Владислав Бахревский

Выживший. Первый секретарь Грибоедова

© Бахревский В.А., 2024

© ООО «Издательство «Вече», 2024

* * *

Владислав Анатольевич Бахревский

Об авторе

Владислав Анатольевич Бахревский – прозаик, поэт, член Союза писателей СССР – родился 15 августа 1936 года в Воронеже в семье лесничего. После Великой Отечественной войны родители вместе с сыном часто переезжали, «кочевали по лесным кордонам» Горьковской и Рязанской областей.

С 1948 года будущий известный автор жил в Орехово-Зуеве, учился на литературном факультете Педагогического института (ОЗПИ), руководил созданным им литературным кружком. Много позже (2001) возглавил Орехово-Зуевское литературное объединение «Основа».

В 1975 году переехал в город Евпатория Крымской области, где оставался 11 лет, но после очередного переезда не порывал связей с Крымом. В декабре 1990 года, вместе с другом и соратником – писателем А.И. Домбровским активно участвовал в создании Союза русских, белорусских и украинских писателей – нынешнего Регионального Союза писателей Республики Крым.

Опыт жизни в разных регионах, а также многочисленные поездки по просторам бывшего СССР нашли отражение в творчестве автора. География путешествий получилась широкая: Карелия, Сибирь, Камчатка, Сахалин, Алтай, Туркмения, Киргизия и не только.

Сразу после окончания института (1958) работал в Сакмарской районной газете (Оренбургская область), но очень скоро нашел себе применение в изданиях, имевших литературную направленность – в редакции журнала «Пионер», «Литературной газете». Активно сотрудничал с журналом «Мурзилка», газетой «Пионерская правда».

Писательским дебютом стала автобиографическая повесть «Мальчик с Веселого» (1960). Впоследствии опубликовал много детских книг, в том числе «Кружка силы» (1969), «Дорогое солнце» (1972), «Футбол» (1984), «Василько и Василий» (1986), став одним из активнейших авторов в издательстве «Детгиз».

И все же настоящую известность писателю принесли не произведения для детей и юношества, а исторические романы: «Тишайший» (1984), «Никон» (1988), «Долгий путь к себе» (1991), «Василий Шуйский» (1995), «Смута» (1996) и другие.

Книги «Тишайший», «Никон», «Аввакум», «Страстотерпцы» и «Столп» составили знаменитый цикл, «пятикнижие». В нем писатель исследует важнейший период русской истории XVII века – период раскола Русской церкви. В 2011 году по мотивам этого цикла был снят сериал «Раскол» режиссера Николая Досталя. Позднее к этому же циклу стали относить роман «Боярыня Морозова».

Истории Русской православной церкви начала XX века посвящен роман «Святейший патриарх Тихон» (2001). Автора на создание этой книги во многом вдохновила биография деда по отцовской линии – священника, погибшего в лагерях.

В середине 2000-х годов в толстых журналах был опубликован роман «Царская карусель», посвящённый Отечественной войне 1812 года и нравам русского общества до войны. В 2019 году этот роман впервые выпустило в твердом переплете издательство «Вече».

В 2020 году в том же издательстве в серии «Духовная проза» вышла первая полная публикация дилогии об Александре Булатовиче – русском офицере, исследователе Эфиопии, религиозном деятеле.

За годы литературного творчества автор написал и опубликовал более 40 книг: романов, повестей, сборников рассказов и стихов. Также известен своими усилиями по поддержке новых и малоизвестных российских авторов, а также литературного процесса в целом.

Избранная библиография:

«Свадьбы» (1977)

«Тишайший» (1984)

«Никон» (1988)

«Виктор Васнецов» (1989)

«Долгий путь к себе» (1991)

«Василий Шуйский» (1995)

«Смута» (1996)

«Ярополк» (1997)

«Аввакум» (1997)

«Страстотерпцы» (1997)

«Столп» (2001)

«Святейший патриарх Тихон» (2001)

«Боярыня Морозова» (2013)

Книга Сергея Николаевича Дмитриева «Последний год Грибоедова» помогла мне быть точным в истории гибели русской миссии в Тегеране. Благодарен Сергею Николаевичу за огромную работу по восстановлению многих темных пятен в этой истории.

Владислав Бахревский

Грибоедов у Рылеева

Их руки сошлись в пожатии, и пожатие затянулось на едва уловимое мгновение. Судьба всплеснула тоской о несбыточном. Они этого не поняли, не могли понять, но расположение, возникшее само собой, было домашним. Они – свои: русская поэзия.

– Где, укажите нам, отечества отцы,

Которых мы должны принять за образцы?

Не эти ли, грабительством богаты?

– Александр Сергеевич, у вас что ни строка, так то оно и есть на самом деле!

У Грибоедова от рукопожатия осталось в сердце – щемящее. Рука Рылеева дрогнула.

– Как с ранних пор привыкли верить мы,

Что нам без немцев нет спасенья!

Улыбнулись друг другу. Глаза, как и руки, медлили разойтись. Грибоедов кивнул и произнес:

– Меня пригласили на «русский завтрак» у Рылеева сразу после избрания в члены Вольного общества любителей российской словесности Соболевский и Мальцов.

– Я благодарен этим сумасбродным острословам. – Рылеев поклонился, приглашая Грибоедова в гостиную.

Кондратий Федорович жил у Синего моста в доме Российско-американской компании. Комната приемов была невелика, но для Петербурга редкостная: ее будто налили светом, бухнув сколько было. На столе графин с прозрачной как слеза русской водкой. На блюдах соленые кочаны капусты и грузди. Украшением столу – каравай ржаного хлеба с манящей корочкой.

Перед каждым креслом на столе стакан.

– Мне сказали, начало завтрака строго в десять. Уже без четверти, а я – первый?! – Грибоедов вскинул брови. – Кондратий Федорович, завтрак у вас воистину русский.

– Графин смущает?

– Отнюдь! Ощущение, будто всюду свои и ты всем свой. В Общество словесности меня приняли дружно. В Петербурге я напитываюсь воздухом поэзии. Ни в Париже Шенье, ни в Лондоне Байрона не ведают столь густого запаха словесного меда, коим жив и здрав воздух Санкт-Петербурга.

– Куда ни поворотись – поэт! – Глаза Рылеева смеялись. – Пушкин ныне далече, но вот вам Крылов, Жуковский, Вяземский, Дельвиг, Веневитиновы, Баратынский…

– Рылеев, – подсказал Грибоедов.

– Ну, что Рылеев! Кукольник, Одоевский, Кюхельбекер, богатырь Шишков, Ознобишин, братья Муравьевы, братья Бестужевы, Языков, Батюшков, Ростопчина, Киреевские, Гнедич… А уж Грибоедов! «Кому в Москве не зажимали рты обеды, ужины и танцы?»

– Куда деваться от Грибоедова! Кондратий Федорович, позвольте пригласить вас в театр. Это никому еще не ведомый Новый театр у Чернышевского моста. 15 января дают мою комедию «Молодые супруги».

Рылеев поклонился.

– Приглашение принято. Новый год, Новый театр, новые времена… А нова ли наша поэзия, Александр Сергеевич?

– Ежели вспомнить предыдущие поколения: Тредиаковский, Сумароков, Херасков, Капнист…

– Державина не назвали.

– Державин из бессмертных.

– Тогда что вы скажете о Пушкине? Он четверти века еще не прожил.

– Пушкин – счастье нашего Отечества.

– Кто-то из любомудров сказал об Алексанре Сергеевиче: «Овцы стаднятся – это все мы, – а лев ходит сам по себе». Ваше «Горе от ума» – суть русского сердца и само время.

– Кондратий Федорович, пока мы одни, хотелось бы послушать ваши «Думы».

– Ах, думы! – Рылеева уже самого смущала высокопарность слога в «Думах». – Преклонение перед подвигом у меня совсем юношеское.

Подошел к бюро, взял несколько больших листов бумаги.

– Поход по Европам в кампанию 1813–1814 годов – для меня это Франция, Бавария, Саксония, Пруссия, Польша и 4 года унылой службы в Острогожске. Острогожск – Воронежская губерния – глухомань. Но когда в Острогожске был великий Петр, провинция жила по-столичному. Новая моя дума так и называется: «Петр Великий в Острогожске». – Рылеев вопросительно посмотрел на Грибоедова. – Мой высокий слог автору «Горе от ума» – поле для веселых сарказмов.

Грибоедов, не отводя глаз от глаз Рылеева, прочитал:

– Убейте! замучьте! – моя здесь могила!

Но знайте и рвитесь: я спас Михаила!

Кондратий Федорович! Здесь наивность – высочайшее достижение поэзии. До вас столь важное для русского народа не говорили. А ваши строки отпечатываются с дивной силой в сердцах и дворян, и крестьян.

Рылеев как-то сжался, замкнулся. Грибоедов, однако, не остановился, но, словно бы доказывая свою правоту, нарочито грянул:

– Куда ты ведешь нас?.. не видно ни зги! –

Сусанину с сердцем вскричали враги.

И вдруг понял: перебрал.

– Сусанин Пушкину пришелся по сердцу, – сказал Рылеев. – Я прочту вам из Петра Великого.

Сели в кресла у окна, и тут пришли Соболевский и Мальцов.

– Александр Сергеевич, вы нас опередили, – удивился Мальцов.

– Соболевский озадачил строгостями этикета «русских завтраков».

– Какие строгости? – Мальцов сел за стол, наполнил стакан из графина, поднял, посмотрел на свет. – Третьей перегонки.

Испуганными глазами воззрился на Рылеева и Грибоедова.

– Что же мне теперь делать? Поставить? Деньги водиться не будут. Ваше здоровье, господа! – отпил глоток. – Положение безвыходное.

– Пьяница! – возмутился Соболевский.

Грибоедов смеялся.

– Безвыходное положение.

– Они у нас такие. Весельчаки. – Рылеев развел руками. – Александр Сергеевич! Я убежден: Россия рождает поколение достойнейшее! Этот юноша, Мальцов, хозяин заводов.

– Ну а кто такой Соболевский, я знаю очень хорошо, – улыбнулся Грибоедов.

– Кондратий Федорович! Вы принимаете за поколение сынков проворных московских дворян, – сказал Соболевский. – Все завтракающие у вас – питомцы пансионов, университета, архива иностранных дел. Теперь вот сюда перекочевали, в Петербург. Отсюда их дорога в Париж, в Лондон, в Копенгаген…

– В Истамбул, – подсказал Мальцов.

Грибоедов знал: Иван Сергеевич действительно питомец Благородного пансиона при Московском университете, сын «хрустального короля». Соболевский, воспитанник Благородного пансиона при Главном педагогическом институте, внебрачный сын Соймонова.

– Я сужу участников завтрака по интеллекту, – сказал Грибоедов. – Соболевский, вы владеете английским, немецким, французским, это ведь так?

– Мама в шесть лет привила мне эту троицу. Что такое грамматика, она не знала, но мы писали с ней на всех трех без ошибок… Пансион одарил языком искусств – итальянским, древнегреческим и, разумеется, латынью.

Мальцов тотчас встрял в разговор:

– Любя латынь и Карамзина, он переводит на язык вечности «Историю государства Российского». А тут еще буря чувств перед шедеврами Эль Греко.

– Эль Греко – само величие, – согласился Соболевский. – Испанским я овладел, думая, что Эль Греко испанец.

– За полгода, – вставил словечко Мальцов.

– Благодаря испанскому я открыл для себя португальский.

– Итого – с русским девять языков! – воскликнул Рылеев. – Так ведь и старославянский! Десять! Какое великолепие!

– Кондратий Федорович, мы приготовили с Соболевским для завтрака, – объявил Мальцов, – эпиграмму Иван Ивановича Дмитриева «На дурные оды по случаю рождения именитой особы». Читают Соболевский и Мальцов.

– До десяти часов осталось десять минут. Подождем тех, кто не опоздает, – сказал Рылеев.

И тут как раз явились Петр Киреевский, Александр Кошелев, Степан Шевырев. Иван Сергеевич выскочил из-за стола, загородил друзьям дорогу:

– Извольте объявить, сколько языков послушны вашей воле!

– Кажется, восемь? – удивился вопросу Шевырев.

– Кошелев, теперь ты!

– Вкупе с церковным – семь.

Все посмотрели на Петра Киреевского.

– Владею семью иностранными, но увлечен родным языком: записываю народные песни. В песнях нашего народа столько изумительных слов, образов. Столько мелодических красок.

– А где вы получили свое языковое богатство? – спросил Рылеев.

– Дома. Я калужанин. Отец в отставку вышел секунд-майором. Владеет пятью языками. Образование у нас с братом Иваном домашнее. Но мы несколько лет жили в Москве, посещали занятия профессоров университета: Мерзлякова, Снегирева, Цветаева, Чумакова.

В гостиную вошли все еще не опоздавшие Веневитинов и Титов.

– Дмитрий Веневитинов! – представил Грибоедову Рылеев. – Поэт.

– Поэт! – согласился Мальцов. – Ты-то сколько языков знаешь?

– Шесть с половиной.

– Какой в половине?

– Польский.

– Владимир Титов! – Мальцов смотрел вопрошающе. – Языков, разумеется, семь?

– Кажется, семь, – не понял вопроса гость.

Все сели за стол.

– Такие вот мы! – улыбнулся Рылеев Грибоедову. – Александр Сергеевич, почитайте нам!

– Кондратий Федорович! – запротестовал Соболевский. – Когда мы с Мальцовым по-свойски приглашали Александра Сергеевича на завтрак, он пожелал быть среди нас. Но слушателем. Итак, начинаем мы с Мальцовым.

С боем часов в гостиную вбежали Кюхельбекер и Никита Муравьев.

– Литература требует точности, какой и механики не знают, – сказал Грибоедов, – впрочем, запоздавший на полчаса завтрак не беда. Разумеется, если завтрак этот не в Зимнем и не в посольстве.

Александр Сергеевич смотрел на Рылеева, а Кондратия Федоровича пробрал холодок между лопатками: ни с того ни с сего стало страшно за изумительного сочинителя. Будет много чего! Но второму «Горю от ума» не быть. Автор первого – здесь и сейчас. Россия Александра I и Аракчеева – это не Россия Екатерины Алексеевны, когда в тюрьмы сажали масонов… Откуда он, омерзительный, ничем не спровоцированный страх? С чего бы то?

Когда разливали водку, явились Павлов, Каховский. Все кресла теперь были заняты.

– Завтрак начинаем эпиграммой Дмитриева, – объявил Рылеев. – Однако будем помнить, с нами автор, сказавший: «Мне завещал отец: во-первых, угождать всем людям без изъятья – хозяину, где доведется жить, начальнику, с кем буду я служить, слуге его, который чистит платья, швейцару, дворнику, для избежанья зла, собаке дворника, чтоб ласкова была».

– «Горе от ума» – комедия, – сказал весело Мальцов, – а мы представляем с Соболевским трагедь, хоть она всего лишь эпиграмма.

Соболевский, отчаянно взмахивая ладонями у своего лица, простонал:

– Я разорился от воров!

– Ну, что за истерика? – Увещевая несчастного, Мальцов был искренним в своих чувствах. – Жалею о твоем я горе!

– Украли пук моих стихов! – Сказано это было просто, без надрыва, но так, что хотелось помочь.

– Жалею я об воре.

Мальцов сказал это тоже просто, но до того радостно. Грибоедов засмеялся:

– Четыре строки, а как это представлено!

– Шутка Дмитриева безобидная, – Рылеев значительно умолк, – а вот тема для России горестная. Мы все славим Петра Великого, однако чиновничество, привитое на жизнь наивного русского общества, превратило всю Табель о рангах в казнокрадов. Чем выше положение, тем значительнее взятка.

Мальцов вдруг сказал:

– Самым изощренным вором в нашей отечественной истории на все века остается человек исключительной правоты и правильности. Получив за службу имение, он подстриг все деревья, а берега реки освободил от леса. Это о тяге к правильности данного человека, а вот как он заботился о том, чтобы не потерять ни единого рубля, доставшегося ему из казны. От Петербурга до этого самого имения 121 верста. Человек, о котором я рассказываю, сделал для всех нас замечательное дело – построил первое шоссе в России. На строительство запросил он у царя миллион и получил. Из этого миллиона шестьсот тысяч он взял себе – не в силах был расстаться. А четыреста тысяч пошли в банк за долги. Дорогу доброму человеку построили его крестьяне. Задарма.

Слушали чиновника Министерства иностранных дел, несколько опешив. Знали, о ком речь. И тут Соболевский сказал:

– Стоит ли тратить время на таких героев? Позвольте, я прочитаю стихи Ивана Ивановича Козлова. Его перевод из сборника стихов Томаса Мора «Молодой певец».

На брань летит младой певец,

Дней мирных бросил сладость.

С ним меч отцовский – кладенец,

С ним арфа – жизни радость.

О, песней звонкой, край родной,

Отцов земля святая,

Вот в дань тебе меч острый мой,

Вот арфа золотая!

Певец пал жертвой грозных сеч,

Но, век кончая юный,

Бросает в волны острый меч

И звонкие рвет струны.

Любовь, свободу, край родной,

О, струны, пел я с вами!

Теперь как петь в стране вам той,

Где раб звучит цепями?

Кюхельбекер вскочил. В глазах восторг. Сам – будто факел.

– Стихи слепого, беспомощного поэта напечатаны в сборнике, посвященном Ирландии, но это же и о России! Позвольте, я прочту свои стихи, адресованные генералу Ермолову.

О! сколь презрителен певец,

Ласкатель гнусный самовластья!

Ермолов, нет другого счастья

Для гордых, пламенных сердец,

Как жить в столетьях отдаленных,

И славой ослепить потомков изумленных!..

Мальцов глянул на Грибоедова: в глазах популярного ныне автора одобрительное внимание.

– Но кто же славу раздает,

Как не любимцы Аполлона?

Кюхельбекер возносит Ермолова. –

Но будет свят союз прекрасный

Прямых героев и певцов –

Поет Гомер, к Ахиллу страстный:

Из глубины седых веков…

Кюхельбекера дослушали.

– А мне, пощадите, неймется закончить разговор о чрезвычайных почитателях денежных знаков. – Соболевский умел быть веселым. – Расскажу я вам о враче, он был замечательный врач, а ценитель денег – выдающийся. Скряги себя обкрадывают всю свою жизнь, но более всего страшатся воров. Так вот, этот врач уставил свой дом скелетами, да не просто костяками, а с биографиями. У двери в дом стоял скелет женщины, убившей отца. Этот скелет был вешалкой. В спальне, у кровати доктора, стоял скелет солдата-убийцы. Казненного. Возле обеденного стола нашла себе место старуха-висельница. Между ребрами костяка были салфетки, ножи, вилки, ложки. Сахарница была сделана из распиленного пополам черепа детоубийцы. Курил доктор из трубки, выдолбленной из локтевой кости отравленного ребенка.

Соболевский обвел смеющимися глазами слушателей.

– Скряга превзошел все свои деяния, когда перед смертью встал с постели и погасил свечу, чтобы не было лишней траты.

Молчали.

– Это было? – спросил Грибоедов.

– Было. Доктор жил где-то в Сокольниках.

Похвалы Кюхельбекеру отметили здравицами из графина, похрустели капусткой, вдохнули в себя запах ржаного хлеба, и Грибоедов откланялся.

– У нас еще чтение «Изидора и Анюты» Погорельского. Дмитрий Веневитинов обещал почитать своего «Владимира Паренского».

Грибоедов выказал сожаление:

– У нас с Иваном Сергеевичем Мальцовым через час прием у министра.

С дипломатами покинул «русский завтрак» и Соболевский. Уже в коляске автор «Горя от ума» сказал, призадумавшись:

– Им, видимо, надобен Ермолов. Возможно, ко мне приглядываются, ведь я отправляюсь именно к Ермолову.

А был ли хозяин у русской цензуры?

Двадцатого февраля 1823 года Грибоедов Александр Сергеевич покинул Тифлис, получив отпуск «для домашних дел». Секретарь по иностранной части наместника Кавказа генерала Ермолова намеревался поправить здоровье лечением в Европе, но главное – закончить комедию.

Через год, на Масленицу, в доме у Арбатских ворот, на углу улицы Воздвиженки, – дом принадлежал директору московских театршов Федору Федоровичу Кокошкину – Грибоедов впервые читал «Горе от ума». Как сочинитель он был уже известен: напечатал в альманахе «Полярная звезда» французскую комедию «Молодые супруги», переложенную русскими стихами. Грибоедов читал с удовольствием, ибо слушатели внимали автору зачарованно.

Лиза

– Все по-французски, вслух, читает запершись.

Фамусов

– Скажи-ка, что глаза ей портить не годится,

И в чтеньи прок-от не велик:

Ей сна нет от французских книг,

А мне от русских больно спится.

Лиза

– Ушел. Ах! от господ подалей;

У них беды́ себе на всякий час готовь,

Минуй нас пуще всех печалей

И барский гнев, и барская любовь.

Были: Василий Львович Пушкин, Степан Петрович Жихарев – соученик Грибоедова по пансиону, по университету, ныне московский губернский прокурор, Федор Иванович Толстой – «американец», артист Михаил Семенович Щепкин. Участник этих чтений Александр Александрович Стахович вспоминал: «Восторг был общий, после чтения сейчас же сели за блины».

Вот только покидал Грибоедов Москву в большой досаде. Ему стало понятно: в Москве поставить в театре «Горе от ума» невозможно и напечатать невозможно. Ехал за удачей в стольный град.

Дорога до Петербурга изумляла до негодования. Тридцатое мая. Земля зеленая, сады цветут, а в воздухе снег кружевом. На траве снег, березы стоят озябшие.

Города и селения встречь все древние, милые: Клин, Тверь, Торжок, Новгород, Чудово, а из кибитки выйти страшно. Холод, пронзающий до костей, и такое чувство, будто Ледовитый океан на тебя дышит. В Петербург Грибоедов прибыл второго июня. Остановился на Мойке в гостинице «Димутов трактир». Удивительно! Семьсот верст скверной погоды побудили к творчеству. На красоты последних дней весны глаза бы не глядели, и, уходя в себя, Александр Сергеевич искал другой финал своей комедии. Нашел!

Поселившись, тотчас сел записать придуманное. Не терпелось прочитать пьесу с новой концовкой людям понимающим.

На другой день, третьего июня, Грибоедов был в доме Бремме, что на углу Исаакиевской площади и Новоисаакиевской улицы. «Горе от ума» слушали Николай Иванович Греч, хозяин квартиры, издатель, писатель, друг, а с ним Фаддей Венедиктович Булгарин, тоже издатель, тоже пишущий, но под псевдонимами. Грибоедов читал и Порфирия Душегрейкина, и отшельника Архипа Фаддеевича.

Оба слушателя приняли комедию, как сочинение на века. Оказалось, у Греча по четвергам собирается весь литературный Петербург. Замечательна возможность повидаться с друзьями, а главное – завести знакомства с людьми, которые помогут встретиться с видными чиновниками.

Получить разрешение цензуры на постановку «Горя от ума» в театре, на издание в журнале или отдельной книгой – задача для Москвы была воистину неразрешимой, ибо все ответы на все вопросы здесь, где живет царь.

И начались хождения.

4 июня Грибоедов у соавтора комедии «Своя семья» князя Александра Александровича Шаховского. Всего через день, 6-го, сам генерал-губернатор Петербурга Михаил Андреевич Милорадович угощает обедом автора «Горя от ума» у себя в Екатерингофе.

Все естественно. Князь Шаховской самого высокого мнения о таланте и блистательном уме Грибоедова, а Милорадович от государственных дел и прочих забот находит отдых в доме Шаховского.

8-го, в воскресенье, Грибоедов приглашен на день рождения Софьи Александровны Бобринской, на дачу Бобринских. Софья Александровна, урожденная графиня Самойлова, знаменитая красавица при дворе, из-за которой чуть было не стрелялись на дуэли нежные друзья Перовский с Жуковским.

В понедельник, 9-го, Александр Сергеевич в гостях у генерала Паскевича Ивана Федоровича, мужа двоюродной сестры Грибоедова Елизаветы Алексеевны. Здесь поэт представлен был великому князю Николаю Павловичу – через два с половиной года государю.

10 июня с рекомендательным письмом князя Петра Андреевича Вяземского, тоже соавтора, Грибоедов в Царском Селе у великого Карамзина.

И вот они, результаты обедов, дней рождений, представлений и рекомендаций. Через две недели столичной жизни автора «Горя от ума» принял управляющий Министерством внутренних дел Василий Сергеевич Ланской, а чуть позже – министр просвещения Александр Семенович Шишков. В ведении Ланского – театральная цензура, в ведении Шишкова – издание книг.

Беседовали министры с сочинителем дружески, но предлагали отправить комедию в цензуру обычным порядком.

О суетных июньских днях в Петербурге Александр Сергеевич рассказал в письме Бегичеву Степану Никитовичу. Братья Степан и Дмитрий – его сослуживцы по Иркутскому полку.

26 июля 1812 года кандидат права Грибоедов в звании корнета начал воинскую службу в Московском гусарском полку, сформированном на деньги графа Салтыкова.

1 августа в полку числилось 23 офицера, 170 унтер-офицеров и 119 гусар. В этом полку сослуживцем Грибоедова стал и Николай Ильич Толстой – отец Льва Николаевича.

Для пополнения полк отправился в Казань, не будучи пока что официальной воинской частью. В селениях и городках гусары вели себя до того буйно и безобразно, что покровский городничий запросил из Владимира воинскую команду «для содержания города в спокойствии». В те дни мать Грибоедова, сестра и дядя с семейством, не дожидаясь прихода Наполеона, перебрались из Москвы во Владимир. Во Владимире Грибоедов заболел и 9 месяцев жил с родными людьми.

Московский полк был придан полку Иркутскому, и службу в армии корнет Грибоедов начал в конце мая 1813 года в Кобрине.

Приказом генерала Кологривова, командующего кавалерийскими резервами, корнета Грибоедова направили в штаб армии чиновником, употребляемым по разным должностям.

Адъютантом командующего был его племянник Степан Никитович Бегичев, правителем канцелярии – старший брат Степана, Дмитрий.

Война разгуливала по Европе, а победу праздновала Россия. Гусары резервной армии веселились, может быть и сверх меры. Шаля, на лошадях заехали на бал местного помещика. Грибоедов, нечаянно заменив в костеле органиста, играл вдохновенно, но вдруг среди духовной музыки сиганула на головы ошеломленных прихожан русская камаринская.

О петербургских своих невзгодах Александр Сергеевич писал Бегичеву: «Не могу в эту минуту оторваться от побрякушек авторского самолюбия. Надеюсь, жду, урезываю, меняю дело на вздор, так, что во многих местах моей драматической картины яркие краски совсем пополовели, сержусь, восстанавливаю стертое, так, что, кажется, работе конца не будет… Будет же, добьюсь до чего-нибудь – терпение есть азбука всех прочих наук, посмотрим, что Бог даст… На дороге мне пришло в голову придумать новую развязку: я ее вставил между сценой Чацкого, когда он увидел свою негодяйку со свечою над лестницей, и перед тем, как ему обличить ее. Живая, быстрая вещь, стихи искрами посыпались, в самый день моего приезда, и в этом виде читал я ее Крылову, Жандру, Хмельницкому, Шаховскому, Гречу и Булгарину, Колосовой и Каратыгину… Третьего дня обед был у Столыпина. И опять чтение, и еще слово дал на три в разных закоулках. Грому, шуму, восхищению, любопытству конца нет. Шаховской решительно признает себя побежденным (на этот раз), замечанием Виельгорского я тоже воспользовался. Но наконец мне так надоело все одно и то же, что во многих местах импровизирую – но другие не докумекались».

Все, что достиг Александр Сергеевич Грибоедов, – публикация отрывков его великой комедии в первом для России драматургическом альманахе Фаддея Булгарина, напечатанном в издательстве Н. Греча. Альманах назывался «Русская Талия, подарок любителям и любительницам отечественного театра на 1825 год». Альманах вышел в свет 11 декабря 1824 года. На страницах 257–316 напечатаны явления 7–10 первой части и весь третий акт.

15 декабря на заседании Вольного общества любителей российской словесности под председательством Федора Глинки, через год декабриста, а в 1824-м полковника Гвардейского штаба, Александра Сергеевича Грибоедова единогласно избрали в члены общества. С ним одновременно избраны поэты Иван Козлов и Николай Языков.

Публикация в «Русской Талии» открыла возможность думающей России писать о комедии, восхищаться и негодовать – такое тоже было.

Уже через месяц, 11 января 1825 года, Иван Пущин привез Пушкину в Михайловское полный список «Горя от ума», и они прочли комедию вслух. А 25 января Александр Сергеевич Пушкин в письме к Бестужеву-Марлинскому сделал разбор комедии Грибоедова.

«Драматического писателя должно судить по законам, им самим же собою признанным. Следовательно, не осуждаю ни план, ни завязки, ни приличий комедии Грибоедова. Цель его – характеры и резкая картина нравов… О стихах я не говорю, половина – должна войти в пословицу. Слушая его комедию, я не критиковал, а наслаждался».

Сцены из комедии Грибоедова напечатаны 11 декабря, а 8 января, в первом номере нового журнала «Московский телеграф» Николая Полевого, князь Владимир Одоевский в статье «Взгляд на Москву в 1824 году» цитирует «Горе от ума»: «Что нового покажет мне Москва?»

Во втором номере «Телеграфа» редактор Полевой в рецензии на альманах «Русская Талия» об отрывках комедии «Горе от ума» пишет: «Еще ни в одной русской комедии не находили мы таких острых, новых мыслей и таких живых картин общества».

Восторги почти единодушные, но ведь печатать комедию не разрешил фон Фок, правитель Особой канцелярии Министерства внутренних дел, ведающей политическим сыском и цензурой. Между прочим, брат фон Фока – соученик Грибоедова по университету.

Дружеские связи не сработали. Альманаху Булгарина повезло: «Русская Талия» была подана в цензуру Министерства народного образования – ведомство адмирала, поэта, страстного защитника русского слова, президента Академии наук Александра Семеновича Шишкова. Публикацию альманаха дозволила, а в альманахе – «Горе от ума». Всем недругам Шишкова надо бы помнить, наверное: Грибоедов был публично причислен к противникам воззрений адмирала на внедрение в русскую речь иноземных слов. «Слов-калек!» – сказал бы страстный адмирал-поэт.

Никто из друзей не помог Грибоедову стать драгоценностью русской мысли, русской совести, но – Шишков. С генерал-губернатором Милорадовичем Грибоедов осматривал Петербург после наводнения, но 18 мая к Александру Сергеевичу приехали артисты Каратыгин и Григорьев, сообщили горестное: во время последней репетиции, перед выпуском спектакля инспектор Бок объявил запрещение ставить пьесу в Театральном училище. Запрет последовал от генерал-губернатора Петербурга Милорадовича: не одобрено цензурой.

Ставить на театре нельзя, печатать нельзя, но лист бумаги, перо и чернильница – вот они: «Горе от ума» издавала, никого не спросясь, читающая Россия. Самиздат для государства нашего – исконный выход всего талантливого, а, поди ж ты, неугодного властям.

25 мая Степан Дмитриевич Нечаев писал из Москвы Бестужеву: «Твое “Горе от ума” отдал для переписки Ширяеву. Поклонись от меня другу Грибоедову и Кондратию Федоровичу Рылееву».

В эти майские дни Грибоедов выехал на Кавказ, на службу, с намерением побывать по дороге в Киеве и в Крыму. Ехал через Белоруссию: Луга, Великие Луки, Витебск, Орша, Могилев, Чернигов. 1200 верст на лошадях.

В Киеве Александр Сергеевич остановился в «Зеленой гостинице», принадлежавшей Киево-Печерской лавре. В этой же гостинице жил в эти дни Артамон Муравьев – полковник Ахтырского гусарского полка.

Грибоедов бывал у Сергея Петровича Трубецкого, полковника лейб-гвардии Преображенского полка, виделся у него с Михаилом Павловичем Бестужевым-Рюминым, подпоручиком Полтавского полка, Сергеем Ивановичем Муравьевым-Апостолом, подполковником Черниговского полка. У Сергея Григорьевича Волконского, генерал-майора, познакомился с отставным полковником Матвеем Ивановичем Муравьевым-Апостолом.

В Киеве Грибоедов жил две недели. Из Киева выехал 14 или 15 июня, а 18-го был уже в Симферополе.

В Крыму манила экзотика. Опускался в Красную пещеру, поднимался на Чатырдаг, посетил Бахчисарай, добрался до Судака. Был у подножия Медведь-горы, осматривал, проезжая, селение Артек, деревню Гурзуф. Через Никитский ботанический сад был в деревне Ялта – 13 домов. Останавливался в Коктебеле, у Карадага, посетил Феодосию, Керчь…

16 сентября Грибоедов в Тамани. Задержался в Кисловодске. Здесь ждал генерала Вельяминова. У генерала охрана, а впереди – селение чеченцев.

Скучающий Чацкий

Алексей Александрович Вельяминов, имея звание генерал-лейтенанта, получил назначение возглавить Штаб Отдельного Кавказского корпуса. Дорога на войну с разбойными гнездовьями горцев идет через всю Россию, генерал задерживался, и Грибоедов перебрался в Константиногорск. Город целебных вод и врачующего воздуха лежит среди пяти вершин. Позже его назовут Пятигорском.

Александр Сергеевич пил живую воду источников, принимал ванны, излечиваясь от всех болезней сразу.

Константиногорская крепость названа в честь рожденного в 1779 году великого князя Константина. Бештау, Машук… Не по себе было Александру Сергеевичу, когда слышал имя города, приютившего его, странника. Константиногорск…

Великий князь Константин – наместник Польского герцогства. Варшава – его желанный дом – одарила великого князя красавицей полькой. Константин – генерал отнюдь не дворцовый. С Суворовым был в Итальянском и Швейцарском походах, участник битвы под Аустерлицем. В 1812 году в Западной армии презирал отступление Барклая-де-Толли и в 1813 году, под Бауценом, блистательно отразил натиск войск Наполеона, кои вел сам Наполеон. За битву под Дрезденом получил золотую шпагу.

И что-то все-таки настораживало Грибоедова, может быть само имя, неведомо почему. Но вот ведь! Не обманывало сердце пронзительного в слове поэта. Через каких-нибудь два месяца имя Константин станет великим несчастьем России.

Люди гонят от себя сомнения. Воздух и само небо над Константиногорском будто алмаз чистой воды.

Двухвершинная гора, белая, как совесть праведника, зовет к себе в далекое далеко. От казачьих усадьб удивительно домашний запах теплого хлеба. А вот и конница. Казаки Вельяминова.

6 октября 1825 года, сопровождая генерала, Грибоедов прибыл в укрепление Каменный мост на реке Малке. Здесь сосредотачивался отряд карателей для наказания черкесцев и кабардинцев за разграбление 29 сентября станицы Солдатской.

Вельяминов с отрядом прошел по Большой Кабарде. Казаки подавляли малейшее сопротивление горцев.

Так Грибоедов оказался в Нальчике, а потом в станице Червленой, где Вельяминов учредил Главную квартиру корпуса.

Недолго начальствовал. В середине ноября Главную квартиру пришлось перенести в станицу Екатериноградскую. Сюда из Дагестана перебирался наместник Кавказа, главнокомандующий Особым Кавказским корпусом, генерал от инфантерии Алексей Петрович Ермолов.

Встретился Грибоедов с прославленным полководцем 22 ноября.

Умный, образованный человек на Кавказе как белый хлеб на столе русского ржаного мужика. Вечерами Ермолов наслаждался беседой с автором «Горя от ума». Но и Грибоедов Бегичеву с Жандром шлет о наместнике новоявленных земель Русской империи письма восторженные: «Стал умнее, своеобычнее, чем когда-либо».

Обедал Александр Сергеевич с офицерами у Алексея Александровича Вельяминова. Генерал-лейтенант, начальник Штаба корпуса, человек достойный, а вот офицеры – они и есть офицеры. Впрочем, о комедии Грибоедова были наслышаны, просили устроить чтения. Читал. Слушая, изумлялись: знакомые все лица – Фамусов, Скалозуб, Хлестова… После чтения перебрасывались крылатыми пассажами из комедии.

– «Ей сна нет от французских книг,

А мне от русских больно спится…»

– «Счастливые часов не наблюдают…»

– «Грех не беда, молва не хороша…»

Вскоре Александр Сергеевич нашел для себя приятную возможность избавляться от служебной скуки – в азиатских застольях у Мирзы-джана Мадатова, поэта, переводчика при Ермолове.

О дворяне с университетом! О Чацкие! Да ведь и сам творец Чацкого! Скучно им было, изнемогали, не ведая, куда приложить своеобычные дарования.

А ведь 26 ноября Ермолов от фельдъегеря, Грибоедов – от Ермолова получили наитайнейшее известие: в Таганроге умер император Александр I. Государственную тайну фельдъегерь узнал от своего друга, фельдъегеря, мчавшегося из Таганрога в Петербург. Кто-кто, а Грибоедов понимал: перемена в России государя поднимет волну, которая рухнет на устои чиновной жизни неведомо с какою силой. Удары о борта государства – дай-то Бог! – обойдутся гулами. А ну как проломят днище?

Однако ж умнейший человек эпохи – скучал.

В письме к Бегичеву, отправленному в эти самые дни, Грибоедов жалуется, что от скуки «навязался» Ермолову в экспедицию в Чечню: «Теперь меня… занимает борьба горной и лесной свободы с барабанным просвещением… Будем вешать и прощать, и плюем на историю».

Тринадцать дней носил в себе страшную тайну коллежский секретарь Грибоедов.

9 декабря в ставку Ермолова прибыл фельдъегерь Якунин с официальным известием о смерти императора. В тот же день наместник Кавказа Ермолов, его штаб, все войско, все казаки, бывшие в то время в станице Екатериноградской, присягнули на верность великому князю Константину Павловичу, законному наследнику российского престола.

12 декабря в письме к Жандру Грибоедов обронил фразу: «Какое у вас движение в Петербурге!!» Скорее всего, знал устав тайного общества: один из главных параграфов этого мятежного документа обязывал своих членов поднять вооруженное восстание в момент смены императоров на престоле.

О Российской империи

Все, что есть в России великого и нелепого, все, чем необычаен для мира русский народ, и сколь удобно сиделось на престоле православного Белого царства – немцам, явлено было самим себе и Господу Богу нашему 14 декабря 1825 года на Сенатской площади Петрова града.

Безмолвное стояние солдат, названное восстанием, длилось несколько часов и было увенчано пальбою пушек, визгом картечи. 14 декабря 1825 года – день вечного позора всех институтов власти и общества имперской самодержавной России Петра Великого.

Вдовствующая императрица Мария Федоровна и великие князья Николай, Михаил и живший в Варшаве старший из братьев Константин, по-немецки щепетильно исполнив букву закона, за полторы недели междуцарствия устроили в России хаос, столь желанный офицерам-заговорщикам, возмечтавшим об искоренении в Отечестве самодержавия и крепостного права.

Утром 14 декабря – в день, скоропалительно назначенный для присяги теперь уже великому князю Николаю, – офицеры-крепостники вывели солдат из крепостных крестьян, обреченных на двадцать лет солдатчины, вывели на государственную Сенатскую площадь спасать от самозваного царя Николая – полки уже присягнули императору Константину – истинную великую государыню Конституцию.

Для помещика, в халате ли он, в мундире, дурить народ – забава, но сами-то офицеры, оглушенные дурманом сверхтайного масонства, наслышанные о европейских и американских свободах, – иные из них, кто постарше, вкусили сладость этих свобод десять лет тому назад, очищая Европу от Наполеона, – тоже ведь были одурачены. А сам Николай разве не жертва своей немецкой точности, когда ждал разрешительной, особливо законной бумаги? Его матушка верила: все от Бога, а Бог оставил в государях Константина, упрямо отрекавшегося от престола.

Как бы ни изощрялись защитники самодержавия в похвалах государям всея России, но история – несмотря на бесчисленные переписывания, перетолковывания – есть совесть народа. Жизнь народа.

Для императоров России крестьяне – сословие подлое, ниже некуда. Ниже некуда и православие самодержцев империи Петра Великого. Православный Петр подменил патриарха Синодом, названным Святейшим синодом, но это было всего лишь министерство при императоре.

Вот только кое-что из духовных деяний великого Петра: убил сына Алексея, вернее, замучил до смерти пытками. Вместо Алексея, русского по крови, на престол взошла немка, венчанная на царство Петром. Власть этот государь всея Руси, возвеличивший себя титулом императора, обрел кровавым переворотом. Красная площадь воистину красная: полита кровью нескольких тысяч стрельцов под топором Петра. Его дочь Елизавета, наполовину немка, тоже устроила переворот, захватывая престол. Шестимесячного государя Ивана Антоновича, взошедшего на престол в два месяца, отправили в тюрьму. Его убила великая Екатерина. У нее на совести смерть двух государей. Венчалась на царство сия государыня, задушив мужа – императора Петра Третьего. Внук императрицы, Александр Первый, ради престола согласился на свержение отца. Император Павел Петрович зверски замучен русскими офицерами у себя в покоях. Николай Первый, вступая на престол, расстрелял картечью солдат, безмолвно ожидавших приказов командиров.

Что же до Чацких? Офицеры-мятежники, когда запахло порохом, испарились с Сенатской площади. А солдаты – они ведь лейб-гвардия! – они русские солдаты! На поле Бородина их выкашивала артиллерия Наполеона, но они стояли, смыкая ряды.

Такое вот пятно на совести монархов России, православных полунемцев и немцев…

Уже будучи императором, Николай I 15 декабря писал графу Петру Христиановичу Витгенштейну: «Я вступил на престол с пролитием крови Моих подданных: вы поймете, что во Мне происходить должно, и верно будете жалеть обо всем. – Но тотчас и вспоминал, кто он теперь для России: – Здесь открытия Наши весьма важны, и все почти виновные в Моих руках».

А вот что писал император Николай Павлович архиепископу Московскому Филарету 25 декабря 1825 года: «Мне приятно было получить письмо Ваше от 18-го числа сего месяца, и видеть в нем изъявление чувств преданности Вашей и усердие, по случаю восшествия Моего на прародительский престол, о благословении на начинающееся царствование Мое. Примите благодарность Мою за сие, равно как и за доставленное мне описание открытия, хранящегося в Успенском Соборе акта в Бозе почившего императора, любезнейшего брата Моего. Достоинства Ваши были Мне известны, но при сем случае явили Вы новые доводы ревности и приверженности в Вашей к Отечеству и Мне. В воздаяния за оные, всемилостивейше жалую Вам бриллиантовый крест у сего препровождаемый, для ношения на клобуке.

Пребываю Вам всегда доброжелательный, Николай».

Не Церковь, царь награждал владык за их деяния, ибо Петр власть над Церковью отдал обер-прокурору Синода, стало быть, самому себе. Патриарх – от Бога, обер-прокурор – от царя.

А что же Чацкие? Отвергая заурядную жизнь России, чаще всего плохо зная язык родного народа, всюду и всегда умничающие, – Чацкие, подпирая колонны бальных залов в поместьях Лариных, Скалозубов, Молчалиных, изображали смертную скуку. Им были смешны и ненавистны игравшие в Европу простаки-помещики. Но они не знали, куда девать себя среди скопища шедевров Ватикана. Превозмогали сон на лекциях Гегеля в Йене. Морщились под ударами Большого Бена. И как проклятые тащились в Лувр к бессовестной Джоконде, взирать на ее улыбку.

Ладно бы герой комедии, Александр Андреевич, но сам творец Чацкого изнемогал от скуки дипломатической службы, от дикости жизни Кавказа, и это – глядя на Эльбрус, на бушующие в расселинах гор громокипящие реки, на сакли, на горцев… Доброе слово у Грибоедова нашлось для одних чеченцев:

Наши – камни, наши – кручи?

Русь! зачем воюешь ты

Вековые высоты?

…

Юных пленниц приумножим

И кади́ям, людям Божьим,

Красных отроков дадим.

…

Делим женам ожерелье.

Вот обломки хрусталя!..

Должно быть, из Гусь-Хрустального, где хозяин Иван Сергеевич Мальцов, или из Дятькова, от владельца заводов дяди Ивана Сергеевича – Ивана Акимовича.

Судьба

Семнадцатого декабря 1825 года утвержден высочайше Тайный комитет для изыскания соучастников возникшего злоумышленного общества.

Аресты, допросы…

23 декабря князь Сергей Петрович Трубецкой, полковник лейб-гвардии Преображенского полка, показал следственному комитету: «Я знаю только из слов Рылеева, что он принял в члены Грибоедова, который состоит при генерале Ермолове. Он был летом в Киеве, но там не являл себя за члена».

26 декабря, после слушания письменных ответов Рылеева, и допросов братьев Бестужевых, следственный комитет постановил взять под арест восьмерых мятежников, и среди них Нарышкина, Капниста, Грибоедова, Завалишина.

На следующий день постановление об аресте мятежников утвердил подписью сам император.

А вот мятежный Грибоедов, не ведая о своем мятеже, в день рождения, 4 января 1826 года, находясь в свите Ермолова, готовился к присяге императору Николаю I. Для присяги построены были офицеры первого батальона Ширванского полка и казаки. И тут вдруг выяснилось: в станице Червленой, где размещалась ставка генерала Ермолова, нет священника. Священник был у казаков, но казаки – старообрядцы. С присягой получилась трехдневная заминка. За священником послали в Кизляр, а это двести верст.

Присяга наконец состоялась. Никто знать не знал из присягавших о приказе начальника Главного штаба Дибича, отправленном из Петербурга 2 января: «По воле государя-императора покорнейше прошу Ваше высокопревосходительство приказать немедленно взять под арест служащего при Вас чиновника Грибоедова со всеми принадлежащими ему бумагами, употребив осторожность, чтобы он не имел времени к истреблению их, и прислать как оное, так и его самого под благонадежным присмотром прямо к его императорскому величеству».

Пока фельдъегерь скакал, Грибоедов жил жизнью армии. 20 января он прибыл с передовым отрядом в крепость Грозный, а 22 января в Грозный примчался фельдъегерь Уклонский с приказом Дибича.

Грибоедова любили и берегли. Ермолов, получив приказание арестовать Александра Сергеевича, прежде всего накормил фельдъегеря ужином, что было естественно: поздний вечер, человек с дороги.

Вот почему в описи бумаг, найденных у Грибоедова, не оказалось писем Бестужева-Марлинского, декабриста и брата декабристов. Писателя и друга. Не значится в описи также писем Кюхельбекера, Бегичева, Жандра.

Осмотр чемоданов Грибоедова в присутствии фельдъегеря Уклонского производили полковник Мищенко и адъютант Ермолова, гвардии поручик Талызин. Нашли: рукопись «Горя от ума» в тетради, Словарь Российской академии, сочинения Державина, «Географическое и статистическое описание Грузии и Кавказа», описание Киево-Печерской лавры, «Краткое описание Киева», народные сербские песни, сербский словарь, старинные малоросские песни, Киевские святцы, «Путешествие по Тавриде М.И. Муравьева-Апостола», книгу на греческом языке.

Квартиру Грибоедов делил с Жихаревым, Шимановским и Сергеем Ермоловым, офицером, родственником генерала. Нашли для арестованного отдельное помещение. На ночь.

Покуда автор «Горя от ума» и фельдъегерь были в дороге, в Петербурге шли допросы. У Артамона Муравьева спрашивали: с чего это он, приехав к Бестужеву, у которого в это время был Грибоедов, так нетерпеливо желал о свидании последнего с Сергеем Муравьевым? «Желание было родственное, – отвечал Артамон. – Мой брат особенно умный человек. Узнавши, что Грибоедов остается в Киеве, я хотел ему доставить удовольствие от такой встречи».

Уже через день Сергей Муравьев, декабрист, письменно свидетельствовал: «Познакомился с Грибоедовым в Киеве, об обществе ни слова не было говорено между нами. Он – не наш член».

В Москве Уклонский и Грибоедов ночевали в доме Дмитрия Никитовича Бегичева, друга Александра Сергеевича по службе в Иркутском полку. Квартира у него была в Староконюшенном переулке.

На другой день, 9 февраля, они были уже в Твери. Остановились у сестры Уклонского. В доме было фортепиано, и Грибоедов несколько часов сряду играл.

Сиделец Главной Гауптвахты

Вечером 11 февраля, в четверг, коллежского асессорора Александра Сергеевича Грибоедова фельдъегерь Уклонский доставил в Зимний дворец. Для содержания под арестом автора «Горя от ума» нашлось место на гауптвахте Главного штаба. 12 февраля первый допрос. Вопросы задавал член следственного комитета генерал-адъютант Левашов.

Принадлежность к тайному обществу Грибоедов отрицал решительно, но подтвердил свое знакомство с Бестужевым-Марлинским, Рылеевым, Оболенским, Одоевским, Кюхельбекером.

Отважно признал: «В разговорах их я видел часто смелые суждения насчет правительства, в коих сам я брал участие. Осуждал, что казалось вредным, и желал лучшего. Более никаких действий моих не было, могущих на меня навлечь подозрения, и почему оное на меня пало, истолковать не могу».

А сомнения у следственного комитета были. Трубецкой считал Грибоедова членом тайного общества со слов Рылеева. Рылеев сказал об авторе «Горя от ума»: «Он наш» – однако на допросах отверг принадлежность Грибоедова к обществу. Приписывали Бестужеву, будто он принял Грибоедова в Южное общество, но тот письменно заявил: не принимал. «Во-первых, потому, что он меня старее и умнее, а во-вторых, потому, что не желал подвергать опасности такой талант, в чем и Рылеев был согласен».

Компания сидельцев на главной гауптвахте собралась солидная: генерал-майор Кальм, отставной польский генерал Ходкевич, гвардии капитан Синявин – сын адмирала, полковники Любимов и Граббе, отставной майор князь Шаховской, губернский предводитель князь Баратаев, лейтенант Завалишин, отставной поручик Тучков, полковник Сергей Илларионович Алексеев, освобожденный из-под стражи уже в феврале.

В понедельник, 15 февраля, Грибоедов подал прошение на высочайшее имя об освобождении из-под ареста. Не зная за собой вины, просил освободить или поставить лицом к лицу с обвинителями. Начальник Главного штаба Дибич на прошении написал карандашом: «Объявить, что таким тоном не пишут Государю, и что он будет допрошен».

24 февраля свершилось. Грибоедов предстал перед следственным комитетом во главе с военным министром, генералом от инфантерии, графом Александром Ивановичем Татищевым. Император Николай I именно его назначил председателем следственного комитета. Членом был великий князь Михаил Павлович – самый близкий человек государю с младенческих лет. Следующий по значению в комитете обер-прокурор Синода, министр духовных дел и народного просвещения, князь Александр Николаевич Голицын. Петербургский военный губернатор, генерал-адъютант, граф Павел Васильевич Голенищев-Кутузов – четвертое лицо комитета. И только пятым был шеф корпуса жандармов, начальник III отделения Его Императорского Величества канцелярии генерал-адъютант, граф Александр Христофорович Бенкендорф. Далее – дежурный генерал Главного штаба, генерал-адъютант Алексей Николаевич Потапов, генерал-адъютант Василий Васильевич Левашов и генерал от кавалерии, граф Александр Иванович Чернышов.

Главная гауптвахта помещалась под одной крышей с императором России в Зимнем дворце, а вот на допрос следственного комитета коллежского асессора Грибоедова доставили в Петропавловскую крепость. На вопросы отвечал устно. Сразу занял позицию твердую: не знал о политических замыслах знакомых лиц, об их принадлежности к тайному обществу. Поэта Рылеева знал как поэта. Бестужева, автора романов, подписанных именем Марлинский, разумеется, тоже знал. В Киеве жил в одной гостинице с Артамоном Захаровичем Муравьевым – полковником Ахтырского полка. Муравьев приезжал в Киев встретить жену. Артамона Захаровича навещали его друзья: Муравьев-Апостол Сергей Иванович, молодой офицер Бестужев-Рюмин. В Киеве жили давние знакомые: князь Трубецкой Сергей Петрович, князь Сергей Григорьевич Волконский.

Грибоедов признавал: в частных беседах он говорил остро и прямо об иных местных начальниках, но ведь критика чиновников, берущих взятки, в России дозволена.

– Вы хулили, не выбирая слов, самого Петра Великого! – воскликнул обер-прокурор.

– Это правда, – согласился Грибоедов, – я ругаю его через день, всякий раз, что бреюсь.

Вечером того же дня Александр Сергеевич дал письменные ответы на письменные вопросы следственного комитета.

Возможно, Бенкендорфу уже донесли слова автора «Горя от ума», сказанные им Рылееву ли, Трубецкому. Слова злые для декабристов: «Сто прапорщиков хотят переменить государственный быт России».

Уже на другой день, 25 февраля, следственный комитет представил императору Николаю предложение по делу Грибоедова: «Освободить. С очистительным аттестатом».

Николай обмакнул перо в чернила и начертал повеление: «Грибоедова содержать пока у дежурного генерала». Без каких-либо объяснений.

Сиделец гауптвахты Главного штаба оставался сидельцем. Пока… Гауптвахта ведь тоже жизнь.

Через адъютанта дежурного генерала Потапова – капитана Жуковского Александр Сергеевич просил Булгарина достать книгу Жан-Жака Бартелеми «Путешествие юного Анахарсиса в Грецию». В этой книге были карты Древней Греции. Юный Анахарсис, по рождению скиф, вырос в знаменитого на всю просвещенную древность философа.

Книгу Булгарин найти быстро не смог, а записку прислал в тот же день. Обнадежил сидельца: следственный комитет принял решение освободить Грибоедова из-под стражи. Освобождение, скорее всего, задерживается по причине печальной: в Петербург привезено тело императора Александра Благословенного. Похороны назначены через неделю.

Вечером того же дня Жуковский сопроводил Грибоедова в квартиру Булгарина. Милейший друг Фаддей Венедиктович, человек дела, тотчас объявил:

– Я написал письмо Ростовцеву. Поручик – член Северного общества, но это он донес государю о дне восстания.

Грибоедов удивился:

– Фаддей Венедиктович, о чем же вы написали ныне столь уважаемому офицеру лейб-гвардии?

– Во-первых, о вашей комедии, где вы осмеяли тайные сборища. Во-вторых, о том, что ненавидите Якубовича.

– Еще бы! У нас отложенная дуэль.

– О Рылееве помянул, – признался Булгарин. – О том, что вы не могли быть членом общества уж только потому, что избегали знакомства с Рылеевым. Вы ведь и впрямь виделись всего раз, на завтраке.

– Единственный раз, – согласился Грибоедов.

Отужинали. Александр Сергеевич прошел к роялю, и его оставили одного.

На гауптвахту Жуковский отвез своего подопечного далеко за полночь.

А назавтра, в понедельник, 15 марта, в 8 часов вечера, по приказу военного министра Татищева его доставили в Петропавловскую крепость.

Вопросы следственного комитета снова были о пребывании Грибоедова в Киеве в июне 1825 года.

– Никаких поручений к членам Южного общества от Александра Бестужева-Марлинского я не имел, – заявил Грибоедов. – Не было поручений и от Рылеева. С Корниловичем, о котором вы спрашиваете, в Киеве встреч у меня не было. Кто таков Сухачев, знать не могу, ибо не знаком.

На другой день, 16 матра, опять привезли в крепость. Причем, объяснили: по просьбе Бенкендорфа.

Спрашивали о Сухачеве. Грибоедов возмутился. Тогда ему напомнили: Сухачев – ростовский купец. Жил в Таганроге во время пребывания в городе императора Александра. Подозрение купец вызвал странностями поведения: имел огромную библиотеку и все свое время убивал на чтение книг, а также на какие-то писания.

На допрос Грибоедова прибыл Андрей Андреевич Ивановский – делопроизводитель следственной комиссии, ибо комитет преобразовали в комиссию. Сообщил: Сухачев привлечен к следствию ошибочно. С Грибоедовым чиновник Третьего отделения Ивановский говорил наедине:

– Вы, Александр Сергеевич, полностью оправданы и будете освобождены от ареста.

Радость померкла через полчаса. Из крепости отвезли на гауптвахту.

На замке, но с дивными ночами

Отчаяние скрасил их страж, их капитан, добрейший Михаил Петрович Жуковский:

– В бега, ребята!

По Невскому проспекту в кондитерскую Лоредо. Лакомились, пили чай с Цейлона с травами гималайскими и тибетскими. Почаевничали, и Жуковский с Завалишиным отправились в Зимний, а Грибоедов – в самую дальнюю залу кондитерской, где стоял рояль.

Некогда ошеломивши прихожан костела камаринской, громово исполненной на органе в ночных музицированиях, Александр Сергеевич не тревожил ни Баха, ни Листа… Все извлеченные звуки были небылью и ради небыли. Гармонии, созданные вдруг, противились исчезновению бесконечно долгими звуками. Всякое создание в чреде творений вечность умеет распознать. Но жизнь – мгновение. Грибоедову было дорого облекать мгновения в звук…

Утром Александр Сергеевич передал Жуковскому записку для Булгарина: «С нами чудное происшествие. Караул приставлен строжайший, причина неизвестная. Между тем, я Комитетом оправдан начисто, как стекло. Ивановский, благороднейший человек, в крепости говорил мне самому и при всяком гласно, что я немедленно буду освобожден. Съезди к Ивановскому, он тебя любит и уважает, он член Вольного общества любителей словесности и много во мне принимал участие… Чего мне ожидать? У меня желчь так скапливается, что боюсь слечь или с курка спрыгнуть. Да не будь трус, напиши мне, я записку твою сожгу…»

19 марта Александр Сергеевич писал уже более тревожно: «Одолжи мне сто пятьдесят рублями, а коли у тебя нет, извести о моем голодном положении Жандра или Чернышева. В случае, что меня отправят куда-нибудь подальше, я через подателя этой же записки передам тебе мой адамантовый крест, а ты его побоку».

Награда у Грибоедова была единственной: персидский орден Льва и Солнца 2-й степени.

Деньги Александру Сергеевичу были доставлены в тот же день.

«Очень-очень благодарю тебя за присылку денег, – писал сиделец в очередной записке, – сделай одолжение, достань мне “Тавриду” Боброва, да ежели нельзя на подержание, то купи мне “Дифференциальное исчисление” Франкера, по-французски или по-русски».

Сводящую с ума неизвестность стремился заполнить чтением. В одной из записок писал: «Дай, брат, пожалуйста, длинных академических газет, да еще каких-нибудь журналов».

Булгарин, Муханов и другие отважные благодетели доставили Грибоедову на гауптвахту: «Чайльд Гарольда» Байрона, «Стихотворения Александра Пушкина», «Из путешествия юного Анахарсиса в Грецию» Жан-Жака Бартелеми, «Тавриду» – лирико-эпическое песнотворение капитана Семена Боброва, «Начертание статистики Российского государства» К.И. Арсеньева, три тома «Истории» Карамзина, «Апологи в четверостишиях, выбранные преимущественно из Мольво» Ивана Ивановича Дмитриева, «Сравнительная история философских систем применительно к принципам познания» Дежерандо, отрывки из «Илиады» в переводе Гнедича. Александр Сергеевич ежедневно почитывал также Шубертовы календарики – санкт-петербургский карманный месяцеслов на сто лет от Р.Х. с приведенными астрономическими и историческими статьями.

И вот оно 18 апреля – Пасха. День дней – праздник светлых надежд православного человека.

Уже утром Фаддей Венедиктович Булгарин получил с гауптвахты поздравительное письмо Грибоедова: «Христос Воскресе, любезный друг. Жуковский просил меня достать ему точно такое же парадное издание Крылова, как то, которое ты мне прислал. Купи у Слёнина (далее – по-французски: «вы, конечно, понимаете, что я не могу отказать ему в маленьком подарке такого рода»), да пришли, брат, газет. Друг мой, когда мы свидимся! И.В. Крылова он нынче же должен подарить в именины какой-то ему любезной дамочки».

…А время потекло себе, но жизнь потеряла смысл. Сидение продолжалось, и никто уже не понимал, почему совершенно оправданного Грибоедова все еще держат взаперти. Грезилось худшее, но 27 апреля Николай I утвердил театральный репертуар на время торжеств по случаю коронации. Под номером 5 была названа комедия «Своя семья» Шаховского, Хмельницкого и Грибоедова, под номером 20 – «Притворная неверность» Грибоедова и Жандра.

Разгадку тайны неумолимого сидения бедного коллежского асессора привез курьер князя генерала Меньшикова из Тифлиса. Князь был главой чрезвычайной миссии в Персию, но проводил дотошную ревизию Особого Кавказского корпуса. Его депеша доносила императору Николаю I: состояние войска под командой Ермолова без каких-либо признаков «духа неповиновения и вольнодумства».

29 мая на 64-м заседании следственной комиссии было решено возобновить запрос об освобождении Грибоедова. Флигель-адъютант Николай Адлерберг воспроизвел текст постановления от 25 февраля.

Резолюция императора на документе без даты: «Выпустить с очистительным аттестатом». Другая резолюция принадлежит начальнику Главного штаба Дибичу: «3 июня. Высочайше повелено произвести в очередной чин и выдать в зачет годовое жалованье». И еще: «О приеме освобожденных из-под ареста в Елагином дворце» – стало быть, у императора.

Мальцов и Соболевский

Святую неделю служащий Московского архива Коллегии иностранных дел проводил дома. Профессор Погодин и Дмитрий Веневитинов задумали издавать «Гермес» – литературный сборник высокой мысли европейской значимости. Все авторы – иноземцы. Мальцову достались философские и педагогические работы Ансильона, воспитателя короля Пруссии Фридриха Вильгельма IV, а также сцены из великих произведений Шиллера.

Немецкая обстоятельность Ансильона вывела Мальцова из себя. Метнул перо, ни разу за утро не побывавшее в чернильнице. На столе в хрустальной вазе пасхальные яйца. Все красные, и ни единого повторения. У красного цвета оттенкам нет числа.

Равноапостольная Мария Магдалина принесла римскому императору Тиберию благую весть:

– Христос воскрес! – и одарила красным яйцом – символом жизни.

– Христос воскрес! – услышал Мальцов и сам себе не поверил. Голос звучал одиноко из пустого пространства.

Сразу подумал о Грибоедове. С кем он христосовался в пасхальную ночь? С охраной? С дежурным генералом? А может, с самим бароном Дибичем. Генерал Дибич – начальник Главного штаба. Скорее всего, этакое невозможно.

Сегодня четверг. До Москвы дошли слухи: автора «Горя от ума» из-под стражи ради Великого праздника не освободили. Оправдан по всем пунктам в середине марта. Пасха 18 апреля, апрель перевалил за половину – сидит. С какой стороны ждать беды?

Открыл наугад Библию. Прочитал уж очень что-то умное. Стало невмоготу.

Помчался к Соболевскому. И тот за чтением. Мальцову обрадовался, подымаясь из-за стола, раскрыл руки для объятия:

– Кто хочет к нам пожаловать – изволь;

Дверь отперта для званых и незваных,

Особенно из иностранных;

Хоть честный человек, хоть нет,

Для нас равнехонько, про всех готов обед.

Мальцов! Как сказано!

– В лоб.

– Возьмите вы от головы до пяток,

На всех московских есть особый отпечаток.

Извольте посмотреть на нашу молодежь,

На юношей – сынков и внучат.

Журим мы их, а если разберешь, –

В пятнадцать лет учителей научат!

Грибоедов! Друг ты мой! Сие – Грибоедов!

– Все, что слышал – истиная матушка-Москва! – согласился Мальцов.

– Все, что я прочитал – в точку! В печень! Прямо-таки под дых!.. и – на гауптвахте! – Соболевский выглядел озабоченным. – В наш с тобой вояж петербургский… На завтраке-то Рылеев, Кюхельбекер, Каховский!

– Каховский стрелял в Милорадовича, но Грибоедов следственной комиссией освобожден от подозрений от «аз» до…

Примолк.

– Вот именно! – сказал Соболевский. – Может, до «феты», а может, всего лишь до «веди».

Посмотрели друг на друга. Разговор шел стоя.

– Христос воскресе! – опомнился Мальцов.

– Воистину воскресе!

Они сели.

– О нашем вояже в Петербург, о завтраке у Рылеева – молчание. Полное. А ведь завтрак у Рылеева… Восторги Кюхельбекера по поводу Ирландии… Само присутствие Каховского…

– Тут, видимо, другое! Помнишь, что сказал – он, – Мальцов имени Грибоедова не помянул, – когда садились в коляску ехать к министру?

Соболевский тоже с особой выразительностью выставил ладонь.

– Дело прошлое. Предлагаю открыть створки буфета и отведать по единому глотку из каждого сосуда.

– Это будет – ого! – испугался Мальцов. – Давай-ка спроста: шампанского.

– Спроста так спроста!

Слуга был столь великолепен. Его не приметили, а на скатерти – шампанское, бокалы, еще что-то.

– Перед тем как ехать к тебе, я подумал о бесконечной гауптвахте Грибоедова. Открыл Библию и вот что вычитал: «И было слово Господне пророку Иезекиилю: зачем вы употребляете в земле Израилевой эту пословицу, говоря: “отцы ели кислый виноград, а у детей на зубах оскомина”?» Что тебе об этом думается? О чем сказано?

– Христос воскресе! – воскликнул Соболевский.

– Воистину воскресе!

– Ваня! 16 июля в Москве царя венчают на царство! Мы все будем при деле ради будущего царствования. Грибоедов станет слугой государя со своим великим талантом, и будет служить ему, и все мы будем служить ему, как Россия служила, боготворя его величество Александра Благословенного.

Тайна сидения на гауптвахте

В конце мая Грибоедов изнемог: убивала участь человека, утратившего счастье. Свидетелем немочи записка Николаю Алексеевичу Муханову, адъютанту Голенищева-Кутузова, генерал-губернатора Петербурга. Грибоедов просил извинения: подготовленная ночная «вылазка» сомнительна, а скорее всего, невозможна – самочувствие хуже некуда.

Тайна сидения на гауптвахте оправданного от всех подозрений автора «Горе от ума» открылась 28 мая. В этот день императору доставили депешу из Тифлиса: князь Меньшиков, глава чрезвычайной миссии в Персию, докладывал об итогах ревизии Особого Кавказского корпуса под командованием генерала Ермолова: «Духом неповиновения и вольнодумства не заражены. Состояние войска отличное, боеспособность всех подразделений самая отменная».

29 мая 1826 года на 64-м заседании следственной комиссии было решено возобновить представление об освобождении Грибоедова. Текст представления составил флигель-адъютант Николай Адлерберг. Он попросту переписал текст постановления комиссии от 25 февраля.

Какого числа появилась резолюция императора, неизвестно. Даты нет: «Выпустить с очистительным аттестатом». А вот начальник Главного штаба барон Дибич дату поставил: «3 июня». И еще одна запись: приглашали на прием в Елагин дворец.

Гауптвахту Грибоедов покинул 2 июня, в среду. Перед освобождением был принят бароном Иваном Ивановичем Дибичем. Познакомился лично.

Из Зимнего дворца вольный человек отправился пешком к своему другу Андрею Андреевичу Жандру, соавтору пьес, а по службе правителю Военно-счетной экспедиции. Экспедиция и квартира Жандра на Мойке, дом 82. От Зимнего совсем близко.

Встречая, Варвара Семеновна, жена Жандра, расплакалась:

– У автора «Горя от ума» ни за что ни про что вычеркнули из жизни четыре месяца.

– Быть узником гауптвахты – жизнь.

– Вне творчества!

– Варвара Семеновна, меня Господь хранит. А вот драгоценного моего друга, сочинителя из самых талантливых, лишают насильственно творчества на годы. Может, и саму жизнь заберут.

– Вы о ком?

– О князе Одоевском, о милом Александре Ивановиче. И о других. О многих. О Завалишине, о Кюхельбекере, Рылееве, о братьях Муравьевых, о братьях Бестужевых.

Примчался Андрей Андреевич Жандр. Обнял, расцеловал. Плакал по-детски радостно. Грибоедов как мог утешал друзей:

– Все хорошо. Я на свободе. Все хорошо.

– Вы правы, Александр Сергеевич, – соглашалась Варвара Семеновна. – Действительно, все ведь хорошо для их величеств, для их высочеств. Царь Алексей Михайлович всех бы помиловал и отпустил по домам.

Грибоедов покачал головой:

– Для Алексея Михайловича покушение на власть помазанника равносильно непослушанию воле Бога. А сие – непременная казнь.

За обедом выпили водки. Андрей Андреевич дал своих лошадей, и Грибоедов поспешил навестить Булгарина. Благодарил за помощь во дни заключения. Помогать возможному врагу государя – дело опасное. В конце визита попросил взаймы три тысячи рублей и получил.

Утром в четверг обнять Грибоедова приехал князь Петр Андреевич Вяземский. Он был на похоронах Карамзина и теперь собирался проводить до Дерпта вдову Елизавету Андреевну, сестру по отцу. Уезжала Елизавета Андреевна с обоими сыновьями, Александром и Андреем.

Воскресный день

Все в струнку: тело, нервы, мысли. В три часа дня коллежский асессор, пожалованный очередным чином надворного советника, был в Елагином дворце. Императору представили освобожденных из-под ареста дворян. Поручика Конного полка князя Голицына Михаила Федоровича, корнета Конного полка Плещеева 2-го, Александра Александровича, подполковника в отставке Муравьева Михаила Николаевича, поручика Конной артиллерии Врангеля Фаддея Егоровича, надворного советника Министерства финансов Семенова Алексея Васильевича. Шестым был Грибоедов.

Император лаской и милостями обаял измученных страхами в казематах крепости и на гауптвахте верных ему офицеров и чиновников. Прием получился легкий, неутомительный. Император показал себя человеком мудрым, милостивым.

После приема Грибоедов с однокашником по университету Муравьевым поехали на Крестовский остров к матери капитана Михаила Жуковского, их бывшего стража, на обед. Матушка капитана выглядела молодо и была счастлива угощать замечательных людей, для которых ее сын стал другом, но не тюремщиком.

На обед друзья приехали в коляске Муравьева, и тот завез Александра Сергеевича на квартиру Булгарина. А хозяин в отъезде.

Грибоедова валили с ног усталость и сон. На дворе вечер. Александр Сергеевич велел слугам стелить постель, но извозчика тоже потребовал. Написал записку Жандрам:

«Милый друг Варвара Семеновна. Я знаю, коли вам не написать, так вы будете ужасно беспокоиться. Дело вот в чем: я не могу сна одолеть, так и клонит, сил нет домой воротиться. Велел себе постель стлать, а между тем хозяйничаю, чай пью, все это у Булгарина, которого самого дома нет. Скажу вам о государе мое простодушное мнение: он, во-первых, был необыкновенно с нами умен и милостив, ловок до чрезвычайности, а говорит так мастерски, как я кроме А.П. Ермолова еще никого не слыхивал. Нас представили в 3-м часу на Елагином острову, оттудова Муравьев, который меня и туда привез в своей карете (университетский мой товарищ, не видевшийся со мной уже 16 лет), завез к Жуковской матери на Крестовский, где я и обедал. Прощайте, пишу и сплю.

Извозчику прикажите дать 2 руб. 60 копеек + 20 коп. на водку».

На свободе

Свобода – стало быть, служба, а до службы дальняя дорога. Ждал прогонных денег из казны. Набирался сил после простуды.

В воскресенье, 20 июня, с Булгариным ездили в Парголово – побыть на народном гулянье.

Об увиденном Александр Сергеевич сделал запись, а Фаддей Венедиктович поспешил пробудить в своем друге его дар слова и напечатал миниатюру «Загородная поездка» уже 26 июня в газете «Северная пчела».

Текст миниатюры описательный, однако 3–4 язычка пламени выметываются из-под спуда пережитого и обжигают.

На крестьянках были лапти, бусы, ленты. Девицы танцевали, а хор мальчиков пел.

Слушателей народного праздника Грибоедов назвал «поврежденным классом полуевропейцев» и себя отнес к этому классу. Тотчас горестное восклицание: «Каким черным волшебством сделались мы чужими между своими! Финны и тунгусы скорее приемлются в наше собратство, становятся выше нас, делаются нам образцами, а народ единокровный, наш народ, разрознен с нами, и навеки!»

И подытожил: иноземный наблюдатель «заключил бы из противоположности нравов, что у нас господа и крестьяне происходят от двух различных племен». Впрочем, коллективный портрет финнов, названных Грибоедовым туземцами, беспощадный: «Белые волосы, мертвые взгляды, сонные лица!»

Через несколько дней после Парголово Александр Сергеевич проехал по берегу Финского залива. Был на Дудергофских горах и в Ораниенбауме. Путешествие не помешало удивительному автору «Горя от ума» читать нужные ему книги. Видимо, приготовляясь к написанию поэмы, он знакомился с «Софийским временником», с книгами об Абульгазы Бахадуре – правителе Хивы, о путешествии монаха францисканского ордена Жана дю Плана Карпина, легата и посла папы Иннокентия IV (был послан в 1246 году к татарам).

Задумал Грибоедов трагедию грандиозную «Князь Федор Рязанский», но 1 июля по распоряжению военного министра Татищева надворному советнику для проезда на службу в Тифлис выдали прогонные деньги на три лошади: 526 рублей 47 копеек, и плюс на путевые издержки по сто рублей на тысячу верст: 266 рублей 20 копеек. Дорога Петербург – Тифлис – 2662 версты. Всего было получено Александром Сергеевичем Грибоедовым на проезд 792 рубля 67 копеек.

Однако с казенными лошадьми на станциях возникла неодолимая теснота: сановный Петербург отъезжал в Москву. 16 июля в древней столице произойдет великое событие: венчание на царство императора Николая I Павловича. Но как миновать 13 июля? В три часа ночи на кронверке Петропавловской крепости состоялась казнь осужденных по делу тайных обществ.

Близкие люди Грибоедова, Греч и Дельвиг, смотрели на казнь с лодки.

Тринадцатого ли, четырнадцатого Грибоедов прошел процедуру присяги: что ни чин, то присяга.

В эти самые дни Александр Сергеевич собирал по близким людям деньги отправленному в Сибирь Кюхельбекеру. Набралось для Вильгельма Карловича три тысячи рублей.

Стихи и проза

Лошадей обещали дать 17-го или 18-го.

Вынужденные свободные дни на великие сочинения не годились, и Александр Сергеевич, думая о Кавказе, воскрешал в себе картины Востока. Сочинялось нечто свободное, по-персидски пряное.

Некто путешествующий отдыхает на подушках, покуривая кальян. Кальянчи – юный, нежный – замирает, ожидая приказаний. Странник спрашивает юношу:

В каком раю ты, стройный, насажден?

Эдема ль влагу пил, дыханьем роз обвеян?

Скажи, или от пери ты рожден,

Иль благодатным джиннием взлелеян?

И тотчас придумал: младенец пригожий был продан чужому человеку. Отец обменял сына на дорогой сосуд.

Однако не сказка обволакивала поэта. Суды в застенках Петропавловской крепости закончены: виновных в мятеже угоняют в неведомые дали Сибири. Саше Одоевскому 22 года. Даром слова наделен…

И снова пошли стихи. Строки ложились на бумагу, будто дождались нужного срока.

Я дружбу пел… Когда струнам касался,

Твой гений над главой моей парил,

В стихах моих, в душе тебя любил,

И призывал, и о тебе терзался!

О мой Творец! Едва расцветший век

Ужели ты безжалостно пресек?

Допустишь ли, чтобы его могила

Живого от любви моей сокрыла?

Русская проза, если помнить двенадцать томов «Истории» Карамзина, дело громадное. Александр Сергеевич прозу предпочитал читать. Нашел среди книг Фаддея Венедиктовича рукописное «Путешествие» Радищева.

Путешествие всего-то из Петербурга в Москву обернулось для автора насильственным этапом до Илимского острога.

Издал Радищев «Путешествие» в 1790-м, за пять лет до рождения Грибоедова. Чего стоит эпиграф к «Путешествию»: «Чудище обло, озорно, огромно, стозевно и лаяй» – из «Телемахиды» Тредиаковского. Глава о Тартаре, где в мучениях проводят вечность цари «употребивши во зло свое на престоле могутство».

В дороге Александр Сергеевич нет-нет да и вспоминал главы «Путешествия». Радищеву было не до городов и селений, в которых останавливался передохнуть от дорожной тряски.

Петербург – Москва. 26 почтовых станций. Для всякой станции у автора «Путешествия» своя назидательная история.

В главе «Чудово» Радищев рассказал о начальнике самого ничтожного ранга, поручике ли, подпоручике. Однако сие начальство не посмел пробудить ото сна его подчиненный в звании сержанта. А ведь на дворе стояла не тьма ночная, начальство завалилось соснуть отобедавши. И на тебе! На глазах солдат гибнет севшее на камни судно с двадцатью пассажирами.

Когда чудом спасшийся рассказчик «задрожав от ярости человечества» кричал на соню: «Ты бы велел себя будить молотком по голове, когда крепко спишь, когда люди гибнут и требуют от тебя помощи». Начальник равнодушно ответил: «Не моя это должность».

Повествователь ищет сочувствия своему негодованию среди знакомых: надо же наказать столь чудовищное равнодушие. А никому дела нет до какого-то чинуши. И было сказано искателю правды о начальнике-соне: «В должности ему не предписано вас спасать». И тогда повествователь зарекается перед всей Россией: «Заеду туда, куда люди не ходят, где не знают, что есть человек, где имя его неизвестно!»

О русском народе речь.

У Грибоедова, отъехавшего в коляске от Чудово, мысль о постыдном безразличии в России не только к судьбам обывателей, но и к людям даровитейшим, устремилась к Николаю Михайловичу Карамзину.

О смерти автора двенадцатитомной «Истории государства Российского» Александр Сергеевич узнал на другой день после освобождения с гауптвахты Главного штаба.

Поселился у Жандра на Мойке, в доме Военно-счетной экспедиции. И уже 3 июня его навестил князь Петр Вяземский. Вяземский собирался сопровождать овдовевшую Екатерину Андреевну Карамзину в Дерпт. Екатерина Андреевна – сестра князя по отцу. Она ехала в Прибалтику со всеми детьми. Их семеро, младшему два года.

Тут и открылась Грибоедову горькая правда о жизни самого известного в России писателя, да к тому же на должности историка государства.

Николая Михайловича любила императрица-мать. Он читал ей свою «Историю». Отрывок из XII тома об осаде поляками Троице-Сергиевой лавры слушал и Николай Павлович, в ту пору великий князь. Чтение это было в середине ноября 1825 года. Через месяц, 14 декабря, Николай Михайлович Карамзин с утра и до позднего вечера был в Зимнем дворце, возле Марии Федоровны. Он явился на присягу Николаю I, а угодил на восстание декабристов.

Императрица-мать несколько раз посылала Николая Михайловича на Дворцовую и на Исаакиевскую площади. Следил за настроением толп народных: прибывает ли опасность быть царям убитыми, или пока все сносно. Мария Федоровна просила историка быть в мундире. Он шел к людям без шубы, в башмаках, в шелковых чулках, и в него, не больно разглядывая, кто это, – вельможа он и есть вельможа, – петербургская чернь бросала камни и поленья.

От хождений историк изнемог. Своими ногами творить историю – тяжкое дело. В конце дня император Николай I расстрелял мятежников из пушек и просил Николая Михайловича написать статью о происшедшем для газеты «Северная пчела».

Господи! У великого историка не то что на писания – на жизнь сил не осталось. Сочинял статью Блудов, почитавший себя учеником Карамзина. В обществе «Арзамас» у него было имя Кассандра. Сразу по восшествии на престол Николай назначил его делопроизводителем следствия над декабристами.

Хождение из Зимнего дворца в народ дорого обошлось Карамзину. Простудился, а последние три года он болел, должно быть, чахоткой. Болезнь обострилась, и врачи советовали немедленно переехать во Флоренцию. Карамзин написал царю письмо. Своих средств на переезд в Италию у него не было. Семья большая, четыре сына и три дочери. Крестьяне – а у его жены тысяча душ в нижегородском имении – оброка не платили. По счастью, посольство во Флоренции покидал дипломат Сверчков.

Вяземский рассказывал Грибоедову о жизни знаменитого историка с горьким изумлением. 23 года Карамзин назывался государственным историографом, но жалованье не получал. Карамзин просил государя определить его на освободившееся место в посольстве.

– Мне Елизавета Николаевна открыла семейную тайну! – говорил Вяземский. – Карамзин сам ходил в лавку покупать чай и сахар. Подешевле искал товар.

Царь, узнавши о нищенстве Карамзина, приказал министру финансов назначить историку и его семейству пенсию: 50 тысяч в год.

Указ этот был дан за 9 дней до смерти Николая Михайловича.

Грибоедов глядел на счастливые березы. Листва ликовала, подставляясь радостному летнему солнцу. Он вдруг догадался: улыбается. А надо было плакать. И чтоб слез хватило на все будущие времена России.

О человеке, столь близком царям, известном всему царству, и во веки веков всегда думалось: какой счастливец, какое благополучие! А оно вон какое…

О, русское писательство!

«Горе от ума» все еще в тетради. Тысячу раз переписано поклонниками, но ведь не издано! А могло бы уже радовать зрителя во всех городах, где театры. И сему быть! Поставят! Поставят во всех театрах России. Когда-то… А вот что оно такое – «когда-то»? Чье? Быть ли этому «когда-то» великой судьбой или до конца мира останется горемыкой?

В коляске с правдолюбом

В Вышнем Волочке Грибоедов ходил смотреть воду в шлюзах.

Радищева шлюзы изумляли истинным изобилием Русской земли. Свидетели тому – суда, наполненные плодами земледелия.

Но на то он и Радищев! Даже изобилие тотчас превратил в жестокий укор. Поведал о земледельце, поставившем свое хозяйство по высшей европейской мере. Земля у него обильно рожала, работники трудились, как муравьи, а он заботился о них. Давал им столько хлеба, чтобы сохранять жизнь крестьянам. Заканчивая главу, Радищев призывал сокрушить орудие труда такого хозяина, сжечь его риги, овины, житницы и развеять пепел по нивам.

Автор «Горя от ума» не видел для народа лучшего времени ни сегодня, ни в будущем. Декабристы, Карамзин, тем более Пугачев – не понимали разницы между сутью русского мужика эпохи царя Алексея Михайловича и имперской России Петра Великого.

У боярина Бориса Ивановича Морозова, воспитателя Алексея Михайловича, в селе Большое Мурашкино – село недалеко от Волги – крепостные держали полторы сотни лавок, две сотни полулавок, а были и четвертные лавки. Мало того, среди этих крестьян, крепостных, дюжина мужиков имела собственные корабли. На этих кораблях с низовья Волги везли в Россию соль, белуг, осетров, товары из Персии, с Кавказа.

При Петре Великом, охотнике до окон в Европу, русский крестьянин – раб. При Екатерине Великой – собственность, часть имения, которую можно продать, разлучая мужа с женой, отца и мать с детьми.

Дворяне, напялившие по приказу Петра парики, чтоб уж совсем быть розными со своею собственностью, отказались от родного языка. Не решились господа довести дело до конца: превратить церковные служебники из церковно-славянских во французские. Дело, может, и сделалось бы, но Господь Наполеона наслал. И лупили мужики всласть и чужих и своих. Мундиры что на французах, что на дворянах одинаковые – петушиные.

Память у Грибоедова была замечательная. Въезжая в Новгород, держал в голове эпиграфом начало главы «Новгород»: «Гордитеся, тщеславные созидатели градов, гордитесь, основатели государств; мечтайте, что слава имени вашего будет вечна; столпите камень на камень до самых облаков; иссекайте изображения ваших подвигов и надписи, дела ваши возвещающие… Время с острым рядом зубов смеется вашему кичению». Автор «Путешествия» помянул Ивана Грозного, разорившего Новгород ради покоя всего царства своего, дал ответ, что оно такое – «право гражданское»: «…кто едет на почте, тот пустяками не занимается и думает, как бы лошадей поскорее промыслить». О вексельном праве пускался в размышления. Дело придумано спасительное для честной торговли, но люди строгое сие право очень скоро превратили в пустую бумажку.

Тут все было жизненной обыкновенностью, а ведь миновало два царствия.

Чуть ли не единственный раз за путешествие Радищев пустился описывать жизнь стоящего на пути города. Этим городом был Валдай. По счету от Петербурга – тринадцатая почтовая станция. Но ведь и от Москвы тринадцатая. Валдай – это Иверский монастырь, построенный патриархом Никоном, добытая на Афоне Иверская икона Божьей Матери. Это чудо о соловье, запевшем свои трели из алтаря на большой праздник.

Радищев поминает и патриарха, и его монастырь на острове среди озера, но свой сказ начинает с деяния царя Алексея Михайловича, заселившего город Валдай пленными поляками. Это как бы присказка, а дальше у Радищева следует загадочная фраза: «Сей городок достопамятен в рассуждении любовного расположения его жителей, а особливо женщин незамужних», и тотчас и отгадка мудрено сказанного: «Кто не бывал в Валдаях, кто не знает валдайских баранок и валдайских разрумяненных девок? Всякого проезжающего наглые валдайские и стыд сотрясшие девки останавливают и стараются возжигать в путешественнике любострастие, воспользоваться его щедростью на счет своего целомудрия».

Далее следует рассказ о бане, где путешественника девицы холят и лелеют, а потом от банной-то жары и сами освобождаются от одежд.

Радищев нотацию не прочел ни девкам Валдая, ни девкам соседней станции Зимнегорье. Разве что поспешно проехал мимо размалеванных красавиц с баранками, да и то потому, что лета молодые прошли.

Торжок

Торжок был милым захолустным городом, но Радищев почему-то именно в Торжке принялся рассуждать о цензуре. Самому Грибоедову было не до цензуры и даже о Радищеве хотелось забыть. Молва приписала Радищеву самоубийство. Настроенный сделать жизнь справедливой, император Александр, юный летами, разрешил взять в комиссию по составлению законов отбывшего шесть лет сибирской ссылки автора книги, напугавшей матушку Екатерину («Этот мятежник хуже Пугачева»). Напугал Радищев толкованиями законов и непосредственного своего начальника, да так, что тот пригрозил еще одной ссылкой.

Грибоедов не верил версии самоубийства Радищева. Автор «Путешествия» умер, хвативши стакан водки. Вот только водка оказалась «царской» – смесь азотной и соляной кислоты. Что-то вытравлять собирались домашние. Не хотелось о таком даже думать… Дорога утомила Александра Сергеевича. Ждал, как некогда ждал Радищев, – Всесвятское.

– Ямщик, погоняй! Москва!

21 июня, в среду, Грибоедов прибыл в Москву. Остановился у матери. Ее дом стоял на Новинском бульваре. Напугал Анастасию Федоровну. Изнемогший, лицо будто снегом припорошено, глаза погасшие. Однако ж в день прибытия в Москву смог встретиться с Александром Алексеевичем Мухановым – адъютантом командующего Второй армией, но и поэтом. Александр Алексеевич в тот же день написал брату Николаю о встрече с человеком для них дорогим. Николай, будучи адъютантом Петербургского генерал-губернатора Голенищева-Кутузова, много помогал сидельцу гауптвахты. Письмо было тревожное: «Грибоедова здесь видел, он бледен, как смерть. И похудел очень».

Одолев болезнь в конце июля, Грибоедов был в гостях у Степана Дмитриевича Нечаева. Ради встречи с автором «Горя от ума» из Рязани приехал поэт Михаил Макаров. Он печатал стихи под именем Юлиана Залыбедского. Знал Грибоедова со студенческих лет. Вместе вольнослушателями посещали лекции университетских профессоров. Восторженный поклонник «Горя от ума», не сдерживая чувства признательности, прямо-таки взмолился:

– Александр Сергеевич! Не отдавайте своего времени на множество важнейших дел. Писаний, в том числе и писем. Создавайте, ради всех нас, любящих ваше слово, ваш светлый ум, нечто равное «Горю от ума».

И увидел, как помрачнело лицо великого человека.

– Душа моя темница. Все эти последние дни я писал трагедию из вашей рязанской истории.

Трагедия «Федор Рязанский» если была рождена, хотя бы сердцем поэта, то, скорее всего, существует в духовном мире.

Нам, земным, оставлены для прочтения стихи июльских, августовских дней 1826 года.

Вернувшись от Нечаева, пораженный искренним чаянием Макарова обрести от друга юности нечто этакое под стать «Горю от ума» – записал стихи:

Не наслажденье – жизни цель.

Не утешенье – наша жизнь.

О, не обманывайся, сердце!

О, призраки, не увлекайте!

Рескрипты императора

16 июня вероломным ударом большими силами падишах Персии захватил земли от Грузии до Каспия. Осадил крепости Баку и Кубý.

Рескриптом от 2 августа 1826 года было оглашено высочайшее веление: «Выступить немедленно против персиян».

10 августа генерал-адъютанту Паскевичу, генерал-лейтенанту Денису Давыдову было приказано ехать в Грузию, не дожидаясь коронационных торжеств. Уже по дороге Паскевича догнал еще один приказ императора Николая I: «Присвоить генерал-адъютанту звание генерала от инфантерии и назначить командующим Отдельным Кавказским корпусом. Одну из своих столь важных должностей генерал Ермолов утратил.

Точно не известно о Грибоедове, выезжал ли он из Москвы вместе с Паскевичем.

16 августа Александр Сергеевич на одни сутки останавливался в тульском имении своего друга Бегичева. Паскевич ждал Грибоедова в Воронеже.

Со Степаном Никитичем автору «Горя от ума» было о чем поговорить, тем более после четырехмесячной отсидки на гауптвахте Главного штаба. Важно одно: из мятежников Грибоедов был произведен в надворные советники и отправлен на прежнюю службу, а это Кавказ, куда ссылали декабристов и сослали даже полк. Но Кавказ – призвание Грибоедова.

А Москва ждала великих праздников, посвященных коронации Николая I.

И – война. 2 августа император получил донесения генерала Ермолова о коварном нападении персидских войск на русские границы Прикаспия и Закавказья.

16 июня персидские армии хлынули на маломощные русские посты и в считаные дни заняли большую часть Грузии и все побережье Каспия. Захватили с ходу крепости Елисаветполь, Ленкорань, Салияны. Осадили Баку и Кубý.

Рескриптом от 2 августа 1826 года император повелел «выступить немедленно против персиян». Рескрипт от 10 августа обязал генералов Ивана Паскевича и Дениса Давыдова ехать в Грузию, не дожидаясь коронационных торжеств.

Грибоедова Паскевич брал с собой. Александру Сергеевичу пришлось срочно абонировать для матери и сестры ложу в Большом театре, где ожидали, в связи с царскими торжествами, гастролей итальянской оперы.

Отъезд в Грузию был назначен на 15 августа, пришлось написать письмо директору московских театров Михаилу Николаевичу Загоскину.

Уже 16 августа Грибоедов встретился со Степаном Никитичем Бегичевым в его имении Екатерининское, в Тульской губернии. До Куликова поля, открытого Нечаевым, отсюда 15 верст. Но времени на разъезды не теряли. На другой день Александру Сергеевичу пришлось отправиться в Воронеж, где его ожидал Паскевич. Дорога шла через Ефремов, Елец, Задонск. От Воронежа часть пути Грибоедов ехал вместе с Паскевичем: Павловск, Черкесск, Ставрополь… Паскевич уехал к войскам, а Грибоедов от Мечетского редута до Тифлиса путешествовал с генералом Давыдовым. По дороге обогнали батальон лейб-гвардии Сводного полка. Здесь служили прощенные государем декабристы из Московского и Гренадерского полков.

Во Владикавказе генералу Давыдову предоставили квартиру в крепости. Грибоедов остановился у майора Николая Гавриловича Огарева, командира пионерной роты путей сообщения на Военно-Грузинской дороге. Во Владикавказе оставили коляски, далее на дрожках – на дороге обвалы. Вещи навьючили на лошадей: в конвое было двенадцать казаков. Обедали в Дарьяле, через Казбек направились в Коби. Здесь Грибоедов встретился с Шимановским. Во время ареста, по приказу Ермолова, Шимановский просматривал бумаги Александра Сергеевича. Все сомнительное пошло в печь. В Тифлис генерал Давыдов и надворный советник Грибоедов прибыли 3 сентября. А 8-го – в Москве, в Большом театре, в честь коронации Николая I, состоялся грандиозный бал-маскарад, костюмированное шествие, величание, концерты, и в этот же день была представлена комедия Грибоедова «Молодые супруги».

10 сентября Грибоедов прощался с Денисом Давыдовым. Генерал получил назначение временно возглавить войска на границе Эриванского ханства.

Пошла полоса побед русской армии над персами. В Грузии генерал Мадатов разгромил при Шамхоре армию Мохаммеда, сына Аббаса-мирзы. Аббас-мирза с остатками войск из-под Елисаветполя бежал за Аракс. Победил мирзу Паскевич, а Ермолов освободил от осады Баку и Кубý. Все владения России в Закавказье были очищены от иранского присутствия.

В Грузии шли праздники во славу побед Николая I.

Дотошные следствия, выуживание оговоров, сибирская каторга, увенчанная казнью пятерых, – Господу Богу были неугодны. Государь уготовил для себя царствие неуютное. Для народа голодное, для России – духовно нищенское. Императору Николаю I хотелось явить себя грозным, и грозы было много. Вот только народ русский – он же русский! – Грозным упрямо называл царя Ивана Васильевича. Немчин Николай простолюдьем был наречен Палкиным. Николай Павлович Шапку Мономаха не успел примерить, а у царства – две войны. В захолустье, однако ж, сражения идут с персами, с турками, а где персы и турки – непременно торчит британский нос.

Война требует единоначалия, но Ермолов не был угоден государю.

Паскевич в пути пятый день, в Воронеже где-нибудь. Но уже произведен в полные генералы, заодно удостоен должности командующего Особым Кавказским корпусом.

Возвышение свое фаворит Николая Павловича отработал в считаные недели. Загнал за Аракс Аббаса-мирзу, третьего сына шаха, вот уже как десять лет наследника престола. Еще через полтора месяца Иван Дмитриевич Талызин, капитан, адъютант Ермолова, прибывший по какой-то надобности в Петербург, был приглашен на доверительную беседу к управляющему III отделением фон Фоку. А сведения, добытые в этой беседе, были доведены до генерал-фельдмаршала Дибича, начальника Главного штаба. Дибича очень даже занимали отношения между Грибоедовым и Ермоловым. Талызин сообщил: «Более всех Ермолов любит Грибоедова за его необыкновенный ум, фантастическую честность, разнообразность познаний. И за любезность в обращении». Не утаил Талызин от высокого начальства и откровенного признания Грибоедова: «Сердар Ермул – так зовут азиаты хозяина Кавказа – упрям как камень. Ему невозможно вложить какую-нибудь идею».

О невозможности увлечь Ермолова идеей – слово скрытой защиты своего кумира от подозрительного недоверия высших властей.

Недоверие, ничем не обоснованное, жило само по себе. Для Грибоедова – Чацкого было понятно: Россию Николай превратит в духовное захолустье.

Мудрый Бегичев, радуясь не только освобождению Александра Сергеевича из-под стражи, но прежде всего возвращению на прежнюю должность, да с повышением в чине, – заронил в сердце автора «Горя от ума» простенькую мысль: «Живи как все».

Грибоедов наставления старого друга принял. Спасительная неизбежность.

Война клубила смерчем на Кавказе. От России далеко. Москва интеллектуальная жила великими запросами литературы.

Царь и поэт

Русская литература – родина Духа русских: творение всех земель, всех словесных стихий России. Однако ж всполохи, обновляющие жизнь и слово, – явление истинно московское.

8 сентября 1826 года, в День Рождества Богородицы – зенита коронационных торжеств, – император Николай I полуденный час своего государственного времени отдал Пушкину. Пушкину в тот день было 27 лет, 3 месяца и 2 дня. Поэт для табели о рангах – нуль. К тому же поэт, отбывающий ссылку. Фельдъегерь доставил Александра Сергеевича в Москву, в Кремль, в дворцовую палату Чудова монастыря – резиденцию государя в праздники коронации – из Михайловского, захолустья Псковской губернии. Не Сибирь, не Пустозерск – родовое имение Ганнибалов, деда и прадеда Пушкина.

Под приглядом Богородицы сошлись царь и поэт. Русский эфиоп и русский немец – некоронованный монарх слова и коронованный государь всея России. Говорили о сокровенном: об истине русского народа.

Пушкин с государем, казнившим пятерых декабристов, не хитрил. Еще в апреле Жуковский писал Александру Сергеевичу в Михайловское: «В бумагах каждого из действовавших (речь о мятежниках) находятся стихи твои. Это худой способ подружиться с правительством».

Пушкин истину не застил, сказал царю как есть: «Был бы 14 декабря в Петербурге, стал бы в ряды мятежников».

О Пушкине царь сказал сатрапу Блудову: «Умнейший человек России» и представил Пушкина ближайшему окружению как «своего».

Пушкин – единственный поэт Русской земли, признанный единственным царем в истории России за вершину духа. Царь принял правду Пушкина и удостоил милостей: разрешил жить в Москве, освободил от общей цензуры. В цензоры Пушкину царь определил самого себя.

Литература эпохи Николая I: Карамзин, Крылов, Жуковский, Пушкин, Гоголь, Грибоедов, Лермонтов, Тургенев, Кольцов, Ершов, Даль, Белинский, Хомяков, Бенедиктов, Батюшков, Погорельский… Убиты: Рылеев, Полежаев.

Живопись и скульптура эпохи Николая I: Айвазовский, Карл Брюллов, Антон Бруни, Орест Кипренский, Василий Тропинин, Иван Мартос, Александр Иванов, Генрих Семирадский, Венецианов, Федотов, Клодт.

Музыка эпохи Николая I: Глинка, Алябьев, Даргомыжский, Верстовский.

Кутилы и труженики

По неотступному требованию Дмитрия Веневитинова профессор Погодин обещал быть на ужине Сергея Александровича Соболевского. Пиршество Соболевского для разумного человека, тем более для профессора университета, испытание чрезмерное и чрезвычайное. Где Сергей, там Иван – парочка гремучая, а коли рядом с ними Веневитинов, это уже тройка взбесившихся скифских лошадей. Профессор ехал к Соболевскому вздыхаючи. Уж очень все молоды. Веневитинову семнадцать, Мальцову девятнадцать, Соболевскому 10 сентября отпраздновали 23, но ведь и самому… Четверть века Михаил Петрович Погодин переступил год тому назад. Переступивши, достиг кафедры профессора.

Вознице приказал везти себя на Малую Дмитровку, в хоромы Александра Николаевича Соймонова, отца Соболевского.

Соймоновых Москва почитала благодарно. Александр Николаевич встречает всякий день в церкви. Однако ж и на балах он чуть ли не ежедневно, коли балам не время – застолий в Москве без счета. Венчанная супруга – величавая Мария Александровна – среди «боярынь» Москвы слывет наипервейшей богатством и красотою. Сам Соймонов знаменит не службами, прежде всего родом: предок Петр Александрович Соймонов – статс-секретарь государыни Екатерины Великой, царствования нынешним людям памятного.

Дом на Малой Дмитровке – желанный вельможам, но открыт для людей всяческого чина и разумения, а также нищим.

Законная супруга Соймонова – дочь генерал-лейтенанта Левашова. Но матушка Соболевского, Анна Ивановна, тоже генеральша, вдова бригадира Лобкова, да к тому же внучка обер-коменданта Санкт-Петербурга Степана Лукича Игнатьева. Анна Ивановна очень даже богатый человек, а потому сын ее богат и учен.

Дом на Малой Дмитровке стал своим и для архивных юношей.

Профессор улыбнулся, вспомнив рассказ Соболевского о том, как его учили в детстве. Дворянину надобно знать иноземные языки. Матушка учила сына говорить сразу на трех языках. Учила не для науки – для жизни, и Сергей Александрович говорил, читал, писал по-английски, по-французски, по-немецки, не ведая о существовании грамматик. Язычок у Соболевского не ядовит, как у гадюки, но – змеиный. Вспомнил эпиграмму на Дмитриева – племянника знаменитого поэта:

Михайло Дмитриев помре,

Он был чиновник в пятом классе,

Он – камер-юнкер при дворе

И камердинер на Парнасе.

Обиженный уличил Соболевского в неточности: прибавил класс – и получил добавку к эпиграмме:

Так, я в твоем ошибся классе

Но, верно, в том не ошибусь,

Что ты – болтушка на Парнасе,

Плевательница для мух!

Однако кто он на самом-то деле, этот Соболевский? Соблазнитель хорошеньких дам, из дарований – стишата и удивительная легкость владения языками. Без учителей, за полгода, освоил испанский, еще за два месяца – португальский. Латынь его – совершенная. Переводит на язык вечности «Историю» Карамзина.

…И тут профессор закричал вознице:

– Мы – не туда! Остановитесь! Нам не на Дмитровку! Соболевский теперь живет на Молчановке!

Извозчик сидел, опустя вожжи.

– Что же вы не трогаете вашу лошадь?

– А куда ехать-то?

– На Молчановку, к дому Рынкевичевой у Собачьей площадки.

– Ну, сие иное дело. Поехали.

И опять мысли потекли о Соболевском. Ведь совсем это не странно, что в ближайших его друзьях Александр Пушкин, Александр Грибоедов. Написавши очередную сцену «Горя от ума», Грибоедов мчался к Соболевскому прочитать только что созданное.

Талантливые люди прямо-таки тянутся к этому странному бездельнику. У Соболевского страсть к розыску редчайших книг, русскую поэзию он знает столь полно и глубоко – сам Раич прибегает к его консультациям. Однако, как сочинитель, Сергей Александрович предпочитает всем жанрам красного слова – эпиграмму. Тотчас вспомнилось:

Идет обоз с Парнаса,

Везет навоз Пегаса.

Этак Соболевский приветствовал книгу воспоминаний бездарного Сушкова «Обоз к потомству с книгами и рукописями».

И тут Михаил Петрович призадумался: с чего это позвали его на прием в канун Николина дня? Спроста у Сергея с Иваном ничего не делается: архивные юноши, любомудры… Архив Министерства иностранных дел – пристанище дворянских сынков, теплое местечко, где можно избавиться от службы в армии, переходя из класса в класс по чиновной лестнице, отсыпаясь всласть дома после балов, после бесшабашных пиршеств.

Итак, Сергей Александрович Соболевский, герб у него польский, возможно, купленный, – богач. Иван Мальцов о деньгах беспокойств тоже не имеет. Он, разумеется, дворянин, но капиталл имеет купеческий. У него фабрика хрусталя где-то во Владимирской области. Дворянство Мальцовы обрели по милости матушки Екатерины Великой. Дед и прадед Ивана на стекле разжились. Сам Михаил Петрович аристократ в первом колене. Отец – крепостной у Салтыковых, позже у графа Чернышова…

Додумать свои неясные догадки профессор не успел. Подкатили.

Погодин, соблюдая приличия, явился за четверть часа назначенного времени. Однако все уже за столом. Профессор еще только садился на приготовленное ему место, а виночерпии бокалы наполняют. Иван Мальцов поднялся, рука с шампанским взлетела столь высоко, будто оду будет читать, но сказал прозой:

– Крылов у нас есть. Державин – достояние. Бог дал России Пушкина. Так выпьем со страстным желанием обрести в живущих бок о бок с нами стихотворцах и прозаиках, владеющих ликующим русским словом, искателям истины – счастливейшее поколение бессмертных! Для России, для Европы, для всего белого света, сколько этого белого света есть у Творца нашего.

– Ура! – крикнули Титов и Нечаев.

– Бокалы досуха! – потребовал Мальцов, указывая на Погодина. – Сегодня сказанное за этим столом слово оборачивается жизнью.

Михаил Петрович, допивая бокал, видел: все взоры на него. Впрочем, слуги тотчас вдругорядь обошли стол, наполняя бокалы редкостным для Москвы зеленым котнарским. И Мальцов снова взмыл над столом:

– Друзья! В современной России мы бесконечно долго распознавали среди фальшивых драгоценностей – редчайшее неоспоримо прекрасное. По счастью, с нами Михаил Петрович Погодин. Не случайно, и очень даже не случайно, «Урания» вышла к Рождеству.

– К Рождеству, – подтвердил профессор, не понимая, куда ведет Мальцов.

– Благодаря вам, профессор, весь нынешний 1826 год мы жили под обаянием блистательных произведений молодых сочинителей: Веневитинов, князь Одоевский, Полежаев, Ознобишин, Родчев, Дмитриев… Вы открыли миру своеобразнейшего поэта Федора Тютчева.

– Погодину виват! – негромко сказал Соболевский.

– Виват! – грянуло застолье, и тотчас Мальцов потребовал непререкаемо сурово:

– Бокалы до дна!

Профессор покорно исполнил требование.

– Господа! – сказал Семен Егорович Раич. – Я польщен! Мой ученик Федор Иванович Тютчев назван своеобразнейшим поэтом нашего времени. Но в альманахе Михаила Петровича уделено значительное место и нам, людям в возрасте: Алексей Федорович Мерзляков дал «Урании» свои стихи… Кстати, от Алексея Федоровича исходило цензурное разрешение на публикацию альманаха.

– Побойтесь Бога! – засмеялся Соболевский. – Семен Егорович, вы относите себя к пожилым людям в свои 34 года. Правда, не очень понимаю, как это получилось, что вы – учитель Тютчева. Он ведь теперь в Мюнхене, на дипломатической службе! И ему чуть больше двадцати!

– Я начал занятия с Федором Ивановичем в 1812-м… Он вам ровесник, родился в 1803 году. Семь лет я был его учителем, а с 1820-го по 23-й занимался с Андреем Николаевичем Муравьевым.

У Мальцова очередной прилив восторга, и бокал над головой.

– Семен Егорович! Вы для всех за этим столом – учитель. И по университету, и по обществу друзей, по вашим переводам классики: «Освобожденный Иерусалим» Торквато Тассо – это же грандиозный труд!

– «Георгики» Вергилия! – подхватил Веневитинов. – Поэма Ариосто «Неистовый Роланд». О, равный превосходным! За ваше беспримерное трудолюбие!

– Мы счастливы! Господь вас послал, любимого всем Раича, наставником нашему поколению! – Соболевский поднялся.

Пили здравицу стоя.

– А что же вы?! – кинулся к Погодину Мальцов. – Вы едва пригубили бокал! Здравица за Раича!

Погодин, не желая суеты вокруг себя, бокал осушил. Попробовал взять на себя бразды управы за столом:

– Напомню о событии для всех нас памятном. Во время коронационных торжеств император пригласил Пушкина из Михайловского в Москву.

– Из ссылки! – подсказал Веневитинов.

– Беседа его величества Николая Павловича и Александра Сергеевича для судеб русской литературы, для сочинителей, издателей, критиков, по своему значению не знает ничего подобного.

– А каков тост? – спросил Мальцов.

– Думаю, мы собрались не ради того, чтобы напиться, – рассердился Погодин.

– Вы правы, профессор, – улыбнулся Погодину Соболевский. – Поэт и царь – это такое жданное, и оно свершилось!

– Пушкин был чрезвычайно доволен приемом императора, – добавил Погодин, – а я, поспешивший встретиться с Александром Сергеевичем, по сю пору нахожусь под обаянием сказанного мне. Кстати, Пушкин решительно возражает против издания альманахов.

– Пушкин против нашей «Урании»?! – изумился Веневитинов.

У Веневитинова в «Урании» философский этюд с проповедью постулатов Шиллинга: «Утро, полдень, вечер и ночь».

– Собранный вами, Михаил Петрович, альманах замечательно представляет русскую литературу наших дней и дней уже минувших, – недоуменно сказал Титов. – Что не устраивает Пушкина? «Уранию» и через сто лет будут помнить. Что для Пушкина неприемлемо в нашем детище?

Погодин развел руками:

– Альманах выглядит достойно. Пушкин дал нам пять стихотворений: «Мадригал», «Совет», «Дружба», «Соловей и кукушка», «Движение». Мы напечатали Баратынского и Вяземского. Молодые сочинители представлены отнюдь не ученическими произведениями. Я согласен с Мальцовым, мы открыли необычайно интересного поэта Тютчева. «Уранию» поддержали своими работами Раич и Мерзляков. Удалось получить у наследников стихи Капниста. Среди исторических материалов: письмо Ломоносова Шувалову, переписка Потемкина с митрополитом Платоном.

– Вы забыли назвать чудесную статью Строева «Отечественная старина», – сказал Мальцов, – и себя забыли. А ваш «Нищий» обличает крепостнические порядки зримо, без каких-либо виляний. Переводы Степана Шевырева хороши. И Шиллер, и Гейне.

– Пушкин и Баратынский высоко оценили и собственные стихи Степана Петровича «Я есмь»… – сказал Соболевский. – Возражает Александр Сергеевич против издания альманахов за их суть – срубить деньги.

– Пушкин благословил меня на издание журнала «Московский вестник», – сказал Погодин.

Соболевский покинул стол, достал из бюро несколько бумаг. Нашел нужное.

– Александр Сергеевич пишет мне из Пскова: «Вот в чем дело. Освобожденный от цензуры, я должен, однако ж, прежде, чем что-нибудь печатать, представить оное выше, хотя бы безделицу. Мне уж (очень мило, очень учтиво) вымыли голову»… Дальше Александр Сергеевич сообщает, что просил вас, Михаил Петрович, сообщать в цензуру, чтобы его произведений нигде не пропускали. И радуется новым для себя обстоятельствам… «Из этого вижу для себя большую пользу: освобождение от альманашников, журнальщиков и прочих щепетильных литературщиков…» – Вот что в письме самое желанное! – «На днях буду у вас: покамест сижу или лежу во Пскове… Остановлюсь у тебя!»

– Ура! – вскричал Мальцов. Тотчас и пошел вокруг стола, чокаясь и призывая пить до дна. – Ура, господа! Пушкин снова с нами!

– Где бы он ни был, он всегда будет с нами! – сказал серьезный Титов.

Погодин нежданно возмутился:

– До дна! До дна! Мальцов! Вы жаждете видеть меня пьяным? Со мной этого не бывает… Господа! Я покидаю вас. Что же касается «Московского вестника», Рожалин письменно сделал мне ультиматум: «Я, нижеподписавшийся, а это есмь аз, принимая на себя редакцию журнала, обязуюсь: помещать статьи с одобрения главных сотрудников: Шевырева, Титова, Веневитинова, Рожалина, Мальцова и Соболевского. Платить с проданных тысяча двух экземпляров десять тысяч А.С. Пушкину». Откланиваюсь, господа!

Но Мальцов явился из-под земли.

– А на посошок?

– Я тороплюсь!

– Михаил Петрович! Пока вы здесь! – воскликнул Соболевский. – Хотелось бы знать ваше мнение о стихах Грибоедова в «Северной пчеле».

– Вы о «Хищниках на Чегеме»? – спросил Раич. – У вас есть «Северная пчела?»

Соболевский достал альманах из бюро.

– Вы правы, Семен Егорович! Издатель не только напечатал стихотворение, но и дал ему оценку. На мой взгляд, справедливую.

Погодин взял из рук Соболевского альманах, прочитал:

– «Написано во время похода против горцев, в октябре 1825 г. в становище близ Каменного моста на реке Малке. Вид надоблачных гор, гнезда хищнических полудиких племен, возбудил в воображении поэта мысль представить их в природном их характере, пирующих после битвы и грозными песнями прославляющих свои набеги и свои неприступные убежища… По нашему мнению, поныне нет стихотворения, которое бы с такой силой и сжатостью слога, с такими местностями и с такой живостью воображения изображало, так сказать, характер Кавказа с нравами его жителей, как сие бесценное произведение. Фаддей Булгарин».

Нечаев нежданно прочитал наизусть:

– Наши – камни, наши – кручи!

Русь! Зачем воюешь ты

Вековые высоты?

Досягнешь ли? – Вон, над тучей –

Двувершинный и могучий

Режется из облаков

Над главой твоих полков.

– Это не «Горе от ума», но замечательно уже то, – сказал Раич, – что написано с точки зрения чеченцев, кабардинцев и всего кавказского множества… Где он сегодня, наш Чацкий, не терпящий в литературе одного – бездарной тупоголовости.

– Меня еще в сентябре Одоевский спрашивал в письме: «Где и что Грибоедов?» – вспомнил Соболевский.

– Генерал Давыдов смог приехать на днях в Москву, – сказал Нечаев. – Война с Персией отложена до весны. В горах зимой не много навоюешь.

– В Тифлисе наш Александр Сергеевич, где же еще! – решил Мальцов и дотронулся бокалом до бокала Погодина. – На посошок.

– На посошок! – подхватил Веневитинов, загораживая путь к отступлению.

Михаил Петрович осушил бокал, поклонился застолью и, ступая четко, точно, прошел в переднюю.

В дневнике профессор Погодин оставил в тот день такую запись: «Скотина Мальцов и оскотинившийся в ту минуту Веневитинов пристали с ножом к горлу: пей! И я насилу уехал от них».

Когда оба начальника любимые

Сермяга чиновничьей жизни начиналась с поданного слугою яйца всмятку и чашечки кофе.

Война с Персией для Грибоедова была «несчастной, медленной и безотвязной».

Ермолов и Паскевич на зиму вернулись в Тифлис. Война отложена до весны, осада Тебриза не состоялась.

Паскевич за провал боевых действий винил Ермолова: продовольствие для ведения войны отсутствует, у солдал нет теплой одежды, не обеспечены зимними квартирами. Политика Ермолова никуда не годная. Паскевич обратился к начальнику Главного штаба Дибичу о переводе с Кавказа, ибо служить с Ермоловым невозможно.

Неурядица в личных отношениях высших начальников Кавказского корпуса превращала работу дипломатов в неразрешимую проблему. Петербург соперничеством Паскевича и Ермолова был весьма озабочен. Иван Дмитриевич Талызин, капитан, адъютант Ермолова, прибывший по какой-то надобности в столицу, получил приглашение на доверительную беседу к управляющему III отделением фон Фоку, а вот сведения, добытые в этой беседе, обобщал генерал-фельдмаршал Дибич.

Дибича очень даже занимала приязнь Ермолова к Грибоедову. Талызин сообщил: «Более всех Ермолов любит Грибоедова за его необыкновенный ум, фантастическую честность, разнообразность познаний и любезность в обращении». Не утаил Талызин от высокого начальства и о доверительном признании Грибоедова. Надворный советник говорил адъютанту Ермолова: «Сердар Ермул – так зовут азиаты хозяина Кавказа – упрям как камень. Ему невозможно вложить какую-нибудь идею». В свидетельстве о невозможности увлечь Ермолова идеей была скрытная защита автора «Горя от ума» от подозрительного недоверия императора.

Главным в жизни надворного советника Грибоедова стала помощь попавшим в немилость друзьям и друзьям друзей.

Имел беседу с капитаном Бельфором, который осуществлял надзор в сорок третьем егерском полку за разжалованным в солдаты поручиком лейб-гвардии Финляндского полка Александром Добринским.

Пришлось Грибоедову просить Ермолова за подпоручика Николая Шереметева – состоял членом Северного общества, служил в Преображенском полку. Встречался с князем Иваном Дмитриевичем Щербатовым, соучеником Грибоедова по университету. Щербатов разжалован из капитанов Семеновского полка и прислан на Кавказ рядовым. Князь писал своей родне в Россию: «Когда погибаешь от жажды, находишь, чего попить. Так и я нашел, чего почитать. Грибоедов здесь. Я возобновил с ним знакомство, и он снабдил меня книгами».

Литературные дела Грибоедова в конце 1826 года – начале 1827-го были невелики, но в радость.

Вот несколько строк декабрьского письма 1826 года Степану Никитичу Бегичеву: «Я на досуге кое-что пишу… сейчас из обеда, а завтра Давыдов возвращается. – Я принял твой совет: перестал умничать, достал себе молоденькую девочку, со всеми видаюсь, слушаю всякий вздор и нахожу, что это очень хорошо. Как-нибудь дотяну до смерти, а там увидим, больше ли толка тифлисского и петербургского».

Но, однако ж, нечаянно коснувшись разговора о поэзии, тотчас же и запламенел: «Буду ли я когда-нибудь независимым от людей – зависимость от семейства, другая от службы, третья от цели в жизни, какую себе назначил, и, может статься, наперекор судьбе. Поэзия!! Люблю ее без памяти, страстно, но любовь одна достаточна ли, чтобы себя прославить? И, наконец, что слава? По словам Пушкина:

Лишь яркая заплата

На ветхом рубище певца.

Кто нас уважает, певцов истинно вдохновенных, в том краю, где достоинства ценятся, в прямом соединении к числу орденов и крепостных рабов».

В декабре же пришло письмо от Соболевского. Готов был приняться за издание альманаха, который изумил бы русского читателя могуществом дарований поэтов России. Все лучшее современникам! А лучшим было: «Борис Годунов», трагедия Пушкина, «Горе от ума», комедия Грибоедова, поэма «Ермак» Хомякова и самые пленительные стихи поэтов.

Увы! Соболевскому одарить Россию утреннею зарею русского слова – не получилось.

Порадовал читателей, опять-таки, Грибоедов. В 143-м номере «Северной пчелы» явилось русскому читателю стихотворение «Хищники на Чегеме». Газета вышла 30 ноября 1826 года, а в конце декабря Петербург разразился «Сириусом». Бестужев-Рюмин, издатель, поместил в альманахе пародию на «Горе от ума». Пародия – высшая степень популярности литературного творения. В пародии Фамусов ведет переписку с Простомысловым, а девица Софья – с княгиней, владеющей в Саратовской губернии селом Скукино. Как провинциально! В это же самое время столичная штучка Чацкий одаривает своим высоким вниманием некоего Лестова, жителя деревни NN.

Уже во втором номере «Московского телеграфа» за 1827 год появилась резкая отповедь князя Петра Вяземского на эту пародию. «Хуже всего, – негодовал рецензент, – что комедии в печати еще нет, а следствия уж тут как тут… не советую никому из нечитавших комедию “Горе от ума” судить о ней по ее следствию».

Не собирались утрачивать своего первенства в литературном процессе русской словесности московские «архивные юноши».

Погодин и Дмитрий Веневитинов создали план литературного сборника под названием «Гермес». Гермес – символ самого изощренного и высокого масонства. Что оно такое Гермес, коему служил Пифагор и самая избранная элита Древнего мира, знали сам Пифагор да пифагорейцы.

Архивные юноши собирались покорить думающую Россию художественным словом и вести ее за собою. Для сей цели сочинения отечественных современников никак не годились. Был Пушкин, да и тот в Михайловском.

«Гермеса» решили собрать из произведений древней западной литературы. Участие в «Гермесе» Ивана Мальцова определил жребий. Ему досталось перевести Ансильона и Шиллера. Для Мальцова особенно был интересен Фридрих Ансильон. Будучи воспитателем наследника престола Пруссии, в своем фундаментальном труде «Изображение переворотов в политической системе европейских государств с исхода пятнадцатого столетия» философ ставил интересы Пруссии выше общегерманских интересов. Так ведь и Россия дожила до времен, когда ее политические интересы для Европы более значительны, нежели для внутригосударственного пользования. Вызрела несовместимость самодержавия и устремлений демократических. «Гермес» архивных юношей остался неосуществимым проектом новоявленных мудрецов.

Не удалось и Соболевскому представить русскую литературу во всем ее величии. А литература – не что иное, как плод молодости русского народа. Пушкину – 27, Грибоедову, если признать свидетельство паспорта, где 1795 год указан годом рождения, – 32, Хомякову – 23, Ивану Мальцову – 19, Соболевскому – 24, князю Петру Вяземскому – 35, Дмитрию Веневитинову – 21… Такова судьба русской литературы. Значительные по задумке альманахи и литературные сборники света не увидели, но сбылась встреча царя с поэтом.

Отставки и назначения

В середине февраля 1827 года у Грибоедова, слава Богу, появилось дело: участвовал в переговорах с Мамед-Али-мирзой, статс-секретарем Аббаса-мирзы – наследного принца Ирана. Переговоры вели Ермолов, Паскевич, Грибоедов. Грибоедов быстро распознал задачу переговорщика – затянуть говорильню, дабы персы получили возможность приготовиться к войне и, главное, заручиться поддержкой Англии. Надворный советник довел свою мысль до Ермолова. Мамед-Али привез почтительные письма принца Ермолову и Нессельроде, передал русским 250 пленных солдат. Просил длительного перемирия и получил ответ Ермолова: перемирие невозможно.

А тут в Тифлис прибыл генерал-фельдмаршал Дибич. Начальник Главного штаба озвучил персам требование Петербурга: заключение мира возможно при двух исполненных Ираном условиях – передать России ханства Эриванское и Нахичеванское и непременно выплатить контрибуцию.

8 марта посол Мамед-Али-мирза покинул Тифлис, а 28 марта генерал-фельдмаршал Дибич подписал приказ об отрешении от должности командующего Отдельным Кавказским корпусом и главноуправляющего Грузией генерала Ермолова. Указ императора Николая I о присвоении Паскевичу чина генерала от инфантерии и о назначении командующим Отдельным Кавказским корпусом был дан еще 22 августа. И вот наконец высочайшая воля явлена. Одновременно с Ермоловым был уволен с должности начальника штаба корпуса генерал-лейтенант Вельяминов Алексей Александрович. Его брат Иван Александрович – заместитель управляющего гражданской частью Грузии, тоже генерал-лейтенант; должность сохранил, однако, всего на несколько месяцев. В 1827 году он был назначен генерал-губернатором Западной Сибири (Иван Александрович, кстати, сделал первый перевод на русский язык «Отелло» Шекспира).

Полковник Николай Муравьев остался заместителем начальника штаба, но влиятельные люди в Петербурге обещали ему должность начальника штаба.

22 апреля, в пятницу, Николай Николаевич венчался с Софьей Федоровной Ахвердовой.

На свадебный ужин в доме Ахвердовых Грибоедов явился, по своему обыкновению, без приглашения. Был и генерал Ермолов. Затеяли игру в вист. Играли до часу ночи. Скучно расставался с Грузией ее недавний хозяин.

Грибоедов остался служить. Служил, чтобы кормиться, завести семью, но окружение генерала Ермолова считало автора «Горя от ума» предавшим Ермолова ради выгоды. Служить Паскевичу, близкому родственнику, выгодно.

Занимался Александр Сергеевич вопросом тонким: приведение к покорности князьков горных племен. Паскевич уже в конце июля просил министра Нессельроде наградить Грибоедова очередным чином коллежского советника. И 6 декабря 1827 года надворный советник высочайшим указом удостоился очередного повышения в Табели о рангах.

Война с Персией

Жизнь истории – от события до события, жизнь нас, грешных, – от человека до человека.

В это же самое время Грибоедов принял у себя Льва Пушкина – юнкера Нижегородского полка, но принял весьма холодно, ибо тот забыл привезти «Бориса Годунова».

В апреле Паскевич направил письмо министру иностранных дел Нессельроде с просьбой оставить при нем надворного советника Грибоедова, чтобы тот занимался дипломатическими делами с Турцией, с Персией и с горскими народами. Не забыл помянуть и о жаловании, которое обеспечило бы дипломата «насчет издержек при военных обстоятельствах».

Уже через две недели граф Нессельроде представил императору доклад, в котором поддерживал просьбу Паскевича, и Николай I начертал на этом докладе резолюцию: «Быть по сему».

Отныне жалованье Грибоедова составляло 600 червонцев в год.

Война сильного со слабым – это походы, осады, победоносные сражения.

В одном из писем к Фаддею Венедиктовичу Булгарину Грибоедов просил:

«Сармат мой любезный! Помнишь ли ты меня? А коли помнишь, присылай мне свою Пчелу даром, потому что у меня нет ни копейки. Часто, милый мой, вспоминаю о Невке, на берегу которой мы с тобою дружно и мирно поживали, хотя недолго. Здесь твои листки так ценятся, что их в клочья рвут, и до меня не доходит ни строчки, хотя я член того клуба, который всякие газеты выписывает… Не искажай слишком персидских имен, и наших здешних, как Шаликов в московских газетах пишет: Шаманда вместо Шамшадиль.

Отчего вы так мало пишете о сражении при Елисаветполе, где 7000 русских разбили 35 тысяч нероссиян? Самое дерзкое то, что мы врезались, и учредили наши батареи за 300 саженей от неприятеля, и, по превосходству его, были им обхвачены с обоих флангов, а самое умное, что пехота наша за бугром была удачно поставлена вне пушечных выстрелов, но это обстоятельство нигде не выставлено в описании сражения».

Кстати, сражение это прокатилось под стенами мавзолея великого поэта Низами. Слава Богу, противник не устраивал из мавзолея укрытия.

Сам Грибоедов отнюдь не наблюдатель на войне, он ее участник.

Под Нахичеванью ведет переговоры с сыновьями принца Али-Наги, стоя под стенами крепости. Переговорщики на стене, а 1 октября 1827 года гвардейский полк, состоящий из участников восстания на Сенатской площади, штурмом взял Эриванскую крепость. Грибоедов находился под огнем неприятеля, сопровождая Паскевича.

Что до дипломатических трудов, Александр Сергеевич во время походов и сражений составил «Положение об управлении Азербайджаном» и «Общие правила для действия Азербайджанского правления». «Правила» высоко оценил генерал Остен-Сакен, возглавлявший Азербайджанское правление. Он писал: «От этих правил зависит весь последующий успех».

Мучительные переговоры о мире нарочито затягивались шахом. Паскевичу, вразумляя Тегеран, пришлось возобновлять боевые действия. Отряд Лаптева занял город Урмию, отряд Панкратова – Марагу. Ардебиль покорился генералу Сухтелену. Именно Сухтелен приказал увезти в Закавказье библиотеку мечети шейха Сефи, состоящую из древних манускриптов. Впрочем, генерал дал обещание: манускрипты будут скопированы и возвращены.

Только после падения города Миандобы шах повелел заключить мир.

В Туркманчае, где писались статьи мирного договора, принц Хосров-мирза подарил Грибоедову манускрипт с семью поэмами Джами. Бесценные для персов и таджиков «Семь престолов» с четырьмя суфийскими поэмами: «Золотая цепь», «Дар благородный» (1481–1482), «Четки праведников» (1483), «Книга мудрости Искандера» (1485) и тремя поэмами о высокой любви: «Юсуп и Зулейха» (1485), «Лейли и Меджнун» (1485), «Саламан и Абсаль» (1480–1481).

В полночь с девятого на десятое февраля 1828 года залп из ста одного орудия возвестил армии, Кавказу и всему русскому государству об окончании войны с Персией. Россия о мире узнает через месяц, а между тем к Отечеству нашему навечно перешли Эриванское и Нахичеванское ханства, а также была подтверждена власть России над территориями Кавказа и Закавказья, отошедшими под руку русских императоров в прежние времена.

Обязательная контрибуция равнялась двадцати миллионам рублей серебром, для обнищавшего Ирана была особенно тяжела.

Посланником победы и мира к императору Николаю I Паскевич отправил надворного советника Грибоедова. Просил для дипломата «единовременной награды в 4 тысячи червонцев, ввиду расстройства его хозяйственных дел». И сообщал императору лестное об Александре Сергеевиче: «Ему обязан я мыслью не приступать к заключению трактата прежде получения вперед части денег. И последствия доказали: без сего долго бы мы не достигли в деле сем желаемого успеха».

Из Туркманчая посол мира ехал в Тифлис через Эривань, Тебриз, Нахичевань.

В Эривани 17 или 18 февраля Грибоедов, единственный раз за свою жизнь, видел постановку «Горя от ума». Как доказывают специалисты, актеры играли разрешенный к печати 3-й акт. Но так ли это? Грибоедов ехал к царю с великой радостью: империя приросла удивительными землями. Актеры могли сделать вид, что не ведают о запретах цензуры на постановку «Горя от ума». Ну а коли искатели истины правы, то нам и через двести лет обидно и горько за Грибоедова и за самих себя. Почему обидно? Почему горько? Цари ли на русском престоле, народные комиссары, президенты, а запретов на правду, – а она не только мысль, но и сама жизнь, – не убывает. Даже полная свобода на все и вся оборачивается в нашем государстве запретом на само русское слово, стало быть, на душу русского человека.

«Московский вестник» в 1827 году

Кавказская война была делом царя да Отдельного Кавказского корпуса: пятнадцать – двадцать тысяч солдат, три-четыре сотни офицеров, столько же чиновников, дюжина генералов, армейских и штатских. Но Кавказская война – это жизнь кубанских казаков. Тут и утраты близких, военная дороговизна, тяготы и ограничения.

Пушкин, сосланный царем в Молдавию, а потом отправленный в Крым, одарил русскую поэзию цыганской романтикой, «Бахчисарайским фонтаном» и двумя незабываемыми строками о Черном море:

Шуми, шуми, послушное ветрило,

Волнуйся подо мной, угрюмый океан.

А вот Грибоедов, прослужив несколько лет на Кавказе, едва-едва углядел двухвершинный Эльбрус, не запечатлев имени изумительной вершины. Зато был восхищен дикой самобытностью чеченцев, живших грабежом, и поразил мелодией грузинской песни Пушкина и Глинку.

Для Грибоедова эта мелодия – образ Нины Чавчавадзе – юной красавицы Кавказа. К ней сватался Сергей Николаевич Ермолов, двоюродный брат бывшего командующего Кавказским Отдельным корпусом. Генерал был славен и богат, но очень немолод.

Через Кавказ проехал Пушкин, но одному Лермонтову наш народ обязан любовью к самому имени: Кавказ, Казбек, Дарьял, царица Тамара…

Лермонтову в 1828 году исполнилось 14 лет. Год пророческого стихотворения юного поэта:

Настанет год, России черный год,

Когда царей корона упадет;

Забудет чернь к ним прежнюю любовь,

И пища многих будет смерть и кровь…

Для русской литературы, для Москвы годы 1827–1828 – время создания «Московского вестника».

Точное, летящее перо Ивана Мальцова – ему было 20 лет – представило русскому интеллектуалу портрет Гете. Это в первом номере. В пятом Иван Мальцов познакомил читателя «Московского вестника» со знаменитой в Европе книгой английского исторического романиста Вальтера Скотта «Жизнь Наполеона». В России, разумеется, роман о Наполеоне был запрещен строжайше. Тут вот какой парадокс! Цензура Церкви, Бенкендорфа, императора Николая I, высокомерно и панически отвергающая европейскую мысль, таящую в себе свободу быть всякому петушку самим собой, цензура самодержавия, уязвленного вызовом декабристов, выискивала инакомыслие в каждом напечатанном слове, в каждом письме, отправленном по почте. Но не трогала Ивана Сергеевича Мальцова, делающего первые шаги на дипломатическом поприще и в журналистике.

В «Московском вестнике» Мальцов после портрета Гете напечатал свою статью «Несколько слов об истории Наполеона Бонапарта, сочиненной Вальтером Скоттом», а уже 18 июля 1827 года член редколлегии журнала Титов Владимир Павлович, бывший архивный юноша, а теперь чиновник Азиатского департамента в Петербурге, писал в редакцию, в Москву: «Вот вам еще горячий блин, любезные мои друзья-приятели. Бога ради, Погодин, не обожгись им и не сойди с ума, получа отрывки из Вальтер Скотта. Дело серьезное, этот случай покажет Журнальной Собратии, что мы ближе их к источникам и умеем ими пользоваться. Дорога каждая неделя, потому требую, чтоб сии отрывки были помещены, поколику то возможно, наипоспешнее. Этому щеголеватому выражению научился я в Департаменте. Постараюсь уломать Мальцова окончить Вальтер Скотта к 16-му нумеру».

Мальцов, как и его друг Титов, в марте 1827 года был перемещен из Московского архива Коллегии иностранных дел в Петербург, в Азиатский департамент «по делам Коллегии иностранных дел».

Об Иване Сергеевиче Мальцове сказ впереди. Здесь представим послужной список Владимира Павловича Титова, сына рязанского помещика, избранного предводителем дворянства Спасского уезда. В 1830 году – секретарь миссии в Турции. В 1839-м – генеральный консул в Дунайских княжествах. В 1849-м удостоен чина тайного советника. Стало быть, генерал. С 1843-го Титов посланник в Константинополе. Высокий чин – признание дипломатических заслуг в отношениях с Турцией. Однако в 1853 году не угодил-таки Николаю I, ибо стремился разрешить миром конфликт вокруг святых мест.

Перемещен в Штутгарт.

Император Александр II, наоборот, высоко ценил решимость Титова избежать Восточной войны, позорной для России.

Государь поставил Титова заведовать учебной частью при великих князьях Николае и Александре. Уроки русской истории и гражданского права дипломат пригласил преподавать либерала Кавелина. В Зимнем Кавелина терпели недолго. Он был уволен от двора за вольнодумство. Титов тотчас подал прошение об увольнении и получил место посланника в Штутгарте.

В 1865 году Владимир Павлович – член Государственного совета. С 1873-го – председатель Археологической комиссии. С 1882-го – главноуправляющий ведомством учреждений императрицы Марии, сменив Петра Георгиевича Ольденбургского. Член Совета воспитательного общества благородных девиц. Почетный член Санкт-Петербургской академии наук. Награжден бывший архивный юноша всеми высшими орденами России: первой степени Станислава, Анны, Владимира, орденами Андрея Первозванного, Александра Невского, Белого орла.

Оставил по себе память Владимир Титов и как автор двух романтических повестей.

В 1828 году Пушкин в салоне у Карамзиных, отмечая день ухода из жизни Николая Михайловича, рассказал мистическую историю. Титов попросил разрешения у Александра Сергеевича записать его рассказ. Эту запись Владимир Павлович назвал «Уединенный домик на Васильевском». Обратился к Пушкину за разрешением опубликовать повесть, и она появилась в альманахе «Северные цветы» в 29-м году. А в 1831-м Титов опубликовал под псевдонимом Тит Космократов еще одну повесть, весьма романтическую, «Монастырь Святой Бригиты». Позже повесть «Уединенный домик на Васильевском» публиковалась под именем Пушкина, так что и литератором Владимир Павлович оказался интересным. В 1837 году вышел трехтомный роман о Русско-турецкой войне 1828–1829 годов «Неправдоподобные рассказы чичероне дель К…о». Позже выяснилось: роман принадлежит перу брата Титова, офицера Николая Павловича.

Служба

Мы немного забежали вперед. А третьего мая 1827 года бывший управляющий Грузией генерал Ермолов простился с Тифлисом.

Уже 15 мая новый хозяин Кавказа генерал Паскевич, вместе с надворным советником Грибоедовым, по дороге к армии стали лагерем на Бабьем мосту. Дорога размыта дождями, у Паскевича тяжелый приступ желчной болезни. Ночь для генерала выдалась мучительная, для Грибоедова – отчаянная: врач опасался за худший исход. Утром рискнули, Волчьи ворота, поднявшись на перевал, миновали, а в Самийской долине погода смилостивилась. В Акзибиюке Грибоедов снова проводит ночь в палатке генерала.

19 мая отряд командующего с Божьей помощью достиг крепости Джелал-Оглу. Здесь, на берегу реки Тебеде, главный лагерь русского войска. В трех верстах развалины древнего города Лори. Известен с VIII века.

21 мая в лагерь пришествовал посол Турции. О нем в записках Грибоедова 3 слова: «Толст, глуп, важен».

24 мая из Петербурга прибыл Александр Михайлович Обрезков, второй уполномоченный МИДа по ведению переговоров с Персией. Первым был Паскевич. Обрезков прислан возглавить дипломатическую канцелярию при командующем Кавказским корпусом. Вместо Грибоедова. Утратив должность, Александр Сергеевич остался, однако, при делах. В тот же день, 24 мая, он проводил посла Турции, составил черновики донесений Паскевича министру Нессельроде. Одно из донесений было о получении распоряжения повысить зарплату надворному советнику.

Сразу выяснилось: новый уполномоченный не владеет персидским языком, не знает Ирана. Однако уже вечером Грибоедов, сопровождая Паскевича, отправился в поход.

8 июня Паскевича и его свиту встречал колокольным звоном монастырь Эчмиадзин. На другой день Грибоедов сопровождает Паскевича при осмотре осажденной крепости Эривань. 10-го ведет переговоры с посланцем Аббаса-мирзы. Задача посланца Грибоедову ясна. Старается выяснить, возможно ли завязать переговоры о перемирии. Однако русские уже втягиваются в боевые действия. Отряд генерала Красовского готовится к штурму Эриванской крепости, Паскевич с генералом Константином Христофоровичем Бенкендорфом, братом шефа жандармов, выступил к Нахичевани.

21 июня в лагере на реке Ведичай надворный советник ведет переговоры с Аслан-султаном, с вождями карапапахцев. Все перешли на сторону русских. Грибоедов тотчас составляет призывы к садакцам и миллинцам о дружественном отношении к ним русского войска.

24 июня вожди местных племен явились в Арпачае к Грибоедову засвидетельствовать свою покорность императору России.

26 июня вступили в оставленную персами Нахичевань. Грибоедов получил жилье с окнами на ханский терем.

27–28 июня он работает над донесением Паскевича графу Нессельроде: «О мирных сделках с разными племенами Эриванской области на походе из Эчмиадзина в Нахичевань». Голова занята одним, а глаза тянутся к подзорной трубе. Из окна квартиры Грибоедов может наблюдать за опасной работой Николая Муравьева, его солдат, его офицеров – штаб ведет рекогносцировку под стенами крепости Аббас-Абад. Несколько часов тревоги, но обошлось без потерь.

29 июня, в пятом часу утра, Грибоедов отправил почту и поехал осмотреть стены осажденной крепости. Присоединился к казакам. Отряд небольшой и дерзкий. Казаки выманивали за стены Аббас-Абада персов. И тут пошла операция нешуточная: конные полки, батареи тяжелых пушек обступали крепость со всех сторон. Видимо, для штурма с другого берега Аракса Бенкендорф переправил еще 2000 солдат. Пошло сражение. Вернее, жесточайший обстрел крепостных башен из орудий. Персы, спасая город, выслали парламентеров. Тотчас и Грибоедова отправили под стены Аббас-Абада. Вел переговоры с юными сыновьями принца Али-Наги. Али-Наги-мирза – брат Аббаса-мирзы, восьмой сын Фетх-Али-шаха, повелителя Персии. Всего у шаха семьдесят сыновей. Сражение прекратилось. На другой день в Главную квартиру командующего прибыл иавер – майор в персидской армии. С ним говорил Грибоедов. Иавер-майор предлагал начать переговоры о перемирии.

– Для чего надобно генералу Паскевичу перемирие? – сурово отвечал надворный советник персу. – Генерал взорвет стены, и ваша армия сложит оружие.

Но персы жили умом английских генералов. На Паскевича двинулась конница Хусан-хана. Отступая, хан должен был привести кавалерию русских под укрепления Чорса, где для победного внезапного удара изготовилась двадцатитысячная армия Аббаса-мирзы.

Хитроумные англичане просчитались. Паскевич со своим отрядом оставался под стенами Аббас-Абада. А вот при Джаван-Булахе драгуны Нижегородского полка Раевского разгромили армию принца Аббаса-мирзы.

В это же время Грибоедов ведет тайные переговоры с командиром сарбазов Эксан-ханом. Эксан-хан был согласен перейти под власть русского императора. Шах ослепил его отца Келб-Али-хана Нахичеванского.

О сдаче Аббас-Абада мстящий за отца командир сарбазов говорит с Мохаммед Эмин-ханом, комендантом крепости. Тот просил три дня на раздумье. Возможно, собирался доложить об измене сарбазов шаху. Но уже 7 июля, во время приступа, батальон Эксан-хана открыл ворота перед русскими войсками.

Сдачу крепости Аббас-Абад, Паскевича и деяния императора Николая I увековечила картина художника Владимира Ивановича Машкова. Грибоедов изображен верхом на коне.

Переговоры о переговорах

Взятие крепости Аббас-Абад, где воеводой был зять шаха, – успех дипломата Грибоедова.

Победившее войско мудрого полководца поутру начинает приготовлять себя к грядущим сражениям. У дипломатов иное. Впрягаются в постромки переговоров и тянут свой воз туда, где вечный мир. У Грибоедова дело пошло по заведенному правилу.

13 июля в Главную квартиру командующего Паскевича прибыл статс-секретарь наследного принца Аббас-мирзы. Принц и английский посланник Джон Макдональд предлагали начать переговоры о перемирии.

Ответ сочинял Грибоедов. Переговоры состоятся, ежели Персия будет согласна с предварительными условиями: граница между Персией и Россией отныне идет по реке Аракс. Это первое. И второе: Персия выплачивает России контрибуцию.

Аббас-мирза прислал согласие, и 17 июля Паскевич отправил надворного советника Грибоедова в Каразиадин – выработать условия переговоров о мире. В условиях значилось: размер контрибуции определен в 10 миллионов рублей серебром. Подтверждение исключительного права России иметь военный флот на Каспии. Обязательство Ирана оказывать покровительство русской торговле. Установить русскую консульскую службу.

За 6 часов первой встречи и беседы с принцем было достигнуто решение всего одного пункта переговоров: Грибоедов должен написать проект перемирия.

Над проектом пришлось работать ночью. Утром, сверив перевод с оригиналом, Александр Сергеевич отправил документ Аббас-мирзе.

Тот прислал к русскому дипломату своего секретаря Али Мустафу. А у Грибоедова жар, пришлось отменить визит к принцу.

На следующий день больной в постели, а у него переговоры с мирзой Измаилом. В своем варианте проекта переговоров персы потребовали вывести войска из Эчмиадзина и Нахичевани. Переговоры затянулись до глубокой ночи, и Грибоедов попросил персов отпустить его к своим. Увы! У переговорщиков еще одно требование: согласиться с десятимесячным перемирием.

Аббас-мирза, встретившись с русским дипломатом, главным условием переговоров о мире выставил именно десятимесячное перемирие. С тем и отпустил Грибоедова к Паскевичу. В условии принца таилось лукавство. Персам необходимо было приготовить армию к войне. Перевооружить с помощью Англии, обзавестись современной артиллерией, обучить солдат противостоять русским штыковым атакам, командиров – умению окружать противника.

Изнемогшего от болезни Грибоедова Паскевич отправил подлечиться на железные воды.

Пять дней отдыха, и снова на войне.

Александр Сергеевич был в лагере во время осады Сердобада, участвовал во взятии Эривани. Получил боевую медаль.

13 октября столица Азербайджана Тебриз, дождавшись отряда генерала Эрастова, радостно распахнула ворота. Встречали завоевателей духовенство, старшины, народ. В Тебризе располагались богатейшие склады, арсенал, и единственный в Персии литейный завод. Все это передали русским.

17 октября Грибоедов вел переговоры о начале переговоров с Фетх-Али-шахом. Тот привез письмо от Аббаса-мирзы, в котором ни слова не было о контрибуции. Паскевич, возмутившись, поднял ее размер с 10 куруров до 15.

19 октября главнокомандующий корпусом и его свита вступили в Тебриз. Грибоедову командование поручает составить «Положение об управлении Азербайджаном». Александр Сергеевич знал, кто возглавит правление. Он работает над регламентом, представляя себе исполнителя. Документ обозначен как «Общие правила для действия Азербайджанского правления». Генерал Остен-Сакен позже писал об этих правилах: «От них зависел весь будущий успех».

Грибоедова Паскевич желал иметь под рукой. Грибоедов вел переговоры с английским посланником Джоном Макдональдом в Тебризе. Именно об этих переговорах Паскевич писал в рапорте императору Николаю. От посредничества Англии Паскевич решительно отказался. Аббас-мирза стал сговорчивей: подействовала наполовину удвоенная русскими контрибуция, появилась боязнь утраты Южного Азербайджана. Принц поспешил начать переговоры.

3 ноября Паскевич со всей администрацией прибыл в Дейкарган. Паскевич – глава, второе лицо Обрезков – посланник МИДа, далее Грибоедов – редактор протоколов, и его помощники: Амбургер, Киселев, переводчики Влангали и Аббас Кули-хан (Бакиханов – азербайджанский поэт), а также генерал Раевский-младший – командир почетного конвоя.

Первая встреча Паскевича и Грибоедова состоялась с пленным первым министром Персии Аллаяр-ханом. Изощренный в дворцовых интригах, перс быстро сообразил, чьими словами с ним говорит Паскевич. Грибоедов чувствовал в глазах лишенного свободы врага – это Аллаяр-хан подбил шаха напасть на Россию – затаенную ненависть к себе. Однако Паскевича пленный упрашивал ласково убавить неподъемную для шаха и для всей Персии контрибуцию.

Всего раз Грибоедов и Аллаяр-хан скрестили взгляды. Первый министр, будь у него сабля, исполосовал бы ничтожного чиновника, а вот Грибоедов готов был посодействовать Аллаяр-хану. И тут нежданно пришла странная мысль: «Вот моя смерть».

Слава Богу, уже через час Грибоедов беседовал с сыном Аббаса-мирзы Хосров-мирзой. Отец послал юного принца сопровождать Паскевича и его свиту в Дейкарган.

Переговоры

7 ноября, на первом заседании конференции о мире, Паскевич поставил перед персами два вопроса. Первый. Эриванское и Нахичеванское ханства, Ордубенский округ – считать присоединенными к России. Второй. Выплата 15 куруров контрибуции. Неисполнение этих требований дает право императору России оставить русские войска в Азербайджане навсегда.

Через три дня Аббас-мирза согласился удовлетворить территориальные притязания России. Сверх названных Паскевичем земель, под руку императора Николая отходило так же Талышское ханство. Грибоедов через Паскевича настоял на выплате пяти куруров до подписания договора, но не позднее 22 ноября 1827 года.

Переговоры затягивались. Паскевич сократил первый взнос до трех куруров.

В куруре – 500 тысяч туманов, на русские деньги это два миллиона серебром. Один туман равнялся четырем рублям.

О сокращении взноса контрибуции персам сообщили 22 ноября. 25-го Аббас-мирза принял это предложение, а 27-го отказался подписывать договор. Курьер из Тегерана сообщил волю шаха: его величество согласен на выплату 10 куруров. Пять из них уже переведены английскому поверенному. А время текло. 6 декабря Сенат пожаловал Грибоедову чин коллежского секретаря. О своем возвышении в Табели о рангах Грибоедов узнает месяца через полтора. Нессельроде послал уведомление 20 декабря. Все это время «редактору протоколов» пришлось бороться с уполномоченным МИДа Обрезковым. Азиатский департамент Родофиникина подтверждал английскую версию мира: сначала вывод русских войск из Азербайджана – и уже потом выплата контрибуции.

Англия, возлегшая на всех материках земного шара, по-акульи сна не ведала. Посланник Макдональд в декабрьские дни обосновался в Дейкаргане. Его принимает Аббас-мирза, он беседует с Сухтеленом, начальником Штаба Кавказского корпуса. Грибоедова тоже не обошел. Александр Сергеевич о советах англичанина скажет в своих записках: «Противные нашим выгодам». Атака на позиции русских переговорщиков набирала силу. Обрезков настаивает подписать мирный договор, не дожидаясь пяти куруров. Тогда Паскевич, по настоянию Грибоедова, потребовал от Аббас-мирзы подписать все статьи договора или разойтись и начать военные действия. Впрочем, вечером того же дня, 9 декабря, русская делегация внесла в соглашение статью о признании Аббас-мирзы наследником иранского престола. Аббас-мирза тотчас и подписал все статьи договора. Увы, еще один курьер из Тегерана привез очередное письмо. По воле Фетх-Али-шаха решено куруры до подписания мира не посылать. Грибоедов тотчас представил Паскевичу документ с предложением не возвращать персам Азербайджана. 21 декабря переговоры прервали. Шах назначил своим уполномоченным министра иностранных дел мирзу Абуль-Хасан-хана.

Обрезков подал Паскевичу записку «Рассуждения насчет заключения с персиянами мира». Грибоедов ответил «Замечаниями на “Рассуждения…” А.М. Обрезкова».

23 декабря Паскевич объявил персам о сокращении общей суммы контрибуции. На это Аббас-мирза нежданно выдвинул требование очистить Азербайджан от русских войск. И уже на вечернем заседании снова был согласен разрешить присутствие русских солдат в провинциях. Просил оставить ему город Ардебиль. Желание принца приняли, и, по предложению Грибоедова, Аббас-мирза поставил подпись под каждой статьей договора.

Война на испуг

Перед Александром Сергеевичем лежала бумага, каких он еще не удостаивался получать. Правда, бумага от главнокомандующего – «Отношение № 816». Но в бумаге этой – личное поручение императора коллежскому секретарю Грибоедову.

Востоковед Сеньковский предлагал государю приобрести или получить в счет контрибуции старинные персидские манускрипты. Император Николай Павлович пожелал поручить столь неординарное дело Грибоедову.

Личное желание императора, желанное для России, – не что иное, как воля Господа. Древние манускрипты великой Персии – владычицы мира во времена, запечатленные Библией, – заповедь всем будущим поколениям человечества.

Отношение за № 816 в руках, а чернила просыхают на черновике для главнокомандующего. Грибоедов сочиняет личное письмо Паскевича начальнику Главного штаба генерал-фельдмаршалу Дибичу. Возобновление войны с Ираном неизбежно. Шах всячески затягивает переговоры, его действия непредсказуемы. Но главное – положение самого шаха чрезвычайно зыбкое. У наследного принца Аббаса-мирзы надежда обрести престол зависит от русских. Шах вершит дела с оглядкой на евнухов, на Аллаяр-хана…

Сегодня 2 января Нового, 1828 года. 4 января рабу Божьему Александру исполняется 33 года. Достиг возраста Христа, когда человек Иисус Христос начал подвиг Своей жизни.

4-го января Собор Семидесяти апостолов. Первые среди семидесяти: евангелисты Марк и Лука, первомученик архидиакон Стефан… Грибоедов помнил апостолов со сложными именами: Крискент, Епенет, Апеллий, Асинкрит… В этот же день память Ахилы, диакона Печерского в Дальних пещерах, игумена Кукума Сикелийского.

День 33-летия для православного мужчины особый. Но было не до праздников: на переговоры прибыл новый уполномоченный шаха Абуль-Хасан-хан Ширази. Дипломат он и есть дипломат: прежде чем начать переговоры, встретился с Обрезковым и с Грибоедовым.

Праздник Александра Сергеевича состоялся поздно вечером: короткий ужин среди своих. Были Киселев, Амбургер, Раевский и, опередивший гостей, Иван Федорович, родственник и главнокомандующий. Пока никого не было, решали самые срочные вопросы.

– Обрезков мне сообщил: новый уполномоченный привез новые предварительные условия заключения мирного договора.

– Они для нас уже поднадоевшие, эти условия, – поморщился Грибоедов. – Выплата контрибуции возможна только после вывода войск из Азербайджана, после подписания статей о мире, после снижения суммы контрибуции.

– Что ты мне посоветуешь? – Лицо у Паскевича спокойное, но в глазах сталь.

– Вместо возобновления бесконечной говорильни уместно сказать три слова: «Деньги или война».

Паскевич весело улыбнулся. Он и сказал эти три слова министру иностранных дел утром в праздник Крещения.

Посланец шаха тотчас попросил перерыва в переговорах.

Повторная встреча состоялась на другой день, седьмого, в субботу.

Паскевич зачитал министру шаха договор, согласованный и подписанный наследным принцем Аббасом-мирзой.

Прочитал. Сделал догую паузу. Сказал:

– В этом договоре я не изменю ни единого слова.

На вечернем заседании министр шаха начал речь, защищая предложенные Тегераном условия. Паскевич остановил красноречие. Вручил министру декларацию о причинах разрыва переговоров. Объявил:

– Я отдал приказ готовить войска для похода на Тегеран.

А у Грибоедова принцу Аббасу-мирзе было заготовлено письмо. Главнокомандующий Кавказским корпусом сообщал: «Начало наступления будет задержано до 11 января, с тем чтобы наследник поселился там, где он желает».

Война пошла быстро. 15 января отряд Лаптева занял город Урмию, отряд Панкратова – Марагу. 25-го Сухтелен вошел в Ардебиль, взял в плен двух сыновей Аббаса-мирзы: Мамеда и Джехангира. Сухтелен, исполняя просьбу Грибоедова, из мечети шейха Сефи вывез библиотеку манускриптов: 8 ящиков, в которых поместилось 166 древних книг и рукописей. Когда была взята Миандоба – город в Южном Азербайджане, – шах повелел Аббасу-мирзе заключить с русскими мир, подписанный наследным принцем в Дейкаргане.

Туркманчай

– Свершилось! – Грибоедов стоял перед Иваном Федоровичем и вздыхал, будто превозмогая одышку после восхождения на зело крутую гору. Да еще с пятипудовым мешком на плечах.

– Куруры? – спросил хозяин Кавказа.

– Три курура туманов. Донесение из Миане с аванпоста.

– Почему три?

– Остальные два будут завтра.

– Без особого торжества обойдемся? Или надо бы Англии нос утереть.

Грибоедов покачал головой:

– Возможно ли обойтись без Англии? Персы отправили обоз в Тебриз, в миссию сэра Макдональда.

– Однако серебо шаха в Азербайджане, не так ли?

– Точно так, Иван Федорович.

– Садись, сочини бумагу, столь жданную императором… Сегодня, 30 января 1828 года. Местом для переговоров и подписания вечного мира назначаю деревню Туркманчай. – Обнял Александра Сергеевича за плечи. – Грибоедов! Туркманчай – твое счастье. И мое. И моей супруги, Елизаветы Алексеевны, твоей кузины. Государя Николая Павловича! Грибоедов! – России! С твоею помощью я дожал Аллаяр-хана. Он-то все еще у нас в плену, а вот его пленник – Фетх-Али-шах свободы с малых лет не ведал.

– Ночь со мной. Утром распоряжение вашего высокопревосходительства о месте подписания мирного договора будет на вашем столе. Но вы, Иван Федорович, подумайте, как встретить гостя…

– Это кого же?

– Возможно, самого сэра Макдональда.

Грибоедов не ошибся: 5 февраля в ставку главнокомандующего приехал английский поверенный Джон Макниль – секретарь и врач английской миссии в Иране. Привез предложение найти для переговоров, вместо Туркманчая, другое место.

Паскевич ответил: Туркманчай делегации Ирана и России вполне устраивает.

Выбор главнокомандующего имел смысл: деревня Туркманчай на дороге к Тегерану.

Поверенный в делах предложил главнокомандующему русских войск пригласить на мирную конференцию посла сэра Джона Макдональда. Он положительно повлияет на трудные для Ирана пункты договора.

– Благодарю… как-нибудь сами. Пересмотра статей договора не предвидится.

– Таков был ответ властелинам материков и океанов, – сказал Грибоедов Киселеву.

На другой же день, 6 февраля, дипломатический корпус русских прибыл в Туркманчай.

7-го на переговоры пожаловали персы: наследный принц Аббас-мирза, министр иностранных дел Абуль-Хасан-хан, главный евнух, он же казначей шаха Маничер-хан. Для присмотра за принцем.

7-го же Грибоедов составил, а Паскевич подписал: «Наставления коллежскому секретарю Грибоедову, каким образом поступать в Туркманчае, при мирных переговорах, в особенности относительно Азербайджана».

Не будучи даже вторым упелномоченным на переговорах с Персией, коллежский секретарь получил особые полномочия. А этап дипломатического многотрудного деяния был заключительным.

«Семь престолов»

Договор, угодный хозяину Кавказа Паскевичу, переменам не подлежал, но постатейное обсуждение шло своим чередом.

Сомнению не могли быть подвергнуты аксиомы. Первая. Ханства Эриванское и Нахичеванское переходят к России навечно. Эриванские земли с правобережьем Аракса – тоже Россия. Вторая аксиома. Подтверждается власть Российской империи на отошедшие к ней кавказские и закавказские территории, обретенные в прежние времена. Третье. Россия получает право свободного торгового мореплавания на Каспийском море. Таким же правом обладает Иран, но Россия, сверх того, имеет исключительное право на военный флот. Четвертое. Признание Аббаса-мирзы наследником иранского престола. Пятое. Обязательное возвращение на родину всех пленных и других подданных, оказавшихся в неволе в пределах Персидского царства.

Во врем чтения статей и хвалебного с обеих сторон их толкования присутствовали посторонние. С русской стороны художник Владимир Иванович Мошков. Меняя места, но оставаясь малоприметным, он делал портретные зарисовки для картины «Заключение мира в Туркманчае». Увековечивал.

Другой человек носил чалму. Из-под чалмы – две бездны без единой искры света. Хосров-мирза, улыбнувшись, показал Александру Сергеевичу на этого странного человека:

– Астролог аги.

– Кто он, этот ага?

Принц Хосров застенчиво улыбнулся:

– Мой государь. Мой отец.

– Простите! Я, разумеется, знаю: персияне величают своих отцов так же, как духовных наставников – ага.

– Своего наставника я подарю вам! – сказано было загадочно. Но тут всех позвали на заседание.

Переговоры шли уже третий день, речи персиян многоречивые, а тут вдруг слово взял Аббас-мирза и объявил:

– Подписание договора свершится в 12 часов ночи, сегодня, с 9 на 10 февраля.

Зачитали оставшиеся статьи, и Хосров-мирза шепнул Грибоедову:

– Звезды поведали астрологу о лучшем времени, когда надо поставить подписи.

Так и было. Трактат о мире главы делегаций подписали в полночь. Аббас-мирза, Паскевич, министр иностранных дел Ирана Абуль-Хасан-хан и уполномоченный МИДа России Обрезков.

По приказу главнокомандующего 101 выстрел из русских орудий возвестил войскам, народу и всему миру об окончании войны.

Поздравляя Грибоедова, Хосров-мирза поднес русскому дипломату манускрипт семи поэм поэта Джами. На первой странице было начертано: «На память от Хосров-мирзы другу Грибоедову. Месяц шабан, год 1243-й».

Александр Сергеевич был в восторге от столь удивительного дара.

– Это и есть мой наставник! – открыл драгоценному другу юный принц.

– Я читал Джами в переводе на английский язык. Знаю: ибн Ахмед Джами – великий поэт Средневековья. Ученые называют его последним классическим поэтом на языке фарси.

– Нуриддин Абдуррахман ибн Ахмед Джами – суфийский шейх, поэт, философ, создатель законов музыки. Все тайны вселенной запечатлены здесь, в «Семи престолах». Поэмы Джами в просторечии называют «Семирицей».

Великий день не желал уступать своего места дню грядущему. Заря, а Грибоедов не расставался с манускриптами поэмы. Первая поэма «Золотая цепь» даты создания не знала. Вторая «Дар благородным» вышла из-под пера Джами в 1481–1482 годах. Триста сорок шесть лет тому… Престол Москвы занимал в то время Иоанн Васильевич Грозный. Третья поэма «Четки праведников» датирована 1482–1483 годами. «Книга мудрости Искандера» – 1485-м. Все эти творения – изощренная мистика суфия, но ведь и поэзия замечательная. Поэмы «Юсуф и Зулейха», «Лейли и Меджнун» отнесены тоже к 1485 году. Грозного царя в России сменил блаженный Федор Иоаннович – стало быть, Годунов. Заканчивала «Семирицу» более ранняя поэма «Саламан и Абсаль», 1480–1481 годы. Последние три поэмы о любви. Впрочем, для суфия человеческая любовь – это всего лишь иносказание о любви Аллаха.

Ложась в постель, Александр Сергеевич улыбался:

– Милый принц Хосров-ага! Своим даром ты приобщил меня к поэзии Востока, к поэзии Джами.

Пытался вспомнить еще кого-то из персов, но сон уже властвовал.

И все-таки назвал:

– Навои. Навои – ученик Нуриддина Абдуррах… ибн Ахм-м… Джами.

Не имей сто друзей, имей одного родственника

13 февраля коллежский секретарь Грибоедов в экипаже курьера мчал, сколь возможно мчать по горным дорогам, из Туркманчая в Эривань.

Пятница и суббота ушли на сочинение писем официальных и личных – личных Паскевича, но о Грибоедове. Донесение о мире с Ираном, составленное коллежским секретарем, подписали уполномоченные императора и МИДа Паскевич и Обрезков. Донесение было адресовано графу Нессельроде.

Сочинял Грибоедов и судьбоносный для себя рапорт главнокомандующего Ивана Федоровича Паскевича начальнику Главного штаба Ивану Ивановичу Дибичу. В рапорте было дано объяснение, почему злейший враг России, соблазнивший шаха Персии вероломно напасть на Россию, первый министр Аллаяр-хан, получает ничем не заслуженную свободу и должен быть отпущен в Тегеран.

12 февраля Александр Сергеевич приготовлял Паскевичу письма, в которых главнокомандующий давал характеристики Грибоедову, коему и поручено доставить в Петербург Туркманчайский договор для ратификации. Одно рекомендательное письмо Паскевич адресовал министру графу Нессельроде: Грибоедов – деятельный участник всех этапов переговоров. «Отличный усердный и опытный в здешних делах чиновник». Паскевич просит для нужного работника «единственной награды в 4 тысячи червонцев». Императору Паскевич раскрывает правду о сути успеха переговорного процесса: «Я осмелюсь рекомендовать (Грибоедова), как человека, который был для меня по политическим делам весьма полезен. Ему обязан я мыслью не приступать к заключению трактата прежде получения вперед части денег, и последствия доказали: без сего долго бы мы не достигли в деле сем желательного успеха».

Грибоедов уже по пути к Тебризу и Нахичевани, чувствовал себя щедрым добрым джинном. Встретился нечаянно с Щербатовым, они однокашники по университету. Служба на Кавказе Щербатова – опала. Взял его письма для передачи отцу.

В Эривани Грибоедов отдыхал от дороги и был порадован нежданным подарком генерала Красовского и его офицеров. Остановка в Эривани предполагала отдых двухдневный, и Александр Сергеевич был приглашен в Зеркальный зал дворца сердара. Офицеры 20-й пехотной дивизии в свободное от службы время преображались в актеров, играли отборные пьесы. Для Грибоедова они поставили «Горе от ума».

Мы не знаем, всю ли комедию сыграли любители театра в эполетах, или все тот же третий акт, разрешенный цензурой адмирала Шишкова. Но это был единственный спектакль «Горе от ума», поставленный при жизни автора и пережитый автором вместе с актерами и зрителями.

22 февраля в 7 часов вечера залпы орудий сообщили Грузии и Тифлису о победе России над Ираном.

24 февраля, сопровождаемый князем, гвардии поручиком Иваном Малхазовичем Андрониковым, посланник мира Грибоедов отбыл по Военно-Грузинской дороге через Кавказ, Ставрополье, Малороссию в великую Россию.

Чиновный взлет Грибоедова

Война с Персией закончилась в полночь 9 февраля 1828 года, но только 9 марта посланник мира Грибоедов прибыл в дивный древний стольный град России. Ночевал в доме матери, Анастасии Федоровны. Но успел побывать у Степана Бегичева – полковника в отставке, встретился с Андреем Николаевичем Муравьевым, передал письмо семье Лазаря Лазарева, занимавшегося переселением армян из Персии. Навестил по-свойски Алексея Петровича Ермолова… Уже здороваясь с любимым генералом, спохватился: Давыдов и все верные Ермолову сослуживцы почитали Грибоедова перебежчиком от прежнего наместника Кавказа к Паскевичу. Получалось, будто Александр Сергеевич хвастал своим положением, явившись к отстраненному от власти на Кавказе великому человеку. Коллежский секретарь потому и везет мир императору, ибо близкий родственник генерала-фаворита, наследника всех должностей Ермолова.

Только 14 марта, в среду, в третьем часу пополудни в Петербурге грянуло сто залпов и один из орудий Петропавловской крепости. Залпы первой победы императора Николая Романова.

Поздним вечером того же дня государь подписал указы о пожаловании Грибоедова в статские советники и о награждении орденом Святой Анны 2-й степени. 15 марта Грибоедов получил медаль «За участие в Персидской войне».

Это – история. А вот оно, духовное наше счастье: общение Грибоедова с Пушкиным. Они оба жили в гостинице Демута.

16 марта Грибоедова представили императрице и великому князю Михаилу Павловичу. В тот же день Александр Сергеевич был принят Александром Христофоровичем Бенкендорфом. Разговор шел о брате шефа жандармов, о генерале Константине Христофоровиче, покинувшем Кавказ после ссоры с Паскевичем.

17 марта император давал торжественный обед в Концертной зале Зимнего дворца по случаю мира с Персией. Грибоедов знакомится с членами царской фамилии, с митрополитами Серафимом и Филаретом, а Николай I «во внимание к услугам» пожаловал посланцу мира четыре тысячи голландских червонцев. Люди, считающие чужие деньги, тотчас сравнили премию Кутузова за Бородино с премией Грибоедова. Фельдмаршалу было пожаловано 100 тысяч, а коллежскому секретарю, кроме чина и креста, почти 50 тысяч.

Пасху 25 марта раб Божий Александр встретил на вершине своего успеха. Государственного. На пасхальном обеде Грибоедов и Пушкин были у Свиньина, соученика Грибоедова по пансиону. Посланник мира весело рассказывал об обычаях персиян и прочитал наизусть отрывок из новой своей трагедии «Грузинская ночь».

Во вторник, 27 марта, на обеде у Михаила Виельгорского Грибоедов был с Пушкиным, Жуковским, Вяземским. В письме к жене Вяземский сравнивал двух великих поэтов: «В Грибоедове есть что-то дикое… в самолюбии: оно при малейшем раздражении становится на дыбы, но он умен, пламенен, с ним всегда весело. Пушкин тоже полудикий в самолюбии своем, и в разговоре, в спорах, были у него сшибки задорные».

16 апреля Грибоедову выдали в Герольдии «Свидетельство о дворянстве». Право на дворянство он обрел еще в 1822 году, получив чин коллежского асессора, но теперь ему присвоили дворянский герб. У предков Грибоедова герба не было.

В пятницу, 20 апреля, Грибоедов вместе с Пушкиным, Вяземским, Крыловым были на вечере у Жуковского. Обсуждали отказ императора принять Пушкина и Вяземского на военную службу. Тотчас решили отправиться в путешествие по заграницам.

«Свершая Европейский набег, – писал Вяземский жене, – мы можем показаться в городах как Жирафы или Осажи – краснокожие индейцы. Не шутка видеть четырех русских литераторов».

Инструкция самому себе

Апрельские дни в Петербурге случаются солнечными. Божия милость нищей братии. Людям, достойным жития в стольном городе, всякая погода по их умыслам.

Солнце и Грибоедов вошли в кабинет министра иностранных дел Карла Васильевича Нессельроде, как сговорясь, в одно время.

Месяц тому назад произведенный в статские советники, Грибоедов получил от министра задание написать «Проект инструкции посылаемому в Персию». Знал бы Александр Сергеевич, кого инструктировал!

У министра составитель инструкции застал Ивана Мальцова. Мальцов – сотрудник Азиатского департамента, но в кабинете великого начальника он – юноша двадцати лет от роду, чувствовал себя своим. Грибоедову Мальцов обрадовался. В глазах восторг, а в голове вопрос: так ли уж случайно пригласил Карл Васильевич его, малую сошку, именно в это время?

Министр представил Мальцова Грибоедову.

– Мы знакомы. – В голосе Александра Сергеевича звучало расположение.

– Мне Господь послал видеть вас так близко! – искренне признался Мальцов. – По Петербургу молва о вашей трагедии. Говорят, под солнцем такой еще не было.

– Молва? – удивился Александр Сергеевич.

– Слышал от Соболевского.

– От Соболевского? А ваш друг – от Ивана Ветра?

– Да нет! – опять-таки наивно возразил Мальцов. – От Булгарина. Речь о «Грузинской ночи».

Лицо статского советника закаменевало на глазах.

– Я по неотложному делу, Иван Сергеевич.

Положил на стол министра рукопись проекта. Нессельроде рукопись принял, но все еще не отправлял от себя Мальцова. Провел автора «Проекта инструкции» к столу для деловых бесед. Благодарно положил руку на стопу листов.

– Александр Сергеевич! Вам предстояло доставить ратификацию Туркманчайского договора Фетх-Али-шаху. Вы были нездоровы, и государь дал вам время восстановить силы.

– Глубочайше благодарен его величеству и вам, Карл Васильевич, – поклонился Грибоедов. – И покуда я не у дел, просил бы ваше высокопревосходительство разрешить мне путешествие в Париж, в Европу… Прежде всего для поправки здоровья. В эту поездку подобралась прекрасная компания. Едут Крылов, Пушкин, князь Вяземский и я с ними.

Нессельроде улыбался располагающе.

– Сколь мне известно, господину Пушкину путешествие в Париж государь не запретил. Пушкин свободный русский дворянин, он имеет право ехать за границу, но государю это будет неприятно. Увы! Вас я тоже не могу далее держать не занятым делом. Предлагаю вам должность поверенного в делах Персии.

Грибоедов поднялся, помедлил и снова поклонился. Глянул в сторону Мальцова. Юноша все еще в щенячьем восторге, созерцая сочинителя драмы, каких не бывало под солнцем.

– Карл Васильевич, услышьте меня, Бога ради! – Грибоедов сказал это совсем уж по-домашнему. – Поверенный в делах для падишаха, для всей его сатрапии от муджтихида до мехмендаря – это всего лишь бумажная крыса на краю ковра. Вы сказали «поверенный», а передо мной чредою: Абдул Вахаб Мирза Мастемид-Дауле, Мирза Абдул Гасан-хан, Мухаммад хан Шефи, визирь Мирза Неби-хан… Для ведения государственных дел с этими вельможами необходим посол, представляющий самого императора России. Ежели мы не хотим быть на задворках шахского дворца, где желанным будет посол королевы Великобритании, но не поверенный в делах из Петербурга.

Нессельроде посмотрел на Грибоедова, улыбнулся Мальцову.

– Согласен. Мы ни шагу не должны уступать английскому послу ни в чем.

Министр подал рукопись инструкции Мальцову.

– Дело срочное. Передайте проект вашему директору.

Должность директора Азиатского департамента занимал Родофиникин. Мальцов взял рукопись, сделал движение к дверям, но министр удержал его, положа руку на руку Ивана Сергеевича.

– Возвращайтесь. Наше с вами дело требует внимательности.

Удивительно. Мелкая сошка в министерстве имеет дело, в коем заинтересован сам министр.

От Нессельроде Грибоедов предполагал услышать наедине что-то особо важное. Министр повторил свою мысль:

– Уступать Англии даже в мелочах не след.

– Карл Васильевич! Константин Константинович Родофиникин имеет взгляды на Персию несколько иные. Я убежден: необходимо проводить в Персии такую политику, которая привела бы к заключению договора о дружественных намерениях России. Будущему послу, или все-таки поверенному в делах, я желал бы держаться именно этой линии. Необходимо также поддержать наследного принца Аббас-мирзу согласиться с рассрочкой выплаты контрибуции. Для современной Персии контрибуция – бремя, отягчающее жизнь шаху и оголодавшему народу.

Лицо у министра понимающее, но спрашивать принялся о начавшемся после Великого поста театральном сезоне.

– «Сандрильон» не пропустили? Итальянцы начали сезон Россини. В мае у них оперы «Коррадино», «Севильский цирюльник», «Турок в Италии», «Ченерентола», премьера «Сороки-воровки».

– Я слушал в Большом театре немецкую оперу «Снег», а в Малом был на представлении французской труппы. Давали комедию «Роман».

– А что с вашей комедией? Есть ли надежда на публикацию? Между прочим, судьба адмирала Шишкова решена. Государь подписал указ о его отставке.

Грибоедов невесело развел руками:

– Один Шишков и нашел возможным разрешить публикацию отрывков комедии в альманахе Греча.

– Ах, вон как! – посочувствовал Нессельроде и поднялся проводить посетителя. – Я вижу, вы относитесь с симпатией к юному Мальцову. Он напечатал в «Московском вестнике» перевод романа Вальтер Скотта «Жизнь Наполеона».

– Я встречался с Иваном Сергеевичем, и не раз. Они с Соболевским очень веселый народ.

– Мальцов молод, но замечательно разбирается в делах финансовых. Для нашего министерства весьма полезный сотрудник. И о нашем деле: Константин Константинович Родофиникин проштудирует ваш проект, и мы встретимся, скажем… 25 апреля.

«Через пять дней, – огорчился Грибоедов, – что-то они быстро запрягают».

Уже через четверть часа в кабинете Нессельроде снова был Иван Мальцов.

– Я вижу, вы ставите господина Грибоедова высоко, стало быть, прекрасно разбираетесь в людях.

– Когда Грибоедов в Петербурге, Пушкин и Грибоедов всюду вместе.

– Совсем уже скоро Александр Сергеевич отправится в Персию, послом ли, поверенным ли… А вы могли бы занять пост первого секретаря посольства.

– Первого секретаря?

– А почему бы не первого? Грибоедов собирается создать Российскую Закавказскую компанию. Задумано могуче, под стать компаниям Ост-Индской или даже нашей Российско-американской. Вы в делах производства и торговли человек опытный и удачливый.

Иван Сергеевич вкладывал деньги министра Нессельроде безошибочно. Прибыль всегда была значительная.

– Вот так, – сказал себе Иван Сергеевич, покинув кабинет вице-канцлера. – Вся наша жизнь – воля Господа. Се истина.

В апреле по заданию министра Нессельроде Грибоедов работал над «Проектом инструкции посылаемому в Персию», а уже 1 мая проект обернулся «Инструкцией статскому советнику Грибоедову». В инструкции Грибоедов выработал линию к заключению с Персией договора «о дружественных намерениях России». Предусматривались меры поддержки наследного принца Аббаса-мирзы и рассрочка в выплате контрибуции.

Все эти статьи директор Азиатского департамента Константин Константинович Родофиникин изъял, приготовляя будущему послу верную смерть.

Без должности

Пушкина и Грибоедова Бог благословил побыть вместе. Ответ на свое прошение государю Пушкин получил через день-другой. Оказывается, граф Нессельроде текст царского неудовольствия сообщил Грибоедову почти дословно. Итак, на войну нельзя – царь бережет гений поэта, но какая угроза жизни от путешествия в Париж – в город-праздник? Медвежьи объятия империи сблизили двух Богом данных русскому народу сочинителей. Император Николай I даже на малое время не пожелал отпустить Пушкина за пределы России. А ведь для писателя видеть все равно что обретать. Писателю от Бога дано Богом вмещать увиденное. Жить в этом увиденном мире. Обретенная Европа родила бы неведомых нам, несбывшихся: дедушку Крылова, Пушкина, Грибоедова, Вяземского. Их жизнь бок о бок могла бы стать русской школой совершенства на столетия вперед. У жизни вариантов множество, но даже самые худшие были бы памятны.

Гадать бессмысленно. Об одном Грибоедове скажем. Его «Горе от ума» – не комедия и не сатира на высшее общество России XIX века. Грибоедов запечатлел государство, созданное Петром Великим. В «Горе от ума» наша страна до того преображенная, что забыла саму себя. Другой образ этой России у Фонвизина в «Недоросле».

Сравните: протопоп Аввакум и Чацкий. Анастасия Марковна и Софья.

Быть для Европы жирафами, краснокожими индейцами Пушкину с Грибоедовым, Крылову с Вяземским не пришлось. Не ведаем, какие стихи мы декламировали бы, стоя под елкой, мамам, папам, дедушкам, бабушкам, ребятам детского сада, школы…

Обоим поэтам жизни было дано меньше сорока лет, и обоим – бессмертие. Сколь оно велико, бессмертие, для наших времен – неизвестно. Видимо, до той поры, пока русский народ помнит «аз» и «буки» и себя самого. Великие люди не ангелы, живут по-человечески. Господь Бог Иисус Христос остался без пищи перед неплодной смоковницей.

Излечивая от смертоносных болезней, возвращая слепорожденным зрение, Иисус просил не называть исцелителя. И никто из спасенных не исполнил просьбу. Такова природа человеческая.

Все встречи двух самых значительных поэтов России не могли быть запечатлены современниками, но окружение Пушкина и Грибоедова знало истинную цену их сочинений. Разумеется, не было свидетелей их встреч один на один в гостинице Демута на Мойке. Неизвестно, посещал ли Пушкин Грибоедова в доме Косиковского на Невском проспекте, где тот нашел себе квартиру. Ксенофонт Полевой изумился походной простоте жилища знаменитого человека. Единственным украшением комнат был рояль – необходимая принадлежность жизни Грибоедова. Рояль выглядел богато.

Впрочем, свидетелем встреч бывал и сам Пушкин. В своей рабочей тетради он запечатлел Грибоедова за фортепиано на даче Олениных в Приютино. Рисунок на полях послания Анне Олениной.

Пустое вы счастливым ты

Она, обмолвясь, заменила.

И все счастливые мечты

В душе влюбленной возбудила.

Пред ней задумчиво стою,

Свести очей с нее нет силы;

И говорю ей: как вы милы!

И мыслю: как тебя люблю!

Кстати, у Олениных в Приютино Глинка услышал грузинскую мелодию, сыгранную Грибоедовым. Перед отъездом полномочный министр в Персии заходил к Пушкину, и Пушкин дал ему на суд только что написанное стихотворение: «Не пой, волшебница, при мне». В стихотворении было четыре строфы. Месяц спустя текст был переработан, сокращен на одну строфу. Публикуя эти стихи в альманахе «Северная пчела» в 1829 году, Пушкин снова вносил поправки в текст. А вот Грибоедов, обрадованный вниманием Пушкина и Глинки к грузинской песне, – по дороге в Москву – в Грузию – в Персию сочинял к этой песне русские стихи.

Жива ли я? Мертва ли я?

И что за чудное виденье!

Надзвездный дом,

Зари кругом,

Рождало мир мое веленье.

И вот от сна

Привлечена

К земле ветшающей и тесной.

Где рой подруг,

Тьма резвых слуг?

О, хор воздушный и прелестный!

Нет. Поживу

И наяву

Я лучшей жизнию беспечной:

Туда хочу,

Туда лечу,

Где насыщусь свободой вечной!

Современники, дорожа памятью о Пушкине, запечатлели чтения эпические.

16 мая, в среду, Грибоедов слушал трагедию «Борис Годунов». Когда-то рассеянный братец поэта, Лев, забыл привезти Грибоедову в Тифлис сочинение старшего брата. Теперь драму «Борис Годунов» автору комедии «Горе от ума» читал сам Александр Пушкин. Это было в салоне графа Ивана Степановича (Жана Франсуа) Лаваля, эмигранта, управляющего экспедицией Коллегии иностранных дел.

Слушали: княгини Голицыны, одна – урожденная Измайлова, другая – Суворова, внучка полководца; поэт Адам Мицкевич, братья Андрей и Александр Карамзины, поэт князь Петр Вяземский, соавтор Грибоедова, сотрудник МИДа Андрей Иванович Кошелев.

Вяземский об этом чтении писал жене: «Кажется, все были довольны, сколько можно быть довольным, мало понимая». Кошелев сообщил матери, что драму Пушкина он слушал, «драму, которою всегда будет гордиться Россия».

Грибоедов в беседе с Пушкиным раскритиковал образ патриарха Иова, и Пушкин согласился: «Действительно, патриарх был человек большого ума, я же, по рассеянности, сделал из него глупца».

Перед отъездом в дикую Персию Грибоедов бывал в театрах. В Малом смотрел «Ромео и Юлию» Шекспира. Бывал и на концертах, и дома у пианистки Марии Шимановской. Слушал в доме графа Кушелева в ее исполнении увертюры Бетховена, вариации Герца на темы оперы «Иосиф» Мегюля, увертюру Россини. Посетил Грибоедов «музыкальное утро» пианистки.

Высочайшая воля

О высочайшей воле Александр Сергеевич узнал в доме Булгарина, где встречался с издателем Николаем Малиновским и Олесем Ходзько – востоковедом, другом Адама Мицкевича. Они знали: Мицкевич 25 апреля должен быть в Петербурге. Малиновский, Ходзько и Мицкевич были выпускниками Виленского университета.

Здесь, в доме Булгарина, курьер министра иностранных дел нашел Грибоедова, сообщил о высочайшей воле и умчал к графу Нессельроде.

– Представляете, как все складывается! – удивился Александр Сергеевич. – Я минуту тому назад вольный человек – и вот уже полномочный министр миссии при шахе Персии, а мой друг Олесь Леонардович Ходзько – минуту тому назад поэт-ориенталист, влюбленный в великолепие «Тысячи и одной ночи» – будет Первым секретарем миссии. Вы согласны, пан Олесь, принять столь высокую должность?

– Как быть несогласным, когда тебя зовут в «Тысяча и одну ночь Шахерезады»?!

…Граф Нессельроде встретил Грибоедова доброжелательно:

– Поздравляю. Такова высочайшая воля. Кого бы вы хотели видеть, Александр Сергеевич, первым секретарем, кого вторым?.. Работать вам.

– День на раздумье у меня есть?

Нессельроде засмеялся:

– Вокруг вас замечательных даровитых людей в обилии. Завтра назовете нам первого секретаря. На должность второго предлагаю взять Карла Аделунга, сына директора Училища восточных языков при нашем министерстве. Карла Федоровича вы знаете.

– Аделунг человек замечательный, – согласился Грибоедов, – первого секретаря назову без раздумья: Александр Леонардович Ходзько – востоковед с Виленским университетом, ближайший друг Адама Мицкевича.

– Кандидатура Ходзько неприемлема! – объявил полномочному министру Родофиникин. – Ваш поляк во время студенчества состоял в тайном обществе «филаретов». Общество занималось просвещением, но ведь с умыслом: стремились превзойти Россию интеллектом.

– Состязание в научном и духовном развитии – не политика! – удивился Грибоедов странному отказу.

Однако Нессельроде не решился возражать главе Азиатского департамента. Поправки, внесенные директором департамента в статьи инструкции, составленной Грибоедовым, осложняли деятельность полномочного министра в Тегеране. Граф Нессельроде и здесь взял сторону Родофиникина.

Александр Сергеевич огорчение переборол как истинный дипломат. Смирение! Смирение! Скорее всего, Господом Богом для раба Александра свет-Сергеевича приготовлен человек лучше не бывает.

Из МИДа Грибоедов поехал к Соболевскому, а у того Иван Сергеевич Мальцов. Друзья тешили друг друга эпиграммами собственного сочинения.

– Парад нашего скудоумия! – радостно сообщил Мальцов.

Читал Соболевский. Сначала потешил Грибоедова эпиграммой на Михаила Дмитриева:

Собрались школьники, а вскоре

Михайло Дмитриев рецензию скропал,

В которой ясно доказал,

Что «Горе от ума» – не Мишенькино горе!

Потом отделал братьев Полевых:

Нет подлее до Алтая

Полевого Николая,

И глупее нет от Понта

Полевого Ксенофонта!

– А ведь это прямо-таки в глаз! И тебе и мне! – возрадовался Мальцов. – Удаляюсь. Злые стихи – лучшее мочегонное.

Грибоедов проводил шутника нетерпеливым взглядом. Сказал Соболевскому:

– Минуту серьезного разговора, Сергей Александрович. Предлагаю вам должность первого секретаря миссии, в которой я, неведомо как, полномочный министр. Наша дорога – в Тегеран.

Соболевский смотрел на Грибоедова растерянно. Разводил руками:

– Александр Сергеевич, у меня паспорт в бумажнике. Еду в Европу надолго. – И вдруг просиял: – Господи! Какое счастье получить от Грибоедова столь замечательное предложение. От Грибоедова!

– Князь Шаликов, газетчик наш печальный,

Элегии семье своей читал…

Распевая эпиграмму, опять-таки, на Шаликова, возвращался Мальцов.

– Возьмите Ивана, – быстро сказал Соболевский, – он умный, умелый. У него лучшая фабрика хрусталя в России, да что там лучшая – единственная! Вы затеваете Российскую Закавказскую компанию. Иван для вас незаменим. Он снимает сливки с барышей компании Русско-американской…

Предложение Соболевского нежданное, но, как ни странно, совпадало с мнением Нессельроде… Фабрика Мальцова на Владимирской земле действительно процветающая, и опять же – земляки.

– Я подумаю, – пообещал Грибоедов.

И на другой день, явившись к графу Нессельроде, полномочный министр предложил в первые секретари своей миссии Николая Дмитриевича Киселева. Киселев не только бывал в Персии, он много сделал полезного для заключения Туркманчайского договора. Александр Сергеевич ожидал благожелательного приятия кандидатуры, к тому же Киселев в Петербурге.

Граф улыбнулся очень хорошо, а вот ответ обескуражил Грибоедова:

– Я берегу своего маленького Киселева для большого посольства в Париже.

Разразилась тишина. Так бывает после яркой вспышки молнии. Но великого грома не случилось. Сверкнула еще одна молния.

– Александр Сергеевич, возьмите первым секретарем Ивана Сергеевича Мальцова, – предложил министр.

– Возьму.

Нессельроде смотрел на Грибоедова озадаченно. Скорее всего, приготовил себя к настойчивым уговорам, а тут: «Возьму». И вопрос решен.

Полномочный министр и первый советник миссии перед дальней дорогой

Грибоедов ожидал верительных грамот для шаха, а пока было время, торопился исполнить дела неотложные. Отправил письмо в Нерчинск, где отбывал ссылку князь Александр Иванович Одоевский. К письму – посылка с книгами, купленными в магазине Греффа на 1480 рублей. Для миссии в Тебризе выписал основные европейские газеты и журналы. Просил Булгарина следить за своевременной отправкой прессы. Фаддей Венедиктович – палочка-выручалочка. Он согласился помочь с денежными делами сестры Грибоедова. Мария Сергеевна Дурново жила в Тульской губернии, в имении мужа, Алексея Михайловича. Дурново – соученик полномочного министра по пансиону.

У Бутурлина Грибоедов бывал с Адамом Мицкевичем, встречался с театральным критиком Василием Ушаковым: обсуждали сценическое воплощение «Горя от ума».

Праздник Сошествия Святого Духа Грибоедов провел на гуляньях в Екатерингофе и в Летнем саду с Ксенофонтом Полевым. А 25 мая на пироскафе – так именовали в ту пору пароходы – Грибоедов принял участие в плавании до Кронштадта. На судне, арендованном Вяземским, плыли Пушкин, семейство Олениных, князь Сергей Голицын, отставной штабс-капитан артиллерии, поэт, композитор, Адам Мицкевич, Павел Львович Шиллинг фон Канштадт, дипломат, член-корреспондент Академии наук, Николай Дмитриевич Киселев, приехавший из Тифлиса.

25 мая 1828 года Россия провожала в Средиземное море эскадру военных кораблей во главе с флагманом «Азов». Этот линейный корабль имел на вооружении 74 орудия.

В Кронштадте Грибоедов встретился с четой Кэмпбелл. Сэр Кэмпбелл – советник российского посольства в Персии. Англичанин ездил в Лондон на свою свадьбу. С юной красавицей-женой он возвращался в Персию: морем до Кронштадта и далее сухим путем через Россию на Кавказ.

Грибоедов пригласил супругов на пироскаф.

Перед отъездом для Ивана Сергеевича Мальцова каждый день был выдающимся. 17 мая Главное казначейство Министерства финансов выдало подъемные деньги на поездку в Тифлис, в Тегеран и на непредвиденные расходы. Полномочному министру Грибоедову – 3600 червонцев, секретарям миссии Мальцову и Аделунгу – по 350.

Мальцову шел двадцать первый год, но граф Нессельроде охотно пожаловал пост первого секретаря посольства столь молодому человеку. Разумеется, не за красивые глаза. Веселая деловитость волшебника хрусталя Грибоедову тоже была по сердцу. Александр Сергеевич приметил: его молодой сотрудник перед отъездом из столицы спешит побывать на самых ярких театральных представлениях.

Они встретились в филармонии – Грибоедов был с Адамом Мицкевичем – на концерте скрипача Людвига Маурера. В Большом театре министр и секретарь наслаждались сценическим искусством немецкой актрисы Каролины Бауэр. Были на постановках, где играл Щепкин: «Школа женщин» Мольера, водевиль «Притчи, или Езоп у Ксанфа».

Дела они делали быстро. Александр Сергеевич вместе с Иваном Сергеевичем закупали книги, необходимые для жизни и работы в Персии: по истории, религии, географии, по ведению консульских книг, книг по бухгалтерии.

Грибоедов однажды признался Мальцову:

– Времени нет на самые нужные дела, а я читаю роман Миклошевич. Знаете такого писателя?

– Имени даже не слышал, – смутился Мальцов.

Грибоедов засмеялся:

– Миклошевич Варвара Семеновна – жена моего друга Жандра. Я сам и настоял взяться Варвару Семеновну за перо. Читаю благодарно. Женщины могут писать произведения, достойные называться русской литературой. Свой роман Варвара Семеновна назвала «Село Михайловское, или Помещик XVIII столетия». выйдет из печати, приобретите.

– Приобрету, – согласился Иван Сергеевич, – а теперь позвольте удалиться. Сегодня мы с Аделунгом приглашены в департамент получить паспорта дипломатов.

– Сегодня 2 июня, – напомнил Грибоедов, и глаза у него ушли в себя.

Таких глаз у счастливейшего человека на белом свете Иван Мальцов не видел. Сердце дрогнуло: с чего бы?!

Поехал к Соболевскому. Тот встретил друга в чалме, в халате.

– Привыкай, персиянин, к своей персидской жизни.

Стол был приготовлен на ковре.

– Учись сидеть, сложив ноги калачиком, есть руками плов под шафраном.

В понедельник, 4 июня 1828 года, секретарь миссии Мальцов подписал документ о получении жалованья сотрудникам посольства в Иране. А также деньги на путевые расходы, на содержание миссии в Тегеране и консульства в Тебризе: 6563 червонца, 7 рублей ассигнациями и 1 копейку медью. Весили полученные червонцы 1 пуд, 15 фунтов, 84 золотника, 78 долей.

В этот же день директор департамента Родофиникин объявил Грибоедову: государю угодно, чтобы полномочный министр при шахе Персии немедленно выехал бы к своему месту, не дожидаясь кредитованной грамоты, оставив все дела и вещи на чужие руки. Грамоту и вещи вышлют следом.

Грибоедову пришлось составить список нужного Булгарину. Столовые принадлежности, конскую сбрую и часть книг просил отправить в Тифлис сухим путем. Личные вещи сотрудников миссии, продовольствие, фортепиано, а также царские подарки шаху отправляли морем из Астрахани.

Подписал Булгарину рукопись комедии: «Горе мое поручаю Булгарину. Верный друг Грибоедов. 5 июня. 1828». Оставил Булгарину полномочный министр не только рукописи, но и деньги – 25 000 рублей.

В тот же день по ходатайству Азиатского департамента военный генерал-губернатор Петербурга доставил полномочному министру 7 лошадей.

6 июня Грибоедов покинул Петербург. Аделунг и Мальцов выехали днем раньше. В Москве Александр Сергеевич был в субботу, девятого. Остановился у матери, в доме на Новинском бульваре. Утром в воскресенье его навестили оба секретаря. Решали срочные дела, договорились о встрече в Ставрополе.

Ужин у Грибоедова

Иван Мальцов принимал свою жизнь за дарованное без какой-либо заслуги чудо.

В Ставрополе они с Аделунгом сняли комнату в доме посреди райского сада. Всякое мгновение – как в первый день, когда был создан мир: перед ними белый двуглавый Эльбрус. Смотри! Смотри!

26 июня в 7 часов вечера в Ставрополь приехал Грибоедов. Комнату полномочный министр занял в том же доме. Мальцов и Аделунг были в саду. Грибоедов с дороги. Ему надо отдохнуть, но уже через четверть часа Александр Сергеевич прислал Ляксандра Грибова, своего слугу: пригласил секретарей к себе. Спрашивал заботливо: «Как себя чувствуете? Нет ли жалоб на здоровье? Что главное в дорожной вашей жизни?»

– Смотрим! – сказал Мальцов. – На Эльбрус.

– Ставрополь – преддверие Кавказа. Красота здесь женственная. Будем среди гор, поймете, что это такое – великолепие мужественности.

Мальцов доложил о взятии Анапы. Грибоедов знал об успехе на побережье Черного моря, но радовался возбужденно, в голосе слезы позванивали.

– Отныне закубанцы расползутся по своим ущельям, затаятся… По русской нашей беззаботности оставлять устроение жизни на потом – мы вконец разбаловали горцев, позволили их князькам совершать дерзости сумасбродные, кровавые. На днях черкесы сожгли станицу Незлобную, а потом налетели на Горячеводск. Взяли множество пленных, огромную добычу. Наши послали тысячу конников с четырьмя пушками наперерез и, видимо, чрезмерно полагались на эти пушчонки. Майор Казановский ударил на черкесов, разворачивая пехоту фронтом, вопреки предложению полковника донцов Родионова, атаковать горцев разом, всеми силами. Кончилось дело хуже некуда: майор тяжело ранен. Горцы – рубаки опытные: увидели, что пехота русских вытягивается полоской, – через реку да в шашки! Не дали орудию пехотинцев ни единого выстрела произвести. Вырубили артиллеристов, и тотчас – на конный отряд. Донцов у Родионова горстка, но четыре орудия. Остановил черкесов – и погорячился: повел донцов добивать отступающих. А линейные казаки на помощь не поторопились. Полковнику шашкой отхватили ногу, пуля угодила ему в шею, выбила из седла. Ну, горцы, будто осы, изрубили зверски.

Рассказывая все это, Грибоедов взглядывал на Мальцова, на Аделунга. Замолк.

– Простите. Я хорошо знал Родионова. Огромный, могучий, отнюдь не гора мяса. Статен, добрый молодец. Умный, веселый… И вот по дурости чрезмерно осторожного майора – погиб.

Секретари слушали министра огорченно. Грибоедов признался:

– Во мне пробудилось недоброе недоверие к офицерам-середнячкам, майорам, штабс-ротмистрам. Впереди у нас дорога опасная, а безопасность в руках казачковских. Кстати, нам приказано как можно скорее быть в Тифлисе, а в Ставрополе узнаю: для посольства не только конвоя нет, но и положенных нам семи лошадей.

Появился слуга Грибоедова, Семен Захарин:

– Подавать ли ужин?

– Подавать, – распорядился полномочный министр.

К изумлению и Аделунга, и Мальцова – они довольствовались заурядной дорожной пищей, – все поданные блюда были отменными: Грибоедову готовил личный повар. За едой с изысками и беседа пошла о высоком.

Перед отъездом из Петербурга Грибоедов встречался с профессором-арабистом Сенковским.

– Осип Иванович напомнил мне о личном желании императора собрать для России коллекцию манускриптов и древних книг поэтов-суфистов.

Мальцов аж посуровел от мудрости:

– Добыть древние манускрипты великой Персии – есть заповедь нам и будущим поколениям интеллектуалов нашего Белого царства. Обладая сокровенными таинствами Востока, вся его сокровенная премудрость станет доступной для Москвы, Петербурга и, стало быть, в Гусе, на Владимирщине, в Людинове, не говоря уже о Тамбове и Торжке – нашем, домашнем.

Грибоедов рассмеялся:

– Вы у нас шутник, Иван Сергеевич! Однако благодаря расторопности начальника штаба Кавказского корпуса Сухтелена в феврале нынешнего года мы переправили из Ардебиля в Петербург 166 древних рукописей и рукописных книг.

– Между прочим, ученые творения высокочтимого Тютюнджи-оглы и столь же мудрого Барона Брамбеуса мне читывать довелось перед отъездом в наши дали, – сообщил Мальцов. – Труды сих подвижников науки вдохновили меня взяться за чтение Алишера Навои и Джами. – И горестно вскинул руки к небу. – Увы, одолевши два-три десятка строк, я пришел к мысли: столь мудрых поэтов мне не одолеть. Читать их надо по слову в день, чтобы не упустить ни единой архитайны суфиев. Ведь у них что ни буква – загадка.

Грибоедов сказал:

– Для русского стихосложения их поэзия – чудо недостижимое. Стихи можно читать на фарси и одновременно по-арабски. Слова с точками с одной – это один текст, а в этих же строфах с двумя точками – другой текст. Поэзия Востока мистическая по самой своей сути. Ни единого случайного слова персидские поэты не допускают. Поэма о любви к луноликой Зухре, а на самом деле – о любви к Аллаху. Что ни образ – многослойная загадка.

– Что это за ученые Тютюнджи, Брамбеус? – спросил Аделунг.

Грибоедов усмехнулся:

– Тютюнджи-оглы, Барон Брамбеус – это все профессор Сенковский. У него полдюжины псевдонимов. – И спросил: – Дорогой Иван Сергеевич, а вы не пробовали переводить Алишера Навои или кого-то из персов, из арабов?

– Боже упаси! – воскликнул Мальцов. – Как донести до русского читателя многослойный торт персидских стихов, не имея понятия о глубинах суфийских истин! Но я чувствую себя счастливым человеком. – Иван Сергеевич светился. – Персия, Шахерезада, Синдбад-мореход, джинны, ифриты, пери…

Грибоедов невесело засмеялся.

– Счастливее нас надобно по сусекам поискать. Перевал за перевалом, на дорогах грязь для лошадей неодолимая, скачем на быках версту за три часа… Мне прислали копию письма человека близкого другому близкому. Грибоедов-де лезет в гору. Вы, пишет, меня уведомили о производстве Грибоедова в статские советники, но с тех пор он уже произведен в действительные статские и на правах тайного едет посланником в Тебриз с небольшим жалованьем 7200 червонцев в год.

– Завистник в квадрате, – сказал Аделунг.

– Так-то вот! – Грибоедов забрал у Мальцова листок. – Это, разумеется, ложка дегтя в нашей с вами бочке меда. Я показал вам деготь с одной целью: князь тьмы ни на мгновение не отводит от нас черные пропасти своих глаз. Будьте в дороге зоркими.

Тут все поднялись из-за стола, желали дуг другу спокойной ночи, а Мальцов, уже открывший было дверь, остановился изумленный:

– Неужто и мне завидуют? Александр Сергеевич – дело понятное: «Горе от ума», полномочный министр, семь тысяч червонцев.

– Каких семь тысяч! – возмутился Карл.

– Легендарных! Легендарных! – успокоил Аделунга Иван Сергеевич. – Но мы-то с тобой…

– А почему бы тебе не завидовать, – засмеялся Карл, – у тебя Гусь, да еще какой Гусь! Хрустальный!

– Мы будем в Персии! Мы на Эльбрус целый целый день смотрели!

– А впереди Казбек, Арарат! Копье судьбы.

Грибоедов смотрел на своих секретарей-юношей и улыбался. Хорошо, светло.

Опасная дорога

От Ставрополя до Екатеринограда Мальцов и Аделунг ехали на дрожках и были беззаботны, как на дорогах России. Выехали в 10 утра, а в полдень на последней станции перед Екатеринградом их догнал Грибоедов. Он выехал из Ставрополя сразу после ужина. Посольству надо было получить семь лошадей, предписанных властями, но Александр Сергеевич боялся, что местные чиновники ни одной лошади не предоставят.

2 июля посольство продолжало поход. Конвой был незначительный. Рискованно, но семеро солдат и семеро казаков все-таки кое-что. Грибоедов одолел болезнь, и ехали верхами на казачьих лошадях.

В Екатериноград приехали в полдень, в городе ни солдат, ни казаков. Грибоедов даже обрадовался:

– Полюбуемся Кавказским хребтом на закате!

У Ивана Сергеевича Мальцова было странное чувство: жил, как все живут, и вдруг двери распахнулись в иной мир. Здешний народ каждый день взирает на поднебесные горы, а ведь такие же мужики, как на Рязанщине, на Владимирщине, в Людиново. Впрочем, нет. Здесь не мужики – казаки. У казака конь и сабля. Его дело головы сносить. В соседях черкесы, кабарда, лезгины, и все абреки. Для них отрезать человеку голову – все равно что мужику поросенка заколоть.

Первому секретарю министра нашлось серьезное дело. На почтовой станции не только конвоя, но и лошадей не было. Надо нанимать вольных у местных жителей – у казаков. К тому же Аделунг ходил на базар купить мяты. Не нашел. Мальцову было поручено нанять лошадей до Владикавказа, а Карлу Александр Сергеевич собирался показать закат солнца на вершинах Кавказского хребта. Они уехали на дрожках на какую-то вершину, с которой открывался вид на хребет. Эльбрус с правой стороны сегодня закрывали облака.

Долго ли найти лошадей, ежели за них хорошо платят. Но здешний народ был денежный. Мальцов предложил двадцать пять рублей – изумились:

– У нас за один страх полсотни накидывают.

Предлагал 75 рублей – смеялись: местный народ до того был приучен к большим деньгам – сотня не устраивала.

Мяту Мальцов купил для Аделунга, но платить сто рублей за самого себя – денег пожалел.

А Грибоедов и Аделунг, обмирая от восторга, взирали на золотые вершины хребта, на чудо Казбека. Так ведь и Мальцов на это чудо любовался добрую четверть часа из селения прижимистых казаков, уж очень себя и своих лошадей ценивших. Иван Сергеевич из одного только уважения к сотенным расстаться с деньгами не посмел.

И правильно сделал. Грибоедов отправил Аделунга к местному коменданту, и тот лошадей полномочному министру и его секретарям дал со всем почтением. Все семь, как предписано военным губернатором аж Санкт-Петербурга. И все же всю пятницу промаялись в ожидании конвоя: здешняя дорога – война исподтишка.

20 линейных казаков конвоя пришли в Екатериноград в субботу, тотчас и все семь лошадей были поданы. Конвой отдохнул, и посольство отправилось по Военно-Грузинской дороге во Владикавказ.

Обедали на очередной станции. Вечером добрались еще до одной. Здесь был очень небольшой гарнизон и две пушки.

Ночевали, вернее, прикорнули. Выступили в поход в час ночи. Шествие открывали три казака, за ними шли десять солдат пехоты с барабанщиком. Далее ехали две пушки с артиллеристами и четыре экипажа. Тыл охраняли десять солдат пехотинцев и три казака. Командовал отрядом офицер-артиллерист. Барабан загрохотал: пошли.

Кони плелись, колеса перекатывались как во сне. Пешего солдата вожжой не подгонишь.

В 6 утра добрались до одинокого минарета. Деревня разрушена войной, и мечеть разрушена, но минарет уцелел.

Владикавказ встретил посольство вечерней прохладой. Дом, где остановились, дипломатам указал подполковник Огарев, командир пионерской роты путей сообщения на Военно-Грузинской дороге. А указал подполковник свой собственный дом. Оказалось, Грибоедов был знаком с его супругой. Огарев сообщил посольству радостную весть: граф Эриванский овладел Карсом. Крепость почиталась за неприступную.

После доброго ужина в доме Огаревых Грибоедов сел дописывать начатое в Ставрополе письмо Булгарину. «Ура! – заканчивал свое послание Александр Сергеевич. – Мои желания и предчувствия сбылись! Карс взят штурмом. Читай реляцию и проповедуй ее всенародно. Это столько чести приносит войску и генералу, что нельзя русскому сердцу не прыгать от радости».

Из Владикавказа выехали в 10 утра. Как нескончаемая гроза гремела вода в Тереке. Мальцова удивляла горестная замкнутость Грибоедова. Кругом сказка, великолепие гор – разве не Божье благословение видеть чудо. А сегодня все это Россия. Из Дарьяла отправились в 3 часа ночи, к десяти добрались до селения Казбеги.

– Ты чуешь? – шепнул Мальцов Аделунгу.

– Здесь какие-то особые запахи.

– Здесь Казбек. Воздух пахнет снегом.

В Казбеги завтракали. Выяснилось, перед Коби дорогу размыло дождями, и верховых лошадей не будет. В экипаже дипломаты не решились ехать. Шли пешком. Одолели 20 верст. Дорога – изумление. Что ни пядь – вырывается восторг: о Господи! Местные люди рассказывали: раз в 7 лет с вершины Казбека сходит чудовищная лавина. Обрушивая снег и камни, затопляет долины. Офицер-дорожник предупредил: впереди провал. Однако Грибоедов решил: едем (хотя шли пешие). Добрались до провала. Рабочих было много. Экипаж опустили на дно и подняли на другую сторону.

За несколько верст до станции Коби Грибоедова встретил майор Чиляев, командир карабинерского Эриванского полка, правитель горских народов по Военно-Грузинской дороге. Настоящая фамилия его – Челашвили.

Коби – редут, но обед в честь Грибоедова был воистину грузинский. За столом, кроме полномочного министра, Мальцова и Аделунга, Чиянов, командир редута, и два офицера грузина. Застолье получилось праздничное, радостное. После обеда отправились в путь по ужасающей дороге. Майор сопровождал гостей. Верст через пять встретили группу людей. Эти люди пошептались с майором, и тот сказал Грибоедову:

– Надо бы нам вернуться. Впереди три сотни осетин вышли на охоту на проезжих.

Грибоедов возмутился, приказал ехать дальше, но майор заслонил собой дорогу, просил Александра Сергеевича не рисковать. Мальцов сказал Аделунгу:

– Уж очень отважен наш посол. Осетин три сотни, а нас дюжина.

Вернулись. Переночевали. Грибоедов весело сказал секретарям:

– Все тяготы позади. Осталась последняя – Крестовая гора. А там и Тифлис.

Гору одолели. Ночевали в Душете, в доме путейного полковника. Утром сюда явились все местные чиновники в парадных мундирах.

До Тифлиса добрались в 9 часов вечера. Грибоедова ожидали комнаты во дворце Паскевича. Его встречала супруга главного управляющего Грузией Елизавета Алексеевна, двоюродная сестра Александра Сергеевича.

Секретарей посольства отвезли в частный дом. В доме постояльцы нашли три комнаты без мебели и окна без рам. Пришлось на голом полу поспать.

Военный губернатор Тифлиса

Солнце на Кавказе и поутру солнце. Аделунг и Мальцов встретили знойное светило, облачась в парадные мундиры. У подъезда их дома-ночлега уже стояла коляска, присланная Грибоедовым.

Ехали представляться военному губернатору Тифлиса Николаю Мартемьяновичу Сипягину.

Генерал-лейтенант, генерал-адъютант Сипягин в губернаторах чуть больше года, но Аделунг знал о нем от своего отца. Аделунг-старший в дружбе с гражданским губернатором Тифлиса Ховеном.

– Сипягин из костромских дворян, – предваряя личную встречу, рассказывал в коляске Карл, – начинал как мы: студент Коллегии иностранных дел.

– Но приказы любил больше нашего! – вставил словечко Мальцов.

– Быть солдатом – призвание, – строго возразил Аделунг. – Первое ранение получил при Аустерлице.

– И, соответственно, Владимира IV степени.

– Да, Владимира IV степени, а за Фридланд – золотую шпагу. Потому и был ординарцем сначала Константина Павловича, а на Бородинском поле – князя Багратиона. Генерал-майора удостоен за Кульм. За Битву народов под Лейпцигом – Анна 1-й степени. Париж брал.

– Карл! Николай Мартемьянович, разумеется, отважный воин. Ты посмотри вокруг – какой город!

– Я смотрю, а ты – слушай. Сипягин – человек военный, но не Скалозуб. Знает множество стихов. Собирает коллекцию картин.

– Прекрасно!

– А за «прекрасно» Аракчеев и Константин Павлович отправили Сипягина в пехоту. Был начальником Штаба гвардейского корпуса, получил 6-ю пехотную дивизию: ать-два! В солдафона, однако, превратить себя не дал. Учредил «Военный журнал», напечатал какие-то статьи…

– «О военных действиях в декабре 1812 года до заключения перемирия в июне 1813 года», – как бы между прочим сказал Мальцов.

Аделунг смотрел на Ивана, будто видел в первый раз. Не прост этот весельчак Ваня.

– Впереди дворец! – показал Мальцов.

– Значит, приехали… Но я вот что еще хочу сказать. Командуя пехотой, где и офицеры – деревенщина, Сипягин на свои деньги учредил Школу взаимного обучения для подпрапорщиков, для юнкеров и солдат учебной команды. Учили читать, писать, давали знания о военном деле. И стрелять, разумеется, учили. Кстати, Сипягин никогда не применял телесные наказания.

Лошади остановились.

– Последнее слово! – улыбнулся Иван Карлу.

– За все школьные дела генерал Сипягин был удостоен бриллиантовых знаков к ордену Анны 1-й степени.

– Я тебя люблю! – радостно сказал Мальцов и нашел ногой ступеньку коляски.

Военный губернатор Тифлиса был высокий, моложавый для своих 43 лет, главное – глаза приветливые. Не благосклонные, но радующиеся тебе, секретарю, за тебя: ты – в Грузии. Тебе ехать в Персию! С Грибоедовым!

Официальная часть приема, когда твой приезд желанный, – удовольствие для обеих сторон.

Потом была короткая нужная беседа. Генерал сообщил важное: в лагерь к Паскевичу едет посланец шаха Персии для ратификации договора.

– Верительные грамоты для нашей миссии прибыли? – спросил полномочный министр.

– Курьера от Родофиникина все еще нет.

– Видимо, мне следует ехать в лагерь графа Эриванского. Посланнику предъявлять верительные грамоты не обязательно.

– Отдохните с дороги, – предложил губернатор, – кстати, порадую: с 1 июля у нас начала выходить газета «Тифлисские губернские ведомости». Теперь мы определились: номера будут выходить раз в неделю, по средам. Во 2-м номере – он выйдет 11 июля – дадим сообщение о прибытии вашей миссии в Тифлис. Отправкой в лагерь графа займусь сам, но через два дня. Вчера, чуть раньше вас, из Персии прибыл гвардейский сводный полк с контрибуцией. Везут семь куруров персидского золота. Самого золота меньше: в счет контрибуции идут трофеи. Думаю, вам интересно будет посмотреть на трон Аббаса-мирзы.

И, повернувшись к Мальцову и Аделунгу, широко улыбнулся:

– С вашим устройством все в порядке…

– Так точно! – быстро поднялся Мальцов.

Сипягин засмеялся:

– Я не успел договорить: теперь в порядке.

– Иван Сергеевич будет жить в доме главноуправляющего Грузией. Нам предоставлена также комната для работы, – сказал Грибоедов. – Карл Фридрихович работать будет вместе с нами, в доме графа, а жить у Ховенов.

– Я знаком с вашим батюшкой, – сказал губернатор Карлу. – Будете писать, передавайте Фридриху Павловичу мой поклон. Восточный институт – оплот обустройства жизни многочисленных народов. Это драгоценнее громов пушек.

– Кстати, – сказал Грибоедов, – миссия без переводчиков – глухой слепец.

– Слепой глухарь, – подсказал Мальцов.

Засмеялись.

– Тотчас все и решим. – Сипягин вызвал своего секретаря. – Записывайте: в штат миссии предлагаю поручика Шахназарова и коллежского регистратора Дадашева. Люди преданные, но здесь они – свои. Шахназаров – мирза Нарриман, а Дадашев – Дадаш-бек. Шахназаров до сего дня служил в канцелярии главноуправляющего Грузией, а Дадашев состоял в ведомстве Министерства иностранных дел Азиатского департамента.

Тотчас были написаны документы об отчислении оных сотрудников из одних учреждений с переходом в распоряжение миссии.

В поручиках Шахназаров ходил последние дни – ожидал повышения в штабс-капитаны. Его Грибоедов определил в первые переводчики посольства: знал персидский, татарский и армянский языки. Оклад 300 червонцев в год. И 100 червонцев сверх, ежели посол будет доволен работой сотрудника. Дадашев получил должность второго переводчика. 150 червонцев в год. Тотчас было решено еще одно важнейшее для посольства дело. Подарки шаху и персидским чиновникам, а также вещи сотрудников посольства необходимо из Астрахани доставить в порт Зензели на Каспийском море. В Зензели приедут казначей Арутюн Гасратов и переводчик Дадашев. Они сопроводят весь этот груз в Тегеран.

Закавказская компания

Из канцелярии главноуправляющего Грузией ехали в одной коляске. Мальцов приметил серость в лице полномочного министра. Простодушно посочувствовал:

– Устали вы, Александр Сергеевич! Полторы тысячи верст дороги, от одних красот обалдевание – Казбек, Эльбрус. А впереди новая дорога.

– До отъезда обедаете у меня, – сказал Грибоедов. – Я не устал – лихорадка накатывает.

Обед секретарей ждал с шампанским, с ананасами, будто полномочный министр давал прием. Однако все свои: Елизавета Алексеевна, Александр Сергеевич, Мальцов, Аделунг и необходимый для срочной работы Петр Демьянович Завелейский. Гость был один: Мориц Августович Коцебу. Офицер Генерального штаба и Отдельного Кавказского корпуса, он прибыл в Тифлис в тот же день, что и посольство. Доставил из Персии первую партию пленных. Его рассказы о жизни персиян не обрадовали. Жесточайшая бедность. Государство изнемогшее. Коцебу предупредил: вопрос о пленных для персиян чувствительный. Влиятельные люди теряют знающих ремесла работников, а все эти мурзы, изощренные в дворцовых интригах, изобретательны в тайных убийствах.

После обеда тотчас за работу. Не к поездке в Персию или в лагерь Паскевича готовились – речь шла о преображении России.

Грибоедов и Завелейский набрасывали план первостепенных задач. Рождался «Проект учреждения Российской Закавказской компании». Этот грандиозный замысел у Александра Сергеевича начал вызревать весной нынешнего года. Стало быть, осенью подавай плоды.

Аделунга Грибоедов вскоре отпустил к Ховену. Гражданский губернатор принимал офицеров лейб-гвардии, сопровождавших золото Персии. Сводный полк вез в Петербург семь куруров золота монетами и драгоценными редкостями.

Мальцов Аделунгу не завидовал. Задание он получил интересное: составить список товаров, ввозимых Россией из-за границы, причем товаров, производимых и на Кавказе. Два наименования указал сам Грибоедов, чтобы Мальцов понимал суть задачи:

1) Красильные произведения.

2) Хлопчатая бумага.

Для этих товаров приблизительные суммы импорта были доступны. Так называемых красильных произведений Россия за год ввозила на 15 миллионов рублей. Хлопчатой бумаги – на 30 миллионов.

– А хлопок на Кавказе растет! – обрадовался Мальцов. – Хлопку необходимо долгое жаркое лето. Здесь от жары полгода хоть на стенку лезь.

Пришло на ум виноградное вино. За столом подавали французское шампанское, а Елизавета Алексеевна угостила местными винами цинандали и саперави. У французов таких нет.

Записал: «Виноградные вина».

Кто-то в Петербурге подсчитал из чиновничьего племени: европейских вин Россия в минувшем году закупила на пятнадцать миллионов и на три миллиона оливкового масла.

– Шелк! – осенило Мальцова.

Цифры импорта изумили: шелка-сырца Россия приобрела на 45 миллионов рублей.

– А фрукты? – явился вопрос.

На Кавказе 2/3 урожая сгнивает. И благородная Россия кушает привозные персики и прочая, прочая, выкладывая четыре миллиона в год.

Итого: на сладости и прелести Россия в прошлом году потратила 117 миллионов серебряных рублей. И еще два – на травы и снадобья для аптекарей.

Иван Сергеевич принес свои записи Грибоедову, а он с Завелейским обсуждает проблему казенных садов. Оба заодно, и оба кипят.

– Война с Персией принесла садам одни несчастья! – говорил Петр Демьянович. – Прежде всего, сады в большинстве своем посажены вдоль границы. Войне место подавай! То пехота прикрывается от удара конницы… садом! То конница, совершая обманные маневры, ломится через виноградники.

– Я думаю, отдача садов в откупное содержание ничего доброго не сулит, – согласился с Завелейским Грибоедов. – Суммы откупов невелики. Откупа по срокам краткие. Откупщик выжимает выгоды на всем. Потери для земли неисчислимые. Прежде всего плодородие нищает.

– А посему, – подхватил Завелейский, – государству выгодно передать казенные сады Кавказа в нашу Закавказскую компанию.

Александр Сергеевич, принимая документ у Мальцова, спросил:

– Вы согласны?

– Выгода налицо.

Грибоедов просмотрел записи Мальцова.

– Вот и подтверждение нашим словам. Россия затрачивает четыре миллиона на фрукты и 15 миллионов на вино из винограда. Виноградники Кавказа и Закавказья могут стать вечным богатством России, а Русская Закавказская компания будет способствовать этому с первых дней своего существования.

Дела секретарей

Воскресный день у Грибоедова и его секретарей ушел на работу над проектом. Карла Грибоедов отпустил к фон дер Ховену сразу же после обеда. Ховен – чиновник с огромным опытом. Он был председателем особой комиссии, составлявшей точный перевод Уложения грузинского царя Вахтанга Шестого. Это Уложение принято как руководство для закавказских присутственных мест. Грибоедов просил Карла познакомиться с Уложением и поговорить с Романом Ивановичем – истинное его имя Рейнгольд Иоганн.

Карл Аделунг об Уложении царя Вахтанга Шестого неведомых сведений от Романа Ивановича не узнал, но для себя открыл великого радетеля, добывшего грузинскому народу достойное место под солнцем. Это был Вахтанг Пятый. Царь Вахтанг занимал трон царства Картлийского с 1658 года по 75-й. Князь Мухран-Батони из старшей линии рода Багратионов, он умел слить крошечные грузинские княжества и царства в единую Грузию. Государство, по протяженности границ малое, обрело известность в Европе и Азии, а время царю Вахтангу досталось горестное. Царство Картли было под властью Персии. Персия в 1654 году приняла ислам. Христианский царь Вахтанг, без угрызения совести, признал себя вассалом шаха и получил возможность хозяйничать в Грузии и на Кавказе. Присоединил к своему царству Абхазию, завладел Кахетинским царством, умертвив государя. Хитростью овладел половиной Имеретии. И все это – не прогневив шаха Персии. Платил покорностью: по приказу из Тегерана женился на вдове царя Менгрелии. Менгрелия тотчас стала частью царства Вахтанга. Однако первая жена была матерью всех его детей. Среди них и вырос будущий государь Грузии Вахтанг Шестой.

Мальцова Грибоедов отпустил в город, наказав:

– Смотрите на все глазами пайщика Российской Закавказской компании. Посетите базар, винное заведение.

Иван Сергеевич послушно начал свой поход с духана. Переступил порог первого и услышал изумленный возглас:

– Господин града Владимира!

Теперь изумился Мальцов:

– Доброго вам здравия. Почему из Владимира?

– Когда Наполеон подходил к Москве, моя семья бежала подальше от Европы, поближе к Сибири.

Хозяин духана в расцвете лет, но в черной бороде серебряная прядь. Глаза как уголь, но сияющие. Духанщик говорил, а руки его делали нужное дело. Наполнил серебряный рог из небольшого бочонка:

– Пей! Во славу государя твоего и моего! Во славу России! Во славу Грузии, где земля родит такой виноград, обойди весь белый свет, лучшего не найдешь!

Иван Сергеевич рог принял, поднял, приветствуя хозяина, пригубил три раза и вернул. Духанщик скрестил руки на груди:

– До дна!

– Каким образом грузинская семья оказалась в России? – спросил Иван Сергеевич.

– Мой отец выращивал виноград и даже персики в садах графа Перовского.

– А куда они подевались, эти сады? Где они произрастали?

– Над Яузой, – сказал духанщик, – граф Перовский имел в Москве обширный ботанический сад. В сем саду были собраны дивные растения со всего земного шара! – показал глазами на рог. – До дна! Оставишь каплю – обидишь. Вино в роге из виноградников князя Чавчавадзе! Кахетинское!

– Я пришел не пить, услаждая самого себя, но пробовать ради многих, для кого вино Грузии станет желанным.

– Царица Небесная! – воскликнул духанщик. – Садись за стол, удивляйся на здоровье грузинскому вину, но знай, сколько бы я ни подавал тебе, ты не забудешь вкуса и аромата ни единого из отведанных. – Подал чашу, налил для дегустации: – Мухранское. Из подвала Багратиони Мухранского.

Иван Сергеевич отведал.

– Впечатляет.

Достал из кошелька на поясе две высокие тонкогорлые рюмки. Показал, как сверкают грани.

– Откуда? И что это? – коснулся рюмкой рюмки.

Звон рассыпался над столом вместе с лучами с граней.

– Велика ли загадка? – улыбнулся грузин. – Венеция?

– Ты назвал меня русским из Владимира и ничего не знаешь о хрустале Гуся? Гусь как раз на Владимирской земле.

– Это чудо производят во Владимире?

– В Гусе! В ста верстах от Владимира! – Иван Сергеевич поставил рюмки на стол. – Наливай нам обоим.

Грузин поднял палец. Ушел за большую бочку и вернулся с бутылкой:

– Мукузани.

Выпили. Посмотрели друг на друга.

– Принимаю, – сказал Иван Сергеевич.

– Пробуем дальше. – И пошло:

– Телиани!

– Напареули!

– Цинандали князя Чавчавадзе.

– Отведываем картлийское!

Винам конца не было. И тут Иван Сергеевич приметил: народа прибывает. За столами люди с бутылками, и все они предлагают чаши ему.

Иван Сергеевич поднялся, поднял свою рюмку, наполненную вином.

– За вас, чародеев грузинского вина! – коснулся влаги в рюмке. – Я уже на небе!

Засмеялся, счастливый.

Грузины ответили радостными возгласами. Иван Сергеевич взял свою вторую рюмку, рюмкой о рюмку рассыпал звоны своего Гуся. Поставил рюмки на стол:

– Это вам! Дарю!

– Дарим! Дарим! – Стол Ивана Сергеевича исчез – сплошные бутылки вина.

Его привезли во дворец главноуправляющего Грузией в коляске вместе с ящиками вина. В свою комнату дошел на своих ногах. Сам разделся, лег в свою кровать.

Снились Казбек с Эльбрусом. Вершины чокались, как хрустальные рюмки Гуся, но вместо звонов по земле рассыпался смех ослепительных, как снег, вершин. Об одном речь не заходила: грузинское вино нестойкое, умирает по дороге.

Большой дом Прасковьи Ахвердовой

Во вторник, 10 июля, Аделунг, обогащенный беседой с фон дер Ховеном, изучал Уложение и приготовлял к отъезду в Тегеран необходимые для посольства документы и материалы.

В лагерь к Паскевичу Грибоедов брал одного Мальцова.

Вместе с Иваном Сергеевичем Александр Сергеевич поехал к Прасковье Николаевне Ахвердовой. Повидаться перед грозной дорогой. Чума расползается вдоль границы с Турцией. Граница – не стена: ветры туда и сюда гуляют.

Для Мальцова посещение дорогого для Грибоедова дома вдовы Ахвердовой – первое.

Генерал-майор Отдельного Кавказского корпуса Федор Исаевич Ахвердов командовал артиллерией. Генерал оставил семье большой дом на склоне горы возле потока Сололаки, и сад, слывший в Тифлисе волшебным.

Опекуном падчерицы Софии и сына Егора от Прасковьи Николаевны был князь Чавчавадзе. Все время в походах, а теперь на губернаторстве в Эривани, князь Александр Гарсеванович снял для своей семьи флигель возле большого дома. Поместье Цинандали в Кахетии. Война, погаснув, вспыхивает вновь и вновь. Во флигеле жили матушка князя, жена Саломе Ивановна, урожденная княжна Орбелиани, две дочери и сын. Старшая, Нина, воспитанница Прасковьи Николаевны. Ей шестнадцатый. Катеньке восьмой. Ее кровать в одной спаленке с десятилетней Дашей, дочерью Прасковьи Николаевны. Младшему обитателю райского уголка, Давиду, шесть.

В Тифлисе каждый о каждом знает все: позволительное и чего знать не следовало бы. Под крышей дома Прасковьи Николаевны само будущее в цвету. Падчерице, Софии Федоровне, 18 лет, воспитаннице, Нине Александровне, – 15, 16 исполнится 4 ноября. У Софии женихов – вся Грузия, и среди них заместитель начальника штаба Особого Кавказского корпуса генерал-майор Николай Николаевич Муравьев.

Перед отъездом Карл шепнул Мальцову:

– От офицеров, сопровождающих золото Персии, слышал о Софии: слывет первой красавицей Тифлиса, но такой и в Петербурге не сыщешь.

Влюбляться Ивану Сергеевичу было недосуг – сердце волновалось без спросу.

В гостиную Грибоедов вошел первым. Тотчас поднялся счастливый всплеск голосов. Дети окружили Александра Сергеевича и, не спрашивая его желания, повели к роялю.

– Танцевать! Танцевать! – кружилась Даша и, взявши за руки Катеньку, устроила карусель.

– Давыдочку по головке! – погладил своего любимца Александр Сергеевич. – Я готов.

Сел за рояль и увидел Мальцова. Тот все еще стоял в дверях гостиной. Грибоедов поднялся, представил:

– Первый секретарь нашего посольства Иван Сергеевич Мальцов. Не смотрите, что очень молод. Иван Сергеевич в России человек известный.

– Александр Сергеевич! – взмолился Мальцов.

– Это именно так. Иван Сергеевич – хозяин фабрики, единственной в России, творящей хрусталь.

– Фабрика в Гусе, верно, первая! – Иван Сергеевич поклонился Прасковье Николаевне, поклонился Софии, Нине и двум другим женщинам. Договорил: – Фабрика моего дяди Ивана Акимовича – она в Дятькове – тоже выпускает хрусталь.

– Добавлю! – улыбнулся Грибоедов. – Несколько ящиков с хрусталем фабрики Ивана Сергеевича мы везем в Персию.

Через мгновение по гостиной полилась музыка, зовущая сойти с места, поднять руки, прикрыть веками глаза и закружиться вместе с Землей вокруг Солнца… Волна по струнам. Еще! Еще! Грянула лезгинка, преобразуясь в игривый вальс, и – буря пляски. Дети танцевали кто как мог, и – стоп! И – дружное долгое – у-у-ух!

Иван Сергеевич стоял с Анной Андреевной – племянницей генерала Ахвердова – и с Манко Орбелиани – она с Ниной брала уроки у гувернантки, Надежды Афанасьевны. На Софию Иван Сергеевич не смотрел. Офицеры-гвардейцы говорили истинную правду: это тебе не Венера Боттичелли. Перед такой несказанной… перед такой… перед такой… Иван Сергеевич струсил, как маленький мальчик.

Княжна Нина танцевала с детьми, не уступая сестрице. Тоненькая Катенька крутилась на одной ноге не хуже волчка.

И слава Богу: открылись двери в столовую. Все пошли чаевничать. За столом Грибоедов объявил:

– Завтра мы с Иваном Сергеевичем отправляемся в лагерь Паскевича. Завтра… Прасковья Николаевна, военный губернатор Сипягин поездку одобряет. Он уже издал повеление воинским и гражданским начальникам способствовать нам в дорожных делах. Комендант Гюмри обязан обеспечить нам безопасный конвой при одном орудии. Так что будьте веселы и приветливы. Ваше тепло согреет Грибоедова и Мальцова на снежных горных перевалах! – говорил, улыбаясь, Нине, и Нина тоже улыбалась, не сводя глаз с поэта. – Аделунг останется в Тифлисе для связи с Петербургом.

По лицу Нины катилась слезинка. Грибоедов умел видеть все, что окружало его.

– Молитвы о нас в такой дороге всегда спасительны, но вернемся мы очень скоро. Нам давно уже надо быть в Тегеране. В Тифлисе нас держит отсутствие верительных грамот.

– А что с вещами, которые в Астрахани? – спросил Мальцов.

– Я тороплю Родофиникина письмами. В Астрахани не только наши вещи, но прежде всего подарки шаху и его приближенным. Я прошу переправить все это имущество на Каспий, в порт Зензели, куда направил переводчика Дадашева и казначея Гасратова.

– Война кончилась в феврале, а в июле в дорогу надо пушку брать, – вздохнула Прасковья Николаевна.

Пили чай молча. Нежданная унылость рассердила Мальцова:

– На нас, должно быть, мыши из всех щелей засмотрелись.

– Батюшка! – сдвинула брови Прасковья Николаевна. – Откуда в моей гостиной мышам взяться? У нас в котах Василий Васильевич! Усатее во всем Тифлисе не найти!

– Я потому о мышах, – возразил Мальцов, – сидим, как перепуганные.

– Бояться нам ничего не след, – сказал Грибоедов, – а вот осторожностью запастись не помешает. Сегодня Хойская провинция все еще занята нашими войсками. В плену полторы тысячи персидских солдат, и среди них мой злейший враг, зять Фетх-Али-шаха, первый министр Персии Аллаяр-хан. Он, скорее всего, будет отпущен и объявится в Тегеране раньше нас.

– Враги ли, не враги – главное не перечить, не супротивничать, – осмелел Мальцов. – С вашего соизволения в Астрахани у нас несколько ящиков хрусталя. Персы удивляют мир морским жемчугом, парчой, шелком, алмазами с голубиное яйцо, а мы их поразим звоном и сиянием русского хрусталя! Мы переборем их неприязнь не силой, мы их неприязнь – перетерпим.

– Это каким же таким терпением? – удивилась Прасковья Николаевна.

– Объяснить не берусь, – пожал плечами Иван Сергеевич. – Расскажу историю из жизни. У нас в Гусе один крестьянин-середняк посватал красавицу-дочь богатого соседа. Сватам от ворот поворот, а шестак на судьбу жаловаться не стал. Устроил свое хозяйство таким образом, чтоб всем на удивление. Избу украсил резьбой. Вокруг избы насадил цветов, каких не было ни у помещика, ни у князей Мещерских. Завел корову – по два ведра молока давала. Завел лошадь – три воза вела как один. На спор дюжину могла стронуть с места. Отец красавицы приценился к лошади шестака, а тот говорит: меняю три твоих лошади на моего производителя.

«А корову свою на три моих поменяешь?» – спрашивает завидущий отец красавицы.

«Поменяю, – согласился шестак. – Три лошади. Коров беру двух. Одному с таким хозяйством управиться хлопотно. А ты мне отрежешь десятину земли, что с моей землей соседствует? За землю даю полторы дюжины овечек с курдюками, пять кур с петухом».

«Идет!» – обрадовался отец красавицы. У шестака куры с треть барана.

Ударили по рукам.

А шестак купил у помещика болотце, с пруд величиной. Вычерпал ил, торф, и – на поле. Посеял не рожь, как все, а пшеницу.

– Ой, батюшка, не томи! – воскликнула Прасковья Николаевна. – Получил ли твой шестак красавицу в жены?

– Урожаем пронял соседа! – засмеялся Иван Сергеевич. – Со своей земельки отец красавицы взял пять мешков ржи, три мешка овса, полтора мешка проса да пару пудов гороха. У шестака земли было меньше, а муки из пшеницы намолол тридцать два мешка, полдюжины мешков овса лошадкам, и всякое воскресенье была у него на столе уха – карпов в пруду развел. Отец красавицы сам захотел породниться с шестаком. Вместо калыма запросил семян за дочку и сверх того червонец.

– А где же барин-то был? – спросила недоверчиво Прасковья Николаевна.

– В поместье своем шестак жил свободным. Его отец, спасая барина, медведя на рожон насадил. С Наполеоном воевал. И на Бородинском поле, и в Париже ихнем. Из похода не с пустыми руками домой вернулся.

Рассказчик уловил на себе взгляд Софии Федоровны и смутился.

– Извините за долгоречивость.

– Слушать было поучительно, – сказала Прасковья Николаевна, – а вот чем вы собираетесь взять персиян за живое – непонятно.

Первый секретарь посольства махнул рукой, как мальчишка. Достал из кошелька на поясе две хрустальные рюмки. Одну дал сидевшей рядом Анне Андреевне. Стукнул рюмкой о рюмку, и хрустальные звоны брызнули солнечными зайчиками по гостиной.

– Вай! Вай! – закричал Давыдочка, пытаясь поднять луч.

Весь стол смеялся.

– Для вашего дома, Прасковья Николаевна, у меня найдется шесть рюмок. А приголубить персиян можно, скажем, печами, варящими чугун и сталь. Можно фарфором.

И тут приехал от губернатора Сипягина курьер.

– Простите, сообщение секретное, – извинился перед женщинами полномочный министр. Прочитал послание глазами, объявил: – Наш отъезд откладывается… Пожалуй, дня на три.

Нина из-за стола – и в танец. София за ней, а Грибоедов к роялю. И вот они, беспечные, всеми любимые танцы.

Сообщение, присланное Грибоедову, и впрямь было чрезвычайным: чума вдоль границы Турции превращается для турок в бедствие.

Неудача, одарившая счастьем

11 июля «Тифлисские губернские ведомости» сообщили: «Прибыл сюда из С.-Петербурга Российский полномочный Министр при Персидском дворе статский советник Грибоедов».

Это был второй номер газеты. газета вышла на двух листах – 4 полосы. Один лист на русском языке, другой на грузинском.

12 июля наконец-то дошли из Петербурга верительные грамоты. Грибоедов тотчас сообщил об этом своему начальнику Родофиникину и поставил его в известность о своих будущих действиях. После посещения лагеря Паскевича он возвращается на семь дней в Тифлис: «Я, кроме пары платья, теперь ничего с собой не беру. А то мне окуркою все перепортят». (От чумы спасались очистительным дымом.) Весь день Грибоедов отдал работе с Аделунгом. Ему придется многое сделать, о многом позаботиться, приготовляясь к отъезду в Тегеран.

В лагерь к Паскевичу Грибоедов и Мальцов отправились в двух экипажах: в одном везли вещи и подарки посланнику шаха. Узнали: в лагерь Паскевича едет мирза Джафар.

Всю дорогу шел дождь, колеса по оси утопали в грязи. Лошади стали. До почтовой станции Шулаверы все-таки дотянули. Сменных лошадей не было. Грибоедов с казачьего поста послал графу депешу: сообщил о невозможности продолжать путь. Обещал приехать, как только будет такая возможность. Просил помощи, и главное – удержать мирзу Джафара, не осуществлять обмен ратификации до своего приезда.

Не мистический ли день отъезда был виною неудач? Пятница, 13-е. Возвращались в Тифлис верхами. До дома добрались в воскресенье. В понедельник, 16-го, Грибоедов отправил два письма в департамент.

Обедать с Мальцовым отправились к Прасковье Николаевне. Аделунг обедал у Ховенов.

За столом Прасковьи Николаевны одни домашние: сама, София, Анна, Нина, Надежда Афанасьевна и дети: Даша, Катя.

Понедельник – будни. Блюда без изысков, но от обилия зелени, овощей, фруктов смотрелся празднично.

София спросила Александра Сергеевича:

– Вы моего Николая Николаевича не видели? – Ее жених генерал Муравьев на войне, в лагере действующей армии.

– Мы видели дождь, слышали храп лошадей и чавканье грязи под колесами, – огорченно ответил Грибоедов.

– Вернулись верхами, экипажи застряли в Шулаверах, – пояснил Иван Сергеевич.

Говорили мало, но ели с удовольствием. Александр Сергеевич все смотрел на Нину. Сидели друг против друга.

Когда подали чай, снял очки, тотчас забыл о них. Задумался. Разговор среди детей пошел о предстоящем уроке музыки.

Грибоедов из-за стола поднялся первым. Взял Нину под руку:

– Пойдемте со мною, я кое-что должен вам сказать.

Нина сделала движение к роялю – он придержал ее, повел в сад.

– Нам… без этого никак… мы вместе, ибо дело чрезвычайное.

Нина не понимала, о каком деле речь.

Остановились возле крыльца. Александр Сергеевич непривычно высоким голосом говорил что-то о себе, о ней. С его губ слетали почему-то не те слова, он извинялся, начинал сначала…

Нина заплакала вдруг, засмеялась. Александр Сергеевич придвинул это ласковое, это лучшее на белом свете – поцеловал. В губы.

– Нам к маменьке.

Княгиня Саломе Ивановна была в гостиной.

– Прошу руки вашей дочери! – просто сказал Грибоедов.

Они стояли бок о бок, Александр Сергеевич и Нина.

– Господи! Богородица! – воскликнула Саломе Ивановна, крестясь.

В письме к Бегичеву Степану Никитовичу, ближайшему другу, в нынешнем году ушедшему в отставку полковником, Грибоедов писал: «Щеки у меня разгорелись. Дыхание занялось. Я не помню, что я начал ей бормотать, и все живее, живее. Она заплакала, засмеялась. Я поцеловал ее. Потом к матушке, к бабушке, к ее второй матери Праск. Ник. Ахвердовой, нас благословили, я повис у нее на губах во всю ночь и весь день».

Благословение по правилу, иконой Богородицы, состоялось в большом доме. Потом Прасковья Николаевна принесла чернильницу, перья, бумагу. Письма писали с обеих сторон стола. Грибоедов и Нина – о своем. Ее матушка, бабушка и Прасковья Николаевна – свое.

Мальцов с письмами помчался во дворец графа Паскевича отправить их курьером в Эривань. Князь Александр Гарсеванович Чавчавадзе был начальником Армянской области, отвоеванной у мусульман.

Число 17 – для России таит в себе горестное бремя. Но 17 июля 1828 года для Грибоедова начиналось поцелуями любимой, и дело было сделано, обещавшее народам Кавказа процветание. Вечером основатель Российской Закавказской компании закончил диктовку «Проекта учреждения компании». Записывал договор Петр Завелейский, соавтор идеи.

Могучие грозы

18 июля, ночью, Грибоедов и Мальцов отправились верхами в лагерь главнокомандующего под Карсом.

Скрытность – заповедь безопасности. Конвой – сотня линейных казаков с легкой пушкой: для горцев сила вразумительная, для турок – добыча.

Уже на другой день – Господь милостив – встретили на дороге курьера графа Паскевича. Вез уведомление Грибоедову: «Намерен сделать движение под Ахалкалаки».

– Генерал меняет направление главного удара! – решил Грибоедов. – Поворачиваем к Безобдальскому хребту. Нас ожидает перевал: две тысячи пятьсот метров с гаком.

Чем ждать беду себе на голову – вперед. Скоростью превозмочь смертельную опасность.

Дождь проливной, но лошади терпят, а человек на войне живет как приказ велит.

Вот и перевал. Ночь. Дождь. Гроза.

Укрыться от дождя и молний негде. Одолели подъем. На перевале ни жилья, ни пещер. Грибоедов джигит опытный: приказал стоять – молнию поймаешь.

Такого небесного огня Мальцов в России-матушке, где все велико, огромно, беспредельно, – не видывал. В горах молнии с одним изгибом, величиной с Млечный Путь, вспыхивали с яростью Божьего гнева, будто посланные прожечь землю насквозь.

Рассеченное небо источало озон – воздух ангелов. Пыхнула молния наоборот. С земли в неимоверную высь устремился ствол, обрастая огненными ветвями.

– Господи! – У Мальцова сердце сжималось, как у пятилетнего мальчика. Вся жизнь перед глазами пронеслась.

Второго июня с Карлом получали паспорта в Петербурге. С той памятной субботы минули месяц и семнадцать дней, и вот среди гор, в западне ужаса. А сколько было возможностей оставить голову в бешеных реках, в чудовищных провалах среди скал. А уж получить пулю из-за камней – дело в этих крах обычное.

– Гроза все-таки лучшая доля, нежели пальба с горы над дорогой! – весело сказал Мальцову его удивительный начальник.

– Красота! – показал Мальцов на молнию, пронизывающую облака. – У поэтов, должно быть, стихи сами собой сочиняются.

– Лихорадку бы не подхватить. – В голосе автора «Горя от ума» озабоченность нешуточная.

Обсыхали утром в Гюмри. Здесь жениха ожидало письмо князя Чавчавадзе. Александр Гарсеванович благословлял молодых, радовался их любви. Невеста ждет в Тифлисе, а в Гюмри положение посольских людей – сплошная озабоченность. Связь с легерем Паскевича прервана, из Карса войска переместились под Ахалкалаки. В тылу армии осталось множество рассеянных турецких отрядов. Для них встретить русских чиновников – счастливая возможность мести. У Мальцова предчувствие недоброе, а Грибоедов, как всегда, пошел на риск.

– Чем скорее будем в лагере Паскевича, тем меньше бессонных ночей.

В Гюмри гарнизон невелик. Усилить конвой не пришлось, но удача ждала на дороге. Двадцать верст не прошли – солдаты на привале. Офицеры решают, в какую сторону двигаться.

Две роты Козловского полка, две роты 7-го карабинерского, да еще сотня подлечившихся в лазарете солдат. Вся эта мощь послана на усиление армиии Паскевича, но в какой стороне армия – не знали даже командиры.

Грибоедов объявил воинству:

– Я полномочный министр и статский советник – направляюсь в лагерь главнокомандующего. Принимаю ваш отряд под свое командование.

– Александр Сергеевич! Александр Сергеевич! – К Грибоедову с лошадью на поводу спешил молодой человек в штатском платье. – Вы узнаете меня?

Александр Сергеевич распахнул объятия:

– Никак Федор Степанович! – и представил Мальцову: – Переводчик, сотрудник Министерства иностранных дел, старший брат Алексея Хомякова – поэма «Ермак».

– Как милостив Господь! – радовался Хомяков-старший. – Александр Сергеевич, ведь это вы направили меня быть переводчиком и секретарем по дипломатическим делам при графе Эриванском.

– Нам по пути, – улыбнулся Грибоедов. – Федора Степановича Азиатский департамент собирался отправить в полевую канцелярию императора на Балканах, а я уговорил и Хомякова, и Родофиникина послать знатока Востока и Персии на мое место, к Паскевичу, секретарем по дипломатическим вопросам.

– Сколько вам лет? – спросил Мальцов Хомякова, когда они остались одни.

– Двадцать шесть. А вам?

– Двадцать, – безнадежно махнул рукой первый секретарь посольства.

По приказу Грибоедова принятые под его команду солдаты проверили ружья, приготовили на случай внезапного нападения патроны, примкнули к ружьям штыки. Грибоедов выставил дозоры по обеим сторонам дороги, опытных воинов направил в авангард и арьергард, сам командир отправился с авангардом. Хомякова взял с собой. Мальцов был определен в арьергард. Удар с тыла для войск, даже хорошо организованных, опасен.

Обедали в придорожном селе. Грибоедов просил Мальцова и Хомякова, знавших персидский и татарский языки, поискать проводников. Из представленных выбрал четверых татар. Теперь шли увереннее.

Ночевали под защитой монолитной скалы, имея перед собой открытое место. Мальцов до полуночи был с часовыми. Солдаты молились Богородице. 23-го – день Почаевской иконы Богоматери и святого Феодора Санаксарского да мучеников Трофима, Феофила, а с ними тринадцати.

Выступили в пять утра. По прохладе солдаты шли бодро, и вдруг на краю земли заухало. Кому-то показалось – гроза.

– Уж точно не филины! – сказал веселый солдат Мальцову.

– Может, львы проснулись? – пошутил другой солдат.

– А ты львов слышал? – спросил Мальцов, сердясь.

– Не видывал, не слыхивал, коли речь про гривастых. А этих, круглогорлых, наслушался вдосталь.

– Какие круглогорлые?

– Пушки палят.

Мальцов сел в седло.

– Где офицеры? Где Грибоедов? Война в нашу сторону прет.

– Война свое место знает, – сказал веселый солдат. – Это мы прем встречь.

Мальцов ускакал искать Грибоедова, а Грибоедов уже скомандовал:

– Привал!

Справа вдоль дороги холм с ложбиной. В ложбине, где тень, – укрылись. По вершине холма залегли стрелки. На всякий случай.

Далекий грохот оставался далеким, однако нарастал.

– Это наши, – решили офицеры, – подготовка к штурму.

Грибоедов отправил три конных отряда разведчиков, в каждом пять казаков. Еще раз осмотрели оружие. Дождались разведчиков. До войны далеко. Впереди село Казанчи.

– Знакомые места! – вспомнил Грибоедов. – В 19-м году я был в Нахичевани с отрядом. Персияне снабдили отряд продовольствием на один день. Пришлось самим добывать пропитание.

С Мальцовым обошел отряд. Требовал от каждого солдата жить с оглядкой. Фруктов с придорожных кустов не срывать, немытыми руками в глаза, в рот – не лезть.

– Идем вдоль турецкой границы, а в Турции – чума.

Под Казанчи разбили бивуак. Ночевали. Пальба прекратилась.

У Паскевича

Утром 25-го за пять верст от лагеря действующей армии отряд Грибоедова выкупался в речной заводи. Солдаты стряхивали с амуниции пыль. Сапоги вымыли, вычистили. Жили себе в удовольствие. Ночью разведчики доложили Грибоедову: лагерь под Ахалкалаки занят русской армией.

Когда во время завтрака остались в палатке одни, Мальцов выплеснул свое восхищение командиром.

– Александр Сергеевич! Дозвольте встать перед вами на колени: вы так вели солдат, всем полковым командирам в пример. Ни единой потери! Все здоровы, а ведь такие горы одолели! Ни в ком даже усталости нет.

– Давай меч. И на одно колено! – приказал Грибоедов.

– Меч? – не понял Мальцов.

– Без меча нельзя. В рыцари мечом посвящают.

– Смеетесь!

– Не смеюсь. Стах в твоих глазах я видел, а вот трусости – ни разу не случилось.

– Я трусил, – признался Мальцов, краснея. – А вот отчаяния не было: командиру верил.

Грибоедов пожал руку первому секретарю своего посольства.

– Забудем о нашем геройстве – впереди окуривание.

Мальцов не согласился:

– Как такое забудешь? Вы сумели напугать турок одним только блеском штыков.

– Солнце было за нас, – улыбнулся Грибоедов.

А случилось вот что. Уже на склоне дня казачья разведка встретила отряд лазов. Лазы с турками. Дорога, пробитая в скалах, узкая. Отряд многолюдный, видимо из-под Ахалкалаки отступает.

Грибоедов засады устраивать не стал. Повел солдат верхней дорогой по плоскогорью.

Лазы стали в пределах видимости, но высота – за русскими. Солнце противнику в глаза. Тут Грибоедов и скомандовал своему войску:

– В штыки!

Смелости у русского солдата вдоволь, а вот крыльев нет на головы врага свалиться. Штык дело свое знает. Просияли все пять сотен, как молния. И молния не исчезла, сверкала на штыках. Солдаты несли ее к краю пропасти. Плоскогорье покато. Лазы видели атаку и обмерли: русские шли так, будто пропасть для них такая же твердь. А тут пушки грохнули. У солдат, принявших в командиры Грибоедова, было две пушки, и у казаков одна. Пушки легкие, но в горах и тявканье громовито.

Лазы отхлынули и растворились, будто привидения.

Без войны обошлось.

Прибыло подкрепление к лагерю главнокомандующего умытое, выкупанное в проточной воде. Сапоги начищенные.

Правду сказать, после окуривания молодцеватости у солдат убыло, а Паскевич был рад подкреплению. Пятьсот штыков, сто сабель при трех пушчонках для войны с крепостями – это все-таки помощь. А уж прибытие Грибоедова Иван Федорович посчитал за праздник. Статский советник привез письмо от Елизаветы Алексеевны, поклоны от дочери Александры, от сына Федора. Главное, сам – вот он!

– Твое прибытие – награда. За вчерашний, во всем нежданный день, – радовался граф, – мы купаемся в счастье. Мы здесь объявились в первой половине дня. Собирался брать крепость правильной осадой, чтоб людей не терять. Расставил артиллерию, полки. Наметили место, где вести подкоп. Начали обстрел, пристрелки ради. Тут Ширванский полк, изнывая по делу, пошел на приступ. Хотели приноровиться к местности, разведать, где у турок пушки поставлены гуще. Артиллеристы, повеселить солдат, палят из всех стволов. Громы подняли ужасные, а ширинцы на стены лезут. Турки ли там были на стене, горцы ли какие? – Побежали!

Ширванцы – в город, за ними другие полки ринулись. А против нашего множества всего триста солдат. Сдались.

Комендант Ахалкалаки видит: дело плохо, с четырьмя сотнями устремился к задним воротам. Наши наперерез. Турки бьются не хуже русского солдата – до смерти. Из четырех сотен ни один оружия не сложил. Все убиты, и Фархад-бек на штык угодил. Граф поднял руки:

– Такие наши бывальщины об Илье Муромце.

– А чем не эпос?

– Согласен – эпос! Люблю, когда хвалят, – засмеялся Иван Федорович. – Ты скажи, сколько мы с тобой не виделись?

– С 13 февраля. Четыре месяца, 12 дней.

– Тебе пора научиться иному счету! – улыбнулся граф. – Убыл из Особого Кавказского корпуса надворным советником. Так? Так! Прибыл статс-секретарем и министром. Вот это правильный счет времени.

– Прощаясь, я обнимал ваше превосходительство, а сегодня довелось обнять вашу светлость. И не просто светлость, а поименованную победой над Эриванью. К тому же за эти четыре месяца к Эривани прибавилась самая могучая крепость на Черном море – Анапа. В горах – неприступный Карс. Его даже Надир-шах не сумел взять. Вчера ваша светлость овладела Ахалкалаки.

– Анапу брали без меня, а вот посмотрел бы ты на Карс! Прямо-таки гнездо Кощея Бессмертного! Вершина – не подступись: можно половину армии положить. – И вдруг похвалил свой шатер: – Палатка у меня не как у шахов: сверху белая, внутри золотая. Мы по-крестьянскому живем. Но какая прохлада! Для Турции, для Персии, Азербайджана не палатка – клад! Спасение от изнеможения на жаре.

– Писали: победа графа Эриванского над Карсом – чудо. Крепость взята с одного приступа.

– Богу я молился не больше, чем всегда. Особых ухищрений не затевал. Господь дал, а мы взяли. На помощь Карсу из Эрзерума поспешала двадцатитысячная армия Магомед-паши. Вот карский паша Мегмет Эмин и решил пугнуть нас. Пять тысяч конницы вывел из-за стен. Да у нас тоже есть конница, а главное – пехота. Отсекли турок от ворот и всю эту силу положили. Медлить было нельзя. Расставил батареи и три дня, три ночи не давал туркам передыху лжеприступами. А на четвертые сутки, 23-го, солдатики храбростью и сметливостью захватили часть стены. Сюда и хлынули все полки. Паша Мегмет Эмин – человек в летах. Принес мне ключи от города и саблю. Спас от смерти тысячу триста солдат, а горожан к тому же от разорения. А вот вчера было похуже. Под Карсом мы потеряли четыреста солдат и офицеров, вчера около сотни. А впереди еще одна неприступная.

– Иван Федорович! Позволь мне сказать несколько слов о Хомякове. Родофиникин прислал его на мое место секретаря по дипломатическим делам. Он был назначен в канцелярию императора на Балканы, но прекрасно владеет персидским и турецким языками, и я упросил всех дать ему назначение к вашей светлости.

– Благодарю. – Граф стал серьезен. – Дел накопилось множество, и надо уже сегодня приступать к работе.

Глаза у Паскевича засмеялись, засветились.

– А что у нас с великими планами Российской Закавказской компании?

– Проект я привез. Иван Федорович, только ваше мнение может придать этому колоссу движение. Хочу верить, от рождения наш проект получил отнюдь не глиняные ноги.

Поднялись из-за стола.

– У меня есть шатер для приемов. Там вы и приступайте с Мирзой Джафаром к подготовке обмена ратификациями. Кстати, он удивил меня великолепным русским языком.

Грибоедов улыбнулся.

– Мирза Джафар четыре года тому назад давал мне уроки фарси, а я невольно помогал ему освоить русский.

Понимая, что пора уходить, Грибоедов поглядел на графа озадаченно:

– Простите меня, Иван Федорович, я к вам еще с одним делом… В порыве чувств, после неудачной попытки добраться до Карса, воротившись в Тифлис, я загляделся, обедая, на Нину Александровну Чавчавадзе, а когда обед кончился, сделал ей предложение. Княгини Орбелиани и Чавчавадзе – матушка и бабушка – да Прасковья Николаевна нас благословили. В Гюмри получил письмо от князя, батюшки Нины, с благословением. А вот разрешения на брак ни от графа Нессельроде, ни от графа Паскевича Эриванского у меня нет. Я, как сумасброд, сделал дело, а теперь пытаюсь все устроить так, как полагает закон.

Стоял, опустив голову. Паскевич подошел, обнял.

– Придется выручать пылкого собрата, незаменимого сотрудника и близкого родного человека.

Война и дипломатия

Переговоры с посланником шаха Персии, Мирзой Джафаром, состоялись в день приезда, 25 июля. Утро начиналось чересчур в ранний час, бездорожье, именуемое дорогой, встреча с графом Паскевичем, обед и отдых до часа, когда непереносимая жара убывает до терпимой.

Мальцов по молодости спал богатырски, а приснилось – детство. Идет война с Наполеоном. Мальчику Ивану Сергеевичу пять лет, мастерит лук – разить французов. Гибкий прут, веревочка. Остается связать концы лука: сил не хватает. Помог дворовый мужик. Мужик был наяву. В те далекие поры, когда барчуку лук наладил, а теперь этот мужик здесь, в Персии, со своим хозяином, в его сне. Персия – страна сказочных чудес. Иван Сергеевич срезает высокую тростинку. Тростинка скорее похожа на дротик, чем на стрелу, а золотая, как русская солома. Пустил стрелу в облачко, закрывшее солнце. Долетела и превратилась в луч солнца.

«Вот и я удостоился чуда!» – обрадовался Иван Сергеевич.

Осенило: дома, в России, пасмурных дней без счета. Можно будет пускать стрелы из камышинок, и пожалуйста – солнечные лучи!

Проснулся.

Готовясь к переговорам, первым в своей жизни, вырядился во фрак. Ожидал особой церемонии, но Мирза Джафар обрадовался Грибоедову, как родному человеку. Говорил, наслаждаясь русской речью, а слова все простые. Пошли воспоминания. В 1824 году, перед поездкой в Персию, Александр Сергеевич брал уроки фарси у нынешнего посланника. Персиянин был человек ученый. Несколько лет изучал в Англии математику, инженерное дело и производство пушек.

Слушая старых знакомых, Мальцов изнывал о деле. Ведь это первые его переговоры. И где! В Персии! И с кем? С истинным персиянином! Персия для русского человека страна библейская. В древнее время персы звались еламитами, ближе к нашим дням – парфянами. Царь Кир, соединив Мидийское и Персидское царства, покорил Египет, раздвинул границы империи до Ганга.

Грамотные русские люди знали по репродукциям мозаику, найденную в Неаполе, на которой Александр Македонский побеждает царя царей Дария. Нынешний шах на Дария уж никак не похож, но для России очень даже приемлем. Мирза Джафар рассказал, сколь решительно его величество отверг предложение турок, когда они звали его напасть на русских.

– Итак, – сказал полномочный министр, – приступаем к делам.

Первый вопрос – установление правовых полномочий Мирзы Джафара. Посмотрели грамоты и нашли: полномочия подтверждены, но их недостаточно для принятия ратификационного договора от России. Перевод договора, которым снабжен Мирза Джафар, имеет разночтения с оригиналом, требует уточнений.

По поводу выплаты 8-го курура контрибуции у Грибоедова были сомнения. С земель, принадлежащих принцу Аббасу-мирзе, выведено восемь тысяч армянских семейств. Богатейшие земли обезлюдели. Принц понес невосполнимые потери в доходах. Сумма финансовых потерь равна ста тысячам туманов, а это четыре курура.

Переговоры завершили с возвращением Паскевича.

Ужинали Мальцов и Хомяков с офицерами штаба. Молчаливо. Завтра день предсказуемый: генералу Паскевичу Карс покорился, и Хыртыс будет взят. Но один Господь знает, кому и что на роду написано.

Грибоедов и Паскевич ужинали тет-а-тет. Назавтра у графа Эриванского Хыртыс, у полномочного министра – переговоры, возможна подготовка к торжеству обмена ратификациями, но надо решать самые значительные проблемы, стоящие перед Персией. Наследный принц Аббас-мирза готов начать войну с Турцией за Багдад, но с гарантией: владеть Багдадом будет он.

Родофиникина такое предложение ужасало. Столько сложнейших вопросов рухнет на Министерство иностранных дел! Англия подобного передела мира не потерпит. Грибоедов Аббаса-мирзу поддерживал, а немец Нессельроде и грек Родофиникин – Грибоедов называл его «греческая бабушка» – нашли поддержку у императора и прислали требование о недопущении персидско-турецкого конфликта.

Свои

26 июля, в четверг, граф Эриванский прибыл к армии отдать приказ: открыть огонь по крепости. А его ждут.

Домовитые горожане поклонились русскому генералу, а комендант Хыртыса вручил шпагу и ключи от своего неприступного гнезда.

– Не пришлось услышать голос английских пушек, – сказал офицерам Паскевич, словно бы сожалея, и отдал честь. – С победой, господа!

В этот ранний час Грибоедов и Мальцов встретились в шатре переговоров с Мирзой Джафаром. Посланец шаха – само смирение. Грибоедов достал часы:

– Что-то небеса молчаливы.

– Хыртыс покорился, – сказал мирза Джафар. Губы в улыбке растягивает, а в глазах отчаяние.

– Крепость на неприступной вершине, численность гарнизона большая, пушки из Европы! – сказал Грибоедов.

– Они знают, сколько времени затратил граф Эриванский на крепость Ахалкалаки. Я видел штурм. Воевать с русскими – лишать свой народ сильных духом воинов.

Грибоедов предложил начать дипломатическую работу. Поправили некоторые неточности перевода в договоре персидской стороны.

Сделали короткий перерыв.

В той стороне, где крепость Хыртыс, – тишина. Грибоедов сказал мирзе Джафару доверительно:

– Я советовал графу принять от вашей милости ратификацию. Полномочия ваши недостаточны, но война, чума. Дороги опасны, и затягивать решение великого дела, сулящего блага нашему народу, непростительно.

Мирза Джафар предложил провести обмен ратификациями 29 июля.

Грибоедов согласился.

– В документах поставим 29-е, но я прошу провести церемонию вечером 28-го. Меня и Мальцова ждет дорога в Тифлис, и тотчас в Тегеран через Тебриз. В Тебризе я вручу ратификацию принцу Аббасу-мирзе.

Мирза Джафар обрадовался:

– Мне поручено сопровождать отпущенных из плена наших солдат и вельмож высших сословий в Персию.

– Вот и прекрасно! – Грибоедов пожал руку мирзе Джафару. – Ради безопасности предлагаю ехать с нами. Нас будет сопровождать сильный конвой с пушкой, и лошади будут отменные.

Переговоры закончились, и Грибоедов пригласил мирзу Джафара для беседы о делах государственных, стало быть, секретных.

Мальцов, получив свободное время, пошел на реку, устроился в тени огромных деревьев. Смотрел на город, на воду.

Почему-то перед глазами явился штабс-капитан, очень, видимо, молодой, с нежным румянцем на щеках. Вчера за ужином он сидел напротив Мальцова за другим столом и говорил что-то радостное своему товарищу: скорее всего, получил хорошее письмо. Эта радость, это нескрываемое перед сослуживцами счастье, – испугали Мальцова.

И вот оно! В той стороне, куда поздно вечером отправились офицеры, – тишина.

Тоска объяла сердце и душу. Не дай-то бог вчерашнее предчувствие пророческое. Нет! Если думать, так о своих. Свои: Грибоедов, Аделунг, Прасковья Николаевна. Прасковья Николаевна своя по дому. Свои по службе – это сама жизнь, а есть такие свои, как Соболевский, как Пушкин, как семья. Ивану Мальцову было 12, когда всем домом ездили во Флоренцию. За теплом, за целебным воздухом… Мама кашляла кровью, и отец взял в Италию врача Левенталя – московскую знаменитость. Из Москвы уехали осенью от холодов. Дом нашли на окраине Флоренции, где воздух как алмаз.

Свои – это свои. Мама, Анна Сергеевна, зиму пережила. Ее убила весна. Умерла 24 апреля.

Старшая среди детей Софья в нынешнем году вышла замуж. Ее муж – Степан Дмитриевич Нечаев. Обычный рязанский помещик, но человек известный. Нашел поле Куликово. Нашел место, где стоял шатер Мамая. О памятниках хлопочет.

Сестра Наталья моложе его на год, родилась в 1808-м, умерла в 23-м. Пятнадцати лет не было. Марии – восемнадцать. Слава Господу, благословил сестрицу здоровьем. Серж учится в университете. Ему пятнадцать. Знаток Античности…

Во Флоренции была с ними Саша – сестра по маме. Теперь ей 27 лет, замужем за действительным статским советником Валуевым. Чахотку Саша от мамы унаследовала. Ее брат и его брат, тоже Серж, умер девятилетним. В памяти не остался.

Батюшка, Сергей Акимович, тоже покинул белый свет. Ушел в том же году, что Наталья, в 23-м.

Наследником капиталов и фабрик отца и бабушки Иван Сергеевич стал на шестнадцатом году. Отец Ивана Сергеевича – кутила смолоду. В отставку из лейб-гвардии вышел корнетом! Участвовал в офицерских скачках. Души не чаял в рысаках. Играл по-крупному. Господи! Господи! Не проигрался. О лошадях даже статью напечатал «О пользе скачек». Женитьба спасла от разорения. Женился на княжне Мещерской. Анна Сергеевна вдова дворянина Ладыженского, а дедушка Илья Ладыженский – он умер в 1811 году – все свои богатства завещал милой внучке Сашеньке. Ей было 10 лет.

Смерть дедушки случилась удивительно ко времени. Сергей Акимович капиталы падчерицы вложил в расширение и переоборудование стекольных фабрик. Бабушка, Марья Васильевна, в наследство получила две фабрики, а сыновьям оставила 10. Братья Иван и Сергей Акимовичи поделили наследство по совести. Батюшка – купеческой жилки человек. Основал в 1811 году Курловскую стекольную фабрику в Касимовском уезде. Касимовский уезд на Рязанщине, а князья Мещерские потому и Мещерские, что их земли на Мещере. Вокруг Гусевского хрустального завода Сергей Акимович устроил несколько фабрик, вырабатывающих стекло. Тут и грянул 1812-й. Выкуривая Наполеона, партизаны и горожане сожгли Москву. В заново строящемся городе спрос на стекло огромный. Мальцовы разбогатели. За 1812 год на фабриках Ивана и Сергея Мальцовых было выработано: один миллион семьсот четыре тысячи шестьсот пятьдесят изделий из стекла и хрусталя. Через пять лет отец купил у младшего брата, Ивана, все его стекольные заводы во Владимирщине.

Иван Сергеевич всегда благодарно помнил, как отец во Флоренции брал его с собой к мастерам-стеклодувам. Возможно, хитрил: чаянно ли, нечаянно, но, показывая восторженному мальчику свои чудеса, творцы великолепного хрусталя демонстрировали свои секреты.

Теперь ящик с хрусталем с Гусевской фабрики ждет на Каспийском море Дадашева и казначея – как его там… посланного Грибоедовым доставить хрусталь в Тегеран.

– Барин! Ваше благородие!

За Иваном Сергеевичем прибежал солдат. В лагерь воротился граф Паскевич. Звали ужинать.

Иван Сергеевич смотрел на дальние, сияющие ярче солнца вершины хребта и на воду, безобразно клокочущую, прошибающую себе путь к морю.

Прибежал к шатру графа Эриванского, а там клики: «С победой!» Со своего места Иван Сергеевич смотрел на счастье отдающих жизни за победу. Его семья без войны, без пушек, потеряла происками хищного туберкулеза четверых из восьми. Из оставшихся двое больны. Пока ничья. Немилосердная.

Обмен ратификациями

Церемонию обмена ратификациями граф Паскевич Эриванский назначил на семь часов вечера 28 июля. До заходя солнца добрых полтора часа – время прохлады.

В ставке главнокомандующего был выстроен 42-й егерский полк и дивизион сводного уланского полка. У шатра графа Эриванского собрались офицеры Главной квартиры, генералитет. Все в парадной форме.

У Мальцова сжималось сердце от восторга. Он, последняя спица в колеснице Азиатского департамента, чуть ли не в центре церемонии. Граф Эриванский, полномочный министр, генералы, командующие дивизиями, заместитель начальника штаба, генерал-майор Муравьев – весь цвет Особого Кавказского корпуса. Мальцов стоял рядом с Муравьевым. Он знал этого вечно недовольного человека. Смотрящий тебе в лицо штабист заранее знает всю твою неправду. Вхожий в дом Прасковьи Николаевны Ахвердовой, а ныне муж (теперь уже муж) ее падчерицы Софьи, Муравьев один из немногих, кто до крайности не любит Грибоедова. Друг Муравьева, близкий родственник генерала Ермолова, Сергей Николаевич страстно влюблен в Нину Чавчавадзе. Муравьев так и эдак обхаживал Прасковью Николаевну, пытаясь устроить брак Ермолова с Ниной.

Мальцов приметил: Грибоедов обрадовался Муравьеву, когда они встретились в лагере Паскевича, а тот выказал откровенную неприязнь поэту.

Скорее всего, нелюбовь Муравьева к Грибоедову была ложной. Он почитал Грибоедова за столичного ходока за удовольствиями, был убежден: поэт не любит княжну. А вот Нина ухаживания Ермолова отвергла решительно и приняла предложение своего учителя музыки, как только он начал путаться в словах, не смея заговорить о сокровенном.

Теперь, разглядывая Муравьева, Мальцов пытался поймать его на предвзятости к столь замечательному человеку, как Александр Сергеевич.

Грянули трубные гласы, горы обмерли. И волна за волной покатилась величавая музыка, устилая звуками торжественное шествие посланца персидского шаха Мирзы Джафара. Он нес в руках покрытый золотой парчой ящик с договором о мире. Главнокомандующий Особым Кавказским корпусом и его свита приветствовали посланца шаха отданием чести и вошли в шатер. Посредине шатра стол. На столе ящик, обитый малиновым бархатом, такого же размера, как у Мирзы Джафара. Крышка украшена пятью золотыми орлами, а края – золотым позументом.

Граф Эриванский открыл русский ящик и показал посланцу лежащие на атласе внутренней обивки три свитка Туркманчайского договора. Все три – тончайший белый пергамент. На одном из свитков подпись императора России. На каждом подвешена на золотой бечеве государственная печать в золоченом футляре.

Обмен ратификациями был произведен.

Главнокомандующий русскими войсками и посланник шаха вышли из шатра и были встречены громовым «Ура!».

Трубы запели, грохнули барабаны, полк егерей и дивизион улан прошли перед совершившими историческое государственное действо церемониальным маршем.

Перед свадьбой

4 августа вечерний Тифлис встретил Грибоедова, Мальцова и мирзу Джафара.

– Успели на Преображение! – сказал Грибоедов Елизавете Алексеевне.

За ужином рассказывали об удивительных победах Ивана Федоровича. Обсудили вопрос о скорейшем убытии. Но прежде всего свадьба. Свадьба. Скорее всего, отъезд уже на другой день: в Тебризе предстоит передача ратификаций Аббасу-мирзе. Нина пока останется дома. Освоившись при дворе шаха, вникнув в дела посольские, можно будет съездить за супругой. Заодно обсудить с Паскевичем проблемы персидской политики.

Утро для Ивана Сергеевича получилось ранним. Разбудила нечаянная тревога: дом затопляет. Выскочил из постели и засмеялся. Спальню до потолка затопило солнце.

Снова лег, но увидел странное: его рука, потянувшаяся к лучу, дотягивалась до окон. Вспомнил слова Грибоедова о Преображении.

Смысл сказанного Александром Сергеевичем был скрыт обыденностью и простотой разговора. Но о сути его Мальцов догадался уже вчера: человек женившийся преображается в главу семейства. Однако за словами несколько уровней глубины. Гадать об этих глубинах пока что бессмысленно. К таким беседам привыкнуть надо.

Иван Сергеевич встал, оделся, вышел к завтраку. Грибоедова не было: уехал к невесте. Первого секретаря посольства ожидала работа и хлопоты по отбытию в Персию. Обедал одиноко. Александр Сергеевич у Ахвердовой. Карл работает и обедает в доме Ховенов.

Послеполуденная жара тяжкая. Мальцов взмок, будто в ливень угодил. Поменял белье, лег соснуть после обеда и пробудился утром, трясущийся от холода.

– Лихорадка? – спросил себя. – Гастрономическая, кажется…

Елизавета Алексеевна послала за врачом.

– Лихорадка, – согласился врач, – гастрическая – в обиходе желтая.

– Вот тебе и Преображение! – удивился Иван Сергеевич и вспомнил: – Завтра день Пимена Многоболезного, в Ближних пещерах.

Грибоедову сообщили о заболевшем. Нервничал. Лихорадка свалила молодого. Себя чувствовал пока что здоровым. Поехали с Ниной в гости к Ховенам.

У Романа Ивановича – Грибоедов называет гражданского губернатора Рейнгольдом Иоганном – их встретил радостно Аделунг. Пока хозяин дома распоряжался на кухне, повел дорогих гостей смотреть коллекции. На ковре во всю стену – женские украшения из серебра и полудрагоценных каменьев. Иные обручи для рук, для ног грубоваты, но тончайших работ множество. В другой гостиной, здесь уже на двух коврах, коллекция сабель, кинжалов и прочего оружия. Обед у Ховенов изысканный, но без особых фантазий: европейский. Говорили о Персии, о грузинах. Для Аделунга прямо-таки университет, но и Грибоедов открыл некоторые тонкости характеров народов Кавказа. Это пригодится в работе.

Грибоедов проводил Нину домой, сел в карету. Ночь, а воздух в карете раскаленный. Стало понятно: пылает он сам. Лихорадка.

Аделунг навестил начальника 10 августа. Все три дня Александр Сергеевич чувствовал себя безнадежно больным.

– А сегодня ничего, – сказал Грибоедов второму секретарю. Поднялся с постели и, опираясь на стену, на кресло, на рояль, открыл крышку.

Аделунг знал о пристрастии полномочного министра к музыке, но слушал его игру впервые.

Александр Сергеевич исполнял – свое.

«Птица феникс», – пришло на ум Аделунгу.

Подумал это про себя, а Мальцов, он тоже был в комнате, возразил вслух:

– Птица гамаюн.

Грибоедов играл, играл, а по гостиной порхали райские птицы: сирин, гамаюн, алконост, и птица феникс, и сирены Одиссея.

– Эта музыка никогда уже не повторится. Все сочинения Александра Сергеевича принадлежат мгновению, – сказал Мальцов.

– Иван Сергеевич! – жарко зашептал Аделунг. – Вы бы записывали музыку за нашим поэтом.

– Музыка – не мое. Играл, когда усаживали играть. – И улыбнулся Аделунгу: – Вот ведь! Нежданно-негаданно! Жалеешь, что чему-то учился спустя рукава.

С 11-го на 12 августа Грибоедов пережил мучительный приступ лихорадки. Ночь бессонная, лекарства чудо-врача Прибиля облегчения не приносят… К постели больного Прибиль прибыл спозаранок. Осмотрел, измерил температуру – высокая. Повздыхал.

– Англичане, есть слух, противоядие нашли. Вот только ближайший английский доктор в Тегеране.

Мальцов после трехдневного плавания с жгучего экватора на ледовую шапку Северного полюса – лихорадку превозмог.

После отбытия Прибиля принес министру к постели столик, чернила, перо, бумагу. Грибоедов написал записку Прасковье Николаевне: «Вы меня видели в начале моего припадка. Это был один из самых сильных и продолжался до сегодняшнего утра… Прошу Вас, скажите ей (Нине): мне было худо, но теперь много лучше, хотя я не могу еще выйти из комнаты. И поцелуйте ее очень нежно».

Александр Сергеевич не желал видеть Нину возле своей постели. Желтая лихорадка – царица заразы.

Увы! Нина записку у Прасковьи Николаевны забрала и тотчас приехала выхаживать суженого.

Поднявшись на крыльцо, изумилась: Александр Сергеевич за роялем.

Нину встретил Мальцов.

– Пока Александр Сергеевич в море музыки, обсудим, как нам его накормить. Жар спал, но появились боли в кишечнике.

– Я привезла гранатовый сок. Пусть повар приготовит кисель, да и сам сок очень полезный.

– Тогда и мне помогите. Не сказал бы, жажда мучит, но постоянно хочу пить. Хочу напиться до полного насыщения, или, как это сказать, – напоения.

– Пошлю записочку маме, пусть пришлет наш цинандали.

– Цинандали как раз для напоения! – засмеялся Мальцов. – Я хочу, чтобы в голове было, как утром в пять лет.

– Выпейте парного молока, и чтоб сразу из-под коровы.

– Ну уж нет! Со льда туда-сюда.

– Я привезла еще кошелку с гранатами. Гранаты спелые.

– Господи! Не знаю, чего хочу. Может, всего лишь воды колодезной. Нашей, с Мещеры.

– Вода Грузии с гор, чистотою не уступает алмазу.

– Наша еще как уступает! Иной раз торфом пахнет.

Вопросительно зазвенел колокольчик. Вернее, он собирался звенеть, но всего лишь напомнил о себе. В комнаты бесшумно прошел офицер канцелярии графа.

– Министр отдыхает?

– Ночью у Александра Сергеевича был жар. Утром сон тоже не идет, вы же слышите – играет.

– Мы любим, когда его превосходительство играет.

– Ващенко! Письмо от Ивана Федоровича? – спросил из зала Грибоедов.

– Так точно. И еще на два слова.

– Александр Сергеевич! А можно и мне? – Голос у Нины счастливый: суженый не пластом в кровати, за любимым роялем.

И рояль этот выдал бурю восторга.

Ващенко, истинный хохол, велик, тучен и, однако ж, опрятен. Форма сидит как на манекене, открыл дверь перед Ниной.

– Близко ко мне не подходите, – сказал Грибоедов.

– Александр Сергеевич! – Нина сложила ладони на груди. – Нам ведомо: желтая лихорадка – не пчела. Жалит издали. Но я приехала к вам и буду у вашей постели, пока не подыметесь.

Грибоедов встал, вышел из-за рояля, но рукою держался за крышку.

– Ващенко, подойдите ко мне. Прости, Нина. Василий Яковлевич ко мне на два слова.

– Я все понимаю. – И Нина вышла из зала.

Ващенко подал письмо:

– Словами его светлостью велено передать: «Вас едет навестить со своей миссис доктор сэр Джон Макниль».

– Макниль! – изумился Грибоедов. – Очень даже вовремя. Уж он-то знает, какой тайной обзавелась Англия, спасая от желтой гостьи.

Ващенко стоял смущенный: уходить или надо ждать, пока будет прочитано письмо? Грибоедов смущение истолковал иначе:

– Василий Яковлевич, вы передумали?

– Никак нет. – В голосе курьера испуг.

– Вот и замечательно. Я умышленно затягиваю наш отъезд в Персию. Все это ради пользы посольства. Потом поймете.

– Разрешите идти?

– С Богом!

Ващенко козырнул, исчез. Грибоедов вскрыл конверт, прочитал письмо и позвонил в колокольчик.

– Подайте чаю, – сказал прислуге.

Самовар подали тотчас. В столовой сели за большой стол. Мальцов и Нина с одной стороны, болящий – с другой. Расстояние через стол значительное.

– Думаю, так покойнее, – сказал Грибоедов и радостно улыбнулся: – У меня есть чем порадовать всех нас. Иван Федорович обвел-таки турок вокруг пальца.

– Ура! – тихонько сказал Мальцов.

– Вот именно! Ура – для узкого круга. – Грибоедов развел руками. – Наше «ура» турок не рассеяло и не развеяло. Вы помните, Иван Сергеевич, сколько верст от лагеря графа до крепости Ахалцихе?

– Сто шестьдесят, если двигаться по дороге через Ардачан.

– Верно. Однако по непроходимым лесам хребта Цихиджане – это всего шестьдесят верст. Иван Федорович послал бригаду гренадер пробивать дорогу пушкам. С войсками выступил 2-го, 3-го был у крепости, но Киос-пашу не опередил. Паша успел привести в Ахалцихе тридцать тысяч аскеров из своих сорока.

Мальцов ложечку уронил в чашку.

– Тридцать ли тысяч, сорок ли – у генерала Паскевича всего восемь тысяч. И тут все, что имеется: штыки, сабли.

– Иван Федорович имеет в запасе тысячу восемьсот солдат пехоты.

Мальцов смотрел в стол на серебряную ложку с вязью персидских букв.

– Иван Сергеевич, вам нравится? – спросила Нина. – Эти ложки подарил нам Роман Иванович Ховен. Они из его коллекции. Мы с Александром Сергеевичем возражали, но Ховен сказал: вязь – стихи Саади.

Мальцов опустил ложку в вазу с вареньем из смокв.

– Александр Сергеевич, такое варенье вас излечит. Смоквы любил Иисус Христос.

– Я уже чувствую прилив сил от прочитанного письма. Пятого августа под Ахалцихом произошла битва. Киос-паша послал на русскую пехоту конницу. Пеший русский солдат умеет противостоять конной лаве, но победу нам добыли уланы сводного полка и драгуны Нижегородского. Потери с обеих сторон очень большие.

Грибоедов поднялся, поднял чашечку.

– Роман Чавчавадзе, твой двоюродный брат, Нина, отличился. Он жив, здоров! Под ним убили лошадь. Турки его окружили, однако Роман сражался против многих самым счастливым образом. Наши драгуны успели, выручили.

– Ура! – крикнул во все легкие Мальцов.

«Ура» Нины прямо-таки сияло.

– Ура! – сказал Грибоедов согласно, но без радости.

Подарки к свадьбе

После чаепития перешли в гостиную. Мальцов все еще оставался с женихом и невестой. Осенило: посторонних нет, самое время поднести свой свадебный подарок. Просил Нину задержаться всего на полминуты. Принес холст.

– Франсиско де Сурбаран. Самое искреннее изображение.

Поставил картину на рояль, прислонив к поднятой крышке.

– Дева Мария? – спросила Нина и уж очень хорошо засмеялась. – Она! Только не Дева – девочка.

– «Ангели, вхождение Пречистыя зряще, удивишася, како Дева вниде во святая святых». – Александр Сергеевич осенил себя крестным знамением.

– Сурбаран назвал свою картину «Отрочество Марии», – сказал Мальцов. – Список с оригинала неизвестного студента Петербургской академии художеств. Мы с Соболевским купили холст на выставке у перекупщика. Позже я ходил в Эрмитаж, сравнивал – копия добросовестная.

– Замечательная картина! – сказал Грибоедов.

Мальцов покраснел.

– Копия… Подлинник Сурбарана датирован 1660 годом! Нынешние рафаэли пьяных попов увековечивают.

– Я благодарна за подарок! – Нина прижала руки к груди. – Ах, мне бы так молиться!

– В юной Марии все искренне, – сказал Грибоедов. – Краски художников могут творить недоступное слову. А впрочем…

– Вы о Пушкине? – спросил Мальцов.

– О Пушкине. Друг мой, почитайте один на один со свечой «Бориса Годунова»!

Тренькнул звонок. Вошел дежурный офицер канцелярии.

– Леди Элизабет Макнил.

– Подарок судьбы! – шепнул Грибоедов. – Гаремный доктор о нас осведомлен не хуже нашего.

Полномочному министру о сэре докторе доложили в день возвращения из армии. Столь необходимый гаремам Тегерана целитель прибыл в Тифлис в начале августа проводить супругу в Лондон, но по какой-то надобности оба ждут Грибоедова.

Будучи несколько лет тому назад в Тегеране, в Тебризе, Грибоедов встречался с доктором, сэром Джоном. В ту пору доктор уже имел прозвище гаремного, ибо был вхож во все сановные дома Тегерана. Человек, ведающий о самых сокровенных секретах вельмож и главы престола, он слыл хранителем паутины интриг – и прежних памятных, и тех, которые только замышлялись. А человек был удивительно открытый, почитающий русских более своими, нежели всю эту восточно-эллинскую общность.

Леди Элизабет Макнил, урожденная Вильсон, приветствовала княжну на прекрасном грузинском языке. С мужчинами поздоровалась на французском, видимо знала: Грибоедов с русскими и даже с невестой говорит по-французски. И еще сказала что-то очень веселое, озорное. По-шотландски.

– Здесь мы Великобритания, английская корона, а в родной Шотландии наши рыцари предпочитают носить юбки и между собой изъясняются на языке, понятном в пределах собственного двора.

– И у нас тоже! – поддержал леди Элизабет Мальцов. – Считается, Россия говорит по-русски. Мои фабрики хрусталя и стекла в Мещере, на земле Великого княжества Владимирского. Слова-то, конечно, русские, но все говорят на «о». «Косатка Онфиса, корову поить-доить пора. Пора-пора, и со двора пора».

– Отец моего доктора – сэр Джон МакНейл – одно имя с моим мужем – лендлорд островов Колонсей и Оронсей. На Колонсее, а он много больше Оронсея, в год моего рождения, – леди улыбнулась, – сама я родилась в Эдинбурге, где о ту пору проживало 718 человек, с детьми и старцами. Язык островитян отличался от шотландского множеством слов неупотребляемых, кроме как на Колонсее и на Оронсее.

– Успокойте нас, дорогая Элизабет! Как себя чувствует сэр Макнил? – Вопрос Грибоедова был одним из обязательных в дипломатии.

– Сэр Джон – доктор. Он должен врачевать пациентов уже своим видом отличного здоровяка. – Леди поднялась, поклонилась. – Простите меня. Суета с дорожными делами не оставляла времени. Вопрос о предоставлении лошадей решен наконец, и я тотчас явилась. Осмелилась.

– Помилуйте! – вскинул обе руки Грибоедов. – Дорогая Элизабет, и вы, и Джон – люди одного с нами дела. Мы ближе родственников, тем более встретившись на столь далекой чужбине.

– Благодарю! Благодарю! – улыбалась леди Элизабет. – Милая княжна, вы всеми любимая в этом городе. У вас скоро самый жданный для женщины день. Венчание. Вот я и позволила себе явиться для личного знакомства.

Достала из невесомой сумочки что-то голубое, нежное. Это голубое и нежное из рук леди Элизабет легло в ладони княжны Нины.

– Всего лишь ларец для драгоценностей.

– Ничего себе «всего лишь»! – ахнул Мальцов.

– Одно из подношений гарема Фетх-Али-шаха, – без особой радости улыбнулась леди Элизабет. – Отец моего мужа лорд, но владел он землей с урожаями «дожить бы до будущего». Владеть в Шотландии крестьянами – быть с народом в добром согласии и единстве, но едины народ и лорд прежде всего в нищенстве.

– Ваш муж врачует самого шаха! – простодушно удивился Мальцов.

– Потому-то я и смогла подарить дорогой княжне к ее чудесному празднику бирюзу столь редкого цвета. Мой муж – третий сын лендлорда. Этим все сказано. Сэр Джон получил диплом доктора Эдинбургского университета в 19 лет. Работу нашел через два года. Господь послал его отцу случайное знакомство с мистером Форбсом из Кингерлока. Он оказался соседом и к тому же директором Ост-Индской компании. Однако на пароход до Бомбея пришлось взять в долг 200 фунтов. Но все от Господа. Благоденствуем.

Леди коснулась глаз платочком.

– Вы – в Лондон, а мы – в Тегеран, – сказала Нина, поддерживая разговор.

– Привыкнете! – оживилась леди Элизабет. – В Тегеране я представляю себя смотрящей в стекло, за которым то бабочки преудивительных расцветок, а то и террариум, где что ни змея – с колокольчиком.

– С колокольчиком одна только гремучая! – сказал Мальцов.

– Так оно и есть, – рассмеялась леди. – Гремучая одна, а в Иране сразу все.

– Господи! – удивилась Нина.

Леди засмеялась еще радостнее.

– Они же за стеклом! Они для нас – театр. Так и принимайте свою жизнь в стране «Тысячи и одной ночи». Театр и сказка.

По знаку Грибоедова подали шампанское, к шампанскому ананасы.

– Пить за будущую свадьбу возбраняется: сглаз.

Выпили за здоровье жениха и невесты. За дальнюю дорогу. Дальняя дорога предстояла каждому из них.

Леди Элизабет принялась прощаться, но Мальцов наполнил бокалы в третий раз.

– Без третьей, да на посошок, никак невозможно. За многое надо бы, но выпьем, господа, за хрустальные звоны. За наши, русские. За Мещеру! Они как с гуся вода.

Чокнулись, а звоны никакие.

– Шампанское гасит! – сказал Мальцов и ударил пустым бокалом о пустой.

Звоны просыпались так по-детски, чисто. Лицо леди Элизабет просияло, а в глазах слезы непроливающиеся. Расцеловала невесту.

– Княжна Нина, умоляю вас! Будьте счастливы за господином министром!

И – пырх! Была и нет.

Смотрели на изумительно-голубую шкатулку. Крошечную. С детский кулачок. Скорее всего, предназначенную для знаменитого на весь мир алмаза, для изумруда, единственного и неповторимого, для пленительной жемчужины.

Молчали. Нина заплакала.

– Я о леди Элизабет. Ее слезы не были слезами счастья.

И опять молчали. Тогда сказал свое слово Грибоедов:

– Венчание в среду, 22 августа.

Нина вспыхнула и тотчас побледнела: Мальцов сделал движение поддержать. Остановила взглядом.

– Иван Сергеевич, посмотрите в святцах, какой это день.

– Кажется, мученицы Анфусы.

– Ах, Господи! 22 августа день иконы Грузинской Богоматери, – вспомнила Нина.

Удивились. Поэт и министр назвал дату венчания по наитию, а день оказался святым для христиан всей Грузии.

Борьба за доктора

Через день Аделунг уже работал с Мальцовым. Мальцов лихорадку переборол. Обедали в доме графа Эриванского. Грибоедов тоже садился за стол, однако к пище не притрагивался. В эти дни он писал Ахвердовой: «Скажите Нине: мне было худо, но теперь много лучше, хотя я не могу еще выйти из комнаты».

14-го улучшение произошло, и Александр Сергеевич объявил своим секретарям:

– Едем в Персию через пять-шесть дней.

Оставшись наедине с Карлом, Мальцов спросил с недоумением:

– Неужто он и со свадьбой успеет?

Аделунг промолчал. Грибоедов выздоравливал, но приступы лихорадки не прекращались. В доме Елизаветы Алексеевны появилась Нина. Александра Сергеевича застала в жестоком жару. С постели больной даже не поднимался, но теперь у него была нянька.

Назначения доктора Прибиля, тифлисской знаменитости, Грибоедову не помогли. Паузы между приступами превращались в непредсказуемое. Часы можно было сверять по обязательности приступа, а очередного приступа нет. Больной совершенно здоров.

17 августа болезнь снова отступила, и полномочный министр написал два письма Родофиникину.

В первом просил утвердить в должности переводчика посольства сотрудника канцелярии Паскевича Василия Яковлевича Ващенко. Во втором сообщил о своей болезни, о болезни Мальцова. Убеждал: превозмогать желтую лихорадку без медицинской помощи недопустимо.

«Ваше Превосходительство, – писал Грибоедов, – в бытность мою в С.-Петербурге сами полагали назначение врача при Миссии необходимым; но при составлении штатов сие частью было упущено, по скорому отъезду из столицы Его Сиятельства господина вице-канцлера… Отдаваться российским чиновникам в Персии в руки английских врачей совершенно неприлично. Они… по большей части отказываются от платы за пользование, а сие налагает на российских чиновников некоторый род одолжения без всякой возможности быть им иначе полезными.

Надлежит присовокупить, что в политическом отношении учреждение врача при Миссии было бы весьма полезно для большего сближения с самими персиянами, которые не чуждаются пособий европейских докторов и открывают им вход во внутренность семейств и даже гаремов своих, впрочем, ни для кого не доступных. – Во всех восточных государствах англичане сим способом приобрели себе решительное влияние; стоит только припомнить себе начало Гюзератской компании, которая одному из своих врачей, счастливо вылечившему некоторого из соседних индостанских державцев, обязана была уступкою в ее пользу значительных владений, которые потом, постепенно возрастая, в наше время доставили Англии владычество над всею Восточною Индиею. – Еще ныне в самой Персии ирландец г. Кормик, лейб-медик Аббаса-мирзы, решительно владеет умом его и всеми намерениями. Г. Макнил в Тегеране тем же кредитом пользуется во дворце самого Шаха. Он теперь несколько дней находится в Тифлисе, и я, в частных с ним разговорах, изумлялся глубоким познаниям этого человека о малейших интересах и соотношениях того государства, в котором он уже несколько лет пребывает в качестве доктора Английской миссии и придворного врача Его Величества шаха. – Смело могу уведомить Ваше Превосходительство, что никакой дипломат не может достигнуть сего обыкновенными путями без вспомогательных средств той полезной науки, которая г. Макнилю повсюду в Персии доставила вход беспрепятственный…»

Полномочный министр снова настойчиво поднимал вопрос о назначении в штат посольства доктора. Предлагал прислать в Тегеран Александра Казимировича Семашко. Семашко доктор опытный, в Астрахани он отбывает ссылку, но служба в Персии тоже не медовая.

Все дни перед свадьбой Мальцов был вне себя от исключительного внимания великого человека. Ивана Сергеевича Мальцова и Петра Демьяновича Завелейского Грибоедов просил быть его свидетелями на свадьбе. Тифлис этой свадьбой жил. Весь город приготовлял себя к счастливому для Грузии и для русских событию.

В годы бесшабашных дурачеств с Соболевским Мальцов непрестанно зубоскалил. И вдруг – почесть, преображающая молодого чиновника из человека, живущего в свое время, в личность историческую. А тут пришло от Паскевича «Отношение». Это был доклад министру иностранных дел графу Нессельроде о передаче статскому советнику Грибоедову полномочий для решения всех вопросов, какие может поставить жизнь перед послом в Персии. Паскевич также просил Александра Сергеевича написать письмо Нессельроде о поездке в действующую армию, о переговорах с Мирзой Джафаром, о принятии ратификации договора, подписанного шахом.

В понедельник, 20 августа, Александр Сергеевич отправит в Петербург свое первое письмо министру иностранных дел, а уже 5 сентября им будет получена депеша от Нессельроде, в которой от имени императора Николая он поздравит Грибоедова «с дебютом министерской переписки».

Гаремный доктор

Паскевич прислал курьера: «9 августа четыре лагеря с мощными бастионами, заслонявшие на северных высотах подступы к крепости Ахалцихе, – уничтожены. Пятьсот турецких солдат сдались в плен. Пятьсот наших солдат сложили головы. Пало 30 офицеров, генерал Корольков. Подготовку к штурму Ахалциха начали тотчас».

Мальцов смотрел на Грибоедова с тревогой.

– Численностью турецкие войска превосходят корпус графа раза в три, в четыре.

– Не впервой. – В голосе Грибоедова спокойствие. – А вот у меня – очередной приступ.

Утром Нина не позволила Александру Сергеевичу расстаться с постелью, но – визитер! Навестить болящего приехал мистер Джон Макнил.

Мальцов к этой встрече готовился. Добыл в канцелярии сведения и о самом докторе, и о его жене.

Леди Элизабет оказалась старше Джона на три года. Родилась в 92-м в Эдинбурге. Семейство Вильсон – шотландские богачи со связями… Первая жена Макнила, Инес Робинсон, умерла в Бомбее. Доконало юную женщину, восемнадцати лет от роду, плавание, длившееся четыре месяца. Молодая семья отправилась в плавание 4 мая 1816 года. Умерла Инес 5 ноября.

Овдовевшего доктора Ост-Индская компания отправила на фронт. Четыре года мистер Джон сражался с туземцами, вел удачные переговоры с вождями бхилов. Уговорил арабских наемников сдать без боя Султанпур. Участвовал в изгнании пиратов с побережья океана. С шестью смельчаками отворил ворота крепости Конкан.

Мальцова поразила самооценка жизни и деятельности гаремного доктора: «Из пятидесяти месяцев службы сорок в поле (стало быть, на войне) и десять на больничных койках».

На четвертом году службы Ост-Индской компании, Макнил получал 500 фунтов жалованья в год. В 1820-м отправлен из Индии в Персию, в штат английской миссии. Год в дипломатах, а в августе 1821-го отбыл в Англию.

В Эдинбурге женился на Элизабет и в том же 22-м году отправлен в Персию через Кронштадт.

В Персии чрезвычайный оппонент Англии – Россия. Русских надо знать, и прежде всего с изнанки. Побитый Наполеон, поверженное на Сенатской площади дворянство, царствующий дом России – собственность немцев. И возможно, как протест, иные из русских дворян – братья наитайнейшего шотландского масонства. Грибоедова Макнил знал по Тебризу. Симпатизировал ровеснику.

В настоящее время мистер Джон Макнил, продолжая служить Ост-Индской компании, заместитель посла в Персии.

Досье отслеживало и личную жизнь дипломата. Три года тому назад в Шотландии умерла старшая дочь Макниля. В 1826 году Бог взял вторую дочь, от Элизабет, но дал третьего ребенка, опять девочку.

Мальцов, знакомясь с делом Макниля, подосадовал: ничего не знал о жизни Элизабет, когда она сделала визит княжне.

Теперь, слушая английского дипломата, Иван Сергеевич ликовал: он знал об этом человеке многое. Совсем иной разговор, нежели с леди.

Грибоедов и Макнил после приветствий обсудили проблемы восьмого курура. Потом шампанское, ананасы. О делах говорили как бы между прочим. Но было понятно, что Грибоедов довел до сведения англичан главное: русская миссия при шахе задерживается в Тифлисе по одной причине – восьмой курур не выплачен. Для Мальцова дипломатическая хватка его начальника – восторг! Шах узнает от англичан причину отсутствия русской миссии в Тегеране. Мальцов видел: Макнил встревожен бескровным лицом Грибоедова. Александр Сергеевич уловил тревогу шотландца.

– Я был на границе с Турцией, чуму окуриваниями остановили, а вот против желтой лихорадки наши доктора бессильны.

– В Англии противоядие найдено, – сказал доктор Джон. – Хина.

– Хина? Что это такое?

– Желтый порошок. Чудовищно горький. Но малярию смиряет безотказно.

Шампанского было вволю, но Грибоедов угостил гостя и цимлянским. Открыл англичанину грузинские вина. Мистер Джон заговорил с Мальцовым вежливости ради, а тот ловко беседу о красотах Кавказа свернул на быт персиян. Интересовался, в цене ли у персидских вельмож венецианское стекло. Есть ли в домах хрусталь. Гаремный доктор, отвечая на вопросы Мальцова, невольно пустился в рассказы о высшем сословии персов. И тут Грибоедов сказал:

– Наш первый секретарь господин Мальцов молод, но хрусталь его фабрики рассыпает звоны по всей России. А теперь посмотрите на меня: перед вами человек, который выпустил на волю злобную птицу.

– Для Аллаяр-хана деньги шаха – его собственные. – Мистер Джон усмехнулся. – Вот только Аллаяр-хан никогда не был птицей. Он из породы гадов, жалящих насмерть.

– А противоядие существует? – спросил Мальцов, понимая, что его начальник такого вопроса не задаст.

– Сама жизнь – противоядие. – И господин Джон вдруг повеселел. – А вы знаете, что жить в Персии меня учила Шотландия? В последний приезд на родину я пошел ловить рыбу, но море разволновалось. От шторма пришлось спрятаться в бухте крошечного острова и даже заночевать в рыбацкой хижине. На сон грядущий рыбачка, совсем даже не бабушка, рассказывала детям сказки. Запомнилось о сапожниках, горбунах Билли и Томе. Отправил умный Билли простака Тома в горы, давши ему посох пастуха: «Приведи белую овцу». Том попал в туман и очутился в незнакомой долине. В этой долине учились сражаться эльфы. Всадники были крошечные, и подъехал к Тому рыцарь в сияющих латах. Спросил: «Том, хочешь быть одним из нас в эту ночь?» «Хочу», – сказал Том. «Тогда сослужи мне, королю эльфов, службу. Встанешь у входа в долину и у всех отрядов примешь пароль: понедельник, вторник, среда, четверг, пятница, суббота». Том службу сослужил и вернулся домой без белой овцы, но и без горба. На другой день отправился к эльфам сам Билли. Он тоже сослужил эльфам службу, однако, будучи умным, сделал замечание королю: «В пароле упущено воскресенье».

И был гром, молнии. Эльфы выкинули из своего царства умника Билли за руки, за ноги и к тому же прицепили горб Тома. Ибо эльфы – темная сила. Воскресение Христа для них бич, конец их царству тьмы.

– Быть с тьмою тьмой? – Мальцов уж так горячо воскликнул, что Грибоедов и Макнил улыбнулись.

Хребты у нас высокие

Оба письма в департамент Александр Сергеевич прочитал Мальцову.

– Если Родофиникин письмо о необходимости доктора при посольстве передаст графу Нессельроде, Семашко в Тегеран пришлют.

Грибоедов посмотрел на Мальцова вопросительно, а сказал уверенно:

– Передаст.

– Родофиникину, видимо, донесли: Грибоедов величает директора департамента «греческой бабушкой».

– Мало ли какое слово слетит с досады! – Грибоедов махнул рукой. – Было дело, свиньей назвал, ибо сей господин по-свински обошелся с замечательным человеком.

И отправил Мальцова в канцелярию Паскевича: нет ли срочных приказаний.

Их не было. Из канцелярии, прогулки ради, зашел в лавку, купил гранатовый сок и на обратной дороге сел в аллее на скамью, поглядеть на синее небо, на горы. Господин, мелкая чиновная сошка, совершенно никакой, попросил разрешения сесть: места для десятерых.

– Извольте! – сказал Мальцов, занятый своими мыслями.

А человек вдруг сказал:

– Хребты у нас высокие… У меня письмо для вашей милости. Прочтите тотчас.

Иван Сергеевич похолодел: неведомая жизнь, которая коснулась его в Петербурге, подает весть о себе: «Хребты у нас высокие».

Принял бумагу, свернутую хитрым конвертом. Прочитал: некто просил подтвердить о легкомысленности Грибоедова. Затеявши свадьбу, манкирует приказом императора быть как можно скорее в Тегеране.

– Где и когда передать ответ? – спросил Мальцов, не решаясь посмотреть на человека.

«Неужто у Нессельроде свои особые службы?» Граф, напутствуя Мальцова, просил быть внимательным к людям, окружающим Грибоедова, и к делам его, особенно личного характера.

– Ответить необходимо тотчас. Устно.

– Выплата восьмого курура – главная причина задержки миссии с отъездом из Тифлиса. А еще жестокая желтая лихорадка. Для министра она протекает тяжело. Опасна для жизни. И все-таки лихорадка дело второстепенное.

Иван Сергеевич складывал письмо, чтобы убрать. Рука господина решительно взяла лист. Вспыхнула спичка. Вспыхнула бумага. Через мгновение Мальцов остался наедине с хребтами гор и небом. По спине гулял холодок ужаса. У Родофиникина свои соглядатаи: доносят о Грибоедове, и о нем, о Мальцове. Может быть, тот же Карл Аделунг. Он ведь такой преданный великому автору «Горя от ума», а в дела Грибоедова-дипломата прямо-таки влюблен.

– Так ведь и я предан, – сказал себе Мальцов и поймал себя на слове «предан». Оказывается, это возможно, быть безотчетно преданным, предавая. Да, в своем отчете он защитил министра от глупейших наветов, и все-таки.

– Тень! – обозвал себя.

Сердце застучало, застучало. Захотелось, чтобы на этот стук открылась Мещера.

– Где ты, Соболевский? Вспомнил эпиграмму на Кетчера:

Вот он, любитель пира,

Знаток шампанских вин, –

Перепел он нам Шекспира

На язык родных осин.

Язвили, но любя. Поспешил к Грибоедову. Шел быстро, но казалось, от дерева к дереву за ним идут. Оглянулся… красивая, покойная аллея. И представил стоящего за платаном крошечного Нессельроде. Мартышка, а власти как у слона. Усмехнулся: хребты у нас высокие.

Историческая победа

20 августа от Паскевича пришло «Отношение», датированное 13 августа. Граф Эриванский доложил министру иностранных дел графу Нессельроде о передаче статскому советнику Грибоедову полномочий для решения всех вопросов, какие может поставить жизнь перед послом в Персии. Паскевич просил Александра Сергеевича написать письмо министру Нессельроде, сообщив о своей поездке в действующую армию.

Видимо, и до главнокомандующего дошли слухи из Петербурга о развенчании Грибоедова начальником Азиатского департамента Родофиникиным и его сыновьями. От поэта в должности дипломата никакой пользы императору. Министра миссии ждет в Тегеране шах, государь ждет решительных действий своего посла, а стихоплет наслаждается красотами Кавказа и праздной жизнью Тифлиса.

Письмо Грибоедова, который был в армии во время штурма турецких крепостей, вел переговоры с посланником шаха Мирзой Джафаром о выплате восьмого курура, являло собой большую фигу злопыхателю Родофиникину. Талантливый поэт и в дипломатии был талантлив и мудр. Совершил ратификацию мирного договора в лагере Паскевича с посланником шаха, оставив за собой право вручить свою, русскую, в Тебризе наследному принцу Аббасу-мирзе. Этот акт, благодаря особой торжественности, получит большой вес среди персов. Грибоедов обещал министру Нессельроде отговорить Аббаса-мирзу от поездки в Петербург к императору, отложив визит «до более благополучного случая».

О победе Паскевича в Тифлисе еще не знали. Штурм крепости Ахалцихе граф Эриванский начал в праздник Успения Богородицы, 15 августа.

После жестокого обстрела стен и города, в 3 часа пополудни русские войска пошли на приступ. Сражение длилось остаток дня и всю ночь. От турок город был очищен утром 16-го, но 4 тысячи храбрейших заперлись в цитадели.

Паскевич прекратил боевые действия, и командующий турецким корпусом Киос Магомед-паша прислал парламентера. Граф согласился отпустить пашу и остатки его корпуса с миром, но без пушек, ружей и знамен.

Киос Магомед-паша, спасая своих аскеров и себя, прислал ключи от цитадели.

В 8 часов утра Грузинский гренадерский полк под звуки марша вступил в оставленную твердыню. Над цитаделью подняли Георгиевское знамя.

Победа историческая. За 250 лет турецкого всевластия Ахалцих не изведал ни единого поражения. И вот пришли русские.

Вызолоченная луна с минарета великолепной мечети Ахмед-паши, ее основателя, сбитая русским ядром, лежала на земле – трофей победителей.

Эта мечеть – слава Турции, владычествующей на просторах древней Византии, была освящена в храм Успения Пресвятой Богородицы (власти современной Грузии вернули памятник истории мусульманам. Православный храм снова стал мечетью).

Штурм Ахалцихе получился кровавым. Пало две тысячи турецких аскеров и три тысячи жителей города. Россия заплатила за победу смертью шестисот солдат, офицеры потеряли шестьдесят двух товарищей убитыми и ранеными. Погиб генерал Бородин.

– Мир к нашей свадьбе! – обрадовалась княжна Нина.

А жениха валили с ног новые приступы лихорадки.

21-го, во вторник, Грибоедов лежал в постели. Больного навестили Завелейский и Мальцов – Александр Сергеевич только что сменил белье.

– Рубаху хоть выжимай, – сказал он своим свидетелям. – Однако, мне легче. Завтра свадьба. А вы, Мальцов, будьте готовы к дальней дороге. Дней через 5–6 – в путь. И скажите мне, что там с Аделунгом?

– Простудил зубы. – Мальцов сказал правду. – Лицо у Карла распухло, на люди не показывается.

– Нашел время болеть! – рассердился министр. – Иван Сергеевич, передайте Карлу: на выздоровление даю пять дней.

– Поберечься бы вам, Александр Сергеевич, – робко попросил Завелейский.

– Бог побережет, а мы люди служивые. Нас ждут и в Тебризе, и в Тегеране.

Венчание

В среду, 22 августа 1828 года, в праздник Грузинской иконы Богоматери, в Сионском соборе Тифлиса венчались раб Божий Александр и раба Божия Нина. Дворянин Владимирской земли и грузинская княжна.

Карл Аделунг писал отцу в те дни: «Весь Тифлис проявляет живейшее сочувствие к этому союзу: он любим и уважаем всеми без исключения, она же очень милое, доброе создание, почти ребенок, так как ей исполнилось 16 лет». Народ Тифлиса и офицеры русской армии венчание Грибоедова и Чавчавадзе приняли за символ. Венчались Россия и Грузия.

Был вечер. А вечерами на Александра Сергеевича накатывали приступы лихорадки.

Уже в соборе, на какое-то мгновение, их оставили наедине. Нина взяла Александра Сергеевича за голову и коснулась губами лба.

– У вас жар!

– Приступ, – признался Александр Сергеевич. – Я не упаду. Собор – великолепие. На века.

Приглашенных было немного – пятьдесят персон. Родственники и самые близкие люди.

Хоры, радуя людей и ангелов, раздвигали стены собора, а купол подымали выше, выше.

– Стены удержат купол? – спросил Александр Сергеевич.

– Удержат. – Вопроса Нина не поняла.

А он не чувствовал ног. Лихорадка умеет делать все огромным. Служба величавая, неспешная. Ему дали кольцо, и он подумал: не уронить бы.

Священник совершал обряд, а жених через очки смотрел на кольцо под носком правой ноги батюшки. Нагнуться? Рухнешь, свалишь батюшку.

Согнул колени. Исчез. Кольцо в руке. Упавшее кольцо предвещает что-то не очень доброе. Но ведь обошлось. Кольцо на пальчике Нины – заветное соединение свершилось.

Радостное лицо Мальцова. Поцелуй Прасковьи Николаевны. Ласковые слова, пышные приветствия.

«Они – облако счастья!» – подумал Грибоедов о приглашенных на венчание.

Из собора в дом, снятый для праздников, для жизни с женой. Все, кто был в соборе, приглашены на ужин, превращавший среду в праздничный день.

Медовые дни

Первый день супружеской жизни Александра Грибоедова и Нины Чавчавадзе для Тифлиса стал днем историческим.

23 августа по календарю Российской империи отдание праздника Успения Богородицы, и в этот день от главнокомандующего Паскевича в город прибыли трофеи, взятые в крепости Ахалцихе. Более всего народ дивился позлащенной луне с мечети Ахмед-паши.

В свой первый день медового месяца Грибоедову не пришлось забыть, что он полномочный министр. Превозмогая болезнь, начал утро писанием писем государственного значения. Сообщил графу Паскевичу о выплате Персией восьмого курура. Деньги собраны. 250 тысяч туманов уже высланы, и, видимо, 17 августа их уже доставили в Хой. Еще 100 тысяч туманов подлежат уплате до 15 октября. Если шах и персидское правительство не смогут совершить выплату самостоятельно, гарантию расчета берет на себя английский министр.

Остальные 150 тысяч полномочный министр получит драгоценными камнями, оцененными в 200 тысяч туманов.

Далее шли предложения:

«Русские войска будут продолжать оккупацию территории Хоя, если Ваше Сиятельство найдет это нужным. В случае, если персидское правительство не реализует платеж этих 150 тысяч туманов, драгоценные камни останутся в полной собственности нашего правительства…

Одно соображение чисто местного характера. Персия в состоянии снабдить нас 10 тысячами хальваров пшеницы, (1 хальвар = 300 кг), по цене Тебризского рынка, взамен части драгоценных камней, если последует согласие с нашей стороны. Я слышал, что армянским семьям, переселившимся к нам, не хватает средств существования к предстоящей зиме. Более того, снабжение провиантом войск, которое так сильно беспокоит Ваше Сиятельство, получит подкрепление, достаточно существенное, благодаря этой мере».

Второе письмо частично было написано по-русски. Грибоедов сообщал графу Ивану Федоровичу о тяжелой болезни своей и Мальцова, о вступлении в брак с Ниной Чавчавадзе. Поздравлял со взятием Ахалциха, жалел погибшего командира Ширванского полка А.И. Бородина.

(Кстати, о браке. Во времена царской России брак не был частным делом. Даже высокие начальники испрашивали разрешение на брак у своего руководства, и прежде всего у царя. Браки купеческие совершались с разрешения купеческих гильдий.)

Грибоедов венчался с княжной Чавчавадзе самочинно. Разрешение на союз с любимой женщиной он получил уже задним числом.

Конец дня Грибоедов провел в постели. Болезнь не миловала.

На следующий день, в пятницу, Грибоедов дал торжественный обед в честь своего бракосочетания. Приглашено было сто персон.

После обеда, в 6 вечера, начались танцы.

В очередном отчете отцу о своей жизни при великом Грибоедове Карл Аделунг писал с восторгом и горечью: «…все было, как мне передавали, блестяще. К сожалению, я не мог быть, мое распухшее лицо не позволяло мне показаться в обществе».

А Мальцов на свадебном балу министра танцевал с его Ниной. Тут-то и стало Ивану Сергеевичу празднично. Все смотрели на суженую знаменитого в Грузии человека, и по молве, и по значительной государственной службе. Стало быть, не одной Нине, но и ему, первому секретарю миссии и славному танцору, доставалось восхищенных взоров. Танец получился «очень даже». Пролетая по зале, Иван Сергеевич слышал, как Прасковья Николаевна говорила губернатору Сипягину:

– Пленительна моя голубка.

Бал

В воскресенье, 26 августа, Грибоедову пришлось сказаться здоровым. Военный губернатор Тифлиса Сипягин подарил молодоженам бал. Обед для Тифлиса получился памятным. В 8 вечера зажгли фейерверк. Полыхнуло радостно, да одна ракета упала среди дам. Прошел дождь – видимо, отсырела. На фейерверк любовались из окон. Бал открыли губернатор Сипягин и Нина. Полонезом. Танцующий человек, да в полонезе, – воплощенная радость.

Мальцов снова удостоился чести танцевать с супругой министра. Нина в танце была легка по-ангельски. Ангелы, скорее всего, не танцуют, но летают. А Нина пола ножками не касалась – так чудилось Ивану Сергеевичу. Грибоедов после их танца сказал Мальцову:

– Как жаль, что у персов не заведены танцы. От такого танцора, как вы, было бы много пользы. – И засмеялся. – Может быть, в Европе придется послужить императору.

О Нине, о бале у губернатора Аделунг писал отцу: «Она в этот вечер была восхитительна и могла бы быть признана красавицей даже в Петербурге. Она несколько похожа на мадам Потенполь, но гораздо красивее».

Танцевали до часу ночи. Все были в восторге от грузинского танца.

Из особых гостей на губернаторском приеме был мудштехид – глава шиитов Персии. Он перешел на сторону русского царя в Тебризе. И теперь возглавил шиитов всего русского Кавказа. На балу он был в персидском халате, в золоте и бриллиантах. Носил саблю. На шее у него Андреевская лента с портретом императора России. Вокруг портрета великолепные бриллианты. Вино шиитам пить запрещено, но мудштехид пил себе вволю, называя шампанское и коньяки – щербетом.

Вернувшись домой, Нина остановила Александра Сергеевича у картины «Отрочество Марии».

– Ах, мне бы так молиться! – И в глазах Нины заблистали слезы.

– В юной Марии все искренне, – сказал Грибоедов. – Краски художников могут одаривать зрителя таинством, недоступным слову. А впрочем, у слова своя сила и нечто.

– Вы о Пушкине! – воскликнула Нина.

– Мы почитаем Александра Сергеевича при одной свече. «Бориса Годунова».

Праздник для двоих получился праздником для всего Тифлиса, но Аделунг писал отцу: «Бедный Грибоедов… опять страдал лихорадкой. Особенно позавчера, когда он целый день провел в постели. Естественно, это нас задерживает, и отъезд не может быть назначен. Сегодня, когда должен был опять быть припадок, он был здоров. Дай Бог, чтоб так было всегда».

И видимо, запись относится к 27 августа. Грибоедов и Сипягин торопились закончить самые неотложные дела. Были посланы деньги Дадашеву. Генеральный консул в Тебризе Андрей Карлович Амбургер купил в Тебризе для русской миссии дом. Сипягин рассылал также распоряжения об укреплении дорожных постов казаками от Джелал-оглу до Эривани. Грибоедов просил Сипягина написать гражданскому губернатору Астрахани о своих вещах, они занимали 54 ящика, а также о ящиках с хрусталем завода Мальцова. Из Астрахани весь этот груз надо переправить морем в Гилян. Отъезд посольства был назначен на 6 сентября, но 29 августа Грибоедов целый день в постели.

Цинандали

Нина открыла глаза: плыла среди дельфинов по морю, летела с птицами по небу. И все это перестало быть.

Александр стоял возле открытой двери коляски. Подал ей руку.

– Где мы? – И засмеялась радостно. – Цинандали!!!

– Нино! Медовая неделя. Мне так и лихорадка не указ.

А дано им было три дня и день на дорогу к дому… К дому? У мамы на Новинском бульваре? Или у другой мамы? Во флигеле Прасковьи Николаевны? Может, в Тебризе, где особняк, купленный Амбургером для посольства? В Тегеране у шаха?..

Стояли рука об руку перед обретаемым убежищем их счастья. Семейный очаг князя Александра Гарсевановича Чавчавадзе.

Для Кахетии, для Грузии – дом небывалый. Жилище человек строит по подобию родной земли. Дома насельников гор – каменные твердыни, копия хребтов по горизонту. Гнездовья князя Чавчавадзе по первому этажу – каменная вечность, а вот второй этаж – кружево колоннады.

– Папа́ строил дом, будто знал: ты и я будем вместе.

– Цинандали – наше утро, – сказал Грибоедов. – И дай нам, Господи, здесь, в Цинандали, повечерять.

В доме Нина сама взяла Александра Сергеевича за руку. Защебетала на родном языке, будто ласточка, и, такая таинственная, повела за собой, одаривая любимого своим детством.

Он знал Нино девочкой, и она обернулась девочкой. Подбежала к деревцу в дубовом бочонке с обручами из бронзы. Верхний обруч – хоровод птиц, на втором – царь зверей лев и его народы: слоны, медведи, олени, кабаны, множество мелкого народца и бегемот. Третий обруч – жители травяного царства: палочники, саранча, жуки, мотыльки, сколопендры, скорпионы, коровки божии… Последний широкий обруч переходил в основание. Здесь морские раковины, осьминоги, рыбы, чудища глубин.

– Мое любимое место! – У Нины глаза сияли. – Няня мне говорила по секрету: дерево знает, сколько лет дано Богом хозяевам дома. Надо только сосчитать листья. А на дереве их столько – со счета собьешься. Обязательно! Я считала сто раз и всегда путалась. А ты можешь сосчитать?

– Зачем? Все наше.

С будущим тестем Грибоедов познакомился в свой первый приезд в Грузию. Был гостем в Цинандали. Нине в ту пору было лет семь-восемь. Она теперь вела его из комнаты в комнату, и вот – рояль. Подбежала, села на крутящийся стульчик, руки на клавиши, глаза – к учителю. Он стоял, улыбался. Как в детстве. И они сыграли свое прошлое. Нина, ставшая Нино, нарочито сфальшивила, глянула на учителя, и тот изумился. Вскочила, схватила себя за щеки, убежала. Тотчас вернулась и сыграла пьесу великолепно, с вариациями своих фантазий.

Он сменил ученицу и ту же тему превратил в нежное. Нежное обернулось страстным, страстное в громаду бескрайнего простора ли, жизни ли. Но это было счастьем.

Дом князя Чавчавадзе в каждой малости своей утверждал европейское просвещение.

– Мой папа́ брал с императором Александром Париж, а потом три года служил в Париже, ибо русская армия не торопилась покинуть Францию. Я одного не понимаю: как такое случается в жизни. От Кахетии до Петербурга полторы тысячи верст. Кахетия – земля князей Чавчавадзе, а папа́ родился в Петербурге.

– Твой дедушка, Нино, Гарсеван Ревазович, для Грузии человек великий. Его подпись стоит под Георгиевским трактатом 1783 года, когда Грузия, избавляясь от посягательства турецкого падишаха, стала частью России. Что же тут чудесного? У посла Грузии при дворе Екатерины Великой рождается сын. Императрица, благоволя послу и всему народу Грузии, принимает на себя святой долг восприемницы младенца.

Им было хорошо, они не замечали безлюдья. Но вот кухня. Дверь пред ними распахнулась. Простор, и – народ. Все разом поклонились и спели что-то радостное.

– Здравица! – объяснила Нина.

А уже пошел, поплыл, оборачиваясь вихрем, кахетинский картули: грузинская лезгинка. Танцующие и впрямь превратились в вихрь и вдруг замерли, расступились, и к молодоженам вышли с серебряными рогами виночерпии:

– Цинандали.

Гости вино отведали. Молодые женщины взяли Нину под руки, подвели к печи. На широкой загнетке – котел. Нина знала, что ждут от нее: положила на котел руки.

А посреди кухни, на круглом столике, новую хозяйку ждал горшок с маслом. Нину трижды обвели под песни вокруг этого горшка. Во время шествия перед нею сыпали золотые зерна. Золото было настоящее. Монетки. И подали ей в чаше мед, чтоб уста были медовыми.

Тут все джигиты подняли кинжалы, и молодых провели под этой аркой. Грозная арка привела к столу. Все выпили чашу за счастье новой семьи, и Александр Сергеевич с Ниной остались одни.

– Это было или приснилось? – спросила Нино.

– Сладкий сон! – согласился Александр Сергеевич. – Но столько вкусного на столе.

– Моего папа́ в Цинандали любят.

– И его дочь.

После грузинского застолья, а для них оно было завтраком, вышли в сад. Молодые яблони толпою очарованных окружали старые деревья. Что ни дерево – царство. На каждом яблок, как звезд на небе.

Прошли под живою аркою смокв, а дальше до края земли – виноградник.

– Вот оно, наше Цинандали, – повела руками Нино. – Море.

– Море, – согласился Александр Сергеевич. – Зеленое море.

Вернулись к дому, прошли сотню шагов по аллее кипарисов.

– Кипарисы как стена, – сказала Нино.

– За стеною жизнь, а здесь…

Не нашлась, улыбнулась.

– Это же так просто. Здесь дом князей Чавчавадзе, – сказал Грибоедов. – А на сегодня дом Нино и Александра.

– Грибоедовых. – Нина захлопала в ладоши.

Ужинали поздно перед портретом Александра Гарсевановича в генеральском мундире со звездами орденов.

Вино. Стихи. Розы

Во второй день медовой недели хранители винных подвалов повели Грибоедова и Нину показать сокровища Цинандали.

Князь Чавчавадзе отказался от дедовского хранения вина в глиняных квеври.

Квеври – огромные кувшины в рост человека, а то и более объемные.

Князь пригласил из Франции лучших виноделов, и они построили подвалы, привезли огромные бочки, а также и бочонки, и стеклянные бутылки. Александру Гарсевановичу стало понятно: будущее виноделия у стеклянной бутылки. И он начал собирать коллекцию редких вин.

В подвалах виноделы Цинандали устроили для Нино и ее мужа редкостную дегустацию.

– Франция, потеснись! – сказал Грибоедов, когда они поднялись к себе в покои.

В подвалах хранились вина разных сортов винограда, выращенных на разных почвах.

Опьянение, однако, было легким, веселым.

– Мой Александр! – светилась Нино. – Я утром нашла в секретере стихи папá.

– Почитай.

Устроились на удобной оттоманке. Нино взяла лист со стихами. Прочитала по-грузински, засмеялась. Принялась переводить слово за словом:

Багряною зарей освещенная,

Окраской роз сияешь ты, светлая,

Стократ сердца гнетешь отягченные,

Перед тобой их вздох как дым, светлая.

Ты глаз людских утеха сладчайшая,

Ты пытка нам огнем жесточайшая.

Не устоять перед тобой, сладчайшая,

Предстанешь ты – воспрянет дух, светлая.

…

Я страстью к ней живу, одурманенный,

Она ушла – и остался я раненый,

Как ночью – днем теперь отуманенный.

Приди, заря, согрей меня, светлая.

Нино прочитала следующее стихотворение:

Хотелось в безмолвии скрыть свой стон,

Чтоб жалобой сердца не тревожил он,

Но скрыть я не сумел, так был дух смущен.

К веселию, любовь, ты дала мне сил,

Я голову теперь за тебя сложил.

Лишен всего, что мило, судьбой забыт,

Сижу и горько плачу я, тоской убит,

Так жалоба порою моя звучит:

К веселию, любовь, ты дала мне сил,

Я голову теперь за тебя сложил.

Грибоедов щедро оценил стихи тестя.

– Столько страсти, и хотя я знакомлюсь с переводом, но все равно чувствуется: слово князя густое, как мед.

Взял листы, положил ладонь на текст.

– Научиться бы читать пальцами буквы. И такая жалость: в суете жизни тифлисской я не смог заняться изучением твоего родного языка.

– Ты мой учитель французского! – Нина припала к плечу мужа. – А какими языками ты еще владеешь?

– Английским, немецким, итальянским… В университете научили латыни и древнему греческому. Работа заставила заниматься арабским, персидским, турецким.

– Почитай свои стихи, – попросила Нино.

Задумался.

– Стихи пишу от случая к случаю. Впрочем…

Крылами порхая, стрелами звеня,

Любовь вопрошала кого-то:

Ах! есть ли что легче на свете меня?

Решите задачу Эрота.

Любовь и любовь, решу я как раз,

Сама себя легче бывает подчас.

Есть песня такая:

Легко себе друга сыскала Аглая

И легче того

Забыла его.

Самые короткие дни в их жизни

Утром третьего дня медовой недели в Цинандали Нино принесла мужу удивительно розовую розу.

– Аромат весны! – определил Грибоедов.

Он поднялся рано и… работал. Набрасывал мысли для документа о Российской Закавказской компании.

Каждое мгновение дня медовой недели – событие. Но не только мгновения – часы утекали беспощадно быстро. За завтраком Нина вдруг спросила:

– Александр Сергеевич, а тебе известно, почему мой папа́ жил в каком-то провинциальном Тамбове?

Грибоедов посмотрел на жену серьезно.

– Князь был молод. Он пошел против дела своего отца, добившегося вхождения Грузии в Российскую империю. Присоединился твой папа́ к тем князьям Грузии, которые желали самостоятельности. Постоянных нашествий со стороны Турции и Персии, бесконечных столкновений между собой.

Нина удивилась.

– За такое наказывают жестоко, а мой папа́ управляет Арменией, которая тоже стала Россией.

– Александр Гарсеванович человек замечательный. Когдя я был в Цинандали, он ждал приезда виноделов из Франции. Мы просто упивались французским языком. Он знаток грузинской истории и всего Востока. Мое первое пребывание под кровом дома князей Чавчавадзе осталось незабываемым.

– Мой папá открыл для грузинских виноделов знаете что? – бочку! Грузинское вино хранилось в квеври, это всего лишь глина. Вино в бочках обретает множество оттенков вкуса, ведь именно такое вино называют благородным.

– Вино запечатляет время. – сказал Грибоедов. – Вкус времени. Урожаи Цинандали 1827 года и 1828-го хороши по-своему. Но, оставаясь цинандали, вкус вина порадует розно. Жаль, что кахетинские виноделы не научились хранить вино.

Потом они гуляли по саду, набрели на розарий.

– Когда папá жил в Цинандали, мамá посадила сорок сортов роз. А сколько теперь – я не знаю.

Розы благоухали, но запаха с собой не унесешь. Летние дни долгие: обед, отдых, служба в церкви, ужин.

Назавтра дорога длиной в половину суток. Легли пораньше. Сон не шел, и они еще долго сидели на террасе.

Выехали в семь утра. Их встретил вечерний Тифлис. Два часа они пробыли у Ахвердовых, у мамы и бабушки Нины.

Впрочем, Грибоедов не забыл послать нарочного к Петру Демьяновичу Завелейскому: быть в восемь утра в доме Паскевича.

Пятого сентября Грибоедова разбудил приступ лихорадки. Однако явившемуся Петру Демьяновичу он диктовал «Записку об учреждении Российской Закавказской компании». Тот записывал. Прервались на обед, и Грибоедов вспомнил о долгах. Будущее ненадежное, тем более в стране, где столько врагов. Долги – забота совести. Полномочный министр отвечает за все на свете: за благополучие России, за каждого, кто в его посольстве, от первого секретаря до казака, за величие державы, за ум своих сотрудников, за жену, ибо ее лик, походка, улыбка, поклон-приветствие и поклоны в церкви – образ государства.

Радостное событие в жизни – соединение двух судеб в одну судьбу – для человека высокого положения дело дорогое. Грибоедов остался без средств, потратившись перед самым отъездом в Тегеран на свадьбу, подарки жене и ее родственникам, на приемы, на снятый на несколько дней огромный дом…

Выручил Мальцов. Денежные дела Грибоедова в Петербурге вел Булгарин. Мальцов написал дяде, Ивану Акимовичу, тот выдал поручителю полномочного министра пятнадцать тысяч. Фаддей Венедиктович заплатил долги своего друга и подписал на зарубежные газеты и журналы. Этот заказ стоил 322 рубля.

В тот же день, 5 сентября, от Нессельроде пришла депеша. От имени императора Николая I граф поздравил Грибоедова с «дебютом министерской переписки».

5-го и 6-го у главы миссии случились приступы лихорадки.

Однако 7 сентября Грибоедов дал прощальный обед. На обеде узкий круг: родственники жены, сотрудники миссии. Намеченный на завтра отъезд перенесли на воскресенье – 9 сентября.

А 8-го Грибоедов, отвечая на пришедшее письмо Булгарина, просил прислать ему эссенцию хины.

В Тегеран

Возница шевельнул вожжой, коляска вздрогнула, сошла с места. Вздрогнул за окошком Тифлис, придвинулся, испуганно глянул на министра и его жену-девочку и отступил, оборачиваясь минувшим. Земля стала для Грибоедова своей. Вот эта земля, бежавшая рядом с коляской. Но было видно, как она отстает, устает. Александр Сергеевич перевел глаза на небо. Облако, похожее на писчее перо, стремилось следовать за ним той же дорогой. Облако – это единственное, что не оставило его и Нину. Прикрыл благодарно веки. Может, и вздремнул, избавляя себя от всего чудовищного. Оно – это чудовищное – обычный день. Дню быть и через час, и через два, но уже с первой звездой – не быть. Александр Сергеевич дотронулся до руки Нины. Нина руке мужа обрадовалась: за окном пошло зеленое.

– Хо́лмы Грузии! – сказал Александр Сергеевич Нине. – На холма́х, на хо́лмах… Дорога, душенька, это поэзия жизни… Воспринимая дорогу как стихи, легче на ухабах.

– Мне хорошо, – сказала Нина, – когда дорога дальняя, вокруг меня сны.

– Так предадимся Морфею! – Александр Сергеевич чувствовал: накатывает приступ лихорадки. – Перед отъездом я написал Булгарину. Просил хины прислать. Наконец-то сыскали хорошее средство от болезни века.

Ухнули барабаны, зарокотали трубы величиною с китовую пасть.

– Городские ворота. Тифлис провожает нас буханьем сводных оркестров.

– Вчера – Рождество Богородицы. Сегодня тоже праздник. Воскресенье. Память праведных Иоакима и Анны, родителей Богородицы.

Поезд полномочного министра при шахе Персии, статского советника Грибоедова был невелик. В двух экипажах: посол с женой и сотрудники посольства. В отдельной карете мать Нины, Саломе Ивановна Чавчавадзе. Провожала дочь до Эривани. До Эривани при миссии находился доктор Умисса Фома Иванович. В своем экипаже ехал мехмендарь Назар Али-хан Афшарский. Как и положено мехмендарю – принимающему гостей шаха, – он сопровождал министра Грибоедова до Тебриза.

Множество всадников провожали Грибоедова и Чавчавадзе. А вот ночевали министр с супругой по-походному, в сакле селения Коди. В Коди соединились с караваном вьючных лошадей с поклажей посольства. При караване были Мальцов, Аделунг и два переводчика. Из Коди выехали спозаранок и к двум часам дня были в Шулаверах. Одолели всего двадцать пять верст.

Поставили палатку. В палатке начали свои посольские дела. Грибоедов писал письма Паскевичу и Амбургеру, консулу в Тебризе. На следующий день, 11 сентября, продвинулись на сорок верст. Грибоедов дал Нине выспаться, выехал с Мальцовым и Аделунгом верхами.

Изо всей миссии один Иван Сергеевич, втайне от всех, и прежде всего от Грибоедова, чувствовал себя счастливым человеком. Невероятно, пусть на единое мгновение, он стал необходимым для великих и сильных мира сего, для императора России, шаха Персии, наследного принца Аббаса-мирзы, полномочного министра. Сама судьба определила его на место, которое он теперь занимал, ставши человеком самого Нессельроде. Первый секретарь русской миссии в царстве персиян, древнейшего народа, насельника Библии. Какие имена! Навуходоносор! Царь Дарий II! Ксеркс! Олоферн! Александр Македонский!

Быть ли Паскевичу в этой череде незабываемых во веки веков?

Дорога Ивану Сергеевичу представлялась праздничной прогулкой. Сделали привал на берегу ручья. Вода здесь лилась громокипяще, а потом, по равнине, привольно и была похожа на зеркало. Солнце с себя глаз не сводило. Но место хоть и ровное, да высокое, воздух ночью был колючим: мороз выбелил траву.

Слуги Грибоедова, Семен и Сашка, развели под жаровней костер, стряпали шашлык.

– Твой шашлык, Семен, для джиннов объедение.

Сашка Грибов не обиделся, но за себя постоял:

– Семену дровишки со сладким дымом сами в руки идут, но мясо я выдерживал в бурдюке на трех винах.

– Благодарю, – сказал Грибову Грибоедов, – для Нины и ее матушки не забыл отложить?

– Как можно! Твое мясо, дорогой шашлычник, Александр Сергеевич правду говорит, – чудо! – похвалил Мальцов. – Я своими ушами слышал, как джинны дым с костра в себя потягивали: все у-у-ух! у-у-ух!

Победа князя Чавчавадзе

То ли собранные сучья кустарников источали влекущие запахи, то ли разогретые огнем костра камни, однако даже вкус шашлыка был изысканный.

Аделунгу попалось мясо на косточке. Косточку он бросил в кусты.

– Поделюсь с шакалами!

– Карл, а вы помните, что случилось с купцом, который бросил косточку финика, не глядя куда? – спросил Мальцов.

Аделунг развел руками:

– Видимо, на том самом месте выросла пальма, и осыпала купца плодами.

– Увы! Явился ифрит с обнаженным мечом. Гигант закричал страшным голосом: «Вставай! Я убью тебя, как ты убил моего сына!»

– Так начинается история Синдбада-морехода, рассказанная Шахерезадой, – улыбнулся Грибоедов. – Это очень хорошо, Иван Сергеевич, что вы читали, может быть, самую удивительную сказку, в которой вся жизнь Востока, с чаяниями, невзгодами, с любовью к Аллаху, к женщинам, к путешествиям.

– Не одолев суфийскую поэзию, – признался Мальцов, – я впал в детство и принялся читать сказки. Про Синдбада читать не страшно. Корабль пристал к острову, семеро купцов пошли погулять, развели костер. Но остров оказался рыбой. Из семерых шестеро утонули, а Синдбаду попалось корыто. Он и поплыл. Его увидели с корабля, подобрали, доставили в некое царство. Царь приютил чужеземца. Отдал в его распоряжение пристань. И однажды пришел корабль, на котором остались товары купца Синдбада. Домой он воротился богачом. И так всякий раз за семь путешествий. Все страсти и беды в сказках о Синдбаде-мореходе имеют счастливый конец.

Мальцов весело смотрел на Грибоедова, на Аделунга.

– Мы ведь тоже как Синдбад. Дорога у нас долгая. Тяжелая. Но впереди – сказочное царство шаха и великих поэтов.

– Впереди у нас 40 верст до Сомийского поста, перевал Безобдал, а неподалеку от Хамамли могила майора Тифлисского мушкетерского полка Монтрезора, погибшего со своей сотней со славою.

И замкнулся. Завтрак закончили молча. Вскоре прибыли экипажи миссии. Супруга встретила Александра Сергеевича радостно и с секретарями была приветлива. Всех накормили шашлыками и отправились в путь. Ночевали в Сомийском посту, где на всех путешествующих была крошечная комната. Грибоедов и Нина спать легли в коляске; Мальцов, Аделунг, все члены миссии устроились на траве.

Ночью ударил мороз, земля стала белая от инея, но в три часа утра рассвело, и караван отправился в дорогу.

В крепости Джелал-оглу помещался госпиталь на четыреста коек. Здесь обедали вполне по-европейски, но у Нины разболелись зубы, и она за стол не садилась, была с матерью.

Грибоедов, пользуясь передышкой, написал письмо Паскевичу. Погода была ветреная, холод леденящий, письма пришлось писать в коляске.

Дорога вела на вершину горы Безобдал. Мальцов ехал верхом и на самой вершине встретил родственника Нины, Зураба Чавчавадзе. Он вез знамена, взятые отцом княжны в Баязете.

Зураб сделал остановку, дожидаясь экипажа Грибоедова и Нины. А им повезло: обзавелись для подъема на вершину пятью парами быков и буйволами.

Короткая встреча Саломе Ивановны и Нины была для молодого офицера нежданной радостью, тем более разговор с полномочным министром. Доложил: князь генерал-майор Чавчавадзе, имея под ружьем всего лишь 1400 штыков и 500 всадников, 27 августа с ходу взял крепость Баязет. Его отряд занял высоты с двух сторон города, отбил атаку турецкой конницы, а стоило начать обстрел крепости из русских пушек, гарнизон бежал.

Солдаты Чавчавадзе пошли к воротам под бой барабанов, а им навстречу процессия армян с иконами и хоругвями.

Крепости Диадидт и Хамур были взяты без единого выстрела (12 сентября, после единственного штурма, падет и крепость Таран-Кале).

Зураб Чавчавадзе погордился:

– Солдаты князя так говорят: «У нас Чавчавадзе молодец. Пусти его, так он с одним полком дойдет до Эрзерума. Легко ли дело? А он с тысячью нас завоевал два пашалыка».

В этот же день, 14 сентября, караван достиг селения Хамамлы. Грибоедов показал Мальцову и Аделунгу мавзолей майора Монтрезора. В 1804 году он был участником Эриванской экспедиции. Главнокомандующий в Грузии, генерал Цицианов, послал майора с сотней солдат за провиантом.

Отряд попал в окружение, принял бой. Все сто солдат погибли, но у майора осталась пушка. Он сделал три выстрела, и это были последние заряды. Офицер обнял дуло и был изрублен.

– Жуткая, но такая славная смерть! – сказал Аделунг.

Мальцов возразил:

– Человек должен бороться за жизнь. Жизнь от Бога.

Грибоедов вздохнул. В глазах у него стояла тоска. Ночь решили провести в Хамамли. Поставили палатки. Грибоедов сел писать очередное письмо Паскевичу. Признался: в дорогу отправился больным, но в Тифлисе чувствовал себя хуже, нежели сидя в коляске. Заканчивая письмо, доложил: перед отъездом удалось пустить по Тифлису ложный слух о походе Паскевича на Эрзерум. Сообщал: «Я… заставил графиньку Симонич плакать по мужу, Ахвердовых – по Муравьеву, – объяснил свою хитрость. – Поход на Эрзерум обещает очень большое кровопролитие, стало быть, турки начнут стягивать войска именно к Эрзеруму».

Помянул о европейских делах: «Читали ли вы речь английского Короля (престол занимал Георг IV), в которой сказано, что российский Император отрекся от права воинствующей державы в Средиземном море…Что за глупое министерство нынче в Англии, их Виллингтон и Абердин (Джордж Гамильтон Гордон и Абердин) не знают, что им делать, на нас смотрят злобно, а помешать нечем».

Просил курьерами присылать европейские газеты два раза в месяц.

Арарат и другие святыни

С утра снова дорога, и дорога замечательная. Объехали гору, загородившую просторы, и предстал пред ними Арарат. Армяне краше горы на земле не знают. Русскому человеку пристанище Ноя памятью велико.

Мальцов позавидовал местному народу:

– Каждый день столб жизни человеческой перед их глазами. Арарат – Божий дар праотцу Ною и нам с вами.

– Пока мы здесь, Арарат будет с нами – отовсюду виден! – сказала Нина.

Вся миссия собралась воедино перед чудом Творца.

Дороги здесь расходились. Их было три. Грибоедов, экипаж Саломе Ивановны поехали через деревню Агтарак. Дорога удобная для громоздких колясок. Через две станции – Эривани, Ереван.

Мальцов и мирза Нариман поехали сразу в Эчмиадзин. Дорога на пятнадцать верст длиннее дороги, выбранной Грибоедовым, но прямая.

Аделунг с Ващенко, следя за багажом, отправились к деревне Тугварт, оттуда до Эривани около двадцати верст.

Мальцов мечтал быть в Эчмиадзине. Здесь хранилась рука Великомученника Георгия, покровителя Грузии, частицы Креста Спасителя и Копье судьбы. Этим Копьем сотник Лонгин пронзил предавшему дух Иисусу Христу ребра, «и тотчас истекла кровь и вода».

Мальцов и мирза Нариман опередили экипажи Грибоедова и первыми добрались до Эчмиадзина.

Встречу полномочного министра клиром монастыря Иван Сергеевич сначала смотрел со стороны. Он знал: Грибоедов был в Эчмиадзине девять лет тому назад. В те поры Грибоедов служил первым секретарем посольства. Был ровней теперешнему Мальцову. В тот приезд первого секретаря принял католикос. Беседу имел с русским человеком долгую, искреннюю. Жаловался на свое бедственное положение. Память у Грибоедова редкая. Запомнил: церковный престол Армении занимал архиепископ Нерсес. Человеком он был добрым, помогал деньгами русским паломникам. Александру Сергеевичу сказал об Эчмиадзине: «Роза между терниями».

Второе посещение духовной сокровищницы армян у Грибоедова состоялось в прошлом году. Сопровождал Паскевича. Об этих встречах Александр Сергеевич рассказывал Мальцову с подробностями. Главнокомандующего встречали колокольным звоном, а Грибоедов в тот приезд жил в палатке, поставленной в монастырском саду.

– Чем не райские кущи! – шутил, вспоминая, министр.

Теперь Грибоедова встречали иконами, хоругвями и очень много кадили. Мальцов присоединился к своим и целовал крест архиерея. Первым, разумеется, приложился глава миссии. Иван Сергеевич вторым – первый секретарь.

Почетная встреча перетекла в собор, где в честь Грибоедова архиерей совершил торжественную службу.

Министр с женой и тещей остались в монастыре, а Мальцов отправился в город, где снимали дом вместе с мирзой Нариманом. Впрочем, платил мирза. Его должность – устраивать быт Грибоедова и его людей до Тебриза.

После службы Мальцов задержался в монастыре. Поклонился святыням. До Копья судьбы дотронулся рукой, поцеловал. Видел в алтаре место, отмеченное четырьмя мраморными столпами, где в 303 году, полторы тысячи лет тому назад, Иисус Христос явился святому Григорию.

Россия – страна церквей верующего народа, а вот Армения всего год тому назад избавилась от владычества мусульман. В 303 году до появления на свет Магомета оставалось еще три века. Святому Григорию много чего пришлось перетерпеть. Армения была под пятой Римской империи. Иисус Христос, явившийся святому отцу Григорию, утверждая подвижника в вере, обратил Свой взор на языческое капище, и на капище этом просиял золотой крест. Здесь и возвел дивный просветитель армян, отец Григорий, христианский собор. Слово «Эчмиадзин» означает «место сошествия Единородного».

Памятным остался день 17 сентября в Эчмиадзине.

А для Грибоедова Эчмиадзин – это два дня отдыха от бесконечной езды. Уже в первый день пребывания в монастыре он выкроил час времени для письма Жандру и его супруге, Миклашевич.

«Друг мой, Варвара Семеновна. Жена моя, по обыкновению, – жалуется он, – смотрит мне в глаза, мешает писать, знает, что пишу женщине, и ревнует… Как это все случилось! Где я, что и с кем!! – Будем век жить, не умрем никогда. – Слышите? Это жена мне сейчас сказала ни к чему, доказательство, что ей шестнадцатый год. Но мне простительно ли, после стольких опытов, стольких размышлений, вновь бросаться в новую жизнь, предаваться на произвол случайностей, и все далее от успокоения души и рассудка. А независимость, которой я такой был страстный любитель, исчезла, может быть, навсегда, и как ни мило и утешительно делить все с прекрасным воздушным созданием, но это теперь так светло и отрадно, а впереди так темно! неопределенно! всегда ли так будет!!»

Сквозь жизнь, даже с Ниной, продирается из придуманного писателями мира бездельник Чацкий. А ведь этот умник так и не придумал даже в литературе сколько-нибудь достойной жизни. А явь жизни для Нины и Грибоедова складывалась удивительно.

Во вторник, 18 сентября, сотрудники миссии, ожидавшие министра на дороге в Эривани, собрались в 10 утра в половине агача главного города армян (агач равен семи российским верстам).

Ради встречи остановки не было. Аделунг и Ващенко с обозом багажа, Мальцов и мирза Нариман со своими людьми и грузами присоединились к экипажам Грибоедова и его тещи.

Миновали башню со старинным зданием и увидели на дороге мчащихся навстречу всадников. Было понятно: встречающие. Грибоедов покинул экипаж и сел на свою лошадь. Тяжелые коляски миссии двигались медленно и отстали.

Если в Эчмиадзине Грибоедова приветствовало христианское духовенство, то теперь это были хозяева земли: власть. Во-первых, три хана: Мохаммед-хан, Ахмед-хан и Паша-хан, да еще Эриванский бек плац-адъютант. Он и огласил приветствие. Стараясь угодить министру миссии, говорил по-русски, с пафосом:

– Эриванское ханьё поздравляет ваше превосходительство.

Персидские приемы

Дорога к Эривани выдалась громкой и веселой. Сотни персидских всадников разделились на два отряда и тешили гостей умением воевать. Неистово сшибались конь о конь, палили друг в друга из ружей и пистолетов холостыми патронами. Пороховой дым превратился в облако, и все надышались войной сверх меры.

Слава Господу, дорогу пересекали широкие каналы. С воды ветер, дышалось легче, но лошади пятисот всадников персов, да и свои, поднимали тучи брызг.

– Мальцов! Ты посмотри на меня, на себя!

Мальцову хаос торжества был по сердцу. Зеленые мундиры в облаках дорожной пыли успели стать серыми, а от брызг пошли пятнами. Первый секретарь хохотал, как мальчишка.

– Вот и предстанем перед сартипом шаха бродягами.

Выехали на широкий мост через реку Зангу, а за мостом крестный ход, встречающий министра Грибоедова. Хоругви, иконы, аромат ладана, неведомых восточных благовоний.

Грибоедов сошел с лошади, поцеловал крест, коим архиерей осенил самого знатного из вступающих в Эривань.

Помещение для министра и его жены было приготовлено в доме сартипа Мохаммед-хана. Чин сартипа соответствовал в русской армии бригадному генералу, дом был один из богатейших в Эривани. Грибоедова и членов его миссии встречал строй с барабанами. Грохнули, будто гром небесный.

Миссию пригласили в просторную богатую залу: Мохаммед-хан угостил гостей фруктами.

Мальцов с Аделунгом после церемонии отправились в казарму, где их ждали отдельные комнаты. Аделунг собирался перед обедом поработать: записать впечатления, но позвали к Ахмед-хану на пир. Для персов промедление в столь почетном деле было неслыханным.

Пришлось натягивать вычищенный с вечера мундир, ехать к Грибоедову – и вместе с министром, верхами, к Ахмед-хану.

В парадной зале дворца увидели столы и стулья. Но обед был истинно персидским. Слуги вносили двухаршинные доски с блюдами: плов и долму. Плов это плов, а вот долма была и такая, и этакая. Дотошный Аделунг насчитал двадцать видов, и все двадцать были для него отвратительны.

Восток – охотник до жирного.

Долма плавала в растопленном жиру, запах тяжелый, неотвязный. Жир быстро остывает, но персы с наслаждением погружали в эту мерзость пальцы с красными ногтями. Долму они смаковали, а от нее несет кислым, а то и прокисшим запахом.

Грибоедов сидел во главе стола. Справа – хозяин пиршества Ахмед-хан, слева Мохаммед-хан. По правую руку министра стол занимали русские, по левую – персы: ханы и беки Эривани и ее окрестностей. В конце стола поместились офицеры местного гарнизона. Наши.

В промежутках между долмой, пловом и какими-то другими блюдами слуги подавали фрукты и сладости. Кахетинское вино лилось рекой. И шампанское тоже.

Аделунга раздражали эти красные ногти местных вельмож. Особенно когда подали фрукты. С пальцев, с выкрашенных ногтей, капал жир.

Мальцов похохатывал над вторым секретарем. Ловко, по-персидски, брал пальцами плов, долму, отирал руки смоченным в вине платком, и вся безобразная еда хозяев получалась у него красивой.

– Когда ты этому научился? – спросил Аделунг.

– Только что! – Иван Сергеевич снова хохотнул. – Ты посмотри, какие у них изящные движения рук! И когда плов набирают, и когда подносят взятое ко рту.

Аделунг насупился и промолчал. К еде он так и не притронулся, обошелся фруктами.

Наконец испытание закончилось. Все встали, подходили к Ахмед-хану, он подавал руку и говорил русским по-русски:

– Прощайте, до свидания!

Разъехались по домам, но только вошли в комнату – нарочный: Ахмед-хан снова приглашал к себе.

Перед гостями танцевали юные женственные пери. Танцы заняли несколько часов, но о времени было забыто.

А долгий день уходить не собирался. За секретарями прислал гонца Грибоедов. Утром к Паскевичу отправлялся курьер. Секретарям, как и полномочному министру, надобно приготовить донесение.

Работали до поздней ночи. Это было девятнадцатого, а двадцатого, в четверг, Грибоедов отправил письмо в Тебриз генеральному консулу Амбургеру.

Петербург затягивал решение вопроса о выплате членам миссии их заслуженного жалованья. Письмо получилось гневным: «С Родофиникиным нечего толковать, он свинья, всех нас кругом обрезал, просто сказать, обокрал. И если бы Государь один день остался в Петербурге после моего назначения, то я бы нашел случай ему доложить».

Зарплату членам миссии надо было начислять с 25 апреля, когда Николай I подписал указ, но Родофиникин украл у дипломатов пять недель. Деньги были выданы со дня получения паспортов – 2 июня. И это не все. Министерство финансов на расходы посольства выделило 11 510 голландских червонцев, а на подъем и необходимые издержки единовременно, без всякого вычета, назначило Грибоедову 3600 червонцев, а Мальцову и Аделунгу по 350. Мальцов, однако, получил в МИДе 754 голландских червонца на канцелярские и путевые расходы и на жалованье всем членам миссии 5927 червонцев.

Князь Чавчавадзе успел

– Ливень наполовину с лучами солнца! – Губы у Мальцова привычно складываются в его улыбочку, но в глазах искрит.

Все плачут: княгиня Саломе, мама Нины, Нина, мешая счастливый смех с потоками неудержимых слез. Слезы на глазах князя Александра Гарсевановича – генерал-майора, правителя Армении.

Чуть в стороне, в счастливых слезах, слуги и служанки, телохранители, кучера.

Встретились! Господи, встретились! Дочь с отцом, жена с мужем, а расставанье, может, уже и сегодня. Князь Чавчавадзе пожал руку первому секретарю.

– Драгоценный юноша! Мне на свадьбе дочери быть не дано было! В Эчмиадзин ну никак не поспел. В Эривани дано, слава Богу, свидеться. Может, и на час всего.

– Отъезд в Тебриз – двадцать пятого, – объявил Карл Аделунг.

– Ура! – Князь обнял Грибоедова. – Три дня!

Слезы были отерты, чтоб завтрак не показался чрезмерно соленым.

– Чума улеглась? – спросил Грибоедов князя.

– Вспышками. Как в костре среди головешек. Баязетский пашалык воинственный, а тут еще чума. И тоже вспышками.

– А у меня Хорасан, – сказал Грибоедов. – Аббас-мирза отъехал в Хамадан, и – дела ему нет ни до Мешхеда, где восседает бунтовщик Рези-Кули-хан, ни до самого шаха. А тот правителя пашалыка Хасана Али-мирзы в Тегеран отозвал, глаз с него чтобы не спускать.

– Все! – объявила мужчинам княгиня Саломе Ивановна. – Война осталась за порогом, мы – дома.

– Дома, – согласился князь. – Эривань – моя резиденция. Я тутошний правитель.

Неожиданно зазвенел голосок Нины:

– Открылся порог благодатного лета –

Так хочет времен круговое движенье.

И радостью вновь осветилось мгновенье,

И счастьем душа милосердно согрета.

Кто властвовал гордо над сердцем своим,

Пусть любит он снова – и будет любим!

– Нина, благодарю! – воскликнул Грибоедов. – Ты напомнила нам с Александром Гарсевановичем о нашем призвании поэтов.

– Молодые! к стороне чужой

Не влекитесь думой сладкой,

Не мечтайте чародейных слов!

Тех земель неправославных

Дивна прелесть и краса лугов,

Сладки капли рос медвяных,

Злак шелковый, жемчуги в зерне.

Что же видно в стороне?

Столб белеет на степи широкой,

Будто сторож одинокой,

Камень! Он без надписи стоит:

Темная под ним могила…

Чаял: «Тут весельем разольюсь,

Дни навеки удолжатся!»

Грешный, позабыл святую Русь…

Виновато развел руками.

– Сам не знаю, почему эти строки пришли в голову.

Чавчавадзе вздохнул:

– Да, мы поэты… время от времени. Поэты на Востоке жили девять веков тому назад, а еще задолго до рождения Христа. «Шахнаме» Фирдоуси, «Илиада» Гомера. Вот – поэзия. В «Шахнаме» пятьдесят тысяч бейтов, а то и все семьдесят. В этом своде поэзии много утрат.

Грибоедов потер виски: кажется, болезнь о себе напоминала.

– А чего ради Фирдоуси принялся двустишия складывать, эти самые бейты?

– Хотел воздать славу султану Махмуду Газневидскому.

– Завоевателю Хорасана? – вставил словечко Мальцов.

– Обычное дело, – сказал Грибоедов. – Придворные поэты, великие и забытые, жили подачками государей.

Карл Аделунг тоже блеснул знанием Востока:

– Фирдоуси создал свод древних сказаний, используя и свои бейты, и бейты зороастрийца Дакаки. Молодой поэт создал тысячу бейтов и погиб, однако его не забыли.

– Фирдоуси устал от бедности, хотя слыл знаменитым. Он поехал к султану, надеясь получить дар золотом. – Грибоедов чувствовал, что болезнь выбирает: быть приступу или не быть. Договорил: – Беда в том, султан суннит, а бейты Фирдоуси – поэзия шиита. Дар оказался ничтожным, а ведь автору «Шахнаме» в то время было за семьдесят пять.

На старом айване

6 октября 1828 года русская миссия во главе с Грибоедовым вступила в столицу Азербайджана Тебриз. Тебриз – территория, подвластная шаху, но здесь ставка наследного принца Аббаса-мирзы и дипломатический центр всего Ирана.

Аббас-мирза с сыновьями прибыл в город 5-го, ибо встреча полномочного министра императора России – чрезвычайной государственной важности.

Вельможи в золоте, в алмазах. Личный полк наследника облачен в парадные одежды, сбруя коней – серебро, усыпанное сверкающими камешками. Залпы пушек. Праздничные толпы горожан.

Но церемониям конец, и размещение высоких гостей в отведенных жилищах занимает остаток дня.

Генеральный консул Адельберг жил в старом, но уютном доме. Купленное им здание для миссии оказалось вместительным, однако жилых помещений хватило послу, его жене, доктору и прислуге.

Мальцова, Аделунга, казаков охраны квартирьеры Аббаса-мирзы мимо дворцов, окруженных садами, доставили в город глинных дувалов. Здесь паутина улиц шириною – ишаку протрусить.

Первому секретарю достался дом с айваном и садом. Деревья в саду состарились еще в бытность Адама и Евы. Корявые стволы впечатляли.

В персидских домах людей среднего достатка крышу держат деревянные столбы. Между столбами доски, обмазанные глиной, а то и саман.

Глянул на свой дом Иван Сергеевич и хохотнул от души. Ехали, ехали – и приехали. Дверь за собой закрыл. Огромная комната, утопленная в полумраке. Пустые окна заткнуты чем попало. Оставлено всего два. В Тебризе Грибоедову надо повидаться с Аббасом-мирзой, совершить ратификацию договора и спешить к шаху в Тегеран.

Стоял, смотрел… Пол земляной. Обмазан глиной. Как положено, полы утепляли войлоком, а здесь от войлока мохнатые фрагменты. Похоже на свалявшуюся шерсть больной собаки. На войлок кладут ковры, но хозяев из собственного дома выставили. Ковры хозяева забрали. А вот очаг в центре жилища почему-то полон угля. Иван Сергеевич подошел, уголь древесный качества отменного. Скорее всего, квартирьеры выказали расположение к русским или на то был строгий приказ наследного принца.

– Ковер! – увидел Иван Сергеевич.

Вытертый, с пролысинами, аккуратно сложенный ковер лежал под столиком, который ставят над очагом.

Два казака, присланные Грибоедовым в помощь для обустройства, распалили очаг. Поставили привезенную Мальцовым походную жаровню.

В центре айвана (айван – мебель на всю стену) натянули кусок бархата. Тоже из багажа Мальцова. Принялись готовить шашлык. У первого секретаря и мясо куплено, и зелень, и вино имеется.

Пришел озадаченный Аделунг. Сказочная Персия начиналась жизнью в лачуге. А у Мальцова айван, круглый невысокий столик, большое персидское блюдо с шашлыком, бутылка цинандали.

– Подарок полномочного?

– Княжна Нина угостила. Зови слугу, шашлыка хватит на всех.

Казаки возле очага на ковре устроились.

– Какой странный стол, – удивился Карл.

– Этот стол водружают над жаровней, – объяснил Мальцов. – Сверху стелют ковер, ноги под ковер, и зима не страшна.

На айване было уютно. Октябрь для Тебриза ласковый месяц. Жара схлынула. Морозы в горах собираются с силами. Жизнь у народа сытная: на столах молодое вино, виноград…

Шашлык казаки приготовили по-казацки, Аделунг отведал и удивился:

– Какое нежное мясо! Мальцов, ты умеешь жить, наслаждаясь жизнью даже в разоренной хибаре.

– Какая же это хибара! – похохатывал Иван Сергеевич. – Мы с вами, Карл Федорович, едим, как видите…

Мальцов замолчал, давая Аделунгу время осмотреть тарелки и приборы.

– Это… фарфор? У Грибоедова посуда из фаянса.

– Не китайский, ни мейсенский, но для меня, жител земли Владимирской, домашний. Фарфоровые фабрики россыпью по деревням. Гуслицы, Гжели, а это соседи Мещеры.

– Серебро, хрусталь…

– Серебро подарила мама. Хрусталь из Гуся. – Мальцов разлил вино по бокалам. – Вино тоже наше. А для Александра Сергеевича и Нины Александровны – домашнее.

– За здоровье княжны! – поднял бокал Аделунг.

В дороге Нина Александровна не появлялась на походных трапезах. У нее на еду глаза не смотрели. Все понимали причину болезни. А как поможешь женщине, когда у нее под сердцем еще сердце, растущее с каждым днем.

– А есть ли у тебя мечта, исполнения которой ждешь от Персии? – спросил Аделунг.

– Обзавестись албасы.

– Что это? – не понял Аделунг.

– Не что, а кто. У турок имя этой дивы алкарасы.

– Я много занимался Персией, но эти слова слышу впервые. Повтори, пожалуйста.

– Албасы, алкарасы. Для беременных женщин эти особы чрезвычайно опасны. Женщина для албасы прежде всего соперница. Она и для мужчины может быть опасной, а уж коли полюбит – твой дом станет полная чаша. Любовь к мужчине алкарасы, так же как и албасы, во всем превосходней любви смертной женщины. Они очень красивые, эти восточные дамы, но на руках имеют всего по два пальца: этакие щупальца. Совершая злое, могут вырвать плод.

– Пора и мне почитать сказки турок и персиян, – засмеялся Аделунг.

Мальцов состроил серьезное лицо:

– Я сказкам верю. У книжников жизнь книжная, а сказка – жизнь простолюдина. В такой стране, как Персия, и высшие касты верят в пери, в джиннов. Я не удивлюсь, если однажды встречу джинна, сидящего на ветвях огромного орехового дерева. – Глаза Ивана Сергеевича вдруг загорелись. – Карл, завтра прием у Аббаса-мирзы. Если удастся выкроить свободный день, предлагаю съездить на озеро Урмию. Грибоедов, когда здесь служил, бывал на Урмии.

– Грибоедов в Тебризе начал писать «Горе от ума», – сказал Аделунг. – А что Господь пошлет нам?

– Сочинять отчеты, – усмехнулся Мальцов.

– Это наша работа, – сказал Аделунг. – Я о душе. Мальцов, мы в Персии!

– Пока что в Азербайджане.

И оба допили вино.

– Грибоедов после Персии собирается жить в Цинандали, – сказал Аделунг.

– Он разменял четвертый десяток, – пожал плечами Мальцов, – а мне двадцать один стукнуло. Мое Цинандали – это Гусь, Мещера.

Праздник во славу русских

В воскресенье, 7 октября, на другой день по прибытии в Тебриз, наследный принц принял министра Грибоедова и миссию во дворце.

Все высокие слова были сказаны Аббасом-мирзой вчера на встрече, но его приветствие поразило Аделунга великолепием персидского языка, а Мальцова потешило.

– Какая красота! Какое совершенство! – Аделунг светился.

– Паскевичу этак не сказать, а вот его полки были в Тебризе и предвещали крах Тегерану. – Мальцов сказал это частью по-немецки, частью по-французски.

Аделунг глянул на сослуживца с почтительным удивлением.

Зала приемов царственная. Стены и потолок украшены изощренной вязью. Но более всего удивляли окна – от пола и почти до потолка. Их много, и все вместе они подобны явлению светоносных джиннов. В простенках голубая глазурь и золотые клейма орнамента.

Замечательно выглядел и хозяин дворца. Борода густая, черная до груди. Столь же густо закрыты щеки, видны лишь губы да нос. Глаза большие, черные. Брови широкие, но переносицу не закрывают. В глазах вся печальная недоля человеческая. Но, однако ж, светятся.

Аббас-мирза говорил о своем желании предстать перед очами императора России. Портрет Николая I, окаймленный бриллиантами, окаймлял его грудь. Этот подарок его величества Грибоедов вручил наследному принцу после подписания Туркманчайского договора.

– Встреча вашего высочества с их величеством радостная для подданных нашей страны. Но она будет возможна в свое время, – отвечал Грибоедов. – Война с Турцией не позволяет государю заниматься желанными и нужными для блага державы делами. Однако пик войны близок. Вопрос о встрече разрешится как должное.

– Чтобы война закончилась как можно скорее, – сказал Аббас-мирза, – я готов вторгнуться в пределы Турции уже завтра! Нет, даже сегодня! Отобедаем, и выступлю с моими войсками в поход.

– Приветствую желание вашего высочества! – Грибоедов радостно поднял руки. – Но мы желаем вам основательных сборов, без торопливости. Я напишу главнокомандующему, графу Паскевичу, и, пока курьеры будут одолевать дорогу, ваше высочество изготовится к выступлению.

После речей – пир. Столы залы трапез были удобные для общения. Шириной сажени в полторы.

Мальцов и Аделунг сидели напротив любимого сына наследника престола, Хосрова-мирзы. Стало быть, тоже принца.

Кушанья подавали персидские, но без жирного безобразия. Это прибавляло симпатии Аделунга к Аббасу-мирзе. Наследный принц провозгласил мудрую здравицу во славу Грибоедова. Аделунг не удержался от очередного восторга:

– Впервые такой тонкий проницательный правитель на моем пути.

– Вот только путь не очень велик, – подначил Мальцов сослуживца и добавил: – Сладкоречие не есть первейший признак государственной значимости.

Показал глазами на стены зала.

– Ты это видишь?

– Вижу изысканные орнаменты.

– Я о запущенности.

– Принц зиму проводит в Хамадане, в своих вотчинах! – возразил Аделунг. – К тому же война обошлась Персии чрезвычайно дорого.

А хозяин дворца снова поднялся сказать нечто приятное гостям, и сказанное им было неожиданно.

– Великий Фирдоуси в «Шахнаме» использовал стихи незабвенного Низами, его рассказ о русах, о русских. О великом народе, который был великим и во времена Искандера. Аллах свел русов с непобедимым полководцем.

И Аббас-мирза принялся декламировать стихи. Слова произносил без какой-либо напыщенности, голосом выделял главное:

– Царь на русов спешил и в своих переходах

Ни на суше покоя не знал, ни на водах.

Не смыкал он очей – и, огнем обуян,

Пересек он широкие степи славян.

Там кыпчакских племен увидал он немало,

Там лицо милых жен серебром заблистало.

Были пламенны жены и были нежны,

Были солнцем они и подобьем луны.

Узкоглазые куколки сладостным ликом

И для ангелов были б соблазном великим.

Что мужья им и братья! Вся прелесть их лиц

Без покрова – доступность открытых страниц.

И безбрачное войско душой изнывало,

Видя нежных, не знавших, что есть покрывало.

И вскипел в юных душах мучительный жар,

И объял всех бойцов нетерпенья пожар.

Кто из нашего застолья мог бы меня продолжить? Я бы хотел услышать стихи о войне между русами и предводителем Румии.

Поднялся Хосров-мирза:

– Отец, дозволь мне! Рассказ Низами о русах был столь важным для Фирдоуси, что он вставил его в свой свод.

– Мы слушаем тебя, Хосров-мирза, – согласился отец, и потекла поэтическая речь:

– Мир стал пышным павлином от румских знамен,

К стану русов был царский шатер обращен.

Стало ведомо русам, воинственным, смелым,

Что пришел румский царь к их обширным пределам…

Это – царь Искендер, и свиреп он, и смел!

В сердце мира стрелой он ударить сумел…

И когда предводитель всех русов – Кинтал

Пред веленьями звезд неизбежными встал,

Он семи племенам быть в указанном месте

Приказал и убрал их, подобно невесте.

И хазранов, буртасов, аланов притек,

Словно бурное море, безмерный поток.

От владений Ису до кыпчакских владений

Степь оделась в кольчуги, в сверканья их звений.

В бесконечность, казалось, все войско течет,

И нельзя разузнать его точный подсчет.

«Девятьсот видим тысяч, – промолвил в докладе

Счетчик войска, – в одном только русском отряде»…

И когда черный мрак отошел от очей,

С двух сторон засверкали два взгорья мечей.

Это шли не войска – два раскинулись моря.

– Хосров! – остановил сына наследный принц. – Мы все слышим в твоих словах любовь к поэзии Низами. Позволь мне продолжить.

Войско каждое шло, мощью с недругом споря.

Шли на бой – страшный бой тех далеких времен.

И клубились над ними шелка их знамен…

Краснолицые русы сверкали. Они

Так сверкали, как магов сверкают огни.

Хазранийцы – направо, буртасов же слева

Ясно слышались возгласы, полные гнева.

…

Посреди встали русы. Сурова их дума:

Им, как видно, не любо владычество Рума!

С двух враждебных сторон копий вскинулся лес,

Будто остов земли поднялся до небес…

Долго в схватке никто стать счастливым не мог,

Долго счастье ничье сбито не было с ног…

Кто бесстрашен, коль с ним ратоборствует рус?

Аббас-мирза вскинул обе руки вверх: вы слышали эти слова? Низами признает: Александр Великий дрогнул.

Схвачен страхом –

ведь рок стал к войскам его строгим,

И румийцам полечь суждено будет многим, –

Молвил мудрому тот, кто был горд и велик:

«От меня мое счастье отводит свой лик.

Лишь невзгоды пошлет мне рука небосвода.

Для чего я тяжелого жаждал похода!

Если беды на мир свой направят набег,

Даже баловни мира отпрянут от нег.

Мой окончен поход! Начат был он задаром!

Ведь в году только раз лев становится ярым.

Мне походы невмочь! Мне постыли они!

И в походе на Рус мои кончатся дни!»

Наследный принц улыбался умиленный.

– Величайшая битва! Величайшая поэзия!

В поэтическом изложении Александр Великий победил могучего Кинтала – вождя русов. Но здесь стихи даже самого Низами вызывают недоверие. Искандер милостиво пирует с Кинталом, как с равным. Пленных освобождает от оков, отпускает «тешиться счастьем и миром»… и вот что я скажу. Персия нашего времени на себе познала могущество русских. Я был тот, кто начинал неправую войну, и я отныне желаю персиянам вечной дружбы с народом, когда-то вразумившим великого Искандера.

Когда смотрели танцы дивных персидских пери, Мальцов сидел рядом с Хосров-мирзой. Заговорили о единой природе поэзии, музыки, танцев для всех народов.

– Я постоянно читаю «Шахнаме», – улыбнулся Хосров-мирза. – Фирдоуси верил в такое единство. Все от Аллаха! – И шепнул по-свойски: – Мы прибыли с отцом в Тебриз всего на день раньше вас. Вещи не разобраны, в комнатах холод. Дворец без отца пустует. Мне повезло: моя комната на юг. У меня солнце, а братья, живущие на северной стороне, мерзнут. Им приходится шубами укрываться по ночам.

Через неделю Аделунг писал отцу: «Я в Персии, и мое трехлетнее желание наконец исполнилось. Не знаю почему, но все, что я до сих пор увидел и узнал в этой стране, говорит мне многое, но самое замечательное из того, что я здесь видел, это, без сомнения, сам Аббас-мирза. Трудно себе представить в каком угодно лице что-либо более захватывающее, но обо всем этом подробней сообщит в ближайшее время мой дневник».

Посольская жизнь в Тебризе

Дела, требующие немедленного исполнения, выстраивались чредой.

9 октября очередное государственного уровня торжество. Грибоедов вручил наследному принцу Аббасу-мирзе ратифицированный мирный договор. Вручение трактата было совершено во дворце в присутствии членов миссии и сановников Тебриза и окрестных городов. Салют из фальконетов, имевшихся в армии Аббаса-мирзы, был тявкающий, зато стократный. Достойное пиршество из шестидесяти блюд и обворожительные танцы земных пери порадовали гостей. Мальцов, любуясь грацией юных дев, сказал Хосрову-мирзе:

– Пери вашего высочества ни в чем не уступают небесным. А в одном, несомненно, превосходят их.

Хосров-мирза поднял брови:

– В чем?

– У них тело! Желанное. Они – чудо гармонии.

Принц радостно засмеялся: Мальцов ему нравился.

Увы, уже наутро следующего дня секретари занимались и отчетами, и делами.

Во-первых, похолодало. Люди миссии простужались в своих лачугах.

Посольские комнаты Грибоедов ради Нины, тяжко переносившей беременность, отремонтировал в считаные дни. Ремонт обошелся в 900 дукатов.

Мальцов на свое жилище не жаловался. Для очага купил дрова, для жаровни – уголь. А вот жизнь переводчиков и казаков в мазанках без печей превратилась в бедствие. Были бы деньги, Грибоедов купил бы жилье, пригодное для нормального существования, но денег у посольства не было. Генеральный консул Адельберг взял взаймы у посла Англии Макдональда 3650 дукатов, 750 – у министра иностранных дел Абуль-Хасан-хана. Долги надо погашать в срок. Интендантство Отдельного Кавказского корпуса выдало Грибоедову две тысячи червонцев, но эти деньги пришлось оставить для нужд миссии – впереди Тегеран. Грибоедов просил Паскевича долг в 3650 дукатов взять на себя. Перевести через Петербург в Лондон, а две тысячи червонцев зачесть в счет своего жалованья в будущем году.

Полномочный министр отправил письмо Нессельроде: «Граф! …мы живем здесь в таких ужасных условиях, что все мои люди оттого болеют. Если Вашему Сиятельству было бы угодно разрешить мне взять некоторую сумму денег из Персидского долга, то я смог бы купить поблизости две или три лачуги, которые я бы переделал на европейский лад, пусть они не будут красивыми, но, по крайней мере, пригодными для жилья. Для этого мне потребны всего лишь 3000 туманов, а если сверх того я располагал бы еще семью тысячами туманов, то впоследствии можно было бы поступить таким же образом и в Тегеране. Любой английский офицер живет в гораздо лучших условиях, чем я… В случае, если получение наличных денег от персидского правительства представится слишком затруднительным, я всегда готов получать эквивалент указанной суммы строительными материалами и выставлю счет только за ремонтные работы и жалованье рабочим… Мой дом переполнен; кроме моих людей в нем живут пленники, которых мне удалось отыскать, и их родственники, приехавшие за ними. Все они люди бедные, и у них нет другой возможности найти крышу над головой, кроме как в помещении миссии. До настоящего времени все мои люди, исключая меня и генерального консула, то есть секретари, переводчики и 10 казаков, которых я взял с собой, вынуждены квартировать в лачугах, из которых были выселены их владельцы, что, разумеется, не способствует поддержанию хорошего отношения к нам со стороны местных жителей. Однако во всем этом нельзя винить Аббас-мирзу, так как в его дворце царит полное запустение; жалость берет, когда видишь, в каких условиях его пять не то шесть сыновей, которых я недавно посетил».

Письма до Петербурга ездят на лошадях курьеров. Лошади у курьеров быстрые, да вот дороги долгие, а по Персии да по Грузии – горами, над пропастями.

Только 16 декабря министр иностранных дел Российской империи доложил императору о бедственном положении посольства в Персии. Николай I разрешил Грибоедову взять 10 тысяч рублей из 9 и 10 куруров контрибуции. Вот, только у Фетх-Али-шаха и его наследного принца недоставало денег рассчитаться полностью и за восьмой курур (от выплаты 9 и 10 куруров Россия освободила Персию через несколько лет).

– За какое дело ни возьмись – головная боль, – жаловался Грибоедов Мальцову и Аделунгу.

Пришлось заниматься демаркацией границы, означенной в Туркманчайском мирном договоре.

20 октября полномочный министр писал графу Нессельроде: «Полковник Ренненкампф почти окончил съемку со стороны Малого Арарата».

Русские свое дело сделали, но Грибоедову пришлось лично говорить с персидским комиссаром, а потом с Аббасом-мирзой. Наследный принц внял требованиям прекратить затягивание установления пограничной линии. К Ренненкампфу был отправлен Максуд-Ага Ансари Гарируди – статс-секретарь, личный переводчик Аббаса-мирзы. Уточняли границу в Талыше. Пограничными делами занимался Аделунг, а вот Мальцову Грибоедов поручил заниматься делом хлопотным и опасным.

Статья договора о возвращении на родину пленных оказалась для персов тягостной. Мужчины – это же рабочие руки, а среди пленных ремесленники. Хозяева скрывали своих рабов. Сыскать пленниц было еще сложнее. За них деньги заплачены.

Красивых и работящих персы покупали в жены. Договор предоставлял пленным право выбора. Устроившие свою жизнь в Персии насильственному возвращению не подлежали. Однако дом, огороженный дувалом, для посторонних – табу. Тем более гарем.

Первый секретарь посольства облачился в богатый халат. Играл роль шалопая, но не заигрывался. Перса из себя не строил, тем более перса в чалме. Люди Аббаса-мирзы за русскими присматривают настойчиво.

Мальцов похаживал в заведения, где пили вино и арак, но пристрастился к чайхане меддахов.

Чай на донышке пиалы подливать забывал: слово меддахов завораживает. С меддахом то в краях неведомых, а то вдруг очнешься современником Навуходоносора, Искандера. Великое прошлое миновало невозвратимо. Племя человеческое поколение от поколения мельчает… Но чудилось, за каждым дувалом таится невиданное.

За две недели похождений Мальцов обнаружил жилища, где персы прятали от Грибоедова пленных. Всех этих несчастных перевозили в дом русского посла. Набралось больше двадцати человек. Треть из них солдаты Русского батальона.

Пристрастился Мальцов и к играм в тавлеи.

Игре здесь его научили. Мальцов, считая ходы, пальцами тыкал в клетки, но выигрывал все партии. От его тыканья проигравшие взъярялись, а русскому хоть бы хны.

С утра, сразившись с самым заядлым игроком и победив, Мальцов откатился к стене подремать, и тут в чайхану пожаловал принц Хосров-мирза. Чайханщик обрадовался: столь высоких людей в его чайхане не бывало. К тому же принц сел за дастархан рядом с чужеземцем.

– Я здесь учусь персидскому языку, – признался Мальцов. – Но главное, слушаю меддахов, познаю душу персиян.

– Только вчера я нечаянно узнал об одном русском, очарованном сказаниями нашей древности.

Хосров-мирза ударил ладонью о ладонь. К ним подошел седобородый человек. Поклонился принцу, поклонился гостю принца.

– Этот меддах лучший из лучших, – сказал Хосров-мирза. И объявил имя меддаха всей чайхане.

Мальцов его не расслышал.

Пока меддах готовился к выступлению, Хосров-мирза рассказал о сказителях:

– В наши дни все они славильщики подвигов героев прошлого и наших дней тоже. А начинали меддахи с проповедей о всемогущем Аллахе и его пророке Мухаммеде. В давние годы они имели при себе копье эфиопского наджаши, иначе говоря правителя, бунчук и кабарзин. Бунчуком меддахи оповещали о своем прибытии.

– А что такое кабарзин?

– Топор. Топором меддахи гнали прочь тех, кто хотел помешать им возносить славу Аллаху и пророку Мухаммеду. Сегодня вместо копья у меддахов – трость, а вместо бунчука – миндиль.

– Что такое миндиль?

– Покрывало. Наш меддах как раз его стелет. О копье скажу. Имя эфиопского наджаши Асхам ибн Абджар. В городе Вукро, неподалеку от столицы древней Эфиопии Аксума, он построил мечеть. Его мечеть вторая в мире. А Вукро называют Второй Меккой. Так что копье меддаха подтверждало святость их слова.

И тут меддах громко прочитал молитву, а потом обратился к слушателям:

– Я буду с вами до захода солнца! Сообщу вам великую книгу Бабурнаме, но сначала вы услышите предысторию о переселении из Самарканда саларов.

Понизив голос, Хосров-мирза объяснил Мальцову:

– Салары ушли из Самарканда в 1370 году. Живут они в Китае, по берегам реки Хуанхэ. Это высоко в горах, и тот край населен тибетскими народностями. А Бабур – создатель империи моголов. Его народ переселился из Средней Азии в Индию.

И тут меддах начал свое повествование:

– Жили в Самарканде два рода. Род Ахманг-бея и Караманг-бея. Один человек из рода Ахманга украл корову. Чтобы скрыть свой позор, род Ахманга возвел клевету на род Караманга. Голову коровы доставили правителю Самарканда, пусть он совершит суд над карамангами.

Старший сын Караманга не выдержал клеветы, и сказал:

«Не будем мы сидеть рядом с клеветниками ахмангами, лучше откочуем неведомо куда. Лишь бы с глаз долой».

Перед дорогой Караманг-бей дал сыну чашу с водой, дал мешочек священной земли, дал большие весы и весы малые. Еще дал белого верблюда, нагруженного тридцатью частями Корана.

«Возьми, что тебе дадено, – сказал Караманг-бей, – и ступай на юг. Пусть глаза не обманут тебя. Прежде чем остаться на новой земле, взвесь на весах воду и землю. Если вес новой земли и воды будет равен весу священной земли и воды, там и оставайся. Тридцать частей Корана – это есть свидетельство веры и Самарканда. Береги белого верблюда как зеницу ока».

Отправились караманги в путь и достигли Чинза Минза, говорят. Взвесили воду на малых весах – вес сравнялся. Взвесили землю на больших весах – вес сравнялся. Но оставались на стоянке один день. На рассвете верблюд встал, говорят, и на него погрузили тридцать частей Корана, говорят, и пошли дальше.

Достигли Пекина, говорят. Взвесили на больших весах землю – священная земля перевесила пекинскую землю. Взвесили воду на малых весах – священная вода тоже тяжелей. В Пекине воду потребляют, расплачиваясь золотом, говорят. В Пекине траву потребляют, расплачиваясь серебром, говорят. И шли караманги дальше, достигли Ланьчжоу, Ганьжи, Синина. Синин показался им достойным для сидения князя.

«Испробуем это место!» – сказал Караманг.

Ел верблюд жесткую траву, оставляя после себя аргал величиной с ягоду. Вода – на вес золота, трава – на вес серебра. Несравнимы сининская земля и вода со священной землей Самарканда, со священной водой Самарканда.

Достигли караманги Ганьду, говорят. Посмотреть на юг – ровным-ровнехонько, посмотреть на север – ровным-ровнехонько. Вблизи посмотреть – большая река. Остановились караманги на три дня, говорят. Не сошлись весом священная земля и вода с ганьдунскими землей и водой. Пошли караманги дальше и достигли местности Огуз-таг, говорят. Взвесили воду – примерно сравнялся вес, взвесили землю – и земля весом примерно равна.

Остановились караманги в Огуз-таге, да в тот же вечер потеряли верблюда, говорят. С факелами пошли по следу. И спустились к подножию горы От-пойнах. Здесь зажгли костры. «От-пойнах» означает «огненные угли». Верблюда нашли у источника в Алтули. Как только сняли с верблюда 30 частей Корана, верблюд превратился в белый камень.

Взвесили воду – точь-в-точь сравнялась вода со священной водой. Взвесили землю – и вес земли точь-в-точь.

Благодать великой общины – от тридцати частей Корана. Милость воды – от белого верблюда. В Алтули живут молитвами. Алтулийские ахуны великие мастера читать молитвы и давать имена, в Алтули – мастера заупокойных молитв. Это саларский малый хадж.

Алтули – выхоженная земля карамангов, благословенная земля.

Выслушав историю переселения саларов, Мальцов и принц отправились посмотреть окрестности Тебриза. С высокого взгорья Хосров-мирза показал широкий распадок, разделенный ручьем. По берегам этого покойного русла потерявшие листву сады и степенные русские дома.

– Здесь живут сарбазы моего отца! – сказал принц. – Богато живут. Денег у нас нет – казна пуста, но сарбазов кормит война и плодородные земли. У них рабов много.

Выехали к реке, к развалинам крепости. Обедали пловом в уютной чайхане. За трапезой Хосров-мирза стал рассказывать о солдатах Русского батальона и попросил Мальцова:

– Уговорите полномочного министра смилостивиться и принять серентха Самсон-хана. Самсон-хан очень нужный человек для Наиб-султана.

Про себя Мальцов отметил: отца своего Хосров-мирза называет Наиб-султаном. Наиб-султан своего рода должность. Сказал принцу беззаботно:

– Я совершенно не знаю, кто это – Самсон-хан.

Лукавил, но мнение принца, а принц – второе лицо в Тебризе, знать необходимо. О командире Русского батальона первый секретарь и впрямь знал немного. Беглый вахмистр Нижегородского драгунского полка у персов с 1802 года. Командует отрядами сарбазов, набранных из русских солдат-перебежчиков. Обучает европейскому строю войска персов, конных и пеших.

Но просьбу принца пообещал исполнить. На том и расстались.

Самсон-хан

Грибоедов был без денег, но оставался верен своим обязанностям. Сам их на себя взваливал. Мальцов и Аделунг молоды, питаются где придется, как придется. А у него свой повар. И для Нины хорошо: общение.

К обеду Александр Сергеевич запаздывал: задержал нежданный посетитель.

Карла Федоровича, Ивана Сергеевича приняла княжна Нина. Беременность измучила бедняжку: до Тебриза не садилась за общий стол. Все время было худо, а красотою лица удивляла. Юная размытость очертаний губ, щек, подбородка обернулась милой утонченностью.

Мальцова трогала нежная незащищенность висков будущей мамы.

– Мне показалось, вы чувствуете себя много лучше! – сказал Нине Иван Сергеевич.

– Мне лучше, – согласилась Нина. – Но вот беда: все время одолевают какие-то страхи. То одно, то другое. Постоянно думаю о младенце. Мне бабушка говорила: от родителей не зависит, какие у них дети. Отец и мать могут быть людьми замечательными, а дети, вырастая, наводят ужас своими деяниями.

– Отчего такие мысли? – удивился Аделунг. – Мудрое воспитание погасит в растущем существе все злые помыслы. Благородство человека зависит от благородного общества, которое тоже приготовляет детей и отроков к жизни.

– Я читал беседу митрополита Московского Филарета о благословенном рождении детей, – вспомнил Мальцов. – Святитель прямо говорит: «Один и тот же Адам родил разнообразных детей – Каина, Авеля, Сифа!» Святитель не видит общего замысла рождения. Напоенный ядом греха Адам рождает Каина, дерзкого грешника. Под тяжестью проклятия, обманутый надеждой, рождает Авеля, кроткого, но непрочного. И наконец, смиреннейшим терпением утвержденный в надежде, рождает Сифа – основание своего семейства. – И замахал обеими руками. – Куда меня унесло, Нина! Отец вашего младенца Грибоедов! Мама – дочь князя Чавчавадзе! Ваше дитя – надежда России и Грузии.

– Взбранной Воеводе победительная! – воскликнула Нина. – Все упование мое на Тя возлагаю, Матерь Божия. Сохрани Мя под кровом Твоим… Ради Бога, не надо ничего предвещать!

Мальцов смутился.

– Простите меня! – подошла к нему Нина. – Мне очень непросто. Александр Сергеевич оставляет меня в Тебризе. Зимняя дорога до Тегерана чрезвычайно опасная.

– Господи! – весело сказал Аделунг. – Персия много ближе к экватору, нежели Россия. Ваше одиночество, Нина, будет недолгим. Шах в отъезде. Мы отправимся в Тегеран в конце ноября или даже в декабре, а февраль здесь уже весенний месяц.

Мальцов и Аделунг знали: Грибоедов договорился с Макдональдом. Нину примет супруга посла. У англичан жизнь устроенная. Живут как в Англии.

Пришел Александр Сергеевич.

– Нина, пишите письма: Александру Гарсевановичу, матушке, бабушке, нашей любимой Ахвердовой, дорогой сестрице Катерине, милому Давиду… Отправляю курьера в Эривань к вашему отцу. Жена Гуссейна-хана, в сентябре назначенного наместником Хорасана, Хаджи-Бегум, прислала документы на свое имение в Эривани. Прошу князя посодействовать столь близкому шаху семейству. У нас договор с Персией: владельцы имений будут пользоваться доходами со своих бывших земель пять лет.

Семен, слуга Аделунга, все еще работающий у Грибоедова, стал подавать блюда, и Мальцов попросил Александра Сергеевича выслушать короткий доклад.

Вышли в соседнюю комнату. Здесь Грибоедов, видимо, писал. Если он теперь что-то сочиняет из своего бессмертного.

Стол возле окна, по стене полки с книгами.

Мальцов рассказал о встрече с Хосров-мирзой. Принц практически выдал место, где жили сарбазы. Жителей этого поселения можно накрыть разом и всех отправить в Россию.

Грибоедов смотрел на секретаря, не скрывая тоски: опять политика. Хосров показал селение сарбазов, а сарбазы Наиб-султана – русские.

Мальцов спохватился, сделал невинные глаза:

– Впрочем, я могу ошибаться. Сарбазы – это, скорее всего, люди Востока, обученные европейскому строю.

– У Наиб-султана все сарбазы именно русские. Я занимался его сарбазами еще в девятнадцатом году, когда был здесь на вашей должности. – Посмотрел на Мальцова, ожидая нужного ответа. – Наиб-султан знает, чем занимается у Грибоедова первый секретарь… Хосров-мирза против отца интриговать не может. Что они задумали? Что за жест такой?

– Платят! – сказал неожиданно для себя Мальцов.

– Платят?

– Отдариваются…

Грибоедов сдвинул брови, соображая. Сказал, как спросил:

– Предлагают размен? Что на что?

Мальцов виновато улыбнулся:

– Гадать не стану. Я персов знаю плохо.

– Дело наживное.

Отворил дверь в столовую. Сели за стол. Нина подняла глаза на икону Богородицы.

– Помолимся, – сказал глава семейства.

Встали. Александр Сергеевич прочитал «Царю Небесный» и «Богородицу».

Во время завтрака Грибоедов неожиданно прочитал стихи:

– Богиня красотой, природой ты богиня,

Повсюду громкими делами героиня.

Ты мать щедротами, ты именем покой,

Смущенный бранью мир мирит Господь Тобой.

Российска тишина пределы превосходит,

И льет избыток свой в окрестные страны́,

Воюет воинство твое проти́в войны,

Оружие твое Европе мир приводит.

Предлагаю начинать все наши застолья молитвой и стихами русских поэтов.

– Это были стихи Державина? – спросила Нина.

– Ломоносов. Стихи, посвященные импертрице Елизавете Петровне, по случаю иллюминации, которая изображала фонтан, а по сторонам от фонтана дворец мира и дворец войны. – И обратился к Мальцову: – О вашем наблюдении я вот что думаю: предлагают размен. Аббас-мирза боится утратить свою самую боеспособную часть. Русский батальон – все его значительные победы. Аббас-мирза просил меня принять командира этого батальона. Его имя Самсон-хан. Я отказал наследному принцу, а просьба его была очень даже настойчивой.

– Тогда все понятно! – обрадовался Мальцов. – Принц Хосров-мирза тоже просил меня стать ходатаем его отца. Упросить ваше превосходительство принять Самсон-хана.

Грибоедов смотрел на Мальцова, но мимо него: думал.

– Не избавляются ли Аббас-мирза и господин Макинцев от состарившихся сарбазов? От тех, что на покое?

– Макинцев и Самсон-хан – один и тот же человек? – спросил Мальцов.

– Самсон Яковлевич – командир и создатель Русского батальона.

– Я далеко не дипломатически объявил Аббас-мирзе, что ему стыдно показывать мне, благородному русскому офицеру, беглого подлеца и каналью, но прежде всего иметь этого шельму между своим окружением. Аббас-мирза возражал как мог: «Самсон-хан – полковник». А я ему: «Да хоть бы генерал! Он нарушил присягу императору всея России!»

– Александр Сергеевич! – Нина улыбалась застенчиво. – Вы читали стихи, где русская царица одаряет миром всю Европу, а у нас за столом война.

Грибоедов поднял руки:

– Сдаюсь! – и нарочито понизил голос. – Мальцов! – Стало быть, выручай.

Мальцов пригнул голову к столу, словно исчез, и прокатились над столом удивительные звуки:

– Тррр-ууу! Тррр-ууу!

– Так поют лягушки весной! – сказала Нина. – Я буду ждать весну.

Лицом к лицу

Мальцов встретился с Хосров-мирзой в чайхане меддахов, но без меддахов. Грибоедов просил первого секретаря узнать как можно больше о возможностях выплаты 8-го курура.

Когда посольство прибыло в Тебриз, на первых же переговорах Аббас-мирза просил о непременной уступке двухсот тысяч туманов.

Хосров-мирза тоже заговорил о двухстах тысячах.

– А какая на то причина? – прямо спросил Мальцов.

– В казне Наиб-султана, моего отца, денег нет, и взять их негде, разве что силой.

– Обстоятельство горестное, – согласился Мальцов. – Персия древняя и великая страна, но разорило вас неразумное нападение на границы нашей империи.

Принц помрачнел: войну начинал отец.

– Триста тысяч туманов уплачены, – сказал, не скрывая обиды.

– За исключением двух тысяч, – напомнил Мальцов. – Об этих деньгах полномочный министр заботы не знает. Выплата обещана в кратчайшие сроки. Но сто тысяч туманов основного долга – сумма значительная.

– Отец выплатил четыре пятых восьмого курура! – Глаза принца сверкнули. – Дан залог драгоценными камнями на сто тридцать тысяч. Собирая драгоценную казну, в гареме Аббаса-мирзы женщины срезали со своих одежд бриллиантовые пуговицы.

– Хосров-мирза! Я этого не знал. Грибоедову и всем нам, работающим под его началом, дорога любовь твоего народа. Насильственный отбор денег и золота, к тому же драгоценностей, плодит ненависть. Когда мы с Аделунгом закупаем продовольствие на базаре, люди радуются нам: русские. Наши солдаты вот уже как полгода покинули Тебриз, но их помнят. Добро памятно. Грибоедов и все мы будем стремиться оставить по себе добрую память. Но над Грибоедовым император, министр иностранных дел, директор Азиатского департамента. И все требуют денег. Полномочный министр будет просить шаха взять на себя часть долга.

– Отец посылал к его величеству достойного человека просить в долг сто тысяч туманов. Обещал отдать доходы с одной из своих областей. – Хосров-мирза взял с блюда маслину и швырнул, не глядя куда.

– Не огорчайся, мой принц! – Мальцову было понятно: шах сыну денег не дал. – Сообща мы найдем верный путь погашения долга. Плохо, если деньги станут изымать силой. Уже тридцать одну тысячу туманов отняли у жителей в Марге и в Шагоге.

– Отец бьется как птица! – устало сказал Хосров-мирза. – Английский посол получил пятнадцать тысяч золотыми слитками под залог. Если Надир-султан не сможет заплатить долг, расчет с русскими берет на себя господин Макдональд.

– Я видел вексель, им подписанный.

– А вы знаете, откуда у отца взялись золотые слитки? – Принц смотрел в пол. – Переплавили канделябры работы древних мастеров, удивительной красоты браслеты, серьги, перстни… Все это – искуснейшее творение. Их ценность во много раз выше стоимости золота.

– Ужасно! – Мальцов побледнел.

Хосров-мирза поднял на русского глаза, у того на висках бисер пота. Принц подал кому-то знак, и к их дастархану подошел немолодой, но, видимо, очень сильный человек. Кожа от загара темная. Европеец. Хосров-мирза предложил ему сесть.

– Самсон-хан! – представил принц командира Русского батальона.

Пока первый секретарь соображал, как ему быть, Самсон-хан сказал:

– Пусть все, кто нас видит и слышит, думают, что вы не понимаете, кто за вашим столом. Для всех этих ушей я буду говорить по-персидски, а то, что хочу сказать, есть русский язык.

Какое-то время ели плов. Принц что-то спрашивал, Самсон-хан отвечал, а потом заговорил, не поворачивая лица к русскому.

– Мои в боях с православными не участвовали. Мы все клялись на Евангелии не проливать родной крови. Аббас-мирза держал нас возле себя, в резерве, а я оставался его советником, – заговорил на фарси. Разговор пошел о часовенке, где служит иеромонах, возвращавшийся с Афона и пожелавший жить вдали от Русской земли ради русских солдат. Русских по крови.

Чайханщик принес чайник и подал ароматную самсу. В это время командир Русского батальона снова говорил на родном языке:

– Среди моих нет разбойников, воров, нет христопродавцев. Есть выжившие под палками. Одному за разбитые три бутылки шампанского полковник назначил три тысячи палок. Слава Богу, полтысячи выдюжил, а потом бежал.

Мальцов знал: наказанных палками, если они теряют сознание, отвозят к врачу, лечат, ставят на ноги, а дальше получай остальное.

– Что вы хотите от меня? – перебил Самсон-хана Мальцов.

– Расскажите министру все это, о чем я гутарю. Мы здесь Христу верны. Я строю большую церковь. Помаленьку. Выплату денег нам задерживают, но церковь будет поставлена. Скажите министру: мы много чего можем сделать доброго.

– Для министра вы изменники.

– У меня есть стреляющий без промаха пушкарь. Он был денщиком у коменданта крепостенки. Штабс-капитана. И кормил этот штабс-капитан свою собаку и своего денщика остатками своих трапез. А за самую малую промашку бил кулаком между глаз.

– Самса вкусная. Давайте поедим, – громко сказал Мальцов принцу.

Самсон-хан умолк. Перед тем как подняться с ковра, вдруг подарил Мальцову персидскую шапку, островерхую, с розовым камешком. Оказалось, лал. В шапке были зашиты записка о поминовении убитых и умерших и записка о здравии. К запискам прилагались полдюжины золотых монет.

Самсон-хан был человек понятливый. Свой подарок он передал Хосров-мирзе, и тот с благодарностью за понимание поднес шапку Мальцову, когда остались одни. Покидая чайхану, Самсон-хан позволил себе поглядеть русскому в глаза. Глянул – и веки сжал, да с такой силой, будто это кулаки, – боялся слезу выронить.

Много чего вскипело в душе Мальцова. Однако об этой встрече Грибоедову доложил, а вот о золоте умолчал. Не потому, что собирался себе оставить, – Грибоедов мог и вспыхнуть. А возвращать деньги, предназначенные на помин души, дело нестаточное.

Из чайханы Хосров-мирза провожал Мальцова до миссии. По дороге заговорил о манускриптах древних поэтов и мудрецов, добытых князем Чавчавадзе в Баязете.

– Какие, сколько их, не знаю, – ответил Мальцов. – Грибоедов в письме Паскевичу просил отправить эти сокровища не в публичную библиотеку, где нет ученых, знающих восточные языки, а в Академию наук Осипу Ивановичу Сенковскому и Христиану Даниловичу Френу. Френ – директор Азиатского музея. Так что у манускриптов древней Персии новая жизнь и всемирная слава во веки веков.

Жили одним днем, а дела накатывали неумолимой чередой. В конце октября прибыл прапорщик Нижегородского драгунского полка Роман Чавчавадзе. Привез документы от Паскевича, а также известия о пожаловании главнокомандующему ордена Андрея Первозванного – высшая награда Российской империи.

Грибоедов в свою очередь представил курьера Чавчавадзе наследному принцу, и тот наградил родственника посла орденом Льва и Солнца.

Было за что. Прапорщик среди множества государственной важности бумаг привез «Отношение» Паскевича, отправленное министру Нессельроде, в котором сообщил: разрешение на брак статского советника Грибоедова с княжной Ниной Александровной Чавчавадзе выдал своей волей. На самом деле Грибоедов обязан был испрашивать брачное разрешение у своего непосредственного начальника, а именно у министра иностранных дел графа Нессельроде, впрочем, Паскевич тоже был начальником Грибоедова. Паскевич объяснил причины поспешности своего разрешения и просил графа донести обо всем этом императору (Николай I соизволил признать совершенно правильным данное разрешение на вступление в брак. Вот только неизвестно, дошло ли милостивое согласие государя до Грибоедова).

Заканчивался ноябрь, а миссия все еще пребывала в Тебризе. Шах отбыл из Тегерана на сорок дней, и в письме к Аббас-мирзе просил министра Грибоедова воздержаться с отъездом. Вспыхнули мятежи в Хорасане, Луристане, в Йезде, в Кермане.

Полномочный министр еще раз напомнил своему министру и Родофиникину о желании наследного принца Аббаса-мирзы начать войну с Турцией ради подчинения Багдада.

Ответ был издевательский. Нессельроде не возражал против нападения персов на турок, вот только помощи Аббасу-мирзе не будет. Приезд наследного принца в Петербург в современных обстоятельствах глава МИДа тоже считал несвоевременным.

Родофиникин для Грибоедова был сволочью, вице-канцлер, граф Нессельроде – гением полумер: сидел на министерстве, как сиживали во времена царя Алексея Михайловича воеводы, получившие города, а то и всю Сибирь на кормление.

В минуту взыгравшей желчи Грибоедов признался Мальцову:

– Когда я произношу слово «граф», имея в виду Нессельроде, перед моими глазами крошечный паучок, накинувший паутину не токмо на Россию, но и на весь белый божий свет.

В середине ноября из Тебриза с почестями полномочный министр выпроводил, светясь от счастья, секретаря консульства Илью Архиповича Иванова.

Прощаясь с драгоценным для Родофиникина чиновником, желал покойной дороги и великой службы государю, а между делом шепнул Мальцову:

– Клубок паутины за коляской сего господина будет сматываться до Тифлиса.

Ёкнуло сердце у Мальцова от столь искренних слов начальника. Илья Архипович, принимая письма от первого секретаря, деловые и личные, пожаловался с горестным откровением:

– Я отправил прошение директору Азиатского департамента, милому сердечному Константину Константиновичу забрать меня в Петербург. Вы сами видите: служу я ревностно, но вокруг меня изморось неприятия.

Доверчивость Иванова остро уколола Мальцова: за своего принимает.

Первый секретарь был чист перед Грибоедовым, но в напутственном слове перед отправкой в Персию Нессельроде ставил некоторые задачи перед Иваном Сергеевичем…

Грибоедов простился с Ивановым дружески, однако в письме Паскевичу предложил использовать ревностного чиновника в Тифлисе: в Петербурге Илья Архипович будет гадить посольству с вдохновением.

Русский праздник в Тебризе

25 ноября размеренная жизнь посольства озарилась многокрасочным фейерверком. Русские войска после долгой осады взяли крепость Варну.

Благословение

Служба в армянской церкви – армянская, а Мальцов вымаливал в ежедневных молитвах скорейшее отбытие в Тегеран. На Тегеран у хозяина хрустальной фабрики в Гусе были свои виды.

В Тебризе деньги что ни день утекают. Мальцову несколько раз сосулька приснилась. Огромная, сияющая: кап-кап, и ручеек – буль-буль – и ау! Ни сосульки, ни ручейка.

Отношения с деньгами в Гусе у Ивана Сергеевича иные. Деньги что ни день: кап-кап – и ручейком в банк. В Петербурге титулярный советник Мальцов, глядя на Неву, к потокам приноравливался. К серебряным. К будущим.

В армянской церкви, на молебне благодарения Господа за ниспосланную победу в Варне, Ивана Сергеевича жгуче потянуло в русскую часовенку в логове Самсона-хана.

И вот 2 декабря в честь Грибоедова губернатор Тебриза Фет-Али-шах устроил ужин с развлечениями.

На этом ужине полномочный министр поблагодарил губернатора за прекрасный прощальный прием.

– Миссия покидает Тебриз 9 декабря.

Уже назавтра, якобы ради дела, первый секретарь миссии отправился в горный распадок.

Выехал до солнца, но старец иеросхимонах встретил его на крошечной паперти часовни, словно ждал.

– На исповедь…

– На исповедь, батюшка.

И была исповедь. До донышка, до залежалого ила духовного.

– Перед дорогой! – объяснил свою чрезмерную откровенность и священнику, и самому себе.

– Да хранит тебя Пресвятая Троица в царстве у басурман, – кротко сказал иеромонах.

Отслужил молебен, причастил и утешил.

Покидая русский пятачок на земле персов, Мальцов видел, как смотрят на него из окон, из приоткрытых дверей. Будто он чудо какое. Потом сообразил: смотрели как на частицу России. На одушевленную.

Уезжал не оглядываясь, но боковым зрением видел: он – за порог часовни, а степенный немолодой народ, мужики и бабы, потянулись в часовню.

Нежданная мысль пришла: «Глядишь, и обо мне Богу помолятся».

Самсон-хан не пришел поздороваться с первым секретарем. Никто из сарбазов слова с ним не сказал. Встретившиеся три-четыре человека кланялись. Кто в пояс, а кто и земли рукой коснувшись.

В тот же день Мальцов узнал, почему не вышел к нему Самсон-хан. Грибоедов прямо-таки обязал Аббаса-мирзу выслать из Тебриза командира Русского батальона.

И Самсон-хан был выслан. Отправился усмирять берандузов и другие племена, восставшие против Махмуда-паши Сулейманийского.

Махмуд-паша дал Аббасу-мирзе 10 тысяч туманов. Эти деньги наследный принц тотчас отправил в Аббас-Абад для погашения долга восьмого курура.

Самсон-хану наследный принц мог предоставить два батальона сарбазов, афшарскую конницу и две пушки. Больше всего Мальцова удивило участие в этом военном предприятии Грибоедова: для пушек отдал своих лошадей. Эти лошади довезли до Тебриза экипаж министра и его жены.

Дела милосердия

Перед отъездом из Тебриза Грибоедов стремился завершить самые неотложные дела. Занимался установлением границы по Туркманчайскому договору, следил за выплатой последних долгов восьмого курура. Главное, помнил о дорогих для него людях. В письме к Паскевичу просил помочь Александру Одоевскому: «Теперь без дальних предисловий, просто бросаюсь к вам в ноги, и, если бы с вами был вместе, сделал бы это, и осыпал бы руки ваши слезами… Помогите, выручите несчастного Александра Одоевского».

Паскевич исполнил просьбу родственника: ходатайствовал о смягчении участи Одоевского перед государем, но только в 1836 году князя перевели из Иркутской губернии в Тобольскую, а в 1837 году отправили на Кавказ рядовым Нижегородского драгунского полка. Через год декабрист Одоевский умер от тяжелой болезни.

Просил Грибоедов и за Александра Николаевича Бестужева-Марлинского. Об этом мы знаем из письма декабриста писателю Николаю Алексеевичу Полевому: «Тяжело мне было здесь сначала (был сослан в Дербент), и нравственно еще более, чем физически. Паскевич грыз меня особенно своими секретными. Казалось, он хотел выместить памяти Грибоедова за то, что тот взял с него слово мне благодетельствовать, даже выпросить меня из Сибири у государя. Я видел на сей счет сделанную покойником записку».

Были и горестные дела. Нину, ожидающую ребенка, Грибоедову пришлось оставить в Тебризе, в доме английского посланника Макдональда. Вот и просил Паскевича добыть для английского дипломата орден Анны I степени.

За день до отъезда полномочный министр со своими секретарями был у Аббаса-мирзы. Снова говорил о восьмом куруре, убеждал наследного принца выплатить последнюю задолженность, не затягивая, дабы избавить русскую администрацию брать в залог драгоценные камни.

Мальцов, прощаясь с Хосров-мирзой, подарил хрустальный рог.

– Мне показалось, вы умеете радоваться красивым камням, – сказал принц.

– Я люблю – чудо! – ответил Мальцов и получил камень, величиною с две ладони. Камень был похож на пещеру, а в пещере – сверкающие кристаллы.

Прощаясь, принц поделился радостным предчувствием:

– Мне приснилось сегодня, будто я в Петербурге.

– Да будет так! – воскликнул Мальцов. – До встречи в России.

Уже утром караван русской миссии выступил в Тегеран.

В столицу Персии отправились: полномочный министр Грибоедов, первый и второй секретари, Мальцов и Аделунг, доктор Мальберг, переводчики Шахназар (Мирза Нариман), Дадашев (Дадаш-бек), канцелярист Семен Кобулов, заведующий прислугой Рустам-бек, семнадцать человек прислуги и шестнадцать казаков охраны. Наследный принц Аббас-мирза мехмендарем назначил Назар-Али-хана Авшерского. При нем секретарь и шестеро феррашей. Ферраши – слуги, смотрящие за коврами в домах знати. Они же – охрана. Персы должны были присоединиться по дороге в городе Тикмендаше.

Миссия выступила 9 сентября. Миновали Тикмендаш, Миане, Зайджан.

В воскресенье, 23-го, были в Казвине. Миссию за стенами города встречали депутации и визирь Мирза-Наби с тремя сотнями всадников. В честь Грибоедова визирь дал обед.

Следующие два дня отдыха стали для Грибоедова «с ума сводящими».

Мальцову люди принца Хосров-мирзы предоставили сведения о русских пленницах, живших в богатых домах Казбина.

Визирь исполнил просьбу министра миссии: пленницы предстали перед своим спасителем.

– По милости государя императора вам предоставлена возможность возвратиться на родину, – говорил Грибоедов счастливице: коль она перед русским послом, так, значит, освобождена из рабства.

В ответ испуганные глаза, опущенные голова и плечи.

– Вы сможете остаться в доме посла и уже через несколько дней будете отправлены в Россию. Домой!

Молчание. И – горестный плач.

– Как я оставлю детей? У меня их шестеро!

– Вас привезли сюда, не спрашивая вашего согласия. Насильно!

– Насильно, – согласилась женщина. Детей шестеро, но удивительно молодая, прекрасная.

– Вы – рабыня! Но если пожелаете, уже сегодня, тотчас, получите свободу.

– Я – жена, – отвечала женщина. – У меня муж. Он позволяет мне оставаться православной.

Дрожала как лист на осине.

– Смилуйтесь! Оставьте меня!

– Великий государь император предоставляет вам право выбора! – четко, сухо сказал посол. – Вы можете покинуть Персию и вернуться в Россию или остаться здесь навсегда.

– Господи, слава Тебе! – радостно воскликнула женщина, крестясь. – Куда мне тепереча? Теперича я тутошняя?

Из восьми женщин-пленниц, с которыми встретился посол, желающих вернуться не было.

И тогда персы привели еще две дюжины невольниц. Иные перед русским начальником от волнения теребили пуговицы на платье, и пуговицы эти были из сапфиров, а то и бриллиантов. И снова ни одна из невольниц оставить мужа и детей не пожелала.

Визирь, возможно из благодарности, пригласил Грибоедова на свадьбу своего брата.

Из Казбина посол умудрился-таки отправить три письма в Тебриз: Нине с рассказом о дороге, о пленницах, сводивших его с ума, вспомнил день их с Ниной помолвки, рассказал о свадьбе и местных обычаях. Второе письмо направил супруге Макдональда. Благодарил за внимание к Нине. Третье письмо – переводчику Ващенко: спрашивал, с какой целью прибыл посол Турции в Тебриз, вернулся ли из Тифлиса генеральный консул Амбургер.

О секретарях миссии

Мальцов и Аделунг удивлялись странной дружбе Грибоедова и Макдональда. Во-первых, Великобритания и великая Россия во веки веков противостоящие державы. Во-вторых, в-третьих, в сорок первых, Макдональд держал Персию в лошадиных шорах: с Англии глаз не спускать. Ни-ни! И как мог помогал Грибоедову. Улаживал, способствовал уладить множество неотложных дел. И очень даже существенных. Отваживая Аббаса-мирзу от России, взвалил на себя сто тысяч туманов долга восьмого курура. Персия денег не сыщет – ответчик лично Макдональд. Вот только денег таких не имел.

– Лицемерие! О какой дружбе речь? Всякий месяц он платит по тысяче туманов, по полторы тысячи мирзам, заде, имеющим виды на трон, за одну только ненависть к России! – Аделунг человек щепетильный в вопросах совести.

– Так оно и есть, – согласился Мальцов. – Аллаяр-хан живет на подачки Макдональда.

– Аллаяр-хан для Александра Сергеевича враг смертельный.

– Особенно после палок, – усмехнулся Мальцов.

– После палок?

– Мне шепнул знающий человек: шах лишил первого министра должности, а за то, что сдался со всем войском в плен, приказал бить палками на площади. Представляешь, какая в нем черная ненависть к Грибоедову?! Я эту ненависть даже мыслью не могу объять.

– Как ты можешь шутить о столь страшном? Это и страшно, и отвратительно: посол Англии платит за ненависть к России. Но правда за Грибоедовым. Он верит в Аббаса-мирзу и добьется для него трона. России нужен справедливый мир.

– Справедливость – то же самое, что народ. Сколько у Бога народов, столько и справедливостей.

– Это мальчишество! – вскипел Аделунг. – Я знаю, я верю: у Бога одна правда, одна совесть, одна любовь!

– Карл! Мы мало с тобой пожили в мире дипломатии. – Мальцов желал миролюбия. – Я пока что понял одно: в дипломатии у всякой медали нет оборотной стороны. Обе перед глазами. Точно так же и с правдами. В каждой избенке своя правда. А если под ее крышей дюжина робят да папаня с маманей, то и правд дюжина и две.

– Бог един.

– Един. Но сегодня мы с тобой пребываем в стране Аллаха. Все, что перед нашим взором – во имя Аллаха.

– Согласен. – Карл положил обе ладони на сердце. – Здесь сама жизнь во имя Аллаха.

Мальцов хохотнул.

– Вот-вот. Нам, христианам, надобно все время помнить, где мы и кто перед нами. Милый Карл, твой Иисус Христос – это прежде всего человек. Ты же лютеранин. Для вас чудотворная икона – картина, а для меня, православного, Владимирская Богоматерь – чудо наяву. Приложился, веруя, и болезни как не бывало.

– Мне важно поговорить о наследном принце.

– О наследном принце? – Мальцов снова посмеивался. – Начнем с главного. Англия, а здесь это Макдональд, потратила на Аббаса-мирзу три миллиона туманов, фунтов стерлингов или голландских червонцев – не уточнял, и после таких щедрот Макдональд внушал третьему сыну шаха не бросаться без оглядки в объятия России, но искать опоры в силе народа. Это слова Грибоедова из письма к Нессельроде. Такой совет Макдональд давал наследному принцу, когда тому придется отстаивать престол отца от братьев. И знаешь, Карл, – Мальцов наклонился к его уху, – я за Хосрова! Он в свои пятнадцать самый начитанный человек девятнадцатого столетия! – рассмеялся. – Карл, ты думаешь, я опять дурачусь? Хосров-мирза прочитал множество – не французских романов, ни трактатов немцев, а манускриптов.

– Наше предвидение сбудется при одном непременном условии, – сказал Карл, – сначала на трон шаха должен воссесть Аббас-мирза.

– Но мимо-то сесть он никак не может. Аббасу-мирзе всего и надо: неделька войны с Турцией за Багдад, и тогда не только трон шаха дело решенное, но и желанная для всей Персии отсрочка выплаты девятого и десятого куруров.

Секретари посольства Грибоедова были очень молодые, но сообразительные. В день отъезда из Тебриза полномочный министр отправил решительное письмо Паскевичу: «Расшевелите наше сонное министерство иностранных и престранных дел. Напишите, Ваше Сиятельство, прямо государю ваше мнение насчет Аббаса-мирзы, что хорошо бы его вооружить против турок».

Вечер с Грибоедовым

Спасение пленниц и пленных кончилось ничем. У богатых любящих мужей женщины нашли свою судьбу. Горемык, живших в неволе, и мужчин-ремесленников – спрятали.

Мальцов и Аделунг проехали по городу. Мечети богатые, стены в изразцах. Красота сказочных орнаментов таинственная, и все-таки город казался странным. Половина огромного караван-сарая разрушена, дворец с рухнувшей крышей, безлюдный квартал.

– Разорена страна, – огорчился Аделунг.

– Вот и не позавидуешь Хосрову-мирзе, коли станет шахом. Знание великой поэзии страну великого прошлого не возродит.

– Им нужен Петр Великий!

Мальцов засмеялся:

– Чтоб чудо Исфагани посреди безводной пустыни выстроил? В Тегеран едем. Служба у нас представлять императора в доме шаха. А жизнь шаха, что бы ни происходило с Персией, – праздник.

– Ты против праздников?

– Праздники дело хорошее. По воскресеньям.

Вечером за ужином Грибоедов сказал своим секретарям:

– Два дня впустую. Ни единому русскому пленнику не смогли помочь. Я эту мороку с пленными претерпел уже в первый свой приезд. Имел дело с Аббас-мирзой. Привел к нему семьдесят солдат, а он каждого к себе на исповедь. Деньгами обольщал. А солдаты были все из пленных – не перебежчики – в Россию хотят. Шахзаде бесится… Одного все-таки сманил. Я прощаюсь, а этот бедолага ко мне в ноги: «Обеспамятовал! – кричит. – Сам не знаю, как меня отсунули от своих. В куски изрубите!» Пришлось Аббасу-мирзе расстаться даже с этим, единственным, что дрогнул.

– Завтра в Тегеран, – радостно сказал Аделунг.

– Да нет, – возразил Грибоедов. – Будем ночевать в селении Кент. К Тегерану надо приготовить себя.

– Александр Сергеевич, а вы и впрямь приготовьте нас маленько к жизни под взорами многоглазого невидимки, – спроста попросил Мальцов. – Расскажите хоть что-то о жизни при дворе.

– Милые мои сотрудники, шах – он всюду. А привычки у него своеобразные. Помню, мы стояли в Казбине. Командир охраны шаха Юсуф-хан решил провести учение со стрельбами, и уже на другой день шах позвал Юсуф-хана и спрашивает:

«К чему была вчерашняя стрельба?» – «Обучал войска вашего величества». – «И что стрельба стоила?» Юсуф с гордостью ответил: «Стрельбы проходили на мои деньги». – «Выплатить столько же шаху за пальбу без спроса».

– Двадцать лет тому назад шах был столь же безденежен, как теперь?

– У шаха и сегодня есть большие средства, – усмехнулся Грибоедов. – Его придворный поэт при нас прочитал оду в честь его величества, и повелитель положил ему в рот горсть бриллиантов. Шах, перед лицом которого мы вскоре предстанем, умеет быть и благодарным, и щедрым, а вот неудовольствие его величества обходится очень дорого.

У Аделунга загорелись глаза:

– Александр Сергеевич! Расскажите нам что-то удивительное о Персии!

Разговор шел во время обеда. Грибоедов положил нож и вилку.

– Наш Аббас-мирза собирается отнять у турок Багдад, с нашей, разумеется, помощью. И в тот мой приезд в Багдад из Тегерана отправилось десять тысяч солдат. Мне запомнился рассказ одного человека по имени Вагин. Он был рабом шаха, и тот подарил его Гаджи-мирзе, – удивительно, не забыл имени. Гаджи-мирза был маг. Однажды он слепил из воска человеческую фигурку, произнес над нею заклинание и разрубил надвое. За сорок дней маг зарубил сорок восковых фигурок: и шаху доставили голову Цицианова… Неведомо зачем, шах, обманывая Гаджи-мирзу, прислал ему письмо: «Я, повелитель повелителей, повоевал Россию». Маг тотчас написал ответ: «Если ты повоевал Россию, иди и возьми Тифлис!» Шах рассвирепел и приказал казнить мага. Тот узнал о страшной опасности, взял жену, детей, Вагина и бежал в Багдад. Багдадом правил Гассан-паша. Хозяин Вагина несколько раз предлагал голову шаха этому правителю, но Гассан-паша не допускал до себя мага. И вот в Царьграде вместо этого паши назначили Давида Эфенди. Гаджи-мирза поднял такой ветер, что Давид Эфенди не мог двигаться дальше. Ночами люди мага зарывали вокруг лагеря присланного из Царьграда вельможи головы верблюдов, лошаков, собак. Людей мага переловили, и тогда он напустил на шатер Давида Эфенди ураган. Шатер разодрало надвое, и все войско бежало.

– Такое могло быть? – удивился Аделунг.

– А церковь в Тегеране есть? – спросил Мальцов.

– История такова: жители города узнали, что у Давида Эфенди фирман на управление Багдадом, и перед ним открыли ворота. Что до Гассан-паши и мага – их казнили.

– Надо было брать с собой не только доктора, но и священника, – сказал Мальцов.

– Господин первый секретарь, – улыбнулся Грибоедов, – церкви в Тегеране нет, но как только мы обживемся, позаботимся и о церкви. Церковь в Тегеране будет.

Тегеран за окоемом

29 декабря выступили в Кент.

– В Кенте стряхиваем с себя пыль дороги, облачаемся в парадное. – Грибоедов глянул на секретарей оценивающе. – Преображаемся. В осанке – великая Россия, щек и живота не надувать. Все должно быть естественно. На лицах благожелательность и радость, ибо вы достигли пределов, где царствует Шахин-Шах – тень Магомета на земле.

В дороге были недолго. Через каких-нибудь полчаса увидели мазандарин. Деревянное здание под тремя соломенными крышами. Крыши будто шапки здешние, высокие, островерхие. Грибоедов объявил своим:

– Завтракаем. Блюдо здесь одно: калле-паче.

Аделунг взмолился:

– Помилуйте, Александр Сергеевич! Это же отвратительно жирное месиво! Из копыт, из бараньих ножек.

– А также из мозгов. И тоже бараньих. Прихоть не моя: угощает Назар-Али-хан, наш мехмендарь. Угощение сие – забота о нашем здоровье самого принца Аббаса-мирзы. Придется проявить дипломатическую благодарность за столь любимый персами завтрак. Калле-паче еда чрезвычайно сытная: завтрака хватит на день пути.

Аделунг мозги съел. Мальцов отведал бараньих ножек.

Дорога предстояла самая что ни на есть унылая. Земля во все четыре стороны желто-серая, где-то совершенно пустыня, поросшая сожженным солнцем бурьяном, где-то голая, холмистая.

– Будто одеяло столетней давности! – в сердцах сказал Аделунг.

И словно бы вспугнул стадо парнокопытных. Земля вздрогнула и помчалась неистово быстро.

– Кто это? – удивился Аделунг.

– Должно быть, сайгаки, – предположил Грибоедов. – Такая вот она, земля Востока! Мне посчастливилось быть здесь летом. Мы объедались черешней.

– Я буду ждать весну! – воскликнул Аделунг.

– Маки и тюльпаны затопят землю до горизонта.

– Красота родит жару, жара родит мух! – мечтательно закрыл глаза Мальцов.

– А ну тебя! – Аделунг обиделся.

Дорога тянулась. Пыль, пустое серое небо.

– Во мне проснулась нежная благодарность нашему мехмендарю! – Мальцов прижал обе руки к животу. – Обеденное время давно позади, а я все еще не думаю о еде.

– Сей завтрак будет стоять поперек моего горла все оставшиеся сто лет, – прорычал Аделунг.

– Ах, если бы на том и завершились наши неудовольствия! – У Грибоедова лицо напряженное.

– Я знаю, Александр Сергеевич, в чем ваши печали! – брякнул Мальцов. – Вам бы рояль сюда!

– Рояль! – радостно улыбнулся Грибоедов. – Верно, Мальцов, верно! Сюда бы рояль, на такие-то просторы!

– Впереди селение, – углядел Аделунг. Глаза у него как подзорная труба.

– Кент, – сказал Грибоедов.

– Хочу чаю, – простонал Аделунг.

– А как поживают твои надежды на сказочную Персию? – спросил Мальцов свое мальцовское.

В ответ сияющий взор:

– Тегеран будет завтра. И это будет мой Тегеран. Я не знаю, Мальцов, далеко ли до твоей мечты, а моя за окоемом.

Сказка на глиняном замесе

От Кента до Тегерана восемь английских миль. Русская миля – семиверстная.

На бесцветной, сомлевшей на яром солнце траве, изморозь. Небо серое, земля серая – зима Востока.

Персы выказали почтение высочайшее: встретили миссию за три мили от Тегерана. Полномочного министра Грибоедова приветствовали: визирь Афшарского округа Могаммед-Велли-хан, министр-губернатор мирза Могаммед-Али-хан и принц Али-хан, злато-бриллиантово-жемчужная на конях в злато-яхонтовой сбруе вереница самых знатных жителей стольного града и тысяча конницы.

– Мальцов! Ты посмотри! Ты посмотри – это ведь живая сокровищница! – горячо шепнул Аделунг.

Он то и дело вставал на стременах, вглядываясь в серую дымку, из которой остроотточенными карандашами маячили минареты.

– Не густо! – сказал Мальцов равнодушно.

Через полчаса появился серо-желтый вал, окружавший город. Проступили цветные пятна ворот. Аделунг засомневался, что это ворота.

– Это ворота, – сказал Грибоедов. – В Тегеране четырнадцать ворот и столько же мостов.

Через четверть часа движения вал загородил город, но предстали ворота: дивная присказка жданной Аделунгом сказки.

Та самая сказка, ставшая явью. Вот только, как это бывает в жизни, дорога к желанному не может миновать испытаний. Паутина дувалов, сотканная за века, казалась бесконечной. Дома, богатейшие и нищенские, обращены окнами во внутренние дворы. Смотреть не на что. Жемчужины Эндеруна – царство женщин – для глаз посторонних табу. Сады, цветники, фонтаны – жизнь для своих.

Посольству предоставилди огромный дом с тремя дворами. Дом принадлежал покойному начальнику фальконетной артиллерии Могаммед-хану-Замбор-Экчи-баши. Мехмендарем миссии в Тегеране шах назначил племнника министра иностранных дел мирзы Абуль-Хасана-хана, но остался при миссии и прежний мехмендарь Назар-Али-хан, назначенный Аббас-мирзой сопровождать посольство по дороге в Тегеран. Он и его секретарь поселились по соседству с домом Грибоедова. Секретарь Назар-Али-хана вел дотошный дневник о каждом дне русского посла. Это был человек шаха, служивший двум господам, и прежде всего Англии.

На первом дворе поселились восемьдесят кавалеристов почетного караула. Это был отряд фураган. Караулом командовали братья Гади-бей и Могаммед-Али-султан. Для разного рода услуг его превосходительства Грибоедова шах прислал пятнадцать феррашей из своих личных.

Дом стоял надо рвом, окружавшим город. Перед домом огромная пустая площадь. Особняк для Грибоедова имел шесть комнат: три на первом этаже, три – на втором. На второй этаж вела лестница со двора. Это был третий двор – сердце дома.

Большую часть прислуги разместили на территории английской миссии. Англичан в Тегеране в то время не было.

После покойной ночи Мальцова разбудил свет. Глаза открыл: где же это он? – и все вспомнил. Засмеялся: гостеприимные персы нагребли света, как снега.

– Вот так, Иван Сергеевич, – первый секретарь миссии! – сказал, любуясь значением своей должности, и опять засмеялся. – Не заносись!

Оделся, умылся, на пороге Карл.

– Слышал муэдзина? Пошли в город!

– Сегодня визит Абуль-Хасан-хана, а он министр иностранных дел.

– В такую рань визиты невежливы. Посмотрим, что вокруг дома.

– А ты не забыл: сегодня последний день 1828-го – для меня необычного.

– А для меня чрезвычайно счастливого. Я в Тегеране. Персия – моя мечта.

На дворе Аделунг поднял руки к небу.

– Утро. Совсем еще рано, а света как в июньский день в Петербурге.

– Морозно, вот и свет. Карл! В России если и есть что в обилии, так именно света. Землю укрыли декабрьские снега. На Русской земле белым-бело.

Первый двор широкий. Здесь строились солдаты.

– Их почему-то называют фураганами, – вспомнил Мальцов.

– В Персии есть провинция Фераган.

Вышли за ограду. Площадь – пустыня. Вдоль рва деревянные лавки. Подошли ближе. Мальцов показал на человека с клещами. Сидящий на лавке разинул рот.

– Зубной врач! – В глазах Аделунга ужас.

И тут раздался страшный рев. Прибавили шагу. Вдоль сточной канавы несколько человек набирали ковшами с длинной ручкой воду, наполняли пиалы. В пиалы капали что-то из кувшинчиков и подавали стоявшим в очереди.

– И они это пьют? – Аделунг закрыл ладонями глаза. – Мне это все снится?

– Явь сущая! – Мальцову всегда весело, веселый человек.

Дошли до базара, а между рядами темно. Базар крыт циновками.

– Как в нору! – поежился Мальцов. – Заходить будем?

– Будем.

Глаза скоро привыкли к сумраку. Пошли по рядам. Что ни прилавок, скобяные изделия. Через десять минут заскучали. А ряды уходят во тьму.

– Будем возвращаться, – решил Мальцов.

– Посмотри!

Человек с подносом на голове.

– Что-то съестное.

Торговца подозвали к прилавку. Снял поднос, что-то продал, а его уже окликнули из соседней лавки.

Карлу все надо знать. Подошел, посмотрел. Вернулся к Мальцову удивленный:

– Вареная свекла. Видимо, любимое кушанье. Попробуем?

– Уволь.

Мальцов, однако, поманил к себе торговца, купил две порции.

– Уволь! – Карл зыркнул на сослуживца сердитыми глазами.

– Вкусно! – объявил Мальцов. Съел обе свеклы.

Поспешили к себе, готовиться к визиту министра, но Мальцов потянул вдруг Карла к одному из прилавков.

– Смотри! Дверьми торгуют.

Двери были массивные, из дорогого дерева. Да еще со скобами из бронзы.

– Соображаешь? – спросил, посмеиваясь, Мальцов.

– Что я должен сообразить?

– На скобы смотри.

– Кольца какие-то! – догадался. – Это для того, чтобы можно было постучать.

– Да ты приглядись: на одних дверях кольцо, на других нечто, напоминающее фалл. В Персии дверьми ошибаться опасно.

Пришли к себе радостные: видели краешек жизни персов.

Грибоедов не в духе.

– Излучает раздражение, – шепнул Иван Сергеевич Карлу.

Но посол кинулся к секретарям, ища сочувствия:

– Ну кому это надобно? Свинье Родофиникину? Здесь у меня один враг: Аллаяр-хан. Однако его отставили от всех дел.

– Александр Сергеевич, что произошло? – осторожно спросил Аделунг.

– Где подарки шаху? Их все еще баюкает Каспийское море? На перевалах в снегах погребены? А министр – он сегодня будет! Нам скоро назначат день приема! Предстанем пред очами его величества!

Этот болезненный для себя вопрос Грибоедову пришлось задать Абуль-Хасан-хану. Ответ получили безнадежно-неутешительный: Гиланская дорога через горы зимой непроходима.

Во время визита министра о делах речь не заходила. мирза Абуль-Хасан-хан передал приветствие шаха, свои приветствия, а также подарки его величества. Богатейшие.

Грибоедов посланца шаха одарил двумястами голландских червонцев.

Дни пребывания в Тегеране

1 января, прощаясь перед сном с Грибоедовым и Аделунгом, Мальцов изрек:

– Живут же люди!

– Это о ком? – спросил Грибредов, ожидая мальцовское нечто.

– О нас! Позавчера восторг прибытия, ухоженность апартаментов. Вчера визит министра иностранных дел, подарки шаха. Сегодня четыре визита! К мирзе Абуль-Хасан-хану, к Могаммед-Бакер-хану, к Махмуд-хану, обер-церемониймейстеру, капитану гвардии, Господи, еще к кому-то, а также встреча Нового года по календарю Петра Великого.

– Принимают нас, распахивая объятия, – согласился Грибоедов. – Все эти приемы испытание. Желудок в отчаянии, дела в застое, а ведь надо исполнять долг перед русскими людьми: кому-то здешняя жизнь – лихо. – На мгновение умолк. – От Али-хана нет приглашения, этот визит второй по значению после приема у шаха. Али-хану его величество даровал особый титул Шоджа-Ас-Салтане, что значит «Храбрец власти». Намек: именно ему будет передана власть.

Улыбнулся Аделунгу, улыбнулся Мальцову:

– Помолитесь перед сном без лености. Завтра Зеркальный зал ожидает наше с вами отражение.

Утром Аделунг излучал такое счастье, будто у него крылья отрастают:

– Второй день нового года. Всего второй!

– Второй, – согласился Мальцов.

– Но уже исторический.

– У государей что ни день – история.

– Иван, мы – посольство! Мы – тоже творим историю. И ты, и я!

– Мы живем! – весело сказал Мальцов.

– Какой же ты! – махнул обеими ладонями Аделунг.

Дожидались Махмуд-хана. Обер-церемониймейстер прибыл за час до полудня. Ради особой торжественности с ним было восемь человек нессекчиезов – жандармов шаха, пятнадцать зарший – глашатаев и одиннадцать феррашей. Конюх шаха привел для Грибоедова лошадь из царской конюшни.

Процессия двинулась. Высокие голоса глашатаев возвещали о торжестве шаха и посла России. Когда дорога шла мимо очередного базара, все торговцы встречали шествие стоя, обнажив головы – по-европейски.

Во время сего действия шах пребывал в Зеркальном зале на троне, а вельможи стояли золотой толпой в глубоком благоговении.

– Мальцов! Это незабываемый день! – почти грозно шепнул Аделунг.

– Ты брови-то не сдвигай! – предупредил первый секретарь второго. – Подумают, что сердит на шаха!

– Невозможный! Невозможный! – улыбнулся во все лицо милый Карлуша.

– Улыбка, то, что надо! – одобрил Мальцов.

Посольскую свиту остановили перед воротами в дворцовый сад. Далее следовали: посол, секретари, доктор, начальник канцелярии, переводчики.

Дворец шаха – дворец, но, переступив порог Зеркального зала, Аделунг и Мальцов от великолепия перестали дышать.

– Тысяча и одна ночь! – едва слышно прошептал Аделунг.

Весь цвет Персидского царства приветствовал миссию русских. Грибоедов вручил шаху верительные грамоты и сел на приготовленный для него стул.

Даже Англия не имела привилегий говорить с шахом сидя. Но послы России – другого поля ягоды. Не ползали на коленях к трону императора Китая, а завоеватель Кавказа генерал Ермолов первым из русских воинов-дипломатов добился права говорить с шахом на равных.

Ближайшие люди шаха знали: Грибоедову благоволит сам Паскевич – и друг перед другом выказывали расположение полномочному министру. Выказал свое благоволение и сам шах: сразу после приема прислал в посольство список лиц первого ряда, которые должны дать Грибоедову высокоторжественный обед.

Список был пространный, и уже 3 января послу и его секретарям пришлось перекочевывать с приема на прием по три раза на дню. Пышноречие, драгоценные яства, подарки, сладострастные танцы земных пери.

– Такой дружбы русские послы в Тегеране не знали во веки веков! – объявил Грибоедову переводчик, поручик Шахназаров (мирза Нариман).

– Чтобы быть живу от угощений, – сокрушенно радовался Грибоедов, – через неделю сбежим в Тебриз.

День всего с одним пиршеством выдался 6 января.

Пришло письмо от графа Нессельроде. Само это письмо стало проблемой. Вице-канцлер адресовал его «господину Г. Виллоку (Уиллоку), поверенному в делах его британского величества в Персии». Грибоедов усомнился в честности господина Уиллока и отправил в Тебриз английскому поверенному Джону Макдональду официальную ноту и текст письма Нессельроде. Пусть англичане сами разбираются, кто у них кто.

В личном письме Грибоедов писал Макдональду: «Здесь мне устроили великолепный истинбаль (прием)… на третий день Монарх дал нам торжественную и пышную аудиенцию… Я весьма доволен таким отношением ко мне. Через неделю я рассчитываю покинуть столицу, ничего из своих вещей мне до весны получить не удастся, ибо Гиланская дорога непроходима. Так же обстоит дело с дарами – я оставляю здесь Мальцова и мирзу Наримана».

Так было решено. Посольство вернется в Тебриз, а Мальцов, дождавшись вещей и подарков для шаха и его вельмож, отдарится за все блага Персии.

День рождения Грибоедова

– День рождения полномочного – праздник в квадрате! – Мальцов, здороваясь с Аделунгом и Шахназаровым, поднял указательный палец к небу.

Торопились на базар за подарком.

– Почему в квадрате? – не понял Аделунг. – Сегодня пятница.

– Потому, что 4 января Собор 70 апостолов, а из наших русских святых поминают Ахилу, диакона Печерского, в Дальних пещерах.

На первом дворе у ворот солдаты караула. За воротами человек десять. Окружили посольских. Говорили сразу все и не по-русски.

– Армяне! – сказал Шахназаров.

– Что они хотят? – спросил Мальцов.

– Охрана не пропускает, а у них среди наших людей родственники.

– Да это же те, кого мы ищем! – обрадовался Мальцов. – Пленные.

Вернулись к охране. Шахназаров переводил, но договориться не удалось: у солдат приказ – не пропускать.

Выяснили: приказание исходит от мехмендаря, а мехмендарю указано дядей-министром.

– Абуль-Хасан-хан большой человек. Без посла не обойтись. – И Мальцов сказал армянам: – Приходите завтра утром. Мы обратимся к самому шаху. Ежели собираетесь вернуться на родину, берите с собой все нужное. Его превосходительство полномочный министр предоставит вам убежище в посольстве.

На базар пришлось поторапливаться. Их, однако, обогнали водоносы, по-персидски «саки». Воду саки несли в бурдюках. Бурдюки обеими руками держали на пояснице.

– Они воду берут где ближе – изо рва, – ужаснулся Аделунг. – Вода стоячая. Тина. Грязь.

На базаре увидели толпу зевак. Четверо слуг шаха вели напоказ народу львицу.

– Любимица Фетх-Али-шаха, – сказал Шахназаров.

Нашли ряды, где торговали золотыми изделиями, жемчугом, бирюзой, но их окружила толпа мелких торговцев. Совали в лицо и бирюзу, и жемчуг.

– Ничего не покупать! Держите карманы! – Шахназаров загородил собой Аделунга и Мальцова.

Положение было аховое. Выручили ферраши: разогнали наглецов.

Глядя на бесконечный ряд лавок, Мальцов не сдержал изумления:

– Базар у них с Красную площадь! Сколько же здесь золота?!

– Жемчуга! Жемчуга-то! – потянул Аделунг своих товарищей.

– Как гороха, – согласился Иван Сергеевич.

Аделунг кинулся к раковине, величиной с тарантас.

– Сколько стоит? Шахназаров, спроси, сколько стоит это чудо?

Мальцов образумил Карла:

– Уймись! В раковине пудов десять. Арба нужна.

Трудно было остановить себя, но сокровищница бесконечная. Времени в обрез, а подарок надо приискать чтоб по деньгам.

Купили блюдо с таинственным орнаментом. К нему – высокий тонкогорлый сосуд, крытый эмалью – травы и цветы. Небывалые.

Вернувшись, доложили Грибоедову об армянах. Посол отправил письмо Абуль-Хасан-хану. Часа через два пришел ответ: правительство и губернатор Тегерана заботятся о покое посольства. Ограждают его превосходительство от мелочных притязаний и попрошайничества всякой нищеты.

Грибоедову пришлось поблагодарить министра и губернатора за добрые чувства, но сообщил: у приехавших в составе посольства слуг в Тегеране родственники. У некоторых есть письма для передачи.

Вечер оставили для себя. Праздничный стол приготовили русские. Были только свои: Мальцов, Аделунг, доктор Мальберг, князь Семен Кобулов – канцелярия, оба переводчика, Шахназаров и Дадашев.

Сели за стол, а Мальцов из-за стола. Обошел всех кропя из хрустального сосуда в виде птицы с лицом женщины. Грибоедов смотрел вопросительно, а Мальцов уже со своего места объяснил, поднявши свое хрустальное чудо:

– Птица сирин. Поет о счатье. А запах – чувствуете? – русским духом пахнет. Водочка как слеза. Как слеза по матушке-России.

Поставил свою птицу на середину стола.

Понюхали друг друга, посмеялись. Сердито сверкнув глазами на Мальцова, поднялся Карл Аделунг. Прочитал:

– Не наслажденье жизни цель,

Не утешенье наша жизнь.

О! не обманывайся, сердце.

О! призраки, не увлекайте!..

Нас цепь угрюмых должностей

Опутывает неразрывно.

Когда же в уголок проник

Свет счастья на единый миг,

Как неожиданно! как дивно! –

Мы молоды и верим в рай!..

За великого русского поэта Грибоедова!

Отобедали славно, потянуло на разговоры, но все хотели слышать Грибоедова, и он сказал:

– Наша жизнь, что ни день, – праздник. Нас угощают лучшими кушаньями, нам дарят удивительно красивые подарки, но мне, как в детстве, хотелось бы встретиться с каким-то чудом. И чтоб без магии! Что чудо Персии? Птица ли, или какая-нибудь невероятной красоты жемчужина?

– Чудеса у факиров! – сказал Мальберг. – Я видел на базаре, как факир, дунув на скорпиона, клал его в рот. Потом, снова дунув, возвращал ему возможность двигаться. К скорпионам подбегали собаки, получали удар хвостом и подыхали.

– За чудесами надо ехать в Китай, – сказал Шахназаров. – У моего отца служил лекарь-китаец. Лечил иглами. Однажды он рассказал мне о чудесном зеркале. Будто бы император Хуан-ди, а сей монарх жил две тысячи лет до нашей эры, – отлил пятнадцать зеркал. Первое имело в поперечнике пятнадцать цуней. Если считать по английской метрической системе – это сорок восемь сантиметров. У китайцев все со смыслом. Луна за пятнадцать дней из серпа превращается в диск. Так вот, каждое новое зеркало было меньше предыдущего на один цунь. Последнее, таким образом, имело в поперечнике всего три сантиметра с двумя долями. Китаец рассказывал о чудесах, происходивших от одного из зеркал, какое он видел сам. Если зеркало покрывали золотой мазью и посыпали толченым жемчугом, то его лучи проходили сквозь стены, а если омывали нефритовой водой, то в зеркале отражались внутренние органы человека.

– А знаете, как персы лечат горло? – спросил доктор Мальберг. – Ко рту больного подносят лягушку. Больной дышит на лягушку, а у той учащенно бьется сердце. Через десять минут больной здоров, а лягушка околевает. Какой породы надо брать лягушку, я не знаю, но жабы тоже годятся.

– Вот и развлеклись! – сказал Грибоедов. – Наверное, нам пригодилось бы китайское зеркало для встречи у шаха. Показало бы нам, кто и что думает и затевает. Рассказы о невероятных чудесах я, надеюсь, мы в свое время услышим от Карла Федоровича Аделунга. Обживемся в Тегеране, организуем Закавказскую торговую компанию… Думаю, уже в апреле Карл Федорович отправится в Кашмир закупать кашмирских овец и кашмирскую шерсть. Кашмир – место сказочное, и овцы там тоже сказочные. А их шерсть истинное золотое руно.

У Аделунга сердце заколотилось, как у той лягушки, что излечивает ангину. Поспешил выпить воды.

И снова ответ был скорым: разрешение выслушивать просителей мирзе Нариману (Шахназаров). Он армянин, знает армянский язык.

В тот же день Грибоедов обсудил проблему армян с Абуль-Хасан-ханом. На очередном приеме пообщались. Просителей стали допускать в посольство для встречи с родственниками.

Но появились и беглецы, искавшие в посольстве защиты и спасения.

Пустые дома посольских дворов обрели насельников. Желание императора России возвратить на родную землю пленников осуществлялось.

А у Грибоедова праздник за праздником, но от желанной для всех сановников великой чести принять посланника России уклонялся мирза Могаммед-Али-хан – министр-губернатор Тегерана. Сначала вельможа ссылался на отсутствие разрешения шаха, потом предложил встретиться в один из дней, когда шах покинет столицу. Грибоедов гневался и настаивал на незамедлительном приеме. Настойчивость начальника удивляла Мальцова:

– Нас приглашает Амин-Эд-Даулэ. Он первый министр.

– Могаммед-Али-хан не только министр-губернатор – он заде, – объяснил Мальцову Грибоедов.

– У шаха этих заде четыре дюжины.

Александр Сергеевич помрачнел.

– Здесь все знают: Грибоедов на стороне Аббаса-мирзы. Аббас-мирза третий среди сыновей, но император России именно ему обещал трон Ирана. Есть еще один заде, которого мы ни разу не видели на праздниках, хотя он встречал нас и, разумеется, присутствовал на приеме у шаха.

– Али-шах? – спросил Мальцов.

– Его еще называют Зилли-султан, а по-персидски Зель-Эс-Султанэ. Он родной брат Аббаса-мирзы и вероятный претендент на престол. Шах его хочет видеть на троне.

– Зилли-султан опасен?

– Под его началом все войска, какие есть в Тегеране. Он тоже губернатор.

– Губернатор губернаторнее Могаммед-Али-хана?

Грибоедов усмехнулся:

– Ох, Иван Сергеевич! Я оставляю вас с пирогом из сорока заде. Заде, султанов, ханов, мирз… Выберем время, обговорим, как не попасть в пасть. Если трон достанется Аббасу-мирзе – Зилли-султан лишится девяти десятых богатств. Туркманчайский мир для него утекшие из казны восемь куруров.

Мальцову хотелось спросить, почему они еще не были гостями мирзы Абдул-Вагаба. Этот мирза совсем недавно занимал пост министра иностранных дел и теперь министр. Главное, он сторонник дружбы с императором России. Но Грибоедов, думая о своем, улыбнулся Мальцову и сказал:

– О всей этой казуистике как-нибудь перед сном посовещаемся. Готовьтесь к встрече с Амин-Эд-Даулэ. Он тоже готовится ко встрече с нами.

И верно: готовился. Встретил посольство иллюминированный дворец. Пир превосходил яствами все минувшие пиры. Танцовщицы были превосходнее превосходных, а фейерверк, заполонивший огненными цветами небо, и шах не видывал.

– Нас уважают! – сказал своим секретарям Грибоедов.

Уже на другой день последовало долгожданное приглашение мирзы Могаммед-Али-хана. И здесь подавали несравненные кушанья, танцевали несравненные пери, а фейерверк обрел голос: пушки салютовали.

– Друг перед дружкой стараются. – Грибоедов смотрел на своих секретарей вопросительно. – Лучше некуда, но почему-то тревожно.

Мальцову тоска сжала сердце: все ведь небывало торжественно и величаво, а что-то не так…

И слава к славе: шах позвал посла и посольство еще на одну аудиенцию.

…Зеркальный зал, сладко-радостные лица вельмож. Милостивые слова с трона. А Грибоедов вручил шаху копию ратифицированного Туркманчайского договора. Уж коли договор ратифицирован, значит, принят к исполнению. Однако ж все время возникают споры о пограничной линии, пленных прячут, тянут выплату восьмого курура, хотя залоги превышают задолженность, совсем уже мизерную. А ведь впереди мучительное выжимание девятого и десятого куруров.

Грибоедов говорил о больном: называл вельмож, укрывающих пленных, просил шаха защитить русских купцов от разного рода вымогательств.

Пообещав исполнить все просьбы полномочного министра, шах заговорил о некоторых статьях Туркманчайского договора, весьма обременительных для Ирана.

– Ваше величество! – со всей искренностью сказал Грибоедов. – Послы для того и послы, чтоб творить любовь между народами и государствами. Все, что в моих силах, я сделал и делаю. Но договор ратифицирован. У меня нет полномочий что-то смягчить или, тем более, заменить одно положение другим. Тяжкие ли статьи, нет ли – они были подвергнуты самому тщательному рассмотрению, утверждены обеими сторонами и стали непреложными.

Поклонившись, Грибоедов поднес шаху подарок: 25 монет из платины.

– Ваше величество! Подарки императора Николая I и России не пускают горные лавины. Я оставляю Мальцова и штабс-капитана Шахназарова, с вашего соизволения, для вручения подарков, когда они прибудут в Тегеран.

Грибоедов вернулся в кресло, шах заговорил о суровой природе Персии, о радости весны, цветения и вдруг произнес слово «мерраджад». Мерраджад – отпуск. Шах отпускал Грибоедова. Аудиенция закончена. Прием длился на две минуты продолжительней первого.

По лицам вельмож пробежала тень неудовольствия: русский посол сидел чрезмерно долго. Шах в преклонном возрасте, ему 66 лет. Тяжесть большого наряда и короны – испытание.

Возвращались в посольство скорым образом. У себя в кабинете Грибоедов дал волю гневу: написал ноту министру иностранных дел.

– Обида нанесена не только мне лично, но императору России, – объявил Грибоедов своим секретарям.

– Пора проститься с Тегераном, и поскорее! – сказал Мальцов Аделунгу.

– Тебя-то Александр Сергеевич оставляет.

– Меня оставляют подарки шаху и его министрам дарить. Раньше времени голову с плеч не снимут.

Ответную ноту долго ждать не пришлось. Мирза Абуль-Хасан-хан уверял Грибоедова, что слово «мерраджад» оскорбительного значения не имеет и невежливого тоже. И сам сделал замечание: полномочный министр именует в ноте повелителя «киднети шах», а это все равно, что просто «шах».

Все обошлось, но выводы последовали. Мехмендарь, по приказанию министра мирзы Абуль-Хасан-хана, уменьшил наполовину продовольствие, что полагалось посольству во время путешествия в столицу. Оно и с первых дней по прибытии было сокращено, а теперь сократилось вдвое. И Грибоедов назначил день отъезда: 27 число месяца реджеба, что соответствовало 21 января.

Награды и подарки

В посольстве к этому времени нашли прибежище два грузина-купца. Их ограбил то ли заде, то ли принц принца. Искали защиты у властей, и пришлось спасать жизнь.

Начали происходить происшествия с людьми посольства. На базаре прислуга вельможи избила Сашку Грибова – слугу Грибоедова. Баба поколотила мужика, но слуга посла не посмел отвечать, чтоб не уронить достоинства своего хозяина, да к тому же служанку сопровождали добрые молодцы с саблями.

Власти взяли сторону русского, безобразнице грозило суровое наказание, но ее спрятали за городом.

Опять же на базаре, аскер выбил из рук казака бутылку водки. Возможно, перс был на войне и ему крепко досталось от казаков. Виновника схватила полиция. Был бит палками.

Тревожные звоночки вызванивали один за другим. На протест о сокращении продовольствия для посольства министр иностранных дел ответил недружелюбно: «Нашей вины нет. Это у вас прибывает народ, который не принадлежит посольству».

Верно: слух о прибытии в Тегеран русской миссии расходился по Персии, и пленные бежали из рабства под защиту русского закона.

Чиновники на встречах с Мальцовым, Аделунгом и даже с Грибоедовым демонстрировали холодность.

И Грибоедов купил чернильный прибор, отдал граверу начертать надпись на французском языке: «Пиши мне чаще, мой ангел, Нина. Весь твой А.Г. 15 января 1829 года. Тегеран».

Александр Сергеевич отправил своему ангелу 9 писем за месяц жизни в Тегеране. Дошло одно и чернильный прибор.

Переписку русского посла, видимо, изучали мудрецы шаха.

Посол подтвердил: отъезд 21 января.

18-го казначей шаха Зограб-хан привез в посольство подарки и награды. Грибоедову орден Льва и Солнца 1-й степени: золото, алмазы, финифть. Три кашемировых шали, жемчужное ожерелье, 1000 червонцев и великолепную лошадь в драгоценной сбруе.

Секретари посла Мальцов и Аделунг удостоились ордена Льва и Солнца 2-й степени с алмазами и получили по две шали.

Грузинский князь Соломон Кобулов, чиновник по особым поручениям и канцелярист, – орден 2-й степени и две шали.

Переводчик мирза Нариман (Шахназаров) получил только две шали, а Дадашев – орден и одну шаль.

Казачьи офицеры радовались золотым медалям, а казаки серебряным.

Один Рустем-бек остался без награды. Он трижды менял веру, и теперь его Богом был Аллах. Казалось бы, одноверец, и вдруг забыли.

Тот, кто вел тайно дневник жизни посольской, писал: «Рустем-бек поднял крик: “Неужели я менее достоин, чем этот глупец Дадаш? Он же ничего не понимает! Уж я дам ему себя знать! Такую заварю кашу: голова слетит с плеч!”»

С персами ничего не поделаешь, а вот своему отмстить по силам. За что? Про что?

А мог бы догадаться, в чем причина проделки персидских властей. Именно Рустем-бек пленил в Тебризе первого министра Персии Алаяр-хана. Персы об этом знали.

Зограб-хан тоже получил свою награду. Грибоедов подарил казначею 200 червонцев. Прощаясь, сообщил: падишах приглашает посла и посольство на прощальную аудиенцию завтра, 15 января.

– Ради Крещения! – весело сказал Мальцов.

Прием в Зеркальном зале был столь же пышным и торжественным, как и два первых. Золотое великолепие вельмож, высоченная, полыхающая огнем бриллиантов корона шаха, но и с мундиров русских чиновников, кавалеров персидского ордена, – лучи алмазов.

Кресло Грибоедова перед троном Тени Аллаха на земле. Александр Сергеевич отвечает на вопросы его величества сидя в кресле, отвечает мудро, для самой истории. В кресле удобно, а вот шаху с двумя пудами на голове и с пудами золота и драгоценностей на одежде – очередное долготерпение. Для Грибоедова куцый прием неприемлем: представляет не себя, но императора великой России.

Минуло 50 минут приема. Лицо шаха вянет, мрачнеет, царственные руки, демонстрирующие могущество власти, становятся беспокойными, и:

– Мерраджад!

Шах обронил это слово без какого-либо выражения, но среди благоговейно обмершей толпы вельмож пошло движение: отпуск! Русскому пора честь знать.

Грибоедов с аудиенции вернулся во гневе. Послу императора России снова указали на дверь. Однако сотрудники посольства были радостные: скорее бы из Тегерана.

Грустно помалкивали Мальцов и Шахназаров: их отъезд – дело ненадежного будущего. К тому же у Мальцова появилась забота: посольство забирает всех лошадей, нужно срочно купить хорошего скакуна.

Найти лошадь взялся секретарь мехмендаря Назар-Али-хана. Впереди дорога, он снова при должности. У безымянного для нас автора дневника был друг. Офицер свиты самого шаха. Лошади у него одна лучше другой. Сговорились в цене. Автор дневника привез деньги и подарок от Мальцова – ружье. И вдруг офицер отказался от сделки. Сказал честно: «Если я продам лошадь русскому, шах будет недоволен».

Ружье принял: от подарка отказываться неучтиво. Однако на другой уже день прислал его в посольство.

Мальцов доложил о столь неприятном казусе Грибоедову. Тот махнул рукой:

– В Тебриз! В Тебриз! Я уберусь, и к вам, Иван Сергеевич, подобреют. Потерпите. Весна до гор доберется скоро.

Непрошеный гость

В двух канделябрах горели свечи. Лицо у Грибоедова нежданно-домашнее, при всей-то его мудрости, а в глазах искорки мечтателя.

«Где, укажите нам, отечества отцы,

Которых мы должны принять за образцы?»

Да вот же! И при всем при том это не отец, а скорее старший брат.

Грибоедов глянул на первого секретаря, как бы спрашивая, о чем его улыбка.

– Хорошо у вас. Светло, – сказал Мальцов.

– В дорогу завтра, а впереди ночь.

– Мы с Шахназаровым рады за вас, ваше превосходительство.

Лицо посла тотчас стало иным.

– Иван Сергеевич! Шахназаров Восток знает превосходно. Если возникнут сложности, прибегайте к его советам, но истинной причины своих действий не открывайте. Береженого Бог бережет. Дипломату ангел-хранитель – язык на привязи.

У Мальцова сердце заколотилось благодарно: Грибоедов разговаривает как со своим.

– Спасибо вам, Александр Сергеевич! Будем жить как трава: зелено и молодо. Чтоб в глаза не бросалась. – Поднялся. – Вам надо отдохнуть.

– Побудьте немного. Не забыто ли что-то нами? Постарайтесь укрепить отношения с мирзой Абдул-Вагабом. Он сторонник единства с императором России. Я его берег для будущего, но доброе отношение с вами его ободрит и вам поможет пережить всю эту здешнюю казуистику. Помните, вы – первый секретарь посольства! Проследите за исполнением фирмана падишаха на имя Яхьи-мирзы. Шах обязал его пресечь притеснения наших промышленников в Реште. С цифирью[1] все в порядке?

– Не беспокойтесь, писать буду регулярно.

– Еще раз простите, Иван Сергеевич! Оставлять вас со всем этим черным мурием – очень бы не хотелось. Увы! Подарки любят отдарки.

В дверь постучали.

– Войдите! – разрешил Грибоедов.

В дверях стоял Шахназаров.

– Что случилось?

– Ваше превосходительство! К вам пришел евнух гарема его величества шаха, Якуб-мирза.

– Ночь! – сдвинул брови посол.

– Якуб-мирза просил меня доложить о нем лично вашему превосходительству: он желает возвратиться в Эривань и отдает себя под покровительство русских законов.

Мальцов похолодел: ничего себе!

Грибоедов поднялся туча тучей.

– Скажите Якубу-мирзе: я не могу принять человека, который воровски, под покровом ночи входит в дом посла. Пусть удалится, и немедленно! Если желание его неизменно, он может явиться вновь утром.

Шахназаров поклонился, ушел, как исчез.

Вот тебе и сон! Все чувства будто стерли с лица полномочного министра. Губы сжаты до ниточек, глаза вглядываются… в никуда.

Посмотрел на Мальцова виновато-грустно.

– Помолитесь.

На рассвете Ивана Сергеевича будто в бок двинули. Вышел во двор, а по двору, удаляясь, поспешает мирза Нариман.

– Неужто? – подозрение кольнуло первого секретаря.

Чутье не подвело: через час с четвертью в посольстве появились Якуб-мирза со слугой. Их опекал мирза Нариман.

Армянин помогает армянину. Солидарность.

Грибоедов евнуха шаха принял, был обязан принять.

– Причин скрываться от какого-либо возмездия на территории посольства у вас нет. – Александр Сергеевич пробовал урезонить евнуха. – Искать в Эривани богатств, возвышения, особых почестей – вам не приходится. Должность второго евнуха эндеруна (внутренних покоев) его величества шаха для Персии высочайшая. В Эривани вы будете всего лишь жителем с необыкновенной судьбой.

– Я – казначей шаха, я – хранитель бриллиантов и драгоценных каменьев Персидского царства, – смиренно отвечал Якуб-мирза. – Но жизнь во дворце повелителя, тени Аллаха на земле, да к тому же в эндеруне даже для самых преданных слуг его величества, то и дело заканчивается опалой, темницей, казнью. Я был взят в плен двадцать четыре года тому назад. Наш караван захватили персы – в то время была война с Арменией. Большинство наших лишились жизни, а мне посчастливилось, – Якуб-мирза помолчал, – посчастливилось… Оскопили. Я хочу умереть на родной земле. Император России даровал право возвратиться домой всем своим подданным. Ваше превосходительство, не лишайте меня возможности стать свободным человеком. У меня одна корысть – упокоиться в земле моих предков.

Грибоедов пригласил мехмендаря. Второго евнуха шахского гарема поместили в дом по соседству с домом посла. Шахназаров был послан доставить из дома беглеца нужные ему вещи.

Все было исполнено, но когда катеры, так называют в Персии мулов, были навьючены скарбом, во дворе появились ферраши Манучар-хана. Караван забрали, увели к своему господину, а Манучар-хан – главный евнух шахского эндеруна – отправил в посольство своего человека.

Посланец главного евнуха объявил русскому послу:

– Ходжа Якуб-мирза, будучи евнухом, – то же самое, что жена шаха. Посланец России укрывает ходжу в своем доме и, таким образом, присваивает жену повелителя. Жену из эндеруна.

Грибоедов предъявил человеку Манучар-хана Туркманчайский договор. На основании трактата евнух Якуб-мирза отныне подданный русского императора. Посол не имеет права выдать беглеца властям. Отказать в приеме под сень русского закона тоже бессилен.

Один за другим являлись посланцы самого шаха с требованием возвращения ходжи в эндерун. Наконец пожаловал высокий полицейский чин. Привез фирман о выдаче преступника Якуба-мирзы, ибо ходжа, будучи казначеем, украл у царя царей сорок тысяч туманов.

Якуб-мирза заявил Грибоедову о своей невиновности.

Заручившись обещанием Манучар-хана не делать зла ходже, полномочный министр отпустил второго евнуха в сопровождении Мальцова и Шахназарова к главному евнуху для защиты своей чести.

Каково быть дипломатом

Вместо счастливого лица Грибоедова, отъезжающего к Нине, мрачные переходы, ведущие к покоям Манучар-хана. Перекошенные злобой морды кастратов, и плевки, плевки, плевки, а в спины скрежет зубов.

– Дозд! Дозд! Дозд! Марабаз! Сарсари! – И особо смачное: – Хор-мор! Хор-мор! Хор! Мор!

Мальцов с личным переводчиком Петром Калатозовым шли позади Шахназарова и ходжи.

Персидскую ругань Мальцов проштудировал еще в Тифлисе: надо знать, какие слова полетят тебе в спину из уст лучезарно улыбающихся персов. Дозд – вор, марабаз – мошенник, сарсари – бесприютный нищий. А любимое персами «хор-мор» – «осел-змея».

Господи! Наконец-то распахнулись двери приемной главного евнуха внутренних покоев шаха Манучар-хана. Главный евнух – начальник Якуба-мирзы. Оба армяне, Якуб-мирза – армянин из Эривани, Манучар-хан родился в Тифлисе.

Мальцову и Шахназарову после приветствий указали место на ковре напротив Манучар-хана. Возле главного евнуха сидел главный судья. Толпой стояли занимающие высокие должности евнухи. Вельможи в гареме, во дворце, в полиции.

Судья тотчас предъявил обвинение Якубу-мирзе: украл из казны шаха золото – сорок тысяч туманов, из сокровищницы пропали бриллианты, а сколько – уточняют.

Мальцов сам видел: ходжа явился в посольство с посохом в руке, а вот его слуга нес аккуратный сундучок. В сундучке, скорее всего, были и золото, и камешки, но чтоб вывезти со двора сорок тысяч туманов – нужен караван мулов.

Фетх-Али-шах прогневался яростно, ибо второй евнух – казначей эндеруна и хранитель сокровищниц. Якуб-мирза не успел открыть рта, а разбирательство дела о краже утонуло в поношениях. Завидовали: жил в гареме шаха как в раю, осыпанный милостями, и бежал! Самое страшное – не к туркам, не к англичанам, но – к русским, взимающим контрибуцию с Персии! Контрибуция разорила царство до нищенства.

Мальцов понимал: бегство евнуха – обида для Фетха-Али-шаха – незаслуженная, с какой стороны ни погляди. А главное, это ведь шах с треском проиграл войну, это шах опустошил государственные запасы золота и довел народ Персии до крайнего нищенства. Однако его величество, повелитель повелителей, тень Аллаха на земле, ни единого тумана не утратил из казны своего эндеруна. Ходжа Якуб-мирза армянин мудрый. Утекающие из персидских областей туманы частью оседают в домашней казне государя. Сия тайна наитайнейшая! Разве позволительно отпустить к русским носителя чрезвычайного государственного секрета. Государство – это и есть шах. Дело, разумеется, обычное: народ голодает, а правительство держит деньги в кладовых для желанного будущего.

Мирза Якуб отвечал судье коротко, но уверенно. Он – житель эндеруна. Ему негде спрятать столь огромные богатства – сорок тысяч туманов. За ходжу вступился первый секретарь посольства Мальцов:

– Со двора Якуба-мирзы его начальник Манучар-хан увел нагруженных скарбом мулов на свой двор. Манучар-хан лишил Якуба-мирзу состояния, нажитого за годы службы его величеству шаху. Русскому посольству ведомо: среди поклажи туманов не было.

– Все, что обретено Якуб-мирзой, – отвечал главный евнух, – достояние шаха. Драгоценности и скарб ходжи возвращены их собственнику, повелителю.

– Его величество управляет царством! – закричал по-русски Шахназаров.

Его слова тотчас перевел Калатозов. Шахназаров спохватился, заговорил по-персидски:

– У каждого подданного его величества имеется собственное достояние, приобретенное трудом, службой или по наследству.

В ответ ругань, бешеные глаза.

– Опомнитесь! – взмолился Якуб-мирза.

– А ты одумайся, – тяжело вздохнув, сказал главный евнух, до войны он был первым министром шаха. – Твое разумное решение избавит тебя от худшей участи.

Говорил второму евнуху, а смотрел на Мальцова.

– Твое смирение, ходжа, избавит от бед ни в чем не повинных людей.

Мальцов насторожился. Якуб-мирза сидел, опустив голову.

– Я еду к себе домой.

Гарем в посольстве

Мальцов прямо-таки озарил кабинет посла:

– Можете собираться в дорогу, ваше превосходительство! Кастрат водворился в свои покои.

Грибоедов сидел за столом, снявши очки, безучастный, будто его и не было здесь. Мальцов напомнил о себе:

– Шахназаров пошел провожать Якуба-мирзу. С ним шестеро феррашей. Они останутся для охраны… Так что беспокоиться не о чем, Александр Сергеевич.

Грибоедов пошарил рукой по столу, нашел очки.

– Займитесь новоприбывшими.

Ни слова о мирзе Якубе, а ведь такая обуза с плеч. И тут первый секретарь лихо щелкнул каблуками, рассмешить хотел начальника.

– Где разместились? Сколько их?

– Двое. – Грибоедов надел очки, но смотрел, опять-таки, в пространство. – Помещены на втором этаже, в доме, отданном мирзе Якубу.

Мальцов похолодел: жены Алаяр-хана! Этой новой обузой одарил посольство все тот же Якуб-мирза.

Паутина плелась затейливая. Изгнанный из Эривани Паскевичем губернатор Гуссейн-хан привез роскошный цветник красавиц. Подарил сыну Мати-Кули-хану, а Мати-Кули-хан утешил Алаяр-хана. Повелитель не простил зятю постыдного плена у русских. От себя не прогнал, но лишил должности первого министра и указал народу виновника проигранной войны: Алаяр-хан был бит на площади палками.

Мати-Кули-хан жестоко наказанному родственнику подарил немку Беккер – пышногрудое, пышнобедрое великолепие – и армянку Талаань. Тринадцать лет от роду, красоты тончайшей и столь превосходной – райские гурии взвыли от ревности.

О пленнице Грибоедову сообщил мирза Якуб. Посол отправил к опальному полководцу Рустем-бека.

Ярый враг Грибоедова смиренно разрешил обеим женщинам выйти к человеку из посольства. Возвратиться на родину – лишить себя сказочной жизни в гареме богатейшего вельможи Персии. Беккер возвращаться на родину отказалась решительно. Талаань была в отчаянии, покидать гарем не хотела попросту из-за страха. Рустем-бек вернулся к послу ни с чем, но Алаяр-хан сам прислал своих наложниц, чтобы их допросил полномочный министр. Грибоедов говорил с женщинами с каждой лично, был вежлив и приветлив. Женщины подумали, что жить в гареме русского посла – это ведь тоже удача. Согласились остаться, а юная армянка плакала. Ей захотелось просить прощения у Иисуса Христа за отступничество.

Все это промелькнуло в голове Грибоедова, и он посмотрел на Мальцова, ища поддержки.

– Я все-таки не понимаю, почему Алаяр-хан прислал своих жен или наложниц в посольство столь безропотно.

– Вы думали об Алаяр-хане как о лютом враге, – сказал Мальцов, – а он вам благодарен за все доброе, что вы сделали для него, когда он был в плену.

Грибоедов отер лицо ладонями.

– Возможно, вы правы, Иван Сергеевич. За последние недели после всех этих невероятно пышных торжеств и столь нежданного озлобления я отвык думать о людях… однозначно.

В это время явился Шахназаров. Доложил:

– Ваше превосходительство, ходжа мирза Якуб сегодня ночует у себя дома. Его охраняют шестеро феррашей.

– Что с вашим мундиром? – спросил Грибоедов.

Штабс-капитан взял под козырек.

– Плевки, ваше превосходительство! Переходы в гареме узкие, темные. Плевали в ходжу, но и мне доставалось. Я прикрывал как мог мирзу Якуба: могли кинжалом пырнуть.

Грибоедов поднялся со стула, заслоняя собою половину пространства. Прямо-таки гроза.

– Хор-мор?! – Грибоедов ударил книгою, которая была в его руках, о стол. – Они плевали в меня – полномочного министра императора России! Плевок в меня – это плевок в императора! В Россию!

Повернулся к Мальцову.

– Возьмите перо, бумагу. Мы образумим всех потерявших голову нотой протеста.

Ноту сочинили, Шахназаров отправился приводить мундир в порядок, и Мальцов поднялся из-за стола.

– Ваше превосходительство! Мне, видимо, следует допросить новоприбывших?

– Ведите протокол для нашего с вами самоутешения.

– Так я пойду?

– Ступайте.

Мальцов за дверь, а дверь нараспашку.

– Мальцов! Обязательно возьмите с собой обоих мехмендарей, мирзу Абуль-Хуссейн-хана и Назар-Али-хана с его секретарем.

И Мальцов ахнул. Про себя, разумеется. Грибоедов – истинный дипломат. На беседе с женщинами из гарема необходимо присутствие мехмендарей: человека шаха и человека Аббаса-мирзы.

Допрос получился недолгим: немка Беккер и армянка Талаань были вызваны порознь, но желание выказали единое.

– Великий царь России даже обо мне позаботился! – радовалась юная насельница гарема. – Я хочу домой! Я хочу к моему Богу, Иисусу Христу.

– Я – немка, а вся моя жизнь среди армян, среди персов. Хочу к немцам, в Петербург!

Допросы прошли весело и весьма озадачили Мальцова. Возле дома, в котором под охраной феррашей обитали жены Алаяр-хана, он видел персов. Рустем-бек узнал в них людей Алаяр-хана.

К Грибоедову Мальцов явился озабоченным, а тот провожает нежданного гостя, ходжу Манучар-хана.

– Зачем он приезжал? – удивился Мальцов.

– Нам Бог его привел, – сказал Грибоедов. – Я передал с Манучар-ханом просьбу шаху о частной аудиенции.

– Жены Алаяр-хана сообщили мне и мехмендарям о желании возвратиться домой, – доложил Мальцов.

– А вот Манучар-хан советовал мне как можно скорее вернуть их в гарем Алаяр-хана.

В уголках губ Грибоедова резкие острые складки.

– Что же нам делать? – спросил Мальцов.

– Молиться.

Частная аудиенция

Молился на ночь.

– Богородице Дево, не презри меня, грешнаго, требующего Твоея помощи и Твоего заступления, на Тя бо упова душа моя, и помилуй мя.

Спал хорошо. Завтракали как обычно: Грибоедов, оба секретаря, канцелярист, переводчики, курьеры.

К завтраку подали милостивое приглашение шаха на частную аудиенцию.

Александр Сергеевич распорядился:

– Мальцов, Аделунг, Шахназаров, Калатозов – одевайтесь в парадное платье.

– 23 января, – сказал Мальцов. – Каков сегодня день персидского календаря?

– 29-е. Конец месяца реджеба. – Аделунг знаток персидской жизни.

– Еще один исторический день! – сказал Грибоедов, в голосе нотки сарказма. – На первом приеме мне было сказано шахом: «Вы мой эмин, мой визирь. Все визири мои – ваши слуги. Во всех делах обращайтесь прямо к шаху. Шах ни в чем вам не откажет».

Аделунг присовокупил:

– После второго приема фирманом наместнику Галани его величество запретил притеснять русских купцов в городе Реште.

– А также, – продолжил Мальцов, – повелел шахзаде Казвина освободить всех пленных, скрываемых в доме сердара Эривани Хуссейн-шаха.

И грудь колесом.

– Господа! Грядет третье лицезрение тени Аллаха на земле.

– Грядет, – сказал Грибоедов, протирая платком очки.

И снова Зеркальный зал. Трон. На шахе корона-башня, подпоясан саблей в золотых ножнах с бриллиантом в рукоятке. Однако вместо чудовищно тяжелых одеяний – легкий кафтан с россыпью алмазов и рубинов.

На ковре перед троном кресло-сирота. Взоры вельмож на посла и на кресло.

Грибоедов приветствовал шаха стоя и тотчас прошел и сел. Мальцов смотрел на вельмож. По лицам тенью общая гримаса ненависти.

Вместо привычного пышнословия шах начал с упрека:

– Полномочный министр, ваше превосходительство, вы укрываете в посольстве ходжу мирзу Якуба – второго евнуха моих внутренних покоев. Я отправляю Аббаса-мирзу, своего третьего сына, в Петербург с жалобой на ваше превосходительство, ибо вы, посол его величества императора Николая I, отнимаете у меня из моего гарема – жен!

– Ваше величество! – изумился Грибоедов. – О каких женах речь? Две пленницы из гарема Алаяр-хана присланы на посольский двор по воле самого Алаяр-хана. Эти женщины в Тегеран доставлены насильно, и, зная волю моего императора, приказавшего мне вернуть на родину всех пленных, – Алаяр-хан прислал насельниц своего гарема для допроса. Судьба этих женщин в их воле. Изъявят желание остаться – тотчас будут возвращены Алаяр-хану. Объявят о своем желании вернуться на родину, я доставлю их в Армению и таким образом исполню свой долг перед моим государем.

В разговор вступил министр иностранных дел мирза-Абдул-Гуссейн-хан:

– Речь не о наложницах Алаяр-хана. Речь о воровстве ходжи мирзы Якуба. Из казны исчезли сорок тысяч туманов, из сокровищницы – редкие бриллианты. Таким образом, вы, министр миссии, укрываете под сенью закона казнокрада и вора.

– Но мирза Якуб вчера вернулся в свой дом! – возразил Грибоедов. – Я убеждал его не покидать своего повелителя, и он внял моим словам.

Разразилась тишина. Потом быстрые шепотки, и шах сказал, не скрывая гнева:

– В настоящее время ходжа пребывает в посольстве. Он взял трех слуг, вещи и опять скрылся от наказания за стенами миссии.

– Я огорчен! – искренне сказал Грибоедов. – Но, ваше величество! Вы обвинили меня в том, что я отнимаю у вас, повелителя, ваших жен. О каких женах речь?

Последовало разъяснение:

– Посол Грибоедов удерживает ходжу мирзу Якуба, а он второй евнух, а евнух гарема, мы об этом вам заявляли, достоинством своим равен достоинству жен повелителя.

– И я повторяю! – твердо заявил Грибоедов. – Мне удалось убедить мирзу Якуба вернуться в эндерун вашего величества. Сегодня ходжа ночевал в своем доме. Каким образом он очутился в посольстве?

– Сбежал! – горестно воскликнул министр иностранных дел.

– Ходжу нельзя приравнять к пленным, – сказал Грибоедов, – но в Персию он попал, будучи захвачен разбойниками, причем оскоплен. Воля императора России – вернуть на родную землю всех похищенных из пределов Российской империи. Я не имею права не повиноваться указу великого государя.

Шах нежданно помягчел:

– Мы подумаем о судьбе ходжи. Есть ли у полномочного министра какие-либо пожелания и просьбы?

– Я просил аудиенции, обеспокоенный слухами о том, что муллы возмущают народ против русских и нашего посольства. – Лицо Грибоедова было строго и официально. – Это первое. Второе. Ходжа мирза Якуб, принявши русское подданство, собрал, возвращаясь на родную землю, скарб, драгоценности, нажитые за двадцать лет жизни в Тегеране, и главное, он забирал с собой драгоценные древние книги, манускрипты. Увы! Караван был захвачен во дворе дома мирзы Якуба людьми Манучар-хана. Требую возвратить ходже достояние, ему принадлежащее.

Шах дал ответ не задумываясь:

– Происшедшее между Манучар-ханом и Якубом-мирзой пусть разберут министр иностранных дел и чиновник вашего посольства! Дело самого мирзы Якуба я передаю на суд муджтехида Персии мирзы Месиха. Охрана посольства будет усилена моими феррашами.

Грибоедов ожидал от шаха указа о немедленном отбытии русского посла из Тегерана. На такое Фетх-Али-шах не решился. И Грибоедов назвал дату убытия посольства: седьмое число месяца шабана 1224 года по хиджре.

На это сообщение ответ последовал совершенно неожиданный:

– Меня, как и ваше превосходительство, господин Грибоедов, весьма беспокоит возмущение в народе. Правоверных возмущает ходжа уже только тем, что, будучи мусульманином, бежит в царство православных. Во избежание бунта не смею оставить в Тегеране первого секретаря Мальцова и переводчика мирзу Наримана, ожидающих прибытия подарков императора России. Мальцов и мирза Нариман должны покинуть наш стольный город вместе с посольством.

Мальцов смотрел на шаха и видел, как тот вернул своему лицу обычное величие, одаряющее подданных царственным благопожеланием: будьте персами.

И тут что-то остро жалящее скользнуло по глазам. Глянул на вельмож и встретил взгляд шахзеде Зилли-султана. Зилли-султан улыбался первому секретарю. Этот, кажется, пятый сын шаха, смертельный враг Аббаса-мирзы. Аббас-мирза – наследник престола, но Зилли-султан в Тегеране возле отца и любим отцом.

Мальцов ответил вельможе почтительной улыбкой и повел глазами по лицам всей стаи вельмож. И увидел: вельможи отводят глаза или прячут. «Обойдется! – мелькнула озорная мысль, а в сердце иное: – Не обойдется!»

Утром Мальцов и Шахназаров привезли ходжу на суд главного муллы Тегерана. За час обернулись.

Мальцов доложил Грибоедову:

– Мирза Месих испугался народа, пришедшего к его дому. Не пожелал выслушать ходжу мирзу Якуба.

Грибоедов неожиданно обрадовался быстрому возвращению Мальцова и ходжи.

– Поезжайте к Манучар-хану. У него теперь верховный судья, и они готовы разбирать дело мирзы Якуба.

К Манучар-хану доехали без приключений, скорее всего, потому, что их охранял с дюжиной феррашей Рамазан-бек, начальник охраны шаха.

Пока рассаживались в приемной главного евнуха внутренних покоев повелителя, за дверьми на голову мирзы Якуба сыпались проклятия и ругань. Беседу начал Мальцов:

– Ваше высокостепенство! Я первый секретарь миссии. Ежели в моем присутствии продолжится ругань и поношение ходжи мирзы Якуба, я не стерплю такого, и кончу переговоры. А также обещаю: больше вы мирзу Якуба не увидите! – Сказанное переводил Шахназаров, и Мальцов был рад паузам: готовил следующую фразу. – С другой стороны, я ручаюсь, ходжа ни единым словом не обидит никого из вас, своих судей. Все ваши вопросы должны быть по делу, ради которого мы здесь.

– Вот наше дело! – объявил Манучар-хан. – Кроме тридцати – сорока тысяч туманов, пропавших из казны, бриллиантов, исчезнувших из сокровищницы, Якуб-мирза должен казначею шаха Зураб-хану несколько тысяч голландских золотых. Мы не можем допустить, чтобы такие деньги пропали. Это золото – достояние повелителя и Персии.

Мальцов тотчас ответил:

– Ходжа мирза Якуб, допрошенный послом Грибоедовым, объявил: он никому не должен ни единого гроша… Предъявите документы, а именно векселя, засвидетельствованные у Хакима.

Манучар-хан выказал удивление:

– Таких документов нет. Сделки совершались между близкими людьми. Есть расписки, есть свидетели.

– Ваше высокостепенство! – возразил Мальцов. – Если Зураб-хан предъявит векселя, Якуб-мирза принужден будет удовлетворить требование казначея, но вашему высокостепенству известно: расписки и словесные показания, буде сам должник не признает их справедливыми, в денежных делах никакой силы не имеют. Послу известно: Якуб-мирза получал деньги из казны, однако он был казначеем эндеруна, а посему имел от шаха поручения. Деньги расходовал, исполняя волю повелителя.

Верховный судья сказал что-то сердитое Манучар-хану, но Мальцов опередил возражения:

– У мирзы Якуба в доме хранились документы и расписки. Они могли бы подтвердить правоту ходжи. Но в его дом – дом был взят под покровительство нашей миссии – силою проникли люди, которые были посланы вами, ваше высокостепенство. Эти люди увели катеров и лошадей, груженных вещами, драгоценностями, редчайшими манускриптами и книгами, а в доме они забирали все, что попало под руку, и, может быть, выкрали необходимые нам бумаги.

– Вы заводите расследование в тупик! – воскликнул Манучар-хан.

– Ваше высокостепенство, – Мальцов поклонился судьям, – следовало описать вещи и бумаги, которые забирали ваши люди. Русский чиновник присутствовал в доме. Но все эти вещи и документы захвачены были самовольно, насильственно. Следовательно, вся ответственность за нарушение прав русского подданного ходжи мирзы Якуба падает на вас. Каким это образом суд может приступить к справедливому решению, когда Зураб-хан имеет документы, а бумаги мирзы Якуба отобраны и, возможно, уничтожены.

Персы молчали. Наконец Манучар-хан сказал:

– В трактате о мире нет того, о чем вы говорите.

– Помилуйте! – улыбнулся Мальцов: уж он-то знал толк в денежной казуистике. – Вот коммерческая конвенция. Переводчик, переведите их высокостепенству отмеченные мною статьи.

Шахназаров приказание первого секретаря исполнил. Персы слушали приговор остолбенело. Такой молодой этот первый секретарь, а хитрец-то великий.

Манучар-хан объявил:

– Духовного суда по этому делу быть не может. Пусть все останется как есть.

И тут, как на грех, мирзу Якуба прорвало. Сказал великолепным своим дискантом:

– Надо не иметь ни Бога, ни совести, чтобы возвести на меня подобную подлость!

Манучар-хан вспыхнул, поднялся и приказал Рамазан-беку:

– Проводите этого безбожника, предавшего веру Аллаха, туда, где его терпят.

– Я остаюсь! – объявил мирза Якуб. – Я возвращаюсь к себе домой!

«Мысль»

По базарам Тегерана, как поветрие трясуницы, гуляла обида на посла русских. С повелителем повелителей, Тенью Аллаха на земле – разговаривает сидя. Перед троном! Бесстыдно! И столь долго, пока не кончит своих многословных речей, попирая величие шаха, Персии и всего народа – самого на земле древнего, могучего, мудрого. Сидящий посол, христианин, выказывает самому небу Тегерана, что он ровня Убежищу веры, царю царей, правоверному мусульманину!

«Мысль» образумить Грибоедова пришла мирзе Абуль-Хасан-хану, ибо полномочный министр миссии императора России подлежал заботам министра иностранных дел. Поднятый выше некуда самим шахом, их превосходительство – всего лишь превосходительство! За две недели упрямых требований дотошного исполнения статей Туркманчайского трактата превратил себя в помеху жизни повелителя повелителей.

Секретарь мехмендаря Назар-Али-хана ел-пил с посольскими людьми. Он-то и шепнул Мальцову:

– Сегодня мирза Абуль-Хасан-хан идет с мыслью к его величеству падишаху.

– С какой такой мыслью? – не понял первый секретарь.

– Наитайнейшей! – улыбнулся перс, знавший русский язык не хуже родного, и еще раз улыбнулся. – Вечером узнаем, о чем она, мысль министра МИДа.

Завтракали. Александр Сергеевич рассказывал о чем-то забавном, но Мальцов не слышал своего начальника. Именно в это время мирза Абуль-Хасан-хан излагал свою «мысль» Фетх-Али-шаху, его секретарю мирзе Матти и шахзаде Зилли-султану.

– Повелитель! Свет вселенной нашей! – министр распластался перед шахом. – Имею мысль, как выпроводить русского посла из Тегерана, дабы перестал быть помехой бесценной жизни вашего величества, а также сделать невозможным и впредь пребывание министра миссии в ранге посла при твоем величестве! Тень Аллаха на земле, для сего следует образовать ряд возмущений черни. Посол Грибоедов, спасенный вашим величеством от восставших, будет благодарен повелителю повелителей за избавление от худшего.

По лицу повелителя прошла тень, он лелеял в себе как раз наихудшее для русского посла.

Сердце у мирзы Абуль-Хасан-хана дрогнуло, поспешил оправдаться:

– О, Убежище веры! Я предлагаю возмутить чернь не всего Тегерана, а всполохами. В одной мечети, в другой, в разных рядах базара.

Министр знал: муллы разжигают ненависть к русским по всему Тегерану. Опасаясь общего мятежа, министр предлагал шаху стихию недовольства превратить в управляемые очаги.

Иван Сергеевич порадовался деловитости секретаря Назара-Али-хана. Как и обещал, в посольство явился человек из эндеруна – посланец секретаря шаха мирзы Матти: «мысль» министра иностранных дел о взбудораженной черни повелитель выслушал и не отверг. Секретарь шаха понимал, сколь великого человека направил своим послом в Персию русский император, и просил полномочного министра без какого-либо промедления отослать от себя в гарем шаха ходжу мирзу Якуба. Ради Аллаха! Ради пророка Магомета.

Иван Сергеевич одарил посланца золотым и пошел доложить Грибоедову о чрезвычайном госте. Александр Сергеевич сидел за столом, перед ним лист бумаги, перо в руках. Скорее всего, сочинял. Но тут уж не до поэзии.

Грибоедов слушал Мальцова хмурясь. Положил перо. Смотрел прямо перед собой.

– Не посмеют!

Глянул на Мальцова.

– У них фальконеты, а у Паскевича артиллерия.

– На базарах говорят о проклятом договоре.

– Туркманчайский трактат – спасение для Фетх-Али-шаха! – возразил Грибоедов. – Ему оставили трон. Ему дали возможность передавать трон сыновьям.

– Народ об этом не знает. Муллы иное выставляют напоказ: восьмой курур превратил Персию в нищенку.

– Не посмеют! – твердо, громко сказал Грибоедов.

Мальцов ушел к себе озадаченный. В словах мирзы Матти была паника. А вот Грибоедов – скала. Впрочем, он персов знает.

Ужинали как всегда. Секретарь Назар-Али-хана к Мальцову не подошел, стало быть, все нормально. Зато нашлось дело у Аделунга. И очень даже серьезное.

– Я беседовал с мирзой Якубом. – Он говорил с Мальцовым мягко, надеясь на поддержку. – Ходжа рассказал о своих манускриптах – это подлинные сокровища. Украденные книги и манускрипты надо непременно вернуть. Якуб-мирза собирал коллекцию двадцать лет. Среди похищенного было множество непрочитанных манускриптов.

Иван Сергеевич смотрел на Аделунга, удивляясь.

– Карл! Персы мечтают отрезать нам с тобой головы, а тебе манускрипты подавай! Дай-то Бог, чтоб нас изгнали из Тегерана.

– Но Александр Сергеевич спокоен.

– Сегодня да, а вот что нас ожидает завтра?

– Успокойся ты, пожалуйста! – Аделунг достал листок бумаги. – Я перевел «Мухамас» Хафиза Хорезми.

– А что это – мухамас?

– Пятистишия. – И прочитал:

Кто на тебя еще похож походкою лукавой –

Ты всех на свете превзойдешь и красотой и славой.

Все за тебя готовы сплошь и смерть считать забавой,

Страдать Хафизу невтерпеж – помилуй, боже правый!

Ужели ты не снизойдешь к судьбе моей злосчастной?

Смотрел Аделунг на Мальцова так, будто ждал похвалы.

– Любовная маета, – сказал Иван Сергеевич.

– По-моему, удалось.

– Удалось, – согласился слушатель.

И вдруг – обнял.

– Спокойной ночи, дорогой Карл. Я – отсыпаться.

Паутина без пауков

И была ночь. Ночь как ночь. Снилось Ивану Сергеевичу детство. С ним это наяву было: вздумал на теленке верхом покататься. Теленок во сне взбрыкнул, как и наяву… А потом снилось: вроде бы он все еще Ванечка и в то же время – первый секретарь посольства. Этакого единства он не мог объяснить себе, но мама гладила по головке, склонялась над постелью и говорила ласково, но с тревогой: «Ванечка, их надо слушать. Я знаю, для тебя дипломатия – забавная игра, только ведь игры остались в детстве. Ванечка, на самом деле все так тревожно. Ты просыпайся, ради Бога».

И голос Грибоедова:

– Иван Сергеевич! Да что вы, право!

Мальцов оторвал голову от подушки, сел.

– Александр Сергеевич! – Руки в рукава халата, ноги в туфли. – Слушаю, ваше превосходительство!

Грибоедов смутился.

– Не знаю, как и сказать: мирза Месих прислал своего человека: ахуны и муллы подбивают народ идти на посольство, забрать силой мирзу Якуба.

– О сговоре мулл вчера сообщал мирза Матти! – напомнил Мальцов.

В дверь постучали. Мальцов вопросительно глянул на Грибоедова. Тот кивнул.

– Войдите! – разрешил Мальцов.

Появился князь Семен Кобулов.

Обрадовался послу:

– Ваше превосходительство! Я уж и не знал, где вас искать… – Поклонился Мальцову: – Простите за беспокойство. Я от Манучар-хана к вам. Просил передать: ахуны, знатоки судебного производства вчера вместе с мирзой Месихом были у шахзаде Зилли-султана и заявили ему: «Не мы писали мирный договор с Россией и не потерпим, чтобы русские разрушали нашу веру». Просили шахзаде донести их волю самому шаху: русский посол пленных возвратить обязан немедленно.

Зилли-султан исполнить просьбу ахунов обещал, однако просил повременить с походом в русское посольство.

Ахуны по дороге от Зилли-султана собирали народ:

«Завтра запирайте базар, идите в мечеть Имам-заде-Зейд, и в другие мечети. Завтра вы услышите наше слово».

– Придется обойтись без завтрака, – решил Мальцов. – Мы с Шахназаровым забираем мирзу Якуба и тотчас отправляемся к меджтехиду мирзе Месиху. Может быть, там все и решим.

Сборы были короткие, возвращение быстрое. Верховный мулла снова не принял ходжу мирзу Якуба, да и не мог принять – он был с ахунами и муллами со всего Тегерана.

Понедельник угостил нелепым сюрпризом. Мальцов сидел возле окна у себя дома, прикидывая, как выгоднее обойтись с хрусталем.

Дадашев, посланный за подарками для шаха и заодно за хрусталем, прислал гонца: будет в Тегеране через день, через два.

Считать Иван Сергеевич мало сказать любил – наслаждался. Торговля с Персией обещала доходы внушительные, но повелитель до того уже не терпел Грибоедова, что не пожелал держать в Тегеране даже первого секретаря посольства, оставленного для передачи подарков императора России. Надежда на торговлю хрусталем разлеталась брызгами. Но Дадашев где-то у порога стольного града персов, впереди еще неделя-другая пребывания, стало быть, есть возможность удивить-таки персов изумрудным цветом, алмазной прозрачностью и, уж конечно, звонами.

Манучар-хан к Мальцову благоволил – гарем шаха услышит хрустальные звоны сразу по прибытии Дадашева. мирза Матти тоже являет расположение к молодому секретарю посольства… Скорее всего, хрустальное чудо может побывать в руках шаха.

Иван Сергеевич глянул в окно, радуясь белому свету, а по двору – шествие: обе гаремные красавицы в сопровождении десятерых феррашей.

Мальцов кинулся в квартиру мехмендаря Назар-Али-хана. Увидал секретаря.

– Их отпустили? – спросил Иван Сергеевич, тыча рукой в окошко. – Кто приказал?

– Они вольные люди! – усмехнулся приятель Мальцова. – Их повели в баню.

– В баню? – не понял Мальцов.

– В гареме Алаяр-хана тратить на себя воду позволительно.

– Послу доложили о походе в баню?

– Зачем? Они – не рабыни.

За феррашами шли люди Алаяр-хана. Среди них – человек в дорогой шубе.

– А кто этот? – спросил Мальцов. – Он все время бродит возле дома мирзы Якуба.

Секретарь мехмендаря поглядел на Ивана Сергеевича ясными глазами:

– Суженый жених армянка Талаань.

– Какой такой суженый, если она жена Алаяр-хана?

– Должно быть, не жена, а если жена, так Алаяр-хан решил судьбу этой небесной гурии как ему вздумается.

– Я – первый секретарь посольства, но, кажется, последним узнаю сногсшибательную новость! – вспылил Мальцов. – Простите, мне надо доложить Грибоедову… о бане.

– Через четверть часа завтрак. Вы думаете, полномочный министр кинется догонять этот гарем?

Сообщение о пленницах гарема Алаяр-хана, которые отправились в баню, озадачило Грибоедова. Дело вроде бы чепуховое, но по базарам слухи гуляли самые мерзкие. Грибоедову уже доложили: истории выдумываются самые сказочные. Будто слуга посла Сашка Грибов пытался овладеть юной красавицей и она звала на помощь. И еще хуже: «очевидцы» уверяли, что к послу жены Алаяр-хана ходят по ночам для любовных утех.

Но доказывать истинную правду некому, и доказательств слушать не будут.

А происшествие все-таки произошло. Когда женщины возвращались из бани, люди «жениха» атаковали феррашей, чтобы захватить женщин, но были изгнаны со двора посольства.

Слава Богу, день заканчивался мирно, и после ужина Аделунг завладел вниманием Мальцова.

– Я перевел у Хорезми кытъа.

– Господи! Нашел, чем занять себя в этакое время.

– Кытъа – это афористичное мудрствование.

– Читай! – согласился Мальцов.

– Спасибо! – обрадовался Карл. – Я перевел два стихотворения.

Влюбленный! Гнет соперников суров, –

Извечный странник страсти – боль обид.

Искатель клада – как бы змеелов,

Всегда есть змеи там, где клад зарыт.

В садах печальны стоны соловьев:

Нет розы, что шипом не уязвит.

И еще одно. По-моему, о нас.

Не дай взыграть в себе негодованью,

Кто б из людей ни стал тому причиной.

Достойнее быть мускусною ланью,

Чем хвастаться повадкою тигриной.

Стремясь к согласью, верен будь старанью

Не подступиться к людям с грозной миной.

Доживал Иван Сергеевич день, ничего не желая, запретив себе думать о чем-либо. Чувство было нехорошее, но куда денешься от себя.

Во вторник утром приехал человек от бывшего министра иностранных дел мирзы Абдул-Вагаба. Предложил Грибоедову «назавтра встретиться у Могамеда-Велли-хана, начальника Афшарского округа: решить злополучное дело мирзы Якуба».

О том, что выглядело суетой…

На завтраке Грибоедов спрашивал Шахназарова о базарных толках. Шахназарову – мирзе Нариману – он теперь одевался в персидское платье – было что ответить.

– Шахзаде Зилли-султан запретил ахунам беспокоить русское посольство. Шах собрался за город. От суеты.

– Суета, верно, уж очень горластая, – зло сказал Мальцов.

– Странное время выбрал его величество для успокоения нервов! – В голосе Грибоедова неодобрительная усмешка.

Мальцов ушел от посла вслед за Шахназаровым. Очень не нравился ему друг мирзы Якуба.

Оказалось, переводчик направился не к воротам, а к дому, где жили Мальцов и Назар-Али-хан, их бывший и нынешний мехмендарь.

Отбросив все предрассудки, первый секретарь прошел в покои хана.

Все посмотрели на первого секретаря, однако смущения Мальцов ни в ком не увидел. Назар-Али-хан сказал:

– Шахзаде Зилли-султан прислал курьера. Зовет меня поспособствовать назначенной на завтра встрече его превосходительства Грибоедова с мирзой Абдул-Вагабом и Могамед-Валли-ханом. Ходжа Якуб-мирза должен вернуться на службу шаху. Манучар-хан, если тот исполнит повеление шаха, возвратит ходже его манускрипты и книги.

– Когда состоится встреча? – спросил Мальцов.

– Шахзаде обещал позвать нас, как только в городе станет спокойнее, но, скорее всего, завтра. Дело промедления не терпит.

День для Мальцова выдался неспокойным.

Прислал курьера мирза Матти. Снова просил и прямо-таки умолял отправить ходжу Якуба шаху.

Был посыльный от верховного муллы мирзы Мессиха: сообщил об угрожающем недовольстве мулл города. Советовал отослать Алаяр-хану его жен. Требовал перестать церемониться с евнухом мирзой Якубом.

– О Господи! – воскликнул за обедом Аделунг. – Когда же, наконец, Дадаш-бек доставит подарки для шаха?

– Жизнь наша превращена в бесконечные ожидания! – согласился с Карлом Грибоедов.

Нервы у полномочного министра сдали. Позвал в кабинет Мальцова. Продиктовал обстоятельную ноту правительству Ирана.

От документа сохранился один абзац – в памяти Мальцова: «Нижеподписавшийся – убедившись из недобросовестного поведения персидского правительства, что российские подданные не могут пользоваться здесь не только должною приязнью, но даже личною безопасностью, испросит у великого государя всемилостивейшее повеление удалиться из Персии в российские пределы». Ждущий свое получит. Поздно вечером пришел караван с подарками. Дадашев остался на третьем дворе, где посол и посольство. Курьера Арутюна Гасратова Мальцов взял на ночлег в свой дом в первом дворе.

Караван был большой: 54 ящика вещей Грибоедова, 20 – Джона Кембелла, секретаря английской миссии, 95 ящиков подарков шаху. Ящики с хрусталем, принадлежащие Мальцову, входили в число мест посла.

Спали, не думая о дне грядущем. Но Грибоедова подняли в полночь. Манучар-хан прислал своего племянника. Сообщение выглядело паническим: главный евнух эндеруна просил Грибоедова без промедления поднять посольство и всем перейти в армянскую церковь. Завтра утром муллы приведут народ убить евнуха мирзу Якуба, забрать женщин Алаяр-хана. Гнев против посла велик – можно ожидать худшего.

– Над моим домом флаг императора России, – ответил посланцу Манучар-хана Грибоедов. – Флаг России – надежнее любого войска.

30 января. Утро

Зимняя серость окутывала Тегеран. День для православного человека праздничный: Собор вселенских учителей и святителей Василия Великого, Григория Богослова, Иоанна Златоустого.

Солнце подымется над землею в семь часов, тогда и заберет белесую мглу на небеса.

Мальцова разбудило движение в доме. Поднялся. И вот она, первая новость нового дня: от шахзаде Зилли-султана прибыл курьер. Мехмендарь Назар-Али-хан объяснил Мальцову:

– Шахзаде – губернатор Тегерана. Покой города – его забота. Просит прибыть спозаранок: ничтожный ходжа мирза Якуб опоганил дружбу повелителя с его величеством императором России. Я беру с собой мирзу Наримана.

– А зачем вам переводчик?

– Чтоб знал, о чем говорят персы: донести правду его превосходительству Грибоедову.

Шахназаров подошел к Мальцову, поздоровался.

– Полномочный министр спит, я был у него в доме. Ночью Александра Сергеевича поднимали для важного дела, так что Назар-Али-хан отправится к шахзаде тотчас, а я должен получить инструкции. – С отвращением ткнул рукой в небо. – Такая мокрая серость! Беспросветная.

– Радуйтесь! День будет солнечным. Я приметил: чем непрогляднее небо утром, тем ярче синева в полдень.

Вышли во двор проводить мехмендаря, а за ханом и феррашами уже ворота затворили.

Мальцов затаил дыхание:

– Слышите?

– Что? – не понял Шахназаров.

– Шум…

Переводчик пожал плечами: ни ветерка. Деревья не шелохнутся! – и схватил Мальцова за плечо: через двор бежали двое.

Шахназаров подался навстречу.

– Что случилось?

– Где посол? – бежавшие, оглядываясь, остановились.

Иван Сергеевич узнал купцов из Тифлиса. Посольство им помогало.

– Базар закрыт! Все, кто был в мечети Имам-заде-Зейд, идут сюда. Идут убивать ходжу мирзу Якуба.

– Посол на третьем дворе. Через эти! – показал на ворота второго двора.

Шахназаров кинулся к дому, где жили солдаты караула, а грузины стоят.

– К послу! – И крикнул вслед переводчику: – Солдаты здесь! Вот они!

От склада десяток сарбазов несли, как дрова, ружья. Ага-Могаммед-Али-султан увидел первого секретаря посольства, крикнул издали:

– Ружья у нас на складе, а патронов нет. Не выдали.

Ворота ухнули, распахиваясь. На пустынный двор выкатилась толпа. До дверей дома ближе, нежели до ворот второго двора. Мальцов кинулся к себе в балахоне́ – так здесь именуется комната мезонинов. У Ивана Сергеевича два пистолета и патроны имеются.

Навстречу из чулана выглянул курьер Арутюн Гасратов.

– Что там?

– Прячься! – рявкнул Мальцов и остановился перед сундуком. Порядочный сундук. Но первый, кто забежит в дом, тот и откроет.

По лестнице – наверх.

Хлоп! Хлоп! Хлоп! На крыше двухэтажного дома сарбазов – солдаты. Но не из их караула – гвардии его величества. Стреляют. Не по толпе. Куда-то туда…

Сердце так и пискнуло мышонком: стреляли по третьему двору… По казакам?

Мимо дома, увернувшись от преследователей, бежал еще один из курьеров. Хачатур Шахназаров – переводчику он не был родней. Догонявшие тянулись кинжалами к бегущему.

Мальцов отпрянул от окошка. Забыв о пистолетах, кинулся к тайнику за деньгами. Внизу видел начальника (агу) феррашей из охраны Али-хана. Крикнул:

– Ага! Да где же все?

Глянул сверху: ага Сиит подошел к лестнице. Мальцов радостно скатился по ступеням вниз.

– Ага Сиит! Никого не пускай! Держи: здесь двести червонцев. Раздай своим. Говорите: здесь живет хан, мехмендарь принца Аббаса-мирзы.

Ага Сиит деньги взял. Это были большие деньги.

Со стороны третьего двора покатился ружейный частый треск.

– Не отбиться! – покачал головой начальник феррашей. – На всех крышах сидят.

Прошли комнатой, где в кровати прятался Гасратов: лежал под одеялом, в зипуне, в шапке.

– И в сапогах? – спросил Мальцов.

– Не налезли, – выглянул из-под одеяла курьер. – Я уж очень расхворался. Опух.

– Это со страха, – сказал Мальцов и усмехнулся.

Посмотрел на агу. Ага показал на служебную комнату. Здесь стояли свернутые в трубы ковры. Ага Сиит завернул русского в ковер. Ковер этот заставил другими коврами.

– Коли долго не разглядывать – не увидят.

Мальцов остался один. Подумал о Гасратове и снова усмехнулся: сам-то вот, ковром стал.

– Господи, помилуй!

И понял: не может молить Бога о себе – и об Александре Сергеевиче не посмел молиться. Вспомнил: у бегущих по двору в руках были палки. Что с Хачатуром сталось?

В 9 часов утра Тегеран все еще утопал в белесой мгле. День без цвета, без запаха. К повелителю прибежал Манучар-хан:

– Ваше величество! Муджтехид мирза Месих собрал в мечети Имам-заде-Зейд народ, идут в русское посольство убивать ходжу мирзу Якуба.

– Я знаю, что деется в моем царстве! – угрожающе ответил Фетх-Али-шах. – Мое величество приказало шахзаде Зилли-султану разогнать народ, если посмеют напасть на посольство императора России.

У Манучар-хана в доме посла двое близких, племянник и брат жены, князь Семен Кобулов. Сказать об этом не решился, посылал своею волей. Шахзаде Зилли-султан был возле отца, ибо русские изумили губернатора Тегерана: к отражению нашествия черни в посольстве никак не изготовились, а ведь о бунте, поднятом муллами, Грибоедову сообщали и министр иностранных дел, и главный евнух эндеруна шаха, шахский секретарь, армяне, грузины и даже доброхоты-персы.

Соперник Аббаса-мирзы жаждал ответа со стороны русских обильно-кровавого. Сам отправил на крыши первого двора посольства аскеров, исполнявших особые приказания. Им было велено стрелять по окнам третьего двора, чтоб звону было много. Казаки отвечают, но пролитой крови нет! Стреляют холостыми. Вот только гроза на третий двор ввалилась черным-черна.

Ферраши, охранявшие дом мирзы Якуба, раздались по сторонам, но ходжа сам распахнул двери. Встал перед толпой, как перед Аллахом.

И случилось мгновение тишины.

– Мне было сказано поэтом, – крикнул ходжа, поднимая руки к небу, – «что ни случится – все от Бога…» Мне было сказано поэтом: «Судьба тебя убить решилась».

Знатоки поэзии узнали бы Хорезми, Рудаки, но в ответ – рев. Не человека, не зверя, и в реве этом, олицетворяющем хаос, было слово, и слово было Бог.

– И-а! – толпа сорвалась с места, как гарпун к рыбе.

– Али! Аллах! Салават!

Хрясь! Хрясь! И – тьма.

Пошло пиршество убивающих. Убивали слово, а оно не перечило. Убивали не убегающего, а встретившего! Вышел – и перестал быть. У Бога Вселенная вмещает мгновение.

И вот уже с бешеной радостью волокли ходжу через Тегеран, по базарам, по мечетям. Три дня не могли нарадоваться.

Передышка

Грязевой кратер в Тегеране хлюпнул черным нутром, и вся потаенная мерзость повелителя Персии Фетх-Али-шаха утопила по самые крыши посольский двор русской миссии.

Господь, сотворивший человека по Своему подобию, щадит «венец творения»: под спудом держит без-о́бразное, ибо образ Творения безобра́зным быть не может. Истинный лик земной жизни откроется человеку и повергнет в уныние, когда власть на земле обретет Антихрист. Все безобразия будут подняты на щит, как торжество отца лжи, изгадившего творческий дар человека, полученный от Бога. Антихрист примеривался к будущему торжеству в Тегеране, когда от России прислан был человек Света – Александр Грибоедов. Теперь все его окружение было с ним: Аделунг, князь Семен Кобулов, врач Мальберг, переводчики Шахназаров, Соломон Меликов, начальник феррашей Ага-Мохаммед-Али, два купца-грузина, Рустем-бек, прислуга, и среди прислуги Сашка Грибов, казачий урядник с казаками.

– Крыши опустели! – радостно крикнул Аделунг, стоявший возле окна.

– Они свое взяли! – сказал Соломон Меликов.

– Дом мирзы Якуба у них, – обронил Грибоедов.

– Неужто все кончилось! – Урядник пересчитал казаков. – Нет двоих.

– Убиты! – сказал Шахназаров. – Мы вместе пробивались на третий двор. Ваше превосходительство! Дадашев тоже убит. Я видел, как его окружили, а у меня даже кинжала не было.

– Александр Сергеевич! – К Грибоедову подошел Сашка Грибов. – Среди наших тоже убыль. Четверо до дома не дошли.

И тут в покои посла вбежал перс. Сразу к Соломону Меликову:

– Меня зовут Али-Верди. Я кондитер у Манучар-хана. Мой дом по соседству с посольством. Я выведу вас отсюда. – Кинулся к Грибоедову: – Ваше превосходительство! Вас тоже велено вывести! Евнуха они уже убили, по городу волочат. Своих убитых, трех или четырех, отнесли в мечеть Имам-заде-Зейд. Они снова придут.

Грибоедов поднял глаза на своих:

– Приготовиться к встрече!

– Но толпа свое взяла! – воскликнул Аделунг. – Они приходили за женами Алаяр-хана, за евнухом. Что им еще надобно?

– Они придут за Вазир-Мухтаром! – крикнул кондитер.

– Замолкни! – оборвал перса переводчик Шахназаров. – Шелудивые псы не посмеют напасть на людей Европы. Мы – Европа!

– Ваши выстрелы никому не страшны! – рассердился Али-Верди. – В Ганже не испугались! И в Аббас-Абаде! И в Эривани!

– Мы благодарны вам, Али-Верди. – Грибоедов поклонился кондитеру. – Но я не оставлю своих сотрудников.

– А я не оставлю посла! – закричал Соломон Меликов.

Но Али-Верди схватил Соломона за руку, тянул за собой:

– Господин посол! Медлить невозможно!

– Я остаюсь! – ответил Грибоедов. – Я – посол. Россия.

Меликов вырвал руку:

– Прочь!

– Соломон-хан! Соломон-хан! – Кондитер упал на колени перед родственником Манучар-хана. Тотчас вскочил: – Эа! Аллах! Эа! Али! – кинулся бежать.

И тотже вопль с улицы:

– Эа Аллах! Эа Али! Салават!

Третий двор затопило народом в мгновение. На крышах стало тесно.

– Вы посмотрите! – ахнул Аделунг.

К их дому бежали странные страшные люди в диких одеждах, и все с ружьями.

– Звероподобные!

– Кто они?

– Выпустили из тюрем бахтияров! – объяснил Ага-Мохаммед-Али – начальник феррашей. – Племя дикое. Живут добычей. Грабежом.

Бахтияры испугали Агу: тот, кто дал им свободу, – желает убийства русских.

И вдруг еще один гость. Этот пал в ноги Ага-Мохаммеду.

– Меня прислал шахзаде Зилли-султан. Я знаю, как уйти отсюда.

– Я с Вазир-Мухтаром!

– Я послан и за вашим превосходительством. – Посланец протянул руки Грибоедову. – Шахзаде пришел освободить посольство, с ним сотня феррашей, а народа – тысяча. Ахуны кричали Зилли-султану: «Поспеши к русским! Отдай им своих жен! Это достойно твоей длинной бороды, которую ты купаешь в розовой воде. Твой брат Аббас-мирза продал русскому царю душу и тело. И ты туда же? Убирайся! Не то изрубим тебя в куски.

Ага-Мохаммед-Али, не вступая в разговоры, кинулся за провожатым, не оглядывась, идет ли за ними посол Грибоедов.

Грибоедов стоял, сложив руки на груди.

– Почему вы не пошли с ними?! – крикнул в отчаянии Аделунг.

– Я право на смерть от государя не получал. Не имею такого права – быть убитым. Меня прислали за миром.

– Александр Сергеевич! – Голос у Карла сорвался на мальчишеский. – Вы – автор «Горя от ума». Убить автора «Горя от ума» – преступление перед всем миром.

– Нина ждет дитя. Это посерьезнее любой комедии, – сказал Грибоедов. – К бою!

Яростные удары посыпались по дверям.

– Топорами рубят! Казаки: огонь! По крыльцу из окон – огонь! – командовал переводчик Шахназаров.

– Крови хотят! – Его однофамилец Хачатур сам распахнул дверь. Рубанул саблей одного. Рубанул второго. Кинулся на отхлынувших, доставая клинком тех, кто уже спину показал.

Развернулся к лестнице на втором крыльце, кинулся снизу вверх, разя, разя! С крыши полетели камни… Попали. Хачатур рухнул на колено, тотчас вскочил – и снова на толпу. Бросать камни перестали – по своим попадешь. Хачатур просек дорогу в человечьем буреломе, и – дзинь! – клинок схлестнулся с топором и сломался.

Закололи Хачатура тотчас. Сколько было в толпе кинжалов, столько и вонзилось в смельчака.

Теперь все взоры на дом посла. Волчьи.

Послышались тяжкие громадные удары по крыше.

– Полезут через потолок, – сказал Грибоедову секретарь мехмендаря Назар-Али-хана. – Надо отступить в глубину помещений.

– Какие помещения! Еще две комнаты, и все! – усмехнулся посол.

Секретарь, однако, пошел посмотреть, где можно укрыться от наседающих.

Дотошного бытописателя жизни русского посла соседняя комната обрадовала: стены толстые. Какое-то время продержаться можно. Шах должен послать подмогу!

Близился полдень. Посольские люди продержались уже три часа.

В гостиной что-то ухнуло. Должно быть, обрушилась часть потолка. Полетели, ударяясь об пол, тяжелые камни. Грянули выстрелы.

– Александра убили! – секретарь мехмендаря узнал голос Грибоедова. Александром звали слугу министра миссии. Сашка Грибов, как говорили, молочный брат посла.

– Эа Али! Эа Аллах! Эа! Эа!

Крики лезли в двери, в окна, и выстрел за выстрелом – в упор! Казаки отстреливаются. Звон сабель. Крики раненых. Секретарь протиснулся в гостиную, отразил удар саблей, кого-то сам достал. В прореху в потолке сыпались бахтияры.

Спасаясь, снова протиснулся к дверям, в соседнюю комнату. Кинулся к столу, сорвал скатерть, принялся наматывать на себя. В комнату ввалились нападавшие: увидели грабящего дом – значит, свой… Смешавшись с толпой, секретарь мехмендаря вывалился во двор. И тут из окон полетели какие-то бляхи, а потом мундир.

– Вазир-Мухтар убит!

О Мальцове

Ивану Сергеевичу пришла глупенькая фантазия: покуда курьер Гасратов сидит под одеялом, он, завернутый в ковер, тоже пребывает в детстве, а детство, слава Богу, далеко от Тегерана. И еще подумалось: выберешься из ковра, а искатель твоей смерти – вот он! Тут детству и конец.

Мальцов терпел маету ковровой вековой пыли еще добрых полчаса. Выбраться на свет божий решился: сосчитал до ста, потом еще до ста. Потом до тысячи. И, уже зыдыхаясь, рванулся из ковра, свалив и другие. Подошел к лестнице, замер: в доме тишина. Со двора ни звука. Заглянул в проем: что там, на первом этаже? Вроде бы камешки кто-то по столу катает… Держась за перила, по ступеням шел бесшумно.

Два ферраша играют в кости: разыгрывают добычу. Скарб под столом кучей. Курьера, что ли, ограбили? Ферраши подняли головы.

– Где все? – спросил Мальцов.

– На третий двор пошли. Вазир-Мухтару пришел конец.

Мальцов обмер.

– Это так и есть? – нелепо сказалось.

– Так и есть! – закивали головами ферраши. – По двору проволокли.

– Куда? Зачем? Он жив был?

– Где уж тут живу быть! – Ферраш смотрел на Мальцова озабоченно. – У министра тело – сплошная рана. Саблями рубили.

Теперь ферраши смотрели на посольского человека со страхом. Один махнул рукой, показывая вверх:

– Ступай, прячься! Вдруг к нам сунутся.

Мальцов поднялся в балахоне́, притаился у окна. Часы ударили двенадцать раз. Полдень. А все уже кончено. На третьем дворе ферраши, должно быть, грабят дома русских и армян. Армян в посольстве жило человек двадцать. Наверное, есть что взять.

На столе перед окном кувшин с водой. Мальцов напился, полил водой голову. Со второго этажа можно выйти на крышу, если кто-то полезет в балахоне́. Внизу стукнула дверь, пришел ага феррашей, охранявших дом Назар-Али-хана.

– Министр миссии убит, – сказал ага своим аскерам.

Мальцов спустился до половины лестницы.

– А что другие?

– Все, – сказал ага. – Но про министра миссии знаю точно: из окна его покоев выбросили ордена, а потом мундир. Дело сразу успокоилось. Народ расходится.

– Ага, ты видел его превосходительство Грибоедова?

– Не знаю… Какое-то тело выбросили из окна. Все подумали, что это посол. – Посмотрел на Мальцова. – Это был он. Его били все, кто был. Потом поволокли.

– Что будет со мной? – спросил Мальцов.

– Мы тебя убить не дали, но все твое добро будет наше.

– Согласен, – сказал Мальцов. – Когда со двора уйдут, ты сообщишь обо мне, ага?

– Я сказал про тебя шахзаде. Шахзаде повелел спрятать тебя. Ступай наверх. Если хочешь, в ковер заверну.

– Я уж так.

Поднялся на балахоне́. Сидел возле окна, но так, чтобы его с улицы не видели. Три часа тому назад он был вторым лицом посольства. Теперь он пока что лицо, но единственное.

Итак, Мальцов спрятался на балахоне́, но зряче. За окном с улицы увидеть его не могли, а для него двор со стороны миссии – вот он. Вот он, народ шаха Персии. В три погибели согнувшись, тащит добычу.

Иных, груженных на зависть чем-то особо дорогим, – правоверные рабы Аллаха окружали, разом набрасывались по-волчьи – грабили.

У Ивана Сергеевича сердце скулило. Не дай бог, кинутся в дом поживиться чем придется. Дом Назар-Али-хана должен быть богатым. Тупо ждал худшего. Однако толпа погромщиков редела, и он заснул с открытыми глазами. Опамятовался, шмякнул ладонями по щекам. В который раз проверил, легко ли открывается дверь на крышу.

Притащил высокий ковер, поставил к двери. Дверь откроют – ковер рухнет на входящего. Успеешь улизнуть.

Сидел без какой-либо мысли. Двор теперь совершенно пустой, а поостеречься – остаться живу.

Вздрогнул от удара часов.

– Три.

В доме тишина. На всем белом свете тишина. И – топот! Ближе, ближе. Сапоги. По двору шла рота во главе с майором Хадибеком. Хадибека Мальцов знал: из охраны шаха. Его величество прислал-таки помощь русскому послу.

Позже от секретаря Назар-Али-хана узнал: у солдат Хадибека ружья были не заряжены, патронов солдаты при себе не имели.

Еще через четверть часа по двору проследовал визирь мирза Мамед-Али-хан. С ним отряд серхенга: две или три роты. Серхенг равнозначен полковнику. Его Мальцов тоже знал. На каком-то приеме подарил ему хрустальный колокольчик.

Была не была! Скатился по лестнице на второй этаж. Солдаты перед домом остановились, и визирь зачитал пустому двору фирман Фетх-Али-шаха:

– «Повелеваю народу моему, под страхом моего шахского гнева, удалиться из нашего дома в полном спокойствии, и воздержаться от всякого бесчинства».

Мальцов подошел к серхенгу. Тот изумился:

– Ты – жив?

– Я был у себя в доме.

– Никуда не уходи! Я приду за тобой.

И серхенг приставил к дому караул из десяти сарбазов.

– Теперь ты в воле шаха! – сказал Мальцову ага (начальник) феррашей.

– Пришлет особо вкусный плов? – Глупо этакое брякнуть. – Прости меня, ага.

– Я не расслышал, о чем ты сказал.

Ага был милосерден.

«Итак, – сказал себе Иван Сергеевич, – Господь спас от черни. От милостей шаха предстоит спасаться своим умом. Великий ум Грибоедова оказался непригодным для жизни бок о бок с Убежищем веры».

Ожидание, но чего?

От всего, что есть жизнь, – осталось время. Не утекло.

Смотрел на голое пространство двора, серое как ничто. Не желания, ни страха… Со вчерашнего обеда не ел, да ведь и не пил, кажется, ничего. Дышал… И еще одно: видел. Так ведь и слышал!

Внизу радостный гам: ферраши добычей похваляются.

Солнце сегодня не взошло. Небо не появилось. Может, и не стемнеет? Спохватился: мысли пошли. Потрогал ладонями голову – осязаемо. Не дух. Стихи на язык вскочили. Захотелось голос услышать.

Вас об одном прошу – таблицу

Невест московских мне прислать,

Чтоб Мальцова, как единицу,

С нулем никак не сочетать.

Глупейшее сочинение князя Сергея Урусова, брата Анастасии Николаевны, супруги Сергея Ивановича.

С двоюродным братом Сергеем они жили в одной комнате в московском доме Ивана Акимовича. Вдруг вспомнил, как хохотал Иван Акимович после восторга деревенского священника из Гуся. Батюшка мечтал хоть одним глазом поглядеть на стольный град. Иван Акимович уважил, привез. А тот поутру в церковь пошел. Через площадь на тройке – генерал. И стоп! Генерал из кареты выскочил, а батюшку – под руку, рядом с собой усадил. Примчал в свой дворец, завел гостя в иконную, а сам – за порог, и дверь – на ключ! Молись в свое удовольствие.

– К самому суеверному генералу русской армии в плен попал! – хохотал Иван Акимович. – Наш командующий всеми войсками до смерти боится примет, а тут поп дорогу перешел!

Память о смеющемся дяде перепугала Ивана Сергеевича. Снова все токи жизни обмерли в нем. На дворе, слава Богу, ночь. Тьма-тьмущая. И наконец явился серхенг. Объявил Мальцову:

– Приказано доставить вашу милость во дворец Зилли-султану. – И выдал платье сарбаза.

Курьеру Гасратову – такое же платье.

– Переодевайтесь! Вас первые люди ждут.

Вели через пустырь перед посольством, все еще существующим: он – первый секретарь – жив, курьер Гасратов тоже в наличии. Правда, оба в строю сарбазов, но вот уже миновали закрытый на ночь базар, перестроились в два ряда. Сапоги гремят между глиняными дувалами, тьма кромешная, но впереди свет. Ведут к шаху.

Привели. Не к шаху. Дворец повелителя Персии мерцает редкими огоньками. Его величество Фетх-Али-шах предпочел быть с тьмою заодно, а вот дворец губернатора Тегерана величия не поостерегся – сияет. Принц Зилли-султан страха перед народом не показывает.

И мыслишка голову прострелила первому секретарю: Зилли-султан свой убийцам Грибоедова, убийцам всего русского посольства.

Двери дворца отворились перед уцелевшими людьми миссии бесшумно. Однако в покои Зилли-султана пустили одного Мальцова. Любимый сын Убежища веры, увидевши живого русского, вскинул руки к небу. Слезы покатились по лицу принца столь обильно, будто фонтан включили.

– Эа, Аллах, эа, Али! – подошел, положил голову на плечо нечаянно уцелевшего, самого молодого в русской миссии.

Плавным жестом обеих рук пригласил следовать за собой. Невидимый слуга отворил одну из дверей. Уютные покои. На ковре дастархан. На другом – постель.

– Утолим голод.

Сели за дастархан. Кушанья самые-самые, вот только на еду Иван Сергеевич старался не смотреть: отвратительно до спазмов в горле.

– Не могу!

– Ваше превосходительство! Я сделал все, что было в моих силах! – Зилли-султан обе ладони положил на грудь, где сердце. – Я привел на помощь полномочному министру сарбазов с ружьями. А те, кто жаждал крови, крышу разворачивали. Я повелел остановиться, разойтись. Нас тотчас окружила тысяча, и другая, и еще притекли. С саблями, с ружьями. Ружья моих аскеров были не заряжены. Шах не позволил идти к народу, имея в патронах свинец.

Мальцов сказал, совершенно поникнув:

– Я видел, сколько прошло черни по нашему первому двору. Тысяча, две ли тысячи, три…

– Тумен! Весь Тегеран!

– Тьма! Мы говорим – тьма. По-татарски – десять тысяч. – Мальцов смотрел на Зилли-султана, а глаза закрывались сами собой. – Его величество оказывал полномочному министру Грибоедову высочайшие почести. Если бы… если бы его царское величество… я хочу сказать, если бы мог…

И клюнул: сон одолевал. Тотчас взбодрился.

– Ради всего святого для вашего высочества, упросите его величество шаха отправить меня без промедления в Россию!

Осенило: надо еще, еще, чтоб призадумались!

– Я расскажу правду о происшедшем. Уберегу наше государство от войны. Расскажу о том, как вы пытались спасти полномочного министра и посольство. Я сумею убедить своего императора, сколь одинок был в те страшные часы перед обезумевшим народом повелитель Персии.

– Мы отправим вас дня через три, – сказал Зилли-султан. – Через три дня вы будете в дороге. Отпустить теперь невозможно: народ возбужден, и надо провести расследование, найти виновных.

– Ваше высочество! Мое скорое возвращение предотвратит месть того же Паскевича.

– Да уразумейте! – воскликнул в отчаянии любимый сын шаха. – Надо найти труп Грибоедова. Отобрать труп у народа, ибо поношение убиенного продолжается.

Такая правда была правдой. И первый секретарь посольства сказал губернатору Тегерана:

– Я предаю себя под защиту вашего высочества.

– Вам надо отдохнуть, а мне прийти в себя. Завтра назначена встреча с мирзой Мессихом. Труднейшая.

– С мирзой Мессихом… С медж-дже-тех… – клюнул носом. И еще раз клюнул.

– Ложитесь, сон вернет силы! – Зилли-султан глянул на слуг. – Уложите его превосходительство.

– Я… нет, – попробовал возразить Мальцов, что ему еще далеко до его превосходительства, но он уже спал.

Ивана Сергеевича бережно подняли, положили на ковер с приготовленной постелью. Зилли-султан и его люди оставили русского одного.

«Не убили!» – сказал первый секретарь самому себе и, слава Богу, про себя.

Увидел ферраша:

– Ты кто?

– Приказано охранять сон вашего превосходительства.

Мальцов пригласил ферраша за дастархан. На еду смотреть не мог. Ферраш ел с удовольствием. Мальцов изнемог, сказал хранителю как человеку близкому:

– Жить хочу.

– Аллах милостив. – Феррашу нравился молодой русский.

Мальцов придвинулся, чтоб глазами в глаза.

– Завтра твой великий господин будет говорить о моей судьбе с муджтехидом мирзой Мессихом. Спаси меня. В России меня ждет мама, брат. Я никому не сделал даже самого малого зла. Ты послушай, что будут говорить обо мне, а теперь возьми это.

И как последнее, вывернул кисет с золотом. На ковер упало шесть монет.

Ферраш золото взял.

– Ты молодой, но мудрый. Тебе Аллах открыл свою истину: дороже жизни ничего нет под солнцем.

Ночь и утро после всего, что было

Проснулся по нужде. Особый чулан рядом. На стене горит светильник, пол мраморный, стены обложены мрамором. В полу отверстие. Кувшин с теплой водой на лавке. Бумагой ради грешных надобностей персы не пользовались.

Скорее всего, полночь, но голова ясная. За весь прожитый день ни единого раза не вспомнил о надобности облегчиться.

Отстраняя все человеческое, естественное, восстановил в памяти сказанное Зилли-султаном. Говорилось само собой, в ответ на слезы. Сказано было то, что обрадовало сына Фетх-Али-шаха.

Спросил себя напрямик:

– Жизни отпущено до утра?

Поцеловал нагрудный крестик.

– Сколько Бог даст, тому и быть.

На ум пришла история, происшедшая с персидским царем Дарием II. Великий завоеватель решил раздвинуть границы царства, присоединив земли скифов. О скифах персы знали: народ дикий, кочующий, но их земля не знает границ. Воюют скифы умеючи. Дорогу для своих стад прокладывают акинаком.

Дарий пришел на кораблях, привел триста тысяч воинов.

Скифы не объявились. Дарий двигался вглубь земли, свободной от поселений. Конница многотысячная, а земля без дождей сухая. Воинам на день воды положено по толике.

– Где эти млекоеды?! Сколько они будут прятаться?! – взъярился Дарий.

Разослал во все стороны гонцов с поруганиями скифов. И прилетела стрела. Скифы снизошли, дали ответ: «У нас нет городов, нам нечего защищать. Но если ты нападешь на курганы, где упокоились наши отцы, тогда будь уверен, узнаешь, какой у скифов акинак».

И Дарий, ни единого раза не сразившийся со скифами, бежал, потеряв добрую треть войска.

– Таковы пращуры, – сказал Мальцов. – Мои пращуры.

В Тегеране в последний день января муэдзины зовут на утреннюю молитву в половине седьмого. Азана Мальцов не слышал.

Открыл глаза: на соседнем ковре нетронутый ужин. Выпил щербет на розовой воде, прочитал молитву Духу Святому.

До плова не дотронулся. Съел белого мяса лебедя. Зилли-султан для второго человека миссии приготовил ужин как для первого.

И тут вошли чиновные люди, а с ними…

– Меликов! – вскричал Иван Сергеевич, вскакивая на ноги. – Князь Соломон! Сулейман-хан! Неужто? Царица Небесная! Господи!

Стоял и плакал, уронив руки.

– Жив! Я жив! – Князь обнял Ивана Сергеевича. – После всего. Наутро.

– Наутро. После всего! – повторил за князем Мальцов – А вы-то как? Вы жили на третьем дворе.

– Господь милостив. Последние два дня гостил в доме моей бабушки у Хатум Воски. А вчера ночью мой дядя, великий ходжа Манучар-хан, послал меня к полномочному министру, к Александру Сергеевичу.

– Вы ночью в посольстве были?!

– Был. Иван Сергеевич! Дядя просил умолять его превосходительство без промедления, прямо-таки тотчас, поднять посольских людей и бежать в армянскую церковь. Иван Сергеевич! Я умолял! Я ниц перед Грибоедовым кинулся! А он меня поднял и говорит: «Соломон Иосифович, моя персона представляет императора Российской империи. Я есть Россия. Не посмеют напасть!»

Меликов заплакал, и у Ивана Сергеевича по лицу потянулись мокрые дорожки.

– Посмели, – сорвалось с губ первого секретаря.

– Посмели. – Князь закрыл лицо ладонями. – Чернь… Мой другой дядя, князь Соломон Семенович, – растерзан. В ногах Грибоедова лежал. В посольском зале наших семнадцать человек легло. Казачий урядник да Соломон Семенович, знать, до последнего заслоняли Александра Сергеевича. У него в груди, там, где сердце, – сабля, а урядника и дядю – камнями прибили. С крыши. Потолок проломили, и – камнями. Потом из ружей… Когда крышу-то долбили, ходжа Манучар-хан кондитера за Грибоедовым да Соломоном Семеновичем прислал. У кондитера дом с посольским бок о бок. Не захотели уходить. Своих оставить в беде для Грибоедова, для князя Соломона – лишиться чести. А я, грешный, вот он. Живехонек… Из посольства пришлось к дяде ходже воротиться, сообщить, что сказано было полномочным министром. Тотчас собирался обратно, а ходжа меня – в комнату без окон и двух феррашей к дверям приставил.

– И я – вот он. Меня ага феррашей за полу сюртука ухватил – и назад, в комнату. По двору-то бегут, бегут! «Эа, Аллах! Эа, Али!» У всех камни, палки, ножи. Наш казначей Дадашев из города в посольство бежал. Около нашего дома растерзали. Ферраши это видели, заступиться не посмели.

Дверь в покои Мальцова распахнулась. Слуга громогласно объявил:

– Принц Имам-Верди-мирза!

Мальцов и Меликов поклонились вошедшему. Мальцов тотчас представил сотрудника посольства.

– Князь Меликов, переводчик миссии.

– Я знаю вас! – улыбнулся принц князю. – Вы племянник ходжи Манучар-хана. – И почтительно поклонился первому секретарю: – Я прислан от повелителя, Тени Аллаха на земле, спросить ваше превосходительство о здравии.

– Ваше высочество, я – жив.

– Повелитель, Убежище веры, повелел сообщить старшему секретарю миссии: его величество глаз за ночь не сомкнули. Плакал по убиенным, по возлюбленному полномочному министру Грибоедову, представляющему императора великой России.

Разразилась пауза: всего-то до пяти сосчитать. Но Мальцов успел сообразить: решается единственный вопрос – быть ли ему, уцелевшему после вчерашнего, живу, или туда же, где остались не дожившие вчера до захода солнца.

– Я не чувствую в себе сердца! – Мальцов смотрел принцу в лицо. – Господи! Как только его величество перенес нежданное безумство черни!

– Вчера повелитель сделал все, что мог: послал Али-шаха Зилли-султана и меня с ротой вооруженных ружьями сарбазов на помощь полномочному министру. Мы пытались образумить толпу, но нас окружили. Нам кричали: «Вы моете бороды в розовой воде! Отошлите ваших жен Вазир-Мухтару, а сами убирайтесь, пока целы!» Палками замахивались! Бросали камни, но под ноги наши. А у иных были ружья! Много ружей! У нас рота, да в стволах пусто. Повелитель стрелять народ запретил строжайше. – Имам-Верди-мирза снова поклонился Мальцову. – Передаю лично в ваши руки по повелению его величества предварительный мартиролог. Зачитайте сами, дабы не исказить произношением русских имен.

Мальцов принял свиток, зачитал имена убиенных:

– «1. Полномочный министр, статский советник Александр Сергеевич Грибоедов.

2. Второй секретарь миссии Карл Федорович Аделунг.

3. Штабс-капитан, переводчик мирза Нариман Шахназаров.

4. Переводчик при первом секретаре миссии Петр Калатозов.

5. Чиновник для особых поручений князь Семен Кобулов.

6. Казначей миссии, переводчик, коллежский регистратор Дадаш-бек.

7. Заведующий прислугой и хозяйством миссии Рустам-бек.

8. Врач миссии Мальберг.

9. Курьер Исаак Саркисов.

10. Курьер Хачатур Шахназаров.

11. Курьер Симеон Шахпулов.

12. Сотрудник миссии Григорий Мамацев.

13. Камердинер Грибоедова Александр Дмитриевич Грибов.

14. Слуга первого секретаря Мальцова Семен Захаров.

15–31. Казаки – охрана посольства, все без имен, даже урядник.

Люди, не входящие в состав миссии:

32. Князь Соломон Меликов.

33–34. Два купца-грузина».

Состав миссии с прислугой, с армянами, ехавшими найти среди уведенных в плен своих родственников, состоял из пятидесяти двух человек. Видимо, о восемнадцати жителях посольских дворов власти Персии сведений не имели. Убиты до единого или кто-то сумел остаться живым? Иван Сергеевич ненужных вопросов поостерегся задавать.

И тут слуги принесли только что приготовленный плов.

Мальцов вздрогнул, но, омывая руки, сказал Меликову:

– Зябко.

– Плов горячий. Согреемся, – улыбнулся Имам-Верди-мирза, запуская пальцы в любимое у персов кушанье.

Мальцов перевел дух: нынешний день позволено жить. Возможно, хотят выведать какие-то посольские секреты.

Вторая ночь во дворце Зилли-султана

В эту ночь Иван Сергеевич видел себя Ванечкой. Родной дом. Шалунья. Шалунья-речка – злато-серебро колечко.

На зеленом просторе перед окнами дома Шалунья сплела четыре коленца. Являлась из могучего золотого бора, золотая, как ясный день. Гуляла по лугам среди синих колокольчиков и медуницы и со звонами в солнечных зайчиках на каждой волне подкатывалась под окна дома, звала Ванечку поиграть. Глубина – по щиколотку. Бегать по воде отпускали без спросу.

Как это хорошо – бегать по Шалунье что есть духу, поднимать брызги выше головы, и чтоб на взлетающих каплях – радуга.

Потом он стоял на высоком берегу, смотрел на Шалунью: завидя березовую рощу, разливается вширь и укатывает свои воды в зеленую тьму. А березы-то белые-белые, как божий свет, и под небом Шалунья во всю свою ширь становится серебряной.

Наша речка, наша речка –

Злато-серебро колечко.

Пробудился Иван Сергеевич радостный: в Шалунье вода была чистая, будто родниковая. Видеть чистую воду – к хорошему. И вспомнил, где он, что с ним. Затосковал: сон уж больно радостный, а что если эта радость – последний дар жизни перед тьмой вечности…

Первым, кого увидел в тот день, был князь Соломон Меликов. Князь обнял Ивана Сергеевича, глаза у него на мокром месте.

– Что плакать? – сурово сказал Мальцов. – С этим будем жить до последнего вздоха.

– У меня вчера бабушка отошла ко Господу, – горестно объяснил слезы князь. – Не перенесла гибели князя Соломона Семеновича.

После такого сообщения завтракать невозможно. Пили розовую воду.

– Я просил Зилли-султана довести до шаха мою просьбу – разрешить нам, уцелевшим, возвратиться в Тифлис! – сказал Мальцов.

– Я помню, разговор был при мне. Молчат?

– Молчат. Нам велено набраться сил перед дорогой, вот только сколь эта дорога будет далекой?

– Мой дядя обещал довести до шаха твою просьбу, Иван Сергеевич… Манучар-хан уж так берег свою маму… Он просит не оставлять его.

– В Тифлисе, Бог даст, в сорок лет полковника получишь. А здесь тебе в тридцать быть генералом.

– Дядя так и сказал.

Жизнь без завтрашнего дня

Зилли-султан от главного муллы Тегерана на радостях сам пришел в покои старшего секретаря.

– Победа! Наш грозный муджтехид воздал славу Аллаху за спасение молодого русского. В доме шера, где решаются дела мусульман, был повелитель. Мирза Месих советовал Тени Аллаха на земле содержать второго человека в миссии русских отменным образом, воздавая почести как первому, ибо отныне он представляет императора России. Мирзе Месиху доложили: русский просит падишаха отправить его в Тифлис. Меджтехид на это сказал:

– Следует исполнить его просьбу и сделать все нужное, чтобы в пути было ему покойно и надежно.

Иван Сергеевич заплакал от такого счастья, поклонился Зилли-султану по-русски, коснувшись рукою пола, а вот ферраш, сопровождая русского в сад на прогулку, подвел к цветущему дереву миндаля и, показывая на цветы, сказал:

– Большой мулла советовал шаху содержать уцелевшего русского хорошо, выказывать почести, а по дороге к Тебризу – убить.

Иван Сергеевич, изображая радость, поднял руки к розовым цветам и воскликнул громко для незримо следивших за ним. Пусть не только видят, но и слышат:

– Какое великолепие! Слава полюбившему меня шаху. О благословенная Персия! Твоя весна одарила меня жизнью. Слава твоему богу – Аллаху! Слава повелителю!

Персы ухмылялись: русский хоть и второй человек посольства, но простак. В тот же день старшему секретарю (персы величали Мальцова на свой лад) последовали почести от самого шаха. Прислал две кашемировые шали и лошадь. Лошадь была редкостно худая. Первая мысль: насмешка? некое иносказание? Сыграл как мог: радовался подарку, сам щеткой выскреб круп лошади. Кормил из своей шапки зерном. Зерно пришлось просить у слуг Зилли-султана.

Вечером явились визири – полдюжины! – и с ними министр иностранных дел. Приветствуя, утопили Мальцова в пышнословии. Мирза Абуль-Хуссейн-хан, переходя к сути предстоящего разговора, отирая глаза платком, сказал задушевно:

– Мы счастливы! Аллах хранил самого молодого сотрудника миссии императора великой России. Предзнаменование доброе: великий падишах, славное Прибежище всего света, и все мы, кто перед вами, желают, как жизни, любви и вечной дружбы Персии и России.

Мальцов знал: сей господин – мирза Абуль – помчался к шаху, имея «мысль», как образумить Грибоедова. Ведь статский советник столь непочтительно долго сидит в кресле перед шахом, когда тот на троне. Мысль министра – зародить недовольство послом русских в базарной голытьбе. И вот, слушая речь этого мыслителя, Иван Сергеевич изображал столь искреннюю надежду, что в глазах его стояли настоящие слезы. Невоображаемые, кои отирал с лица министр-дипломат. Иван Сергеевич слез из себя не выдавливал. Омерзительная ложь речей, уготованная смерть на дороге к дому рождали слезы самые что ни на есть мокрые. Однако этих слез посланцам шаха было мало. Секретарь канцелярии шахиншаха мирза Матти – доброхот русских – задал заготовленный вопрос:

– Содеянное толпой, направляемой злобными муллами, не только вас, чудом оставшегося в живых, но и нас настраивает на справедливое отмщение.

Мальцов тотчас вскинул руки к небу:

– Разве в Персии и у нас, в России, мстят солдатам за их участие в кровопролитных битвах? У русских принято молиться даже о заблудших, творящих зло ради услужения отцу лжи. Мученики – в раю! Это нам плохо! Нам отвечать перед Богом за все содеянное зло. И что сказать о муллах ваших? Муллы учат народ повиноваться Аллаху, а народу этими же муллами было сказано: русский посол попирает установления Аллаха. Он собирается забрать в России женщин, принявших мусульманство. Посол исполнял волю своего императора, приказавшего вернуть на родину всех пленных. Народ исполнял закон Аллаха. Посол – волю государя. Месть неуместна.

Алаяр-хан, сидевший от всех в стороне, сказал:

– О таком должны думать визири. Визири предвидят и предотвращают беды. Оскорбление нанесено императору России – и войне быть!

– Я, действительно, молод летами! – воскликнул страстно Мальцов. – Но я послан в Тегеран моим министром иностранных дел ради сохранения между нашими государствами мира. И вот что я хочу сказать вам всем: русские не умеют мстить. Господь Бог любит русского императора, любит русский народ потому, что мы умеем прощать.

Начали свои речи Могаммед-Валли-хан, мирза Могаммед-Али-хан, и друг за другом. Мальцов устал слушать и уплыл. В детство.

С какой стати вспомнил милую дворнягу, жившую во дворе в будке с тремя куполами – собачий терем.

Дворняга была добрая, на цепи ее не держали, и рядом с собакой поселилась уличная кошка. Трехцветная. Трехцветные кошки приносят счастье. Дворник ее не стал прогонять. И вот летом дворняга ощенилась, принесла семерых кутят. Такого обилия дворник не потерпел: всех в мешок – и в реку. И тут кошка окотилась. Из будки она ушла со своими семью котятами под кусты смородины.

Молока у дворняги было много, перетащила котят в будку, а наружу – морду. Не пустила кошку к себе. Сама принялась выхаживать кошачье племя. Кошка обиделась – и со двора прочь: котята пристроены надежно. Собака их кормит, вылизывает…

Мальцов засмеялся, и тотчас подняли смех визири, и министр смеялся с удовольствием.

Мальцов опешил. Говорил ходжа Манучар-хан, а наш старший секретарь, следивший за каждым словом своим, обдумывая все услышанное от визирей, допустил этакую промашку, и, не зная, как объяснить свой смех, воскликнул:

– О Аллах! О славное Прибежище всего света!

– Да! Да! – Ходжа Манучар-хан сказал свои «да» благожелательно, глядя в глаза Мальцову. – Мы хотели бы выслушать тебя, старшего секретаря миссии. Как происшедшее подействовало на твою душу? С каким сердцем ты возвратишься в Россию?

Иван Сергеевич ответил не задумываясь:

– Меня хранил Бог не для того, чтоб я покидал страну, воздавшую великие почести полномочному министру Грибоедову и всему нашему посольству, затая злобу. Да, произошло событие горестное и ужасное. Однако надобно быть совершенно бессмысленным человеком, чтобы хотя одно мгновение подумать, что шах бы допустил сие страшное дело, если бы был уведомлен одним часом ранее о намерении мулл и народа. Я сам свидетель отменной благосклонности падишаха к посланнику, беспримерных почестей, оказанных ему в Тегеране. Шах принял для усмирения черни всевозможные меры. Я это видел сам. Шах послал на усмирение возмущенной толпы самого Зилли-султана, а также визиря, сарбазов, феррашей! К сожалению, они пришли уже слишком поздно для того, чтобы оградить посланника от нападения толп. Я сам, господа вельможи, могу служить очевидным доказательством покровительства и отличного уважения, которое персидское правительство не перестает оказывать русским, ибо непременно бы погиб, если бы присланные шахом сарбазы не оградили меня от опасности.

После такой речи вельможи удалились, выказывая расположение Мальцову.

Оставшись один, Иван Сергеевич задремал. Приснился себе паучком, висевшим на паутинке посреди неба.

Ужина в тот день не случилось.

– Не те речи мною сказаны? – спросил себя старший секретарь и снова ужаснулся провалу сознания во время славословий визирей. Он так и не знал, чего ради смеялись вельможи и министр, когда сам засмеялся своим глупым воспоминаниям. И это он, спасающий себя от подлого убийства. Неужто игра проиграна?

Темнело медленно. И вдруг дворец Зилли-султана просиял всеми своими огнями.

И был пир. Причина торжества – ответы старшего секретаря миссии на вопросы вельмож.

Выслушав доклад своего секретаря мирзы Матти, шах порадовался мудрости молодого русского. А после обсуждения ответов с Манучар-ханом, воскликнул:

– Аллах знал, кого оставить на белом свете!

На пиру были поданы отменные кушанья, играла музыка, поэты читали стихи. Истинно персидское торжество!

Утром к Мальцову явился министр иностранных дел:

– Я имею повеление славного Прибежища всего света объявить вашему превосходительству следующее: великий государь, шах Персии, повелитель многих стран и народов, не понимает, почему старший советник посольства русского императора спешит уехать в Россию. После смерти министра миссии должность министра надлежит отправлять именно титулярному советнику Мальцову.

– Я не только старший советник, но единственный чиновник дипломатической службы России, пребывающий ныне при дворе его величества падишаха. Со мною из уцелевших – переводчик и курьер.

Все это Мальцов сказал, словно подтверждая самому себе, что он есть. Что он при деле.

– Падишах счастлив, – воскликнул министр-дипломат, – что в его столице пребывает именно его превосходительство Мальцов! Повелитель очень доволен старшим секретарем. Великий государь, Тень Аллаха на земле, будет просить государя императора великой России назначить господина Мальцова поверенным в делах при его дворе в Тегеране.

Иван Сергеевич благодарно поклонился министру.

– Столь великолепное предложение! Увы, увы! Должности здесь, в Тегеране, я больше не имею и обязан явиться в Петербург к своему министру иностранных дел. Передайте его величеству, я почту за особенное счастье, если министерству будет угодно опять отправить меня ко двору великого монарха, удостоившего меня особой благосклонностью своей.

И старшего секретаря перестали беспокоить. Минул день. Другой. На третий мирза Матти, секретарь шаха, привез недоброе известие. В Казбине зарезали русского курьера, хранившего вьюки с посольским имуществом. Пленных, которые под его опекой возвращались в Россию, увели. Но этого мало! Мирза Матти перешел на шепот:

– В Тебризе убили генерального консула Амбургера, а принц-наследник Аббас-мирза сговорился с пашой Арзерумским о совместном нападении на русские посты вдоль границы. Персия решила вернуть утраченные земли.

7 февраля Мальцова посетил племянник мирзы Абуль-Хасан-хана, бывший мехмендарь русского посольства. Сообщил подробности о гибели Амбургера. Оказывается, у генерального консула разграбили драгоценные камни Наиб-султана, а Наиб-султан – это же Аббас-мирза. Камни были залогом невыплаченного до конца долга 8-го курура.

Более добрые известия

Иван Сергеевич приметил: ему приносят не только что приготовленный плов, но объедки с чьего-то дастархана, да только не с того, за которым насыщается Зилли-султан. И еще открылось: радуйся, дурья башка! Плов с ядом приготовляют особливо изысканно!

Нежданно явился ходжа Манучар-хан.

– Шах послал особого гонца к наследнику, Аббасу-мирзе. Спрашивает, как обойтись с русским.

– Мне сообщили, – сказал ходже Мальцов, – принц Аббас-мирза собирает войско для нападения на пограничные посты России.

– Недобрые выдумки! – усмехнулся ходжа. – Вчера гонец вернулся. Его высочество Наиб-султан ждет вашего скорейшего прибытия в Тебриз.

У Ивана Сергеевича перехватило дыхание. Манучар-хан продолжал говорить:

– Однако раньше гонца прибыл из Тебриза для вручения шаху ноты протеста посланника Англии Джона Макдональда его брат, капитан Рональд Макдональд. Он уже вручил ноту.

– Со мной как обойдутся? – не выдержал Мальцов.

Ходжа Манучар-хан поднял брови, ибо его прервали, но улыбнулся:

– Вы много натерпелись… всякого! У капитана Макдональда предписание: он «послан также для защиты, помощи и сопровождения Мальцова в Тебриз».

– И что же… решено? – в отчаянии спросил несчастный, не ведающий о судьбе своей.

– Повелитель отправил гонцов во все города и крепости, лежащие на пути к Тебризу. Приготовиться к торжественным встречам и проводам старшего секретаря русской миссии, титулярного советника Мальцова.

Мальцов по-детски достал из-под рубашки крестик, поцеловал.

– Господи! Как же благодарить Тебя, дорогу благословляющего!

Манучар-хан сказал уважительно:

– Иисус Христос, Бог России и русских, любит детей и молодых дипломатов, если сердце у них то же самое, как в детстве.

– Когда капитан Макдональд собирается в обратную дорогу?

– 6 марта. Его задерживают на малое время: надо подготовить лошадей, экипаж, охрану для сопровождения полюбившегося шаху старшего секретаря Мальцова. Но главное, надо составить объяснительные письма для русского правительства.

Мальцов поклонился Манучар-хану, коснувшись рукою пола. Тот вздохнул, посмотрел хорошо: русский понимает, кто хранил его здесь. Сказал как близкому человеку:

– Князя Соломона я оставлю при себе. Он, много перенявший, достоин доброй судьбы. Будучи генералом, надеюсь, принесет много пользы падишаху, государю русских и своему народу. Нам, армянам.

Манучар-хан уже уходил, но Иван Сергеевич решился спросить о горестном:

– Что с Ниной Грибоедовой?

– Капитан сказал: его брат посоветовал консулу русских в Тебризе забрать вдову полномочного министра Грибоедова, увезти в Тифлис и самому быть подальше от Персии, пока все станет на свои места.

«Русских в Тебризе, стало быть, нет», – открыл для себя старший секретарь.

Дорога домой предстоит очень даже непростая. Но как уцелеть для этой жданной дороги?

Ужас стоял за спиной Мальцова: день истекал, но капитана Рональда Макдональда старшему секретарю русской миссии не представили. Зато поменяли охрану. Вместо доброго ферраша прислали трех феррашей. Молчащих. И вдруг посетитель: племянник Манучар-хана. Князь Меликов привел курьера Ибрагим-бека!

Курьер доложил:

– Я оставался с Грибоедовым до конца. Потерял сознание – камнем в голову попали.

Князь Меликов объяснил, как было дело:

– Наш Ибрагим получил 14 ранений!

– Когда убийцы бежали из посольства, я очнулся, – стал рассказывать Ибрагим-бек. – Выйти во двор посольства страшно, полез по закоулкам посольского дома. Открыл какую-то дверь – двор, дом. Из дома вышел перс, взял к себе. Спрятал. Выходил. Как видите, оживаю.

– Князь Соломон Иосифович! – попросил Мальцов. – Я пока что мало что знаю о своей судьбе. Возьмите Ибрагим-бека и передайте капитану-англичанину: его отъезд назначен на 6 марта.

– Нынче 4-е! – сказал озабоченный князь Меликов. – Дядя, надеюсь, поможет. Он отправляет в Армению гробы: своей матери, благочестивой Хатум Воске, и князя Соломона Семеновича.

Меликов увел Ибрагим-бека. Ферраши за дверьми. Арестован или очень уж оберегаем? Иван Сергеевич помолился, держа перед собой нагрудный крест. Единственная защита и опора. Двери растворились, будто крылья ангела.

Слуги эндеруна шахиншаха принялись накрывать дастархан, а через полчаса пожаловала толпа вельмож с именным пловом Тени Аллаха на земле.

Появился Зилли-султан, и с ним – слава Тебе, Господи! – капитан Рональд. Мальцов был знаком с капитаном. В Тебризе брат посланника командовал охраной английского представительства. Вернее, представительства Ост-Индской компании. Там у них что-то сложное. Джон Макдональд представлял вроде бы и Ост-Индскую компанию, и королевскую власть.

Побеседовать с капитаном Мальцову не пришлось. Плов со стола повелителя – награда выдающаяся. Говорил Зилли-султан:

– Падишах желает, чтобы ты, старший секретарь, письменно сообщил своему правительству о дарственном плове со стола славного Убежища всего света.

– С величайшим почтением и удовольствием! – поклонился на все четыре стороны нынешний глава миссии в Тегеране.

Зеркальная зала Мальцова

Плов со стола шахиншаха предварил аудиенцию. Зеркальный зал. Утро. Кругом бесценные ковры изумительно-благородных пунцово-царственных оттенков. Сверкающие алмазами люстры. Через оконные стекла чистоты надмирной – свет Персии. Мальцову чудится: это совсем иной свет, коим одаривает утро грядущего дня. Свет вечности незапамятных времен.

Титулярный советник, старший секретарь русской миссии перед троном шахиншаха Персии, Убежища веры и славного Прибежища всего света. По обеим сторонам трона златоризое, опять-таки, дивно-благородное облако вельмож.

Глаза Ивана Сергеевича расширены как никогда, и не от величия трона, не от Зеркального зала. В стороне, в тени именно трона, – кресло Грибоедова, стоящее перед троном как положено было… Иван Сергеевич глаз не узил, чтоб вельможи, пожирающие его змеиными своими взорами, не могли догадаться, на что смотрит, что видит дипломат. Русский дипломат. Живой… пока что.

Иван Сергеевич не отказал, однако, своей гордыне, запечатлел в себе кресло полномочного министра.

А шах Персии уже произносил речь:

– Грибоедова растерзали, и есть слух: останки великого русского сожжены, но извольте, господа, иметь перед собой мудрого Мальцова, исполняющего должность полномочного министра.

Слова «извольте, господа, иметь перед собой мудрого Мальцова» шах произнес с особым чувством благосклонности.

«Мальцовы – история!» – сказал себе титулярный советник, представляющий собой императора России. Сказал, едва разжимая губы, но вслух, запечатляя историю. Богу было сказано – Иисусу Христу.

Славное Прибежище всего света продолжил речь возгласом огорчения:

– Горе обволакивает мое сердце! Вот уже тридцать четыре дня изливаю мое несчастье слезами. И слез не убывает. Я не мог желать происшедшего! О, титулярный советник, нынешний глава миссии, представляющий императора веливой России! Я знаю, ты веришь мне! Я не мог желать даже малого несчастья великому русскому поэту, министру, представляющему императора дивной страны России! Я заплатил 8 куруров контрибуции! Здесь он, среди моих визирей, человек, ввергший меня в войну с великаном русов. 8 куруров! Моя страна обнищала, но честь превыше голода и нищеты. Я заплатил 8 куруров золотом и, когда золото иссякло, драгоценными каменьями. 8 куруров – великое увещевание быть смиренным перед могуществом государя необозримой державы. Убить достойнейшего полномочного министра, господина Грибоедова отдающему из казны 8 куруров, опустошив тем самым сокровищницу до дна, затея безумная. 8 куруров!

«Шесть раз о восьми курурах», – считал Мальцов, сжимая пальцы на руках.

Падишах, однако ж, не больно тяготился короной на голове и золотом барм на плечах, продолжал свои стоны с трона.

Мальцов слушал и считал все новые поминания о восьми курурах, а шахиншах уже гремел с трона, как гроза тегеранская:

– Я желаю наказать виновных в убийстве сподвижника великого императора русов, поэта поэтов Грибоедова.

И замолчал. И заговорил еще горестнее, чтобы его пожалели:

– Теперь я боюсь исполнить свою монаршью волю, ибо мирза Месих пребывает все еще во гневе на полномочного министра Грибоедова.

Чуть ли не заискивая, стал просить титулярного советника рассказать ему, шахиншаху, что Мальцов думает сокровенного о происшедшем в Тегеране.

Иван Сергеевич схватился руками за голову, рухнул на колени, вскочил, простирая длани к трону:

– О солнце! Солнце! Не говори со мной, малым человеком, уходя в облака горестных чувств! Дружба, которой ты озаряешь мир, свет любви твоей ко всему живому, дышащему, цветущему, растущему, драгоценна для меня, русского человека. Событие жесточайшее повергло всех нас в немочь и отчаяние. Но ты, государь, останешься солнцем, не меркнущим ни на единое мгновение. Если дружба в мире жива, то и жизнь жива. Мир России с Персией дан от Бога.

И говорил, говорил, омывая лицо слезами.

Вечером был прислан плов из эндеруна его величества, и последовал очередной наказ Мальцову объявить об этом плове правительству русского государства.

Дорога к своим

А назавтра состоялось отбытие. Ехали пустым городом. Верхами. Зилли-султан, два десятка принцев, вельможи, сарбазы, ферраши.

Народ с улиц убрали. На крышах – охрана шаха.

Дворцовая толпа огромная. Ферраши и сарбазы с ружьями, но город, лишенный голоса, был очень нехорош. Движение лошадей, мулов, пеших солдат – все эти звуки взмывали до неба, и пыль до неба.

Торжественный въезд русского посольства в Тегеран во главе с Грибоедовым состоялся 30 декабря. То праздничное движение было радостью Тегерана, счастливым изумлением прибывших…

Мальцов, чуть поднимая голову, смотрел на толпу провожающих. Его, Мальцова, и двух курьеров. Юный князь Меликов был в толпе, возле дяди своего.

Шахзаде и приспешники шахиншаха – сама недоступность. Для тех, кто ничтожнее. И всякий с печатью царственной важности на челе – ничтожество перед сыновьями повелителя и перед вознесенными его величеством в степень «ближайших».

– Ох уж эти шахзады! – хмыкнул Мальцов: сыновей у Фетх-Али-шаха шесть дюжин.

30 декабря сердце Мальцова испытало восторг перед древней Персией. 30 января восторг обернулся ужасом.

Слава Богу – убытие!

У ворот спешились. Капитан Рональд пригласил Мальцова в свою неприступную карету, но примчался мирза Матти от падишаха. И снова все в седлах.

Зилли-султан по приказу повелителя проводил Мальцова и капитана Макдональда до восьмой мили от Тегерана, до деревни Кенд, где был встречен в декабре министр миссии Грибоедов.

Дорога к Тебризу превратилась для Мальцова и двух курьеров в шествия встреч и проводов с пышными процессиями допоздна. Но всякую крепость по строжайшему приказу капитана Макдональда Мальцов покидал в его карете.

Наконец-то – Тебриз.

– Титулярный советник, ты – живехонек! – сказал себе Иван Сергеевич Мальцов и плюнул на дорогу, оставшуюся позади.

Сразу после встречи Аббас-мирза пригласил Мальцова для беседы с глазу на глаз. Однако ж оставшиеся в Тебризе чиновники генерального консульства успели сообщить Ивану Сергеевичу о неудовольствии командующего Особым Кавказским корпусом Паскевича. Прежде всего, отъездом из Тебриза генерального консула Амбургера. Но вроде бы командующий пригрозил даже Мальцову: быть в ответе за то, что уцелел.

Мальцов сделал вид, что согласен с начальством.

– Это высшая степень огорчения, – сказал он чиновникам. – Для командующего дороже Грибоедова не было человека.

Сказанного Паскевичем он и впрямь в голову не брал. Понимал, доброго приема не будет. И что они, начальники! Бог милостивее даже императора! Царь орденок пожалует, а Господь наградил жизнью.

Приглашению наследного принца Мальцов обрадовался: дело для дипломата – творить доброе для своего государя.

Аббас-мирза выбрал для тайных речей комнату сокровенную: двойные стены, двойные стекла окон, гасящие звук ковры, мягкие диваны.

– Слава Аллаху, ты – жив! Молодой, мудрый! Ты воистину мудрый, ибо уцелел по ту сторону Кафланкуха. Остался жив, когда всякого русского толпа убивала по-звериному.

Угостил щербетом удивительно ароматным.

– Ты уцелел во дворце Али-шаха. Его дворец – гнездо самых ядовитых змей Персии, древней и нынешней. Тебя искал сам мирза Месих и не нашел. А когда узнал, где ты, не смог добиться плова с отравой. – Засмеялся легко. – О, Аллах, не оставляй меня! А ты не удивляйся моим словам, первый секретарь миссии. По ту сторону каменных вершин Кафланкуха меня ненавидят семикратной ненавистью. Трон Персии министр Грибоедов предоставлял мне.

«Аббас-мирза – наш», – решил для себя судьбу будущего шаха Персии титулярный советник Мальцов.

Но чувство – это всего лишь чувство. Дипломатия – действие.

– После 30 января я, наследник престола Персии, пребываю в постоянном отчаянии! – открыл свою печаль Аббас-мирза. – Я стараюсь всеми возможными для себя мерами приобресть милость императора. То, что наделали в столице Фетх-Али-шаха подстрекаемые муллами мусульмане – беда непоправимая! Вся тяжесть гнева России может пасть на мою голову. Я слуга императора. Я покорен его воле. Фетх-Али-шах страшится наказать убийц Грибоедова. Я не боюсь, сам поеду в Тегеран и казню несколько сот виновных.

Мальцов понимал: не поедет. Казни состоятся, но когда-нибудь потом…

– Без России трон моего отца для Аббаса-мирзы недоступен.

Принц показал на кувшины из серебра:

– Этого налей себе. Этот щербет остужает сердце. Он от невзгод. – И сказал жестоко: – Смерть Грибоедова – деяние Зилли-султана и Алаяр-хана.

– Меня спасли высокие персидские слова, – сказал Мальцов. – Иного оружия не имел при себе.

Усмехнулся про себя: кроме червонцев. Две сотни червонцев – цена его Божьей милости.

– Змеи слуха не имеют, – сказал Аббас-мирза. – Ложь своим видом хороша. Там, где Фетх-Али-шах – ложь чтима наравне с молитвой Аллаху. Нам надо поговорить о важном.

Мальцов обе руки положил на сердце:

– Ваше высочество! Злоумышленные люди, враги России, внушали вам, и внушали настойчиво, будто русский император никогда не простит Персии убийства своего посланника, и непременно объявит шаху, и вам, наследнику шаха, войну. Мне известно, они советовали вашему высочеству воспользоваться войной между Россией и Турцией и вернуть утраченные по Туркманчайскому договору земли Армении. – И тут Мальцов вспомнил о своем даре слова. – По неограниченной моей преданности и усердию вашего высочества мне было несказанно приятно видеть вашу преданность императору России. Вы отвергли предательский совет, и я вижу, как ваше высочество испытывает все способы исходатайствовать от государя императора всемилостивейшее прощение, дабы сохранить прежнюю дружбу с Россией. Россия, вы это понимаете, не идет не приобретение земель от Турецкой империи и объявляет ей войну только за притеснения и обиды, деланные нашим подданным тамошними правительствами. Пути к примирению недалеки, ибо успехи нашего оружия принуждают турок желать скорейшего мира.

– Ты прав, Мальцов! – воскликнул Аббас-мирза. – Мне советовали занять войсками отданные русским земли. Но я императора почитаю отцом своим. Осмелюсь ли когда-либо иметь против его величества враждебные замыслы, я должен ожидать милости от России, от государя. У меня нет на свете другой надежды.

– Вашему высочеству Россия верит, – сказал Мальцов. – Ваша преданность драгоценна, ибо в Тегеране существует «партия войны».

– Существует, – согласился принц. – В феврале у меня был посол турецкого шаха. Турки обещают выплатить все восемь куруров, которые мы с таким трудом собрали для Петербурга. Обещают помочь вернуть Армению.

Задумался и договорил:

– Шах Турции отправил войска под Карс.

Посмотрел на Мальцова просто, честно:

– 30 января на Дунайском фронте ваш император взял крепость Турну. 6 февраля – крепость Сизополь. Сорокатысячная армия турецкого шаха окружила Ахалцихскую крепость и по Боржомскому ущелью движется на Грузию. Но уже вчера вечером пришло известие о разгроме турецкого войска.

Встал, подошел к Мальцову:

– Я готов объявить войну Турции, но мне воевать нечем. Ружья мы сложили перед войсками Паскевича. Англичане обещают подарить десять тысяч. Я этому рад, но мне нужны и пушки. Пушки буду просить у императора Николая I. А для этого мне надо быть в Петербурге.

Мальцов радостно поддакнул:

– Ружья вашему высочеству действительно необходимы! Вы желаете обрести Баязет и Мум.

– Русским эти крепости не надобны, а мне бы сгодились. Десять тысяч ружей не прошу в подарок у вашего государя. Я куплю эти ружья.

Мальцов поклонился принцу:

– Заветы Грибоедова для меня священны. Сделаю для вас все, что в моих силах.

– Мне бы в Петербург! Самому! – воскликнул Аббас-мирза. – Ваши министры не хотят меня видеть в Зимнем дворце. Боятся: буду просить об отмене двух последних куруров, о возвращении Талышского ханства. Я – Наиб-султан. Я – сын падишаха. В Петербург я прибыл бы с двумя курурами.

«А где бы ты их взял?» – горестно подумал Мальцов.

Фирман шаха

Оставили одного. Князь Меликов ушел с принцем. О Гасратове имам Верди-мирза ничего не сказал. Видимо, его держат где-то с феррашами или с сарбазами.

Посольство разгромлено, что с документами – неведомо, а также с посольскими деньгами, с подарками шаха.

Пока жив. До следующего утра.

Так ведь и нынешний день только начинается.

Пришли от Зилли-султана.

– Вам в город нельзя. Для прогулок есть сад. Если надобно что-то написать, в соседней комнате – стол, чернила, бумага.

Вышел в сад. Тепло, а неба нет. Через белесую плотную завесу солнце пробиться не в силах. Пришло в голову нечто мистическое. В этой всеобщей серости: земли, неба, жизни – не зима повинна. Сие происки отца лжи. Это он закутал Персию в богоненавистные бесцветные покрывала.

Быть ли солнцу? Мальцову стало весело. Вот только веселье уж очень злое.

В его двадцать лет с годом, пятью месяцами и двенадцатью днями о следующей минуте непозволительно даже подумать. Что будет – будет. И мысль – не о том, чему быть. Кто? Кто? Алаяр-хан? Разумеется. Но в первую голову Зилли-султан, любимый сын Фетх-Али-шаха, по счету он третий. Зилли-султан – губернатор Тегерана. Наследник престола Аббас-мирза властвует в Тебризе. Однако трон в Зеркальном зале. Обещан Грибоедовым Аббасу-мирзе, и еще разгадка всего, что произошло.

Лечь и спать? Лечь и спать, а проснуться, когда все это останется пережитым. Да вот чтобы пережить – надо жить, выжить.

Снова появились лица официальные, привели к Зилли-султану. В кабинете губернатора князь Меликов и курьер Гасратов.

Али-шах – Зилли-султан довел до сведения первого секретаря миссии о фирмане его величества Фетх-Али-шаха наследнику престола принцу Аббасу-мирзе. Повелитель Персии сообщал о гибели русского посольства. Объяснил: страшное происшествие вызвано гневом народа и возмущением всех правоверных мусульман на присутствие в миссии полномочного министра русских ходжи Якуба-мирзы и пленных женщин из гарема Алаяр-хана. А также о грубых действиях иных сотрудников миссии, искавших и отнимавших пленных русских у вельмож Персии.

– Ваше превосходительство, – упрямо завышая звание первого секретаря, обратился к Мальцову Зилли-султан, – я брат наследника, Аббаса-мирзы, и тоже сообщил в Тебриз о гибели статского советника Грибоедова и его миссии, во-первых, английскому посланнику, во-вторых, русскому генеральному консулу. Я просил моего брата послать в Тифлис самого знаменитого вельможу сообщить об ужасном событии в Тегеране.

– Благодарю, ваше высочество, за сообщение. – И Мальцов показал на уцелевших сотрудников посольства. – Мы обращаемся к его величеству шаху с просьбой позволить нам возвратиться в Россию.

– Господа! Дня не минуло со вчерашнего ужаса. Ваше спасение чудесное. Аллах так судил! – Лицо у губернатора Тегерана было милостивое. – Вам надо отдохнуть, набраться сил, ибо дорога в горах трудная. Солнце, что ни день, поднимается выше, с хребтов сходят лавины. Я пришлю к вечернему столу музыкантов. Музыка возвращает сердцу покой, соединяет нас с вечностью.

Когда через сад Мальцов возвращался к себе, спросил Меликова:

– Вам известно, что стало с посольскими бумагами?

– Ходжа Манучар-хан посылал меня осмотреть дом посла, – сказал князь. – Ни единой бумаги не видел, все шкафы и столы пусты.

И тут за князем явился гонец от его дяди ходжи. Простились до завтра.

Мальцов был доволен: бумаги посольства изъяты людьми министра иностранных дел. Все посольские тайны шаху известны, но Грибоедов ратовал за самостоятельную Персию и не был противником царствующего рода Каджаров.

И снова жизнь

Принц Хосров явился с подарком: лошадь несказанной масти, светящая без солнца. Седло кожаное, без серебра и золота, но до того удобное: сел, и Млечный Путь – твой!

Мальцов не спрашивал, куда они едут. Навстречу, отодвигая дали, – земля и небо и сама вечность. Красота гор – восторг Бога перед Своим творением. Лошади шли грудь о грудь, воздух – в ветер, ветер свистел по-разбойничьи.

Косогором вверх, вверх! И на все четыре копыта – намертво. Все, что на земле, далеко внизу. До бездны – сажень, а из бездны скала, как стрела. Кто пустил? Когда? Ударилась о твердь, созданную Богом, и острие разошлось пятью лепестками. Однако вместо цветка – гнездо.

– Орлы! – ахнул Мальцов.

В гнезде птенцы, над гнездом, меняя друг друга, – кормящие.

– Твои! – Хосров показал на орлиное семейство. – Приедешь к нам, а они над тобой.

Показал направо – дворец в тумане, налево – селение русских солдат.

Насмотрелись на белый свет, и – в жизнь. А у подножия горы – Самсон-хан верхом.

– Свиделись-таки! – В глазах вроде бы поблескивает нечто. – Позвольте, ваше превосходительство, напомнить о себе.

– Будте здоровы, Самсон Яковлевич! – Титулярный советник поклонился дезертиру-вахмистру. – Я вас в Тегеране очень даже вспоминал.

– А мне-то как больно, что не был с вами, с их высоким превосходительством Грибоедовым. Взяли бы они меня с моими ребятами в Тегеран – худшее не случилось бы.

– Дворцовых сарбазов на базарные толпы маловато оказалось. Шах прислал сотню-другую, а дело не поправилось.

– Сарбазы сарбазам рознь. Сотня моих стоят персидской тысячи. Ферраши гаремные небось по щелям расползлись.

– Не все, – сказал Иван Сергеевич правду. – Четверо убиты с Грибоедовым. Зилли-султан сам говорил мне: человек тридцать из его сарбазов изувечены.

– Перевелись персы. Великие воины друг друга палками лупят. Больно долго коптят небо Божье. Земля у них стала пылью и камнем. – Махнул безнадежно рукой. – В Нахичевань отправляетесь?

– Ежели позовут.

– Позовут. – Самсон-хан взял под козырек. – С Богом! – И рукавом отер слезы с лица. – Эх, Александр Сергеевич! Александр Сергеевич!

Тут и Мальцов слез не удержал.

В тот день дела ему предстояли горестные. За отсутствием генерального консула эту должность временно исполнял Мальцов. Посланник Джон Макдональд передал консульству девять ящиков с вещами, оставленными Грибоедовым в английском посольстве перед отбытием в Тегеран. Семь ящиков – собственность полномочного министра, два – титулярного советника Мальцова.

Вместе с сотрудниками консульства Иван Сергеевич вскрывал ящики, составлял опись вещей статского советника Грибоедова.

Четыре больших серебряных шандала. Тяжелые, изысканной витиеватости. Грибоедов картами не увлекался. Свет горящих свечей в шандалах способствовал рождению поэзии.

Стихи сами собой слетели с губ Ивана Сергеевича:

– Свежо предание, а верится с трудом;

Как тот и славился, чья чаще гнулась шея;

Как не в войне, а в мире брали лбом;

Стучали об пол, не жалея!

Александр Сергеевич не терпел ползающих на брюхе перед зело чиновными.

Табель о рангах чиновничества – незыблемое и хранимое людьми усердными. Соль усердия – возможность измываться над нижестоящим.

Серебряная разливная ложка. Нина Александровна могла бы разливать суп этой ложкой на семейном обеде.

Две серебряных соусных ложки.

Серебряный поднос для щипцов.

Щипцы серебряные. Пара.

37 больших серебряных ножей.

Серебряных вилок – 47.

18 серебряных десертных ложек.

Два кожаных чемодана. На замках. Вскроют, кому надобно.

Два гусарских зипуна с орлами. Синий и красный.

Гусарский чепрак, шитый золотом и серебром.

Рейткнехский чепрак.

Синий наголовник с галунами.

Персидский зинпуш (тоже, что чепрак).

Уздечка в бронзе.

Персидское седло, кованное золотом, стремена железные.

Потник.

Бархатная подушка.

Персидская попона, шитая серебром.

Уздечка со стекляшками, вместо драгоценных камней.

Черкесская серебряная уздечка с нагрудником и подхвостником.

Английский чепрак. Простой.

Оголовник без мундштука.

Английское седло. Простое.

Лошадиные принадлежности – они лошадиные, а вот то, что носил Грибоедов… Странно было переписывать оставшееся от человека, от всего его.

Мундир с медалью.

Новая треугольная шляпа.

Егерский мундир с галунами.

Панталоны к мундиру с лампасами.

Егерский тесак.

Шашка без ножен, с костяной ручкою, испорченная.

Три железных фонаря.

Калоши, довольно подержанные.

О, эти калоши! Иван Сергеевич смотрел на запись и плакал. Такая нужная вещь – калоши, если дождь на дворе!

И еще о собственности Грибоедова и других. Из Казбина Мальцов пригнал в Тебриз лошадей и обоз с восемнадцатью ящиками. Теперь он делал опись лошадей.

Гнедой жеребец. Подарок шаха Грибоедову.

Серый жеребец.

Карий жеребец, подаренный князем Чавчавадзе.

Рыжий жеребец.

Серый мерин.

Лошади капитана Шахназарова. Два жеребца. Гнедой и серый.

Серый жеребец ординатора Эриванского Гошпиталя Мальберга.

Серый жеребец канцеляриста князя Коблова и еще катыр.

Два казачьих мерина. Был третий, пал по дороге в Тебриз.

Мальцов долго сидел над этими чудовищными бумагами. Может быть, в этот час в Петербурге сильные мира сего решают его судьбу.

Не образумлюсь… виноват,

И слушаю, не понимаю…

Растерян мыслями…

Чего-то ожидаю.

Человека нет, но есть лошади, служившие человеку. Сбруя. Ножи. Ложки. Панталон… Калоши, на случай ненастья!

Не образумлюсь… виноват,

И слушаю, не понимаю…

Это ведь сам Александр Сергеевич говорит ему. А вот командующий Особым корпусом Паскевич не торопился иметь перед собою свидетеля тегеранской бойни.

Титулярный советник Мальцов виноват хуже некуда: живой остался. После разгрома посольства держали во дворце Зилли-султана, а это удав с жалом гремучей змеи. И – живехонек!

– Где же ты, дружище Соболевский? – Когда-то, в другой жизни, Соболевский назвал его Мефистофелем. За дурачества щепотью соли на больное. Из сатанинского котла его вытягивал за уши не иначе как Мефистофель. Демон счастья. Вот только есть ли во вселенной хоть один-разъединый демон, творящий добро?

Распахнул рубаху, достал крест с груди. Поцеловал.

Осенил пространство вокруг себя крестным знамением. Плюнул через левое плечо – Сатане бы в морду угодить.

Господь миловал! Господь! Иван Сергеевич начинал понимать: он вел себя с персами как хитрый мальчик четырех лет от роду, но с ним был Иисус Христос. Иисус Христос, живущий во всех временах, благословил его для завтрашнего дня.

А что до демонов? 30 января все персы Тегерана обернулись бесами. Без Сатаны такое обойтись не могло.

Секретарь Назар-Али-хана следил за Грибоедовым даже в его смертный час. И в доме Назар-Али-хана объявился, когда титулярный советник ждал полковника сарбазов. Признался, сверкая глазами:

– Я видел такое, чего и в аду быть не может. Те самые люди, что торгуют на базарах пловом и щербетом, нарядами для невест и всем дивным и будничным для доброй жизни, выбрасывали из окон посольства убитых и раненых! Тащили по двору, складывали пирамиду. Кровь из пирамиды ручейками во все стороны. Какая же там была кровища!

И лицом к лицу, глазами в глаза:

– А ты знаешь, что они кричали, волоча по базарам и площадям убитого Грибоедова? «Иэ! Дорогу русскому посланнику! Шапки долой, и кланяйтесь! Кланяйтесь, как кланяются вельможам по их франкийскому обычаю! Чего расселись! Вставайте! Вот она, русская звезда! Глядите! Пала с небес и всмятину о землю расшиблась!»

И говорил, говорил, ужасаясь, с наслаждением.

– Евнуха Якуба бросили в сточную яму! Его защитника, посланника, посреди улицы выставили, перед главными воротами крепости! Шахиншах приказал найти труп, а чего его искать? Ночью забрали, отнесли в дом Мухаммад-хана, сына Фетх-Али-шаха, тебризского губернатора. В его эриванском доме Грибоедов с женой останавливался.

…Иван Сергеевич отер лицо обеими руками: освобождал себя от воспоминаний.

– Надругались всем Тегераном, – сказал и не согласился.

Надругались над телами. Над жизнью, над такой жизнью, какую Бог дал Грибоедову, никакая потеха не возможна. Такая жизнь – частица солнца. Луч.

И о себе подумал.

– А что будет с тобой? – смирил. – Что будет – будет. Не предатель все-таки… Или все-таки… – Кто он? Что он в канцелярии Родофиникина? В кабинете графа Нессельроде? В донесениях Паскевича государю?

Лжетайна

Из Тебриза Ивана Сергеевича провожал Самсон-хан.

Взглядывали друг на друга как-то уж очень… Говорить о чем-либо серьезном не позволяло окружение. Чьи здесь уши нараспашку? На шестой версте простились.

Мальцов неожиданно для себя достал из потайного кармашка золотой. Положил в ладонь Самсон-хана, пожимая руку. Тот глянул, спрашивая.

– Меня это спасло, – сказал Мальцов, улыбнувшись. – Пусть частица везения моего греет твое сердце.

– Где бы русские ни были, – сказал Самсон-хан, – мы русские. Россия с нами, где бы мы ни были. Ах, Александр Сергеевич! – заплакал, улыбаясь Мальцову. Крестил себя, осенял Ивана Сергеевича, а когда тот отъехал, превращаясь в дорогу, – крестил эту дорогу.

Караван Мальцова и курьеров сопровождала полусотня сарбазов Аббаса-мирзы. Половина полусотни – из полка Самсон-хана. Караван – коротышка. В коляске Мальцов, в кибитке курьеры, Ибрагим-бек и Гасратов, четыре подводы с вещами Грибоедова, Мальцова, курьеров. И еще дюжина телег сарбазов с товарами для продажи в Нахичевани, с провизией, с оружием. Первую остановку сделали через тридцать верст, в добротном приюте путников. Заказали плов и шурпу, жажду утоляли зеленым чаем.

Еще кто-то приехал. Хозяин встретил прибывшего с почтением и страхом.

Путник с порога поздоровался со всеми, кто был за столами. Подошел к русским. Одет по-дорожному, но было понятно, человек значительный. Лицо отрешенное, в черной бороде струйками седина. Глаза глубины пугающей. Поклонился Мальцову.

– У меня сообщение для титулярного советника. Сокровенное.

По-русски сказал. Поклонился курьерам, дал денег хозяину.

– Твои гости – праздник. Угости, как это умеют в нашем краю.

Мальцова пригласил в сад. В садовом уютном домике стол уже накрыт. Блюда русские и персидские.

– Я тоже с дороги, – сказал странный человек и посоветовал: – Не столько ешьте, сколько отведывайте: здесь все редкостное и превосходное. Этот стол – подарок первому секретарю миссии брата нашего Грибоедова, полномочного министра.

Иван Сергеевич сообразил: он в объятиях чрезвычайной тайны. Но чего ради?

И тут хозяин удивительного стола сказал уж очень интересное:

– Если ухо твое, Иван Сергеевич, сделаешь внимательным к мудрости, а сердце твое наклонишь к размышлению, то примешь мое сообщение с радостью и, разумеется, с печалью.

– Я слушаю вас, – сказал Мальцов, сохраняя на лице покой: его откровенно разглядывали. Выпил щербета: вкус незнакомый, но удивительный.

– Ты выпил лучшее, что на этом столе. Тебя ведет Бог. Вот и начну с того, чего ради я здесь.

И точно, начал свет глупеть,

Сказать вы можете вздохнувши.

Как посравнять да посмотреть

Век нынешний и век минувший.

– «Горе от ума», – сказал Мальцов.

– А сами что-то можете из комедии?

– Потом пропало все: луга и небеса. –

Мы в темной комнате. Для довершенья чуда

Раскрылся пол – и вы оттуда

Бледны, как смерть, и дыбом волоса!

– Это как «Получай»! – Странный человек улыбнулся весело. – Цитата для вас же естественная. О чуде! Вы ведь читали книгу о чуде?

– «Адж’иб Ад-Дуньа» – книга для меня трудная. Древняя. Помню о гранате. Плыл по реке гранат и снес мост. И все тотчас подумали, что такой огромный плод – из райского сада.

– Видите, какая у вас память? Даже для книги о чудесах мира чудо о гранате редкостное. Оно и осталось в вашей памяти.

У Мальцова лопнуло терпение.

– Вы что-то знаете об Александре Сергеевиче?

– Простите, я не сразу заговорил о сути. И все-таки, немного терпения.

Иван Сергеевич ухватил какую-то зажаренную птичку. Он был голоден, ел с удовольствием.

– Вкусно!

Персиянин рукой взял плова, съел.

– Персия, Иван Сергеевич, царство, где время царей, даже таких, как Дарий и его победитель Искандер, – всего лишь вчерашний день. Древность служит тем, для кого мир, вселенная – нынче. Как сие мгновение нашего застолья. Решено сообщить второму лицу после министра миссии, – стало быть, Мальцову, – о существовании людей тайного знания. Уже в первый срок пребывания в Персии Грибоедов обаял нашу братию. Итак: бывший посланник России в Тегеране у нас. Он жив. Труп, в котором опознали Грибоедова по искалеченному на дуэли пальцу, на самом деле – человек из бедных. К тому же лицо убиенного до крайности обезображено. Вы уж простите, голову-то отделили от тела. Было тело без головы, а уж чья это голова… Иван Сергеевич! Грибоедов жив, красив лицом и великим духом. Сегодня он погружен в чтение недоступных для нынешних ученых мужей книг. Он – наш. Он – ваш, но его жизнь отныне надмирная.

– Для Александра Сергеевича жизнь без России – бессмысленная! Если он жив, он захочет быть в России! – Мальцов рубил сплеча.

– Нет, не захочет! – Персиянин поднялся из-за стола. – Мы владеем особой тайной. В первый же приезд Грибоедову эту тайну даровали. Он создал великое произведение «Горе от ума». Однако сочинить что-либо другое ему не дано. Наша тайна единоразовая.

Хоть есть охотники поподличать везде,

Да нынче смех страшит, и держит стыд в узде.

…Что говорит! и говорит, как пишет.

– Сочинить подобное наш брат больше не сможет, ибо в нем перестал быть поэт. Иван Сергеевич, вам дозволяется посвятить в тайну о Грибоедове людей вам близких. Людей избранных. Поэтов, артистов – только не власти: Паскевича, Нессельроде, государя императора. – Поклонился, пожал руку, и вспомнил: – Титулярный советник! Быть тебе и статским советником, как Грибоедов, и действительным тайным… Иван Сергеевич! Ты будешь богат, но состояние свое заработаешь сам… Обедай, а меня ждут.

Ушел. Иван Сергеевич оглядел стол и придвинул к себе блюдо с лебедем.

Ел, а в голове клубилось: «Однако ж носитель тайны знает о первой службе Грибоедова в Персии… “Горе от ума” цитирует».

Предчувствия одолевали смутные. Доброго во всем этом не было. Веко дергается. Утром ногу сводило.

А все же радовался: до русской границы доехали без приключений.

– Здравствуй, Нахичевань!

Исповедь Паскевичу

У своих не полегчало. Из головы не шла встреча со странным человеком: откуда этакое безумство? Видите ли, даровали великое творение. Единственное. А вся жизнь впереди. И главное, обыденная. Этакую сказку придумали: автор «Горя от ума» допущен к наитайнейшим сочинениям древности, и вроде бы без какой-либо цели… Шахзаде Зилли-султану этакое надобно? Алаяр-хану?

– Мирзе Месиху! – вслух сказал. Засмеялся.

Слезы сами собой покатились. Какой же был страх в Тегеране! О, тридцатое января сего, 1829 года!

Комендант Нахичевани поселил Мальцова в квартире из двух комнат. Одна комната – для жизни, другая – кабинет. Уже на другое утро по приезде, 21 марта, титулярный советник Иван Сергеевич Мальцов писал свою правду о злодеяниях базарных толп Тегерана, распаленных мирзой Месихом и подвластными ему муллами.

После каждого эпизода катастрофы перо осторожно откладывал, смотрел перед собой в никуда.

В полдень позвали обедать, но он дошел до особо важного пункта объяснений: «Зилли-султан находился в назначенной мне для жилья комнате. Он начал описывать в преувеличенных выражениях свою горечь и отчаяние, сам сказал мне, что он поехал было усмирять народ, но, испугавшись ругательств черни, воротился с поспешностью во дворец, велел запереть ворота, расставил сарбазов по стенам, чтобы разъяренная чернь не бросилась в царский дворец». И тут Иван Сергеевич понял, как же он устал жить всем, что произошло с ним.

– Телячьи нежности! Ты – жив.

Тотчас перешел в писаниях к наиважнейшему для него: «Я объявил Зилли-султану желание ехать немедленно в Россию, и мне обещано, что отправят меня через три дня».

Снова застыл над листом бумаги. А за окном Нахичевань – Россия. Целый год уже Россия. И вдруг подумал: а дадут ли ему после всего, что было в Тегеране, коллежского асессора? Восьмая ступень в Табели о рангах. Грибоедов кончил жизнь, достигнув пятой ступени.

Тревожно взглядывал на дверь, словно кто-то подсматривал за его мыслью. Страх царапнул: он забыл лицо Паскевича. Генерал-аншеф лицом хорошенький юноша, но ни единой значимой приметы. Хуже всего – о нем, Мальцове, нынче знают очень даже многие. Министр – убит, замучен зверски, а первый секретарь жив-здоров. И не дай бог, каким-то образом узнают, что сарбазы, ради спасения, заворачивали его, милого, в ковер.

Получив 23 марта разрешение прибыть в Тифлис, Мальцов тотчас отправил командующему Отдельным Кавказским корпусом наитайнейшую просьбу: «Из донесений моих, ваше сительство, усмотреть изволите, что я отвечал персам хитростью на хитрость, и этим только сохранил я жизнь свою. Теперь нахожусь я на почве, осененный неизмеримым крылом двуглавого Российского орла, и говорю сущую правду своему начальству: этого персияне мне никогда не простят и за все, что случится для них неприятного, будут питать личную злобу на меня. После этого мне невозможно возвратиться в Персию, ибо по ту сторону Аракса жизнь моя подвержена будет ежеминутной опасности, мне придется испить до дна горькую чашу ненависти и мщения персиян».

Просил Иван Сергеевич заступничества перед вице-канцлером Нессельроде.

Увы! Паскевич был само негодование. В живых дипломатах, являвшихся в Тифлис из Персии, он видел жалких трусов. Ему нужен был в Тебризе генеральный консул Амбургер. Однако Андрей Карлович, ухватившись за юбку несчастной вдовы Грибоедова, смиренно послушался совета английского посланника Джона Макдональда, умчался прочь из владений Аббаса-мирзы в Нахичевань. Нину Александровну сплавил родственнику, а сам – в Тифлис. Обратно ехать решительно не хотел, ожидая вестей из Петербурга.

Аббас-мирза оставлен был в объятиях английского посланника, представлявшего не столько английскую корону, сколько Ост-Индскую компанию.

Принц Аббас-мирза приготовлял армию свою к войне. Турки эту армию ждали для похода на Грузию, на Армению. Однако наследник престола двинул сарбазов на земли, отошедшие к России. И только для того, чтобы изгнать бывшего хозяина Талашского ханства Мир-Хасан-хана. Хан пытался силой вернуть свою землю, и вот вмешательство русской армии не потребовалось. Аббас-мирза вернул русскому императору Талашскую область.

Мальцов, ожидая разрешения прибыть в Тифлис, не знал, как собирается император Николай I ответить персам за поругание чести России. И от Паскевича пока что ни единого указания.

Исповеди Мальцова до командующего пока что не дошли. Хозяин Кавказа докладывал в Петербург графу Нессельроде свое видение катастрофы 30 января. Бунт черни был для него черным делом дворцовых вельмож. Писал по пунктам.

Пребывание евнуха Якуба-мирзы в доме на посольском дворе, якобы ожидая возвращения из плена на родину, – заранее приготовленный заговор против министра миссии Грибоедова.

Возмущение базарных толп черни произошло от Алаяр-хана.

Заговор был направлен также против наследного принца Аббаса-мирзы. Заговорщики – его братья, живущие в Тегеране при дворе их отца Фетх-Али-шаха. Возглавлял заговор Зилли-султан – губернатор Тегерана.

Убийство посланника Грибоедова не было случайным взрывом ненависти, но обдуманно последствием самого вероломного коварства заговорщиков.

Цель заговора: война Персии с Россией ради отречения от статей Туркманчайского трактата, статьи которого настойчиво исполнял министр Грибоедов, а также смещение с места наследника престола Аббаса-мирзы и замена его другим сыном шаха.

Что она такое, Англия, нам всем известно. Возмущение тегеранское без участия мастеров шельмования на английский манер обойтись не могло. Но того, что стряслось, и англичане, скорее всего, не могли представить.

От Персии шаха необходимо требовать решительного удовлетворения за столь дерзкий поступок. Должны быть письменные извинения и присылка в Петербург «искупительной миссии».

«Для Аббаса-мирзы прошу разрешения на отсрочку выплаты оставшихся двух куруров».

И ставил задачу правительству: следить за персидскими властями, за английской миссией. Тянуть время и приготовить дополнительные войска для отпора.

Как трудно быть русским

Въезжая в Тифлис, Иван Сергеевич помолился на первую же церковь.

– «На пути правды – жизнь. И на стезе ее нет смерти».

Встретили в Тифлисе Мальцова… нехорошо. Оставили при Паскевиче, но командующий Отдельным Кавказским корпусом генерал-аншеф Иван Федорович Паскевич, женатый на двоюродной сестре Грибоедова, пригласил Мальцова к себе не тотчас по приезде: с дороги как с пылу с жару.

Титулярный советник допоздна не ложился: вдруг позовут. Спал чутко, а может быть, и не спал – вздремывал. Постель своя, русская. За стеной Тифлис – здесь тоже все свои.

А наутро, опять-таки, неизвестность. Не зовут. Не нужен? Не интересен? Не интересен!!! После тридцатого-то января!!!

Неужто судьба титулярного советника уже решена: ать-два – в Сибирь. Не кинулся под град камней на третий двор посольства Грибоедова. Струсил? Но, коли ты русский и твой начальник растерзан, тебе, мерзавцу, надлежит растерзану быти. Сие – честь без ущерба. Ну а ежели уцелел, живехонек, имя тебе – прохвост. Кто же еще? Все твои сослуживцы у Бога на небе, а ты на земле плоть свою лелеешь. Этакое положение есть убыток чести и смерти. Живой – ты прибыль жизни… никому не нужной. А то, что тебе дана жизнь состоявшаяся, это все потом. Нынешнему начальству с тобой морока. Такова она – русская суть.

Между тем первый день в Тифлисе клонился к закату. Первый с 9 сентября 1828 года. Осенило: сентябрь, октябрь, ноябрь, декабрь, январь. Для посольства Грибоедова, Аделунга – финита. Для Мальцова за январем следовал февраль. Тегеран остался в прошлом. Теперь вот март. В марте Тебриз, Нахичевань, Тифлис.

Зажимая пальцы, пересчитал месяцы: шесть. Почти семь. Что же не зовут? Командующий, разумеется, на часы не смотрит. Не нашлось-таки времени принять. А вот курьера, Ибрагим-бека, не только уважил, но и утешил. Утешение сомнительное: Ибрагим-бек подал прошение командующему, просил оплатить утраченное в Тегеране имущество. О причиненных бунтовщиками 14 ранах тоже сообщил. Бился со злобной чернью возле самого министра миссии. Удары на себя принимал. Господь спас – потерял сознание…

Ибрагим-беку заплатили шестьдесят рублей. Для курьера, может быть, и серьезные, но для воина, отдававшего жизнь за министра, цена, пожалуй что, позорная. На улице темнело. Мальцов вконец расстроился, и тут от Паскевича прибыл дежурный офицер с коляской.

Паскевич был в мундире с единственным Георгием первой степени. Мальцов знал: последняя из наград командующего получена им в сентябре 1828 года. Император удостоил Паскевича Андрея Первозванного – высшего ордена Российской империи. Генерал-аншеф успел получить все военные ордена России. Мундир стал тяжкой обузой, ведь кроме орденов России ему были пожалованы звезды многих иноземных государств.

Лицо командующего усталое, глянул на Мальцова холодно и как бы отодвинул от себя. Но тотчас и потеплел глазами. Увидал: уж очень молоденький счастливый сотрудник горемычного посольства Грибоедова. Командующий повел руками по столу, словно убирая все лишнее:

– Рассказывайте, что с вами было, Иван Сергеевич.

Мальцов вспыхнул. Предстояло рассказывать, как и почему выжил.

– О том, что шах послал помощь слишком поздно, и не ради спасения посольства, а дабы не быть подвергнуту осуждению, я писал вашему высокопревосходительству. Простите, но должен сообщить. Я уже получил письмо из Петербурга: коллега Киселев всюду меня осуждает. Если бы он сам оказался бы 30 января в Тегеране, то стоял бы плечом к плечу с Грибоедовым и удостоился бы смерти.

Паскевич смотрел на титулярного советника спокойно и долго, говорил, не отводя глаз.

– Генерал Муравьев, а он – вечный критик Грибоедова, считает, что тегеранское злодеяние было подготовлено заранее, причем при содействии англичан. Вины вашей ни в чем не находит. Во-первых, вы не офицер. При нападении толпы вы были в другом доме. Бежать на помощь послу без оружия, без навыков воинского искусства – нелепо.

– Ваше высокопревосходительство! Я не успел бы добежать до третьего двора, где жил Александр Сергеевич. – Мальцов сказал это негромко, но с сердцем. – Переводчик Дадашев возвращался из города среди погромщиков. Они узнали в нем человека посольства и убили в первом дворе, где жил я и приехавший ночью курьер Гасратов.

Паскевич слушал не прерывая.

– Ваше сообщение из Нахичевани мною читано. – В голосе звучало одобрение. – Вы молоды, однако вице-канцлер отменный знаток человеческой природы. Граф назначил именно вас первым секретарем посольства. И не ошибся. Будучи в тяжелейшем состоянии, в окружении изощренных в интригах вельмож Каджаров, вы умели видеть и слышать. Ваши сообщения весьма ценные. Благодарю. Вступайте в должность при моем штабе, однако с дороги отдохнуть не придется. Дорог у вас было несколько, и все чрезвычайные. Это я понимаю. И вот что. От службы в Персии не отрекайтесь. Задача у нас сложнейшая: необходимо заставить Каджаров послать в Петербург посольство покаяния. – И горестно покачал головой. – Ах, Александр Сергеевич!

«Как Соломон-хан!» – удивился Мальцов. – Без слез, но с какой болью!

Паскевич встал, подал руку Мальцову:

– Нам очень нужен человек в Тебризе, которого наследник, принц Аббас-мирза, знает. А вы были с Грибоедовым. Это бесценно.

Большой молодец

Проснулся Иван Сергеевич уверенный в себе: снова есть стержень в жизни. До службы два часа. Умылся, взял извозчика, поехал к Прасковье Николаевне Ахвердовой, будто все как всегда.

И ведь все как всегда! Волшебный сад – лучший в Тифлисе. Извозчика отпустил, отправился на шум потока Сололаки. Дети называли его Салалык. Сад без изгороди. Деревья по склону растут вольно. В ухоженной части сада большой дом Ахвердовых. Неподалеку – садовый домик, где жила семья князя Чавчавадзе: его жена, его матушка, младший сынок Давид. Дочери, Катя и Нина, – обитатели большого дома.

Иван Сергеевич закрыл глаза, затаил дыхание… услышать бы детей! Ну что могло перемениться за полгода? Разве это время – полгода?

Ах, какой был шум! Александр Сергеевич прямо-таки бросал руки на клавиши рояля! Рояль всплескивал бурей звуков, шла всеобщая пляска детей, девиц, невест, всех, кто был в гостиной.

Салалык сегодня тоже всплескивает как-то особо. Дожди прошли… Но в большом доме – немота.

Вдруг! Что-то между деревьями сошло с места. Иван Сергеевич напряг зрение: фигура женщины. Под деревьями тень… Ах, вот она – женщина. В прогале между деревьями что-то сине-зеленое, пронзительное. И синее – пронзительное, и зеленое. Как перья на крыльях селезня.

– Нина?! – он спросил у самого себя, или, может быть, у потока Салалыка. Нет. Никого нет.

Нина Александровна, разумеется, носит черное. А тут синее, как синее небо, и даже зеленое… Впрочем, черное может отливать, как отливают черные перья тетеревов, глухарей, отливают зеленым, синим.

А звук шагов? Он снова замер… Ох эти птицы! Звеняще-ликующие хоры! Трели заливистые! Разливанные! Взмывающие! Пение должно было быть прекрасным. И оно было прекрасным. Как запахи цветущих деревьев, роз, трав – Грузия апреля.

Он ринулся было к дому, к садовому… а окна – как ночь. Черные. И в одном – лицо. Белое. Отпрянул за дерево. Кто это? Господи! Кто в этом доме? И в другом, где было вечное многолюдье. А уж вечерами! Офицеры, офицеры, и даже генералы!

Развернулся, пошел, выбирая тень. Побежал… Наконец-то улица. Извозчик. В коляску!

Казенный дом, вернее, дом Особого корпуса… на Кавказе.

В кабинете, в своем кабинете, прежде чем сесть за стол, взял с книжной полки Библию. Открыл в конце, где Евангелие. Прочитал: «Не хочу оставить вас, братия, в неведении, и о дарах духовных».

Иван Сергеевич знал: это из 1-го послания апостола Павла коринфянам. Это о любви. Любовь у Бога и человека самое большее.

Ивану Сергеевичу подали письмо, и было сказано: «Для прочтения немедленного». Письмо было от 16 марта. Министр иностранных дел России, вице-канцлер Карл Нессельроде, высказал Паскевичу точку зрения на происшествие в Тегеране, выработанную и принятую министерством (стало быть, императором?): «Шах персидский и наследник престола чужды гнусному и бесчеловечному умыслу, и что сие происшествие должно приписать опрометчивым порывам усердия покойного Грибоедова, не соображавшего поведения своего с грубыми обычаями и понятиями черни тегеранской».

Обычное для чиновников из немцев недопонимание русских слов, а на самом-то деле неодолимость русского языка. Этакое о Грибоедове вывернули: «не соображавшего поведения»!

У командующего о тегеранской бойне иное соображение. Мальцов поспешил в кабинет начальника.

– Вот так! – сказал Паскевич.

– Но, ваше высокопревосходительство! – негодовал титулярный советник. – Спасая себя, я говорил шаху, шахзаде и вельможам нечто подобное. Они-де ни в чем не виновны. Они всего лишь немного опоздали прислать сарбазов в осажденное посольство.

– Отстегал бы их величество, их высочества, весь высокий Диван своей правдой, и не было бы тебя здесь, господин первый секретарь. – И подал еще одну бумагу. – Ответ на «Отношение Паскевича по вопросу Тегеранской трагедии». Вице-канцлером писано. Читай вслух, но вникая.

Читал, вникая.

– «Не взирая на беспокойные слухи, доходящие к Вам беспрестанно из Персии, государю-императору приятно еще видеть, что ни Фетх-Али-шах, ни Аббас-мирза не причастны злодейскому умерщвлению нашего Министра в Тегеране. Если правительство Персидское доселе приступает с какою-то нерешительностью к мерам удовлетворения, то сие должно преписать борению и проискам партий, раздирающих и Двор, и Государство Персидское и замедляющих стремление Шаха и Наследника укрепить узы дружества с Россиею. Турецкие козни, может быть, также замечены в сем деле».

– Ты дипломат от Бога, – неожиданно объявил Паскевич. – Вот и скажи мне, чем занят шах в настоящее время?

Мальцов пожал плечами.

– Подсчитывает, какова предстоит плата за кровь посланника, ищет, на кого бы свалить эти непредвиденные расходы, хотя они были предвидены.

– Да ты большой молодец, Мальцов! – воскликнул Паскевич. – Так оно и есть! Аббас-мирза прислал своего человека для посольства государю, и тот сообщил: шах подсчитывает, какова цена крови Грибоедова. Кстати, его величество кровь оценил в две тысячи туманов. Стоимость лошадей и вещей Грибоедова исчислена в семнадцать тысяч. Однако шах объявил: посланник России жил бедно, цена всех его вещей и конюшни не более четырех-пяти тысяч.

Мальцов снова рассердился:

– Ваше высокопревосходительство! Я привез из Казбина восемнадцать ящиков, оставленных Грибоедовым по дороге в Тегеран. Семь ящиков из восемнадцати – фарфор. Самый отменный!

– В России нет такого понятия «цена крови». Персы все еще не выплатили двух куруров контрибуции… Между прочим, мы ожидаем прибытия нового посланника, князя Долгорукова. Государю дорог мир с Ираном.

– Все шахзаде, облепившие отцовский престол, желают войны на стороне Турции! – осмелился вставить слово Мальцов.

– Я об этом позаботился. В Астрахани собрана армия – тридцать тысяч штыков и сабель. Но пока шах выжидает, я хочу отправить к Аббасу-мирзе князя Кудашева, моего адъютанта. Якобы для сопровождения в Петербург Мамеда-мирзы, старшего сына. Наследника. На самом-то деле для Кудашева важнее всего передать Аббасу-мирзе мое письмо… Не для Кудашева, конечно, сие важно, а для Паскевича! – весело улыбнулся командующий. – И еще есть одно «на самом деле» – будет три письма. Тебе, титулярный советник, предстоит поучаствовать в составлении этих посланий.

Тут и Мальцов просиял: понадобился!

Пирамида

Проснулся титулярный советник, бывший первый секретарь посольства России в Тегеране, в заурядном жилье, куда поставили, выказывая сполна, чего он стоит отныне, а в открытое окно – весна Кавказа прямо-таки втиснулась. И не ветка, не побег – половина дерева цветущего, благоухающего.

Вспорхнул с постели воробышком:

– Чик-чирик!

Так и сказал: «Чик-чирик!» В Тифлисе, слава Богу. И стыдно стало. Вчера не посмел Ахвердовым показаться. Ахвердовы… если Нина Александровна, вдова горестная, у Прасковьи Николаевны – встреча была бы тягостная.

– К Ховенам! Промедление – позор!

Рейнгольд Иоганн фон дер Ховен вышел к Мальцову в мундире генерал-майора, а мундир на гражданском губернаторе уж такой домашний, будто халат.

В Мальцове все взвилось, голова к плечам, по щекам слезы на сюртук скатываются.

– Друг ты мой! Пресвятая Матерь! – Стоит генерал-майор в глубине залы, и понятно, сил у него нет ни на что, даже заплакать.

– Карл мечтал увидеть дерево в Кимаке. Оно там самое высокое. Летом под этим деревом в неимоверную жару можно сладко спать, зимой – в мороз… тоже сладко спать. Потому что тепло.

Кимак – это где-то на Иртыше, но пуститься в объяснения не к месту, не ко времени.

– Такого дерева Карлу не пришлось увидеть, а вот рукописи поэтов персидских, древнейших… это он держал в руках. – И радостно показал свиток. – Это из «Шахнаме». Это – Низами! Карлу подарил свиток придворный поэт, не помню имени.

– Друг мой, Иоанн, проходите. – Хозяин дома поспешил навстречу, повел к столу, к белому, в белой гостиной. Усадил на белый стул, повел руками:

– Пусто!.. Сын и супруга в Петербурге, я здесь, но подал прошение… Со мной проволочек не будет! – Быстро взял Ивана Сергеевича за руку. – Смотрю на вас… на тебя, друг мой, а за тобою во все пространство гостиной – лицо Карла… Расскажи о Карлуше… о чем угодно. Персия для него была чудом. Он ехал с таким чувством, словно его ждала встреча с царем Дарием, с Александром Македонским, с Навуходоносором.

– Ах, Господи! – Иван Сергеевич вскочил, кинулся в прихожую, принес резной футляр.

И только теперь до его сознания дошли слова Ховена о прошении.

– Роман Иванович, о каком прошении вы сказали? Об отставке? О вашей отставке?

– О моей! – Глаза гражданского губернатора излучали кротость.

– С какой стати? – не понимал Мальцов.

– Главный управляющий Грузией никак не успокоится, ведь Ермолова добрым словом поминают на каждом шагу. О чем бы ни заговорили – Ермолов! Ермолов!

– Паскевич награжден всеми орденами России! Совершенно всеми! Он – генерал-аншеф!

– Иван Федорович устроил сенаторскую ревизию в Тифлисе, и с одной только целью: найти жульничество в деяниях бывшего хозяина всея Грузии.

– Разумеется, нашли, что требовалось?

– О нет! Ревизия была строжайшей. И тут я должен сказать, Паскевич подлости не терпит.

Глаза фон дер Ховена сверкнули:

– Я уверен, моя чухонская честность надломила сенаторов.

– Вы разве чухонец?

– Я фон дер Ховен. Ермолов выпросил меня у государя, у Александра Благословенного, из Вильнюса в Тифлис. В Литве в комендантах я служил с 1812 года. Иоанн! Моя личная табель о рангах – раскрытая ладонь: кадетский корпус, Выборгский пехотный полк, война 12-го, двадцать четыре года армии. А вот с 1818-го генерал-майор фон дер Ховен – человек Ермолова. Стало быть, одиннадцатый год я есть гражданский губернатор Тифлиса. Алексей Петрович, отправленный в отставку, – мой дядя.

– Отчего же я не знал этого?! – радостно воскликнул Иван Сергеевич и всплеснул руками. – Но ежели ваш мундир без единой… о пятнах даже поминать не будем, – без единой пылинки! Чего ради потворствовать недоброму желанию?

– Я не хочу служить с Паскевичем. Не хочу быть с ним в одном городе.

– Что же я стою, держу… это вам, Роман Иванович!

Поставил на стол футляр, открыл. В футляре изумительного серебра и совершенной гармонии сосуд с бесконечно длинным горлышком.

– Я не знаю, для какой цели сие произведение искусства. Карл просил узнать об этом у моего соседа по жилью. В Тегеране второй секретарь жил на третьем дворе, где посольство, а меня определили быть насельником на первом дворе, в доме, отданном нашему мехмендарю от Тебриза до Тегерана. Мехмендарь у персов своего рода квартирмейстер. Назар-Али-хан, знатный вельможа, – он имел секретаря, человека обширных знаний о древней персидской поэзии и вообще о древностях. На самом деле – тайный соглядатай. Был приставлен к Грибоедову. Он даже последовал за полномочным министром в зал, где все наши были убиты. Когда фанатики ислама разворотили крышу и потолок, Карл и Александр Сергеевич могли спастись: соглядатай хотел увести их потайным ходом, но они разделили участь со всеми.

Иван Сергеевич не знал, где и как погиб Аделунг, но уж так сказалось… И почему бы этому не быть правдой.

У Романа Ивановича дрожали руки, дергалось веко. Мальцов спохватился:

– Кстати, о свитке со стихами. Соглядатай ничего достоверного не смог сказать. Но в ночь перед разгромом посольства я убеждал евнуха Якуба-мирзу покинуть русскую территорию. Свиток был со мной. Евнух глянул в текст, и тотчас был ответ: «Низами, “Шахнаме”». Вот только с Карлом мы уже не свиделись. Началось все утром. Я видел, как ушли сарбазы. Потом стали появляться бегущие по нашему первому двору страшные странные одиночки. Что-то все кричали. Потом появились толпы с палками, с камнями, с ножами. В ту пору даже мгновения были чрезвычайно долгими. Но все чудовищное сотворено было за час, за полтора-два. Чуть за полдень дворы посольства опустели. Пирамида осталась… Я ее сам не мог видеть. Меня держали взаперти ферраши. До глубокой ночи. Кровь из пирамиды, дожно быть, ночью перестала течь…

– Пирамида? – Роман Иванович смотрел на Мальцова с тревогой.

– Они сложили пирамиду из тел, выброшенных в окна.

– Пирамиду? – Роман Иванович искал колокольчик – позвать слуг.

– Я же говорю вам! О пирамиде я узнал от сарбазов и от секретаря мехмендаря. От соглядатая. Из пирамиды ручейками сочилась кровь. Наверное, многие были живы!

– О-о-о! О-о-о! – едва уловимо застонал Роман Иванович.

А у Мальцова судорогой свело горло. Стал задыхаться, вскочил, рухнул на стул. Обе руки на горло.

– Воды! – закричал Роман Иванович и кинулся искать воду.

Прибежали слуги.

– Ничего… отпустило, – сказал Мальцов.

«Для соображения»

Роману Ивановичу подали экипаж, он взял с собою Мальцова, отвезти к докторам, но титулярный советник ожидал вызова к Паскевичу.

Вошел Иван Сергеевич в свой кабинет, а в кабинете сам командующий… в недоумении.

Мальцов не задумывась показал великому начальнику на часы.

– Ваше высокопревосходительство, у меня минута. Я передал его высокопревосходительству фон дер Ховену свиток со стихами Низами и миниатюрный сосуд древнего мастера, оставшийся от второго секретаря посольства, Карла Федоровича Аделунга.

Паскевич кивнул:

– Благодарю.

Показал Мальцову бумагу.

– Донесения из Тебриза. – Запросто сел на стул у стола титулярного советника. Мальцов стоя прочитал донесения информатора: «Наследник престола Аббас-мирза получил от турок первый взнос, по обязательству султана Махмуда II о выплате Персии восьми куруров контрибуции, взимаемых Россией. Турки ожидают в благодарность за свою щедрость втянуть Персию в войну с императором Николаем I».

Мальцов посмотрел на командующего.

– Я об этом докладывал вашему высокопревосходительству из Нахичевани.

– Сообщение удостоверяет ваши сведения. Вам сообщил о намерении турецкого султана одарить Персию восемью курурами сам наследный принц. Выходит, ему можно доверять.

– Так точно! – согласился Мальцов.

Паскевич подал папку с документами.

– Садитесь на свое рабочее место и прочитайте оба письма.

Первое, по объему внушительное, «Разные рассуждения и толки между короткими друзьями Грибоедова» – письмо из особой канцелярии фон Фока при Министерстве иностранных дел. Второе от шефа жандармов графа Бенкендорфа, адресованное министру иностранных дел графу Нессельроде.

Мальцов подивился:

– У Максима Яковлевича целое сочинение.

– У Магнуса Готфрида фон Фока. Во все это вникни и прими «для соображения», как советует Александр Христофорович Карлу Васильевичу.

– Карлу Роберту, – словно бы для себя уточнил Мальцов.

А Паскевич вдруг перекрестился:

– Господи, помилуй русского человека у себя в русской избе.

– Изба-то величиной с Россию, – тихо сказал Мальцов.

– Наша, наша! Мы у себя дома! – согласился Паскевич, повернул к себе письма фон Фока, нашел нужное и ногтем очеркнул в двух местах.

Когда командующий ушел, Мальцов принялся вникать в писание. Первая отметка обрадовала. Слова принадлежали фон Фоку: «Многие заключают, что Грибоедов есть жертва политической интриги». Мнение совсем иное, чем у Нессельроде.

Указал Паскевич и на цитату из письма генерала Муравьева, некогда соперника Грибоедова. Оба заглядывались на падчерицу Прасковьи Николаевны Ахвердовой, на Софию. София Федоровна ныне жена Муравьева. Генерал писал: «Грибоедов в Персии был совершенно на своем месте… он заменял нам там единым своим лицом двадцатитысячную армию. Не найдется, может быть, в России человека, столь способного к занятию своего места».

Посоображать было о чем. Обедал в тот день Иван Сергеевич в духане. Хотелось подумать о прочитанном и запить все премудрости самым непритязательным грузинским вином. Грузины обедают сытно, вино Иван Сергеевич пригублял с удовольствием, и вдруг вспомнил встречу с господином, знавшим пароль «От Родофиникина». В Тифлисе второй месяц, но никто о себе не напомнил. И тут Иван Сергеевич увидел господина, о ком только что вспомнил: сидел напротив, одиноко.

Иван Сергеевич приподнял чашу: для пьющих вино этот жест – обычное приветствие. Однако сидящий напротив на приветствие не ответил. Мальцов подождал. Господин допил вино и пошел к выходу. Догнал на улице – и на тебе! Забыл условные слова пароля. Сказал, что в голову пришло:

– А ведь это я!

Человек медленно поворотил голову, она у него, видимо, ключиком заводилась, – глаза пустые, голос трескучий.

– Не имею чести быть знакомым… – и коснулся рукою полей шляпы.

Мальцов отпрянул и пошел в иную сторону от господина, в коем никак не ошибся. Это он знал твердо.

«Не нужен Родофиникину? Но Паскевич-то дела доверяет весьма серьезные… следить стало не за кем? – и хохотнул. – А я? За мной пора приглядывать, Константин Константинович! Дела у нас пошли с необычностями».

Работал в тот день весело. Увядшая было жизнь ринулась в будущее, как стриж через облака: стало быть – к солнцу!

Ужинал в тот вечер с Андреем Карловичем Амбургером.

– Наша нынешняя задача – истинное удовольствие! – посмеивался бывший генеральный консул. – Государю во что бы то ни стало надобно сохранить Персию страной дружественной. Так что же нам скрывать любовь к наследнику престола, к его сыновьям.

– Но шах со сворой шахзаде ждут не дождутся хоть какой-то победы турок. Турки того гляди ринутся через Боржомское ущелье в Грузию, и коль ринутся – Персия тотчас атакует границы, определенные Туркманчайским миром.

Амбургер весело наколол на вилку крошечный стручок перца, положил в рот и съел.

– Жгучий, а у меня ни слезинки! Так и наш Паскевич. Он обойдется с сорока тысячами турок, как я обошелся с этим жгучим стручком. Паскевич – счастливейший полководец нынешнего времени. Слава Господу, это полководец нашего императора.

Суждение Амбургера о сорока тысячах турецкой армии Мальцов воспринял как пустое шапкозакидательство. Но Андрей Карлович недаром был другом Грибоедова. Паскевич на вершину своего счастья был вознесен и Господом, и судьбой. Сорок тысяч турок без какого-то громкого сражения рассеялись, как утренний туман.

И пятый сын – история

Победы – учителя быстрые.

Шах, не желавший посылать в Петербург посольство с искупительной миссией, после исчезновения грозной армии султана тотчас соизволил разрешить Аббасу-мирзе отправить в Тифлис посольство, заменив старшего сына Мамеда-мирзу на пятого. Пятым был Хосров-мирза.

Разрешение их величества было с наказом: посольство должно принести извинения за гибель Грибоедова не в Петербурге – императору России, а в Тифлисе – наместнику Кавказа, стало быть, графу Паскевичу, и еще одно: шах требовал промедления.

Только через месяц и два дня, 27 апреля, Хосров-мирза, в сопровождении свиты – 57 персон, с обозом в сотню лошадей и мулов, наконец-то выступил из Тебриза в Тифлис.

А за неделю до столь исторического события Паскевич, получив высочайшее разрешение на прибытие в Петербург принца крови и посольства с миссией покаяния за убийство посланника, отправил князя Кудашева к Аббасу-мирзе. Во-первых, чтобы сопровождать Хосрова-мирзу до Тифлиса и, возможно, до Петербурга, а также для вручения наследнику писем. Официальное было зачитано на торжественной аудиенции. Князь Кудашев, адъютант командующего Особым Кавказским корпусом, назначен сопровождать искупительное посольство принца Хосрова-мирзы.

Второе письмо Аббас-мирза получил от Кудашева на закрытой аудиенции. Вот оно.

«Вспомните, – писал Паскевич, – в Дех-Каргане я только с вами хотел вести переговоры и, несмотря на все интриги против вас, нахожу, что во всем Иране только с вами можно иметь дело… Не злоупотребляйте терпением Российского императора. Одно его слово, и я – в Азербайджане… Может быть, не пройдет году, и династия Каджаров развалится. Не полагайтесь на обещания англичан и турок. Султан в самом затруднительном положении – Адрианополь с трепетом ожидает своего падения. Не заставляйте Россию поднять оружие против Персии и не забудьте моих слов, сказанных вам во время войны, – с Турцией Россия не может сделать все, чего желает, ибо эта страна необходима для поддержания равновесия политической системы Европы, а Персия нужна только для выгод Ост-Индской купеческой компании. И Европе безразлично, кто управляет этой страной. Все ваше политическое существование в наших руках. Вся надежда ваша – в России.

Итак, склоните шаха отправить Вашего сына к императору. Нарушение так велико, что надо ожидать больших бедствий, если публичным удовлетворением не устраните справедливого негодования».

На словах Кудашев должен был сказать и сказал Аббасу-мирзе:

– Неисполнение требований – это начало войны. Напоминаю вашему высочеству обещание, данное вашим высочеством, первому секретарю миссии Мальцову в Тебризе: вступить в войну с Турцией.

Мальцов по желанию Паскевича приготовил и третье письмо. Его надлежало вручить Аббасу-мирзе после его отказа выступить против Турции. Письмо в этом случае предписывало наследнику престола напасть на Ван. Доказать этим, что шах и наследник в деле убийства Грибоедова не замешаны.

Все дороги вели в Тифлис

Текущая работа дала Ивану Сергеевичу передых от персидских забот. Ездил верст за двадцать от Тифлиса к армянам, переселившимся из Талышского ханства, ставшего Талышской областью.

Граф Паскевич передал в собственность переселенцев разрушенный войной городок и оставленную грузинами землю. Переселенцы-армяне были счастливы, но Мальцов на праздник не остался. В канцелярии ожидали курьеров с важными сообщениями. Подарок от армянской общины принять пришлось: отказ – оскорбление. Поднесли кувшин вина, сыры.

На обратной дороге титулярный советник засмотрелся на хребет. От края земли до другого края. Вершины показались похожими на мудрецов. Снег на вершинах как седые головы, как седые бороды.

Иван Сергеевич сошел с лошади, сел на ствол дерева, стелющегося по земле: зрелище перед глазами великое. В России этакого не увидишь… Вдруг вспомнил братьев Веневитиновых, Титова, Шевырева, братьев Перовских и Соболевского, конечно, – архивных юношей. Гениев России. Слово «гениев» Мальцов сказал хоть и про себя, но без кавычек.

Грузия в поднебесье стремится, а Москва на необъятной, на русской равнине. Грузины живут высоко, стало быть, к Богу ближе, но человек земли тоже Бога радует.

И само собой сошли с губ стихи:

Поцелуем сладострастья

Ты, тревожа сердце в нас,

Соблазнительного счастья

Назначаешь тайный час.

Мы с горячкою любовной

Прибегаем в час условный,

В дверь стучим – но в сотый раз

Слышим твой коварный шепот,

И служанки сонный ропот,

И насмешливый отказ.

Господи! Милый Пушкин! Как же ты далеко, драгоценная Россия.

Прямо-таки по-казачьи взлетел в седло. В Тифлис прискакал в одно время с курьером. Ждали посольство князя Долгорукова из Петербурга. А курьер прибыл из Тегерана, через Тебриз, разумеется. Персидский шах изволил отправить в Тифлис гроб с прахом Грибоедова.

От себя курьер сообщил:

– Скоро не ждите. Везут в трахтараване, на паре волов.

– Так хоть с почестями? – обеспокоились чиновники.

– С почестями, – успокоил курьер. – До русской границы гроб министра миссии сопровождает конница. Не знаю, сотня, полусотня… Одно скажу: на гроб не разорялись. Самый простой. Внутри, правда, кожей обит, сверху черным плисом, но без злата-серебра.

Мальцов уверенно сказал:

– В Тебризе принц Аббас-мирза встретит и проводит полномочного министра с почестями.

Ошибся! Уже будучи в Тебризе, исполняя должность генерального консула, коллежский секретарь Мальцов скрытно проведет расследование, и ему откроется малоприятное… Наследник престола, уж так любивший Грибоедова, не исполнил даже обычай персов встречать гроб за несколько верст от стен и сопровождать в город.

Оказалось, гроб поставили за пределами Тебриза в армянской церкви. Аббас-мирза прах покойного за городом не встречал и, более того, не выставил даже почетного караула.

Ни единый чиновник из английской миссии тоже не прибыл поклониться праху зверски убитого коллеги.

Статский советник, министр миссии, автор великой комедии «Горе от ума» прибыл в Персию в великой славе и покинул ее в столь же великом молчании. Однако ж молчание – забвению не сродни. А в тот день в Тифлисе, узнавши от курьера о том, что прах Грибоедова уже где-то в пути по дороге в Нахичевань, Мальцов места себе не находил.

Поразили слова, сказанные курьером: «Статский советник Тебриз покинул раньше меня. Но я-то курьер. Его превосходительство нашей границы достигнет, дай Бог, в мае. Пятьсот верст – не ахти как далеко, но в Персии чума, а у нас карантины».

Застонало сердце у Ивана Сергеевича. Принес на свой стол «Тифлисский вестник». Второй номер за 1828 год. Во втором номере напечатано короткое сообщение: «Прибыл сюда из С.-Петербурга Российский полномочный министр при Персидском дворе статс-секретарь Грибоедов».

Иван Сергеевич посмотрел листок газеты на грузинском языке: строк столько же.

Вот и вся слава. И вместо жизни – слава. Вечная.

«Прибудет князь Долгорукий или, как там его… Долгоруков – и собирайся в дорогу? В проклятый Тебриз. Господи, лишь бы не дальше! Господи, с чего это все? Какой я дипломат. Мне в Гусь бы – завод поднять угасающий».

Горько думалось о будущей службе. Амбургер своего добился: встретит прах Грибоедова и помчится в Петербург.

– И с тобой, дружок, все уже решено!

Граф Нессельроде о замене консула в Тебризе решение принял. Генеральным консулом быть коллежскому секретарю! – Мальцову. Граф Паскевич с графом Нессельроде согласен, а что ты думаешь о себе сам, знает твой ангел, стоящий за правым плечом. И тот, другой, что за плечом левым, – знает. Уже и чин прибавили.

Знал бы Иван Сергеевич о разговоре Грибоедова с его матушкой перед отъездом в Персию. «Мама, я не могу постигнуть, почему меня посылают министром. Я очень незначительный дипломат».

Судьба. У Грибоедова судьба. И у Мальцова судьба.

Паскевич человек быстрый: курьер едва порог переступил, а уже последовали команды. Генеральный консул Амбургер завтра отправляется в Нахичевань встречать гроб с прахом статс-секретаря Грибоедова. Почести министру миссии, мученику, должны быть оказаны самые достойные. Возглавлять встречу гроба назначены: генерал-майор Мерлини – начальник пограничных войск, губернатор Нахичевани, полковник Эксан-хан, сын Келб-Али-хана.

О Мальцове, прибывшем в Нахичевань месяц тому назад, высокие чины знать не знали. Но вот ведь как бывает: Грибоедов во время осады русскими войсками Нахичевани вел тайные переговоры с командиром нахичеванских сарбазов Эксан-ханом. Эксан-хан отомстил шаху за ослепление отца: сдал Нахичевань. У русских он был сначала комендантом крепости Аббас-Абат, теперь – губернатор самой Нахичевани. Ему есть за что быть благодарным русскому дипломату Грибоедову.

По дороге от армян, глядя на вершины хребта, Иван Сергеевич вспомнил Пушкина. Стихи. И теперь пришли стихи.

Вчера за чашей пуншевою

С гусаром я сидел,

И молча с мрачною душою

На дальний путь глядел.

Пушкин тоже в дороге. Едет в Тифлис, а собирался в Тегеран, к Грибоедову. Дай Бог в Тифлисе встретиться.

А ведь Хосров-мирза тоже зван графом Паскевичем в Тифлис. Тоже торопится, но, скорее всего, имея приказ медлить.

Аракс

1 мая 1829 года две превосходные лошади для великих выездов, впряженные в трахтараван, замерли у переправы над Араксом. И все умолкло. На берегу персидском полусотня конных сарбазов – конвой гроба Грибоедова, траурная повозка, стена света и простор. На другом берегу – свет, простор, горы и – Россия. Толпы народа. Армяне из Нахичевани, батальон Тифлисского полка, священство, чиновники военные и штатские.

Ожидая гроб, на русской стороне вселюдно пели молитвы, испрашивали у Господа Царство Небесное мученику.

И вот оно, мгновение траурного торжества! Заканчивалось хождение по чужбине дворянина Грибоедова, представлявшего шаху и Персии государя императора Русской земли.

Переправа у селения Джульфы самая покойная, но Аракс он и есть Аракс. В незапамятные времена Аракс был морем, дорогу в Каспий через горы пробил ему Ясон. Оттого и бешеный, оттого и мутный.

Одолевал паром с гробом Грибоедова клокочущие воды Аракса величаво. Все мутное, все сатанински-звериное осталось для поэта, сочинившего «Горе от ума», в прошлом. Минуло.

Русский царь Николай прислал в Персию своего дворянина – мудрейшего – творить мир и правду между людьми, между народами. За правду был растерзан министр Грибоедов. За правду подданных императору России, лишенных персами свободы подлым набегом.

Полусотней персидского конвоя командовал Келб-Али-султан, должно быть, внук бывшего владетеля Нахичеванского ханства Келб-Али-хана. Оба берега и впрямь умолкли, когда гроб переправляли на пароме. Славу ушедшему в мир иной гремел неумолчный Аракс. В каждом его всплеске Господь являл людям волю Свою и славу, ибо каждое мгновение бытия сотворено Богом разом и навсегда.

У человеческого величия свои одежды. Тело растерзанного поэта переложили в гроб Достойнейшего. Перенесли под балдахин малинового бархата с золотыми русскими орлами, с гербом Грибоедовых, заслуженным самим Грибоедовым для своего рода. Батальон солдат взял в каре траурную повозку. Отпевание совершил армянский архиерей Нахичевани Барсек. Сослужили ему русский священник и армянские священники. Гробу поклонились: генерал Стнислав Демьянович Мерлини, генеральный консул Амбургер, губернатор Нахичеванской области, полковник Эксан-хан, офицеры, чиновники, народ. Шествие двинулось по земле русской империи. На ночь гроб поставили в церкви селения Алинджа-чай.

2 мая траурное шествие двигалось от селения Алинджа-чай к самой Нахичевани. За несколько верст от города к шествию примкнули: генерал Мерлини, полковник Эксан-хан, подполковник князь Аргутинский-Долгорукий, майор Носков, генеральный консул Амбургер, переводчик Ващенко.

В городе все армянское население вышло на улицы. Поклонялись праху Грибоедова, проливали слезы. Грибоедов был их заступник перед самим Паскевичем. В князе Аргутинском дипломатический советник командующего Кавказским корпусом нашел честного, думающего офицера и добился, чтобы его поставили председателем комитета по переселению армян. О переселенцах-армянах Грибоедов писал Паскевичу: «Они гораздо полезнее наших грузинских армян, вообще торгашей, не приносящих никакой пользы казне, а перешедшие из Персии большею частью – ремесленники-хлебопашцы».

Заботами Грибоедова и князя Аргутинского переселенцы получили для своих хозяйств землю, скот, ощутимую денежную помощь.

В Нахичевани траурное шествие возглавил взвод черноморских казаков с офицерами. За ними шли священники, вели шесть лошадей, покрытых траурными попонами, везли колесницу, по сторонам которой шли двенадцать факельщиков. За гробом вели парадную под изумительной синей попоной с шитьем из серебра, и другую лошадь – траурную. Шествие замыкал батальон Тифлисского полка с двумя полевыми орудиями. Достигли собора, офицеры на плечах внесли гроб в храм, поставили на приготовленное место. Началась еще одна панихида.

О героях

26 мая 1829 года по дороге из Владикавказа в Тифлис произошло событие для той поры необычайное, а для нас, современных русских людей, драгоценное. У Пушкина все просто: «Ждем персидского принца, – читаем в “Путешествии в Арзрум”. – В некотором расстоянии от Казбека попались нам навстречу несколько колясок и затруднили узкую дорогу. Покамест экипажи разъезжались, конвойный офицер объявил нам, что он провожает придворного персидского поэта, и, по моему желанию, представил меня Фазил-хану».

Пушкин в сочинениях своих человек искренний. С персидским поэтом, а персидская поэзия – страна высочайших вершин слова, Пушкин начал говорить высокопарно, изощренно, но Фазил-хан, «умной учтивостью порядочного человека» приземлил неуместную затейливость коллеги. И Пушкин пообещал себе и своим читателям: «Вперед не стану судить о человеке по его бараньей папахе и по крашеным ногтям».

Кстати, свои ногти Пушкин не стриг, повинуясь моде.

Беседа с персидским придворным поэтом вышла короткой. Пушкин пишет, Фазил-хан «надеялся увидеть меня в Петербурге». Стало быть, знал о поэзии Пушкина.

В Пайсанаури, меняя лошадей, Александр Сергеевич встретил еще одного русского офицера из конвоя уже самого принца. Возможно, это был князь Кудашев, адъютант Паскевича.

«Вскоре услышал я звук колокольчиков, и целый ряд катаров (мулов), привязанных один к другому и навьюченных по-азиатски, потянулся по дороге. Я пошел пешком, не дожидаясь лошадей, и в полверсте от Ананура, на повороте дороги, встретил Хосров-мирзу. Экипажи его стояли. Сам он выглянул из своей коляски и кивнул мне головой».

Вот и вся встреча. Впрочем, даже без абзаца, Пушкин продолжает рассказ о принце: «Через несколько часов после нашей встречи на принца напали горцы. Услышав свист пуль, Хосров выскочил из своей коляски, сел на лошадь и ускакал. Русские, бывшие при нем, удивились его смелости. Дело в том, что молодой азиатец, не привыкший к коляске, видел в ней скорее западню, нежели убежище».

Следующие два абзаца повествования – замечательные: «Я дошел до Ананура, не чувствуя усталости. Лошади мои не приходили. Мне сказали, что до города Душети оставалось не более десяти верст, и я опять отправился пешком. Но я не знал, что дорога шла в гору. Эти десять верст стоили добрых двадцати.

Наступил вечер, я шел вперед, поднимаясь все выше и выше. С дороги сбиться было невозможно, но местами глинистая грязь, образуемая источниками, доходила мне до колена. Я совершенно утомился. Темнота увеличивалась. Я слышал вой и лай собак и радовался, воображая, что город недалеко. Но ошибался: лаяли собаки пастухов, а выли шакалы, звери в той стране обыкновенные. Я проклинал свое нетерпение, но делать было нечего. Наконец увидел я огни и около полуночи очутился у домов, осененных деревьями. Первый встречный вызвался проводить меня к городничему и потребовал за то с меня обаз».

Пушкин не заметил: он рассказал нам об отважном персидском принце – Хосрову шел семнадцатый год – и забыл о своем героическом походе. Отправившись в горы на склоне дня, лез по колено в грязи дорогой, не ведающей конца, под вопли шакалов.

И это все в день своего тридцатилетия! Принц Хосров – лицо историческое. Его поход в Петербург – история России и для Персии история. Глава покаянного посольства, искупляющего вину за убийство министра Грибоедова и русской миссии, принц Хосров-мирза на коленях умолял императора Николая I простить Персии чудовищную вину. Горе, доставленное России.

Фетх-Али-шах и вся свора Каджаров, посчитав, сколько стоит имущество Грибоедова, оценили свою вину в пять тысяч туманов.

Однако принц Хосров подарил Николаю I алмаз «Шах», двадцать манускриптов древних поэтов Персии и знаменитые кашемирские ковры не за голову Грибоедова, а как повод для облегчения финансовой задолженности Персии по выплате контрибуции.

И государь пошел навстречу: простил персидскому народу 9-й курур.

Вот только народ Персии алмаз «Шах» почитал платой за кровь Грибоедова, и не потому, что тот был министром, но поэтом. Поэт в Персии – это не только слово великого человека, наделенного Божественным даром, – это само дыхание Аллаха, его присутствие среди людей.

Грибоедов – поэт. И Пушкин – поэт.

Могла ли быть случайной встреча Пушкина с принцем Хосровом, ехавшим искупить вину Персии за убийство поэта – русского, но признанного народом России великим при жизни?

В Тифлисе, ожидая разрешения присоединиться к армии, Пушкин жил две недели. Разрешение Паскевича он получил 10 июня и в тот же день пустился в путь. Ночевал на казачьем посту. На рассвете – на коня.

Дорога привела к горе Безобдал. Поднялся на перевал, проехал ущельем, и Грузия осталась позади. Пушкин – в Армении.

Спускаясь в долину, заметил перемену климата: зной сменился приятной прохладой. Человек с вьючными лошадьми отстал, и добрых шесть часов Пушкин ехал в одиночестве. В рассеянности не заметил казачьего поста, не поменял лошадь. Пустое пространство обеспокоило, но неподалеку от дороги разглядел кучу камней, похожих на сакли. И «в самом деле приехал в армянскую деревню. Несколько женщин в пестрых лохмотьях сидели на плоской крыше подземной сакли. Одна из них сошла в саклю и вынесла… сыру и молока».

Процитируем более точно: «Отдохнув несколько минут, я пустился дальше и на высоком берегу реки увидел против себя крепость Гергеры (биографы считают, Пушкин ошибочно назвал виданную им крепость Гергерами. – В.Б.), три потока с шумом и пеной низвергались с высокого берега. Я переехал реку. Два вола, впряженные в арбу, поднимались по крутой дороге. Несколько грузин сопровождали арбу. “Откуда вы?” – спросил я их. “Из Тегерана”. – “Что вы везете?” – “Грибоеда”. Это было тело убитого Грибоедова, которого препровождали в Тифлис. Не думал я встретить уже когда-нибудь нашего Грибоедова!»

Горестное сказалось Пушкиным о судьбе близкого человека. Это были слова правды о русских, почитающих себя образованными: «Несколько друзей знали ему цену, и видели улыбку недоверчивости, эту глупую, несносную улыбку, когда случалось им говорить о нем, как о человеке необыкновенном. Люди верят только славе и не понимают, что между ними может находиться какой-нибудь Наполеон, не предводительствующий ни одною егерскою ротой, или другой Декарт, не напечатавший ни одной строчки в “Московском телеграфе”».

Что тут скажешь! За двести лет, утратив царскую Россию, пережив революцию, сломавшую устои во всем мире, потеряв свое могущество и статус ведущего за собой мир государства, пережив судороги чудовищной свободы без края и без совести, мы – общество читающих, думающих, заседающих – остались в той же поре, в которой жили Грибоедов и Пушкин.

Творчество стало еще более одиноким и даже вроде бы ненужным. Чтение – обузой. Книгу превратили в роскошь, окутали тайноведением. Что такое русское общество? Проще всего продемонстрировать четырьмя страницами из «Путешествия в Арзрум» Пушкина.

Любимая «пчелка» русских читателей

– В Гусе! – стряхнул сон.

Карета уже во дворе, кучер лошадей увел на конюшню.

Иван Сергеевич отворил дверь своего ковчега. Тепло. Тихо. В окнах вспыхивает свет. Лампы зажигают.

«Зачем столько света для одного?» Вздохнул. Хорошо вздохнулось, по-детски. Вот она, матушка-Россия. Привезли во двор и берегут его покой: до полуночи час. Ай да слуги! Ай да Россия-ненаглядушка.

Как все просто: ехал и приехал. Как же все просто, коли выживешь… Встал на землю ногами. Дверь кареты стукнул нарочито. Сонное царство мгновенно ожило.

– Без царевны и поцелуя, – усмехнулся Иван Сергеевич.

В России русские родную землю почитают убогой: зеленая равнина, лес без конца, серые озера, серые реки. Изумруда в три тыщи верст до Урала не приметили по сю пору.

Ничего не хотелось. Упаси, Господи, от Персии, от Арарата с Казбеком, от Зеркального зала. Перед глазами встали каменные, без цвета, дичайшего вида скалы, крошево горной дороги. Сказка Персии всего лишь каменный муравейник. Европейские знаменитые города опять-таки – муравейники.

Двери дома распахнулись. Народ толпой, радостные приветствия: в России слуги – истиная родня. Причем не у всех и не всегда. Ивана Сергеевича окружили, повели в дом. Помогли снять дорожный казакин, обувь. Вместо походной – на ногах нечто уютное, домашнее. Принесли таз, теплую воду. С дороги умылся, утерся. Наконец-то вступил в залу. Он в зале, все в дверях.

– Подавать? – спросила радостная Степанида, смотрительница. Лет она зрелых, но красоты доброй, русской.

– В трактире подкрепился. Разве какого-либо взварцу…

А стол уже готов. Степанида само благорасположение.

– Слава Богу, что сыты! Да с дороги рюмка на радость заждавшемуся дому, всем нам грешным, самому себе в утешение.

– Утешу! – засмеялся Иван Сергеевич.

Слуги заулыбались. Выпил, закусил. Поклонился народу:

– Доброй ночи всем! Спасибо, Степанида, за угощение. И тебе, Антип, благодарен: довез целехонького по здешним ухабам.

Поднялся, выпил еще одну рюмочку.

– Водка у нас дома уж очень хороша.

– Все соскучились по вашему высокоблагородию, и дом, и домашние, – за всех ответила Степанида. – Иван Сергеевич, осетринки откушайте! Пров приготовлял, а уж он повар – только в сказке сказать.

Иван Сергеевич и осетринки отведал, и наконец все разошлись. Выждал еще мгновение, сел, налил третью рюмку.

– И впрямь ведь хороша! – Положил заливной осетрины. Ел с наслаждением. Рюмку выпил и сказал вслух:

– Дай-то Бог не есть плова до конца дней моих.

Последнее

Из-за стола – в кабинет, поздороваться с самим собою, а на столе «Северная пчела».

– Пятый номер. Четверток. 10 января 1829 года.

Полыхнуло в сердце. Мозги – каменные.

11 января Тень Аллаха на земле Фетх-Али-шах дал министру Грибоедову и всей миссии вторую аудиенцию.

Иван Сергеевич, почитая себя человеком практического направления, дурацких мозговых игр не затевал. Он – здесь. Ну а то, что прозошло там, с ним останется до последнего отпущенного ему часа. Однако ж…

Он видел жутко зримо: Зеркальный зал, чудовищная махина трона, где на золотом месте ворох золота и бьющие по глазам иссиня-белые, длиною до краев вселенной – лучи бриллиантов.

По обеим сторонам трона, как два золотых крыла – вельможи. Тот же золотой ворох в облаке изумительного сияния редчайших каменьев. Оба эти крыла не что иное как два клубка змей. Но вместо приплюснутых голов мертвоглазых – лики изощренного совершенства. Вот только все это лжевеликолепие – обезьяна. Совершенство облика создано не Словом Бога, но извержением страсти, и не творчеством, не помыслом – измышлением. Не свет, но магма подспудных подземелий, где вместо воздуха и дыма – пары яда.

Поэзия неосязаемо далеких эпох, где что ни строка, слово, буква, точка над буквой – тайна тьмы: сокровенное знание как прервать бесконечный полет света, вечной жизни, как пресечь хотя бы на миг торжество творения.

Все это ворохнулось в Иване Сергеевиче, и он увидел – стул!

Стул! Перед троном повелителя повелителей сидящий на стуле – статский советник – всего лишь! – Александр Сергеевич Грибоедов, представляющий императора России, а посему полномочный министр, но по своему месту у Бога и у людей – поэт.

Сидящий перед сидящим – ненависть всей Персии. Сидит сколько заблагорассудится ради того, чтоб явить могущество России.

Иван Сергеевич взял «Пчелу» в руки: под шапкой наименования слева: «Выходит по Вторникам, Четверткам и Субботам». Справа «Годовая цена за 156 нумеров в С.П. бурге 40 р., с пересылкою 50 р.».

Полторы строки отведены на «Отечественные воспоминания». 10 января 1697 года Петр I прибыл в Лондон. 10 января 1814 года одержана победа над французами при Линьи.

И снова полыхнуло. Кто нынче помнит, что Петр Великий бывал в Лондоне? Ничего толкового визит России не дал. Что произошло при Линьи? Что за генерал, побивший французов?

И о своем. Убийство Грибоедова, убийство миссии пока что на слуху, да не на виду.

Горе по Грибоедову, горе у Нины… Для графа Нессельроде ради покоя государства, ради выгоды государства – убийцы-персы защищали свою честь. Их гнев правый.

– Вот и я почитываю «Северную пчелу», ибо жив.

Иван Сергеевич уперся глазами в первую полосу. Читал, чувствуя омерзение к самому себе.

«Внутренние известия». Год тому назад происшедшее в Петербурге: «Назначенный 6-го числа сего месяца в день Богоявления Господня парад был отменен по причине сильного мороза».

А далее – Тифлис. Тут как тут. Новость месячной давности: «1-го декабря триста пятьдесят тысяч туманов 8-го курура Персидской контрибуции прибыли в Гергерский карантин в сопровождении двух рот 41-го Егерского полка».

Рубрику «Новости заграничныя» открывало сообщение из Парижа от 2 января по н. ст.: «Во время революции граф Сент-Олер в кровавом судилище явился порукою за герцога Ривиера, который, в знак благодарности, оставил ему в наследство свой крест Почетного легиона. Король утвердил сие завещание».

Зло подумалось: сколько чепухи обрушивает пресса на головы своих потребителей. Открыл искомое:

– Ах, вот оно! Твоя «нечепуха».

Корреспонденция.

Письмо к издателям «Северной пчелы».

Тебриз, 27 ноября 1828 г.

«Вы легко поверите, М.Г., что в стране, так сказать, пережившей срок своего существования, где утомленный однообразием взор встречает только скалистые хребты обнаженных гор, каменные пустыни, груды развалин, свидетельствующие о давно минувшем величии, – жалкое существование чужеземца едва ли не превышает границ человеческого терпения. Далеко от родины, в глуши Азии, одним словом, в пресловутой Персии, что находит он кроме климата, для него враждебного, смертельной скуки, лишения всех удобств и приятностей жизни, которыя привычка обратила для него в потребности! – Как затворники, живем мы здесь в плохих каморках, куда сквозь расписныя стекла проникает бледный луч денницы, и, сидя поджавши ноги на ковре ожидания, с жадностью ловим все звуки, порою залетающие сюда с Руси, и дружеское слово от милых сердцу».

– Краснобайство.

Да, Варну взяли. Победу русского оружия Тебриз праздновал, чувствуя себя причастным к великому делу русских. Озарял ночь фейерверками выдающимися… И как хлыст по спине: корреспонденция сочинялась 27–28 ноября. Жизни Грибоедова и миссии осталось три дня в ноябре, декабрь и январь без последних суток. Без полутора суток…

– 30 января багряно-черный день русской дипломатии.

Иван Сергеевич погасил лампу, погасил свечи в канделябрах, открыл окно, сел на стул, облокотясь на подоконник.

Пахло травой. Тьма, будто непроглядная толща воды.

– Соловей…

Мгновение тишины, и новая трель. Старательная, долгая. Иван Сергеевич улыбнулся:

– Обманщик!

Скворец пел под соловья. И снова тишина, пахнущая травой. Своя родная земля. И тут над ухом запело.

– Господи! Комар. Я – дома!

Сноски

1

Цифирь – тайнопись для дипломатической переписки.

Content

Владислав Бахревский
Выживший. Первый секретарь Грибоедова

Об авторе

Грибоедов у Рылеева

А был ли хозяин у русской цензуры?

Скучающий Чацкий

О Российской империи

Судьба

Сиделец Главной Гауптвахты

На замке, но с дивными ночами

Мальцов и Соболевский

Тайна сидения на гауптвахте

Воскресный день

На свободе

Стихи и проза

В коляске с правдолюбом

Торжок

Рескрипты императора

Царь и поэт

Кутилы и труженики

Когда оба начальника любимые

Отставки и назначения

Война с Персией

«Московский вестник» в 1827 году

Служба

Переговоры о переговорах

Переговоры

Война на испуг

Туркманчай

«Семь престолов»

Не имей сто друзей, имей одного родственника

Чиновный взлет Грибоедова

Инструкция самому себе

Без должности

Высочайшая воля

Полномочный министр и первый советник миссии перед дальней дорогой

Ужин у Грибоедова

Опасная дорога

Военный губернатор Тифлиса

Закавказская компания

Дела секретарей

Большой дом Прасковьи Ахвердовой

Неудача, одарившая счастьем

Могучие грозы

У Паскевича

Война и дипломатия

Свои

Обмен ратификациями

Перед свадьбой

Подарки к свадьбе

Борьба за доктора

Гаремный доктор

Хребты у нас высокие

Историческая победа

Венчание

Медовые дни

Бал

Цинандали

Вино. Стихи. Розы

Самые короткие дни в их жизни

В Тегеран

Победа князя Чавчавадзе

Арарат и другие святыни

Персидские приемы

Князь Чавчавадзе успел

На старом айване

Праздник во славу русских

Посольская жизнь в Тебризе

Самсон-хан

Лицом к лицу

Русский праздник в Тебризе

Благословение

Дела милосердия

О секретарях миссии

Вечер с Грибоедовым

Тегеран за окоемом

Сказка на глиняном замесе

Дни пребывания в Тегеране

День рождения Грибоедова

Награды и подарки

Непрошеный гость

Каково быть дипломатом

Гарем в посольстве

Частная аудиенция

«Мысль»

Паутина без пауков

О том, что выглядело суетой…

30 января. Утро

Передышка

О Мальцове

Ожидание, но чего?

Ночь и утро после всего, что было

Вторая ночь во дворце Зилли-султана

Жизнь без завтрашнего дня

Более добрые известия

Зеркальная зала Мальцова

Дорога к своим

Фирман шаха

И снова жизнь

Лжетайна

Исповедь Паскевичу

Как трудно быть русским

Большой молодец

Пирамида

«Для соображения»

И пятый сын – история

Все дороги вели в Тифлис

Аракс

О героях

Любимая «пчелка» русских читателей

Последнее

Сноски