молитвы на магнитофон, чтобы потом еще раз послушать дома.

Сейчас, спустя одиннадцать лет после его смерти, я люблю и уважаю моего отца с той же силой, что и тогда, когда сидел у него на коленях или слушал, как он читает мне Икбала и Саади, я, его золотой мальчик, средоточие отцовских мечтаний и надежд. Моя любовь к нему безгранична. Точно так же, как я отправился некогда в долгий путь с моей матерью на вершину горы, отец несколько десятилетий спустя преодолел свой – путь, начавшийся с рождения Малалы и приведший его обратно ко мне, ко всем нам, и завершившийся с его смертью.

«Развяжи узел на моем языке»

Была причина, по которой на гору с матерью и Фазли Хакимом поехал я, а не мои сестры. Единственный раз за всю нашу жизнь она никак не была связана с патриархатом, царившим у нас в доме. У моих сестер имелось громадное преимущество перед моим братом и передо мной. Отец мог как угодно их принижать, но природа кое-чем наградила. У всех пяти девочек речь лилась свободно, в то время как и я, и брат в возрасте четырех лет начали заикаться. Я не знаю, пытались ли родители помочь брату избавиться от заикания. В моем случае они приложили все мыслимые усилия. Как я мог стать богатым доктором, если слова застревали у меня во рту, отказываясь слетать с языка?

Заикание считается частично генетическим, частично психологическим нарушением. У мальчиков оно возникает чаще, чем у девочек. В нашей семье дядья и с отцовской, и с материнской стороны были заиками. Возможно, моих сестер эта участь миновала благодаря женским хромосомам. Возможно, наше с братом заикание было обусловлено генетикой. Но совершенно точно среда его усугубила. Отец обращал на нас внимание – на то, что мы говорили, и, соответственно, на то, чего не могли сказать. На нас, мальчиков, были направлены все взгляды. Никто не слушал девочек с их идеальной речью. Казалось, наше заикание единственное покушалось на патриархальный домашний уклад.

Непредсказуемые смены настроения у отца вносили свою лепту. Я изо всех сил старался произвести на него впечатление, заставить мной гордиться, но расслабиться и держаться спокойно в его присутствии у меня не получалось.

Однако когда слова застревали у меня во рту и я спотыкался и давился, он ни разу не закричал: «Хватит, Зиауддин» или «Да перестань же!». Он меня не ругал. Отец не был жестоким человеком. У него было доброе сердце. Возможно, именно поэтому он решил обратиться за помощью к святому.

Мы с матерью и Фазли Хакимом выехали из Барканы на автобусе. Мама сказала, что мы направляемся в Миан-Калей, крошечную деревушку в горах, чтобы повидаться со святым, который там живет. «Он вылечит твое заикание», – мягко добавила она. В молодости святой много путешествовал по стране, помогал строить мечети и прокладывать перевалы в горах. Он благословлял будущую постройку, а вокруг мужчины били палками в барабаны, подбадривая рабочих.

До Миан-Калей автобус не доходил, поэтому после часа езды, на протяжении которого меня страшно тошнило, мы вылезли на остановке и начали восхождение на гору Шалмано. Солнечные лучи становились все горячее, и, пробираясь между вечнозелеными кустарниками и деревьями со стволами куда толще, чем в тех местах, где мы жили, я быстро устал и запросился домой. Фазли Хаким посадил меня к себе на плечи, и я обхватил его руками за голову, сцепив пальцы на подбородке. Измотанный ранним подъемом, тяжелой поездкой в автобусе и палящим зноем, я то и дело задремывал и валился вперед, так что Фазли Хакиму приходилось усаживать меня заново, чтобы продолжать путь.

– Зиауддин! Зиауддин! Проснись! Расскажи мне что-нибудь. Старайся все время говорить.

Когда мы добрались до вершины, мать зашла в глинобитный домик святого, из которого шел резкий запах баранины с рисом: ее там готовили и раздавали всем посетителям и просто беднякам. Святой человек, известный как Пир-Сагиб, или Леванто-Пир, был очень щедр – это я знал. Еще я знал, что если ты к нему придешь, и он за тебя помолится, твои молитвы и желания дойдут до самого Бога.

Подкрепившись бараниной с рисом, мы с матерью зашли к святому в комнату. В домике имелись разные комнаты для женщин и для мужчин, и я заметил, что у святого было не меньше трех или четырех жен.

Он сел передо мной. Никогда в жизни я не видел человека настолько старого и настолько волосатого. Длинными седыми волосами заросла не только его голова – они торчали буквально отовсюду, в том числе из ушей. В детском изумлении мне показалось, что они спадают по мочкам и струятся вниз, словно водопад. Святой был слеп и длинными тонкими пальцами ощупывал все перед собой, но без особой дотошности. «Зиауддин, глаза его сердца открыты», – прошептала мать мне на ухо.

Мать, наверное, уже рассказала святому или его помощнику о моей проблеме. Он прошептал несколько слов из Корана, а потом дунул на меня. Дальше святой достал из кармана шарик гурр – это что-то вроде затвердевшего сахара, который едят в Пакистане. Вместо того чтобы передать сахар моей матери, как я ожидал, он сунул шарик целиком себе в рот, пососал его пару секунд, а потом поднес ладонь к заросшему подбородку и выплюнул. В ужасе я глядел, как святой протянул шарик, мокрый и скользкий, моей маме. Она отколупнула кусочек и дала мне. Липкий обломок казался мерзким, несмотря на чудеса, которые сулил, но я все-таки взял его, разжевал и проглотил. Шарик мы увезли с собой домой, и каждый вечер процедура повторялась. Хотя он быстро затвердел обратно, мне все равно казалось, что его еще покрывает слюна святого.

Хотелось бы мне сказать, что святой меня исцелил, но в действительности заикание лишь усилилось. Когда я пошел в школу, оно стало настоящим проклятием. Мои сестры и другие девочки вообще не получали образования, поэтому жалобы на заикание с моей стороны могли показаться неблагодарностью, но в школе надо мной издевались. Мальчишки постоянно передразнивали меня.

К заиканию добавлялись и другие несправедливости. Во-первых, мы были небогаты, а во-вторых, мой отец работал мауляна. Пакистан – кастовая страна, и сорок лет назад учителя открыто угождали мальчикам из богатых семей, сыновьям местных предводителей. Меня это сильно расстраивало. Я был сообразительным ребенком и очень старался. Мне нужно было образование.

Мальчишки высмеивали моего отца, и меня это очень задевало. Отец служил местной общине, читая молитвы, но для своего сына он хотел большего. Он вполне мог бы сказать: «Зиауддин, ты станешь мауляна, как я, а для этого достаточно просто выучить ислам в семинарии». Но он этого не сказал. Мой отец был образованным человеком, он сам учился не только в Шангле, но и в Карачи, и в Дели, но тогда он зависел от местных жителей, которых обходил с миской для пожертвований, собирая себе на еду – так поступали все, изучавшие ислам, в его времена. Он хотел для меня современного образования – крайне нехарактерно для нашей среды в тот период, – за что я ему очень признателен. Но делалось это ради единственной цели: чтобы я стал высокооплачиваемым врачом, принеся семье богатство и статус. Вот о чем заботился мой отец.

– Мир – открытая книга, Зиауддин, – говорил он. – На нем и нужно учиться.

Мысль его была ясна: если хочешь, чтобы твоя мечта сбылась, надо получить образование. В общем, стать врачом.

Проблема заключалась в том, что я для этого не годился.

Днем, заслышав азаан (призыв к молитве), я предпочитал бежать в главную деревенскую мечеть, вокруг которой росли деревья и летали пчелы, а прямо в центре бил родник, а не в маленькую мечеть на краю деревни, возле базара, где молившихся возглавлял мой отец. В те времена у нас не было громкоговорителей, разносивших азаан над крышами домов, как сейчас. Когда я был маленьким, мужчины выкрикивали азаан с какой-нибудь лужайки или камня на возвышении.

Несмотря на заикание, я твердо решил стать оратором, как мой отец. Возможно, именно эту решимость мои родители считали искрой, горевшей во мне. Я не собирался мириться со своим приниженным положением. Не собирался мириться с тем, как учителя обхаживали богатеньких мальчишек. Если попытаться сформулировать главное, чему научил меня отец, это будет вот что: он мне помог обратить свои слабые стороны в силу.

Переходя из класса в класс, я раз за разом доказывал, что являюсь одним из самых способных учеников. Учителя не могли этого игнорировать. Богатеи занимали привилегированное положение благодаря семейному статусу, я же завоевывал свое тяжким трудом. Но все равно оставался сыном-заикой своего отца.

После миндаля мне начали давать изюм, который мама на ночь замачивала в молоке. К утру он набухал и истекал соком, становясь ужасно вкусным.

Когда в тринадцать лет я перешел в старшую школу в соседней деревне, где преподавал отец, слова по-прежнему не хотели слетать у меня с языка. Но я объявил отцу, что собираюсь принять участие в турнире по красноречию.

Отец сделал кое-что очень важное: он мне этого не запретил. Даже наоборот. Он меня поддержал. Он поверил в меня и благодаря его поддержке я ощутил свою силу. В пакистанских школах проводится масса состязаний подобного рода и всяких устных дебатов. Отец согласился написать для меня речь.

Я репетировал ее в одиночестве целыми часами и мог ни разу не заикнуться. Но стоило мне начать рассказывать речь перед отцом, как сын-заика появлялся вновь.

Отец демонстрировал громадное терпение. Дома он мог срываться на нас по пустякам, но в большом мире был моим защитником. Он покровительствовал мне.

Стараясь помочь с выступлением, он научил меня молитве из Корана, которую произносит пророк Моисей, тоже заика, как сказано в нашей священной книге: «Господи! Раскрой для меня мою грудь! Облегчи мою миссию! Развяжи узел на моем языке, чтобы они могли понять мою речь» (Та Ха 25‒28).

Даже сегодня, когда мое заикание почти полностью под контролем, я всякий раз повторяю эти строки, когда собираюсь заговорить.

Свою первую речь я произнес безупречно, на урду, национальном языке нашей страны. Я не могу сказать, как это произошло, но это было потрясающе. После выступления мой учитель математики, Ахмед Кахн, подошел ко мне и сказал: «Шахин, ты разжег пламя». Шахин означает сокол, и некоторое время отец настаивал на том, чтобы я представлялся именно так. Тот успех сблизил нас с ним. Он утвердил его в давних мечтах на мой счет, а мне придал уверенности. Я стал относиться к себе по-другому: не как к уродливому мальчишке с темной кожей и большим носом, который к тому же еще и заикается, а как к мальчику, победившему на дебатах и преодолевшему свой недостаток. Думаю, уверенность порождает еще большую уверенность.

Состязания проходили по всему региону, и мы часто ездили на них на автобусе. Один раз я уже решил, что у меня нет шансов: всю долгую поездку по ухабистой дороге я снова страдал от жестокой тошноты. Я сидел с белым лицом, обливаясь потом. Остальные участники тоже ехали там, и я видел, как один из них, глядя на меня, усмехнулся.

– Ты, значит, будешь выступать с речью?

Я кивнул.

– Спорим, не будешь, – расхохотался он.

Я понимал, почему он смеялся надо мной. Никто бы не поверил, что этот измученный ребенок сможет выйти на сцену. Но на следующий день я победил в дебатах не только того мальчишку, но и всех остальных – выиграл состязания. Заика оказался отличным оратором. Мой успех стал лучшим ответом на насмешки. Я называю это «позитивным возмездием». Такого принципа я придерживался всю свою жизнь – побеждать противника без ненависти.

Хотел бы я сказать, что мое красноречие на публике положило заиканию конец, но нет. Прошло много лет, прежде чем я начал справляться с ним получше. Это произошло практически случайно, когда я уехал из Шанглы в Сват, чтобы изучать науку и английский язык. Полностью оно не прошло до сих пор, но по мере того, как я взрослел и завоевывал признание у окружающих, я стал уверенней в себе и смог принять его как часть себя. Я познакомился с одним замечательным доктором, физиотерапевтом – сам я врачом так и не стал, – который рассказал мне про Демосфена, греческого оратора, который клал в рот камешки, чтобы совладать с заиканием. Демосфен ходил по берегу моря и произносил свои речи, стараясь перекричать шум прибоя. Я тоже использовал камешки и делал специальные упражнения против заикания. Одновременно я научился подбирать слова, заменяя те, на которых мог споткнуться: например, выбирая между «солнцем» и «луной», я выбирал «луну». Зная, что запнусь на «женщине», я инстинктивно предпочитал «даму». Это ограничивало мое красноречие, и я понимал, что лучшие слова порой от меня ускользают, зато я мог выразить свое мнение. Тяжелый выбор: простое слово, зато быстро, или сложное, но медленней. Так происходит и по сей день.

Когда меня впервые попросили прочесть свое сочинение перед всей аудиторией в университете и я снова почувствовал, как немеет мой язык, лектор предложил:

– Зиауддин, может быть, кто-то прочтет его за тебя?

– Я буду читать сам, – был мой ответ. – Если его прочту не я, это будет уже не мое сочинение.

Лицо лектора казалось пристыженным. Он сам ужаснулся своей оплошности.

– Ты совершенно прав, – сказал он. – Читай!

Я прочел сочинение. Заменять слова было нельзя, поэтому я читал медленно и неловко, но помню, что в тот момент думал: «Да, это я, такой, какой есть».

Годы спустя речь стала моим главным оружием в борьбе с талибами. Я, может, говорил не слишком гладко, зато всегда высказывал правду. В те годы, когда талибы захватили нашу землю и отобрали нашу жизнь, я наслушался красноречия и риторики их командиров, разливавшихся по радио и с трибун на площадях, но за этой гладкостью всегда крылась ложь. Мой собственный голос мог запинаться, но зато я не молчал и всегда говорил правду о том, как талибы собираются погрузить страну во мрак.

Наследие моей Бейбей

Если отец внушил мне любовь к учебе и увлечение ораторским искусством, то мать одарила своей безграничной добротой. В исламе есть притча о том, как один человек пришел к пророку Мухаммеду и сказал: «О посланник божий! Кто из людей более всего достоин моей искренней привязанности?» Пророк ответил: «Твоя мать».

Мужчина спросил: «А потом?» Пророк сказал: «Потом твоя мать». Мужчина снова спросил: «А потом?» Пророк ответил: «Потом твоя мать». Мужчина продолжал: «А потом?» Пророк отвечал: «Потом твой отец».

Эти три отсылки к матери напоминают мне о том, как я, впервые опубликовав собрание своих стихов на пушту в 2000 году, посвятил его трем женщинам, которые, в разном смысле, были матерями для меня: моей первой, настоящей матери; моей второй матери, на которой женился отец, когда мама умерла; и моей третьей «матери», доброй женщине, обращавшейся со мной как с сыном, когда я в годы учебы поселился у нее в доме.

Мою родную мать звали Шахрук, сокращенно Шаро, и я очень ее любил и люблю, хоть она и ушла от нас в другой мир. Она всегда заботилась обо мне. Мама была добра ко всем своим детям, но ко мне – особенно, возможно, потому, что мой старший брат женился, когда я был еще совсем маленьким, и дальше за ним ухаживала его жена.

Меня считали маминым любимцем. Она постоянно мне что-то рассказывала: о людях, которые жили по соседству, как они боролись с бедностью, много трудились и преодолевали тяжелые времена. И как, несмотря на все испытания и превратности судьбы, они учились и добивались чего-то в жизни: получали хорошую работу и, при определенном везении, становились богатыми. Она сама никогда не училась, но высоко ценила образование. Она знала, что единственный способ для меня переселиться на виллу и зажить той жизнью, о которой мечтали они с отцом, это выучиться и найти хорошую работу. Общественный уклад не позволял ей внушать такое своим дочерям, однако она внушала это мне, а я, в свою очередь, внушил то же самое Малале.

Моя мать была красивой, с очень светлой кожей – гораздо светлей, чем у меня. Но крепким здоровьем она не отличалась. Когда мы приходили с ней к врачу-мужчине, ее записывали как «мать Зиауддина» или «жена Рохула Амина». Иногда доктор навещал маму у нас дома, и тогда я стоял рядом, держа его чемоданчик, и передавал стетоскоп или термометр. Мне казалось, таким образом я оказываю матери услугу, но она не шла ни в какое сравнение с тем, что мама делала для меня.

Перейдя в последний класс старшей школы в соседней деревне, где преподавал отец, накануне экзаменов, которые мне предстояло сдавать в шестнадцать лет, я переехал в комнату в нашем крошечном гостевом домике. Там я мог заниматься до поздней ночи, лежа на койке в окружении книг, при свете керосиновой лампы. Каждые пару часов я замечал, как какая-то тень мелькала за окном. Она походила на мираж, и я думал: «Это правда Бейбей или все-таки привидение?»

Однажды ночью она спасла мне жизнь: лампа опасно наклонилась над подушкой, и огонь грозил поджечь постель.

К сожалению, я не смог ответить ей тем же. 5 мая 1985 года моя мама умерла. Мы сидели на терраске у нашего дома с ней и с сестрой. Это было непростое время: я сдавал экзамены и уже понимал, что не получу тех оценок, которые требовались, чтобы пойти учиться на врача.

Одна из моих старших сестер приехала к нам погостить и спала с мамой в одной комнате. Я не придавал этому особенного значения, но сейчас все понимаю. Когда сгустились сумерки, я взял маму на руки. Она была такой хрупкой, легонькой и почти не могла ходить. Я понес ее в дом, а она смеялась и шутила со мной: «Зиауддин, поставь меня на пол! Что ты делаешь? Куда меня несешь?» Я положил ее на кровать в нашем маленьком доме, а сам пошел к себе, к своим книжкам и керосиновой лампе. На следующее утро я проснулся от криков и причитаний сестры: «О Бейбей, о моя Бей, Бейбей!» Они проникали повсюду. Я вбежал в комнату и увидел маму, лежащую на кровати точно так же, как я ее оставил. Она была мертва. Никто не ожидал, что мама умрет. В тот же день сестры обмыли тело, и мы похоронили ее. Только одна из сестер, жившая в Карачи, не присутствовала на похоронах. Она приехала на автобусе три дня спустя, после долгого путешествия. Новость о похоронах моей матери разнесли по всей деревне те же мужчины, которые кричали азаан, чтобы все могли прийти с ней попрощаться. Мне с трудом верилось, что их слова относятся к человеку, которого я любил больше всех на свете.

Мой отец очень горевал, но через несколько месяцев решил жениться повторно. Такое поспешное замещение умершей жены считается у нас нормальным, так что я не задавал никаких вопросов. Мужчины в нашей стране не живут в одиночку. Я понимал, что отцу необходима женщина, которая возьмет на себя заботу о нем. Мой брат взялся подыскать ему жену из свободных женщин, живших неподалеку. Не было и речи о красоте или влечении: отцу требовалась женщина, которая будет обслуживать его, как это делала мама – стирать одежду, готовить еду и ухаживать за детьми. Жена – это обязанности, и без нее семье не выжить.

Несмотря на чувство утраты, я не думал о том, что мама только что умерла, а отец уже собирается жениться. Вместо этого я думал: «Ему нужна женщина, чтобы выжить. У меня появится новая мать».

Все решилось быстро. Отец женился на вдове средних лет; вскоре она заняла в нашем доме и в семейном кругу то место, которое раньше принадлежало маме. Я сильно тосковал, но не собирался этого показывать перед моей второй матерью, потому что не хотел ее огорчить. До свадьбы кто-то из соседей сказал отцу: «Ты женишься на другой женщине, но не забывай: никогда не поминай предыдущую жену при нынешней. Ревность между двумя женами одного мужа не знает себе равных. Даже между двоюродными нет такой! Это самая страшная ревность в мире».

Во время Курбан-байрама я ходил на кладбище, чтобы навестить умершую мать, но никогда не говорил об этом новой. Зачем ранить ее чувства, ведь она такой же живой человек? Это наверняка ее заденет, да и мне ничего хорошего не даст – так что нет никакого смысла.

Моя вторая мать жива до сих пор. Она находилась в нашем доме в Мингоре, когда в октябре 2012 талибы напали на Малалу. Именно ее Тур Пекай просила молиться за нашу дочь, потому что «Господь уважает стариков с сединой в волосах».

С самого начала моя вторая мать говорила Малале: «Ты можешь стать новой Беназир Бхутто – главное, чтобы ты прожила дольше нее».

Неравное положение моих сестер и матери оказало большое влияние на меня. Даже в десять лет я уже стремился помогать женщинам в нашей деревне. Я был слишком мал, чтобы расценивать это как протест; помню, что такая помощь просто доставляла мне удовольствие. У многих из них сыновья уезжали на заработки в страны Персидского залива, а сами они были безграмотные: когда от сына приходило письмо, та, кто так его ждала, не могла прочесть ни строчки, чтобы узнать новости. Не знаю, как я об этом догадался в столь юные годы, но я начал читать им письма вслух, а потом исполнять роль писца. Я писал письма за этих женщин, вкладывая в них все мысли и чувства точно в том виде, в каком они их выражали, чтобы продолжалась их связь с сыновьями, по которым они так скучали и которых любили, как мама любила меня.

В Баркане у меня была одна из двоюродных сестер, судьба которой сильно сказалась на мне: я понял, что неравенство зачастую влечет за собой и физическую жестокость. Здесь я буду называть свою кузину Нур Биби, чтобы не открывать ее настоящее имя. Она старше меня на четыре года, и мы до сих пор поддерживаем с ней связь; теперь она живет в другой части Пакистана. Как я, она лишилась матери, но это произошло, когда Нур Биби было два с половиной года, поэтому у нее не сохранилось счастливых воспоминаний, чтобы тешить ими душу. Отец женился на другой, но эта женщина оказалась весьма суровой, так что моя сестра часто представляла себе, как могла бы жить, не умри ее мать. В четырнадцать лет ее выдали замуж в семью с более высоким социальным статусом. Брак считался очень выгодным, но муж оказался психически неуравновешенным человеком: он грубо обошелся с ней в первую брачную ночь и продолжал издеваться и дальше. Нур Биби пролила целые реки слез. Годы шли за годами, а слезы не прекращались. «Зиауддин, что мне делать? Что делать?» Ко времени маминой смерти я превратился в весьма романтичного юношу. Я читал много стихов и мечтал о чистой и вечной любви, такой, что охватывает тебя целиком и возносит на облака.

Печальные реалии жизни сестры шли вразрез со всеми поэтическими идеалами. Я страшно расстраивался из-за ее страданий. Не мог и дальше мириться с глубокой несправедливостью такой жизни. Брак, пускай даже по договоренности между семьями, все равно означал для меня любовь. Я мечтал о любовном союзе, но брак моей сестры строился на неуважении и несчастье.

Когда мне исполнилось шестнадцать, ей было уже двадцать лет. Подростком она прожила в браке всего пару месяцев, а потом сбежала домой к отцу. Когда отец умер, она перебралась к одному из братьев. При патриархальном укладе женщина – всегда бремя, и именно так произошло с моей сестрой. Она кочевала от отца к мужу, назад к отцу, потом к брату, не имея средств на самостоятельную жизнь и даже не мечтая о независимости.

Начался долгий процесс по освобождению моей двоюродной сестры от брачных обязательств, заключенных через родственников. Ее родной брат подал прошение в суд о разводе, но семья мужа начала сильно на него давить. Развал брака считался постыдным, и моя сестра продолжала постоянно плакать. Я стал одним из ее самых близких друзей, ведь рядом не было больше никого, чтобы ее поддержать. Ее страдания значительно повлияли на мои взгляды.

Отчаявшись получить помощь от государства, она начала возносить Богу особые молитвы каждую полночь, протягивая руки к небу и в буквальном смысле умоляя о снисхождении и спасении. Я понимал, что общество ее не защитит, что правоохранительные органы давно умыли руки.

Бедняжка начала посещать каких-то колдунов, мошенников и обманщиков, игравших на ее чувствах, которые обещали переломить несчастный ход ее судьбы.

«Зиауддин, – сказала она мне как-то вечером, – пожалуйста, пойдем со мной на кладбище». Я, хоть и был уже подростком, считал кладбище очень страшным местом, но сестре кто-то дал амулет, велев закопать его на самой старой могиле, какую та сможет отыскать. Тогда его сверхъестественная сила изменит ее судьбу. Она так умоляла, что я не смог отказать. Мы пошли на кладбище. Сестра бродила между могил, словно сама сошла с ума. Отыскав самую старую, она начала копать землю руками, громко распевая молитвы.

Два года спустя ее ранил в ногу неизвестный мужчина, вооруженный автоматом Калашникова. Сестру отвезли в больницу с четырехсантиметровой раной; она пролежала там четыре с половиной месяца, прежде чем смогла вернуться домой. Она до сих пор прихрамывает при ходьбе. Мне на тот момент уже исполнилось восемнадцать, я больше не жил под одной крышей с отцом в Баркане и начал навещать ее в больнице. Я много читал и встречался с разными людьми, и мои представления о жизни все дальше отходили от традиций общины, в которой я вырос. Я думал, что если у меня родится девочка, я ни за что не допущу, чтобы ее всю жизнь держали в страхе, как сестру. Прошло еще восемь лет с того выстрела, за которые ее дважды неудачно выдавали замуж, пока, наконец, в четвертом браке она обрела свое счастье.

Когда я размышляю о том, чего достигла Малала, я вспоминаю и других женщин в моей жизни, которых я любил, моих родных и двоюродных сестер, которых не мог защитить от жестокости и несправедливости окружающего мира. Насмотревшись на то, как жили они, я поклялся, что свою семью буду строить по-другому. Эти женщины – тетки, двоюродные сестры и бабушки Малалы, – жили мечтами других людей и подчинялись чужим желаниям. Внутри у них всегда хватало силы, но она оставалась втуне: нераскрытая, недооцененная. Никто не хотел верить в нее.

Когда живешь в окружении людей с подобными судьбами, неизбежно меняешься сам. Я начал переосмысливать представления своего отца, и его отца, и всех их предков в Пакистане за столетия до того.

Песня свободы

Я был очень покладистым ребенком. Отец мог сколько угодно возмущаться, сравнивая нас с богатыми кузенами, или отчитывать мать за какие-то мелочи, но я никогда не перечил ему. Там, откуда я родом, сыновья подчиняются отцу, что бы тот ни приказал. Однако когда стали известны результаты экзаменов, которые я сдал в шестнадцать лет, вскоре после смерти матери, отец понял, что мне не суждено исполнить его мечту и стать врачом. Интерес к моему образованию с его стороны тут же пропал.

Мне предложили место в колледже Джехандзеб, лучшем в Свате, но отец согласился лишь частично оплачивать мои расходы. Колледж находился довольно далеко, в Сайду-Шарифе, в километре от Мингоры. Образование в нем было бесплатное, но я не мог там учиться, живя в Баркане. У нас не было родни поблизости, чтобы у них остановиться. Отец изучал религию в традициях талибов – обитая в мечетях и получая от местной общины средства на пропитание и кое-какую одежду. Он не понимал, почему за эти вещи надо платить, особенно с учетом того, что мои шансы стать врачом стремились к нулю. Я мечтал уехать из Шанглы, несмотря на всю ее красоту, чтобы посмотреть мир и учиться – как можно больше учиться.

Однако отцу это казалось пустой тратой денег. Он поддержал Зиауддина-Сокола, когда тот вставал на крыло, но теперь я летел не туда, куда отец хотел. Помню, как я целыми днями бродил по горам, заливаясь слезами. Будущее не сулило мне ничего хорошего. Я представлял, как буду пасти буйволов и учить зачаткам грамоты мальчишек из горных деревень.

Когда все, как мне казалось, было потеряно, вдруг произошло чудо. Я начал помогать в школе в горной деревушке Севур, где работал мой брат. Школа считалась одной из самых отсталых, к ней надо было полтора часа карабкаться по горам из Барканы, и учились там одни крестьянские ребятишки. Учителя не хотели там преподавать и не питали никакого уважения к ученикам, семьи которых жили в нищете. «Пусть так и останутся неграмотными», – говорили про них люди. Но мой брат был настроен решительно, и я начал ему помогать. У школы не было даже собственного здания – вместо него использовали мечеть. Одна из моих теток вышла замуж за мужчину из этой деревни, и, когда я преподавал в школе, их приехал навестить родственник мужа моей тетки. Его звали Назир Пача, и он жил со своей женой Бахт Мина Джайяй в деревне под названием Спал-Бандай, неподалеку от колледжа Джехандзеб. Назир Пача зауважал меня за преподавательский труд в этой глуши. Я уже лишился всякой надежды поступить в колледж Джехандзеб и, когда сказал ему, что мне предлагали там место, не стал упоминать, по какой причине не пошел учиться. К моему громадному удивлению, он вдруг предложил: «Приезжай и живи у нас». Пока автобус вез меня из Барканы в их красивую деревню, я чувствовал, что моя жизнь принимает новый оборот. Его предложение стало настоящим Божьим благословением, потому что оно означало свободу. Свободу мыслить по-своему и самому строить свое будущее. Моя студенческая жизнь протекала нелегко, я был беден, но интеллектуально богател с каждым днем и постепенно прославился как искусный оратор и защитник прав студентов. Все время учебы в колледже я перебивался случайными заработками да редкими денежными поступлениями от отца или брата. Я не мог рассчитывать, что отец поддержит меня в трудный момент. Иногда я плакал от отчаяния, но принимал обстоятельства такими, каковы они были, потому что знал – отец не изменится.

У него всегда были высокие идеалы. Он постоянно поминал Ганди и Икбала, но, поступив в колледж, я начал понимать, что его высокопарные речи имели мало общего с повседневной жизнью. Уехав из дома и пересмотрев свои взгляды, я осознал, что у отца тоже были свои недостатки. Они есть у всех, и все мы переживаем поворотный момент, признавая их за своими родителями. Но я не стал меньше его любить. Я знаю, что недостатки есть и у меня, готов признать их перед своими детьми и позволить им реагировать так, как они сочтут нужным.

Из тех лет я сделал несколько важных выводов относительно родителей. Первый – это то, что мы, идя по жизни, запоминаем все, что было у нас в отношениях: и хорошее, и плохое. Этот брат или эта сестра обращались со мной хорошо? А друг – он поддержал меня в трудную минуту? Пришел ли тот-то и тот-то ко мне на помощь, когда я в этом нуждался? А я помог ему в ответ? Все отношения строятся на обмене подобного рода, и это, по-моему, очень по-человечески. Когда кто-то хорошо обращается с нами, мы стараемся ответить тем же. Когда кто-то нас подводит, мы это запоминаем. В идеале, если люди поступают по отношению к нам плохо, мы все равно должны относиться к ним по-доброму. Но, как мне кажется, отношения родителей и детей все-таки выходят за эти рамки. Если выражаться в терминах подчинения, то дети должны выполнять, что говорят родители. Я не сторонник подобных крайностей, но считаю, что уважение здесь принципиально. Если мы хотим, чтобы родители в чем-то изменились, то должны действовать уважительно и с одобрением. Детям надо учиться уважать их взгляды и в то же время поступать по-своему. В моих более поздних отношениях с отцом я перестал оценивать его поступки как хорошие или плохие. Я всегда обращался с ним по-доброму и всегда его любил. Иногда очень тяжело любить того, кто тебя разочаровал или заставил плакать от отчаяния. Но думая о том, что отец мне дал, а не о том, чего лишил, я помогал себе концентрироваться на его хороших сторонах.

В патриархальном обществе дети, как и женщины, считаются собственностью своих родителей. Это становится проблемой для таких, как я, кто не хочет быть чьей-то собственностью. Я хотел найти другой путь, быть собой, открывать новые дороги и жить не той жизнью, которую хотел для меня отец. Но я не собирался отталкивать его. Вместо этого я постарался сделать так, чтобы он гордился тем, как я добиваюсь собственной мечты. В конце концов, надеюсь, я показал отцу, что осуществил свою мечту так, чтобы он мог гордиться мною в сто раз сильней, чем если бы я просто последовал по пути, который он для меня проложил.

Я много размышлял о переменах. Когда начинаешь бороться с коррупцией в государстве, с расизмом, диктаторством или жестоким режимом, таким как Талибан, иногда бывает достаточно внезапного выкрика, плача, громкого возгласа протеста: вспомните хотя бы Мартина Лютера Кинга-младшего, женские голоса в кампании #MeToo (я тоже) или голос Малалы в ее кампании за образование для девочек. Но в те времена для перемен в обществе, к которым я стремился – чтобы с женщинами обращались как с равными, – мне пришлось начать с себя.

Переосмыслив собственные взгляды, что стало гораздо проще после переезда в Спал-Бандай, где женщины жили немного свободнее, я почувствовал, что могу повести за собой и других, причем силой примера, а не принуждения. Думаю, инстинктивно я знал, что ничего не смогу изменить, если вернусь в Баркану и ни с того ни с сего встав посреди нашего глинобитного дома, где мои сестры и кузины до сих пор перебирали рис, разражусь долгой и страстной речью о женской эмансипации и борьбе с патриархатом. Я никогда не собирался насильно менять жизнь в своей общине. Безусловно, я стремился к тому, чтобы мой народ – исключительно для собственного блага – зажил по-другому, но не планировал устраивать революцию.

Перемены во мне произошли не в один момент, а постепенно. Нападение на мою двоюродную сестру было не единственным актом насилия над женщинами, который произошел в нашей деревне. Там случались убийства из соображений чести: однажды, например, юную девушку опоили и задушили мужчины из ее собственной семьи за то, что та полюбила юношу по собственному выбору. Ее мать в поисках утешения стала подолгу просиживать под любимым деревом дочери, но его сильные ветви и ствол слишком уж явственно напоминали о непокорности девушки, и тогда мужчины срубили дерево. Только представьте: потерять дочь, а потом смотреть, как у тебя отнимают единственное, что приносило хоть какое-то утешение!

И вот в такой обстановке я обрел свою любовь, вылившуюся в семейные отношения и отцовство.

Мое первое воспоминание о жене, Тур Пекай, относится к периоду, когда мне было лет шестнадцать. Ее отец дружил с моим дядей, а семья жила в Каршате, неподалеку от Барканы. Мне не разрешалось разговаривать с Тур Пекай, но когда она навещала дядю, то всегда поражала меня своей красотой – с тонкими чертами, зелеными глазами и светлой кожей, которая считается очень привлекательной у пуштунов. Влечение было взаимным, хотя она никак не давала этого понять. Это навлекло бы позор на ее семью, где о браках договаривались старшие родственники, а ни в коем случае не жених с невестой.

Я все еще казался себе некрасивым, но в деревне считался умным и работящим. Пекай – так все ее называли – позднее сказала мне, что больше оценила мой ум, чем внешность. В шесть лет она тоже пошла в школу, но быстро бросила – продала книги за пару монеток и купила на них сласти. Она была там единственной девочкой и очень скучала по подружкам, так что предпочла вернуться к ним. Став постарше, она поняла, что теперь ей учиться уже поздно. Она проливала чернила на платье, чтобы все думали, будто она еще ходит в школу.

Пекай считала, что то, чего ей не хватало – образования, – она нашла во мне. Чего не хватало мне – красоты, – я нашел в ней. Практически сразу после нашей свадьбы я обнаружил, что ее красота выходила далеко за пределы внешней привлекательности.

Помню, как-то вечером я возвращался домой, после того как весь день пролежал на траве в поле с книгой в руках, и увидел на дороге группку смеющихся девушек, которые шли мне навстречу. С головы до ног закутанные в цветные шали, они казались стайкой экзотических рыбок. Сердце подсказало мне, что Пекай где-то среди них. Со мной был старик, помогавший брату пасти буйволов. «Скорей! – сказал я ему. – Дай мне зеркальце!» Он вытащил из кармана табакерку, и я, глядясь в ее отполированную крышечку, быстро пригладил волосы. Когда девушки проходили мимо, Пекай подняла глаза и поздоровалась со мной. «Пахаир раглай»[1], – сказала она. Я был на седьмом небе от счастья. Такое приветствие, обращенное к юноше, представляло для девушки немалый риск. Годы спустя она рассказала мне, что тогда, приближаясь, прошептала подругам: «Я это сделаю. Я поздороваюсь с ним», – а они ответили: «Нет-нет, Пекай! Не надо! Ты не должна! Это не разрешается».

Оглядываясь назад, я думаю, что именно подобные мелочи отличали Пекай от остальных, но все-таки она соблюдала традиционные ограничения. Однажды, некоторое время спустя, я послал ей свою фотографию, но она тут же вернула ее обратно. Смысл был ясен: я перешел черту. Она не могла рисковать, нося с собой фото парня. Нам приходилось выражать свою взаимную тягу другими, более тонкими способами. Я давал уроки ее племяннику и иногда, открывая его тетрадь, видел там небольшие пометки или замечания, сделанные Пекай. «Кто это написал?» – спрашивал я, а он говорил: «Тур Пекай», – и сердце подпрыгивало у меня в груди. Я знал – она хотела, чтобы я это увидел. Иногда в отчаянии от того, что не могу с ней встретиться или поговорить, я садился где-нибудь в поле и говорил с камнями, изливая им свою к ней любовь.

Моя мама перед смертью подметила эту влюбленность. Помню, как она тогда улыбалась.

Браки в нашем обществе требуют особого устройства, и на них должны давать свое согласие обе семьи. Для моего поколения в северном Пакистане было немыслимо, чтобы девушка пошла против воли отца или братьев. Мы с Тур Пекай не собирались делать ничего подобного. Наш брак тоже организовали семьи, но он сопровождался любовью, и мы оба стремились быть вместе. Малала часто подшучивает над тем, как нас поженили. «О да, Аба, – говорит она, – у меня тоже будет договорной брак, но договорюсь я сама». В душе я думаю, что и Пекай была такой же. В ранней юности, узнав о том, что у кого-то из мужчин умерла жена и он ищет себе невесту – как некогда мой отец, – она скорей бежала домой, чтобы предупредить родных, прежде чем кто-нибудь из них без спроса не договорится выдать ее за старика.

Я женился на Тур Пекай, когда мне было двадцать четыре. Она до сих пор точно не знает, сколько ей лет, потому что рождение девочек никак не фиксировалось на бумаге, но, думаю, она примерно моя ровесница. Наша помолвка длилась целых три года – и все это время я томился от любви. Я не имел права носить у сердца ее фотографию, когда уезжал в колледж, где продолжал учиться, поэтому вместо нее я возил за собой снимок кинозвезды Сельмы Ага, которая, как мне казалось, походила на Тур Пекай. Я рассматривал фото и думал о том, как она дожидается меня в Каршате.

В браке у нас воцарилась полная гармония. Она с самого начала разделяла мои убеждения: стремление помогать людям, служить обществу и бороться за равноправие женщин.

Моя жена была сильная, веселая, мудрая, но все равно из-за общественного уклада осталась неграмотной. Поверить не могу, что когда-то выбрал ее просто по внешности! Когда на свет появилась Малала, сердце сказало мне: «Вот две самые драгоценные женщины в моей жизни». Любовь, которую я испытываю к ним, способна свернуть горы. H2O означает две части водорода и одну – кислорода. Одна и та же формула действует и для капли воды, и для целого океана. Я говорю людям, что, начав применять принцип равенства полов в своей семье, я в корне изменил собственную жизнь. И жизнь жены тоже. И дочери. И жизни наших сыновей, и, в чем я совершенно уверен, жизнь моего отца, когда тот постарел и уже приближался к своей кончине в 2007 году. Мы, семья Юсуфзай, похоронили патриархат в водах Свата, и это принесло нам счастье.

Второй шанс

Все, что требовалось моему отцу, чтобы изменить взгляды на девочек, это вдохновение, искра, которая воспламенила бы в нем доброту и сердечность, и такой искрой стала Малала. Теперь я говорю ей: «Яни, ты очень счастливая. У тебя с самого начала было это очарование».

Когда Малала родилась, 12 июля 1997 года, за десять лет до смерти моего отца, мы с Тур Пекай жили в Мингоре, самом большом городе Свата.

Наши семьи знали, что Тур Пекай и я зажили по-новому. Из всей родни мы были самой либеральной, прогрессивной и образованной парой. Тур Пекай наслаждалась свободой, перемещаясь по Мингоре одна, что не допускалось у наших родственников. Меня за это критиковали и ее тоже. Однако со временем мой отец принял наш образ жизни, равно как и семья Тур Пекай. Поначалу никто не понимал, почему я позволяю жене ходить везде в одиночку. Она могла отправиться в больницу, на базар, к врачу – и без мужчины-сопровождающего. Когда мои друзья приходили к нам домой, я не ожидал и не требовал, чтобы она закрывала большую часть лица. Такие послабления не считались ни нормальными, ни приемлемыми в наших семьях. Но я стоял на своем. Позже, когда Малала стала известным человеком в Пакистане, эти особенности нашего семейного уклада стали лишним поводом для гордости со стороны родственников и друзей, но перемена произошла не сразу. Я рад, что мы выстояли и не сдались под давлением.

Мои попытки стать человеком нового типа шли полным ходом, когда родилась Малала. Пекай тоже поддерживала меня. Тем сильней мы оба были шокированы, когда отец отказался отпраздновать ее рождение. У нас совсем не было денег, а раз родилась девочка, он решил не оплачивать Вома – праздник для родственников в честь появления ребенка на свет, когда всех угощают козлятиной и рисом. Я работал учителем и едва сводил концы с концами, так что праздник в честь Малалы не состоялся. С точки зрения моего отца, проклятие «осени в доме» продолжалось – та же проблема, просто в новом поколении и на новом месте. Но Малала изменила его мнение.

Даже в младенчестве она уже обладала своим «магнитным полем», как я его называю. Соседи состязались за право подержать ее на руках, а когда Тур Пекай поехала с малышкой в Каршат, свою деревню, прабабушка и тетки Малалы не могли на нее наглядеться. «Похоже, эта девочка особенная, Пекай», «А что это она делает пальчиками? Кажется, будто считает». Все хотели понянчиться с Малалой.

Мой отец не отличался от остальных. Он не мог устоять перед обаянием внучки и тут же сдавался. Мне нравится думать, что это было первым проявлением ее силы: люди, которые игнорировали бы любую другую девочку, не могли отвести от нее глаз. Я считаю, что общественные нормы – оковы, превращающие нас в рабов. Мы вроде бы и не замечаем этого рабства, поэтому, сбросив цепи, сначала не слишком радуемся свободе, но чувства, которые она пробуждает в нашей душе, бесценны.

Именно так случилось с моим отцом. Всей семьей – сначала втроем, Тур Пекай, Малала и я, – потом вчетвером, с Хушалом, и, уже под конец жизни отца, впятером, с Аталом, мы навещали их с мачехой в Баркане на Рамадан, нарядившись в свои лучшие костюмы и с кучей подарков. Когда мы там гостили, Малала с Тур Пекай сидели на женской половине, пока мужчинам и мальчикам подавали угощение и напитки, как всегда на моей памяти. Но если мой отец и вторая мама (я с самого начала называл ее Хайста-Биби) приезжали к нам в Мингору, в нем сразу замечалась перемена. Там был мой дом и мои правила, которым отец подчинялся, и притом охотно. Я искренне верю, что он понимал, как это чудесно, что мы проводим вместе время, вместе едим, вместе гуляем и наслаждаемся обществом друг друга. Он видел, что такая любовь имеет свои преимущества, что она приносит настоящую радость. У меня нередко возникает желание сказать мужчинам, которые не ценят своих женщин: «Только представьте, насколько больше любви и радости будет в вашей жизни, в ваших сердцах, если вы откроетесь для перемен!»

Мой отец никогда не ел с женщиной за своим столом, но у нас, Юсуфзаев из Свата, все садились обедать вместе. Тур Пекай по-прежнему относилась к нему с глубоким уважением и обязательно выбирала отцу косточки из рыбы, чтобы его этим не утруждать. «Я помолюсь за тебя», – отвечал он, исполненный признательности.

Когда я уже начал свою политическую деятельность в Мингоре, то иногда мог не бывать дома в обед, поэтому отец сам ел и беседовал с женщинами.

По мере того как Малала росла, ее личность становилась все чудеснее – яркая, живая и открытая. Она отлично успевала в школе. Отец гордился ее успехами в учебе. Его маленькой внучке все было по силам. В религиозном образовании она отличалась тоже и прекрасно знала Коран, так что он часто ей пел: «Вот идет Малала / Малалай из Майванд / Самая счастливая девочка на свете».

Мой отец видел особые качества Малалы, видел, как мы ее уважаем и ценим, и постепенно начинал понимать, что девочки ничем не уступают мальчикам.

Когда Малала стала второй на состязаниях по красноречию в школе, он поинтересовался: «Но почему же такая умница не на первом месте?» У него были ожидания и надежды относительно Малалы – нечто совершенно новое для отца пяти девочек, от которых он никогда и ничего не ожидал. А поскольку он любил Малалу и показывал ей свою доброту, она обожала его в ответ, и от такой любви его жизнь становилась гораздо богаче.

В последние десять лет отец по-настоящему наслаждался этой любовью. Когда он навещал нас в Мингоре, мы устраивали пикники на берегу Свата, который я считаю одной из самых красивых рек, какие когда-либо видел. Воды в ней кристально чистые, и бирюзовые струи мешаются в них с белыми. Вдалеке уходят за облака пики Гиндукуша, а у воды, на зеленых лужайках, покрытых цветами, возвышаются каменные статуи древних богов, оставшиеся от буддийских монастырей второго века, некогда стоявших по берегам. Закрывая глаза, я с легкостью могу вернуться в те дни, наполненные счастьем, когда в воздухе витали запахи рисовых побегов, поднимавшихся на близлежащих полях.

На берега съезжалось множество семей наподобие нашей, отдыхавших в свой выходной. Река протекала в каких-то двух километрах или около того от нашего дома, но поскольку с нами были представители сразу трех поколений, идти пешком мы не могли. Вместо этого мы нанимали рикшу или садились в автобус, нагрузившись горшочками с курицей, рыбой и рисом. Всемером – нас пятеро, мать и отец – мы переезжали через реку на пароме, чтобы добраться до противоположного берега с мягкой зеленой травкой. Малала и мальчики плескались в воде или играли в мяч, а отец сидел рядом с нами, иногда используя молитвенный коврик, чтобы вознести молитву, а иногда молясь без него. Мы задерживались там надолго, пока солнце не уходило за горизонт, окрашивая небо малиновым. Это было так чудесно и романтично, что я чувствовал себя самым счастливым человеком на свете, потому что мы живем в этом удивительном и благословенном уголке, любим друг друга и природу, наслаждаемся ее красотой. До того как пришли талибы – сначала мирно, потом, в 2007-м, в год смерти отца, с жестокостью – и начали угрожать разрушить нашу жизнь, я порой, стоя на берегу реки, не мог сдержать слез: «О, как прекрасен этот мир!»

Там, на берегах Свата, между нами не было никаких различий. Переезд в Мингору позволил мне вырасти интеллектуально и культурно. Когда сейчас я думаю об этом, то представляю себе всех нас вместе. Я думаю о Малале, первой девочке, открывшей моему отцу глаза на женскую силу. Наблюдая за тем, как она растет, он, мне кажется, понял, что поддерживать девочек – это тоже благодарное дело, потому что сам получил эту благодарность. Мой отец разделял мои мечты относительно будущего дочери, так что в последние годы его жизни мы мечтали с ним вместе.

Сыновья

Воздушные змеи

Когда Хушал и Атал были еще маленькими, в Мингоре, они забирались на крышу домика, который мы снимали, и запускали воздушных змеев. Там могло собраться много мальчишек, и все они бегали, кричали и ловили ветер, ловко запуская каждый своего так, что они пестрели на фоне неба и далеких гор, словно разноцветные яркие флаги.

Воздушные змеи стали связующим звеном между братьями Малалы, как это бывает у многих мальчиков в Пакистане, Афганистане и Индии. Оглядываясь назад, из другой страны, где запуск воздушных змеев не является национальным спортом, я представляю себе, какое чувство свободы охватывало моих сыновей, когда они стояли на крыше, наблюдая, как солнце садится за горизонт, а ветер крепчает. Они всегда старались поймать самый сильный воздушный поток. Сила ветра и то, насколько высоко поднимется их змей, – вот все, что их беспокоило.

Они часто действовали в паре. Атал держал змея, а Хушал отходил как можно дальше, насколько позволял шнурок, и потом командовал брату выпускать того в воздух. Дальше Хушал бросался бежать, дистанция между ними стремительно сокращалась, и змей взмывал в высоту.

Больше всего им нравились соревнования, где они одной командой состязались с другими соседскими ребятишками, пытаясь перерезать шнурок противника ловким маневром, перепутав его со своим.

Наши воздушные змеи не такие, как в Европе, – у нас не шнурки, а струны с металлической оплеткой, так что одним можно легко перерезать другой. Пакистанцы раньше организовывали целые турниры по запуску змеев, но потом их запретили из соображений безопасности, после того, как распространились новости о ранениях от перерезанных струн.

Для мальчишек это был совершенно невинный спорт, пробуждавший, однако, дух соревнования. Я в детстве редко запускал воздушных змеев, поэтому мало что смыслил в подобных делах, но Хушал их обожал. Он мог бегать по крыше часами, пытаясь запустить змея выше, чем какой-нибудь его приятель, или попытаться полностью избавиться от змеев противников. От солнца его кожа становилась шоколадной, а Тур Пекай начинала беспокоиться, что у него случится обезвоживание. Но никакие тревоги об их здоровье или упреки за несделанные домашние задания не могли согнать мальчиков с крыши.

Иногда они вбегали в двери, громко крича и смеясь, со змеем противников в руках. Отобрать у других их змея – преследовать по улицам Мингоры, ловить и, наконец, принести в свой дом в качестве трофея – означало грандиозный триумф.

Малала состязалась с другими на школьном поприще, мальчики же – в запуске змеев.

В Мингоре мальчики были так же счастливы, как некогда был я. Юношей, начав задумываться о собственных идеалах и о том, как я хотел бы прожить свою жизнь, я черпал вдохновение в Свате, и красота этой долины очень многое мне дала. Но, что еще важнее, она помогла мне стать собой. В Спал-Бандай и позднее, после свадьбы, в Мингоре с Тур Пекай, я повстречался со многими людьми, с которыми мог говорить о политике и о поэзии.

Когда у нас с Тур Пекай начали рождаться дети, красота внешнего мира казалась нам отражением счастья, царившего в наших стенах.

Я считаю, что все семьи – это своего рода институты, пускай неофициальные. У нас есть свои ценности, и в разных семьях они разные. Эти ценности – не плакаты на стенах. Они могут быть как гласными, так и негласными, и на них строится жизнь в доме. Как родители, мы рассчитываем, что их примут и будут соблюдать все члены семьи.

Став отцом и дочери, и сыновей, я решил, что наши отношения всегда должны строиться на равенстве. Мы не написали на стене: «Все мужчины и все женщины равны и могут высказываться свободно», – но наша жизнь отражала эту ценность.

Хотя в честь рождения мальчиков наша родня устраивала праздники, а в честь Малалы – нет, я постарался, чтобы в остальном к ним относились точно так же, как к ней.

Я хотел, чтобы в моей семье все трое детей были равны, и ни одному полу не выказывалось предпочтения.

Я хотел также, чтобы каждый из нас мог высказываться свободно. У отца я научился не мешать ребенку делиться своими мыслями, каковы бы они ни были и откуда бы ни шли – из головы или из сердца.

Однако как поддерживать эти ценности, живя в глубоко патриархальном обществе, в котором моих сыновей окружали другие мальчики и мужчины, воспитанные в старых традициях?

Я подумал, что если мои сыновья будут видеть, как веду себя я сам, то станут считать это нормой. Если они будут видеть, что их мать одна ходит на базар, что ее голос имеет не меньшее значение, чем мой, что я ее уважаю и люблю за то, какая она есть, а не за услуги, которые она мне оказывает, что их сестра может распоряжаться своим будущим, как сама решит, то привыкнут принимать это как должное.

Думаю, дети воспитываются на наших поступках, а не на том, что мы им внушаем. Для наших детей примерами были мы с Тур Пекай. Хушал и Атал видели, что я обращаюсь с их матерью и сестрой уважительно, как с равными, и, повзрослев, должны были передать это уважение следующему поколению. По-моему, именно так и происходят изменения в обществе. Они начинаются с нас.

Однако постоянно повторять мальчикам со всей горячностью, которой полнилось мое сердце, «Все мы люди, все мы равны, никто не выше других», когда их интересовали только воздушные змеи, не имело никакого смысла.

Поэтому я никогда не говорил, что они должны относиться к Малале как к равной. Я просто сам так поступал. Я вел себя в соответствии со своими убеждениями. И это стало прекрасной отправной точкой.

«Зиауддин, – говорил я себе, – не надо читать мальчикам лекции. Просто живи как всегда. И люби. Люби».

Ведь что такое любовь? Любовь – это свобода. Любовь – это уважение. Любовь – это равенство. Любовь – это справедливость. «Поэтому, – говорил я себе, – люби свою жену и будь любим ею, и дети будут учиться на вашем примере». Эти мысли помогали мне держаться, когда талибы вторглись в нашу долину и наполнили наш мир ненавистью и страхом.

Украденный кубок

Семьей мы пережили десятилетие безмятежного счастья, последовавшее за рождением Малалы в 1997-м, Хушала в 2000-м и Атала в 2004 году. Именно тогда мы выезжали с моим отцом на пикники у берегов Свата. Мы все смеялись и поддразнивали друг друга, а Тур Пекай развлекала нас, забавно кого-нибудь изображая. Она с детства отличалась артистизмом и считалась одной из самых сообразительных и веселых девочек в Каршате. Ее острый язычок и прямота в выражении чувств с возрастом никуда не делись; мы с ней представляли разительный контраст в глазах наших детей. Я по-прежнему обожал поэзию и смотрел на мир далеко не с таких практических позиций, как Тур Пекай.

Я много времени посвящал школе, которой теперь руководил. Мне удалось обеспечить ей финансовую стабильность, и в ней училось множество девочек, которых я, как и Малалу, старался мотивировать на дальнейшее развитие и веру в себя. Мне очень нравилось ходить из класса в класс, говорить с детьми о поэзии, слушать их рассказы о том, как они живут и как к ним относятся родители. Я активно занимался общественной работой, состоял во многих комитетах и политических группах. Жизнь была прекрасна.

Хушал и Атал отличались от Малалы с самого начала. Малала обожала учиться и еще совсем крошкой постоянно ходила за мной по школе. Сама став ученицей, она целыми днями просиживала за книгами.

Мало кому удавалось обогнать ее в учебе. Она стремилась выигрывать все кубки и призы, какие только могла. Система образования в Пакистане строится как раз на подобных вещах: соревнованиях между учениками, даже самыми младшими. Для них это может быть причиной стресса, о чем я помню из собственного детства.

Я никогда не заставлял детей стремиться к лидерству, хотя признавал, что меня радуют их победы. Но я на них не давил. Все, чего я хотел, – чтобы они как следует учились, поэтому я говорил: «Неважно, будешь ты первым, вторым или третьим. Главное, старайся».

Все трое наших детей учились у меня в школе, то есть все их успехи и неудачи происходили на моих глазах. Однако у Малалы неудач почти не случалось. В большинстве случаев она оказывалась или первой, или второй. Она очень бережно относилась к своим экзаменационным листам, к своим тетрадям. Она все их хранила, аккуратно сложенные, и никогда не выбрасывала. В этом она пошла в моего отца.

Однако мальчикам требовалось больше поддержки. Однажды на состязаниях я заметил, как у Атала по щекам побежали слезы, когда он понял, что желанный приз достанется другому мальчику. После этого он сидел в классе такой расстроенный, что его учитель позвал меня утешить сына.

Хотя оценки у них были не такие хорошие, как у Малалы, я старался, чтобы сыновья чувствовали: мы любим их, какие они есть. Я не хотел внушить им чувство неполноценности, от которого сам мучился в школьные годы – заика из бедной семьи в окружении богатеньких сынков, с которыми нянчились учителя. Но в то же время я был лучшим учеником. Я любил учиться. Любил уроки. Я добивался внимания учителей, получая отличные оценки. Образование меня спасло.

Мальчики же, честно говоря, больше всего хотели играть в крикет и бегать по крышам со своими воздушными змеями. Уроки их не особенно интересовали.

В раннем детстве у Хушала были проблемы со здоровьем, сильно беспокоившие Тур Пекай; по времени его болезнь совпала с периодом, когда неординарность Малалы стала особенно заметной. Атал с рождения был очень веселым и общительным; он по сей день остается все таким же забавным, сообразительным и счастливым мальчиком.

Хушал – сейчас ему восемнадцать – был сложным ребенком: я признаю это сейчас, когда отношения у нас с ним самые гармоничные за все эти годы. Однако так было не всегда.

Я постоянно напоминал ему о том, что надо читать книги. «Хушал, я мечтаю, как приду домой и увижу тебя за чтением. Ты никогда не читаешь», – раздраженно говорил я, глядя, как сын сидит перед телевизором или играет в компьютерные игры, или возвращаясь с работы и выслушивая от Тур Пекай рассказ о том, что он опять весь день пробегал по крыше с воздушным змеем.

Как-то после обеда, когда уроки в школе уже закончились – в Пакистане они заканчиваются рано, в отличие от британских, где учатся допоздна, что сильно огорчает моих сыновей, – Тур Пекай вошла в комнату и обнаружила его на диване, обложенного книгами и с книгой в руках. Вот это было событие! «Хушал, – воскликнула она, – ты читаешь?»

Он ответил: «Нет, вообще-то я не читаю. Я исполняю мечту отца о том, чтобы я читал». Когда Тур Пекай мне это рассказала, я расхохотался. Меня позабавило, как Хушал меня уколол. Сын напомнил мне: родительские мечты порой превращаются в тяжкий груз. И я, проживший много лет в страхе так и не стать врачом, должен был это понимать.

Хушалу и Аталу мне приходилось больше помогать с учебой, чем Малале, по той причине, что она сама стремилась к знаниям. Когда доходило до дебатов, написания речей, их заучивания и выступлений, Атал тоже блистал – он был прирожденным оратором, а вот Хушала они не интересовали.

Однажды я узнал, что Хушалу должны вручить приз – кубок за успехи в учебе. Я позвонил Тур Пекай, которая находилась с детьми в Шангле. «Он победил!» Мы были очень рады за сына. Отнюдь не в последний раз Хушал тогда доказал мне, что тоже может проявить себя.

По возвращении в школу он получил свой кубок, но по дороге домой какой-то мальчишка выхватил его у Хушала из рук и скрылся в уличной толпе. Стучась в двери нашего дома, Хушал рыдал так, что Тур Пекай с большим трудом смогла разобраться, что произошло. Кубок исчез. Тур Пекай бросилась на улицу искать обидчика. Не сомневаюсь, она вернула бы кубок, попадись ей тот мальчишка. Но жене не повезло. Хушал был безутешен.

Когда Малала об этом узнала, она протянула Хушалу один из своих многочисленных кубков и сказала, что приклеит к нему табличку с его именем.

Это был по-настоящему добрый поступок, но, конечно, Хушал хотел тот, который выиграл сам.

Отцы, забывшие о том, как сами были сыновьями

Талибы пришли в долину Свата в 2007 году, а в конце декабря 2008-го их лидер, Мулла Фазлулла, объявил по радио «Мулла ФМ», их официальной радиостанции, что с 15 января 2009 года девочкам запрещается посещать школы. Учителя были в ужасе.

На образование моих сыновей этот указ никак не влиял. Однако Малала и остальные ученицы из нашей школы должны были теперь сидеть дома, дожидаясь, пока их выдадут замуж, а потом всю жизнь прислуживать мужу, укутанные с ног до головы покрывалом.

Как мог с таким согласиться я, отец дочери, обожавшей учиться, который сам построил свою семью на принципах свободы и равенства? Главными ценностями в нашем доме были любовь, доброта, уважение к другим людям, взаимопомощь, равенство и справедливость. А теперь меня заставляли вернуться в прошлое, во времена моего детства, когда моих сестер обходили вниманием, а меня, наоборот, возвышали. Я всегда ощущал глубокую связь с Малалой, и запрет талибов на образование для девочек только укрепил мою решимость. Малала родилась в патриархальном обществе. Я больше сосредоточивался на ней, чем на ее братьях, потому что общество и так им во всем потакало. С момента рождения дочки я сражался с предрассудками, направленными против нее. Ко времени, когда на свет появились Хушал и Атал, мы уже могли позволить себе церемонию Вома, которой у Малалы не было. Но я, однако, возразил: «Почему с мальчиками должно быть по-другому?» Поэтому и они обошлись без торжества. То же самое касалось кроватки, в которой спали дети: если старая расшатанная кроватка годилась для Малалы, то и мальчикам подходила тоже. Неравенство, характерное для нашего общества, постоянно напоминало мне о себе, и я старался как-то его компенсировать.

Однако недавно я задумался: «Но почему я не устроил для сыновей торжественную церемонию? Их рождение следовало отметить не меньше, чем рождение Малалы». Неравенство, царившее вокруг нас, возникло не по их вине. Почему не устроить им праздник? У мальчиков тоже есть на это право!

Возможно, я думаю так сейчас, потому что Малала добилась успеха. Я понимаю, что нельзя возвышать девочек, принижая мальчиков. Просвещенные, уверенные в себе мальчики, которых любят в семье, учат уважать себя и своих сестер, матерей и одноклассниц, вырастут хорошими мужчинами и помогут изменить общественный уклад. То, как Хушала и Атала учили относиться к женщинам в детстве, скажется на их отношении к девушкам и женщинам во взрослой жизни.

Однако с приходом талибов на наши земли я активно взялся отстаивать наши права, не особенно углубляясь в анализ или размышляя о последствиях. Я старался защитить то немногое, что мы могли предложить девочкам.

Талибы были сильным врагом, и их высказывания в отношении образования для женщин полнились такой жестокости и так пагубно сказывались на жизнях девочек, что потребность отстоять их интересы укрепила нашу связь с Малалой. Это стало нашей миссией.

Мы постепенно стали участниками общей кампании, в которую мальчики не входили. Мы объединились под ее знаменами с благословения Тур Пекай, которая поддерживала нас своей мудростью и спокойствием, но сама не играла заметной роли, поскольку просто не могла себе такого позволить. Патриархальная культура вместе с последствиями вмешательства талибов сделали женщин заключенными в собственных домах.

Мальчики были еще слишком малы, чтобы понять, что творится в Мингоре. В своих играх на крыше они повторяли то, что видели вокруг: бегали по ней и стреляли из воображаемых автоматов, изображая сражения талибов с армией. Для них это была такая же безобидная забава, как запуск воздушных змеев.

В период с 2007-го по 9 октября 2012 года, когда на Малалу напали, я постоянно занимался общественной деятельностью, выступал с речами, заседал в советах, один или с Малалой, и недостаточно уделял внимания сыновьям. Талибы не сожгли нашу школу и не убили моих друзей, но они постоянно присутствовали в наших жизнях, маяча на заднем плане, как живое напоминание о том, что может случиться с любым из нас.

Образование сыновей имело для меня громадное значение, но сам его факт был не таким принципиальным, как в случае с Малалой. Мальчики в Пакистане учились уже много десятилетий. Поэтому мы с Малалой и отправились в этот поход за права девочек, в эту девичью одиссею, только вдвоем. Наша кампания за права девочек на образование продолжалась пять лет, до нападения на дочь, и за это время она стала самым влиятельным подростком в стране.

Примерно в это же время Хушал как-то отвел в сторонку одного из моих друзей, Ахмада Шаха, и сказал ему: «Отец не заботится обо мне так, как о Малале». Мне очень больно было услышать это от друга. Я был потрясен, потому что у нас с Хушалом все вроде бы шло хорошо. Я интересовался его уроками и помогал ему с чтением.

День за днем ты стараешься быть хорошим родителем. Это своего рода инвестиция в будущее, потому что под твоим влиянием формируются следующие поколения твоей семьи. Вот почему семейная жизнь для меня так важна.

День за днем ты можешь ошибаться, считая, что поступаешь верно. Моменты, наподобие того, когда Хушал пожаловался моему другу, напоминают, что родителем быть нелегко. Я думал: «Я хороший отец для них для всех». Возможно, наблюдая за тем, как Малала приобретает все большую известность в нашей стране благодаря ее кампании, Хушал подумал: «Что, если это отец ее прославил?» Однако я сказал ему, что на самом деле Малала пробудила этот интерес во мне – и не только во мне, но и во многих других. Она обладает особым даром обращаться к людям и говорить с ними. Этот ее талант уникален – у меня такого нет, – но, будучи ребенком, она нуждается в поддержке взрослого. Вот почему нам пришлось объединиться.

Слова Хушала меня задели, и я приложил немало усилий, чтобы наладить баланс, но мне, если честно, просто не хватало времени, так как все оно уходило на противостояние с талибами. В этом смысле я подвел Хушала так, как мой отец никогда меня не подводил. Может, у него не было денег, но мне принадлежало все его внимание. Он находил для меня время. Я был настолько обеспокоен тем, что происходило в нашей стране, что, когда мы в 2009 году временно оказались в статусе беженцев – пакистанская армия тогда вошла в Мингору, чтобы выгнать талибов, – я забыл отметить двенадцатый день рождения Малалы. Мы все забыли.

В 2011-м, за год до нападения на Малалу, в тот же год, когда она получила Национальную Пакистанскую молодежную премию мира, а в Абботтабаде убили Усаму бен Ладена, Тур Пекай и я приняли очень плохое решение относительно будущего Хушала. В начале 2012-го, ужасного года из-за жестокостей талибов, мы отправили его далеко от дома, в очень хорошую школу-пансион, тоже в Абботтабаде. Как часто бывает в подобных случаях, мы считали, что действуем в его интересах. Мы хотели лучшего для Хушала и Атала, точно так же, как для Малалы. По крайней мере, наши сыновья могли воспользоваться своим правом и получить хорошее образование в одной из многочисленных школ для мальчиков. В Пакистане лучшие школы для мальчиков – кадетские, находящиеся в ведении армии. Пока росла Малала, девочек туда не принимали, хотя в 2014 году в Мардене открылась первая женская кадетская школа, что показывает, как медленно происходят в нашей стране перемены. Мы решили, что для подготовки к поступлению в кадеты Хушалу надо поучиться в частном подготовительном заведении. Мы выбрали Абботтабад, в нескольких часах езды от долины Сват, потому что там было спокойнее. С самого начала Хушал не хотел туда ехать, но я настоял.

Я считал, что это моя обязанность – дать Хушалу все, в чем он, по моему мнению, нуждается. Я решил за него. Школа стоила дорого – гораздо больше, чем я потратил на все образование Малалы, – и ошибка нам недешево обошлась.

Малала отлично успевала в моей школе. Она была прекрасной ученицей, но я считал, что Хушалу поможет подготовка в частном заведении. Почему я сразу его не послушал? Он возненавидел это место с самого начала. Сын постоянно плакал. Учителя били мальчиков – такое в Пакистане тогда творилось повсеместно. Это был для него крайне травматичный опыт.

Каждый его звонок домой начинался с просьб забрать его и с угроз сбежать из школы. «Вы меня заперли в тюрьму!» – кричал он в трубку. Тур Пекай сильно переживала. Все мы по нему скучали, но она особенно. Я тоже очень скучал, но цеплялся за картину будущего, которое для него придумал: хорошая школа, хороший колледж, хорошая работа, обеспеченная жизнь.

Он пробыл в школе два или три месяца, а потом, после второго приезда домой, отказался возвращаться обратно. Хушал продемонстрировал такую силу характера, которую мы хотели бы видеть во всех своих детях.

«Назад я не вернусь, – сказал сын. – Останусь здесь». Так он и сделал.

Мне пришлось уступить, несмотря на немалые расходы. Но я не хотел, чтобы он считал меня плохим отцом или чувствовал, что я плохо с ним обращаюсь. Я хотел, чтобы он запомнил меня ответственным, добрым и терпеливым.

После этого я начал понимать, что когда мечты родителей относительно будущего их детей идут вразрез с желаниями сына или дочери, когда они делают детей несчастными, то становятся прямым нарушением прав ребенка. Мы, родители, считаем, что знаем, как будет лучше, что мы должны сами принимать решения, но мы отнюдь не всегда бываем правы.

Хушал привык жить в атмосфере любви, привык к своим друзьям, привык к Мингоре. Как мне пришло в голову вырвать сына из этой жизни ради некоего блестящего будущего, которое я сам для него придумал? Ведь мой отец именно так поступил со мной! Уж я-то должен был понимать!

Каждый отец когда-то был сыном, но отцы забывают о том, как сами были сыновьями. У Халиля Гибрана есть строчки, которые, как мне кажется, отражают то, что мне еще предстояло пережить и передумать. И эти знания дались мне тяжко. «Ваши дети – не ваши дети./ Они сыновья и дочери жизни, сами по себе./ Они приходят в мир через вас, но не к вам./ И хотя они с вами, они вам не принадлежат».

Практически сразу же после возвращения Хушала они с братом вновь обосновались на их любимой крыше со своими воздушными змеями.

Хушал сказал, что он никуда больше не поедет. И все мы, вместе с ним, никогда не собирались покидать нашу прекрасную долину Свата.

Утром 9 октября 2012 года, во время нашего традиционного завтрака – чапати, жареных яиц и сладкого чая, который я очень люблю, – Тур Пекай велела Аталу возвращаться домой из школы на автобусе вместе с Малалой. Она очень волновалась за безопасность наших детей и чувствовала себя спокойно только тогда, когда они находились дома, рядом с ней. Школьный автобус водил Усман Бхай Джан, большой весельчак, развлекавший ребятишек шутками и фокусами. Атал тоже славился задорным нравом, так что прекрасно ладил с Усманом. Однако во время поездок он мог не слушаться водителя: например, отказывался сидеть на скамье вместе с девочками, предпочитая стоять на задней подножке, пока автобус петлял по разбитым улочкам Мингоры. Аталу было всего восемь, и весил он не больше перышка; Усман волновался – не без причины, – что на каком-нибудь ухабе мальчик сорвется и разобьется, а то и вообще погибнет.

В тот день, следуя приказанию Пекай, Атал вышел из школы, чтобы встретиться с Малалой. Я сам находился там же, не у старших, где училась Малала, а в начальном отделении, с Аталом. В обед мне предстояло ехать в пресс-клуб Свата в качестве президента Ассоциации частных школ. Пекай была дома – собиралась идти на урок английского.

Усман подъехал к школе на своей дайне – автобусе с открытым кузовом, – как обычно. Подружки Малалы толпились у входа, и среди этой многочисленной группы девочек-подростков в традиционных туниках и шальварах, с платками на голове, крутился маленький Атал, как всегда заводной и неутомимый. Девочки стали усаживаться по местам, но он отказался залезать в кузов. «Атал-хан, если не сядешь, я вообще тебя не повезу», – сказал ему Усман Бхай Джан. Позже он вспоминал, что в тот день строго-настрого решил для себя, что больше не позволит малышу ездить таким опасным способом. Но Атал был готов скорее идти домой пешком, чем признать свое поражение, поэтому после короткой перепалки, во время которой он еще раз попытался добиться разрешения ехать на подножке, Усман решил отправляться без него. Стоя у подъезда школы и глядя, как дайна уезжает прочь по улице Хаджи-Баба и ее колеса поднимают в воздух облака пыли, Атал страшно сердился. Ему никогда не нравилось проигрывать. Мне же не нравилось, что мой сын затрудняет работу Усмана Бхай Джана, которая и без того нелегка. На дворе был 2012-й, пакистанские войска уже три года как прогнали талибов из Мингоры, но повсюду до сих пор стояли блокпосты, через которые шоферу приходилось проезжать как минимум четыре раза в день. Однако с учетом того, что случилось дальше, я, оглядываясь назад, думаю: «Слава Богу, что упрямство Атала в тот день помешало ему сесть в автобус». Сам Атал говорит: «Аба, мне повезло, что я тогда не поехал».

Атал пошел домой пешком с приятелями, а Усман повел автобус по привычному маршруту – через улицу Хаджи-Баба, минуя армейский блокпост, и дальше вверх по проселку, который показался ему необычно безлюдным. В другие дни, свешиваясь с подножки дайны, Атал первым увидел бы двух мужчин, которые шагнули с обочины наперерез автобусу. Один остался стоять на дороге, отвлекая шофера, а второй обошел кузов и оказался именно там, где обычно стоял мой сын. «Кто тут Малала?» – спросил он детей внутри. Все невольно обернулись к ней, и тогда мужчина поднял ружье и спустил курок. Пуля попала Малале в голову и ранила двух ее подруг, Шазию и Кайнат.

Малала ничего не помнит о нападении. Все, что запомнил о Пакистане Атал, – это счастье, которое охватывало его, когда он запускал воздушных змеев, но если бы Усман позволил ему в тот день поехать на подножке, он стал бы очевидцем того, как стреляли в его сестру. Кто тут Малала? Когда тело моей храброй девочки упало со скамьи и кровь брызнула на пол автобуса, Атал наверняка бы подумал: «Малала – моя сестра, и вот она мертва».

Больше мальчики никогда не запускали воздушных змеев с крыши нашего дома. Усман на полной скорости помчался к центральной больнице Свата. Я выключил телефон, чтобы выступить с речью, но мой друг из пресс-клуба получил сообщение о нападении на школьный автобус. Я ничего не мог понять. Все ли в порядке с Малалой? А Атал – он ехал в автобусе в тот день?

Я вышел на сцену и принес свои извинения. Позвонили еще одному моему другу: Малала тяжело ранена. В прошедшие шесть лет я рассказывал эту историю десятки раз, но от этого мне нисколько не легче. О Господи! О Господи! Я бросился в машину и поехал в больницу. Малала лежала на каталке. «О, моя отважная доченька, моя храбрая Малала, моя смелая, смелая девочка!» Я повторял эти слова, целуя ее в перебинтованный лоб и глядя, как на повязке расползается кровавое пятно. Я не мог плакать. Ни слезинки не мог пролить. Слез не было – я словно проваливался в черную дыру. Я оказался вне времени и пространства. Я сам себе казался камнем, сплошной чернотой. Из больницы вызвали специальный вертолет, чтобы перевезти ее в госпиталь в Пешаваре. Я бежал рядом с каталкой по вертолетной площадке, которая находилась в каких-то полутора километрах от нашего дома в Мингоре. Сейчас очень странно видеть телерепортажи о тогдашних событиях. Сидя в вертолете, я не видел ничего вокруг. Малала лежала на носилках, и ее рвало кровью. «Прошу, Боже, прошу – сохрани ей жизнь!» – молил я. Дома, на своем молитвенном коврике, Пекай, услышавшая новости, бросилась читать из Корана. «Не плачьте, – говорила она женщинам, собравшимся вокруг нашего дома, – молитесь!» Когда Атал вбежал в дверь, он включил телевизор и увидел репортаж. Сын начал плакать и звать Хушала. Вместе они смотрели новости и следили за бегущей строкой внизу экрана, готовясь увидеть сообщение о том, что «девочка из Пакистана, Малала Юсуфзай, застрелена». Мы уже проходили через это в 2007 году, когда убили Беназир Бхутто.

Три дня спустя, после операции в Военном госпитале Пешавара и интенсивной терапии в Военном институте кардиологии в Равалпинди, в понедельник 15 октября в 5 часов утра Малалу на «Скорой» с армейским эскортом отвезли в аэропорт Равалпинди, где ее дожидался самолет медицинской авиации. Дороги были перекрыты, снайперы страховали проезд. На каталке ее завезли на борт, и вскоре она снова оказалась в небе: летела в госпиталь королевы Елизаветы, в незнакомый город Бирмингем, в Великобританию. Там ей должны были обеспечить лечение, которое в случае успеха могло смягчить последствия огнестрельного ранения в голову.

Пока мы дожидались возможности выехать из Пакистана и последовать за ней, Хушал не раз плакал и кричал: «Нас было пятеро, а теперь всего четыре!» У нас в доме не висели на стенах плакаты, где говорилось бы, что нас всегда должно быть пять, точно так же, как не требовалось нам и записывать, что все мы в семье равны, но было именно так. Мы всегда были впятером. А теперь – нет.

Воздушные змеи моих сыновей до сих пор в Мингоре, в коробке вместе с кроватью Малалы и ее школьными призами, грамотами, кубками, книгами и статьями – свидетельствами образования, за которое она так боролась.

Наш дом сейчас снимает другая семья. Одну комнату выделили для наших вещей, которые упаковали чужие люди в наше отсутствие. Эти вещи – единственная память о счастливой жизни, которая была у нас там.

Перемены к лучшему

Когда я был мальчишкой и играл в крикет на глинобитной крыше нашего домика, отцу достаточно было позвать меня – Зиааааааааа-уддин! – и прежде чем смолкал его голос, я уже оказывался внизу, рядом с ним. Я прибегал тотчас же, послушный, как солдат в армии, когда его вызывает офицер. Однако когда мои сыновья стали западными тинейджерами, у них не появилось того же автоматического подчинения, которого, признаю, мне хотелось. Я отчаянно в нем нуждался.

Я мог кричать им снизу, что обед готов, но ответом мне было молчание. Они что, не слышат? Я поднимался по лестнице нашего дома в Бирмингеме, который казался мне совсем чужим с его мраморной плиткой и пустыми комнатами, и, открыв дверь в их спальню, обнаруживал обоих сидящими за компьютерами в облаке голубоватого свечения. «Вы меня слышали?» – спрашивал я. Иногда они даже не оборачивались. Я раз за разом повторял им историю собственного детства: «Когда я был мальчишкой и играл в крикет…» Это ничего не меняло. «Почему вы не такие сыновья, каким был я моему отцу?» – спрашивал я Хушала, достаточно взрослого, чтобы понимать, что ко мне следует проявлять уважение. Они вечно сидели за компьютерами, икс-боксами, телефонами. Я не понимал всей этой техники, не знал даже, как ею пользоваться. Впервые я сел за компьютер только в тридцать пять лет.

«Как вы можете не обращать на меня внимания?» – сердился я на сыновей. Я был очень зол. Хушал, казалось, слишком рано повзрослел.

Куда же делся тот либеральный Зиауддин? Отец, который считал, что жизнь в Пакистане устроена неправильно, который верил в равенство и справедливость и хотел, чтобы его сыновья росли свободными? Куда делся Зиауддин, стремившийся к другому, более мягкому и снисходительному воспитанию для своих детей? Целых два с половиной года этого Зиауддина не было с ними. Я не мог вновь его обрести.

Оторванный от нашей культуры, от родных, от друзей – моих и Тур Пекай, – от людей, которые могли бы стать наставниками нашим детям, я не понимал, как достучаться до сыновей. В Великобритании они жили по-западному, а я этого не признавал. Я, мусульманин из Южной Азии, боялся, что теряю своих детей. Такое часто происходит у родителей-азиатов, и я их теперь хорошо понимаю.

Я видел, что пропасть между нами стала так велика, как никогда не была даже между мной и моим отцом. Несмотря на юношеский максимализм, я сохранял покорность и уважение. Хотя я учил английский и стоял за равенство, мостиком между мной и отцом была наша вера, наша любовь к великим национальным писателям и тот факт, что я никогда не ставил под вопрос его авторитет. Я поставил себе целью вырастить Малалу свободной, но никак не за счет раскола с отцом.

Обратился ли я к авторитарному воспитанию из страха? Или просто мальчики, оказавшиеся в обществе с другими ценностями, стали меньше мне подчиняться и оставляли за собой последнее слово? «Вы просто сумасшедшие, – говорил я им порой, – если не слушаете меня!» И я не шутил. Но они жили не той жизнью, что была в их возрасте у меня, и даже не той, которую вели бы, останься мы в Пакистане. Они прокладывали – или пытались проложить – себе путь в новом мире.

Поначалу проблемы у нас были другие. В Британию мальчики приехали сильно травмированные психологически, особенно Хушал. Доктор Фиона Рейнолдс, детский врач-реаниматолог, которая находилась в Пакистане, когда на Малалу напали, и которая помогла спасти ей жизнь, помнит, какими впервые увидела моих сыновей. Они лежали на койках в Равалпинди, дожидаясь, пока мы сможем улететь в Соединенное Королевство. Атал спал, но Хушал, как она рассказала мне позднее, был страшно перепуган – сильней, чем ей когда-нибудь приходилось видеть.

В британскую школу сыновья пошли спустя целый год после переезда. До этого они большую часть дня просиживали за компьютерами – сначала в гостинице при больнице, а потом в квартире на десятом этаже жилого дома в центре Бирмингема. Им нечем было заняться. Они маялись от безделья. Мы с Тур Пекай говорили только о состоянии Малалы, о ее выздоровлении. Для нас не существовало других тем.

Хушалу исполнилось тринадцать; я порой слышал, как он кричал что-то в компьютерный экран. Он сломал восемь клавиатур – даже не знаю, откуда брались новые. Атал тоже играл в компьютерные игры и объедался сладостями. Они не понимали, что происходит с их жизнью. Мальчики были напуганы.

«Я просто шел, куда все шли. Не помню, что я делал. Все так запуталось», – как-то сказал мне Атал, вспоминая о тех временах. Как-то раз в госпитале, когда Малала мучилась от жесточайших головных болей и у нее из ушей сочилась мозговая жидкость, он закричал: «Отдайте мне паспорт! Я требую мой паспорт! Я возвращаюсь домой, в Пакистан!»

Все мы плакали.

Как будто помощи Малале было недостаточно, доктор Фиона вместе с мужем Эдрианом стали вывозить мальчиков на прогулки, чтобы они постепенно привыкали к западному образу жизни. Они ходили в кино в «Бирмингем-Буллринге» и ездили в Уорикский замок, на этот раз уже с Малалой. Пуля лишила Малалу слуха на одно ухо и перерезала лицевой нерв, отчего половину лица у нее парализовало. Однако каким-то чудом ранение не сказалось на ее памяти, мозговых функциях и подвижности конечностей. Когда Малала начала поправляться, то стала присоединяться к мальчикам на таких прогулках. Они могли пойти, к примеру, поиграть в боулинг или поесть жареной курицы в «Нандо».

Мне следовало понять, что наша жизнь изменилась, и мальчики пытаются как-то приспособиться к ней. Однако за год, проведенный в Великобритании, наши отношения с Хушалом заметно ухудшились. Он не привык к школе, как Малала и Атал, и не завел друзей, в отличие от брата и сестры. Он очень скучал по Пакистану, по своим старым приятелям, воздушным змеям и тамошней жизни. Честно говоря, я скучал тоже. И Тур Пекай. И Малала. Не скучал по Пакистану разве что Атал, который быстро забыл все, что нас туда так влекло.

Хушал был достаточно взрослым, чтобы понимать, что произошло с его сестрой. Он очень вдумчивый и чувствительный, так что для него ненависть талибов не стала открытием. Атал же, наша шустрая искорка, был еще слишком мал. Ему очень повезло не оказаться в автобусе в тот страшный день. Окруженный новыми друзьями, он без проблем начал общаться на английском. Вскоре уже казалось, что он родился британцем.

Школа не стояла для мальчиков на первом месте. Хушал постоянно играл в свои кошмарные компьютерные игры. Через дверь я слышал, что он с кем-то разговаривает, даже кричит, хотя в комнате нет никого, кроме него, и спрашивал себя: «Чем он занят? Что станется с этим мальчуганом?» Я считал такое неприемлемым и боялся, что теряю его. Я хотел, чтобы сын сосредоточился на учебе и хотя бы часть времени уделял книгам. Я думал: «Когда же, наконец, этот компьютер ему надоест?» Похоже, то время выявило все самое плохое во мне.

Мальчикам-подросткам нужен наставник, с которым они могут посоветоваться, не боясь осуждения или завышенных ожиданий.

В Пакистане мне было легче исполнять роль отца. Сыновья были младше, и мы жили в окружении людей, которых объединяла с нами одна культура. Мальчики ходили в мечеть. Они бывали в домах друзей, навещали своих двоюродных братьев в Шангле. Вокруг нас жили такие же люди, которые беседовали, готовили пищу, молились, обсуждали разные идеи.

Переезд из Пакистана стал для нас разворотом на 180 градусов – настоящей революцией. Мы покинули среду, в которой нас окружали друзья и родные, и оказались практически сами по себе. Как сказал мне Атал, теперь мы жили не в такой стране, где сын по первому требованию бросается отцу за стаканом воды. Мальчиков окружали дети, привыкшие к другим отношениям с родителями. Там не существовало автоматического подчинения, упора на авторитет. Вдали от Пакистана я начал понимать, что являюсь настоящим отцом-пуштуном. Но хотя я бежал вниз, едва заслышав зов отца – Зиаааааааа-уддин! – мои сыновья так делать не собирались.

Меня это очень печалило. Я винил во всем себя.

Когда мне было столько же, сколько Хушалу в тот сложный период – примерно с тринадцати до четырнадцати лет, – рядом со мной находилось несколько наставников, благодаря которым я не встал на путь ненависти – опасный путь. Один из них – старший брат Тур Пекай; наши с ним неспешные беседы помогли мне не пойти по кривой дорожке.

Учитель, преподававший мне ислам, верил в джихад и успешно внушил мне радикальные ценности. Был короткий период, когда я тоже хотел воевать с неверными и погибнуть в бою. Я мечтал стать мучеником, потому что этому меня учили с такой страстью и убедительностью, с какой я теперь призываю к взаимопониманию и любви. Сейчас, оглядываясь назад и вспоминая брата Тур Пекай и других прогрессивных людей, встретившихся мне в жизни, а также моего собственного доброго отца, я себе говорю: «Зиауддин, без их руководства ты кончил бы самоубийцей с поясом, начиненным взрывчаткой!»

Мне никак не удавалось достучаться до Хушала, и, когда я уже начал терять надежду, на помощь снова пришла доктор Фиона. Она стала наставником нам обоим.

«У меня большие проблемы, – сказал я ей. – Вы нравитесь Хушалу. Вам нравятся мои сыновья. Пожалуйста, скажите, что мне делать».

Нет ничего стыдного, когда родитель просит о помощи. Мы поговорили, и она заключила: «Такие перемены всегда случаются у подростков. Вам надо постараться выйти из ситуации с мудростью и достоинством. Старайтесь не терять головы и ни в коем случае не сердитесь на него».

«Он хороший мальчик, – продолжала она. – Просто сейчас сложный период. С ним все будет в порядке. Он умный, сообразительный, симпатичный. Все будет хорошо. Он чудесный ребенок».

«Вы правы, – ответил я. – Совершенно правы».

После нашего разговора я сдался. Сдался. Перестал напоминать про домашние задания, перестал ждать подчинения. Я доверял доктору Фионе, но сам себе продолжал задавать вопросы. Я хотел быть хорошим отцом, добрым отцом. Но мой способ не сработал. Несправедливо было ждать от мальчиков, что они станут жить так, как жил я. Я понимал, что хочу и дальше придерживаться наших семейных ценностей – равенства, правды, справедливости, – но все, что выходит за их рамки, – это уже личное дело моих сыновей. Почему я должен решать за них, хотят ли они поступать в университет, читать те или иные книги? Или выбирать какую-то определенную карьеру? Они живут в другое время и в другой стране.

Я хотел, чтобы сыновья подчинялись мне так же, как я подчинялся своему отцу, но доктор Фиона помогла мне понять, что не к этому надо стремиться. Мой сын прекрасен, потому что он таков, каков есть, а не потому, что старается стать похожим на меня.

Воспитание ребенка – долгий процесс, и поэтому в нем необходимо проявлять гибкость или, по крайней мере, готовность адаптироваться. Доктор Фиона часами беседовала с Хушалом, спокойно пережидая, пока пройдет его гнев, если тот злился. Она выслушивала его, но одновременно указывала на очевидные вещи. Мало кому из учеников удается успешно закончить школу, не прикладывая никаких усилий. Если Хушал хочет получить хорошие оценки на выпускных экзаменах, ему пора начать работать. Когда я перестал беспокоиться о компьютерных играх, Хушалу они надоели, и он их забросил. В настоящее время мой собственный телефон вечно разрывается от звонков и сообщений; однажды сын даже мне сказал: «Аба, откуда такая зависимость? Перестань постоянно смотреть в экран, у нас же гости! Это невежливо!» Я рассмеялся и ответил: «Хушал-хан, ты совершенно прав. Мне очень жаль. Но тут уж ничего не поделаешь». Тогда он взял телефон у меня из рук и забросил за спинку дивана. Забавная смена ролей, подумал я, с учетом того, насколько я переживал из-за их гаджетов. Теперь, когда Хушалу восемнадцать, уже он отбирает у меня телефон, а не я у него.

Со временем я начал лучше понимать принципы образования в Великобритании. Мои сыновья учились мыслить критически. И они не всегда садились за компьютер, чтобы играть. Зачастую они делали в нем домашнюю работу. А я этого не знал.

Я перестал беспокоиться и просто любил их. И это стало огромным облегчением.

Прекратив возлагать на мальчиков свои ожидания и отказавшись от старых взглядов на то, какими им надлежит быть, я стал для них другом. Да, мы – лучшие друзья. Я понял, что им предстоит обрести счастье в жизни, которая сильно отличается от той, которую мы вели раньше, но с теми же ценностями, что были у нас в Мингоре – любовью, добротой и равенством. Это понимание сделало мою жизнь куда проще. Мы все обрели свободу.

Ты говоришь «буррито», а я – «буррита»

Мне редко нравится какая-то еда, кроме пакистанской, но однажды, во время поездки в Америку, бывший директор по связям с общественностью Фонда Малалы Изон Джордан, угостил меня очень вкусной тортильей с начинкой, которую, как мне показалось, назвал «буррита». Я съел ее на завтрак по дороге в аэропорт, пока мы ехали в такси.

В следующий раз мы оказались в Америке уже все вместе, теперь в Лос-Анджелесе, и как-то я пошел с сыновьями в супермаркет. Там я заметил кофейню «Старбакс» и, осознав, что голоден, заявил:

– Пойду куплю бурриту.

– Аба, – взмолились сыновья, – пожалуйста, не надо. Ты неправильно понял. Не иди за ней туда.

Но я проигнорировал их.

– Пойду проверю! Вдруг она там есть.

Я подошел к прилавку и сказал менеджеру:

– У вас есть б-б-б-б-б-б-б-б-… – мучительно застряв на этом слове, как у меня частенько бывает со сложными звуками. Женщина за прилавком оказалась на редкость терпеливой. Она не смеялась надо мной. Наконец, мне удалось выдавить:

– Б-б-б-б-б-б-б-б-уррита!

Я торжествовал.

Мальчики хохотали так, что едва держались на ногах. Менеджер сохранила невозмутимость, но вежливо ответила, что, к ее великому сожалению, такую еду в «Старбаксе» не продают.

На выходе из кофейни Атал сказал мне:

– Аба, ты сделал три ошибки.

Я поинтересовался:

– Какие?

– Номер один: ты пошел за мексиканской едой в «Старбакс». Там ее никогда не бывает. Номер два: это называется не буррит-а, а буррит-о. И номер три: с твоим заиканием тебе никогда не сказать это слово! Ты его еле выговорил!

Они все еще смеялись, и когда к нам присоединились Малала и Тур Пекай, все им рассказали. Вскоре мальчики создали группу в Снэпчате, которую назвали «буррит-а», сделав меня ее почетным членом. Я забавлялся их поддразниванием и охотно рассказывал эту историю своим друзьям. Меня радовало, что мы смеемся вместе с детьми. Мы снова научились любить друг друга, и поэтому я смеялся тоже.

Думаю, когда смеешься над собой, ты становишься более человечным и показываешь своим детям, что в жизни у всех есть право на ошибку и совершить ее вполне нормально. Очень важно не терять чувства юмора. Будь на моем месте прежний Зиауддин, настаивающий на своем и требующий уважения, шутка про буррито его бы оскорбила, и он ушел бы в другую комнату, думая: «Я – отец, а вы – дети. Вы должны меня уважать!» Тогда они посмеивались бы у меня за спиной. Теперь я не считаю их поддразнивание проявлением неуважения. Я вспоминаю о той ситуации как о неловком моменте, который превратился в забавную историю, вызвавшую искренний смех.

Класс Малалы

Экзамены в школе – большой стресс для родителей, не говоря уже об учениках.

Два года назад, когда Хушал заканчивал школу, я не напоминал ему о необходимости много заниматься. Я сделал выводы и приучил себя не оценивать сына по видимости того, сколько времени он посвящает учебе.

За три месяца до экзаменов Хушал вдруг стал очень серьезным. Книги были разбросаны у нас по всем диванам в гостиной. На одном лежала химия, на другом биология, информатика и история религии. Когда приходили гости, им негде было присесть. В таких случаях он обычно говорил: «Садитесь сюда, кто тут сидит, всегда получает пятерки. И тут, кстати, тоже». И все весело смеялись.

Однако потом пришли результаты. И они были восхитительные. Я очень радовался за сына.

А еще я переживал, что так себя с ним вел. Мой сын получил прекрасные оценки, у него всегда был потенциал. Доктор Фиона оказалась права.

Сейчас я для Хушала – любящий отец. Каждый день он подходит и целует меня: сначала в одну щеку, потом в другую. Он – единственный в нашей семье, кто делает это. Малала и Тур Пекай не очень любят нежности. Поцелуй от Хушала – всегда искренний. Точно так же целовал меня мой отец. Он такой же, потому что полон любви, пускай даже отношения у нас с мальчиками совсем другие.

Мы порой говорим о том, какими когда-то были, хотя это и кажется уже давним прошлым. Хушал как-то сказал: «Ты всегда давал мне шанс. Если я совершал ошибку, ты давал второй шанс, потом третий, четвертый… Думаю, так я начал понимать, что ты, возможно, и прав». Я спросил у него, каким, по его мнению, должен быть отец, и он ответил: «Отец должен строить характер своего сына, а не его убеждения – за него». Думаю, это мудрые слова, и я рад, что теперь понимаю, что он имел в виду.

Я не считаю себя авторитарным, но надеюсь, что сыновья меня уважают.

Недавно, когда Атал собрался куда-то идти, я сказал:

– Атал-хан, а разве мне не надо знать имена друзей, с которыми ты будешь?

А он на это мне ответил:

– Аба, я же не спрашиваю у тебя имена тех, с кем выходишь ты?

Я расхохотался. Ну как тут поспоришь?

В Пакистане нет традиции ночевать у друзей. Когда Атал впервые попросил у нас разрешения пригласить друзей с ночевкой, мы с Тур Пекай сильно удивились. Я тогда спросил:

– А что значит «с ночевкой»? Зачем им спать у нас дома, когда у них есть своя кровать?

Атал объяснил:

– Понимаешь, мои друзья придут в гости и останутся на ночь.

– Почему?

– Потому что тут такая традиция.

Мы сказали:

– Ну ладно, пусть приходят.

И они пришли – человек восемь мальчишек разных рас и религий, и не спали полночи, уж точно часов до трех, болтая и играя у Атала в комнате, но я был счастлив.

Если Аталу с друзьями хорошо, то это настоящее благословение для нашего дома.

Когда я начал любить сыновей без всяких условий, они естественным образом стали меня уважать. Я осознал, что настоящий авторитет основывается не на страхе, а на уважении. Мы больше не зовем доктора Фиону «тетушкой» – теперь она для нас Крестная благодаря той помощи, которую оказала мне с сыновьями. Недавно новым наставником Хушала стала Малала. Эти двое, некогда сражавшиеся за пульт от телевизора, теперь рассуждают о жизни и о его планах пойти вслед за ней в Оксфорд: «Если ты поступишь, я уйду!» – шутя заявляет она, а также о сердечных делах. Они переписываются ежедневно. Атал в свои четырнадцать ростом уже почти с Малалу. «Моя сестра – настоящий бриллиант, – говорит он. – Я не боюсь оказаться в ее тени. Я хочу учиться у нее, учиться всему. Хочу учиться не бояться, ведь она не боится. Не прятаться за чужую спину и стоять на своем. Люди могут сказать, что я в ее тени, но на самом деле я – у нее в классе. Я в классе Малалы, и я у нее учусь».

Мой дед и мой отец никогда не думали, что в нашей семье девочка станет наставницей для братьев.

И я благодарю Бога за эту перемену. Перемену к лучшему.

Жена и лучший друг

Молчаливая борьба

Иногда я спрашиваю себя, что сталось бы с моей жизнью, не будь Тур Пекай моей женой. Думаю, мне очень нелегко было бы внушить детям веру в равенство полов: как бы я это сделал, не поддерживай меня их мать? Как Малала, Хушал и Атал воспринимали бы такое равенство, если бы она жила в моей тени? Не существовало бы никакого мостика между нами, мужем и женой, и между ней и детьми. В странах со строгим патриархальным укладом перемен должны желать и женщины тоже. Многих женщин в нашем мире с рождения приучают к тому, что мужчины главнее. Но пришло время, когда они должны перестать с этим соглашаться и заявить о своих правах. Вот почему я называю Тур Пекай моей соратницей.

Тур Пекай сыграла – и продолжает играть – важную роль в воспитании Малалы, отказавшись передавать дочери уроки, которые в детстве внушали ей самой. Когда Тур Пекай была маленькой, девочек судили только по тому, не навлекли ли они позора на мужчин своей семьи – отцов, братьев или сыновей, – и по их стремлению любой ценой этого избежать. «Позор» в данном случае – это не только плохие поступки. Это еще и независимость. Если девушка влюбляется в юношу, которого не выбирали для нее родители, и встречается с ним без сопровождающего, это позор. Если решается взглянуть в глаза мужчине, не являющемуся ее мужем, то это позор. У пуштунов есть поговорка о самой честной девушке в деревне – иными словами, лучшей, – которая должна всегда смотреть в пол, даже если ее деревня загорится. Подростком Пекай спросила свою мать: «Что ж это за девушка, которая не поднимет глаз, когда соседи будут гореть в их домах?» Столкнувшись с такой логикой, ее мать только и сказала: «Ох, Пекай, ну что на это ответишь!»

Во взрослой жизни Пекай проявила большое мужество, отказавшись от старых представлений о роли мальчиков и девочек.

В начале нашей совместной жизни, сперва в Баркане, а потом в Мингоре, где мы впервые вступили на путь свободы, я изо всех сил стремился стать учителем и основать собственную школу. Пекай во всем поддерживала меня. Даже в медовый месяц, который мы провели в доме моего отца, она не жаловалась, когда я уходил на целый день помогать в местной школе, где когда-то учился. Оглядываясь назад, я понимаю, что это всегда было ей свойственно: спокойствие, непоколебимость и уверенность, а еще стремление помогать ближнему.

Денег у нас совсем не было, и я сильно расстроился, узнав, что Пекай продала свадебные драгоценности. Где мне найти работу, какую-нибудь должность, чтобы начать обеспечивать нас с женой, а потом и детей, в то же время не лишившись возможности работать на благо общества? Задача казалась неразрешимой. Ни я, ни Пекай не хотели оставаться в Каршате или Баркане.

Сразу после свадьбы Пекай стала звать меня «Хаиста». Это означает «красавчик». Так же меня называли и племянники. Я некрасив, но это славное прозвище, которое мне до сих пор нравится слышать из уст Пекай. «Хаиста, – говорила она тогда, – если ты и дальше будешь помогать другим, Бог позаботится, чтобы у нас все было в порядке».

Поработав некоторое время преподавателем английского в известном частном колледже в Мингоре, я основал собственную школу на пару со старым приятелем по имени Мухаммад Наим. Позднее его сменил еще один старый друг, Гидаятулла. Это была смешанная начальная школа для детей из малообеспеченных семей, которым родители мечтали дать образование. У нас набралось всего трое учеников. Жить при школе мы с Пекай как женатая пара не могли, но она все равно приехала, и мы поселились в двух комнатушках неподалеку, которые мне удалось снять. В этой хижине родился наш первый ребенок, девочка. Она появилась на свет мертвой. Пекай до сих пор вспоминает ее: ее светлую кожу и изящный носик. Я решил, что всему виной тяжелые жилищные условия. Но Тур Пекай никогда на них не жаловалась. Школа была и ее мечтой тоже. Она держала лампу, пока я по ночам белил школьные стены.

Мы назвали свою школу в честь поэта Хушала Хан Хаттака, а над дверью написали девиз: «Готовимся к приходу новой эры». Но для нас самих новая эра на деле означала нищету. Из-за школы я был по уши в долгах, а трех учеников вряд ли хватило бы, чтобы удержаться на плаву.

Однако благодаря Тур Пекай я чувствовал себя счастливым. Еще ребенком она очень ценила свою независимость. Она была приметной девочкой, обожавшей бегать по всему Каршату, соседней с нами деревушке, но взросление положило этому конец: ей пришлось ограничить свои перемещения и закрывать платком лицо. Брак и переезд в Мингору означали, что она снова может наслаждаться свободой, как в детстве. В Мингоре женщинам позволялось немного больше, чем в Баркане. Я настаивал на том, чтобы Пекай пользовалась свободой, недоступной для женщин в ее или моей деревне. Она везде ходила без меня, и дома мы с ней тоже были на равных. Если кто-то пытался меня за это критиковать, я пропускал все мимо ушей.

Я обнаружил, что, ощущая свободу Пекай, начинаю и сам чувствовать себя свободным. С ее появлением моя жизнь стала куда богаче. Пекай оказалась не той женой, которая бременем повисает на мужчине, потому что по традициям патриархального общества ее надо «защищать» – иными словами, неотступно за ней следить. Традиции, в которых нас воспитывали – когда женщине недоступна экономическая независимость, – делают жен бременем для мужей, а вдов – для братьев. Они живут в постоянном страхе, боясь навлечь на семью позор. Но я доверял Тур Пекай и практически полностью отказался от старых патриархальных представлений.

Правда, кое-какие правила я усвоил еще в далеком детстве и иногда замечал, что веду себя как старый пуштун. Это снова был новый Зиауддин против старого Зиауддина. Надо было избавиться от старого и принять нового, но мне требовалось время, чтобы сформировать свое новое «я». Так что не всегда я поступал правильно.

Когда старый Зиауддин вдруг давал о себе знать в семейных делах, Тур Пекай не позволяла ему одержать верх. Например, в наш первый месяц после свадьбы, когда мы еще жили в Шангле, я сказал ей, что к нам придет в гости мой друг-мужчина. Традиции пуштунов не допускают, чтобы гости мужского пола виделись с женой хозяина. Такое происходит крайне редко. Я был рад, что Тур Пекай увидит моего друга. Пекай тоже его знала, потому что он жил по соседству, но в качестве моей жены еще с ним не встречалась. Когда я сказал ей о визите, она ответила, что хочет привести себя в порядок и подкраситься. Инстинктивно я возразил: «Зачем это тебе краситься для него?» Во мне говорил пуштун.

Но она не дала себя в обиду. Пекай ответила: «Я имею право пользоваться косметикой. Это и мой дом тоже. Если тебе не нравится, зачем ты пригласил друга сюда?» Мне стало стыдно. «Прости, – сказал я, – ты права».

В другой раз, некоторое время спустя, кто-то проследил за нами до дома, в котором мы жили в Мингоре. Мы навещали нового учителя и ездили к нему и обратно на рикше. Даже с моими современными идеями относительно равноправия, я не мог заставить себя ходить по улице рядом с Пекай. Женщины не ходят по улицам рядом с мужьями. Они ходят с братьями и отцами. Я ускорял шаг, так что Пекай оказывалась позади, хоть мы и шли в одном направлении. Какой-то мужчина пошел за нами, а потом нажаловался на меня человеку, у которого я снимал помещение для школы. Раздался стук в дверь. Я открыл, и хозяин сказал мне: «Мне сообщили, что вы привели сюда женщину. Как вы это объясните?» Я ответил: «Эта женщина – моя жена! Квартиру я снимаю. И нечего совать нос в мои дела!» Я страшно рассердился, но из-за неловкости, которую испытал, идя с женой по улице – подчеркивая на публике ее свободу, – вел себя так, будто и правда в чем-то виноват. Пекай очень злилась на мужчину, который за нами проследил, подозревая, что она позорит семью или вообще является продажной женщиной. Однако винить следовало меня. Мне следовало ходить рядом с женой по улицам Мингоры, гордясь нашим союзом.

В жизни Пекай был один аспект, в котором она предпочитала держаться традиций. Это ношение шарфа, прикрывающего лицо. До того, пока мы в 2012 году не уехали из Пакистана в связи с нападением на Малалу, жена никогда не чувствовала себя без него спокойно. Я ей говорил: «Пекай, чистота не в шарфе, она в сердце». Когда мы с Малалой начали появляться в СМИ в связи с нашей кампанией против талибов, Пекай не позволяла, чтобы ее фотографировали или снимали. Впервые она согласилась на фотосъемку только в 2013-м, когда Малале исполнилось шестнадцать и наша дочь выступила с речью по приглашению ООН в Нью-Йорке.

Отношение Пекай к этой традиции тесно связано с религиозными воззрениями, а также с мнением людей, окружающих нас. Всю жизнь ее учили, что быть хорошей мусульманкой означает скрываться от взглядов мужчин, не являющихся твоим мужем.

Поначалу талибы привлекли многих женщин на свою сторону, неверно толкуя им Коран и играя на их желании стать еще лучшими мусульманками.

Когда лидер талибов Мулла Фазлулла обращался по своему неофициальному радио напрямую к необразованным верующим женщинам, таким как Пекай, то отлично знал, что сможет убедить их отказаться от своих прав, внушив им, что, претендуя на самостоятельность, они перестают быть правоверными. Пекай, как многие жительницы Мингоры, поначалу была поклонницей Фазуллы. Но почему это Бог вдруг против образования для девочек? И почему, прикрываясь его именем, талибы обстреляли больше сорока школ? Пекай быстро перестала слушать по радио проповеди Фазуллы, но не все наши соседки поступили так же.

Что касается шарфа, Пекай боялась осуждения других женщин и была, в общем, права. Местные женщины осуждали других, потому что их контролировали мужчины, настаивавшие на таком осуждении. Так работает патриархальная система.

Пекай носила шарф, но я все равно считал и продолжаю считать ее самой храброй женщиной в Мингоре. Без Пекай я никуда бы не продвинулся в жизни. Благодаря ее постоянному присутствию, ее поддержке в адрес нас с Малалой мы чувствовали, что не одиноки в своей кампании за образование для девочек. «Слова Малалы идут из моего сердца», – говорила Пекай. Но тут была и обратная связь. Без меня – мужа, готового относиться к своей жене, как к равной, – в патриархальном обществе Пекай тоже не смогла бы обрести свободу.

Тур Пекай нуждалась в моей поддержке точно так же, как многие девочки, подобно Малале, и женщины в патриархальных странах нуждаются в поддержке своих отцов или мужей, чтобы их жизнь изменилась. Таков культурный контекст этих стран. Думаю, нет ничего плохого в том, чтобы объяснять мальчикам и мужчинам, что они также должны стоять за равноправие. Когда мальчики и мужчины начинают понимать, каково приходится женщинам, то соглашаются принимать меры, чтобы облегчить их жизнь, и не взяв их под свою опеку, а, скорее, начав поддерживать их, основываясь на принципах гуманизма и человеческого достоинства.

В первые месяцы нашего брака наш образ жизни часто критиковали. А когда в июле 1997 года, два года спустя после рождения мертвого ребенка, на свет появилась Малала и я вписал ее имя в семейное дерево – впервые за триста лет, – это тоже вызвало непонимание. Некоторые мои родственники, ближние и дальние, совсем не радовались рождению Малалы и не хотели заглянуть в ее колыбельку, раз там лежала девочка. Их интерес – или его отсутствие – к Малале стал для меня критерием отбора. Если Пекай говорила, что кто-то хочет нас навестить, я первым делом спрашивал: «Они хотят посмотреть на Малалу?» В случае отрицательного ответа гость для меня больше не существовал.

Я не собирался устраивать революцию, но просто хотел ясно показать, что для меня приемлемо, а что нет. Игнорировать Малалу из-за ее пола? Нет, с этим я смириться не мог.

Но Бог был на нашей стороне. Мой друг Гидаятулла заметил, что с тех пор как Малала появилась на свет, дела в школе стали налаживаться. Казалось, она принесла нам удачу. Я же благодаря двум самым прекрасным женщинам на свете чувствовал себя счастливей, чем когда-либо.

Пекай не меньше меня мечтала о том, чтобы девочки из Мингоры, у родителей которых не было средств, чтобы дать им образование, могли учиться в школе Хушала. Она страшно жалела, что не выучилась сама, и не хотела, чтобы такое повторялось в следующих поколениях. Наша школа существовала на добровольные взносы, но мы старались по возможности принимать в нее всех девочек из малообеспеченных семей. Поддерживать равновесие было нелегко, и не все у нас шло гладко.

К моменту, когда Малала и мальчики поступили учиться, школа Хушала прочно стояла на ногах. Мне больше не было нужды совмещать обязанности директора, бухгалтера и завуча. У нас училось восемьсот человек, и было три здания: самая первая, начальная, школа, плюс старшая школа для мальчиков и еще одна, для девочек. Сначала, в 2003 году, я открыл смешанную старшую школу, но из-за патриархальной традиции, не допускающей общения девочек-подростков с мальчиками, учить их совместно оказалось практически невозможно. Я постоянно получал жалобы от отцов по разным поводам и наконец, с большим сожалением, принял решение разделить девочек и мальчиков. Мы с Гидаятуллой к тому времени тоже разошлись, и я стал единственным директором. Мне помогала Мадам Мариам, руководившая старшей школой для девочек.

Пекай считала своей обязанностью обеспечить девочкам доступ в нашу школу. Так она превратилась в заметную общественную активистку.

Многие матери понимали, как важно для девочек учиться – пускай всего несколько лет, – и обращались к Пекай со своими финансовыми проблемами, прося ее либо принять их дочерей в школу бесплатно, либо, если они уже являлись ученицами, снизить оплату. Пекай всегда стояла на их стороне. Все знали, что я прислушиваюсь к ней и часто поступаю так, как она говорит. Это очень необычно для мужа и жены в нашей стране. Как правило, жена делает то, что говорит ей муж. Малала позднее присоединилась к Пекай в этом отстаивании бесплатных мест.

Отцы приходили ко мне в школу, но их жены поступали хитрей. Пекай они навещали дома, в нашей квартире над классами. События развивались примерно так. Мать, дети которой уже учились, говорила: «Ох, бхаби, мы не можем сейчас столько платить. Это слишком дорого. Прошу, помоги нам, попроси снизить оплату». Пекай отвечала: «Конечно, я поговорю». Я приходил домой после уроков, и она говорила: «Вот платежные ведомости детей из этой семьи. Хаиста, прошу, снизь им взносы». Я отвечал: «Хорошо, тут сказано двести рупий. Снизим до ста пятидесяти», – но Пекай не уступала. «Это слишком дорого! Надо еще меньше!»

На Новый год посетительницы текли к нам рекой – в это время в платежные ведомости включались дополнительные взносы. Я не стремился заработать побольше, но должен был платить по счетам и выдавать зарплаты. Надо было как-то задобрить Мадам Мариам, отвечавшую за нашу бухгалтерию. Иногда она приходила ко мне и сообщала: «Сэр, Тур Пекай опять приняла новых девочек» или «она обещала, что школа оплатит им учебники. Похоже, наша школа управляется “Фондом Тур Пекай”».

Когда я напоминал Пекай о необходимости покрывать школьные расходы, объясняя, что мы обанкротимся, если этого не сделать, она спокойно отвечала: «Бог никогда не допустит, чтобы школа разорилась, ведь ты столько добра делаешь этим девочкам». Она в это искренне верила, и так и получалось. Школа продолжала держаться на плаву.

Когда люди говорят о нашей семье, то называют Малалу одним из самых влиятельных активистов, борющихся за изменения в обществе, и это действительно так. Обо мне они упоминают только потому, что она, начав свою кампанию, была еще ребенком, и я ее поддержал. Мы продолжали кампанию вместе, отстаивая права девочек на образование. Сейчас моя работа заключается в том, чтобы быть ее отцом, и я очень этим горжусь. Однако когда я думаю о Малале в начале ее деятельности, я думаю и о Тур Пекай. Думаю о матери Малалы. Борьба Тур Пекай была инстинктивной и спонтанной и строилась на подлинной силе духа. Ее стремление помогать другим, быть хорошим человеком основано на том, какая она, откуда она родом, и на ее религиозных убеждениях. По-моему, нам нужно побольше таких борцов, как моя жена.

В начале нашей кампании Пекай не считала себя общественным активистом, хотя сейчас уже считает. Сейчас она помогает семьям из Пакистана, приехавшим в Бирмингем после нападения талибов на школу в Пешаваре, когда было застрелено 132 ребенка и 7 учителей. Женщину-учительницу подожгли прямо у детей на глазах. Пекай активно занимается двумя выжившими подростками, перевезенными в Бирмингем, и еще одним мальчиком, пережившим другое нападение талибов в Пакистане. Она старается облегчить им жизнь своей дружбой и сочувствием. Думаю, человека от других живых существ отличает именно доброта. Все мы видели, как рвут друг друга бойцовские собаки, как охотятся дикие звери в джунглях, как большая рыба заглатывает мелкую, но когда люди проявляют ненависть и жестокость, как талибы в Пакистане, мы должны противопоставлять их действиям свою любовь и доброту, стараясь, чтобы насилие кануло в прошлое.

Я много думал о том, как нас называют и какие при этом используют слова. Обычно нам приписывают всякие западные эпитеты. Нас с Тур Пекай объявили «волонтерами доброй воли» еще до того, как мы узнали, что такое «волонтер» – слово, которое я впервые услышал только в Америке. И со словом «феминизм», как уже говорилось, я познакомился, только пожив в Великобритании. Я следовал его принципам больше сорока лет, но самого слова не знал.

Я не считаю Тур Пекай общественной активисткой. Что значит «активистка»? Все ведь начинается просто с помощи ближнему. Когда Малала и мальчики были еще маленькие, то видели, что Пекай старается помочь и членам семьи, и незнакомым людям. Наш дом был наполнен ее добротой. Она всегда поддерживала других, кормила, пускала на ночлег, делилась всем, что имела. Помочь одному человеку порой бывает важней, чем поднять целую армию.

Когда я сейчас оглядываюсь назад и вспоминаю, как Тур Пекай боролась за образование для других девочек, таких же, как Малала, то удивляюсь, как не заставил жену снова сесть за школьную парту. Один из самых часто задаваемых вопросов про нашу семью звучит так: «Почему Малала и ее отец борются за образование, а Тур Пекай при этом неграмотная?» Надеюсь, я отдаю Тур Пекай должное, отвечая на этот вопрос. Я спросил ее саму, и она сказала: «Я получила ту свободу, к которой стремилась. Я любила тебя и любила своих детей. Я была счастлива. Это был мой выбор».

Очень печально, что в Мингоре, до прихода талибов, отсутствие у Пекай образования никак не сказывалось на ее жизни. Многие женщины там обходятся без него. Пекай отличало от них то, что свой ум она демонстрировала через свободу передвижения. Один знакомый как-то мне сказал: «Тур Пекай, может, и не училась, но ведет себя как человек образованный». А потом, после прихода талибов, в школу запретили ходить даже девочкам, не говоря уже о женщинах возраста Пекай.

Как многие другие матери по всему миру, Пекай обнаружила, что готова заняться чем-то новым, когда Атал пошел в школу и у нее появилось свободное время. В 2012 году, за несколько месяцев до нападения на Малалу, Пекай начала брать уроки английского у мисс Ульфат, учительницы из младшего отделения школы Хушала.

Когда талибы впервые заявили свои права на Мингору, у Пекай не было ни опыта публичных выступлений, ни решимости высказать свои соображения относительно необходимости образования для девочек. В этом она отличалась от Малалы, но то, что не могла высказать сама, в выступлениях по телевидению или вживую перед большой аудиторией, была рада слышать из наших с дочерью уст. Мы высказывали то, что было у нее на сердце и в голове, и поэтому она всецело поддерживала нас, еще не представляя себе, что талибы могут прийти за ее ребенком.

Когда птицы перестали петь

Сегодня снова в нашем городе пролилась кровь.

Брат совершил убийство чести.

Брат убил сестру.

Он пошел по стопам Каина,

Убившего своего брата Авеля из ревности.

Сегодня снова люди воспротивились любви.

Обычай воспротивился, традиция тоже.

Сегодня снова ревность одержала верх.

Любящие повержены.

Дети напуганы.

Люди в ужасе бегут.

Сегодня снова в нашем городе пролилась кровь,

И Вселенная содрогнулась.

Птицы перестали петь, потому что братья

Превращают свадьбы сестер в похороны.

Вместо того чтобы проводить их в новые семьи,

Братья отправляют сестер в могилы;

Вместо того чтобы идти вслед за невестой,

Братья идут за гробом;

Вместо того чтобы отдавать приданое,

Братья проливают кровь;

Вместо любви – убийство,

Вместо чести – позор.

Зиауддин Юсуфзай, «Убийство чести», 1994

Двадцать четыре года прошло с тех пор, как я написал это стихотворение. Меня потрясла история девушки и ее возлюбленного из Мингоры, которых убили перед ее домом. Убийства женщин в нашей стране казались мне наивысшим проявлением жестокости к ним, несправедливости их жизни. Влияние, которое убийства чести оказывают на меня, с течением времени стало еще глубже из-за моей любви к Тур Пекай и Малале. Хотя подобные события происходят нечасто, их количество все еще напоминает, что в прошлое они не отошли. Каждый раз, когда происходило убийство чести, я укреплялся в своем стремлении жить по-новому.

Мы с Тур Пекай ежедневно общаемся с нашими друзьями и родными в Пакистане. Недавно мы узнали о женщине, которая обрела любовь вне уз брака. Двадцать лет она была замужем за пожилым мужчиной, за которого ее выдали еще девочкой. Она заменила ему первую жену и стала матерью его детям. Та женщина пропала, и вскоре стало ясно, что она сбежала. Семья мужа отыскала ее и вернула в его дом. «Прошу, сохраните ей жизнь. Для меня она чиста. Никакого позора нет», – сказал он мужчинам ее семьи. Тур Пекай узнала о женщине в тот момент, когда ее провозгласили опозоренной.

Некоторое время будущее бедняжки висело на волоске. Муж молил пощадить ее, но позор ложился не только на него. Собрали совет старейшин.

Я всегда говорю, что из сотни слезинок, пролитых Пекай, девяносто пять всегда за других, не за себя. Она начала собственную кампанию за спасение жизни той женщины. Из нашего дома в Бирмингеме она обзванивала всех, кто мог помочь избежать исхода, которого все мы боялись. «Пожалуйста, не позволяйте им этого делать, – говорила она. – Они не вернут себе честь, совершив такое бесчестие. Не надо! Это бесчеловечно! Это несправедливо».

Она просила звонить и меня, и я звонил. Я связался с человеком, который имел на ту семью определенное влияние. Я чувствовал себя беспомощным, находясь так далеко. Будь я на месте, я обратился бы к семье напрямую, но сейчас, из Бирмингема, сделать этого не мог. «У меня связаны руки», – сказал мне тот человек.

На следующий день мне позвонили. Это опять был тот человек из Пакистана. «Все кончено, – сказал он. – Этой ночью ее убили». Женщину задушили; когда он мне звонил, ее уже унесли хоронить.

Мы с Тур Пекай проплакали целую неделю. Мы не могли спать. Ни одно событие, кроме нападения на Малалу, не оказывало такого серьезного влияния на нашу жизнь. Я слышал, что полиция в Пакистане провела кое-какое дознание. Убийства чести официально вне закона, но в сельских районах никто не привлекает за них к ответственности.

Говоря «любовь», я всегда имею в виду свободу. Судьба женщины может измениться, если мы начнем думать по-другому, если разрушим старые общественные нормы, а правительства стран с патриархальным укладом отменят дискриминационные законы, идущие вразрез с правами человека. Но для этого требуется немалое мужество со стороны и женщин, и мужчин.

Некоторые мужчины стесняются или стыдятся признать за женщинами равные права. Многие из них стремятся к новому будущему для своих дочерей, но даже те, кто хотел бы дать им свободу, не всегда готовы меняться сами. Эти мужчины верят в равноправие, но не заявляют об этом вслух. А заявлять необходимо, потому что женщин притесняют повсеместно. Это очевидно даже по шуткам, по самым обычным мелким замечаниям. Причина тут одна: женщин не рассматривают как равных. Когда я впервые приехал в Британию, таксист-пакистанец, который вез меня до станции Нью-Стрит в Бирмингеме, в разговоре дал мне совет:

– В этой стране нельзя полагаться на три вещи.

– Какие?

– На работу, на погоду и на женщин.

Я сказал:

– Ладно, с первыми двумя я согласен, но не с третьей. То есть, понятно, работу можно в любой момент потерять. С погодой тоже ясно: тут, в Британии, утром может лить дождь, а после обеда жарить солнце. Но женщины! Тут я не согласен. Скажи мне по совести, ведь ты женатый человек и у тебя есть супруга. Вот и скажи мне, кто из вас больше верен другому и больше любит его, ты или твоя жена?

Он явно застыдился и нервно хохотнул.

– Да, ты прав. Моя жена верная, и она любит нас всех сильнее.

Почему этот мужчина, который счастлив в браке, сказал мне подобное про женщин?

– Зачем такое говорить, если ты любишь свою жену, которая олицетворяет добро в вашей семье?

– Это просто шутка, все так говорят.

Я ответил:

– Так не повторяй! Это мужская пропаганда. Говори про две вещи – работу и погоду, и третью – мужчин!

Мы плакали, как плачут дети

Первые месяцы жизни в Британии дались нам нелегко. После нападения на Малалу мы выплакали больше слез, чем можно себе представить. Помимо серьезного увечья одного уха и половины лица она лишилась фрагмента черепа из-за сильного отека мозга. Сейчас на месте этого фрагмента стоит металлическая пластина.

Малала лежала в госпитале в Бирмингеме, и мы, постоянно находясь при ней, видели, что сталось с ее прекрасным личиком. Самым печальным и пугающим было то, что его левая половина обвисла. У нее развился паралич. Наша красавица Малала казалась теперь другим человеком. Она лишилась своей улыбки, лишилась смеха. Я видел, как Тур Пекай, сидя у постели дочери, заливается слезами, и те впитываются в ткань ее шарфа. Улыбка Малалы вернулась после сложной операции, которую ей сделали следующим летом, но тогда, в самом начале, мы не могли на это надеяться.

Мне кажется, такой удар либо сближает мужа с женой, либо разлучает их. Возможность лишиться Малалы укрепила наш брак, хотя, едва не лишившись ребенка, мы едва не лишились и собственной жизни.

Сначала мы жили в гостинице при больнице, потом переехали в квартиру на десятом этаже многоквартирного дома в городе. После этого мы переезжали еще дважды. В те первые дни в Великобритании Тур Пекай, глядя в окно, наблюдала за женщинами, идущими вечером домой и практически раздетыми – по стандартам Мингоры. Она лила еще больше слез от растерянности и страха. «Хаиста, мне кажется, они вот-вот замерзнут до смерти».

Хотя в первые мгновения после нападения на Малалу я не мог пролить ни слезинки, сейчас мы с женой рыдали ночи напролет. Мы плакали, как плачут дети. Слезы лились непрерывным потоком. Наши тела содрогались. Казалось, горе поразило нас, словно молнией. Последствия ранения могли оказаться самыми тяжелыми: у дочери могло парализовать лицо, она могла лишиться речи или утратить память. Каждое утро мы вставали с гостиничных кроватей и шли к Малале, которая продолжала лежать, чтобы пережить еще один день, полный глубокой надежды и ужасных страхов, грозящий новыми печальными вестями.

Каждое решение относительно лечения Малалы мы с Тур Пекай принимали совместно. Она нуждалась во мне как в переводчике, потому что не понимала, что говорили нам британские врачи. Позднее доктор Фиона сказала, что ее очень радовало, как мы все решаем вместе с женой. Многие мужчины, по ее словам, не советовались со своими женами. Однако мы любое решение принимали сообща, вплоть до того, как заплетать Малале волосы. Я искренне не могу представить, как обходился бы без Тур Пекай.

В своем страхе потерять Малалу я постоянно себя винил за то, что не запретил ей ту кампанию. Тур Пекай помогла мне пережить тяжелый период, когда я зациклился на этой мысли.

Снова и снова я прокручивал в голове все свои соображения. Каковы были мои цели и стремления? За что я боролся? К чему такому я стремился, чтобы пожертвовать ради этого своим ребенком? Как я мог совершить подобную ошибку? Почему не остановил Малалу? Мне не нужен был ее голос для моей собственной кампании, но я поддерживал ее, потому что у нее тоже было право высказаться, если она хотела. Мы боролись с ней вместе, плечом к плечу. Но эта борьба чуть было не привела к ее гибели.

Эти мысли крутились и крутились у меня в голове, не отпуская ни днем, ни ночью.

Тур Пекай стала моим нравственным ориентиром. Она помогла мне не впасть в полную прострацию. Она могла бы сказать: «Да, это твоя вина! Ты поставил жизнь моей дочери под угрозу ради высших идеалов!» Даже не представляю, как бы я справился, услышав такое из уст моего самого близкого человека. Но Тур Пекай ни разу меня не упрекнула, потому что инстинктивно сознавала чистоту наших с Малалой намерений. Она видела, насколько сильна ее дочь. Кампания против талибов была не только моей и Малалы, ее вела и Тур Пекай тоже. Она была с нами рядом. В тяжелые моменты после нападения Пекай напоминала мне, что наша борьба шла от сердца. Боролась Малала, и боролись мы. Таков был план Господа.

Люди не раз спрашивали меня: «Не говорила ли тебе Малала “папа, почему ты меня не остановил?”» Ответ – нет, никогда. Наверное, даже к лучшему, что она ничего не помнит о нападении. С тех пор прошло шесть лет, но она ни разу, ни словом, ни намеком, не обвинила никого в том, что с ней произошло. Она не обвиняет даже того человека, который спустил курок.

Мы с Пекай постоянно живем с мыслью, что могли в тот день лишиться Малалы. Со временем ее острота сгладилась, но сама мысль никуда не исчезла. Боль и страх от угрозы лишиться своего ребенка ранят так сильно, что оставляют глубокие шрамы. Все, что я могу им противопоставить, – это любовь и благодарность Богу, который вернул нам Малалу. Он даровал ей жизнь. Мы держимся за этот дар – вся наша семья. Мы обычные люди, старающиеся отстаивать человеческие права. Мы верим в то, что делаем, и делаем то, во что верим. Все очень просто. Такова реакция нашей семьи на ситуацию, в которую нас вовлекли. Я благодарю Господа за то, что он разглядел чистоту моих намерений.

Пекай помогла мне принять тот факт, что наша семья не должна винить себя за то, что талибы напали на Малалу с оружием просто за ее стремление к образованию. Малала не воевала. Она не поднимала ружье. Она подняла свой голос – и это ее право.

Когда мы немного привыкли к жизни в Бирмингеме, стало ясно, что незнание Пекай английского языка сильно ей мешает. Она не могла сказать ни слова. Пекай чувствовала себя в изоляции, потому что знакомых из Пакистана вокруг было совсем немного. В Мингоре в нашем доме всегда собирались люди. Когда Малала поправилась, то и она, и мальчики стали уходить в школу почти на весь день. Я часто бывал в разъездах по работе: меня назначили атташе по вопросам образования при правительстве Пакистана. А в каникулы мы ездили вместе с Малалой по делам Фонда Малалы, учрежденного после покушения, либо в рамках рекламного тура ее книги, «Я – Малала», и документального фильма «Меня зовут Малала». Я любил эти поездки с Малалой, потому что в них мы чувствовали себя как раньше – всегда вдвоем, бок о бок.

Мы благодарили Бога за то, что Малала выжила. Пекай говорила: «Мы здесь, мы живы, мы вместе». Она никогда не жаловалась, что я оставлял ее одну с мальчиками. Но это не означало, что она полностью довольна новой жизнью в Великобритании. Я часто слышал, как в телефонных разговорах с друзьями из Свата она вздыхала: «Почему я не училась? Почему моя жизнь такая трудная? Я ничего не понимаю». Иногда я видел, как она бродит по саду с остатками от нашего ужина. Вокруг не было соседей, которых можно было угостить, поэтому она оставляла еду птицам, но те не хотели ее есть.

Одним из первых слов, которые Пекай выучила на английском, было «пополнить»: оно требовалось, чтобы попросить кассира пополнить счет мобильного телефона, ведь тогда можно было разговаривать с друзьями и родственниками в Пакистане. Мы все скучали по Пакистану, но Пекай приходилось особенно тяжело, поскольку она должна была осваивать самые азы западной жизни, начиная с транспорта, которые нам давались куда легче. Она не знала, как пишется на английском ее имя. Заполняя документы, она не могла указать свою дату рождения. Вдобавок к бытовым затруднениям у нее начались сильнейшие головные боли, являвшиеся, по мнению врачей, реакцией на стресс после покушения на Малалу.

Несмотря на головные боли, Пекай записалась на курсы английского языка для иностранцев. Я никогда не отказывался выступить для нее в роли переводчика, и Малала тоже, но мы не всегда были рядом. За покупками мы старались ходить вместе. Мне грустно думать, что поначалу, когда мы только переехали в Великобританию, Пекай лишилась той независимости, которая была у нее в Пакистане. В Бирмингеме она не чувствовала себя свободной из-за языкового барьера, а еще – из-за страха.

Наставником в учебе для Тур Пекай стала ее преподавательница на курсах, Джанет Калли-Таккер. Впервые они познакомились на занятиях, но посещать их регулярно Пекай не смогла – не позволили головные боли. Она, однако, продолжала поддерживать связь с Джанет, и через несколько месяцев занятия возобновились, теперь у нас дома.

Джанет по-прежнему приходит к нам заниматься с Пекай, но уже скорее как подруга, а не как педагог. Пекай очень ценит их совместное время. Иногда она уводит Джанет наверх, в нашу спальню, где занятиям не мешает обычный домашний шум. Именно Джанет научила Пекай читать и писать на английском слово «образование».

Джанет с самого начала заметила, что Пекай, как и все мы, Юсуфзаи, очень любит соревноваться. Пекай нравилось учиться. Постепенно уверенность стала возвращаться к ней. Она до сих пор много сидит над книгами и всех, кто к нам приходит, просит помочь ей попрактиковаться в разговоре. Целеустремленность всегда оставалась при ней, просто новая жизнь ненадолго выбила ее из колеи.

Задания, которые Джанет давала Пекай, обычно были связаны с нашей повседневной жизнью – это такая специальная техника, которая заставляет ученика максимально применять на практике полученные знания. Пекай стремилась выполнять их как можно лучше, но я видел, что в своих упражнениях она описывала Малалу как «студентку семнадцати лет», а про мальчиков говорила только, какие им нравятся фрукты, цвета и предметы в школе.

Она следовала правилам грамматики и лексики, но все это было лишь малой толикой того, что произошло с нашей семьей, и от этого я остро осознавал, насколько нелегко приходилось моей жене, которая жила в стране с незнакомым языком. Она ни с кем не могла поделиться сложными переживаниями и мыслями, крутившимися у нее в голове. Многие взрослые студенты в Бирмингеме – это эмигранты первого поколения, дети которых родились уже на Западе. Эти дети – британцы, но их матери только учатся читать и писать свои имена на английском языке. Решимость Пекай преуспеть стала для меня еще одним поводом гордиться женой.

В Пакистане есть удивительный человек по имени Рафиулла Какар, который учился в Оксфорде по стипендии Родса. Он начал кампанию #WeRejectPatriarchy (мы против патриархата), в которой призывал мужчин писать «Меня зовут… Мою жену зовут…». Все началось с его собственного поста на Фейсбуке, в котором он указал имя своей партнерши и ее аккаунт. Однако в ответ он получил не только слова поддержки, но также и критику и даже предупреждения, в которых говорилось, что имена женщин называть нельзя. Тогда Рафиулла Какар начал кампанию, написав: «Стыдно, что в двадцать первом веке мы, пуштуны и белуджи, до сих пор не можем сообщать имена своих женщин, не говоря уже о том, чтобы освободить их. Мы лет на пятьсот отстаем от всего цивилизованного мира. То, что происходит сейчас со мной, – это история любого мужчины пуштуна или белуджи, который попытается изменить статус-кво».

Очень трогательно было читать комментарии к его посту в поддержку кампании против патриархата #WeRejectPatriarchy. Мой собственный, написанный с гордостью, звучал так:

Меня зовут Зиауддин Юсуфзай. Я горжусь тем, что являюсь мужем Тур Пекай Юсуфзай. Тур Пекай – домохозяйка и студентка.

#WeRegectPatriarchy

Недавно мы с Пекай пошли в супермаркет за продуктами. Я вез тележку, а она складывала в нее покупки. Когда мы добрались до кассы, я занял очередь. И тут меня кто-то постучал по плечу. Я оглянулся – это была Пекай.

– Ты встал не в ту очередь, – сказала она.

– Почему? Надо же заплатить.

Она покачала головой и показала на табличку над кассой: «С корзинами».

Пекай выглядела очень довольной.

– У тебя тележка, а не корзина. Надо встать в другую очередь.

Это была мелочь, но она очень много значила. Я крепко обнял жену и сказал:

– Пекай, я так счастлив! Я очень тобой горжусь.

Господи Боже, Пекай обожает ходить по магазинам! Думаю, торговому центру «Бирмингем-Буллринг» надо выразить благодарность за то, что он примирил Пекай с переездом в Великобританию. Должен признать, что через шесть лет жизни в новой стране я совсем потерялся в отношении того, что там следовало носить. Меня стали приглашать на разные мероприятия, официальные и не очень, обычно с указаниями дресс-кода: смарт, смарт-кэжуал, деловой костюм, строгий костюм, вечерний наряд. Что все это означало? В Пакистане я носил обычную традиционную рубаху, но теперь Пекай мне говорила, что брюки должны подходить к свитеру, и что на некоторые выходы надо надевать элегантные брюки с рубашкой, но без галстука, и непременно пиджак, и что цвет и узор рубашки должны сочетаться с брюками. Я в этих сочетаниях ничего не понимаю, но Пекай всегда готова прийти мне на помощь. Похоже, ей даже нравится решать мои проблемы с одеждой, потому что это означает походы по магазинам.

Тур Пекай настолько любит покупки, особенно платья, сумочки и туфли, что мы порой даже поддразниваем ее на этот счет. Мне кажется, она с удовольствием ходила бы по магазинам хоть каждый день, ездила вверх и вниз по эскалаторм «Буллринга» и была бы счастливейшим человеком на Земле. Я сам могу продержаться в торговом центре не больше десяти минут. Иногда, когда мы долго катаемся вверх и вниз, вверх и вниз, я начинаю молить ее: «Пекай, пожалуйста! Мне надо выпить чашку чаю!» Недавно один знакомый спросил меня: «Слушай, Зиа, неужели Пекай не устает после целого дня на ногах?» А я ответил: «Устает? Да ты шутишь! Она может ходить по магазинам хоть пять дней кряду и в конце пятого дня выглядеть свеженькой, будто только из душа. Шопинг ее только бодрит. Она вообще не устает от него».

Однако в действительности я нахожу эту ее черту ужасно милой. Она очень щедрая и порывистая, что всегда отражается на наших покупках. Думаю, шопинг помогает ей ощутить, что теперь она снова дома и что ее английский достаточно хорош. Она чувствует себя так же свободно, как на базарах Мингоры, и, как там, очень радуется, когда может купить что-то для других, которым может помочь. Для меня это еще одно доказательство того, что можно быть идеальными партнерами, даже если некоторые ваши интересы диаметрально противоположны. Я ненавижу шопинг – честно, ненавижу, – но очень люблю Тур Пекай.

Роль матери Малалы изменила жизнь Тур Пекай, и не только потому, что теперь мы живем в другой стране. Малала – публичная фигура мирового значения, и из-за этого Пекай тоже находится в центре внимания. Со временем она научилась думать не о том, насколько ей прикрывать лицо, выступая перед общественностью, а о том, как использовать свое новое положение с пользой для людей. Теперь она охотно дает интервью – закрывая шарфом только волосы, не лицо, – и принимает участие в дискуссиях с помощью переводчика. Еще пять лет назад такое было для нее немыслимо. Могу сказать, что Пекай теперь имеет большое влияние на обычных женщин у нас на родине. О Малале они думают примерно так же, как когда-то о Беназир Бхутто, члене образованной элиты, хотя Малала к элите никогда не принадлежала. А вот в Пекай они видят женщину, не имеющую образования, из деревушки на севере Пакистана, вырастившую такую дочь, которая смогла реализовать все ее мечты. Когда Пекай говорит, эти женщины слышат голос одной из них, самой обычной жены и матери, отстаивающей свои права – и права дочери тоже.

В детстве Пекай играла с двоюродными сестрами в «предсказания»: они описывали свое предполагаемое будущее. Одна из девочек представляла, что выйдет за вдовца, станет матерью его детям и родит своих, будет готовить, убирать и заботиться о семье. Вторая говорила, что останется одна, без мужа. Когда дошло до Пекай, та сказала: «Я мечтаю жить в городе, а не тут, в Шангле, и чтобы мне с базара приносили жареные кебабы и роти. Мне бы это очень понравилось».

В некотором смысле девочки действительно предсказали свое будущее. Та, что мечтала о большой семье, завела много детей, вторая осталась матерью-одиночкой с сыном, а Пекай зажила совсем другой жизнью. Еще тогда она понимала, что хочет не такой судьбы, как у обычных девушек в Каршате, но даже не знала, о чем конкретно мечтать. В Мингоре мне очень нравилось приносить Пекай готовые кебабы, чтобы она сама поменьше трудилась на кухне. Я до сих пор приношу ей кебабы и роти из пакистанского ресторана в Бирмингеме. Жене это нравится. Но для следующего поколения она хочет не роти и кебабов. Она хочет, чтобы девочки в Шангле говорили: «Я хочу стать инженером», или «Я хочу быть доктором», или «Я хочу руководить собственной фирмой». Все это и правда возможно – если у них будет образование. Мы все это знаем, потому что Малала – тому доказательство.

Каждый год, в дату покушения, Пекай дарит Малале открытку ко дню рождения, отмечая начало ее второй жизни, дарованной Господом. Когда Малала истекала кровью на больничной койке, Пекай за стенами больницы молилась так громко, что мой племянник попросил ее убавить голос, но она всегда верила в силу громкой молитвы.

Пекай убеждена, что если твое сердце полно искренней любви к людям, то эта любовь, доброта и сострадание радуют высшую силу, создавшую наш мир, – в ее представлении, Бога. В результате его сердце наполняется еще большей любовью и добротой. Это своего рода круговорот добра. И в этом вся суть Тур Пекай.

Недавно у нас в Бирмингеме разразилась страшная гроза. У Пекай в этот момент как раз был урок с Джанет. Джанет заметила, что Пекай разволновалась и нервничает. «Давай-ка, Пекай, – предложила она, – посмотрим лучше фильм». Она решила, что фильм их немного отвлечет. Однако Пекай пришла в ужас. «Никаких фильмов», – был ее ответ. Когда я вернулся, Тур Пекай рассказала мне, что произошло. Гроза для нее означала, что Бог недоволен. Она думала, что если они сядут смотреть кино, Бог разозлится еще больше. «О, Пекай, – сказал я, – не надо беспокоиться, что Бог рассердится, если ты посмотришь фильм».

Мы вместе посмеялись тогда. Но Пекай любит Господа. Она никогда не забывает, что он вернул ей дочь.

Дочь

О верная дочь Прародительницы Евы,

О прекрасное творение Прекрасного Творца,

Иди своей дорогой и воплощай в жизнь свои мечты,

И решай сама, что сделать своей мечтой.

Юная дева, ты родилась не только чтобы готовить.

Твоя молодость не будет разрушена.

Ты родилась не жертвой, не игрушкой,

Что приносит наслажденье мужчине.

Начни новую жизнь, иди своим путем,

И если на сердце у тебя станет грустно,

Вспоминай о своем освобождении.

Если на тебе будут оковы, разорви их,

Разломай, как разломали Берлинскую стену.

Мы, твои настоящие братья, клянемся

Мы, твои покорные сыновья, клянемся,

Что никто не обидит тебя и не оскорбит;

Никто не нападет на тебя и не остановит на твоем пути,

Потому что и мы, мы тоже достаточно храбры,

Чтобы разорвать оковы, что нас порабощают.

И мы, мы тоже станем мыслить по-новому.

Зиауддин Юсуфзай, из поэмы «Я обещаю», 1988

Звезда родилась

Малала родилась ранним утром. Ее рождение осветило мою жизнь, будто звезда на ночном небе. Она стала нашей звездой. Я до сих пор слышу утренний призыв к молитве, который разносился над крышами, когда соседка, помогавшая Пекай, постучала мне в дверь. Я спал на диване в своем школьном кабинете в ту ночь, потому что должен был находиться отдельно от жены. Она родила Малалу в простой крошечной комнатке. Мужчины никогда не присутствуют на родах своих жен.

И вот, когда призыв к молитве летел над домами и Мингора начинала просыпаться, я открыл дверь и услышал: «У тебя родилась дочь. Родился ребенок, девочка». И я бросился к Пекай и к дочке, которые лежали вместе на кровати. И, честное слово, я сразу же увидел удивительный блеск и свет в глазках малышки. Они были ясные, широко распахнутые, а не зажмуренные, и они сверкали. Сейчас, двадцать лет спустя, я по-прежнему живу в ауре ее света. Я до сих пор радуюсь ее рождению. Она была такой прекрасной, такой утонченной, с таким светлым личиком, что казалось, будто ей не меньше месяца, а ведь она только-только перенесла муки рождения. Я чувствовал себя благословенным, потому что у меня родилась такая дочь – такая дочь, как Малала. Я держал ее на руках и не мог оторвать глаз от этой удивительной крошки. В тот момент, глядя на нее, в ее широко открытые глаза, я понял, что это начало нового пути, ее и моего, вместе.

Когда я увидел Малалу, то почувствовал, что она – именно тот ребенок, которого я так ждал. Справедливо будет спросить: почему мне хотелось произвести на свет девочку, когда мы жили в патриархальном обществе, которое не поддержало бы ее? Ответ очень прост. Когда я думал о том, что значит быть отцом девочки, то представлял свою роль совершенно отличной от тех отцов, которых я видел вокруг, когда сам был сыном рядом с сестрами, сам был мальчиком, но без девочек в своем классе. Я знал, каким отцом стану, если мне повезет и родится девочка. Я совершенно четко себе это представлял. Я собирался стать отцом, который верит в равноправие, верит в свою дочь, постепенно превращающуюся в женщину, и который внушает ей веру в себя, в то, что в жизни она свободна, словно птица.

Я помогал женщинам и до рождения Малалы. Я поддерживал свою двоюродную сестру, много размышлял о судьбах своих родных сестер, желая как-то облегчить их участь. Но на самом деле первым человеком в моей жизни, с которым я смог начать настоящую борьбу за равноправие, стала Малала. Моя собственная настоящая борьба началась с нее, потому что, как я уже говорил, перемены всегда начинаются с нас. Малала только родилась, и я не мог допустить, чтобы старые обычаи сковывали ее. С ее рождением я увидел весь потенциал, который открывается для ребенка в нашем мире. Она стала моим откровением.

Я не беспокоился о том, что общество ее не поддержит. Глядя на нее, спящую в старенькой детской кроватке, я верил, что она, эта чудесная девочка, добьется всего, и этой веры было для меня достаточно.

Но точно так же мне требовалась вера в собственную правоту как отца. Я питал к ней такую мощную, искреннюю любовь, что мне казалось, пока я рядом и поддерживаю ее, никто не сможет встать у нее на пути. Оглядываясь назад, я вижу, насколько был уверен, что никакие социальные нормы, с которыми я жил, никакие традиции притеснения женщин и мужского шовинизма не смогут ей препятствовать. Я буду ее щитом.

Я говорил себе: «Зиауддин, люди будут поддерживать тебя, помогать на твоем пути, потому что ты никогда не допустишь, чтобы тебя заставили изменить свои взгляды». Я был полон сил и веры в перемены, идущие от сердца. Я верил, что эти перемены настолько серьезны и важны, настолько справедливы и необходимы, что никакая сила на Земле не сможет меня от них отвратить. Малала была не просто девочкой, она была моим первым живым ребенком. Я убежден, что, родись Малала третьей или четвертой, после сыновей, я все равно ощутил бы в ней эту силу, но в первом ребенке есть нечто уникальное, особенно с учетом того, что ее сестру мы потеряли.

В Пакистане есть любопытный феномен. Некоторых женщин почитают даже сторонники патриархата – это, например, Беназир Бхутто, дочь Зульфикара Али Бхутто, или Марьям Наваз Шариф, дочь Наваза Шарифа, трижды премьер-министра. Но эти женщины – представительницы элиты. Ими восхищаются обычные люди, их почитают мужчины и высокого рождения, и низкого. Эти мужчины присоединяются к политическим партиям выдающихся женщин и относятся к ним с уважением. Но их собственные дочери, девочки низкого происхождения, живущие без прислуги и спящие на старых кроватях, не получают этого уважения. Мужчины не верят в собственных потомков. В Пакистане идет классовая борьба – помимо борьбы за равноправие. Я спрашиваю таких мужчин: «Если вы принимаете Беназир Бхутто, то почему не принимаете обычных девочек – Лубну, Калсум или Сабу? Почему не строите планов на обычных девочек, живущих в вашем доме? Удивительные женщины находятся рядом с вами, сидят у ваших очагов!»

И к Малале, и к Тур Пекай сейчас относятся по-другому. Как я уже говорил, женщины в нашей стране видят в Тур Пекай пример для подражания, потому что статус матери Малалы дал ей свободу выступать перед публикой. Из-за международной известности Малалы и ее Нобелевской премии мира нас начали считать представителями высшего социального класса, но это не так. Я говорю всем членам нашей семьи: «Мы такие же как вы, мы – с вами, мы – за вас». Один из двоюродных братьев Пекай как-то сказал ей: «Тур Пекай, ты удивительная. Говори! Когда ты говоришь, получается так здорово, что мы все гордимся тобой». Он сказал это Пекай, но даже не попытался подбодрить свою жену, чтобы и она высказывалась тоже. Я неоднократно повторял мужчинам из нашей общины: «Почему вы признаете и почитаете женщин, только если они говорят с высокой трибуны? Почему вы не принимаете всех женщин как равных себе? Почему надо дождаться, чтобы сожгли школу и храбрая девочка встала и сказала: «Как вы могли сжечь мою школу?» И чтобы она потом стала Малалой из Пакистана? Почему надо, чтобы в нее выстрелили и она получила всемирную известность? Почему девочка не может стать Малалой без таких жертв?»

Почему обычные мужчины считают, что их дочери недостаточно хороши, чтобы быть лидерами? Почему большая власть, хорошая работа, высокие звания предназначаются только для мужчин, ну и, иногда, для богатых известных женщин? Не такого будущего я хотел для Малалы. Ведь если родитель не позволяет ребенку думать, что он может всего добиться в жизни, то этому ребенку очень трудно будет поверить в себя.

Когда я смотрел на Малалу, спящую в ее кроватке, то не думал: «Да, это моя дочь, и я ее люблю, но, Зиауддин, будь реалистом – у нас мало денег, и она девочка из низшего класса».

Никогда. Никогда. Я верил, что ей подвластно все. Вместо того чтобы ей препятствовать и внушать разные предрассудки, я думал: «Она изменит весь мир! Она сдвинет горы! Эта девочка, если дать ей шанс, преобразит мир до неузнаваемости. Она достанет до звезд».

Сегодня я говорю то же самое всем отцам, братьям, мужчинам и мальчикам: никто не придет к вам в дом, чтобы представить вам вашу дочь или сестру, пока она еще маленькая, как будущую великую женщину, будущего знаменитого ученого или политика, будущую Малалу. Это ваша задача, как отца или брата, или как матери, первым признать ее потенциал и развивать его в девочке, которую вы любите. Вы должны поверить в нее, поверить, что эта крошка в колыбельке вырастет именно такой. Если вы не скажете своим детям, что они самые лучшие, что они обязательно всего добьются, то кто скажет? А детям это нужно, поверьте мне, очень нужно!

Все знают, что я назвал Малалу в честь Малалай из Майванда, пуштунской воительницы, погибшей в битве за свои идеалы. Конечно, я выбрал это имя не из-за воинственности Малалай или ее мученической смерти. Я назвал дочь в ее честь, потому что Малалай была первой женщиной в нашей культуре, имевшей собственную личность и собственное имя. Я отлично помню, как впервые задумался о ее жизни, еще до рождения Малалы. Дело было перед моей свадьбой; я сидел в доме у друга в Мингоре. Этого друга звали Усман Оласияр, и он частенько подкармливал меня. Мы с Пекай были помолвлены, но она пока оставалась в Шангле – дожидалась, когда я заработаю достаточно, чтобы пожениться. Я пил чай и рассматривал плакат в рамке с девушкой на лошади, изображенной на вершине своей славы и величия. Подпись гласила: «Тогда могли прославиться тысячи мужчин, но Малалай из Майванда сделала это одним своим кличем». Я был глубоко тронут. Одним кличем Малалай из Майванда превзошла тысячи прославленных воинов. Это показалось мне таким романтичным! И таким справедливым, что я решил: «Если мне повезет и у меня родится дочь, я назову ее Малалой».

Когда Малала была совсем маленькой и говорила, что хочет стать премьер-министром, я замечал, что люди вокруг усмехаются. Их взгляды словно говорили: «Ты? Премьер-министром Пакистана?» А я же с самого начала думал: «Моя сверкающая утренняя звезда – да она, может быть, уже сейчас мудрей всех, кто там, наверху!»

Поэтому когда люди смеялись над ее мечтами, это вызывало у меня тот же гнев, что и реакция родных, которые не хотели посмотреть на нее, лежащую в кроватке, просто потому, что она девочка.

Тем не менее для того, чтобы мои мечты, сосредоточенные на Малале, расцвели и принесли плоды, а не завяли, как заброшенное растение, которое забывают поливать, требовался дополнительный элемент: образование. Я, романтик и идеалист, видел в нем необходимую, практическую нужду. Образование позволило мне уехать из Шанглы, оно же должно было помочь моей дочери выйти за рамки, установленные обществом, получить ученую степень и достойную работу.

Даже богатым девочкам требуется образование. Богатые мальчики, сыновья сильных мира сего, добиваются могущества с помощью семейных денег и связей, но образование для любой девочки в Пакистане, как и во многих других странах, – это единственный способ порвать с патриархатом и избежать раннего замужества.

Шарф Малалы

Малала поступила в подготовительный класс моей школы, когда ей было пять. Она обожала там находиться. Ей нравилось все: парты, учебники, форма. Став старше, она начала задерживаться в школе допоздна с другими девочками, не желая уходить. Мы жили в комнатах над классами, поэтому она начала появляться в школе, едва научившись ходить, но собственному поступлению на подготовку Малала придавала огромное значение.

Год у нас делился на триместры, и в самом начале я подарил дочери папку, в которой она хранила свои экзаменационные листы, контрольные работы и сертификаты, подколотые в строгом порядке. Некоторые из них до сих пор у нас. Она как будто понимала, насколько ценна каждая минута учебы. Она стремилась насладиться этим временем, отдать ему дань уважения и именно поэтому соблюдала такой порядок и чистоту. Она дорожила учебой, любила ее, даже обожала. Это было своего рода наваждение – увлечение школой.

Девочки носили школьную форму: белые шальвары и темно-синий кафтан с белым шарфом летом и черным зимой. Носочки и туфли тоже были черные. Малала выбрала себе розовый рюкзак с красной отделкой.

Иногда, возвращаясь домой с уроков, я находил дочку в цементном холле перед нашей квартирой, рядом с краном. Этот кран был единственным в доме источником воды; там мы мыли посуду и стирали одежду, правда, стирку устраивали не каждый день, а три-четыре раза в неделю. Малала же стояла перед краном, до которого едва доставала, поскольку он находился на уровне ее головы, и стирала свой школьный шарф. Она замачивала его в ведерке, терла изо всех сил, прополаскивала и отжимала, чтобы избавиться от пыли и грязи, собиравшихся за день ее беззаботной жизни в Мингоре.

Малала уделяла этому большое внимание. Там же она стирала и свои школьные носки. Она очень помогала Пекай. В Мингоре пыль висела в воздухе повсюду из-за транспорта и жары. Малала не любила грязь, но я предпочитаю думать, что шарф она стирала еще и потому, что гордилась своим статусом школьницы. Она полоскала его до тех пор, пока вода не становилась мутно-коричневой, а потом развешивала на веревке у нас на крыше. Под жарким солнцем шарф высыхал практически моментально и назавтра опять оказывался у нее на голове, чистый и свежий, готовый к новому дню за школьной партой.

Чем объяснялась тяга Малалы к учебе – ее характером или воспитанием? Думаю, и тем, и другим. Я сравнил бы ее с идеальным зерном, попавшим в идеальную почву: волшебным зернышком в почве, давшей ему все необходимое. Жизнь всей нашей семьи посвящалась образованию, и Малала посвятила ему себя тоже. Но еще ей повезло – по сравнению с подружками, – потому что мы ее поддерживали. Образование – это не просто запоминание фактов и сдача экзаменов. Лучшие школы – те, где раскрывается потенциал учеников, где девочкам дают крылья, которые позволяют взлететь, и где им помогают поверить, что у них впереди успешная жизнь, какой они для себя хотят.

Когда в 2003 году я открывал старшую школу, то понимал, что внушить девочкам веру в себя не менее важно, чем научить их английскому и урду. Я заходил в классы, и девочки рассказывали мне о том, как им хочется продолжать учебу, но родители совсем их не поддерживают. Бывало, я сам пробовал поговорить с их родными, но оказалось очень трудно изменить старые, въевшиеся представления о том, что образование для девочек, после определенного момента, – это пустая трата времени. В начальную школу в Мингоре ходили дочери из многих семей, но когда они становились старше, то исчезали из классов, поскольку их начинали готовить к браку.

Вначале, когда Малала и мальчики еще не учились, мы не были привилегированной семьей. У нас не было денег и хорошего дома. Но друг у друга были мы. Наша семья была очень крепкой и любящей, и в ней мы черпали силы. Тогда мне еще не надо было брать в руки оружие и говорить всем мужчинам: «Слушайте! Я буду сражаться с любым, кто пойдет наперекор Малале. Я сокрушу каждого, кто встанет на ее пути!» Такого рода действия потребовались, когда к нам вторглись талибы. До того я опирался на духовную силу; люди чувствовали наше восхищение Малалой и всепоглощающую любовь к ней.

Пекай очень хотела, чтобы Малала получила образование, которого не было у нее самой. Единственным пунктом их расхождений был шарф, который Малале следовало носить на публике. Многие женщины у нас ходили на базар в парандже: одеянии из плотной ткани, которое облегает голову и спускается до самого пола, закрывая практически все тело, чтобы уберечь честь женщины. Требуется немалая ловкость, чтобы носить такой наряд, потому что при ходьбе паранджа обвивает ноги. Но владение этим мастерством позволяет хозяйке глядеть на мир, самой оставаясь невидимой для окружающих – всех, кроме мужа. Пекай не носила паранджу, но, как я уже говорил, закрывала лицо шарфом. Малала отказывалась подчиняться, когда Пекай просила ее закрывать лицо. Она не хотела смотреть на мир из-за занавеса. Она предпочитала встречать его лицом к лицу, как делают мужчины. Я, если честно, был с ней согласен. Я не видел тут никакого позора. Малала могла не только не закрывать лицо, но и смотреть в глаза мужчине, если тот смотрел на нее. Иногда, ходя по улицам с Пекай, она проходила мимо мужчин, а потом оборачивалась и видела, как они разглядывают других женщин, в паранджах, с глазами, устремленными в пол. «Малала, прошу, – говорила Пекай. – Малала, что ты делаешь?! Не смотри. Отведи глаза. Не разглядывай этих людей». Но Малала отвечала: «Они же смотрят на меня, почему мне нельзя?»

Малала видела тут только проблему разглядывания посторонних, потому что была очень бесстрашной и не боялась переступать общепринятые границы, если они казались ей неправильными. Даже тогда она заявляла о своих правах.

Когда талибы отняли наш Кохинор

Тем, какой Малала стала, тем, что у нее есть, она обязана исключительно образованию. Если бы она не закончила пятый, шестой или седьмой класс, если бы у нее не было такой любви к учебе, если бы не ее пытливый ум и уверенность в себе, она никогда не обрела бы тот голос, которым теперь отстаивает права женщин всего мира. Малала, девочка, ставшая примером, без образования прожила бы свою жизнь в безвестности, и никто бы ее не услышал. Ее потрясающий голос, раздающийся ныне по всему миру, остался бы втуне.

Я знал, и она знала, что образование для нее – единственный способ прорваться, единственный шанс устроить свое будущее, стать финансово независимой и делать в жизни то, что она захочет сама.

Для Малалы образование было «кохинором». Кохинор – это бриллиант, долгим и извилистым путем попавший из Индии в Британию, где он стал, в конце концов, украшением монаршей короны. Для Малалы «кохинором» была учеба. У нас не было плана «Б». Никакого. Если не образование и не карьера, то любую девочку, как Малала, ждало замужество – в двадцать, если повезет, в шестнадцать, если нет. Не пойди она учиться, и к настоящему моменту Малала была бы матерью двоих детей, а не студенткой Оксфорда и лауреатом Нобелевской премии.

Когда меня спрашивают, как Малала стала тем, кто она есть, я обычно отвечаю: «Не спрашивайте меня, что я для этого сделал, спрашивайте, чего не сделал. Я не подрезал ей крылья». В Пакистане в семьях нередко держат птиц, чаще всего голубей, на заднем дворе дома, и птицы эти не могут летать. Они бродят по пыльной земле, качая головами взад-вперед, но важнейшая составляющая их жизни для них недоступна. Кто-то, обычно отец или брат, ножницами подрезает им перья, так что птицы больше не могут летать. Это своего рода свидетельство власти над беззащитным созданием, которое держат ради забавы или просто чтобы иметь покорного питомца, лишенного своего первичного инстинкта – полета. Мне такое всегда казалось жестоким.

Когда я говорю про Малалу, что не подрезал ей крылья, я имею в виду, что, когда она была маленькой, я сломал ножницы, которыми наше общество подрезает крылья девочкам. Я не позволил им даже приблизиться к ней. Я хотел, чтобы она летала высоко в небе, а не барахталась в пыли на заднем дворе, прикованная к земле общественными нормами, и я был готов стоять на страже и защищать ее, пока она не обретет достаточную уверенность и силу, чтобы взлететь самой, не нуждаясь больше в моей защите.

Как же сделать так, чтобы ребенок, девочка или мальчик, стал бесстрашным и уверенным в себе? Мне кажется, надо его хвалить. Я делал это каждый день: хвалил и мальчиков тоже, но особенно Малалу, если она добивалась чего-то, пускай даже маленького, если получала хорошие оценки или приходила показать мне сделанную домашнюю работу, если высказывала новую интересную идею. Я обязательно ее хвалил. Я ценил ее творчество. Я старался, чтобы она чувствовала себя самым мудрым существом на Земле и самой прекрасной из всех живущих. И это, на мой взгляд, обязанность каждого родителя по отношению к дочерям и к сыновьям. Все родители должны воспитывать детей подобным образом. Я вижу вокруг множество детей, которых растят, нисколько не сосредоточиваясь на них. На Западе и на Востоке мы учим детей верить в Бога, в пророков, в святых и в священные книги.

Мы настаиваем, чтобы они верили в ангелов, которых не видят, а на Востоке – в цинь, высшую сущность, возникшую до нас. Но наши дети здесь, перед нами, с их физическим телом, полным страстей и эмоций, с их чувствами, их разумом и их мозгами. Они существуют с тем, что имеют, но мы редко говорим им верить в самих себя.

По мере того как Малала взрослела, она все уверенней выступала на публике. Ей нравилось выходить на сцену и участвовать в дебатах и состязаниях по красноречию, демонстрируя те же харизму и обаяние, которые впоследствии увидел весь мир. Она принимала участие в турнирах и всегда преуспевала. До прихода талибов она стала первым за всю историю спикером Детской ассамблеи в Свате, причем путем выборов. В ассамблею входят и девочки, и мальчики, и многие школы со всей провинции содействуют ей в работе.

Класс Малалы был уникальным – каждая девочка в нем обожала соревноваться, но в хорошем смысле слова. Они не завидовали друг другу; скорее, девочки объединились в своем рвении к учебе. Все они были умными, но некоторые встречали сопротивление со стороны мужской половины своих семей.

Однажды, когда я решил провести совместное состязание по красноречию между отделениями для девочек и для мальчиков в своей школе в здании мальчиков, брат одной из учениц подошел ко мне и сказал: «Сэр, моя сестра не пойдет к мальчикам в школу и не будет перед ними выступать. Как вы вообще могли предложить, чтобы девочки вышли к ним и говорили с открытыми лицами?»

Это одно из так называемых табу, с которыми мне приходится часто сталкиваться. Если бы родители позволили, то, как мне кажется, минимум десять девочек из того класса могли бы обрести не меньшее влияние, чем у Малалы. В мирное время мы постоянно трудились, стараясь построить для себя лучшее будущее. Малала участвовала в дебатах и сделала себе имя в школьных кругах. Но она была просто девочкой, а дебаты – ее хобби, в котором она отличилась и за которое получила немало медалей и наград, подтверждавших, что ее слышат, одобряют и ценят. Печально думать, что из-за вещей, которые мы с Пекай всячески поддерживали, чтобы укрепить ее самооценку, Малала должна была лишиться важной части своей жизни.

Я всегда за что-нибудь боролся. Хотел улучшений условий жизни нашей общины, хотел больше демократии, больше лесных посадок, больше чистой воды, больше школ. Хотел лучшего для всех в Мингоре. Будучи директором школы, я каждый день сталкивался с отцами, которые не стремились учить своих дочерей, но никогда не думал, что образование для девочек однажды вообще окажется под запретом.

Когда военизированные подразделения талибов вторглись в долину Свата в 2007-м, у меня словно земля ушла из-под ног. Что происходит с человеком после такого? Он оказывается в подвешенном состоянии. Запретив образование для девочек, талибы отобрали у Малалы ее будущее. У нас отняли «кохинор». Все мечты и надежды на лучшую жизнь, которые я строил в отношении Малалы с самого ее рождения, для нее и для всех девочек в школе Хушала, а также для 50 тысяч учениц со всей долины Сват, развеялись как дым.

Талибы регулярно проходили по Мингоре маршем, с флагами в руках и винтовками за спиной. Они были повсюду. Мужчины, раньше являвшиеся обычными членами общины, теперь примыкали к этой жестокой армии. Они разъезжали по улицам на джипах, колеса которых поднимали в воздух густую пыль. Их длинные грязные волосы торчали из-под тюрбанов, а брюки были заправлены в носки. Обувались они в кроссовки. Эти мужчины следили за женщинами на рынках, высматривая тех, кто вел себя недостаточно покорно. Каждое утро и каждый вечер в газетах и телевизионных новостях говорили: обстреляли три школы, обстреляли четыре школы. Больше четырех тысяч школ вообще уничтожили, и люди даже стали привыкать к тому, что одну или несколько взрывают каждый день. А потом, 15 января 2009 года, последовал запрет на образование для женщин.

Я сломал на части ножницы, которыми могли подрезать крылья Малале. Я растил ее в убеждении, что она взлетит так высоко, как захочет, но талибы пришли, вооружившись не ножницами, чтобы приковать ее к земле, а бомбами и автоматами. После проповедей по нелегальной радиостанции жестокость стала нечеловеческой. Людей, моих знакомых, осмелившихся сопротивляться, уводили ночью, а утром обнаруживали обезглавленными на площадях или в канализационных коллекторах.

Мне даже в голову не приходило сдаться и замолчать. Это было как инстинкт: казалось, у меня нет выбора, потому что я убежден – человеческая жизнь – это не просто вдыхание кислорода и выдыхание углекислого газа. Для меня человеческая жизнь означает человечность, достоинство и соблюдение всех прав, которыми мы обладаем. Я не соглашусь прожить ни дня, не сражаясь за эти принципы. Если бы мне предложили прожить всего один день, но свободным, или тысячи лет в подчинении убийцам и подлецам, я выбрал бы один день свободы.

Конечно, я испытывал страх, но страх также придает и мужества. Я боялся, что меня убьют, потому что многих людей убили, но мой главный страх заключался в том, что Малала и все девочки в нашей провинции останутся без образования, что девочкам, рожденным в этой части Пакистана, грозит темное будущее. Я действовал, исходя из непоколебимой убежденности в праве женщин на образование, но также в страхе и ужасе от того, во что может превратиться будущее Малалы и всей нашей страны.

Со временем количество людей, готовых и дальше бороться, неуклонно уменьшалось. Они говорили: «Мы не можем выступать, потому что дорожим своей жизнью. Не можем, потому что боимся». Те же, кто решался заговорить, часто произносили то, что талибы хотели слышать: «Мы требуем, чтобы ислам и шариат воцарились в Свате, и тогда наступит мир!»

Но я вставал и возражал им: «Дело не в исламе!» Я говорил всем, кто готов был слушать: «У нас в Свате ничего не делается наперекор исламу. Мы уже – исламское общество. Все дело во власти! Все дело в жадности. В тех, кто хочет прийти и отобрать нашу жизнь. Это недопустимо! Их ненависть и жестокость – вот что идет наперекор исламу!»

Чем больше людей вокруг меня замолкало, тем больше говорил я. Я выступал на площадях Мингоры. Пытался высказываться максимально просто и логически, чтобы любой меня понял. Журналисты, освещавшие конфликт, ценили это мое качество.

Я сам считал, что делаю вклад в будущее своей страны. Противостояние талибам являлось моим долгом перед следующими поколениями. Я защищал не только мечты Малалы и ее права. Я защищал права и мечты всех девочек в моей школе и в нашей прекрасной долине Сват. Моя боль и мой гнев были не только за дочь – за всех девочек страны. Что означал приход талибов? Никаких женщин во власти, никакой свободы и никакого образования для них. Он означал, что женщины превращаются в рабынь.

Я приходил в ужас, примеряя их законы к будущему Малалы. Только представьте, каково это было – после всего, что я постарался для нее сделать! Боль ощущалась почти физически.

Из-за убедительности моих выступлений журналисты часто обращались ко мне за цитатами и дополнительными сведениями. Одним из них, также освещавшим конфликт, был Абдул Хаи Какар, мой друг, который работал в местном отделении ВВС и для которого Малала начала писать свой блог под псевдонимом Гуль Макай в 2009 году. Абдул Хаи Какар предупредил меня, что я становлюсь слишком заметен.

– Зиа, – сказал он, – ты выступаешь чересчур часто. Тебе грозит опасность. Я уже сказал у себя в офисе, что мы должны перестать ссылаться на твое имя и транслировать твои обращения.

Журналисты в нашем регионе находились под охраной пакистанской армии, но все равно получали угрозы от талибов. «Еще свидимся», – говорили их командиры, что означало смертельную угрозу.

– Все мы – живые мертвецы, Зиа, – предупреждал меня Абдул Хаи Какар. – Тень похоронной процессии уже идет за нами.

Но он продолжал писать, несмотря на угрозы, и точно так же я не переставал выступать.

Никто из нас не хотел умирать. Человеческая жизнь бесценна. Я не хотел погибнуть, хотя и понимал, что моя деятельность может стоить мне жизни. Я уже получал угрозы – и в письмах, подсунутых под дверь, и в СМИ. Очень страшно думать, что ты можешь умереть и оставить семью без опоры – родить детей и бросить на произвол судьбы. Больше всего я боялся даже не смерти от руки талибов, а того, что мои дети останутся без отца. Но в то же время я думал: «Я иду по правильному пути. Я высказываюсь в пользу основных прав человека – права на образование и на мир в своей стране. И даже если со мной что-то случится, я ни о чем не буду жалеть». Друзья открыто советовали мне поостеречься. Тур Пекай была в ужасе и старалась сама открывать дверь, предполагая, что в женщину талибы стрелять не станут. Малала тоже боялась за меня, но ни одна из них не просила меня остановиться.

Один мой друг сказал мне: «Ты уже получал угрозы, Зиауддин. То, что ты говоришь, грозит тебе смертью. Ты сам накликаешь ее!» Я помню, что ему ответил. Я сказал: «Сейчас мое счастье в любви к семье, к детям и к жене. Но что будет, если я умру? Тогда я встречусь с матерью и отцом. Я вернусь к своей семье – предыдущей». Именно так я оправдывал свою деятельность перед самим собой. Старался смотреть на вещи шире. Я рассматривал эту борьбу не как важную, даже великую, которая способна изменить мир, а как некую услугу, которую я оказываю своей общине. А еще я думал: «Ну и что, если я умру? Моя смерть стоит того, ведь я защищаю свои права и права всех людей, живущих рядом со мной». Мне угрожали расправой и в 2008-м, и в 2009-м, но покушений так и не последовало. Я не прекращал свою деятельность после угроз, хотя и принимал некоторые меры предосторожности: например, менял график перемещений. Однако за десять месяцев до нападения на Малалу в 2012 году угрожать начали и ей. Это была моя ахиллесова пята. Талибы нашли способ заставить меня замолчать.

Храбрая птичка

В обществе, как мне кажется, бытует убеждение, что на Малалу напали просто за то, что она ходила в школу, нарушая тем самым запрет на образование для девочек, наложенный в январе 2009-го. Мы действительно нарушили тогда этот запрет. Всех, кто хотел учиться дальше, мы оформляли как учениц четвертого класса, после которого девочки в школу уже не допускались, а их занятия держали в секрете. Но талибы стреляли в Малалу из-за ее влияния. Оно стало по-настоящему заметным в Пакистане. Ее голос становился все громче и мощнее в период с 2009 по 2012 год. Люди в нашей стране прислушивались к ней. Голос Малалы стал даже влиятельнее, чем мой собственный, потому что шел от детского сердца. Она не имела отношения к политике; она была невинна. Она просто верила в образование. Ее намерения были чисты. То, что проявилось как талант к школьным дебатам, превратилось в нечто большее. Но мы никогда не думали, что талибы нападут на ребенка. До этого подобные покушения не совершались ни разу.

Армия вытеснила талибов из Мингоры в 2009-м, после короткого периода, на который мы оказались внутренними беженцами. Пекай увезла детей в Шанглу, а я остался в Пешаваре, продолжая борьбу вместе со своими друзьями Фазалом Маулой, Ахмадом Хашом и Мухаммадом Фарухом.

Когда позже в тот же год мы вернулись в Мингору, она напоминала город-призрак. Наша школа, в которой размещались силы безопасности, была разрисована граффити и завалена мусором, мебель превратилась в рухлядь. Мы с Малалой продолжали публично отстаивать права девочек на образование. Мы не испытывали страха – наоборот, мы гордились тем, что Малала использует свое влияние, чтобы обратиться ко всему населению страны. Ее голос становился все громче и разносился по всему Пакистану; куда бы она ни приезжала, люди собирались вокруг нее. В аэропортах люди брали у нее автографы или просили вместе сфотографироваться. Нас очень поддерживали, а когда тебя поддерживают, все остальное ничего не значит. Те, кто не мог выступить публично сам, имели главное значение для нее. Она стала их голосом. Пекай говорила нам обоим: «Если этого не скажете вы, то кто тогда скажет?»

Мысленно возвращаясь в те дни, когда мы с Малалой боролись плечом к плечу, я понимаю, что мы погрузились в борьбу с головой. В Свате мы были не одиноки. Я являлся членом совета старейшин провинции и президентом Всеобщего мирного собрания, а это означало, что в моей кампании участвовали и другие люди. Некоторые из моих друзей-активистов погибли от рук террористов, многие получили ранения. В моей школе были и другие девочки, осмеливавшиеся поднять свой голос, но им пришлось замолчать, так как их отцы слишком боялись.

В разгар битвы не думаешь ни о чем другом, ни о чем, что творится вокруг. Ты полностью сосредоточен на сражении. Долгое время я вообще не вспоминал об угрозах в адрес Малалы. Это объяснялось тем, что я принимал за данность ее безопасность – она же была всего лишь девочкой, ребенком. Вот почему я позволил ей вести тот блог под псевдонимом Гуль Макай. Я не думал, что она чем-то рискует.

Когда мы оба принимали участие в документальном фильме, снятом New York Times, под названием «Уроки окончены», я тоже не считал, что ставлю ее под угрозу. Я думал: «Да, талибы разрушили больше четырехсот школ, но они ни разу не нападали на детей. С какой стати им это делать? Тем более на девочку? Как они могут напасть на девочку?» Я принимал ее безопасность как должное, что теперь считаю проявлением наивности.

Люди, критикующие меня и Тур Пекай за то, что мы разрешили Малале стать общественной фигурой в такой опасной стране, имеют на это право. Конечно, я знаю, что они думают: «Ты идеалист. Главным приоритетом должна быть жизнь», – но все мы просто люди. В чем-то мы похожи, но в чем-то и различны. То, как я смотрел на ту ситуацию, напоминает инстинктивную отвагу матери-птицы. Когда она видит, что ее птенцы в опасности, когда вокруг гнезда обвивается змея, то взлетает вверх и кричит. Она протестует на своем птичьем языке. Она не молчит. Она не улетает и не прячется где-нибудь в лесу.

Вся наша семья жила с убеждением, что допускать талибов к власти немыслимо. Мы читали Мартина Лютера Кинга, Ганди, Нельсона Манделу и Бадшах Хана, людей, которые продемонстрировали подлинное мужество в великой борьбе, и мы верили им. Вот почему я не был готов на компромиссы. И Малала тоже. Она родилась борцом, а обстоятельства дали ей повод для борьбы. Нельзя «создать» Малалу. Нельзя «создать» Мартина Лютера Кинга или Розу Паркс. Как родители, все, что мы можем делать, это вдохновлять детей своими поступками и своими ценностями. По мере того как влияние Малалы в Пакистане росло, мы с Тур Пекай начинали видеть в ней не обычную девочку, а девочку, наделенную необыкновенным мужеством, талантом и мудростью. Я часто ей говорил: «Яни, твои речи проникают в сердца людей».

Два ключевых момента, свидетельствующих о признании влияния Малалы в Пакистане, произошли в конце 2011 года. Первым стало ее выдвижение на Международную молодежную премию мира, учрежденную архиепископом Десмондом Туту. В числе ее достижений упоминалось следующее: «Малала начала борьбу за права, свои и других девочек, и использовала национальные и международные СМИ, чтобы напомнить всему миру – у девочек есть право ходить в школу». Она не получила ту премию, но все мы ею очень гордились. Молодежную премию мира Малала завоевала два года спустя, уже после покушения. Однако в конце 2011 года премьер-министр Пакистана Юсуф Реза Гилани решил отметить ее мужество, вручив ей первую в нашей стране Национальную молодежную премию мира. Эту награду позднее назвали в ее честь, и она стала Национальной премией Малалы. В результате, по рекомендации Малалы, премьер-министр распорядился, чтобы в Женском колледже Свата был создан факультет информационных технологий.

Малала уже начинала думать об учреждении собственной организации, которая обеспечивала бы образование для девочек из бедных семей. Даже в четырнадцать лет у нее были большие амбиции. В Пакистане она прочно утвердилась в статусе молодой активистки.

Пакистан – страна, где процветают слухи. Сплетники говорили, что деятельность Малалы на самом деле моя, что ее голос произносит мои речи. Но если бы я хотел сделать Малалу своим продолжением, частью меня, частью моей «кампании», думаю, эта часть была бы очень маленькой. Она не переросла бы меня в том, что касается влияния. Она меня бы не затмила. Ее манера общения с аудиторией была совсем другая – и по-настоящему великолепная. Именно она лежала в основе ее успеха.

Но успех Малалы угрожал талибам. Они больше не могли не обращать на нее внимания, считая просто ребенком.

В январе 2012 года правительство Синда проинформировало нас, что собирается переименовать старшую школу для девочек, назвав ее в честь Малалы. Нас пригласили в Карачи, на Гео-ТВ. Мы решили лететь на самолете – для Малалы это был первый раз, – всей семьей, за исключением Хушала, который находился в частной школе-пансионе в Абботтабаде.

Пока мы были в Карачи, пакистанский журналист с Аляски, поддерживавший Малалу, пришел в хостел, где мы остановились, и сообщил мне об угрозах в адрес Малалы и еще одной активистки, боровшейся за права женщин, поступивших от талибов. «Обе они – плохие люди, – говорилось в его цитате. – Они работают на Запад, и они в списке наших целей». За этим следовали еще угрозы.

Тогда мне показалось, что это самый страшный день в моей жизни. Впервые я почувствовал леденящий душу страх, страх за жизнь Малалы. Тем вечером нас кто-то пригласил в гости, но я не мог есть. Я чувствовал себя ужасно. Я был готов умереть сам, но лишиться ребенка? Это было бы невыносимо. Мне пришлось раз семь выходить в туалет на нервной почве. Мои отлучки из-за стола не прошли незамеченными, я принес хозяевам извинения. Малале я сообщил об угрозах, но, в отличие от меня, она сохраняла спокойствие.

Что мне было делать? Я не знал. Вернувшись из Карачи в Мингору, я обратился в полицию, и там мне показали папку с материалами по Малале – о том, как ее влияние внутри страны и на международном уровне привлекло внимание талибов. Мне сказали, что ей нужна вооруженная охрана, но я эту идею не одобрил. Я сомневался, что охранники и правда обеспечат ей безопасность, ведь других активистов в Свате убивали, несмотря на охрану. Я также тревожился и о других детях из школы Хушала.

Вместо этого я позвонил другу Хайдеру Али Хамдарду, который работал доктором в Абботтабаде, и попросил его совета. Он вспомнил об отличной школе-пансионе для девочек, и мы решили, что будет разумно перевести Малалу из школы Хушала в Мингоре в Абботтабад, где обстановка оставалась более мирной. Нам повезло. Школа согласилась ее принять. Я не мог оплачивать ее учебу там, но благодаря известности Малалы ее принимали в качестве почетной ученицы. Мы уже оформляли ее перевод – он должен был состояться в январе 2013-го, когда у нас начинается учебный год. Я пошел в полицию и сказал: «Мы переводим Малалу в Абботтабад», – но мне ответили: «Ну, если будете вести себя потише, нет разницы между Сватом и Абботтабадом. Зачем тогда ее переводить?»

Я перестал выступать на публике, и люди в Мингоре начали думать: «Почему он вдруг замолчал?» Мы стали тщательно следить за тем, что делала Малала. Я не позволил ей принять предложение о назначении послом мира при правительстве Хайбер-Пахтунхвы. Я сказал им: «Мне очень жаль, но в данный момент она не может быть ничьим послом».

Малала еще продолжала выступать в 2012 году, но гораздо меньше. Я ей говорил: «Прошу, не используй слово «талибы». Просто называй их террористами».

«Аба, – отвечала она, – они сами называют себя талибами. Почему мне надо их называть по-другому? Это их название. Они сами так решили».

Даже если я тогда сказал бы ей «Остановись!», она вряд ли послушала бы. Я мог отказаться ей помогать, но это стало бы предательством по отношению и к дочери, и к нашим семейным ценностям. Ее убежденность была глубока. К тому моменту она уже сознавала свою силу.

Люди вокруг нас боялись талибов, и их страхи были оправданы и ожидаемы. На фоне этих страхов наше мужество выглядело каким-то нереальным. Но для нас тот факт, что все бежали с поля боя и осталась лишь горстка людей, сам по себе являлся причиной продолжать борьбу. Мы были для нашей страны единственным шансом. Звучит безумно, но это у нас в крови.

2012 год в Пакистане стал для меня просто ужасным. Я жил в постоянном страхе. Я больше не чувствовал себя львом на поле сражения. Я пребывал в постоянной тревоге: не из-за угроз в свой адрес, а из-за опасности, грозящей Малале. Талибы нередко грозили впустую, я это знал. Не раз бывало, что они кому-то угрожали, но ничего не предпринимали. Но я лишился множества друзей. Часть меня по-прежнему думала: «Но не ребенка же! Ни одного ребенка, ни разу!» Но я постоянно оглядывался через плечо, гораздо чаще, чем в начале 2009-го, когда меня запросто могли увести ночью и обезглавить.

Талибы напали на Малалу 9 октября 2012 года. Историю того покушения за прошедшие шесть лет неоднократно излагали в прессе и по телевидению, она рассказывается и в книге Малалы, и в документальном фильме о ней, завоевавшем множество наград. Здесь я тоже попытался описать те дни, чтобы вы поняли, как покушение на Малалу сказалось не только на мне, но и на всей семье. Но для самой Малалы оно остается чем-то вроде мифа. Она рассказывает о нем, как рассказывала бы любую другую историю. Я знаю, это звучит странно, но дочь не помнит ничего о покушении и о нескольких днях, последовавших за ним. Она говорит: «Аба, когда я слышу истории – что была девочка Малала, в которую стреляли талибы, – то для меня это просто истории. Я не связываю их со своей жизнью. Я все та же». И это для нас еще одно благословение. У нашей дочери остались на теле шрамы от того выстрела, но от самых угнетающих последствий покушения она смогла освободиться, воспарить над ними, смотреть сверху вниз на то, как едва не лишилась жизни, и сохранить при этом душу, не затронутую трагедией, и свою непоколебимую решимость. Малала права. Она все та же. Все та же спокойная, трудолюбивая девочка, какой всегда была. Она все та же храбрая птичка, какой была в Мингоре, вдохновенная и свободная.

Женщины придут и завоюют славу

Еще лежа в госпитале в Бирмингеме, Малала говорила, что продолжит бороться. Позднее она сказала мне: «Там я не понимала, что знают обо мне другие. Знает ли кто-нибудь, почему на меня напали?» Одна из медсестер принесла ей коробку с открытками, в которых Малале желали скорейшего выздоровления, из Японии и Америки, от шестилетних детей и стариков за девяносто.

– Надо же, – воскликнула Малала. – Столько людей поддерживают меня!

Медсестра поразилась:

– Это только одна коробка, Малала! У нас тут тысячи открыток. Целая куча коробок! Это лишь малая часть.

Нам Малала сказала:

– Как только я начала понимать, что не одинока в своей борьбе, ко мне вернулись храбрость и надежда на будущее. Я выжила не просто так.

У нее едва не отняли жизнь. Пуля прошла совсем рядом с мозгом. Но Малала осталась жива.

– Я никогда не стану оглядываться назад, – вот что она сказала.

Примерно в это время мы с ней решили проверить ее память. Я попросил дочь рассказать мне что-нибудь из Тапея, старой пуштунской поэмы, написанной сотни лет назад. Она рассказала строфу, которую хорошо помнила, но хотела изменить.

Сначала оригинал: «Если мужчины не могут победить в сражении, О моя страна,/ Тогда женщины придут и завоюют славу». Но Малала сказала так: «Аба, я хочу изменить стихи: «Если мужчины не могут победить в сражении и если могут, О моя страна,/ Тогда женщины придут и завоюют славу».

Я ответил ей: «Ах, Малала, что же ты говоришь! Ты удивительная!»

И я снова пролил слезы, но уже не от горя.

В списке с Бараком Обамой

Пока Малала лечилась в госпитале – сначала стационарно, потом амбулаторно, – нам с Пекай требовался кто-то, кто будет возить нас туда. Однажды наш водитель Шахид Хуссейн, ставший также нашим другом, пришел с новостью: в журнале Time опубликовали список ста самых влиятельных людей на планете. Малала была на обложке, а в списке она шла пятнадцатой. Президент Обама оказался на пятьдесят первом месте.

– Я большой поклонник Малалы, – сказал нам наш друг. – Пожалуйста, сообщите ей про этот список. Она будет очень рада.

Он дал мне свой мобильный телефон, чтобы я ей показал. Я взял телефон и показал новость Малале. Я очень гордился тем, что вижу ее на экране.

Она заглянула в телефон и внимательно изучила новости. А потом отложила его.

– Вообще, – сказала она, – я не верю в такую классификацию людей.

Я учусь у нее каждый день.

Шарф Беназир Бхутто

Для нас, родителей Малалы, после октября 2012 года ничто не имело значения, кроме того, что Малала продолжала жить. Мы были счастливы, что Бог дал ей эту вторую жизнь, что она находилась рядом с нами.

Насчет будущего мнения в нашей семье разделились. Малала видела целью своей новой жизни продолжение борьбы. Пекай же страшно тревожилась. Когда Малала приспособилась к учебе в своей школе в Бирмингеме, мы взялись с ней за написание ее книги, «Я – Малала», в сотрудничестве с Кристиной Лэмб. После выхода книги мы много разъезжали, заново рассказывая людям ее историю.

Я нейтрально относился к тому, будет Малала продолжать свою кампанию или нет, но сейчас мне тяжело думать, что она могла бы отказаться от нее. Пекай тем не менее позвонила своему старшему брату в Пакистан, тому, который был мне учителем и вдохновителем.

– Скажи мне, – обратился он к ней. – Ответь на один вопрос. Ты спасла ей жизнь или Бог ее спас?

Пекай ответила:

– Ее спас Бог.

А он сказал:

– Если ее спас Бог, то у него была на то причина. Ты не должна останавливать ее. Не трать на это время. Пусть исполнится Божий замысел. Ты не можешь ее защитить. Не вмешивайся в планы Господа. Просто поддерживай их и уважай.

Это было очень разумно. Мы чувствовали, что мир нуждается в голосе Малалы, свободном от упреков, от ненависти и зависти. Любовь – самое сильное оружие, какое только может быть у человека. Мир и сочувствие превыше жестокости. Малала не агрессор – она не жестокая и не злая. Даже если она злится, то никогда не бывает жестокой. Она выбирает слова, которые проникают глубоко в души людей, но не причиняют боли слушателям и даже противникам. Ее речи прекрасны. Они обладают силой. Ты бросаешь вызов, но не ранишь. Ты стучишь в дверь, а не проламываешь ее камнем. Ты стучишь раз, и если тебе не открывают, стучишься снова и снова. Но не взламываешь замок. Оружие может дать кратковременную власть или принести кратковременные изменения, но долго на нем не продержишься. Долгосрочные изменения – вот за что мы стоим и во что верим.

В свою новую жизнь Малала взяла с собой прежнюю настойчивость, терпение и любовь. Ее целью всегда было сделать так, чтобы люди, преграждавшие ей путь, впоследствии к ней присоединились. Они должны были стать ее попутчиками, потому что она шла по дороге мира.

Однажды, еще до нападения, армейский командир спросил меня:

– Что такого Малала сделала, что она так популярна в Пакистане, что все восхищаются ею? Скажите, почему она во всех газетах, почему ее постоянно окружают журналисты?

И я рассказал ему историю пророка Ибрахима. Царь Нимрод приказал казнить пророка – сжечь на костре. Подчиненные царя развели огромный костер и бросили Ибрахима в середину. В небе летала птичка, которая набрала воды в клюв и бросила каплю ее на пламя. Огонь не погас, но птичка продолжала носить каплю за каплей. Одной капли из одного клюва всегда будет мало, но тем не менее в наших притчах эту птичку часто поминают. Все дело в том, что она не сдалась.

Поэтому я сказал командиру:

– Неважно, много у тебя сил или мало, если твои намерения чисты и если они совпадают с ходом истории, то ты обязательно достучишься до людских сердец.

Я хотел рассказать другую историю о человеке из моей семьи, который очень изменился благодаря Малале. Один из моих старших кузенов был настолько шокирован, когда я вписал имя Малалы в наше семейное древо, что скривил недовольную гримасу. Он явственно выказал неодобрение в мой адрес за то, что я так превознес девочку. Но наблюдая за борьбой Малалы, он изменил свое мнение. Его дочери теперь ходят в медицинскую школу. Мой кузен, некогда пренебрегавший Малалой из-за ее пола, стал теперь ее сторонником. Если когда-то он был недоволен тем, что ее фотографии публикуют в прессе, то теперь он с гордостью их демонстрирует.

Спустя девять месяцев после покушения бывший премьер-министр Великобритании Гордон Браун пригласил Малалу в честь ее шестнадцатилетия выступить с речью на заседании ООН в Нью-Йорке. Это было очень почетно, но поначалу мы сильно волновались. Предстояло серьезное мероприятие, а Малала только-только оправилась после ранения. С момента нападения не прошло и года. Мы думали:

– Что станется с нашей девочкой? Весь мир смотрит на нее, у всех такие большие ожидания. Ей всего шестнадцать – каково ей соответствовать таким высоким стандартам? Но, видя ее силу, я начинал понимать, что не могу навязывать ей свои советы. Я думал:

– Зиа, Господь знает, что эти хрупкие плечи вынесут свой груз.

Мы мало обсуждали будущее выступление. Малала была сосредоточена на учебе, на домашних заданиях. Но дата мероприятия приближалась, и, наконец, я вынужден был ей напомнить:

– Яни, осталось всего десять дней.

Она держалась очень спокойно и собранно. Будь я на ее месте, у меня бы волосы дыбом стояли. Я бы точно паниковал. Но Малала никогда не паникует. Она сохраняет спокойствие.

Однажды после обеда, вернувшись из школы, она показала мне листок бумаги, покрытый карандашными записями. Она написала свою речь на перемене в школе. Пробежав листок глазами, я обратил внимание на такие слова: «Слабость, страх и отчаяние умерли. Сила, мощь и мужество родились. Я все та же Малала». Я крикнул жене:

– Пекай, Пекай! С нами все та же Малала!

Наша дочь стала сильнее. Стала влиятельней. Решительней. Мощь, которой она обладала, только выросла – не уменьшилась.

В той речи были еще строки: «Один ребенок, один учитель, одна книга, один карандаш способны изменить мир… Образование – единственное решение. Образование в первую очередь».

Эту великую мощь, эту глобальную миссию, думали мы с Пекай, мы приняли как дар от Господа вместе с жизнью нашей дочери. Статус Малалы и ее ответственность перед миллионами девочек по всему миру были даны ей вместе с новым рождением, как поздравительная открытка.

Письма и открытки, которые получала Малала в больнице, означали для нас, что мир на нашей стороне. Было, однако, кое-что особенно важное для Яни. Она всегда брала пример с Беназир Бхутто – сильной женщины, которая получила образование и стала первой женщиной премьер-министром в нашей стране, два раза. Потом ее изгнали и, наконец, убили за ее убеждения. Малала считала это большой утратой – что такую умную и сильную женщину убили за веру в идеалы. Среди подарков, присылаемых Малале, мы нашли открытку и посылку от детей Беназир Бхутто. В посылке, кроме прочего, лежало два шарфа Беназир. Получив их, Малала прижала шарфы к лицу и вдохнула их запах. Она была потрясена тем, что держит их в руках. Подарок сделал ее по-настоящему счастливой.

Мы сочли правильным, чтобы она надела один из этих шарфов на выступление в ООН. Она выбрала белый и накинула его на плечи поверх своего малинового. Когда Яни вышла на трибуну ООН в шарфе Беназир Бхутто на плечах, я вспомнил, как она тянулась к водопроводному крану – малышка, стирающая свой школьный шарфик. Тогда я и представить не мог, что какой-то шарф станет для нее более ценным, чем тот, который был частью ее школьной формы. Но благодаря преданности Малалы делу образования у нее теперь появился другой бесценный шарф, который был для нее не менее дорог.

Не говорите обо мне как о девочке, в которую стреляли

Перед выступлением Малалы в ООН в нашу честь устроили небольшой прием. Его хозяйкой была Тина Браун, редактор и журналистка британского происхождения, жившая в Нью-Йорке. Малала стояла в уголке. Кто-то дал ей микрофон, и она начала говорить. Это было маленькое мероприятие, и я не думал, что она будет обращаться к гостям, особенно с учетом того, что завтра ей предстояло главное выступление.

– Я не хочу, чтобы обо мне говорили как о девочке, в которую стреляли, – сказала она. – Говорите как о девочке, которая боролась.

И снова я подумал: «Ах, Малала, что ты говоришь!» Слезы потекли у меня по лицу. «Она права! Она права!» Долгое время она слышала и читала в прессе о «девочке, в которую стреляли». Она устала от этого. И именно поэтому сказала: «Не надо так обо мне говорить. Говорите как о девочке, которая боролась».

Сюрприз на уроке химии

Любимым предметом Малалы была физика, но на уроке химии она узнала, что получила Нобелевскую премию мира 2014 года.

После выступления в ООН в 2013 году и выхода книги «Я – Малала» мою дочь узнали во всем мире. Будучи соучредителями Фонда Малалы, мы с ней много ездили вместе, точно так же, как раньше, в Пакистане.

В 2013-м ходило много слухов о том, что ей присудят Нобелевскую премию. СМИ в Пакистане, казалось, только и ждали, когда об этом объявят. Мы с Малалой вместе находились в Америке в рамках нашей кампании, и мне постоянно звонили с вопросами: «Вам уже сообщили? Обычно они предупреждают заранее».

Год спустя, 10 октября, через день после второй годовщины покушения, Малала уже и думать не думала, что получит премию. Коллега из Фонда Малалы собирался зайти к нам и посмотреть трансляцию церемонии объявления лауреатов вместе со мной.

– Я вас умоляю, – сказала Малала, выходя из дома в своей темно-зеленой школьной форме. – Вероятность того, что это буду я, – миллионная доля процента. Ничего не произойдет. Я пошла в школу!

Мы уселись на диван. Я очень волновался, ожидая, что в течение получаса мне позвонят с новостями. Никаких звонков.

– Ладно, давай все равно посмотрим, – сказал мой коллега.

Мы поставили планшет перед собой на стол и сели. На экране открылась дверь, и Турбьорн Лагланд, глава Нобелевского комитета, поднялся на сцену и встал за трибуной. Он объявил победителей: ими стали Кайлаш Сатьяртхи и Малала Юсуфзай.

Я подпрыгнул, соскочил с дивана и обнял своего коллегу. Тур Пекай присоединилась к нам. Это был незабываемый момент. Я не мог поверить, что моя дочь, семнадцатилетняя девочка, стала лауреатом Нобелевской премии. Мне это не приснилось! Это превосходило все мои мечты. Все мечты, которые были у меня, когда я стремился сломать ножницы, чтобы никто не подрезал ей крылья.

Когда заместитель директора школы постучалась в дверь класса и сказала, что Малалу вызывают к директору, Малала инстинктивно подумала: «Ой, что такое? Что я натворила?» Директор первой сообщила ей новость.

Позднее Малала выступила с речью перед всей Старшей школой Эджбастона для девочек. Впервые за все время учебы она позволила себе быть «Малалой», публичной фигурой, а не просто одной из учениц. Учителя плакали. Ученики плакали тоже. Но Малала не плакала – ни с ними тогда, ни с нами потом.

Она не вернулась домой после объявления. Ни в коем случае! Она закончила уроки и только потом пришла домой, и все мы обнялись. У нас с Тур Пекай по лицам бежали слезы.

Для меня как для отца та премия много значила. Она превратила Малалу в «девочку, получившую нобель».

Несколько месяцев спустя я поехал в Виннипег, чтобы выступить с речью, и увидел там маленького мальчика, сына моего двоюродного брата. Я присел на корточки перед ним и спросил:

– Так ты знаешь Малалу?

– Да, знаю, – кивнул он. – Она девочка, которая получила Нобелевскую премию мира.

– Да, ты прав, – ответил я.

А малыш наверняка подумал: «Какой-то он странный, этот человек, если плачет от моего простого ответа».

Вручение премии стало чудесным событием для ее кампании.

Как говорила сама Малала: «Я шла пешком, а Нобелевская премия стала велосипедом для моей судьбы».

Личная слава Малалу никогда не интересовала.

– Эту премию мне дали не просто так, Аба, – говорила она. – Это нам поможет привлечь внимание всего мира к нашей кампании по образованию для девочек.

Малала была права. Премия значительно повлияла на успех кампании и приток средств в Фонд Малалы. Все больше людей говорят о важности образования для девочек, особенно в тех странах, где полыхают конфликты.

Иногда я представляю себе, какой была бы ее жизнь, не вторгнись к нам талибы, если бы мы все могли остаться в Пакистане. Я убежден, что Малала была бы той же чудесной девочкой, играла бы важную роль в общественной жизни, пусть не на мировом уровне, но в Пакистане точно. Она и в мирное время находилась бы на виду. В другой жизни, в возрасте двадцати лет, Малала, скорее всего, училась бы в Университете управления в Лахоре. В этой другой жизни она не получила бы Нобелевской премии. У нее не было бы и половины тех призов и наград, которые наполняют наш дом, но она все равно оставалась бы Малалой.

Каштаны из Эджбастона

Вот уже шесть лет мы живем в Эджбастоне, зеленом районе Бирмингема, где на улицах растут деревья, которые мы с Пекай могли видеть только высоко в горах в Шангле и Свате. На равнинах, где мы росли, дети играли в садах, в тени деревьев, ветви которых клонились к земле под тяжестью плодов. У нас росли яблоки, персики и груши, апельсины и хурма – вкуснейший фрукт, очень распространенный в Японии. Но другие деревья, каштаны и дубы, ели и сосны, мы видели только в горах, как, например, во время того похода вместе с мамой к святому, который должен был меня вылечить от заикания.

С первых дней нашей жизни в Великобритании я радовался возможности гулять в тени гигантских каштанов и дубов. Разглядывая их ветви и листья, я ощущал себя дома. Для Пекай эти деревья стали друзьями. Иногда она разговаривала с ними на пушту: «О, дорогое дерево, ты росло у нас там, в Шангле и в Свате. Кто же привез тебя за нами сюда?»

Осенью на асфальт падали блестящие коричневые плоды каштана, в точности как в горах в Шангле. Там эти деревья называют джаваз. В Пакистане мы не нанизываем каштаны на веревочку, как делают дети в Великобритании, зато используем их как камешки. В детстве, помню, мои сестры строили игрушечные дома, а каштанчики изображали у них быков или коров на пастбище. Пекай вспоминает, что друзья ее матери делали из каштанов лекарство от боли в костях и суставах.

В Эджбастоне октябрь – лучшее время для каштанов. Мы никогда не устаем ими любоваться.

В этом году осень совпала с отъездом Малалы в Оксфорд на учебу. Я знал, что буду по ней скучать, но позволил пролиться слезам лишь единожды, в момент прощания, когда протянул ей пакет с сушеными фруктами, которыми привык ее подкармливать во время подготовки к экзаменам на аттестат зрелости.

Я понимал, что не должен быть навязчивым, что мои дети растут и мне придется их отпустить.

Чем более независимой станет Малала, чем самостоятельней, чем полнее реализует свой потенциал, тем больше я буду вознагражден за свою любовь. Ведь я всегда хотел, чтобы она жила своим умом и сама принимала решения. Это и есть для меня лучшая награда.

В последнее время Малала редко появляется в Эджбастоне. Она практически постоянно в Оксфорде. У нее появилось множество новых друзей. Мы навещали ее раза четыре или пять, и каждый раз, знакомясь с ее товарищами, я чувствовал себя очень счастливым оттого, что мою дочь окружают люди, которые ее любят. Для этих новых друзей Малала – не нобелевский лауреат, а просто молодая девушка, такая же студентка, член разных обществ, дискуссионного клуба и даже крикетной команды.

Приступить к учебе в Оксфорде ей было куда легче, чем в старшей школе Эджбастона, хотя бы потому, что в Леди-Маргарет-Холл она поступила вместе со всеми остальными. Она обычная студентка, как все.

Когда Яни перебралась в Оксфорд, все у нее было хорошо, кроме одной вещи: в ее комнате жили пауки. Она звонила мне и говорила: «Папа, мне не нравится, что они тут». Атал страшно боится пауков. У Малалы этой фобии нет, но все равно ей было неприятно жить рядом с пауками. Я очень хотел ей помочь и обратился к местной аптекарше, которая мне сказала: «Попробуйте послать ей свежих каштанов – пусть положит в углах комнаты. Пауки их не любят».

Джаваз из Эджбастона! Тем же вечером я надел плащ и прошелся по аллее, которая когда-то меня так поразила. Каштаны лежали повсюду у меня под ногами; я набил ими карманы так, что они едва не рвались. На следующий день я отправился на почту, наполнил пакет каштанами и вложил туда записку, где советовал Малале разложить их по углам ее комнаты. В следующий раз, когда Малала позвонила, она сказала мне: «Аба, кажется, пауки исчезли!»

Может, выросшие дети и не нуждаются в родителях очевидным образом, но нам все равно приятно знать, что мы еще можем помочь.

Лучший советчик

Мне нравится звонить Малале и спрашивать у нее совета. Надо ли публиковать в Твиттере те или иные мои рассуждения? Как лучше выразить свою идею? Как заставить мой айфон сделать определенную операцию? Она всегда мне помогает. «Аба, сделай это, потом то, потом то». Она и раньше помогала мне. Еще в семь лет она сказала, когда я спросил ее мнение относительно развития школы Хушала: «Аба, оно идет, но муравьиными темпами».

Теперь она часто напоминает мне о моих способностях. «Аба, ты можешь научиться это делать сам, просто поверь в себя. Ты думаешь, что у тебя не получится. Но если ты уделишь некоторым вещам больше внимания, то научишься их делать. Пожалуйста, не думай сразу же, что эти вещи не для тебя».

Малала теперь часто путешествует без меня, в сопровождении сотрудников из Фонда Малалы. Мы с ней объездили весь мир в рамках нашей кампании за образование для девочек, но теперь ей не нужно, чтобы я постоянно находился рядом. Она говорит, дело не в том, что однажды утром ты просыпаешься и думаешь: «Я больше так не хочу…» или «Теперь я к этому готова…» – это постепенный процесс, когда ты прокладываешь путь к чему-то новому. Думаю, так и происходит взросление.

Птенцы, появляясь на свет, еще не умеют летать. У них есть инстинкт, но нет опыта, поэтому они смотрят на свою мать, птичку, которая часто вылетает из гнезда, чтобы принести им поесть. Птенец начинает чувствовать себя уверенней, и мать, видя это, улетает чуть дальше, чтобы у малыша появилось желание выбраться на ветку и поискать себе еды. Часто птенец падает на землю, не успевая расправить крылья, но птичка не ударяется в панику. Она продолжает летать туда-сюда, и постепенно малыш учится повторять за ней. Он пробует раз, потом второй – процесс этот нелегкий и небыстрый. Нет. Птенец должен разработать мышцы своих крыльев, чтобы взмахивать ими сильнее. И все это время птичка-мать наблюдает за ним, подкрепляя его уверенность своим примером. А потом, в один прекрасный день, птенец спархивает с ветки и взмахивает крыльями так сильно, что с легкостью взлетает высоко в небо. Именно тогда он понимает, что больше не нуждается в матери или других птицах, чтобы получать еду и защиту. Он понимает, что может лететь сам, куда захочет. Мать никогда не препятствует ему. В противном случае это была бы очень плохая птица.

Малала не хотела ехать одна в Нью-Йорк на заседание ООН, когда ей было шестнадцать. Не хотела посещать лагерь беженцев в Сирии в свои восемнадцать лет без меня. Но сейчас ей двадцать один. В феврале, уже учась в Оксфорде, она уехала на десять дней на Международный экономический форум в Давосе, а потом в Иорданию, где у нее состоялась пресс-конференция вместе с Тимом Куком, главой «Эппл» и одним из жертвователей Фонда Малалы. В основном графиком своих поездок занимается она сама, но из-за ее известности у нее гораздо меньше свободного времени, чем у обычной двадцатилетней девушки. Только когда мы видим, что нагрузка становится чрезмерной, то говорим дочери: «Никаких разъездов в ближайшее время. Поживи как вся молодежь».

Я горжусь тем, что на нашей планете есть человек, живущий ради других. Горжусь, что есть молодая женщина по имени Малала, которая пытается объяснить миру, что любовь надо направлять на других, не только на себя. Горжусь, что эта Малала научилась себя любить и ценить, но в то же время видеть в целом картину мира, в котором у каждой девочки должно быть право на двенадцать лет учебы. И я горжусь, что эта девушка по имени Малала получает образование в Оксфорде, ходит на вечеринки, покупает наряды и считает шаги на своем Фитбите.

И только потом я позволяю себе вспоминать, что Малала – та самая крошка, что лежала у нас в доме в своей колыбельке. И горжусь тем, что она – моя дочь.

Эпилог

Поездка домой

Многие годы мне снилось, как я возвращаюсь в Пакистан, в Сват и в Шанглу. Но по утрам я просыпался и снова понимал, что нахожусь в тысячах миль от дома. Долгое время Тур Пекай, я и Малала мечтали, чтобы эти сны сбылись.

Однако для нас с Тур Пекай после покушения на Малалу на первом месте стояла ее безопасность.

Малала первой заявила, что не может больше находиться вдали от Пакистана. «Я уехала из дома, уехала из страны, и не по своему выбору, – сказала она. – Утром я ушла в школу, но так и не вернулась. Я покинула страну в медикаментозной коме».

Должен признаться: хоть я и доволен тем, что Малала путешествует по всему миру уже без нас, насчет возвращения в Пакистан мы сильно нервничали.

«Прошу, Яни, давай выждем еще год!» Тур Пекай поначалу сомневалась, а Хушал был просто в ужасе. Неделями его мучали кошмары, он совсем не мог спать. Я слышал, как ночами он бродит по дому, терзаясь тревогой.

Но Малала решила по-своему. «Если мы не едем в Пакистан все вместе, – объявила она, – я поеду одна. Я должна поехать». И тогда я ответил: «Мы едем».

Я не могу выразить словами, что почувствовал, когда самолет коснулся родной земли и мы вышли на аэродром в Исламабаде. Думаю, даже поэт не смог бы придумать слов, чтобы подобное описать. Слова не передают такой глубины чувств. А когда слов не хватает, им на смену приходят улыбки и слезы, которые и выражают все, что у тебя внутри.

Малала плачет нечасто. С момента нападения я видел ее в слезах всего три раза. Первый – когда мы, наконец, приехали к ней в госпиталь в Великобритании после десятидневной разлуки и она увидела нас у своей постели. Второй – на ее восемнадцатый день рождения, когда мы смотрели, как беженцы переходят границу между Сирией и Иорданом, а третий – когда она слушала, как мать рассказывает про сына, которого талибы тяжело ранили во время обстрела школы. Но в то первое официальное возвращение в Пакистан, перед тремя сотнями встречающих, она не могла сдержать слез. Плакали все. Весь мир видел, как Малала плачет, но ее слезы были выражением счастья.

– Это самый счастливый день в моей жизни, – сказала она.

Когда Малала была ранена и боролась за свою жизнь, ее увезли на вертолете с вертолетной площадки в Мингоре. Пока мы летели на нем через всю долину в госпиталь в Пешаваре, я сидел рядом с дочерью, а она лежала на носилках, и ее рвало кровью. Пекай осталась и провожала нас, подняв руки к небу и держа шарф высоко над головой, моля Господа вернуть ее дочь живой. Я не видел ничего из окна вертолета, потому что смотрел только на Малалу и гадал, переживет ли она это ранение и справится ли с борьбой.

На этот раз мы летели в вертолете все впятером, целые и невредимые, над теми же горами, к той же вертолетной площадке в Мингоре, откуда Малала начала свое путешествие прочь от родной земли. Мы возвращались с триумфом. Мы смотрели на поля и горы, леса и озера, на знакомые пейзажи прекрасной долины Сват, в которой выросли. Это был дар Божий, настоящий дар Божий для нашей семьи.

Когда мы вылезли из вертолета на площадку, где я когда-то уже решил, что за моей дочерью пришла смерть, то все обнялись. Мы держали друг друга крепко-крепко. Тур Пекай и я не могли сдержать слез. Площадка находилась всего в паре минут от нашего старого дома в Мингоре. Малале предоставили охрану на высшем государственном уровне, нас защищали солдаты. Мы пошли к своему дому. Добравшись до его беленых стен и дворика, обнесенного забором, я пал на землю и прижал к ней ладони. Мне надо было коснуться родной земли, набрать ее полные горсти. Я целовал эту землю. Целовал, как целуют любимых, как целуют мать после долгой, долгой разлуки. Все, чего тебе хочется в такие моменты, – это быть как можно к ней ближе.

Малала и мальчики бросились в комнаты, где когда-то жили. Малала увидела на стенах картинки, которые рисовала ребенком, увидела призы и кубки, полученные в ходе учебы, за право на которую она так боролась.

Из Мингоры мы опять на вертолете отправились в Кадетский корпус Свата, военную школу у подножья гор. Малале постелили красную ковровую дорожку, и по ней мы прошли к зданию, где нас ждал парадный обед. На обратном пути к вертолету мы увидели большую толпу солдат, стоявших рядом с военной техникой. Когда мы проходили мимо, Малала им помахала, и солдаты сняли фуражки, приветствуя ее, в знак своего глубочайшего уважения. Это одно из самых чудесных воспоминаний о той поездке в Пакистан.

Само присутствие Малалы в Пакистане символизировало перемены для нашей страны. Ей не надо было даже говорить – один факт ее приезда означал торжество мира и образования.

Мы устроили два обеда для родных и друзей из Шанглы и Свата, ведь с большинством из них мы не виделись с момента внезапного отъезда в 2012 году. Мы ожидали из Шанглы около ста гостей, но приехало больше трехсот человек, мечтавших посмотреть на Малалу и повидаться с нами. Им пришлось добираться около восьми часов. Моя вторая мама приехала тоже. Я не видел ее шесть лет и тут внезапно подумал, как хорошо было бы подарить ей цветы в знак своей глубокой признательности. Но у меня не было цветов. Оглядевшись вокруг, я увидел букет, украшавший холл отеля. Букет был белый, а я предпочел бы что-то яркое, но все равно, я вытащил несколько цветков, встал перед мамой на колено и протянул их ей, говоря, как я ее люблю. У меня было чувство, что я украл эти цветы, но руководство отеля оказалось очень любезным и разрешило мне их взять. Казалось, меня охватило какое-то радостное безумие. На второй день мы снова ожидали около ста гостей из Свата, и снова приехало больше трехсот. В этой толпе были сразу три поколения, от малышей до стариков за девяносто. Я был счастлив видеть их всех вместе, в одном зале, приветствующих наш приезд домой. Малала ходила между столами и здоровалась с гостями, с каждым лично.

Когда Малала должна была произнести речь в присутствии премьер-министра Шахида Хакана Аббаси и проходила мимо него по пути к трибуне, он встал и сказал:

– Малала, ты больше не обычная гражданка Пакистана. Ты – самая знаменитая пакистанская девушка во всем мире.

«Миновали тяжелые дни, – подумал я. – Яни опять в своей стране, и люди поддерживают ее. Она будет продолжать бороться за каждую девочку в каждой деревне, в каждом городе и в каждой стране, за 130 миллионов девочек, которые не ходят в школу».

И однажды мы все непременно возвратимся домой.

Благодарности

У нашего великого поэта Салима Козара есть прекрасные стихи: «Есть мое отражение в зеркале, а есть другое – по ту сторону».

Хотя на этой книге стоит мое имя, эти стихи напоминают мне о других людях, родных и друзьях, которые помогли ей появиться.

Ее написание стало для меня большим событием в череде многих других, и мне очень повезло найти такого соавтора, как Луиза Карпентер. Поэтому моя первая и самая большая благодарность – ей. Наша работа была нелегкой и умственно, и эмоционально. Луиза – идеальный слушатель и чудесный писатель, поэтому от нашей совместной работы я очень много получил. Она смеялась, плакала и улыбалась вместе со мной, когда я делился своими историями и воспоминаниями. Она не пожалела души и сердца, чтобы рассказать мою историю наилучшим образом. Спасибо, Луиза, что вместе со мной написала эту книгу.

Рассказчиком в книге выступаю я, но я никогда бы ее не написал без моей лучшей половины, моего главного друга и спутника, моей жены Тур Пекай. Когда мы с Луизой сидели за работой, у меня могло промелькнуть какое-то воспоминание, детали которого ускользали. Тогда я звал: «Тур Пекай!» – и она тут же появлялась. У моей жены отличная память, и она сообщала все детали события, о котором я хотел рассказать. Спасибо тебе, Тур Пекай, за твой щедрый вклад в мой труд и за то, что всегда была рядом, когда я нуждался в тебе.

В мире меня теперь знают как отца Малалы. Но я очень горд и тем, что являюсь отцом двоих потрясающих сыновей, Хушал-хана и Атал-хана. Оба они особенные, уникальные юноши. Эта книга касается в том числе отношений отцов и сыновей. Благодарю вас, Хушал и Атал, за то, что были честны передо мной.

Малала долго уговаривала меня написать книгу. В ее собственной книге, «Я – Малала», рассказывается много наших семейных историй, но она хотела, чтобы я их рассказал со своей точки зрения. Она помогла мне определиться с концепцией книги и, несмотря на большую занятость в Оксфорде, тоже поделилась своими воспоминаниями и написала предисловие. Спасибо тебе, моя дорогая Яни, что придавала мне сил и поддерживала с самого своего детства и до этого дня!

Помимо членов семьи я благодарю Дарнелла Сторма и Джейми Джозеф, которые очень меня мотивировали. Адам Грант, соавтор «Плана Б», вдохновил меня, написав слова поддержки. Спасибо тебе, Адам, за них большое.

Мой друг и наставник моего сына Хушала Симон Синек также заслуживает моей благодарности. Всего за одну беседу он решил мою дилемму относительно названия, предложив «Дайте ей взлететь», что отражало смысл, который хотели в него вложить и я, и мои помощники. Спасибо тебе, Симон, за твою мудрость и твои взгляды.

Нашей семье очень повезло, что с момента переезда в Великобританию нас окружали замечательные люди. Одна из них – Кэролайн Саттон, чудесная женщина, чья профессиональная честность произвела на меня глубочайшее впечатление. Она стала другом нашей семьи, которому мы очень доверяем. Я благодарю тебя, Кэролайн, за то, что ты поддерживала наши литературные труды.

Я очень признателен Джуди Клейн из «Литтл Браун» за ее личный интерес к книге и постоянную поддержку, а также за строгое соблюдение сроков. Она обладает всеми качествами идеального редактора. Спасибо, Джуди, с огромным уважением!

Я также бесконечно благодарен Марии Канит, другу и помощнику нашей семьи, которая помогала этому проекту самыми разными путями: от составления графиков поездок до участия в интеллектуальных дискуссиях. Изон Джордан, большой друг нашей семьи, очень помог нам с фотографиями. Изон, спасибо тебе! Как я всегда говорю: «Там, где есть Изон, найдется и решение». Спасибо Казим Свати и Тому Пейну за поэтические переводы моих стихов на английский язык, что добавило художественности этой книге. И наконец, я благодарю Усмана Али, который стал для меня как брат и очень помогал нашей семье все эти годы.

Надеюсь, эта книга принесла читателям новые знания и радость и сумела передать ту любовь, тепло и привязанность, которые мы все, родные и друзья, питаем друг к другу.

С благодарностью, Зиауддин Юсуфзай

Много людей помогало мне в работе над книгой своими советами и своей заботой: Мариам Халик, Хай Какар, доктор Фиона Рейнолдс и ее муж, Эдриан Баллок, а также друг и учительница Тур Пекай Джанет Калли-Таккер. Я благодарю членов семьи Юсуфзай в Пакистане, которые очень нам помогли и разрешили использовать в книге свои истории. Усман Бин Джан обеспечивал нас потрясающей едой. Я люблю обычный английский чай, но должна признать, что дудх пати – это восторг. Самина Наваз создавала нам хорошее настроение.

Я хочу поблагодарить всю семью Юсуфзай. Тур Пекай за то, что она терпела наши долгие часы работы с Зиауддином и доверяла мне свои истории, очень важные и сами по себе; Хушала и Атала за то, что честно рассказывали о трудном периоде в их жизни и в то же время заставляли меня смеяться; и Малалу за то, что находила время в своем сумасшедшем графике, чтобы со мной поговорить.

Спасибо моему агенту Кэролайн Саттон, за то что вела нас по правильной дороге; Джуди Клейн, руководившей мной четко и с доверием; Бетси Уриг, уважительному и сведущему выпускающему редактору; и Джейми Джозефу, моему британскому издателю, за его поддержку. Я никогда не уложилась бы в сроки без Софи Свитоковски, которая аккуратно записывала наши многочасовые беседы.

Литературная оценка и любовь моего мужа, Тома Пейна, бесценны, а мои дорогие дети проявили огромное терпение, пока писалась эта книга.

Больше всего мне хочется поблагодарить Зиауддина. Это была тяжелая работа, но в то же время огромное удовольствие. Другими словами ее не опишешь. Мы смеялись и очень часто плакали. Я горжусь тем, что мне выпало помогать ему в написании этой истории о храбрости и доброте. И в ходе работы я обрела, как мне кажется, друга на всю жизнь.

Луиза Карпентер

Об авторах

Зиауддин Юсуфзай – общественный деятель, борец за права женщин на образование и преподаватель. В родном Пакистане, в долине Сват, он с большим риском для себя, в атмосфере страха и репрессий, сопротивлялся попыткам талибов закрывать школы и ограничивать личную свободу граждан. Свою кампанию за образование он продолжил и после переезда в Великобританию; будучи соучредителем Фонда Малалы вместе со своей дочерью Малалой, продолжает движение в поддержку полноценного образования для девочек по всему миру. Награжден почетной докторской степенью Университета Уилфрида Лорье в Канаде, является всемирным послом проекта «Женщины на государственных постах», состоит в совете Глобального института женщин при Университете Джорджа Вашингтона и является специальным советником ООН по глобальному образованию.

Луиза Карпентер – британская писательница, работает преимущественно для Times Magazine. Также публикуется в таких изданиях, как Granta, The Guardian, The Telegraph и Vogue, печатается по всему миру. Является автором двух публицистических книг, со всей семьей живет в Сомерсете, Англия.

Примечания

1

Приветствую (пушту).

Content

Зиауддин Юсуфзай
Дайте ей взлететь. История счастливого отца

Предисловие Малала Юсуфзай

Пролог

Отец

Осень в доме

«Развяжи узел на моем языке»

Наследие моей Бейбей

Песня свободы

Второй шанс

Сыновья

Воздушные змеи

Украденный кубок

Отцы, забывшие о том, как сами были сыновьями

Перемены к лучшему

Ты говоришь «буррито», а я – «буррита»

Класс Малалы

Жена и лучший друг

Молчаливая борьба

Когда птицы перестали петь

Мы плакали, как плачут дети

Дочь

Звезда родилась

Шарф Малалы

Когда талибы отняли наш Кохинор

Храбрая птичка

Женщины придут и завоюют славу

В списке с Бараком Обамой

Шарф Беназир Бхутто

Не говорите обо мне как о девочке, в которую стреляли

Сюрприз на уроке химии

Каштаны из Эджбастона

Лучший советчик

Эпилог

Поездка домой

Благодарности

Об авторах

Примечания