Испытательный срок. Лучшая фантастика – 2025

© А.Т. Синицын, составление, 2024

© Коллектив авторов, 2024

© ООО «Издательство АСТ», 2025

* * *

Святослав Логинов

Муромцы

– Малой, квасу подай! Печь жаркая, спасу нет. Изнылся весь, до чего пить охота, а тебя где-то нечистая таскает, не дозовешься.

– На кипень бегал за водой, а то и квас затворять не на чем будет. У нас так: часом с квасом, а порой и с водой. А кадушка с квасом, вона, на лавке стоит. Мог бы и сам дотянуться.

– Я те покажу – сам! Мне с печи слезать не можно, я должен силу богатырскую копить.

Илюшка вздохнул и сказал согласно:

– Давай, копи. Только кто тебя завтра кормить будет? Мне на пахоту пора. Овес ко времени не посеешь – без киселя останешься.

– Ильяна сготовит и подаст. А ты, смотри, Сивку в работу не запрягай. Испортишь мне коня богатырского, я с тебя голову сниму.

– А на чем орать прикажешь? На сохатом?..

– Да хоть на медведях. Включи сметку мужицкую, а меня оставь в покое. – Ильяш повернулся на бок, укрылся для пущего тепла тулупом и захрапел.

* * *

На пахоту Илюшка взял запретного Сивку. Коняшка добрый, работы не боится, а от овсеца не прочь. Ранняя пахота по непросохшей земле – дело непростое, но именно так сеют овес – хоть в воду, но в пору. Когда ноги вязнут, а плужок норовит свернуться набок, по сторонам не поглядишь. Недаром пашню под овес некоторые предпочитают орать не плугом, а сошкой. Внимание привлек крик. Илюшка отер локтем пот со лба и прислушался, а заодно и присмотрелся. К нему, сидя охлюпкой на молодой лошадке, приближалась Ильяна.

– Идут! Идут! – кричала она.

Кто может идти в нашу глухомань? За последние шесть с лишним тысяч лет, то есть с самого сотворения мира, сюда не забредал ни единый коробейник.

– Кто они и что им надо? – спросил Илюшка.

– Бутсерманы идут, повоевать нас хотят!

– Они что, умом повредились? Весь свет знает, что на нас нападать не след. Деревня наша богатырская, кого угодно побить можем.

– Была богатырская, а стала заболотная.

– Скажешь тоже, – возразил Илюшка. – По всем царствам слух идет, как наш Илья у них витийствовал.

– Так это когда было.

– Вот с тех пор и боятся. А что болота у нас топкие, так это чтобы вражьи лазутчики к нам не шастали.

– Но как проползет хоть один гаденыш, он своим ханам и бекам донесет, что у нас от всего богатырства только имена остались. В какой семье мальчишечка ни родится, его тотчас Ильей называют.

– Девочек, порой, тоже, – подначил Илюшка.

– И девочек тоже, – согласилась Ильяна. – А толку никакого. Илюшек полно лукошко, только богатырей не видно. Разве что Илюнька у нас богатырь. Ему мамка жёванку сунет, так он ее мутузит, ажно страшно смотреть.

– Илюнька – это сила, тут против слова не скажешь, только когда он в возраст войдет? Если сказки не врут, то настоящий Илья Муромец тридцать лет на печи сиднем сидел. А в наше время Ильяш сколько с печки не слезает? – лет десять, чуть больше. Но силы могучей в нем не заметно.

– Зато гонору у него, что у петуха в курятнике. Требует, чтобы его просто Ильей называли, как старого Муромца. А попробуй сказать: Ильяш – так он разорется, может и кочерыжкой запустить.

– Откуда у него кочерыжка?

– Я же и даю. Я капусту в щи шинкую, а кочерыгу Ильяше отдаю, пусть погрызет. Ему нравится.

– Хоть что-то Ильяш делает в охотку. А ты заметила, враги на нас идут, а мы стоим и лясы точим.

– Когда еще они к нам доберутся… Их войско сейчас через Нежинскую топь гать стелет. Дня три проваландаются, а то и всю неделю.

– Что же, пусть трудятся, а то старая гать вся расселась, там только свой пройдет, да и то не каждый день, а лишь по будням. А я тем временем овес досею, а опосля мы с прочими Илюхами бутсерманов встречать примемся, чтобы впредь им неповадно было. Ну а ты куда скачешь?

– Я на деревне уже всех предупредила. Бабы и старухи хозяйство ухичивают: что прикопают, что в лес свезут. Девки и молодки стадо отгонят на дальние кулиги, куда дед Ильян телят не гонял. Будут там беречь от насильников не то животину, не то свои животики.

Илюшка усмехнулся понимающе.

– А я, – закончила Ильяна, – как телят на новом месте обустрою, к вам вернусь, бутсерманов в разум приводить.

– Это тебе зачем? Воевать не девичье дело.

– Имя обязывает, – объяснила Ильяна.

На том и порешили.

* * *

Воинство бутсерманов двигалось поперек Нежинской топи. Рядовые реферы шли своим ходом, ведя коней в поводу. Верхом ехал только Хавбек хан. Обученный конь осторожно переступал по непрочному настилу.

Топь сменилась гнилым мокрым лесом. Чахлые ольшины, высокая колючая трава, никуда не ведущие тропинки, протоптанные дикими кабанами, все в этом лесу говорило, что людям здесь не место. Ко всему привычные реферы шагали, смахивая с лиц налипавшую паутину. Кони, как и прежде, шли в поводу; верхом в таком буреломье не быстрей, а только опасней, того и гляди останешься без глаз.

Кроме самого бека, на коня взгромоздился лишь один воин, который резко выделялся среди низкорослых реферов. Он прибыл из далеких закатных земель, желая, по его словам, сразиться со сказочным муромским силачом, а вернее, сразить его в поединке. Звался иноземный рыцарь Варвар Форд, или, попросту, Вардворд. Долговязая фигура его была сплошь закована в стальные доспехи, а двуручный меч и боевое копье, сгибаясь, тащил измученный оруженосец.

– Не понимаю, как здесь может кто-то жить? – кривил губы Форд. – Тут некого завоевывать, некого побеждать. Такие места могут населять одни свиньи. Пару раз можно сходить на охоту – и все.

Из зарослей ракиты выскользнул лазутчик. Варвар Форд не мог понять, каким образом ханские лазутчики умудрялись пробираться сквозь густотень, где без топора и шагу не сделаешь. Обычные реферы в лазутчики не шли, они не любили мелколесье, предпочитая степи. Разведчиков поставлял лесной народ, название которого Вардворд не мог ни запомнить, ни выговорить. Что-то вроде гольд-кипперов. Впрочем, хватит с них и просто гольдов. А так народец полезный, если не давать ему слишком много воли.

Гольд воздел к небу руки, показывая, что впереди что-то есть.

Казалось бы, спешенные реферы продолжают двигаться, как шли до этого, но внимательный взгляд замечал, что воины подобрались и готовы броситься в бой. Один Варвар Форд продолжал ехать как ни в чем не бывало. Фигура его маячила над кустами и была видна издалека. Конечно, следовало бы спешиться и не привлекать внимание возможного противника, но кто после этого помог бы Форду влезть на коня? Довольно того, что его усаживали верхом, когда кончилась гать.

Ракитник заметно поредел. Здесь, на опушке, он был чуть не нацело вырезан для плетения корзин. Молоденькие березки, пытавшиеся выбежать на сухое, были сведены на веники. Стараниями человека лес кончился, дальше начинался огороженный выгон, покосы, а за ними – пашня, где еще так недавно труждался Илюшка.

На пригорке безо всякого порядка были разбросаны избы, все добротные, под тесовыми крышами. Далее вновь тянулись распаханные поля, обширный луг, ждущий косарей, и за ним – снова лес, но уже не гнилое неудобье, как внизу, а настоящая дубрава, так что, глядя на нее, отчаянно захотелось бросить щит, копье и предаться благородному искусству охоты.

Совсем далеко виднелась голая вершина холма. Неизвестно, находилось ли что на ней, но глазам то было недоступно. Во всяком случае, ничего похожего на крепость, хотя бы огражденную земляным валом, там не было.

«На холме замок поставлю каменный, – размышлял Вардворд, – донжон на четыре разряда, чтобы местность обозревать. Титул получу: маркграф Муромский. Кнехтов найму, пообещаю им дворянские усадьбы; земля тут, по всему судя, отличная, а местное мужичье пускай на меня работает. Вот только что делать с косоглазыми? Сегодня они воюют за меня, а потом начнут мешать. От таких союзников придется избавляться».

Вардворд встопорщил усы, скрытые под забралом. Что еще делать, когда не бутсерманы служат будущему маркграфу, а он поступил на службу Хавбеку? Покуда приходится ждать и терпеть.

По рядам неслышно прокатился приказ: «Дома не жечь!»

Оно и понятно, гнус зверски изгрыз бусерманские тела, и очень хотелось хотя бы ближайшую ночь провести под крышей, куда мошка не пробирается.

Единым движением пешие воины взлетели в седло, и конная лава устремилась к беззащитной деревне.

* * *

– Как можно туже натягивай, да смотри, чтобы не треснуло, а то я тебе так тресну, надолго запомнишь.

– У меня не треснет. Это полозья для саней, я каждую сам выпаривал и скобелем проходил. Такие лаги не трескаются.

– Ага. Дуги гнет, не парит, сломает – не тужит.

Полозья для недоделанных саней были намертво закреплены между стволами двух неохватных дубов. Плотно свитая конопляная веревка с палец толщиной служила тетивой небывалому луку. Натянуть это сооружение руками не было никакой возможности. Не управился и послушный Сивка. Тогда ему поручили вращать колесо, снятое с канатного двора. Илейка, даром что малой, водил коня под уздцы. Окончательную доводку натяга предполагалось делать вручную.

– В просак не суйся! – покрикивала на коновода Ильяна. – Не ровен час, сыграет тетива, будешь до самой деревни лететь, до мамкиного дома.

В мирное время Ильяну на канатный двор посылали, бечевки крутить. Уж она знает, что приключается, если человек в просак попадет.

Из чащи выбрался дядя Ильяк, деревенский кузнец. Сейчас кузня стояла потушенная, и кузнец плотничал. Скинул с плеча охапку оструганных заготовок для стрел, каждую с добрую оглоблю. Подошел к готовому стреломету, пощелкал пальцем по туго натянутой бечевке. Веревка не задрожала, никакого отклика не было, словно по кирпичной стене щелкал.

– Дельно, – сказал Ильяк.

– Дядя Ильяк, – спросил Илюха, – как у нас со снарядом для лука? Хватит на хороший бой?

– Деревяшек настругано довольно. Девчата в лесу на стрелы оперение клеят. Лучшее перо – сорочье, но и воронье неплохо. Теперь птахи не скоро от войны оправятся. А вот наконечников стальных успел наковать шиш да маленько.

– Ничего, такой жердиной даже без копьеца можно человека ухайдохать.

Ильяк вышел на самую опушку и, укрывшись за крайним деревом, из-под руки оглядел деревню и окрестные поля.

– Что ж они в кустах хоронятся?

– Где? – спросил Илюха, бывший у лучников за старшего.

– Вона, идол железный торчит, слепой не проморгает. Остальные прячутся, но если присмотреться, то и они обозначатся.

– Теперь вижу. Ладно, пусть стоят на здоровьичко. Может, у них от гнуса заговор особый имеется.

– А что, дотуда твой самострел достанет?

– Достать-то достанет, но прицела нормального не будет. Пусть ближе подойдут. Ильяна, постой тут малость, пригляди за гостями.

Долго приглядывать не пришлось. Косматые всадники выплеснулись из-под защиты кустов и понеслись к деревне. Железный рыцарь, опустив копье, потрусил за ними следом.

– Заронят огонь, – простонал Ильяк, – никого живым не выпущу.

Обошлось без огня. Всадники, спешившись, разбежались по избам, но вскоре появились вновь, ничем не обогатившись. Лишь двое, ухватив под мышки, волокли пленника.

– Это же Ильяш! – ахнула Ильяна. – Забыли парня!

– Я его упреждал! – крикнул Илюшка.

– Тихо! – зашипел Илюха. – Разоретесь, враги услышат. Накладывайте стрелу, пока они болванчиками стоят!

Сивку отпрягли, Илюшка, Ильян и Илейка в шесть рук принялись вращать колесо, до невозможности натягивая тетиву. Ильяна с малой кияночкой в руке полезла под самый арбалет, подбивать клин, чуть заметно приподнимающий стрелу. Ильяна, конечно, девушка, но глазки у нее вострые, никто лучше Ильянки прицелиться не умеет.

– Стреляй! – прозвучал приказ.

Илюха взмахнул кияной, с одного удара выбив запор в основании стрелы. Басово думкнула тетива, стрела словно исчезла со станка. Муромцы, крепко усвоившие требование тишины, беззвучным шепотом закричали: «Ура!»

* * *

– Кто таков? – вопросил Хавбек хан.

Толмач, приведенный беком, переложил вопрос на гавкающий собачий язык муромских жителей.

– Я Ильей зовусь. Муромец я.

– Это и есть знаменитый силач? – Вордвард оглушительно захохотал. – Да он на ногах не стоит!

Вордвард шагнул вперед и резко ткнул железным пальцем в обвисшее брюхо Ильяша. Тот всхрюкнул и повалился набок.

– И что нам с этим прославленным батыром делать? – протянул Хавбек.

– Я думаю, его следует повесить, – посоветовал Вордвард.

– Нет! – вскинулся Ильяш, порываясь встать.

– Обоснуй, – неясно кому повелел хан.

– Я Илья Муромец, потомок знаменитого богатыря, – заторопился Ильяш и даже приподняться сумел, встав на колени. – Мой прадед тридцать лет с печи не слезал, силушку копил, а ваши обормоты меня с лежанки сдернули, хотя я всего десять лет отбыл. Вели им меня на место вернуть, и тогда я через двадцать лет вам всем покажу, каково на богатыря наезжать!

Хавбек смеялся, тряся тугим брюхом, которое ничуть не уступало таковому же у Ильяша.

– Ты забавник, – молвил владыка, отсмеявшись. – Тебя можно было бы взять в шуты, если бы тебя ноги держали. А так с тобой возможно поступить двояко. Посему повелеваем: если то, что нам поведал пленник, правда, то он подлежит немедленной смерти. Если же это ложь, в чем мы не сомневаемся, то за обман величества обманщика следует казнить. Теперь послушаем, почему негодяя должно именно повесить, а не, скажем, обезглавить или утопить в болоте.

– Он толст и очень слаб, – объявил Форд Варвар. – У него тонкая шея, она не выдержит веса жирной туши. Когда его повесят, она вытянется, словно у гусака. Полагаю, это будет до невозможности смешно.

– А на чем вешать? В этой дикой деревне даже виселицы нет.

– На воротах.

– Я вижу, ты знаток. Займись. Получится, будешь моим палачом.

Будущий маркграф Муромский презрительно усмехнулся, благо что под опущенным забралом усмешку невозможно заметить, и наклонился, желая схватить Ильяша за шиворот, но с отвращением отшатнулся.

– Да он обделался! Воняет до невозможности!

– Вешай, вешай! – усмехнулся Хавбек.

Варвар Форд выпрямился во весь рост, повелительно крикнул:

– Веревку на ворота через перекладину!

Словно в ответ раздался глухой удар. Возникшая из ниоткуда великанская стрела, которую можно было бы принять за копье, если бы не густое оперение, пробила латы, не способные защитить владельца. Отточенный наконечник на целую пядь вышел со спины. Вордвард покачнулся и грянулся на землю всеми сочленениями.

– Кто стрелял? Откуда? – голос бека сорвался.

– Вернее всего, били с дальнего холма, – подсказал толмач. – Это Карачарова гора – логово Ильи Муромца.

– Кто может стрелять на такое расстояние, да еще прицельно?! К тому же это не стрела, а что-то несусветное. Она по руке разве что Джабраилу!

– На такое расстояние способен стрелять тот, кто может метать стрелы такой величины, – строго произнес толмач.

Старик в рабском колпаке, он стоял на самом виду, ничуть не боясь таинственного стрелка. Что может угрожать рабу? Иное дело – хан Хавбек. Прятаться здесь было некуда, телохранители стояли в растерянности, не понимая, на кого бросаться, и не догадываясь, что следует прикрыть господина своим телом. Зато ханский конь стоял спокойно. За ним и укрылся великий завоеватель.

– Стрелять с горы вражий богатырь может, но проломиться сквозь лес ему не так просто, – произнес придворный мудрец, сопровождавший Хавбека в походе. – Мы вполне можем уйти из-под обстрела.

– Повелитель, прикажи, мы прорвемся сквозь чащу и принесем тебе голову врага! – командир ближней сотни взлетел на коня, сабля прочертила над головой огненный след.

В следующее мгновение герой кувыркнулся на землю, просаженный новой стрелой.

– Отходим, – быстро приказал Хавбек хан.

Реферы бежали, как привыкли завлекать ложным бегством противника, готовые в любую минуту развернуться и обрушить на врага тучу стрел. Но никто за ними не гнался, лишь трое отставших, которым поручили повесить Ильяша, попали под выстрел. На этот раз стрела оказалась без стального наконечника и не пропорола человека насквозь, но удар был так силен, что рефер упал, захлебнувшись кровью, хлынувшею горлом. Двое других бросили бесчувственного Ильяша и припустили следом за товарищами. Кони их скакали далеко впереди.

* * *

Муромчане не сразу вышли из укрытия. Только когда Ильюнь с вершины дуба свистнул по-соловьиному, что, мол, набежники по взаправде ушли, стрелки оставили боевую позицию.

Ильяк первым делом подошел к поверженным врагам, сорвал железные наконечники со стрел, затем без всякого почтения к убитым, упершись в тела ногой, выдернул древко.

– Добренно, – ворчал он. – Серьезно ничто не сломалось, прочее можно поправить.

Ильяна подбежала к лежащему ниц Ильяшу и всплеснула руками:

– Батюшки-светы! Да он, никак, помер со страху. Теперь только и остается портки его чистить.

Илюха оглядел поле несостоявшейся битвы, покривил губы над телом брата и скомандовал голосом, не терпящем возражений:

– Парни, у кого луки охотничьи есть, айда к старой гати, проводим дорогих гостей до самой околицы.

Луки нашлись, почитай, у всех.

* * *

Новая, неустоявшаяся гать ходила ходуном под ногами спешащего войска. Гольды и реферы, ближние телохранители, придворные мудрецы и поэты, которых хан неведомо зачем таскал за собой, бежали так, будто войско было разбито в жесточайшем сражении.

Хавбек хан торопился в самой середине своего смешавшегося войска. Породистого скакуна, на котором он въезжал сюда, бек потерял, путаясь в мокром лесу. В голове мудрого повелителя оставалась единственная вечно повторяемая не мысль, а сказка, какие вечерами кыпчакские матери рассказывают своим малышам:

«Есть на далеком севере за непролазными болотами Муромская земля. Населяют ее карлики-земледельцы, не знающие оружия и войны, и великаны, которых зовут муромцами. Великаны ленивы и просто так не выходят из топких болот. Но когда чужаки вторгаются на Муромщину и начинают побивать землепашцев, один из великанов встает и начинает творить расправу. Лук в его руках, каким только молнии метать. Вместо меча или палицы в его деснице вырванный с корнем дуб. Спасения от бешеного гиганта нет».

Странно, в самой глупой и несбыточной сказке непременно найдется зерно истины. К несчастью, зерно обнаруживается всегда слишком поздно.

Хавбек потряс головой, возвращая мысли к насущным делам. Что случилось? Враг идет по пятам, почему же они остановились?

– Дороги нет, – меланхолично заметил стоящий впереди гольд.

Хавбек оттолкнул дикаря, так что тот, не удержавшись, ухнул с настила. Следующие воины каким-то образом пропустили хана, и даже мимо коней Хавбек ухитрялся протискиваться, ухватившись за луку седла. Наконец он увидел, что случилось на его пути. Гать, которую только что уложили в болото, исчезла. Несколько дней назад реферы укладывали здесь свежесрубленные стволы, скрепляли их поперечинами и шли по ним дальше. Бревна ложились на плывун, хлипкое сооружение раскачивалось и грозило разойтись под ногами, но все же почти три сотни всадников сумели перейти на ту сторону топи. Как добираться назад, да еще с добычей, Хавбека не слишком заботило. Главное, не впасть в раж, не порубить всех поселян, а уж там пленники настелют новую дорогу, понадежнее прежней.

Однако случилось неожиданное: глупая сказочка обернулась страшной правдой, и войску, так и не вступившему в битву, приходится отступать по раздолбанной дороге.

Оно бы и ничего, но теперь даже такой, негодной дороги не стало. Плывун, содранный и измятый, уже не скрывал густой болотной жижи, а ведь прежде гольд-кипперы, нацепив огромные плетенные из лозы мокроступы, переползали по плывуну на тот берег. Постройка уничтожила плывун, раскрыв липкую бездну, прятавшуюся под ним. А теперь бревна, уложенные на моховой ковер, пропали. Ничего чудесного в пропаже не было. Можно было наблюдать, как несколько совсем не великанского вида людей оттаскивают очередной ствол, зацепив его арканом, едва ли не тем самым, на котором не успели повесить пленника.

Спрашивается, как эти люди проникли на ту сторону? Получается, что у них есть еще один путь, которым пренебрегли воины Хавбека.

Первым в ряду его людей стоял рефер, одетый в доспех из распаренных кабаньих клыков. На голове – стальная мисюра, в руке круглый обшитый кожей щит, густо утыканный вражескими стрелами.

– Что смотришь? – крикнул Хавбек. – Воин должен не укрываться, а нападать. Стреляй!

– Бесполезно, – ответил воин. – Отсюда может бить всего один человек, который стоит самым первым, а у них прорва стрелков в сухих камышах скрывается. Попробуй раскрыться – мигом убьют. А пока они не стреляют, припас берегут.

– Стреляй, кому говорят! – завопил хан. – Ты что же, так и будешь любоваться, как они разрушают дорогу?

Рефер опустил щит и вскинул лук. Выстрелить он не успел, десяток тонких охотничьих стрел вонзились в лицо, а боевой срезень ударил в горло, разом прекратив мучения. Ни одна стрела не прошла мимо, недаром говорят, что лесной охотник, выследив куницу, бьет ее из лука в глаз.

Расталкивая реферов, Хавбек поспешил назад. Уйти с поганого болота, где сгинет без следа любое войско, найти обходные пути, которыми пробрались муромчане. И вообще, не до края же земного круга тянутся топи. Нужно скорей вырваться из ловушки и больше никогда, никогда!..

– Дорогу! Дорогу! – крик прервал размышления полководца. Навстречу Хавбеку двигалась группа реферов, тащивших на плечах перемазанный илом древесный ствол. Никто и не подумал остановиться и встать перед владыкой на колени.

– Дорогу! – Впереди шагал командир второй сотни. Он расчищал путь для несущих бревно. И он же единственный узнал бека.

– Что здесь происходит?

– Гать, где мы недавно проходили, разобрана. В зарослях – вражеские лучники. Назад пути нет. Мы снимаем там настил и будем переносить его вперед, где ближе конец топи.

– Там тоже лучники!

– Это война!

Не обращая больше внимания на Хавбека, сотник двинулся вперед.

– По камышам – навесом! – командовал он. – Выкурить мерзавцев!

Нечистая сила, что же происходит? Навесом стреляют во время штурма городков и крепостей, чтобы поразить тех, кто прячется за частоколом или земляными валами. А тут – сухой прошлогодний камыш – и вдруг – стрельба навесом. Надо же такое придумать!

– Дорогу! Дорогу!

Ну вот, еще одну слегу тащат, перемазанные, как твари преисподние, лезут прямо на него, безо всякого почтения.

Хавбек пихнул первого носильщика, но в ответ последовал такой толчок, что хан не удержался на скользкой лесине и съехал в ждущую болотную густотень.

– А! Помогите!

Реферы с грузом прошлепали мимо, словно не им кричал господин. Так бегут по тропке муравьи: в одну сторону нагруженные соломинками, в другую – порожние. И никому нет дела до гибнущего владыки.

Ладони соскользнули с мокрого бревна, за которое не удалось зацепиться.

– Эй, кто там? Спасите!..

Грязная вода лезет в рот. На бревенчатом настиле полно народу, но у каждого свои заботы, никому нет дела, что гибнет повелитель. Повелитель – это тот, кто ведет войско к победе, а когда он бежит, не приняв боя, никто пальцем не пошевелит, чтобы выручить неудачника. Скорее уж сами реферы удавят бывшего повелителя. Повесят на воротах, чтобы полюбоваться, как вытянется его шея.

Темная вода сомкнулась, несколько пузырей всплыло на поверхность.

* * *

Боевой лук вооруженного всадника куда сильнее охотничьего лука, с каким ходят на белку, малую птицу и тому подобную живность. К тому же серьезных стрелков среди реферов куда больше, чем муромцев.

Реферы стояли на самом виду, то и дело кто-то из них падал в трясину и уже не появлялся на свет, но боевые стрелы, выпущенные наугад, летели и порой находили невидимую цель. Взмахнув руками, поймал грудью стрелу и упал навзничь Ильюн, тонко вскрикнула Ильяна, которой вражеский выстрел просадил плечо.

Илюшка ухватил раненую в охапку, потащил прочь от обстрела.

– Дура! Говорил тебе: не дело девке воевать…

– Ничо! Я троих набежников с тропы сшибла. А рана на живом заживет.

– Отходим! – протяжно крикнул кузнец Ильяк. – Кончайте геройствовать, лишних голов ни у кого нет.

– Так ведь уйдут недруги! – негодовал кто-то. – Вон их еще сколько на тропе топчется. Неужто позволим им уйти?

– Пусть бегут! – рявкнул Ильяк. – Пусть по всем землям разносят старую новость, что не оскудела наша земля богатырями и на всякого супостата найдется у нас свой Илья Муромец.

Елена Щетинина

Сырость, валежник, песок и – пряности

20 июня 15 г. от Возвышения (нов. стиль) / 1914 г. (ст. стиль), вечер

ОЛЬГА

В гримерке Императорского театра было, как обычно, сыро. На мутных стеклах, выходящих на Новый Невский, застыли потеки испарины. Черная плесень за ночь вкрадчиво отвоевала себе еще вершок инкрустированных перламутром дубовых панелей. Штукатурка в углу начала отслаиваться и висела сизыми крыльями мотылька, мягко колыхаясь на сквозняке.

«А как давно исчезли мотыльки?» – вяло подумала Ольга. Она зажала шпильки губами и укладывала волосы в высокую, на вид причудливую, но на деле очень простую прическу. Как, впрочем, и всё в театре – на вид причудливо, а на деле картон, тряпки, папье-маше и бронзовая краска. И черная плесень – выжидающе наблюдающая за всеми.

Ольга силилась вспомнить – когда же, когда исчезли мотыльки? – но ей никак это не удавалось. Мысль вяло скользила по закоулкам памяти, пытаясь выцепить их – большекрылых, с мягким брюшком, испускающих белесо-серую пыльцу, – но никак не могла уловить. Мотыльки исчезли в прошлом, оставив лишь легкий отпечаток в ее памяти – неверный и зыбкий настолько, что было проще поверить, что их никогда не существовало. Во всяком случае – при ней.

Мысль уперлась в тупик. Нужно было вернуться к реальности.

К записке, что лежала на туалетном столике. Записке, возникшей на нем сегодня, между восемью и десятью часами вечера, пока Ольга пела Эльмиру в «Дочери речного царя» Завадского.

Она бы выкинула ее, как выкидывала десятки, сотни подобных от назойливых поклонников, каким-то образом нашедших подход к костюмерше или работнику сцены, доставивших тайком эти записки прямо к ней в гримерку. Но то была гербовая бумага.

Бумага с вензелем Матери-Императрицы.

«Сегодня вам назначена встреча с Распутиным. Будьте послушны и делайте все, что он укажет. Помните – от этого зависит судьба Империи».

Ольга скривилась. Судьба Империи, как же! Она прекрасно понимала, о чем идет речь, – о половой силе Распутина ходили легенды, и, честно говоря, на ее месте мечтала бы оказаться пара десяток хористок. Может быть, и разом.

Но ей это было неинтересно. Распутин не мог дать ей ни голоса диапазоном больше, ни черт лица точенее и тоньше, ни возраста на десять лет меньше. Все, что ей было бы нужно, все, чем она хотела быть, все, чего она бы не могла получить иным путем, он не мог ей дать.

Вот только, вероятно, мог отобрать все остальное.

Ольга поднесла письмо к глазам и еще раз внимательно вчиталась. От бумаги пахло прелой землей, словно она пролежала в каком-то глубоком и темном подвале, но не было ни плесневых пятен, ни сырых разводов. Странно, зачем отдельно указывать на необходимость выполнения требований Распутина? А, ну да, ну да… Она вздохнула и поправила прическу. Извращения. Разумеется.

Ольга видела Распутина не раз – он присутствовал на каждом представлении, где были Мать-Императрица и вице-императорская семья. У него была отдельная ложа – крайняя слева, всегда прикрытая тяжелой портьерой, даже во время спектаклей. Лишь иногда, бросив беглый взгляд, Ольга могла различить бледное, какое-то белесое лицо и черную бороду. Потом, во время аплодисментов, Распутин придвигался к свету, казалось, даже розовел – и громко хлопал огромными мужицкими ладонями, при этом быстро и цепко шаря взглядом по залу.

Странно, но ни разу этот взгляд не останавливался на Ольге. Почему же записка адресована именно ей?

Или же… Она быстро опустила листок на столик. Может быть, это ошибка? Чужая записка? Кто-то перепутал? Или специально подкинул ей? Глупая шутка? Или подстава, жестокий розыгрыш от конкурента по сцене? Тогда кто? Софья Ильина? Или…

– Госпожа Рокотова. – Дверь приоткрылась. – Экипаж ждет.

Не ошибка. Не шутка. Не розыгрыш.

* * *

Через полчаса юркий, шустрый камердинер встретил ее, пряча глаза, и быстро повел по каким-то темным, запутанным коридорам. Сырость затуманила золотую лепнину, тяжелые портьеры набрякли и тяжело просели, паркет разбух от воды и вздыбился. Камердинер скользил по нему аккуратно и гладко, словно огромная улитка. – Ольга даже опустила глаза посмотреть, не тянется ли за ним склизкий след.

У огромных резных дверей дальней залы камердинер резко остановился, дернулся в поклоне, как переломанная пополам марионетка, – и быстро исчез.

Ольга вздохнула. Ей не хотелось делать того, чего от нее ожидали, – но еще более не хотелось возвращаться в мрак и морок старого театра. В липкое постоянство и однообразие репетиций, прогонов, представлений, в пот бального класса, в оцепеневший тлен костюмерной – и даже в зрительный зал, окутанный удушливыми ароматами духов, звоном колец и вееров во время аплодисментов, в его жадный шепот и назойливое ерзанье – ей тоже не хотелось возвращаться.

Пусть хоть так – но что-то другое.

«Что-то будет», – стукнуло у нее в голове.

«Палец у меня зудит, / Что-то злое к нам спешит», – старая привычка во всем искать цитату из классики услужливо подкинула цитату из кюхельбекеровского перевода «Макбета».

Ольга вздохнула, взялась за теплую, вытертую сотнями чужих ладоней и почему-то покрытую свежими царапинами ручку – и потянула на себя тяжелую дверь.

* * *

Зала была окутана терпким, густым паром. В неподвижном воздухе стояли ароматы можжевельника, липы, полыни – и еще десятка трав, смешиваясь, неуловимо перетекая друг в друга, заполоняя нос и рот, щекоча горло и глаза. Ольга закашлялась – ей не хватало кислорода, голова начинала идти кругом с непривычки – и сделала несколько шагов вперед.

Мимо, как рыбки, скользнули две девицы – а может, то и действительно были рыбки? – серебристые, гибкие, обнаженные. Они что-то пробулькали, захихикав, – то ли Ольге, то ли про Ольгу, – и растворились в клубах пара.

Ольга замерла.

В зале повисла тишина.

Клац. Клац. Клац.

Тихое постукивание-поклацывание просочилось сквозь клубы банного пара. Словно призывало ее.

Ольга сделала шаг вперед. Потом еще. И еще.

Пар стал истончаться, расступаться, отступать. Откуда-то потянуло сквозняком – наверное, девицы выскользнули из залы, – и белые клубы сначала подернулись сизым, а потом затрепетали, медленно растворяясь.

В центре залы стояла белая ванна. Рядом – небольшой столик с тарелкой каких-то – не разглядеть – фруктов.

Черная борода. Черные, напомаженные, разделенные ниточкой пробора длинные и даже в этой импровизированной бане неряшливые волосы. Белое тело. Странно белое, рыхлое и безволосое. Глаза закрыты, голова запрокинута.

Длинный желтый ноготь – почти что коготь – или не почти что? – мерно постукивал по белому бортику ванны.

Ольга молчала, не двигаясь дальше. Она не совсем понимала, что ей нужно делать – и чего от нее ждут. Никто никогда не рассказывал ей, как проходили аудиенции Распутина. Ее взгляд скользнул по блюду, в котором, как ей показалось издалека, лежали какие-то диковинные фрукты. Это оказались морковь, репа и хрен. Покрытые землей и песком, они выглядели чужеродно в этом золотом и мраморном зале, превращенном в гигантскую баню. В ботве моркови ошпаренно извивался алый червяк.

Клацанье прекратилось.

Ноготь замер, не коснувшись ванны.

Распутин понял, что она пришла.

Голова поднялась. Глаза открылись. В Ольгу вперился черный пронзительный взгляд.

– Мне было… письмо, – хрипло сказала она. Голос предательски сел и со стороны мог показаться неуверенным. Она прокашлялась и повторила более четко: – Мне было…

Распутин медленно встал в ванне во весь свой немалый рост. Вода бежала по его белой плоти, клочья пены сползали вниз, к уду, откуда-то из ванны поднялся тяжелый земляной дух. Распутин покачнулся – и еще медленнее, словно его что-то держало за ноги, словно он пустил корни, которые не давали ему двигаться, – перенес на пол сначала одну ногу, потом другую.

Ольга молчала. Ничего она не сказала и когда великий старец оказался прямо перед ней.

От Распутина пахло дымом, сырой землей, прелой репой. В нечесаных волосах и всклокоченной бороде торчали веточки и зеленые травинки. Она смотрела ему прямо в лицо, а он – куда-то сквозь нее, словно скользя взглядом не по ее лицу, шее, груди, а по рту, деснам, горлу, пищеводу, желудку.

– Годно, – прогудел он.

А потом резко, не медля ни секунды, словно кусок железной руды, притянутый магнитом, он впился в губы Ольги.

Шершавый и сухой язык раздвинул их, потом толкнулся в зубы, еще и еще, еще и еще, настойчиво и упорно. Ольга задохнулась от неожиданности, сцепила челюсти, напряглась – отвращение стянулось внутри в тугой комок, – но язык Распутина продолжал толкаться в ее зубы: зло, яростно, остервенело. Он напрягался и деревенел, и казалось, еще чуть – и проломит Ольгины резцы, выбьет клыки и ворвется внутрь, невыразимо длинный, дойдет до желудка и пробьет ее насквозь.

И Ольга сдалась. Она расслабила челюсти, разомкнула зубы – и язык Распутина задергался, полез глубже, все такой же сухой и твердый, словно старая ветка, – и казалось, даже коснулся, царапнув, ее горла.

И затем что-то скользнуло с этого языка в Ольгу. Что-то маленькое, неуловимое, юркое – на мгновение ей даже почудилось, что живое, – скользнуло в нее, оставив во рту привкус можжевельника и мяты. Она вздрогнула, напряглась – но могучие ладони обхватили ее предплечья, цепкие пальцы впились в кожу и плоть стальной хваткой – и она не могла даже пошевелиться.

А потом Распутин так же резко, как и все делал до этого, отступил.

– Годно, – снова прогудел он – и опустился в ванну.

Затем запрокинул голову и закрыл глаза.

Аудиенция закончилась.

* * *

– Он… со всеми так? – спросила Ольга в спину камердинеру, когда они снова пробирались – теми же? – темными и сырыми коридорами дворца.

Камердинер не ответил, даже не мотнул головой или не дернул рукой – никак не выказал того, что вообще расслышал вопрос Ольги.

На пороге она повернулась к нему.

– Он со всеми так? – повторила она с нажимом.

Камердинер поднял голову. В складках полупрозрачных век на нее тупо взглянули сизые, с точечкой белесого зрачка, глаза. Из уголков сочилась черная слизь. Камердинер приоткрыл тонкие, жесткие рыбьи губы – в темном провале рта вместо языка извивался жирный розовый червь.

– Помните – от этого зависит судьба Империи, – пришли слова то ли из гниющего нутра камердинера, то ли из пульсирующего и сжимающегося кольцами тельца червя.

«ЗИГФРИД»

В подворотне, обычно сырой и гнилостной, было сухо и пахло раскаленным песком.

– Почему не вы сами? – шепнул Зигфрид, настороженно оглядываясь по сторонам.

Тень у стены колыхнулась, обдала его жаром и проскрежетала:

– Нас легко вычислить. Вода кипит. Исходит дымом, а не паром. Не приблизиться.

– А кто-то из… ваших людей?

Улыбка вспыхнула в полутьме подворотни и быстро погасла.

– Вы – наш человек. Не так ли?

Зигфрид скривился. Не то чтобы он был человеком этих, скорее он просто был против тех.

– Допустим.

– Вы против тех, – вкрадчиво прошелестела тень.

Зигфрид вздрогнул. Неужели эти действительно умеют читать мысли?

– Да. – Он нервно пошевелил оставшимися пальцами левой руки в кармане плаща. Никогда не собирай бомбу, если не имеешь хотя бы минимального химического образования. Ему повезло, что он услышал шипение и увидел тонкий дымок – и поэтому отшвырнул ее от себя, не дожидаясь, когда экипаж санкт-петербургского генерал-губернатора приблизится. Бомба разорвалась в вершке от ладони – оторвав Зигфриду указательный и средний пальцы, сбив с ног мелкого воришку, в ту секунду лезущего под мантилью какой-то дамочки, погнав в их сторону истошно засвистевших городовых. Тогда Зигфрид ушел дальними закоулками, долго плутая в дырах санкт-петербургских домов, неделю не появляясь на явочной квартире – а когда пришел, увидел лишь заколоченную дверь. Он остался один от их и так небольшой компании заговорщиков. И теперь должен был сделать все сам. Во имя лучшего для Империи – даже если нынешняя Империя не будет существовать.

– Но другие не выходили на вас, – так же вкрадчиво добавила тень.

Зигфрид покачал головой – с сожалением ли?

– Откуда вы знаете? – в тон тени вдруг добавил он. – Вдруг я двойной агент? А то и тройной?

– Вы не пахнете этими и другими, – жарко дохнула тень.

– Хотите сказать, что я буду пахнуть вами? – Он почему-то тянул этот бессмысленный разговор, пинг-понг ничего не значащими словами… чтобы что? чтобы дать возможность тени, от которой пахло раскаленным песком, обожженной глиной, обугленными костями, отказаться от него? Сделать шаг назад, потому что он сам не мог уже сделать этот шаг?

Тень зашелестела – Зигфрид так и не понял, был ли это ответ «да» или просто издевательский смех, а потом замерла.

Мимо проехала двуколка. Зигфрид вжался спиной в камни стены – те были непривычно горячи, словно стенки тандыра. Чувствуют ли этот жар обитатели домов? Догадываются ли, что за разговор происходит в аршине от них? Понимают ли, что сейчас решается судьба государства? Зигфрид понимал – и ему было безумно страшно. И еще страшнее – признаться в этом страхе тому, кто стоял перед ним. Или тому, что стояло.

– Вы пахнете мясом, – сказала тень. Зигфриду вдруг показалось, что мелькнул длинный острый язычок и быстро облизнул тонкие губы – но разве у этих есть языки? И губы? Только тряпки и тьма под ними.

– А еще вы много курите, – добавила тень. – Плохой табак. Крепкий и сорный. Скручиваете сами, неправильно. Бумага горит.

– И что? – не понял Зигфрид.

– Наш запах затеряется.

– Ваш? Я не понимаю… я думал, что вы просто мне дадите…

– Возьмите. – В руки ему сунули шкатулку. Небольшая, три на три вершка и два в высоту, – но ее раскаленный металл ошпарил ладони, и Зигфрид охнул, едва не выронив дар. Дар ли?

– Не советуем, – сказала тень. – Будьте с ней аккуратны.

– Я могу ее открывать? – уточнил он. Пальцы жгло, словно в шкатулке пылал небольшой костер.

– Попробуйте, – слова прошелестели, удаляясь.

* * *

20/21 июня 15 г. от Возвышения (нов. стиль) / 1914 г. (ст. стиль), ночь

ОЛЬГА

Ночью Ольге снился лес.

Черный, густой, искореженный – он окружал ее со всех сторон. Где-то там, в его глубине – она почему-то точно это знала, – была деревня. Когда-то была деревня. Но лес пришел в нее. Он пророс через ее печи и клети, амбары и подполы, опутал кустарником ее плетни, завалинки и колодцы. Избы до сих пор там, полувросшие в землю, как гигантские черепа, оставшиеся без тел.

Из леса на Ольгу кто-то смотрел.

Длинное гибкое черное тело застыло в неподвижности среди кряжистых стволов. Ветвистые рога переплетались с расщеперенными, как скрюченные пальцы, ветвями.

Тот, кто смотрел на Ольгу, знал, кто она. А вон она не знала – кто он.

Когда она подумала об этом, то вдруг ощутила во рту привкус сырой земли.

«ЗИГФРИД»

В шкатулке, стоявшей под кроватью, что-то копошилось.

Зигфрид прислушался. На мгновение в голове мелькнула мысль: отказаться. Отказаться, пойти на попятную, уничтожить ее… Но перед глазами возникла сизая тень в подворотне, и загривок опалило горячее дыхание: нельзя. Эти знают. Эти помнят. Эти отомстят.

Да и потом, когда эта минутная слабость схлынет, он же первым начнет корить себя за то, что поддался ей! За то, что не сделал то единственное, что оправдывало бы его существование. То, ради чего его жизнь имела бы смысл. Не уничтожил тех, кто уничтожает страну.

Из-под кровати потянуло паленым. Шкатулка прожгла сырой паркет.

* * *

21 июня 15 г. от Возвышения (нов. стиль) / 1914 г. (ст. стиль), утро

ОЛЬГА

Что-то произошло там, в банной зале Распутина, – Ольга уже четко понимала: то был не просто извращенный поцелуй, трансформировавшийся в ее уставшем сознании во что-то странное. Это и было странное. Но что именно – Ольга не могла постичь.

Она перебирала в памяти все то, что слышала о Распутине.

Странный мужик, пришедший из сибирских лесов. Черной тенью проникший в императорский дворец. Ставший близким другом вице-императорской семьи – и кто знает, может быть, и наперсником Матери-Императрицы? О последней говорили шепотом и с недоверием – разве могут быть у Матери-Императрицы любимчики? Разве не одинаковы ее чувства ко всем ее подданным? О том, какие это чувства, не было единства мнений. Кто-то утверждал, что Мать-Императрица любит всех подданных, как своих малых неразумных детей. Кто-то – что она равнодушна к ним, но болеет душой за силу и крепость Российской империи. Кто-то считал, что Мать-Императрица проста и наивна, а вся беда в государстве – от ее нерадивых слуг, чиновников и генералов, и если избавиться от них, если окружить Мать-Императрицу другими, честными людьми, то и в стране все пойдет по-другому: эти заговорщики собирались по подвалам, мансардам и явочным квартирам, организовывали тайные общества, придумывали себе псевдонимы, совершали теракты – но все равно были слабы и разрозненны. Иногда кто-то провозглашал – как правило, в центре площади или оживленной улицы, – что ему было видение, что его глаза открылись: это Мать-Императрица зло во плоти, но его речь быстро вбивалась ему же в глотку ударом увесистого кулака городового, и больше безумца никто никогда не видел.

Ольга попыталась понять, что же она думает о Матери-Императрице, – и поняла, что ничего. Та просто есть – как данность и неизбежность, и думать о ней не надо, как не думаем мы о воздухе, воде и небе. Это было сказано в ее голове вкрадчивым шепотом, спорить с которым у Ольги не оказалось ни сил, ни желания.

А когда она снова подумала о Распутине, на зубах у нее заскрипела земля.

«ЗИГФРИД»

Зигфрид курил у заднего вход в Императорский театр – курил жадно, нервно, пряча папироску в ладонях. Сухой дым драл глотку, едко щекотал ноздри, а сама папиросная бумага казалась липкой и прогорклой.

– Алексей Зимин? – спросили за спиной.

Зигфрид резко обернулся, отшвырнув сигарету и напрягая ладонь, готовясь ребром рубануть по шее шпика или городового, а потом бежать – туда, через забор, а потом по крыше, и дальше, к нагромождению ящиков. Старая привычка, вбитая годами жизни подпольщиком-бомбистом: сразу изучай место, куда пришел. Ищи пути отступления. Думай, как бежать.

Но перед ним стоял какой-то мелкий хлыщ – очкастый, с зализанными на лысину редкими светлыми волосами. Расшитый позолотой мундир был ему великоват – и подплечники топорщились, выдавали сутулость хлыща.

– Алексей Зимин? – раздраженно повторил тот.

– Я Зигфрид, – хрипло сказал Зигфрид.

Очкастый презрительно скривился.

– Простите, я не очень запоминаю ваши молодежные клички. Тем более что пригласительный выписывается на имя и фамилию. Держите. И чтобы в последний раз. У нас хорошая публика, чтобы всякая шваль туда ходила.

В покрытые волдырями ожогов ладони Зигфрида лег плотный прямоугольник расписанного вензелями картона.

– Девок не щупать, – сказал очкастый.

– Что? – не понял Зигфрид.

– Парней тоже. У каждого и каждой есть покровитель. Проблем не оберетесь.

– Да я… я не…

– Не пол не харкать, в бархат не сморкаться, – очкастый смотрел на Зигфрида, наклонив голову набок, как злобноватая птичка.

Зигфрид скрипнул зубами и молча кивнул. О том, что ему нужно прийти сюда и получить что-то, он узнал из очередной рассыпавшейся пеплом записки. Что сказали – или написали – очкастому, он не знал. Но кажется, тот считал, что это просто еще одна проходка для какого-то нищего театрала. Проходка, оплаченная кем-то сверху. Идиот. Если Зигфрид верно понял, к чему ведет эта стратегия, очкастому не стоит сегодня быть в театре.

– Чтобы никаких проблем. А то вышвырну. И денег вашему… папочке не верну. Господи, кто только позарился… – Очкастый развернулся и ушел демонстративно вальяжной походкой.

Зигфрид, трясясь от злости, начал внимательно рассматривать билет. Тонким, витиеватым почерком было выведено: «Алексею Зимину, первому…» Кому – третьему, он так и не смог разобрать.

Зигфрид дернул головой, потер ладонью лоб, сложил билет вдвое, засунул его в карман и снова закурил.

Отступать уже некуда – почти некуда. Он согласился. Он пришел на встречу с тенью, от которой исходил жар. Он мог этого не делать – не ответить на простую записку, которую кто-то подбросил ему в щель под дверью. Едва он прочел ее, как она вспыхнула и рассеялась пеплом в его руках, оставив в памяти лишь время, место и последнюю фразу: «Знайте – от этого зависит судьба Империи». Буквы напоминали арабскую вязь и извивались в его воспоминаниях.

ОЛЬГА

Земля. Песок. Трава. Валежник. Темное и тугое сворачивалось в ней и вокруг нее. И вокруг Империи. И в Империи.

* * *

21 июня 15 г. от Возвышения (нов. стиль) / 1914 г. (ст. стиль), вечер

«ЗИГФРИД»

Шкатулка каленым железом жгла плечо, даже будучи обернута в плотную ткань. Зигфрид старался держать лицо, но, кажется, не очень удачно, потому что лакей на входе в партер, проверяя пригласительный, спросил:

– Больно? – и кивнул на руку Зигфрида в лангетке, висящую на перевязи.

В этот момент Зигфрид позволил себе скривиться по-настоящему.

– Очень, – искренне просипел он.

– Кость сместилась, – кивнул лакей. – У меня неделю как-то болело.

Он вернул Зигфриду билет и жестом попросил следующего гостя. Зигфрида вдруг словно холодной водой окатило: это не просто лакей. Тот бы не вел себя так запанибрата, тот бы молчал, кивал и пропускал. Может быть, даже и не заглядывая в билеты вообще.

Он сделал несколько шагов на негнущихся, ватных ногах и оглянулся. Фрак на спине лакея дыбился вдоль позвоночника, а тщательно напомаженные волосы и накрахмаленный воротничок не могли скрыть серые тени жабр.

Зигфрид задохнулся от ужаса – он стоял в шаге от одного из тех. Неверное слово, неловкий жест – и все могло бы пойти прахом. Достаточно вызвать подозрение, чтобы его проверили, ощупали, обыскали – и обнаружили бы шкатулку, завернутую в платок, пристроенную на сгибе согнутой, якобы сломанной, висевшей на перевязи руки. Лишь приподнять фрак, накинутый на плечи Зигфрида, – и они обнаружат, что он засланец.

Бомбист.

Тот, кто собирается сегодня устроить в оперном театре террористический акт.

ОЛЬГА

Ольгу тошнило. Она стояла, опершись руками о туалетный столик, и раскачивалась из стороны в сторону. К горлу подкатывала желчь. О том, чтобы сегодня петь, и речи быть не могло. Казалось, что стоит лишь разомкнуть губы – как из нее хлынет кислая слюна.

– Осталось пять минут, на сцену, – приоткрылась дверь.

Ольга помотала головой.

– Госпожа Рокотова! – прошипели со злобой. – Не вздумайте нас позорить!

– Я не могу, – просипела она сквозь стиснутые зубы. – Меня мутит. Я не могу. Пусть выйдет Софья.

– Софьи нет! Она сказалась больной – и ее нет!

– Я тоже больна! – Слова выталкивались вместе с пеной. – Пошлите за Софьей.

– Не вздумайте! – Цепкие пальцы схватили ее локоть, шипение брызнуло слюной над ухом. – Там Мать-Императрица! Там вице-императорская семья! Не вздумайте! От этого зависит…

– …судьба Империи, – прохрипела она.

«ЗИГФРИД»

Опера никак не начиналась. Зрители уже начали взволнованно переговариваться и покашливать. Зигфрид снова почувствовал, как по всему телу выступает испарина. Что происходит? Он выдал себя? Ему организуют ловушку? Все пропало?

Ужас проскользил по позвоночнику и толкнулся в мочевой пузырь.

– Извините! – Зигфрид вскочил со своего места в третьем ряду, наклонившись к соседу. – Простите. Я… я сейчас.

Сосед, тучный, потный, растекающийся по креслу, поморщился и подобрал ноги. Да, по этикету он должен был встать – но, кажется, его туша застряла между подлокотниками. А может быть, он не желал проявлять уважение к Зигфриду.

Но тому было плевать на такие мелочи. Подгоняемый пульсацией мочевого пузыря, он поспешно пробирался к выходу. Рука в лангетке торчала, как оружие, а шкатулка, казалось, пылает осколком адского пламени. Но ад пуст, все здесь – или как там было у Шекспира?

– Я… я на минутку, – сказал он одному из тех, прикидывавшихся лакеем.

Тот приоткрыл мутный глаз, моргнул, растянул тонкие губы в ухмылке.

– Налево, потом направо, третья дверь.

– Спасибо…

* * *

Разумеется, он заблудился. Налево, потом направо – чего же проще? Но то ли он повернул слишком рано, то ли, наоборот, слишком поздно – но там, где он оказался, не было третьей двери. А лишь одна. Одна-единственная.

Конечно, он открыл ее. И даже сделал несколько поспешных шагов, опасаясь, что забудет путь обратно. А потом, заметив краем глаза что-то странное, поднял голову.

Бесконечный коридор уходил вдаль. Его конца не было видно, он терялся где-то в темноте в… десятке саженей? А может быть, в версте? Тьма в его конце клубилась и пульсировала, чавкала и причмокивала – но Зигфрид не смотрел на нее.

Его взгляд был прикован к потолку.

Яйца. Тысячи, сотни тысяч влажных, белесых яиц, висящих над потолком на ниточках слизи, длинными шеренгами уходили во тьму. И тьма… опекала их?

Под тонкой полупрозрачной мягкой пленочкой скорлупы потягивались и переворачивались скрюченные твари: Зигфрид видел их перепончатые лапы, расщеперенные плавники, рыбьи хвосты и крабьи клешни. Они ждали момента рождения – когда смогут выйти и…

Виски пронзила пульсирующая боль. Пол ушел из-под ног, и Зигфрид рухнул на колени, сворачиваясь в комочек – как позволяла сложная конструкция из руки и лангетки.

В голове колотилось, билось и толкалось – словно что-то пыталось прорваться к нему из-за тонкой, но очень прочной ткани.

Зигфрид закрыл глаза – и позволил ткани лопнуть.

* * *

Ему пять лет. Он гуляет с бонной по набережной Невы. У него в руке зажат леденец – петушок на палочке. Бонна смеется и показывает рукой на чаек, которые реют высоко в небе. Он тоже смеется – чаек так много, и они так забавно мельтешат. А потом чайки начинают кричать. Они кричат все громче и громче, их резкие вопли словно ввинчиваются в голову через уши – и он закрывает уши руками, уронив леденец на мостовую. Чайки собираются в стаю, сжимаясь в огромный птичий ком, – и прохожие останавливаются, чтобы посмотреть, что же происходит с птицами. Кто-то смеется, какая-то женщина зовет городового – зачем, не для того же, чтобы арестовать чаек? – кто-то – какие-то гимназисты – передразнивают птиц, пытаясь перекричать их своими визгливыми воплями.

В плотном, надрывно орущем черно-белом коме уже не разобрать отдельных птиц, словно это какое-то причудливое, странное существо, которое…

…мысль обрывается, когда из воды в воздух взметается что-то серое, длинное, тонкое – и одним махом разбивает ком чаек, будто хрупкую вазу. Крик прерывается. Наступает тишина. Тельца птиц с тихим плеском падают в свинцовые волны Невы.

Серое, длинное, тонкое так же быстро утягивается назад, вслед за трупами птиц.

* * *

Они пришли в Санкт-Петербург из тяжелых, пропитанных тоской и тленом вод Невы. Они вползли в Зимний дворец, оставляя на паркете слизь и чешую. Они сели на трон и расположились в зале приемов.

Наваждение, гипноз сползали с Зигфрида как старая кожа. Он вспомнил слишком много. Так много, что воспоминания, как те чайки, сбились в плотный ком. Слишком плотный, чтобы рассудок Зигфрида мог его постичь.

ОЛЬГА

Ольга не могла оторвать взгляда от ложи Распутина. Оттуда, из полутьмы за портьерой, ее сверлили черные глаза на мертвенно-бледном лице. Казалось, что невидимые крючья подцепили ее веки и тянут туда, в зал, не давая моргнуть, не позволяя отвернуться.

Он пела часть дуэта и должна была – обязана! – смотреть на партнера, но не могла.

Распутин знал, что с ней происходило. А она нет. Происходило – с ней, а знал – он. Потому что это он что-то впустил в нее тем вечером. Что-то, что жгло ее, мучило, терзало. То была не обычная аудиенция, а нечто иное – какой-то точный и изощренный расчет с его стороны. Что-то, о чем он погудел тогда «Годно». Она пригодилась ему для чего-то – но чего?

И еще одно, что билось в ее виски жутким вопросом – после того, как свершится то, для чего она сгодилась, – останется ли она в живых?

«ЗИГФРИД»

Зигфрид вошел в зал твердым шагом. Он словно очнулся ото сна – и то, что раньше казалось зыбким, странным, теперь приобрело четкость и ясность. Лакеем прикидывался не Древний и даже не их законный отпрыск – а порочное порождение, плод связи Древнего и человека: слизистая кожа, на которой висел парадный фрак, когтистые перепончатые пальцы, выгнутые назад, покрытые чешуей ноги.

Ублюдок заметил взгляд Зигфрида и осклабился:

– Нашли уборную?

– Разумеется, – был ему ответ.

* * *

Морок продолжал сползать с него, обнажая кости и мышцы воспоминаний.

* * *

Паника. Хаос. Истеричные телеграммы в другие страны – из которых в свою очередь шли свои телеграммы, не менее истеричные. Разломанный на части гигантскими клешнями на глазах у сотен стоящих на берегу пароход с беженцами – куда они собирались бежать? где предполагали найти убежище?

Священники всех конфессий пытались увещевать незваных гостей – но как могли наместники бога на земле противостоять тем, кто сами – плотью и кровью, властью и намерениями – являлись богами?

А потом что-то произошло. Пришло смирение. Упокоение. Мысль о том, что это и есть естественный порядок вещей. Что так и до́лжно быть. Да, неидеально, даже не утопично – но разве жизнь вообще идеальна и утопична?

Под пятой гипноза Древних была раздавлена воля людей к лучшей жизни.

* * *

А потом появились другие Боги. Из песков Азии восстали Древние Пустынь – эти, – а из сибирской тайги вышли Древние Лесов – другие. Но они проснулись слишком поздно: передел Российской империи закончился, так и не начавшись. Древние Глубин засели в ее сердце, милостиво кинув остальные объедки – иссушенные жаром пустыни и тонущие в ядовитых болотах чащи. Не нужные Матери-Императрице территории – слишком жаркие, слишком заразные, слишком чужие и чуждые. И младшие Древние – наверное, так их теперь стали называть, – приняли это, проглотили оскорбление и сделали вид, что довольствовались этим малым.

Сделали вид.

Но на деле – теперь Зигфрид понимал это, понимал так ясно и четко! – все это время искали способ, чтобы нанести удар в самое сердце тех.

И кажется, он и стал этим оружием.

* * *

Зигфрид окинул взглядом партер, пробежался по ложам – люди чередовались с ублюдками Древних Глубин и иногда – с самими Древними. Фраки и чешуя, духи и слизь, плавники, клешни, жабры…

А потом Зигфрид увидел Мать-Императрицу. Ее студенистое тело, пульсируя, раскинулось вдоль перестроенной под нее ложи. Несколько щупалец свисали в партер, касаясь макушек зрителей. Вода стекала с нее, пропитывая сыростью бархат и старое, благородное дерево. Мать-Императрица что-то жрала – что-то, что дергалось, извивалось и даже, кажется, просило отпустить.

А еще там, рядом с ней, была вице-императорская семья.

Они были еще живы. Возможно, даже все эти годы они понимали, что происходит, – и, как и все, будучи под гипнозом, смирялись со своей участью. Понимали ли они, осознавали ли, что все они – и вице-император, и вице-императрица, и их дети – насажены, как перчаточные куклы, на длинные, гибкие серые щупальца твари, которая именовала себя – или так ее стали именовать преданные подданные – Матерью-Императрицей? Одно из щупалец дернулось и сократилось – вице-император наклонился и помахал подданным. Изо рта у него потекла ниточка сукровицы. Глаза закатились в агонии.

* * *

Зигфрид медленно, шатаясь, сгибаясь под грузом воспоминаний и открывшейся ему правды, отстегнул повязку лангетки. Даже шкатулка, казалось, уже не так жгла – настоящий огонь пылал где-то в его нутре, выжигая страх и опасения, переплавляя их в отчаяние и решимость.

Фрак начал сползать с плеча, открывая тайник, но это уже было неважно. Счет шел на минуты, никто бы из слуг Древних не успел добежать до него, прежде чем… Прежде чем что? Настала пора узнать.

И тогда Зигфрид – Алексей Зимин – щелкнул замками шкатулки.

ОЛЬГА

Это было ми второй октавы, когда Ольга вдруг поперхнулась. Оркестр остановился. Она попыталась начать с этой же фразы – но поперхнулась опять. Затем – с фразы раньше – оркестр попытался подстроиться под нее, и ему это удалось, но она снова поперхнулась.

Слова застряли в горле, словно сухие крошки. Она стала царапать пальцами кожу, чтобы вытолкнуть их, чтобы сделать хоть что-то, лишь бы вернуть голос: сейчас она была бы готова даже разорвать себе горло – но этого не потребовалось. Рот вдруг наполнился теплым и густым, отдающим металлическим привкусом.

И она выхаркнула пригоршню крови прямо на скобленые доски старой сцены. В алых потеках она увидела сухие листья.

«ЗИГФРИД»

Крышка откинулась моментально – и на мгновение Алексею показалось, что из нее сейчас выскочит старая, потертая голова уродливого клоуна на пружинке. Но ничего не выскакивало. Ничто не поднималось клубами, не вырывалось пламенем, не истекало пламенем – словно то, что там стремилось наружу все эти дни, вдруг затихло. Успокоилось. Умерло.

На сцене за спиной Алексея что-то происходило. Голос певицы сорвался, и она никак не могла снова начать – кашляла и хрипела. Оркестр неуверенно перескакивал с одной ноты на другую, словно пытаясь уловить мельчайший намек и понять, откуда вступать. Публика начала роптать. Раздался слабый свист – впрочем, пока еще никем не поддержанный.

Мать-Императрица заколыхалась – кажется, ей тоже не понравилась задержка на сцене. А может быть, просто общее волнение в зале? Понимала ли она музыку? Могла ли она вообще слышать?

Кажется, его мысли выдали себя. Мать-Императрица повернула к нему свою огромную лобастую голову. Единственный глаз вперился в него.

Алексей замер. Он стоял с открытой шкатулкой – а взгляд твари ощупывал его, утягивая в черный провал своего зрачка. А потом глаз подернулся мутной пленкой – и Мать-Императрица отвернулась.

Только сейчас Алексей осознал, что у него из носа идет кровь.

ОЛЬГА

Ольга отступила к кулисам и схватилась за тонкую тканевую перемычку. Кашель больше не рвался из горла – но внутри ее, где-то под сердцем, ослепительными вспышками боли что-то ворочалось и продиралось наружу. Она опустила глаза – корсет бугрился и опадал, словно что-то острое и твердое тыкалось в него.

«ЗИГФРИД»

Что-то защекотало пальцы. Алексей опустил взгляд. Через бортики шкатулки неловко, неуклюже переваливались и спрыгивали на красный ковер дорожки маленькие фигурки. Сбитые из плотного песка человечки выстраивались в квадрат, деловито перебегая из шеренги в шеренгу. Это было бы мило и даже забавно – если бы от них не шел испепеляющий жар. От которого воздух шел волнами, а пот вскипал на коже.

Ублюдок Древних увидел их первым. Глаза выпучились, жабры, вырвавшись из-под воротничка, расщеперились, кожа пошла буграми – он бы перекинулся прямо сейчас, если бы рядом была емкость с водой. Но пока он мог лишь хватать разъехавшимся от уха до уха ртом воздух и едва слышно шипеть:

– Преда-а-а-атель… Раб тварей пус-с-с-стынь…

– Они тоже Боги, – так же тихо ответил Алексей. – И они тоже хотят править.

И вздрогнул, услышав эти свои слова. Вместе с мороком, наведенным Водными Древними, с него сползло и собственное, взлелеянное своими же руками заблуждение: Боги Пустынь не хотят освободить Российскую империю от Матери-Императрицы и ее ублюдков – они собираются править сами.

И он вспомнил лихорадочные телеграммы, которые летели из Самарканда, Ташкента и Ашхабада, – из песков восстали мертвецы, обернутые в саваны, и наложили длань свою на саманные дома, и выжгли непокорных, и покорили выживших. Туман и реки остановили шествие этих Богов – как остановили его тайга и болота тех – Богов Лесов.

Но они оказались слишком хитры. Они готовились. Они ждали.

И дождались его – наивного дурака, с дырами в гипнозе, идеалиста-бомбиста, который хотел… чего? Наверное, счастья для народа. А может быть, какого-то дела для своих неспокойных рук.

Которыми и принес, только что принес, неизбежные смерть и ужас.

Алексей упал на колени в тщетной попытке собрать мелких големов, вернуть их в шкатулку, остановить то, что могло сейчас произойти, – то, что должно было сейчас произойти, – по его вине, при его участии.

Но стоило ему лишь коснуться одного из человечков, как тот дернулся – и по шершавому тельцу пробежала волна. А потом произошло странное.

Все песчинки – весь миллиард, из которого состояла ожившая фигурка – вдруг шевельнулись и… оттолкнулись друг от друга? раздвинулись? – и между ними, до этого плотно слепленными и сжатыми в твердый, почти что каменный ком, появились просветы – и словно маленький взрыв родился в нутре песчаного человечка. Взрыв, который сделал «пух!» и погас, – но человечек дернулся и в одно мгновение вырос в сотню раз. Огромная ступня, размером с Алексея, поднялась – и опустилась на ублюдка. Брызнула кровь – и «пух!», «пух!», «пух!» многократным эхом раскатилось вокруг.

Алексей закрыл глаза.

ОЛЬГА

Ольга закрыла глаза, ослепленная болью. То, что рвалось из нее, никак не могло пробить дорогу, остервенело тычась во все стороны, вспарывая ей кишки, перемалывая нутро в кашу. Она уже давно не пела – сорвав голос в последнем крике, она отступила к кулисам и непослушными пальцами пыталась на ощупь если не расшнуровать, то разорвать корсет.

И в тот момент, как она нащупала шов и стала его раздирать, боль накрыла ее последней, невиданной доселе вспышкой. Ветки – березовые, липовые, – дуб и валежник вдруг возникли перед ее лицом, словно эта боль отшвырнула ее в лесную чащу.

И краем угасающего сознания Ольга поняла – те ветки были из нее.

«ЗИГФРИД» – АЛЕКСЕЙ

«Пух! Пух!» – уже растворилось в воплях истошного ужаса, наводнившего театр. Люди и ублюдки метались по залу, пытаясь спрятаться от песчаных великанов, которые давили и топтали, перемалывая в кашу плоть и кости. От их касаний вскипали и исходили паром Древние, обугливались в спекшиеся комки люди.

Краем уха Алексей уловил далекое гудение и обернулся на звук. В дальней ложе бледным, длинным, как земляной червь, возвышался нечесаный чернобородый мужик. Еще утром Алексей признал бы в нем Распутина – но теперь видел иное: еще одного ублюдка Древних, засланца Лесов. Пристроившегося здесь, пригревшегося в самом сердце Глубинных. Но зачем?

И Алексей понял – затем же, зачем и он сам пришел сюда, в этот театр, принес эту проклятую, наполненную смертью и страхом шкатулку.

Тот-кого-звали-Распутиным смотрел на Алексея, словно не было вокруг воплей ужаса и боли, хруста костей и плеска крови. В этом пристальном взгляде земляно-черных глаз было лишь одно – вопрос: «Почему именно сейчас?»

И то, что же означал этот вопрос, Алексей понял через минуту.

Когда со стороны сцены раздался оглушительный треск, когда лопнули светильники и в щепки разлетелись кресла, когда упали продранные портьеры – от того, что словно кто-то метнул со сцены в зрительный зал лесную чащу.

Обернувшись, Алексей успел увидеть, как тело женщины – он узнал ее, это была актриса, – разрывается миллионом стволов, веток и веточек.

* * *

Утро встретило руины того, что было когда-то Императорским театром, нежным рассветом. Лучи солнца золотили кремово-розовое небо. Шпиль Петропавловской крепости сиял надеждой на будущее.

Алексей захрипел, шевельнул распухшим языком, глухо застонал. Он был в сознании всю ночь. Он видел и слышал, как умирали остальные. Как мучился в агонии Распутин – обратившиеся в валежник ветки, убившие Мать-Императрицу, пытались втянуться в тело того, кто породил их, кто заронил то семя, из которого они выросли. Как задыхались зажатые сотнями пудов мокрого, слипшегося песка остальные – люди и нелюди.

Тогда, со сцены, острые, как пики, ветви ринулись к Матери-Императрице, вспарывая тела тех, кто выжил под пятами песчаных гигантов, раздирая в клочья самих гигантов. В хаосе и панике, в какофонии криков и воплей, они вспороли брюхо монструозной медузе – и бочки слизи и жижи выплеснулись из него, затопив зал. Сырость смешалась с песком, зацементировав его, превратив в тяжелый, удушающий камень.

И запечатав всех, кто был, в огромную смертельную ловушку.

Кто-то умер сразу, когда его череп был раздавлен этой массой, как спелый орех.

Кто-то умирал долго и мучительно, задыхаясь и истекая кровью.

Кто-то был еще жив – как Алексей, погребенный по нижнюю челюсть, недвижимый и полубезумный, но все еще дышащий.

Слышащий.

Обоняющий.

Видящий.

Слышащий рокот, идущий сверху, с неба.

Обоняющий запах диковинных пряностей, не знакомых ему доселе.

И видящий, видящий, видящий…

Как сверху, с огромных цеппелинов, неподвижно зависших над градом на Неве – Санкт-Петербург ли это теперь? не дадут ли ему новое имя? – спускаются Иные Древние.

Со связками черепов на мощных шеях.

С пучками скальпов на поясах набедренных повязок.

Многорукие и многоглавые. Длинноязыкие и острозубые.

Они пришли, когда местные Древние не смогли договориться и пожрали самих себя.

Они всегда приходят в это время.

Облако пряностей окутало Алексея.

Шпиль Петропавловской крепости погас.

Владимир Слабинский

Любовь побеждает все

Amor vincit omnia – любовь побеждает все!

Велите ж мне в огонь: пойду как на обед…

А.С. Грибоедов, «Горе от ума»

Медитируя на огонь или воду, человек соприкасается с вечностью. Как врач отмечу, что это не только благотворно сказывается на ментальном здоровье, но и продлевает жизнь. Поэтому в Санкт-Петербурге, где я живу, квартиры с каминами и квартиры с видом на воду стоят значительно дороже. Но что любопытно: сами по себе вода и огонь – это непримиримые противоположности, существующие по принципу «либо-либо». Совмещение этих первоэлементов редчайшее, хотя и встречающееся в природе явление – например, саламандра.

Однако за окном моего рабочего кабинета не было текущей реки, так как была зима со всеми вытекающими из этого факта последствиями, да и камина, признаться, в кабинете тоже не было. Отсутствие камина было следствием вредности одного пожарного инспектора… Впрочем, не о нем речь.

Итак, вот уже четверть часа я стоял у окна и с детским восторгом наблюдал за тем, как Индрик-зверь убирает на площади снег, и поневоле раз за разом повторял про себя:

Почему Индрик-зверь всем зверям отец?

Ходит он по подземелью,

Прочищает ручьи и проточины:

Куда зверь пройдет – тута ключ кипит…

Все-таки это было гениальное решение властей – привлечь к борьбе со снежной стихией самого Владыку вод – Индрик-зверя! Импортозамещение. Не все же им деньги из страны вывозить, можно и отечественный бестиарий поддержать.

Мои наблюдения прервал визит пациента. Он записался заранее и пришел вовремя. Перспективный молодой чиновник Модест Михайлович Иванов уже обращался ко мне, и я не преминул напомнить ему об этом.

– Как здоровье вашей уважаемой супруги?

– Все хорошо, спасибо! Ирина передает вам поклон и слова благодарности. Доктор, однажды вы уже спасли нашу семью, поэтому я и пришел сегодня.

Я самодовольно (и теша себя иллюзией, что незаметно для пациента) усмехнулся, вспоминая очень непростой случай лечения аллергии в контексте семейной терапии. Кроме того, по сравнению с прошлой встречей молодой человек вел себя совсем по-другому. Он научился вежливости – отметил я с некоторым удовольствием. Все-таки медицинская наука творит чудеса!

– Что вас привело?

– Даже не знаю, с чего начать… Это очень странное стечение обстоятельств… Доктор, только на вас уповаю и молю о спасении!

– Прошу вас успокоиться и рассказать все подробно, – произнес я врачебным голосом и соответствующе посмотрел на молодого человека.

Под влиянием моего врачебного голоса и врачебного взгляда, как это всегда бывает, пациент успокоился и начал рассказ.

Примерно полгода назад резидент русской разведки в Лондоне (имя в этом случае неважно) сообщил, что англичане с целью борьбы с хаосом на улицах города разработали и внедрили в кратчайшие сроки техническую новинку – светофор.

Мыслимое ли дело! За один только год на дорогах Лондона погибло 1102 человека и еще 1334 получили ранения! Тут поневоле доверишься любому новшеству, даже если ты консервативный англичанин. Первый экземпляр светофора был установлен у здания британского парламента и представлял собой переделанный железнодорожный семафор – две семафорные стрелки: поднятые горизонтально означали сигнал «стоп», а опущенные под углом в 45 градусов – движение с осторожностью. В темное время суток использовался магический фонарь, с помощью которого подавались соответственно сигналы красного и зеленого цветов. Ну и англичане не были бы собой, если бы рядом со светофором не разместили полисмена. Он был призван устрашать и дисциплинировать как участников дорожного движения, так и живущего в светофоре демона. Именно демон и управлял огнями и семафорными стрелками.

– Согласитесь, доктор, это гениально: в одном приборе использовать механику и магию, только англичане могли такое придумать! Великая нация! – восторженно воскликнул Модест Михайлович.

Мне столь демонстративное англофильство претило, но перебивать рассказ было нецелесообразно, поэтому я только невнятно хмыкнул и пожал плечами.

Донесение разведки попало на самый верх, и было принято решение в кратчайшие сроки закупить партию светофоров. Поскольку дело было на контроле на самом верху, – Модест закатил глаза вверх, показывая, насколько высок уровень контролирующей инстанции, – то молниеносно был выделен очень хороший бюджет и подписаны все соответствующие бумаги. Благодаря протекции ответственным за проект (и что важнее – за бюджет проекта) был назначен он – Модест Иванов. Это был по-настоящему звездный час молодого перспективного чиновника!

– История интересная, но я-то чем могу помочь? Я – обычный врач, не инженер, не шпион…

– Доктор, так ведь он сошел с ума! – в отчаянии заламывая руки, вскричал молодой человек.

– Кто сошел с ума? Расскажите все в подробностях. Немедленно!

– Мы уже оплатили контракт на поставку первой партии светофоров, когда случилось непоправимое – англичане запретили их использование. Неожиданно для всех на прошлой неделе светофор взорвался, погибли люди – полицейский и несколько участников дорожного движения. Британские спецслужбы характеризуют произошедшее как суицид вследствие умопомешательства и по привычке пытаются найти «русский след». Мол, это мы свели живущего в светофоре демона с ума и довели его до самоубийства.

– На каком основании диагностировано сумасшествие?

– Свидетели видели, что перед взрывом цвета светофора начали меняться хаотично и бессистемно.

– Какие у англичан есть факты, свидетельствующие о русском следе?

– Традиционное британское «хайли лайкли»… К тому же они уже получили все деньги по контракту – было условие стопроцентной предоплаты. Доктор, да я даже не разговаривал с этим демоном, а попал как кур в ощип! С одной стороны, в России мне грозит срок за заключение контракта на поставку светофоров (опасных и запрещенных) и, тем самым, умышленное причинение финансового ущерба государству, а возможно, даже замысел теракта. По нынешним временам за такое одной Сибирью не отделаешься. С другой стороны, я ведь и убежать в Лондон не могу, поскольку англичане внесли меня в санкционный список и возбудили уголовное дело! Доктор, помочь мне можете только вы. Только вы способны разобраться в причинах произошедшего и спасти этот контракт. Цена вашей помощи не имеет значения! – Иванов положил на стол незаполненный, но подписанный банковский чек.

Признаюсь, что последний жест произвел на меня впечатление, и я согласился взяться за данный случай. Не то чтобы… Но согласитесь, счета за аренду кабинета приходят каждый месяц, и поэтому грех отказываться от столь щедрого предложения. В конце-то концов, великий Парацельс настаивал, что любое излечение есть чудо, а любой врач – волшебник. Утешив себя данной мыслью, я отпустил Модеста Иванова домой, предварительно выписав ему рецепт:

Rp.: Tincturae Valerianae 25 ml

Da.

Signa: По 25 капель 2 раза в день

Настоящий врач никогда не отпустит пациента без выписанного рецепта, на этом стояла, стоит и будет стоять наша медицинская гильдия.

Оставшись в кабинете один, я без промедления приступил к решению загадки. Вначале нужно установить, какое конкретно магическое существо англичане поместили в прибор. С книжной полки я взял книгу, без наличия которой трудно представить врачебный кабинет, – Парацельс, «Книга о нимфах, сильфах, пигмеях, саламандрах, гигантах и прочих духах» 1566 года издания. В этой книге Филипп Ауреол Теофраст Бомбаст фон Гогенгейм (таким было настоящее имя Парацельса) описал теорию, обобщающую знания древних в непротиворечивой модели мироздания. Он утверждал, что вызывающие душевные заболевания демоны – это природные существа, находящиеся посредине между плотью и духом, они способны питаться, разговаривать, спать и размножаться и даже испытывать подобно людям стресс. При этом, подобно духам, они обладали магической силой. Открытия Парацельса сделали возможным прогресс не только в медицине, но и в ряде других наук. Собственно, техническая магия – это не что иное, как использование демонической силы на благо человечества. Такой подход дает результат, невозможный для симпатической или контагиозной магии. Однако есть и минусы: для удержания демонов на рабочем месте, например внутри светофора, применяют особые достаточно жесткие заклинания. Собственно, эти заклинания и могли быть причиной стресса элементалей.

Для удобства научного анализа и в практических целях Парацельс разделил всех демонов на группы в соответствии с четырьмя первоэлементами. Одна из этих групп – это интересующие нас элементали огня, или саламандры.

В отличие от людей элементали не имеют бессмертной души, и каждый их вид сотворен только из одного первоэлемента. Благодаря особенности их природы элементали действуют на более высокой частоте колебаний, чем люди. Умирая, элементали вновь растворяются в той стихии, из которой были созданы. Например, элементаль воды ундина, умирая, превращается в воду. Про это очень поэтично во всех красках рассказал Ганс Христиан Андерсен в сказке «Русалочка». Получается, что в данной логике саламандра, умирая, должна превратиться в огонь.

Стоп! Я почувствовал волнение охотника, увидевшего первый след зверя. Неужели взрыв в Лондоне обусловлен смертью саламандры?

В принципе, логично, если для применения в первом светофоре была привезена саламандра. Еще Плиний-старший описывал их как ящериц с чешуйчатой кожей около тридцати сантиметров длиной, что соответствует размеру фонарей светофора. Леонардо да Винчи писал, что саламандры питаются огнем и без них невозможно высечь искру даже с помощью спички или огнива.

Я уже было почувствовал предощущение триумфа, но дальше последовали неувязочки…

Так, Модест Иванов рассказал, что в темноте светофор самостоятельно зажигался и горел красным либо зеленым огнем… А вот этого быть не могло, поскольку саламандра горит красным и только красным пламенем! Да и со взрывом как-то сомнительно выходит. Как там в классическом стихотворении Константина Бальмонта:

Разожги костер златистый,

Саламандру брось в него, —

Меркнет вдруг восторг огнистый,

Зверь живет, в костре – мертво.

Умирая в форме пламени, саламандра не исчезает, а оборачивается ящерицей, при этом огонь гаснет… совсем гаснет… Получается, что у англичан в светофоре была не саламандра? Тогда кто или что там было?

От разочарования я почувствовал упадок сил и решил сварить себе кофе. Признаюсь, что в обычные дни по вечерам я предпочитаю черный крупнолистовой цейлонский чай, однако иногда, в экстренных ситуациях, пью кофе. Сейчас была именно та ситуация, когда чашечка крепчайшего эспрессо просто необходима для продолжения размышлений.

Да, да! Именно эспрессо, а не капучино, как рекомендуют в новомодных ресторациях. Только черный, жгучий, крепкий эспрессо стимулирует мозговую деятельность должным образом. Это я – Александр Стефанович Любарский – утверждаю как врач, более четверти века проживший в восточных колониях.

Взяв в руку чашечку эспрессо и блюдце с канноли – вафельной хрустящей трубочкой с начинкой из сыра рикотты, пропитанной сиропом со вкусом ванили, – я подошел к окну.

Зимой темнеет быстро. Уже зажглись желтые фонари, в свете которых Индрик-зверь продолжал свою борьбу со снегом к удовольствию романтически настроенных парочек.

Что-то в этой милоте меня смущало…

Конечно же фонари! А точнее, те, благодаря кому они зажигаются каждый вечер! Модест сказал, что англичане посадили в светофор демона. К своему стыду, я подумал, что демон – это элементаль огня, и ошибся… А что, если англичане, подобно нам, русским, в магическом фонаре использовали другого демона – джинна?

…Мы сотворили человека из сухой звонкой глины, полученной из видоизмененной грязи. А еще раньше Мы сотворили джиннов из палящего пламени.

Коран, 15:26-27

Любой мальчишка, хоть немного знакомый с арабскими сказками, скажет, что существует четыре вида джиннов: ифрит, гуль, марид и сила. В современных технических устройствах, в частности в фонарях, используются последние. Они настолько слабее остальных, что даже не умеют менять свой облик. В данном случае слабость – это плюс безопасность и меньшие затраты магической энергии, необходимой для удержания джинна в замкнутом пространстве. При этом в момент смерти любого джинна высвобождается огромное количество тепловой энергии. Другими словами, умирая, джинны взрываются!

Ну, хорошо, допустим, я установил природу демона, управляющего светофором, и это джинн. Тогда получается, что в джиннах заложена программа самоуничтожения в случае потери разума. Этакая страховка от Создателя… Вы когда-нибудь слышали о сумасшедшем джинне? Я – нет. И Парацельс с таким случаем не сталкивался. Никому в голову не могло прийти вместо использования джинна сводить его с ума. Скорее всего, печальный результат был получен случайно и конструктор светофора не знает, как именно он получил этот результат. Теперь понятно, почему англичане пошли на полный запрет использования светофоров. Программа самоуничтожения – это очень серьезно и по-настоящему опасно.

Теперь настал черед главных вопросов, отчего джинн сошел с ума и как это предотвратить в светофорах, которые будут установлены в России.

Я оделся и решительно направился к входной двери. Пришло время познакомиться с джиннами-фонарщиками поближе.

* * *

На следующий день Модест Иванов вновь посетил мой кабинет. Видя его крайнее волнение, я не стал затягивать прелюдию, и как только был сварен кофе (а утром это был, конечно же, капучино с великолепной шапкой вкуснейшей пенки, ложечкой (одной!) сахара и щепоткой корицы), мы сели в кресла, и я рассказал о результатах своих умственных штудий.

– Нужно отметить, что работа врача отчасти похожа на работу сыщика. Не случайно прототипом знаменитого Шерлока Холмса был врач. Болезни, а уж тем более ментальные расстройства, всегда имеют обоснованную причину. Возьмем, к примеру, городской фонарь.

– Доктор, пользуясь случаем, хочу задать давно интересующий меня вопрос: почему городские фонари светят желтым светом? – перебил меня собеседник.

– Джиннами управляет хозяин их настоящего дома – драгоценного алмаза. Все джинны-фонарщики происходят из знаменитого алмаза «Шах», который был передан персидским шахом Николаю I в компенсацию за убийство Грибоедова. «Шах» – безукоризненно чистый диамант массой 88,7 карата, форма – вытянутый природный кристалл-октаэдр, напоминает скошенную ромбическую призму. Камень имеет желтовато-бурый оттенок; что важно – он не огранен, а лишь отполирован.

– Желтый свет фонарей предопределен цветом алмаза?

– Это главная причина, однако есть и любопытные следствия… Помните строки Ахматовой: «Широк и желт вечерний свет»? Так вот, в желтом свете видимость снижается примерно на пятнадцать процентов, однако значительно повышается качество видимого изображения, и, как следствие, у людей и джиннов возникает романтическое, любовное настроение.

– Доктор, так светофор взорвался из-за неразделенной любви? Сюжет, достойный великого Шекспира! – вновь перебил меня молодой человек.

Я, уже не скрывая того, недовольно поморщился. Все-таки характер у Модеста Михайловича оставлял желать лучшего. Как можно постоянно перебивать врача!

– Все-таки позвольте мне договорить! Еще божественный врач Эмпедокл уверял, что джиннами (в отличие от людей имеющими более сложную мотивацию) управляют филия (любовь) и фобия (страх). Британская империя – это классическая колониальная империя, базирующаяся на страхе перед вышестоящим: колонизатором, судьей, лордом. По-другому британцы управлять не умеют. Вот и в нашем случае конструктор светофора руководствовался девизом Nutrisco et extingo короля Франциска I, на гербе которого была изображена саламандра. При этом он перепутал джинна с саламандрой (для колонизатора туземцы все на одно лицо!) и принудил его делать очень трудную работу – самостоятельно выбирать цвет зажигаемого огня. А для джинна любой выбор – это колоссальная ответственность! Ответственность, порождающая чудовищный страх наказания, усиленный страхом от нахождения рядом полицейского. Таким образом, сложилась идеальная патогенная ситуация. Неудивительно, что джинн, не продержавшись и месяца, сошел с ума и покончил с собой… – С чувством полного достоинства я откинулся на спинку кресла и победно посмотрел на собеседника.

– И что, ничего нельзя сделать, доктор? Сейчас и я, подобно джинну, чувствую себя в идеальной патогенной ситуации…

Маска скорби на лице собеседника поневоле смягчила мое сердце врача.

– Если бы ничего нельзя было сделать, то не было бы смысла нам с вами сегодня встречаться. Одним из важнейших разделов медицинской науки является профилактика, коей многие коллеги пренебрегают, но не я! А ведь именно профилактике болезней отводится львиная часть знаменитого учебника Гиппократа. Впрочем, ближе к делу. Отмечу без ложной скромности, что ваш покорный слуга первым в мире разработал план превенции суицида у джинна в светофоре. Однако для понимания моего открытия вам придется ознакомиться с некоторыми историческими сведениями. И не перебивайте меня, пожалуйста.

На этой фразе я предложил Модесту чокнуться кофейными чашками, что мы и сделали.

– Легенда гласит, что алмаз в 1450 году нашел некий юноша на берегу реки Кришна и отдал в счет калыма отцу своей возлюбленной. Мы с вами понимаем, что такими драгоценностями могут владеть только настоящие Владыки, но любовь первого владельца к своей жене удерживала камень в их семье до самой его смерти. В 1491 году алмаз «Шах» оказался у Бурхана Низам-шаха II. Любитель вина и женщин, перепутавший похоть с любовью, он попытался удержаться у власти с помощью камня и даже сделал на нем надпись «Владыка порядка», но уже через четыре года камень сменил хозяина. Теперь камнем владела династия Великих Моголов. Любопытно, что прародитель династии – самаркандец Тимур ибн Тарагай Барлас, Железный Хромец, – не был не только чингизидом, но и монголом. Впрочем, на Востоке всегда и все сложно. Восток любит легенды и верит им. В 1632 году Джехан-Шах I в память об умершей любимой повелел построить одно из чудес мира – Тадж-Махал. Работали двадцать тысяч ремесленников и мастеров и не смогли справиться с великим замыслом. Тогда в 1641 году Джехан-Шах I решил задействовать джиннов, сделал вторую гравировку и превратил алмаз «Шах» в «Перст Аллаха».

Перед передачей камня в Россию персидский шах опасался, что русские начнут использовать джиннов для строительства крепостей, и изменил их специализацию при помощи третьей надписи – так появились джинны-фонарщики.

Теперь краткий и важный вывод. Алмаз «Шах» был создан силами любви, и только любовь управляет его джиннами. Поэтому, первое, – необходимо модифицировать само устройство. Должно быть не два, а три фонаря у светофора, и один из них должен быть непременно желтым. Да, еще я бы разместил фонари не горизонтально, как у англичан, а вертикально. Скажем так, если снизу вверх – зеленый, желтый, красный.

– Кажется, я улавливаю вашу мысль, доктор. Красный цвет, напоминающий об опасности, размещенный наверху, кроме прочего, символизирует почтение к власти, как предписывает первая надпись «Владыка порядка». Но остальные цвета?

– Вы правильно мыслите, однако вам не хватает знаний. Зеленый цвет в Коране символизирует Рай, гармонию, свободу! Таким образом, между любовью к порядку и любовью к свободе джинн в желтой зоне комфорта сможет наслаждаться романтическим чувством любви к миру и людям… И никакого запугивания! В России все – и хорошее, и плохое – делается исключительно по любви.

– Никогда не думал об этом! – восхищенно выдохнул молодой человек.

– Однако меня беспокоит то, как добиться столь масштабных изменений. Ведь это совсем другой проект.

– Предоставьте эти хлопоты мне, доктор. Не впервой. Если бы вы только знали, какой процент новшеств внесли отечественные умельцы в якобы немецкий поезд «Сапсан»… – Перспективный чиновник закатил глаза, начав мысленно прикидывать открывающиеся финансовые перспективы.

– Последнее условие, – вернул я собеседника на землю. – Никаких полицейских рядом со светофорами! Как врач я настаиваю на этом. Джинну крайне важно чувствовать себя свободным, особенно если он задействован в важном государственном деле. Это сделает его чуточку счастливее. А мы с вами, уважаемый Модест Михайлович, как патриоты обязаны заботиться не только о здоровье, но и о счастье всех подданных Российской империи, без исключения.

Ведь Россия – всем мати…

Наталья Резанова

Испытательный срок

Они находились именно там, где сказал мой бывший научный руководитель, – в аппендиксе, отходящем от главного коридора, на третьем этаже кирпичного псевдоготического здания, которое горожане постарше по-прежнему именовали «Полиграфкомбинат». Но нашел я их не сразу. Таких аппендиксов оказалось несколько, а третий этаж на самом деле был четвертым, просто на втором лифт не останавливался. Тем не менее в конце темного коридорчика с вытертым линолеумом обнаружилась дверь без таблички, и когда я, постучавшись, спросил: «Это издательство?», женский голос изнутри ответил утвердительно. Я вошел. Комната была небольшая, со стандартной офис-ной мебелью. О специфике учреждения свидетельствовало то, что шкафы вдоль стен были заставлены книгами. Немолодая женщина сидела за весьма навороченным, по моим представлениям, компом, она даже не подняла на меня глаз. Другая такая же что-то черкала по распечатке.

– Вы по какому делу? – спросила она.

– Я насчет работы…

Я думал, она удивится. Или будет разочарована тем, что я не клиент. Но она просто встала и прошла в другую сторону – я не сразу увидел, что там, в глубине, есть еще дверь. И через минуту вернулась.

– Пройдите. Главный редактор с вами побеседует.

Если женщины были немолоды, то мужчина, восседавший за письменным столом в задней комнате, – просто стар. Но весьма крепок. Даже лысина его сверкала как-то бодро.

– Итак? – спросил он низким густым голосом.

Я представился и сказал, что недавно окончил университет и ищу работу. Может быть, редактора…

– Нам сейчас не нужен редактор.

– Ну, может, корректор… я слышал, у вас недавно уволился…

– Корректор бы нам не помешал, – сказал он. – Но вряд ли эта работа вас устроит.

– Почему? – быстро спросил я.

Он вздохнул с некоторой скукой.

– Молодой человек. У нас маленькое провинциальное издательство. Крохотные фонды. Мы не можем платить сотрудникам зарплату, которая соответствует современным требованиям. Плюс большая нагрузка, плюс работа со специфическим материалом…

– Я знаю про вашу специфику, – сообщил я. – Диплом писал у Идиатуллина.

– А, – произнес он без особого удивления. – И как вы после Калязина здесь оказались?

– По семейным обстоятельствам.

– Значит, знаете про специфику… ну, если маленькая зарплата и полный рабочий день вас не пугают, можно попробовать. С испытательным сроком. Согласны?

– Хорошо.

– Только боюсь, вы еще до окончания срока нас покинете. Я вас про зарплату предупредил… Ладно, идите к нашим дамам, они вам все объяснят… Кстати, а диплом на какую тему?

– «Князь Александр Голицын и мистические общества первой половины XIX века».

– Понятно. Ну, ступайте.

– Вы не сказали, как вас зовут.

– А… можете называть меня просто – главный редактор.

* * *

Оно никак не называлось, притом что было одним из старейших издательств страны, если не самым старым. Типографий в России к концу XVIII века было хоть с нагайкой разгоняй, но собственно издательские дома стали формироваться позже. Это издательство было основано по приказу Павла I и при его непосредственном участии. По одним источникам, это посоветовал ему монах Авель, по другим – первый любавичский ребе (впрочем, академик Носенко утверждает, что это один и тот же человек, поскольку не может быть такого совпадения, что два разных ясновидца одновременно сидели бы в Петропавловской крепости и император посещал обоих).

Александр Павлович продолжал покровительствовать издательству. А вот Николай Павлович едва не прикрыл лавочку, ошибочно считая ее чем-то вроде масонской ложи или тому подобного безобразия. В Питер оно вернулось уже при Александре II, но провинциальный филиал остался. Тогда же открыли и московский. В 1915 году московский стал главным, так как питерский был эвакуирован сюда за компанию с некоторыми другими промышленными предприятиями.

При советской власти контора, как ни странно, процветала, притом что ее сотрудники периодически исчезали в недрах известного здания на Лубянке (и в его здешнем аналоге на улице комиссара Кацнельсона). Иногда они, впрочем, выбирались из их недр – но продолжали службу в том же здании.

Реформы 90-х годов свершили то, что не смогли сделать ни государи-императоры, ни мировые войны, ни революции. Головная контора была приватизирована, разграблена и прекратила существование свое. Провинциальная как-то уцелела, превратившись в общество с ограниченной ответственностью, и, утратив господдержку, сократила количество сотрудников до минимума. И ни шатко ни валко продолжала свою деятельность.

Ах да, я еще не сказал о специфике этой деятельности.

Издательство занималось выпуском магических книг.

Настоящих.

* * *

По имени здесь называли только салаг вроде меня. Сотрудники с опытом именовались по фамилии (защитная магия рода) либо прозвищу (чтобы отвести сглаз). Начальника называли главред, иногда с удвоением буквы «в». И было за что. Нагрузка действительно была большая, при этом никакой работы на удаленке, как сейчас принято, весь рабочий день от звонка до звонка – в конторе. Такие тут были правила. Исключение делалось только для художника, якобы не мог он трудиться здесь, а лишь бывал набегами. И платили здесь, о чем честно предупредили, гроши. Не только мне, но и всем. Едва хватало на оплату счетов по квартире.

С квартирой, собственно, и были связаны обстоятельства, из-за которых я переехал в этот город. Полгода назад она досталась мне в наследство от здешней бабушки. Можно было квартиру продать и, как все нормальные люди, уехать покорять Москву. Но я решил, что к большим городам следует привыкать дозированно, а здесь в сравнении с Калязиным был мегаполис. Так же как однушка в хрущобе была Версалем в сравнении с койкой в общежитии.

Кроме того, мне просто было интересно. Об издательстве я узнал от своего научного руководителя. В свое время у суфиев Поволжья считалось хорошим тоном пройти здесь стажировку. И мне захотелось посмотреть на процесс, так сказать.

При самом начале советской власти какие-то светлые умы решили поместить все городские издательства и редакции в одном здании, пристроить к нему типографские цеха и тут же разместить отдел, который должен был плоды трудов разрешать к печати или, наоборот, запрещать. Чтобы все под рукой и никуда не бегать.

За минувшие годы некоторые подотчетные отделу редакции умерли своей – или не своей – смертью, да и сам отдел тоже. У других не было нынче денег на аренду помещения в центре города, и они переехали в менее пафосные районы. Но эти где были, там и остались, в своем аппендиксе. Они совершенно не шифровались. Раньше их окутывало завесой невидимости государство, а теперь – зачем? Когда на одном канале зомбоящика потомственная ведунья тетка Дуня рассказывает, как с помощью парафина и жженой бумаги снять венец безбрачия, на другом посвященный махатма Парамон Редькин открывает чакры в прямом эфире, на третьем идет реалити-шоу «Маги против колдунов», далее везде и все… И в любом книжном магазине, на любом лотке всяческих изданий по магии – белой, черной, серо-буро-малиновой – не сосчитать.

Умные люди говорили – чтобы спрятать лист, надо посадить лес. А если лес взял да и вырос сам по себе?

Правда, книги нашего издательства по лоткам не лежат, в витринах не стоят. Тиражи каждой забирает заказчик. Некоторое количество экземпляров порою отправляется в университетские библиотеки. Тиражи у нас небольшие, по этой причине главред сократил ставку грузчика (пачки с книгами грузит водитель заказчика), а кладовщик работает на полставки.

Если верить Идиатуллину, в его время сотрудников было не в пример больше, работали они в две смены и частично гнездились при типографии. Ну, опять же, теперь производственный процесс поменялся в корне и некоторые специальности, всякие там линотиписты и прочие, названий которых я не помню, исчезли. Набор и верстка теперь компьютерные и производятся не в типографии, а прямо в редакции.

Я первоначально вообще не мог понять, зачем по нынешним временам эта типография нужна. Тиражировали бы тексты на дисках или других электронных носителях.

А на дисках оно не работает, сказали мне. Возможно, для электронных носителей есть какая-то иная магия, законы которой пока не изучены и не сформулированы. Пока же слово силы должно быть написано, в крайнем случае напечатано – на бумаге, на пергаменте, на папирусе, на бересте. Почему так оно работает, хотя в типографию доставляется на тех же дисках, я понять не мог. Не мой уровень. Пока.

Важно то, что при переносе на бумагу оно работало. Поэтому у нас имелись заказчики, а издательство продолжало существовать, несмотря на все кризисы и дефолты.

Все это и кое-что другое я узнал от старших товарищей. В редакции, кроме главного, который в основном вел дела с клиентурой, постоянно сидели две тетки. Одна занималась набором и версткой. Фамилия ее была Мансурова. Круглолицая, с черными, словно лаковыми волосами. Сколько ей было лет – сказать затруднительно, нынешние горожанки умудряются растянуть период «от 40 до 60» до бесконечности. Она почти не разговаривала. И мне дали понять, чтоб я с расспросами к ней не лез – если она ошибется хоть в одной букве, последствия могут быть серьезные.

Вторая тетка, примерно того же возраста, была редактор. Ее фамилия была Кузнецова. Но я ее про себя прозвал Вдова Викинга – она была высокая, с резкими чертами лица и совершенно белесая. Она занималась сверкой текстов с исходниками на разных языках, порой совершенно мне неизвестных. После нее корректура попадала ко мне.

Вдова Викинга на вопросы отвечала охотно, и лишь дней через десять я обратил внимание, что говорит она лишь о том, что имеет отношение к моим профессиональным обязанностям. Никаких иных тем она не касалась.

Еще контору посещал Лукас – это художник, сонный бородач средних лет. А «Лукас» было не имя и не фамилия, а прозвище, в честь Лукаса Кранаха, пояснил он. И еще технолог Оноприенко. Она больше всего была похожа на ту тетю Дуню из телевизора, которая объясняет домохозяйкам про бытовую магию. Временами казалось, что самая главная здесь она, поскольку именно Оноприенко отвечала за контакты с типографией, а как сказано выше, слово обретает силу при переносе на бумагу.

От Оноприенко я узнал множество занимательных историй из прошлого издательства: о том, как удалось предотвратить войну (она не уточняла какую, но насколько я понял, речь шла о Карибском кризисе), внеся изменения в корректуру книги, где на каждой странице повторялось слово «подвиг». О том, что раньше в штате числилась специально натасканная на поиск гримуаров собака. О том, что свинцовые матрицы, с которых раньше печатались книги, забирали под расписку представители головной столичной конторы, а что потом делали из этого свинца – разное говорили. Может, и пули, да. Потому что серебряные, они на самом деле не действуют…

В первые недели моей работы издательство готовило к выпуску две книги. Одна – «Зеленая бабочка», гримуар, билингва (языком оригинала был итальянский), а вторая называлась «Ирмологион» и на первый взгляд представляла собой сборник тропарей на освящение вод, а на второй и третий – нечто совсем иное.

Оригинальные тексты относились к XVII веку, тогда в Европе появилось множество магических книг, может, потому, что распространилось книгопечатание, а бумага стала сравнительно дешева, и даже Московия, бывшая тогда несколько в стороне от общеевропейских модных веяний, поддалась этой заразе. Итальянского у нас в университете не преподавали, но благодаря знанию латыни с вычиткой я справлялся, да и старославянский не успел забыть. Так что проблем на работе не возникало. Единственной проблемой, как уже сказано, было отсутствие денег. Ознакомившись с платежной ведомостью, я обнаружил, что верстальщица получает немногим больше меня, а Вдова Викинга – даже меньше.

Мне было как-то неловко спрашивать у них, почему они держатся за эту работу. Ну ладно, женщины. В предпенсионном возрасте ни черта не найдешь. Но Лукас-то мужик, и помоложе, и город не самый маленький – нашел бы себе что получше. Ему я и задал это вопрос.

– Ну да, – сказал Лукас. – Денег ты здесь не дождешься. По правде, их и раньше негусто было, даже когда государство это дело подкармливало. А сейчас – ровно столько, чтоб процесс поддерживать. Но она затягивает, работа эта. Ты вот недавно здесь, не успел еще почувствовать. А может, и не почувствуешь. Это не у всех получается. Тогда они увольняются.

– Что значит «почувствуешь»?

– То и значит. Или ты подсаживаешься на эту работу, или нет. Это как на ликеро-водочном заводе работать…

– То есть если ты не абстинент, то ловишь с этого кайф?

– Примерно так. Хотя и не совсем… Есть и еще кое-какие бонусы. Вот ты, например, не спрашивал, сколько главному лет?

– Нет.

– Ну и не спрашивай.

Больше мне из Лукаса ничего вытянуть не удалось. Однако из его слов проистекало, что специфика нашего производства как-то влияет на восприятие, а через него на человеческий организм в целом.

А насчет гламура тоже непросто. Вдова Викинга сказала – зря, что ли, все за это словцо ухватились? Мощнейший маркетинговый ход за последние полвека. Это ж древний магический термин. В разных языках он по-разному звучал – glamour, glammer, glamaria, но значил одно – чары. Вот оно людей и зачаровывает, кто-то, видно, в свое время из магиков в менеджмент подался…

Так вот, о возрасте главреда. Я, конечно, не стал его спрашивать, но на кое-какие моменты внимание обратил – когда он отвлекался от обработки клиентов и устраивал краткие оперативные совещания.

Он употреблял словечки, довольно сложно применимые к современному производственному процессу. Ну ладно, например, слово «отсинить» в значении «копировать» я в детстве слышал от дедушки, когда он вспоминал свое конструкторское бюро, во времена моего детства уже закрытое. Но вот «кавбригадой» финансовую проверку не называл даже дедушка. А как-то раз на мои уверения, что я достаточно хорошо знаю текст, сказал:

– Разве это хорошо? Вот помню, как на знание текста экзаменовали… брали том ТАНАХа и протыкали длинной иглой в любом месте. И кто не мог назвать каждую букву на каждой странице во всем томе, где та игла прошла, тех снова учиться отправляли.

В общем, он хоть и выглядел стариком, скорее всего, был гораздо старше, чем казался.

А как насчет остальных? Вот, к примеру, Оноприенко. Если я правильно угадал и она говорила о Карибском кризисе, так она должна была в ту пору только на свет появиться. А она рассказывала, как будто эта история приключилась, когда она уже здесь работала.

В общем, кто их разберет.

«Бабочку» с «Ирмологионом» мы сдали в печать без приключений, поступил какой-то новый заказ, и тут, еще на раннем этапе, образовалась проблема с главным издательским компом. Да, здесь это тоже бывало. Вызвали программера. Программер, к моему удовольствию, оказалась молодой симпатичной блондинкой по имени Олеся. Она осмотрела комп и заявила, что ничего там не поломано, а для работы над заказом нам не хватает какой-то особливой программы – я название ее слышал в первый раз, но Олеся говорила с полной уверенностью.

Тут я обнаружил, что бессловесная Мансурова способна на долгие и яростные препирательства. Она настаивала на том, что программу надо брать лицензионную, иначе не сработает, а где деньги на это взять – пусть не у нее спрашивают. Олеся была против того, чтоб и деньги зря расходовать, и время. Она, мол, знает, где такую прогу скачать, ну, не совсем такую, похожую, но она берется за небольшие деньги довести прогу до ума. За совсем небольшие, гораздо меньше, чем «Абраксас» за нее сдерет. Мансурова шипела, что она такими фокусами уже сыта и что Олеся, мол, полешанка и не к лицу ей воровать проги, как цыганке кур.

Тут Кузнецова, доселе молчавшая, уткнувшись в очередную рукопись, внезапно оживилась:

– А что, цыгане – это мысль, – и потянулась за мобильным.

Тут из своего кабинетика вынырнул главред, оказывается, внимавший всей полемике.

– Мадам, оставьте Тамилу в покое. Не стоит дергать цыган по таким мелочам, это на крайний случай.

Кузнецова как-то нехорошо усмехнулась, вроде «знаем мы ваши крайние случаи», но телефон отложила.

– Какая же это мелочь, когда книгу иначе сверстать невозможно! – возмутилась Мансурова.

– А мы купим лицензионную, купим. А стоимость включим в общий счет. Заказчику надо, вот пусть и оплачивает. Ты, деточка, с «Абраксасом» и поведешь дела, пойдем обсудим…

– Вот и правильно, – проворчала Мансурова. Олеся, кажется, тоже не была огорчена – очевидно, ей при таком раскладе полагались комиссионные. Кузнецова не прореагировала никак – это не была ее сфера работы.

Вспоминая разборки наших дам, я спросил у Оноприенко, когда она пришла из типографии:

– В нашем бизнесе женщин больше, чем мужчин?

Она немного призадумалась.

– Вроде нет. Просто бабы пашут, вот их и виднее. А мужики по кабинетам сидят, руководят. Вот ты молодой еще, а скоро тоже пробиваться начнешь…

– Но Лукас ведь тоже пашет.

– Ну, Лукас… – Она хмыкнула. – Он тормоз.

– А кстати, что такое полешанка?

– Это ты про Леську, что ли? У нее семья родом из Полесья, из Белоруссии. Самое ведьминское место. То есть раньше было. А теперь многим пришлось приспосабливаться, подлаживаться под современный лад. Вот в программисты и подались, профессии-то родственные, что так колдовать, что эдак.

– Значит, и с цыганами та же песня?

– С цыганами ухо держать надо востро. Они, конечно, магическую прогу могут добыть, только она, скорее всего, будет одна видимость, вроде водки паленой или косметики из мела и гуталина. Или сработает один раз и сдохнет. Конечно, если б Тамила за дело взялась, все б держалось крепко. Но Тамила придет только по кузнецовскому зову – вроде как родственники…

– Сроду бы не сказал, что Кузнецова – цыганка, – как помянуто, внешность у редакторши была такая, будто ее в тазу с «Тетей Асей» прокипятили.

– Нет, не цыганка. Она из Новгорода. Просто они с Тамилой в Чуфут-Кале что-то мутили вместе. Но это давно было, еще до меня, еще когда Захария коген «Шестокрыл» переводил…

Название мне что-то смутно напоминало.

– Чуфут-Кале – это в Крыму?

– Да. – Тут технологиня вспомнила о каких-то срочных делах и ушла.

Но меня сейчас интересовало другое. Я сразу принял тот факт, что магия содержится и действует в книгах. А как насчет тех, кто эти книги делает? Обладают ли они особыми способностями? Лукас ведь намекал, что не всякий способен ощутить воздействие книги. И главред не просто так испытательный срок мне назначил.

В самом деле, кто у нас тут есть? Начальник, каким-то образом изучавший каббалу (или гематрию с нотариконом, я в этих тонкостях не разбирался). Программистка из потомственных полесских ведьм. У редакторши были какие-то темные дела с цыганами. Или не с цыганами (я слазил в энциклопедию и выяснил, что Чуфут-Кале, во-первых, переводится как «еврейская крепость», во-вторых, был столицей Крымского улуса при Джаныке-ханым, а это была очень крутая дама). Я не знал, что там с верстальщицей, художником и технологиней, но есть все основания считать, что и они как-то связаны с подобными сферами.

Я решил поговорить об этом с Вдовой Викинга. Собственно, я бы с большим удовольствием поспрошал симпатичную Олесю, но она что-то не показывалась. По всей вероятности, Кузнецова сочла, что вопросы мои относятся к сфере профессиональной деятельности, и ответила:

– Как я понимаю, ваш интерес можно сформулировать в двух вопросах. Обладают ли те, кто здесь работает, особыми свойствами, превышающими обычную перцепцию? И являются ли они действующими магами?

В общем-то, мое меканье к этому и сводилось, и я кивнул.

– Ответ на первый вопрос положительный, на второй – отрицательный. Мы, работающие здесь, реагируем на силу, отзываемся на нее, но не обладаем ею. Такое состояние вызывается разными причинами. Кровным родством с носителем силы или клятвой, данной на крови такому носителю. Утрата подлинной силы также вызывает остаточные явления – нечто вроде эха. В любом случае никто из нас магом не является и не станет им. – Она сделала паузу. – А теперь вопрос третий и главный, который вы не высказали: «А как же я?» Не знаю. Возможно, будущее определит, привело ли вас сюда обычное любопытство или высокий уровень восприятия. Но если у вас не обнаружится особых качеств, не рекомендую огорчаться. В этой работе нет перспектив.

И глаза у нее были узкие, как у гадюки. Какие там викинги, какие цыгане. Вообще неизвестно кто.

Все это звучало довольно обидно. Не то чтобы я собирался всю жизнь сидеть корректором в провинциальном издательстве. Даже если эта работа продлевает жизнь. Но получалось так, что даже если я успешно пройду испытательный срок, то окажусь среди низшего класса магического мира, причем без всякой надежды на высшую ступень. Ну, разве что с перспективой подсидеть Кузнецову, как намекала технологиня. Или даже самого главреда – не бессмертный же он, в самом деле. А смысл?

Хотя, наверное, какая-то сермяжная правда в таком положении дел имелась. Если б кто-то из работающих здесь обладал так называемой подлинной силой, то вряд ли он – или она – довольствовался тем, что делает. Он стал бы вносить в работу что-то новое, что-то свое, а не просто воспроизводил паттерн заказчика. А это, наверное, чревато. Обладающие силой создают магические книги, мы их только тиражируем. Не случайно ли Лукас, единственный из нас, чья работа содержит элемент творчества, трудится за пределами конторы?

Если подумать, может, потому мой бывший научный руководитель здесь не задержался. Лучше заниматься обычным делом и добиваться в нем успехов, чем вечно оставаться на обочине магического мира.

При таких соображениях стоило немедленно увольняться. Но я этого пока не сделал. Определенно, главред при таком раскладе крепко нагреет меня при расчете. У него же на лице написано желание сделать окружающих на бабки – и пока я здесь работал, я это желание полностью одобрял. Кроме того, мое любопытство – а ведь пришел я сюда именно из любопытства – еще не насытилось.

Вот, предположим, главный ведет работу с клиентами (насколько он их дурит – это другой вопрос). А как они вообще клиентов находят? Или, наоборот, клиенты находят их? Наверняка, конечно, есть постоянные – издательство является акционерным обществом, нетрудно догадаться, какой контингент у тутошних акционеров. Но вряд ли контора может продержаться на одних постоянных клиентах, им все время нужно находить новых. Это общий принцип бизнеса, ежику понятно. И клиентами не могут быть только действующие маги – те наверняка элита, их много не бывает. А вот околовсяческая публика, пасущаяся на магических пажитях, всяческие мелкие колдуны, гадалки, плюс исследователи и историки, теоретики, так сказать, – мы обслуживаем их всех, но как они на нас выходят? За века у них сложилась система оповещения, но в наше время она обязана была модернизироваться. Есть ли какие-то информационные издания или сайты? Магическая реклама?

Или вот – судя по рассказам Идиатуллина, издательство прежде было единственным в государстве, но прежнее государство распалось. Возникли ли аналогичные издательства в незалежных государствах? Вообще, есть ли они в других странах? По идее, обязаны быть…

Об этом я тоже спросил у Кузнецовой.

– Верная мысль, – милостиво согласилась она. – В других странах тоже есть, не во всех, но во многих. В Европе самое старое – в Чехии, хотя немцы и поляки отстаивают свой приоритет. Впрочем, это неважно.

Она не была вполне права. Это было неважно сейчас, но могло быть важным впоследствии, если моя дальнейшая деятельность будет связана с этой гранью действительности. Пока же следовало продолжать работать.

Новую книгу на прочтение мне еще не выдали. Мансурова ее верстала – из чего следовало, что неведомую программу удалось установить (Олеся ночью, что ли, работала? Или это ведьминские штучки?).

Делать мне было нечего, и в нормальной конторе меня бы отпустили. Однако наша контора с нормальными имела мало общего. Оставалось сидеть и ждать, пока на меня свалится хоть какое-то задание. Для практики можно было читать книги из числа стоявших на полках. Пока я взял сигнальные экземпляры за последние годы. Если мыслить логически, тут должны были скопиться образцы за все двести лет, но они никак не могли поместиться в одной комнате. Или даже в двух, если считать кабинет главного. Но пока у меня не было желания выяснять, где хранится архив. В редакции находились только мы трое. Я торчал тут полный рабочий день, но Кузнецова и Мансурова приходили раньше и, когда я уходил, все еще оставались на рабочих местах. Главный тоже не манкировал обязанностями, но все же позволял себе отлучаться в рабочее время. Несмотря на свой преклонный возраст – а если верить моим догадкам, более чем преклонный, – он сам водил машину. Поэтому, когда он вернулся с довольно мрачным видом, я решил, что он не вписался в поворот или, наоборот, кто-то его зацепил. Но когда он, пересекая редакцию, кликнул за собой Кузнецову, я усомнился, что причина раздражения главного – ДТП.

Некоторое время они разговаривали за закрытой дверью, потом главный высунулся и велел мне поискать на полках книгу «Orbis mundi» Максимилиана Флеминга. Однако Вдова встряла прежде, чем я подошел к ближайшему стеллажу.

– Напрасный труд. Это не мы издавали. Нашей конторы тогда еще не было. А потом Флеминга не переиздавали вообще.

– Вот потому, – сообщил главред, – они и говорят, что возникла необходимость в дополненном исправленном издании.

Они продолжали разговор, не закрыв двери, и я решил, что не будет беды, если я послушаю. Тем более что делать все равно нечего.

– С какой стати «Натурресурсу» спонсировать переиздание Флеминга? – хмуро вопросила Вдова. – На этом рекламную кампанию не построишь. А просто так деньги тратить они не станут.

– Должно быть, Полдник убедил их, что они поимеют с этого какой-то гешефт.

Что такое «Натурресурс», знал даже я, и никакого отношения к магии этот холдинг не имел. Ну, мне так казалось. Нефть, газ, энергоснабжение – совсем другие материи, чем те, с которыми имеют дело авторы и пользователи колдовских книг. Или я ошибаюсь?

А если нет, то, если они собрались нас спонсировать, радоваться надо.

Однако в голосах редакторов ликования не было слышно. Кстати, о человеке с забавной фамилией Полдник я тоже прежде не слышал.

– Он-то своей выгоды не упустит, – продолжал главред. – Не то что другие, которые в университетах корпят за смешные деньги.

– Ну, там ведь тоже свой институт… или как это теперь называется… исследовательский центр? Новые технологии и все такое. Кстати, у подобных заведений обычно есть собственные издательства. Карманные. Что ж он там Флеминга не издаст, если ему надобно?

– Говорит, не хочет посвящать профанов. Отдать заказ на сторону для «Натурресурса» расход и впрямь смешной, а для нас деньги очень даже приличные. Несколько лет сможем не дергаться из-за заказов.

– Не нравится мне это.

– Я тоже не пойму, где нас кидают. И даже не в деньгах дело. Это ж «Натуррсесурс», не компьютерщики из «Абраксаса». С ними ссориться себе дороже. У них все схвачено, это ж государственная структура практически.

– Так от кого мы пакостей ждем – от «Натурресурса» или от Полдника?

– Не знаю… еще не знаю. Надо подумать.

– Да. И между прочим, тот, кто подслушивает, может озвучить свой интерес открыто.

Мне стало обидно.

– Я не подслушивал! Не хотите, чтоб вас было слышно, – закрывайте дверь! И да – я знаю, что такое «Натуррсесурс», но не знаю, кто такой это ваш Макс Флеминг и почему из-за его книги такие проблемы.

Кузнецова показалась в дверях.

– Максимилиан фон Флеминг – немецкий ученый XVII века. Естествоиспытатель, философ, картограф, поэт – всего помаленьку. В составе немецкого посольства посетил Россию, причем не ограничился Москвой, а побывал в разных городах – и здесь тоже…

– И в Казани, – пробурчала Мансурова из-за компа.

– И в Казани, и в Астрахани.

– Шпион? – уточнил я.

– Не исключено. В любом случае эти сведения вы можете прочитать в открытом доступе. Так же как большинство трудов Флеминга.

– Но есть что-то еще.

– Разумеется. Думаю, вы поняли, что Флеминг был действующим магом.

– Еще бы. XVII век, чо. Похоже, тогда так было принято. Добро пожаловать в клуб, а то тебя и за приличного человека считать не будут.

– Совершенно верно. Грань между магией и естественными науками тогда не определялась четко. Да и мода сыграла свою роль. Только в отличие от большинства остальных Флеминг действительно был наделен даром. До сих пор специалисты спорят, осознавал ли он это. В любом случае он написал книгу «Воображаемый круг земной», которая была опубликована после его смерти типографией Штокхаузена в городе Бонне тиражом в триста экземпляров. Большинство читателей сочли книгу «забавной игрой ума». Так что издателю очень повезло. Понимающие люди постарались, чтоб книга исчезла из продажи прежде, чем на нее обратили внимание компетентные органы. А в те времена на кострах жгли не только книги. Не так часто, но бывало.

– Так что такого криминального содержал в себе этот «Орбис террариум», или как там его?

– Для начала. Не принято произносить полное латинское название книги вслух. Так же как понимающие люди не произносят название одной шотландской пиесы. Хотя эта книга была совсем иной, чем та пиеса. Она о том, как образ мира складывается под воздействием нашего воображения. Она была описанием земного шара, каким его представляли в ту эпоху и каким, по мнению Флеминга, его представляли в разных странах. Менее всего Флеминга волновали брахиоподы, псоглавцы и люди, у коих плечи выше головы. Не забудем, что он был ученым, путешественником, а эпоха Великих географических открытий еще не закончилась. Карты, созданные им во время поездок, он поместил в книге, но совместил с картами и описаниями земель, о которых только слышал. Это был образ мира, очень похожего на наш, но в то же время вымышленного. А это опасно.

– Ну, знаете! В таком случае каждая вторая… или ладно, каждая пятая книга, выходя в свет, представляла бы такую опасность. От творений академика Носенко до любого фантастического романа.

– Если б авторы таких книг обладали подлинной силой, то да, – согласилась Кузнецова. – К счастью, такое случается крайне редко. А вот Флеминг такой силой обладал. И вложил в книгу.

– А мир, как мы знаем, был создан с помощью Книги, – подал голос главред из кабинета.

– По крайней мере, каковы бы ни были замыслы Флеминга, он не публиковал свое творение. Однако оно все равно увидело свет. А теперь его хотят переиздать.

– А этот Полдник, как я понимаю, работает на «Натурресурс». И притом…

– Является магом, да. В должности главы научно-исследовательского центра. В сущности, со времен Декарта, Ньютона и Флеминга мало что изменилось. Определить, где проходит грань между технологией и магией, очень сложно.

– Все равно, какой нормальный человек, хотя бы и маг, возьмет себе никнейм «Полдник»? – пробормотал я.

Мне показалось, что редакторша и верстальщица как-то странно переглянулись.

– Вот именно, – сказала Кузнецова.

У меня был однокурсник по фамилии Блинчик, и он этой фамилии полностью соответствовал – был крупный, румяный и щекастый. Поэтому я подсознательно ждал, что Полдник также будет обладать внешностью, напоминающей о непременном четырехразовом питании. Ничуть не бывало.

Байронический красавец-брюнет в костюме, какие я видел только на обложках журналов, где корректор явно получал больше, чем весь редакционный состав нашей конторы. Средних лет, хотя я уже усвоил, что возраст здесь – понятие относительное. Будь он помоложе, вполне сошел бы за типаж для вампирской саги, которыми нынче услаждают свой досуг юные девы. Наши сотрудницы были отнюдь не юны и на посетителя взглянули без приязни, из чего можно было сделать вывод, что они подобными опусами не увлекаются. Посетитель коротко кивнул Кузнецовой и вознамерился было пройти в кабинет начальника, когда Кузнецова спросила:

– Ты к кому?

Вдова обращалась на «вы» ко всем сотрудникам. Включая меня и кладовщика на полставки, а также ко всем посетителям, даже случайно забредшим в наш аппендикс. Если у нее дома имелась кошка, возможно, Вдова и к ней обращалась на «вы». Ее манера держаться как бы исключала всякую фамильярность. Впрочем, и сейчас в ее тоне фамильярности не было.

Но посетитель вроде бы не удивился.

– Я к главному редактору.

– По какому вопросу? – продолжала она.

– Должно быть, ты уже в курсе. – Ага, он тоже на «ты». Стало быть, они хорошо знакомы. – Относительно нового издания Флеминга.

Не знаю, верное ли у меня сложилось впечатление, но Вдова, похоже, намеревалась притормозить гостя по пути к главреду. Однако тот сам воздвигся на пороге.

– Добрый день, господин Полдник.

– День добрый. Я привез деньги. Мы предпочитаем платить наличными, суммы мы вчера озвучили.

– Но мы еще не составили проект договора.

А вот это было весьма удивительно, чтоб начальник при слове «деньги» не встрепенулся и не вцепился в эту наличность. Впрочем, возможно, цену набивает, клиент-то богатый.

– Так ли уж важны формальности?

– Формальность – другое имя обряда. А обряды в нашем ремесле важны чрезвычайно. Да и в вашем.

Интересно, какое ремесло имел в виду главный? Магию или управление денежными потоками в «Натурресурсе»?

Но Полднику, видимо, эти проблемы были по барабану.

– Формальности, обряды, ритуалы… ты всегда слишком цеплялся за эту пустую шелуху, оттого и не смог достичь силы, уж тебе ли этого не знать.

– Я знаю, что имею, – главред и глазом не моргнул, – и довольствуюсь тем, что имею. Я старый человек, Полдник, мне не нравится, когда мне грубят. Поведай нам, почему ты прав, и мы заключим сделку.

Полдник чуть промедлил.

– Валяй, – сказала Кузнецова. – Здесь все в теме.

Я как-то не подозревал, что она знает подобные выражения.

– Извольте. – Полдник снова стал образцовым джентльменом. Придвинул себе стул, благо ни Лукаса, ни технологини сегодня не было и свободных стульев хватало. – Раз вы все здесь знаете, что представляет собой книга Флеминга. В наших кругах многие о ней слышали, но мало кто читал. Хотя, возможно, здесь есть и такие. В любом случае, даже если ее не читал никто из вас, вы должны сознавать, насколько творение Флеминга устарело. В его время не были открыты два материка и огромное количество островов. На карты были нанесены полностью только страны Европы, в гораздо меньшей степени Азии, Африки и обеих Америк. Большая часть земного шара осталась неисследованной территорией, что давало возможность Флемингу фантазировать сколько угодно. Вот почему понимающие люди держали книгу под спудом. Территории, в XVII веке представлявшие собою сплошные белые пятна, в настоящее время густо заселены. Ничего не скажу про Австралию или Мальдивы, это нас прямо не касается. Но вот Урал, Сибирь, регионы Крайнего Севера… Флеминг, как и подобало тогдашнему европейцу, ничего о них не знал и, описывая эти земли, дал волю воображению. Вам известно, что книга, созданная подлинным магом, обладает собственной силой. Но представьте себе, что будет, если такая книга попадает в руки человека, также наделенного силой и способного воплотить вымыслы? Это будет катастрофа, способная ударить по всем, кто живет в этой стране. Бомба прямо за порогом.

– Вот поэтому «Орбис мунди» и не переиздавали, – сказала Кузнецова.

– И это была ошибка. Надо было не прятать книгу, а выпустить исправленный вариант. С учетом познаний нового времени, с комментариями и современными картами.

– В магические книги не должны вноситься изменения. Таковы правила, – возразил главред.

Но прозвучало это как-то неубедительно.

– Ты говоришь так, будто я тебя убеждаю издать таблицу умножения с изменениями. Но в отличие от математики, законы которой неизменны, магия – наука развивающаяся, динамическая…

Меня как будто за язык дернули.

– Математика тоже наука развивающаяся. Геометрия после Евклида не изменялась, пока не появился Лобачевский. Этому в начальной школе учат.

– Вот. Молодой человек понимает. – Я думал, Полдник меня взглядом убьет, но он глядел благосклонно.

– Это наш корректор, – зачем-то уточнила Мансурова.

– Тем лучше. Он будет читать текст и сам поймет, что я прав.

– Прежде всего, – сказала Вдова, – его прочту я.

Полдник усмехнулся.

– Из этого следует, что ты согласна с моими доводами?

На сей раз она промолчала.

– В этом есть какая-то логика… – Главред осторожно подбирал слова. – Но мы не должны действовать опрометчиво. Как я говорил, прежде всего мы должны составить проект договора.

– Ну так пойдем и составим, что время тратить зря. У тебя достаточно опыта, сумеешь так подобрать формулировки, которые устроят обе договаривающиеся стороны.

Он вытеснил главреда в кабинет и захлопнул за собой дверь.

– Не нравится мне это.

Я отметил, что за последние два дня я услышал от верстальщицы больше слов, чем за все предшествующие недели.

– Это никому из нас не нравится, – ответила Кузнецова. – Правда, у главного и впрямь достаточно опыта… хотя недостаточно сил.

– Вы считаете, что Полдник врет? – полюбопытствовал я.

– То, что он нам здесь сказал, – правда. Но вся ли это правда?

– А с какой стати ему нас обманывать?

– Вы уже дали ответ на свой же вопрос. Какой порядочный маг назовет себя Полдником?

– Не вижу связи. При чем дурацкая кликуха и стремление совершить обман?

Обе женщины вновь переглянулись.

– Нам казалось, что вы понимаете. – В голосе Кузнецовой слышалось легкое разочарование. – Впрочем, Идиатуллин, хоть и уроженец Поволжья, не специалист в данной области… Ладно. Попробуем зайти с другого конца. Я кое-что проверю. По своим каналам.

До конца рабочего дня договаривающиеся стороны так и не вылезли из кабинета. И я не стал ждать, чем это кончится. Пока я временный работник на испытательном сроке, черт их разберет с этими заморочками, а мне сидеть до ночи было неохота.

Проект, как выяснилось назавтра, они оставили, но подписать – не подписали.

– И очень хорошо, что не подписали, – сказала Кузнецова. – В СМИ это пока не просочилось, но на «Натурресурс» очень сильно давят природоохранные ведомства. Ряд их проектов, в частности связанных с энергетикой, свернут. Некоторые предприятия на грани закрытия – как противоречащие экологическим нормам. Хотя не думаю, чтоб они загрязняли среду больше, чем другие.

– Наезд, – квалифицировал я.

– По всей вероятности, да. Конечно, у хозяев «Натурресурса» есть связи наверху, но не только у них.

– И конкуренты победили. Без всякой магии. Но если дела у этой конторы не блещут, чем им может помочь магическая книга?

– Не уверена, что это в нашей компетенции. Единственное, в чем я уверена, – если мы свяжемся с этим изданием, мы рискуем очень крупно вляпаться.

– И напрасно! – Главный вошел в редакцию. Обычно, несмотря на возраст, он смотрелся этаким бодрячком, но сегодня из него как будто воздух выпустили. Я вдруг заметил, как выступают пигментные пятна у него на руках и лысине. – Надо поговорить, – он обращался исключительно к Кузнецовой. Они прошли в кабинет. Я инстинктивно повернул голову, ожидая, что вслед за начальством явится Полдник, но его не было. Очевидно, он решил взять паузу.

Зато нынче проявился Лукас. Передал верстальщице флешку с выполненными работами, чтоб она залила их в издательский комп. Почтой, по какой-то невнятной причине, переслать это было нельзя. Должно быть, файлы слишком тяжелые. Мансурова что-то зашептала ему на ухо. И я впервые увидел, как флегматичный художник, обычно похожий на большого лохматого пса, задремавшего на солнце, потемнел лицом.

В их разговоре я уловил слово «кипеж». Не такие уж они тут интеллигентные, как кажутся…

Я предложил Лукасу выйти покурить. Он ответил, что не курит.

– Я тоже не курю, ну и что? Все равно делать нечего.

Мне уже надоели эти дамские полунамеки, и я решил спросить Лукаса напрямую. Но при Мансуровой было как-то неудобно. Мы вышли на лестничную площадку.

– Слушай, чем здесь всех так достал Полдник? И что это за намеки, что порядочный маг Полдником себя не назовет. Не «мистер Ланч» же ему именоваться?

– Полдник – это не ланч. И вообще к еде никаким боком. Полдник – это дух полдня. Никогда не слышал?

– Чего-то такое по ящику вещали. «Демон полдня» – это вроде как кризис среднего возраста, метафорически.

– Ящик не смотрю, но вроде да, попсушники от магии так говорят. Бес в ребро, сексуальные фантазии и прочее. Идиоты. Они бы хоть Библию прочитали бы, что ли. О местном фольклоре и не говорю.

– И что, он в самом деле демон?

Мне стало интересно. Колдуны-ведьмы – это ладно, это я уже попривык, а вот духов и демонов среди моих знакомых не водилось. Вроде бы.

– Нет, человек. Изначально был. Дух полдня – он ведь дух и есть. В разном облике может проявиться. У некоторых народов так и вовсе в женском. Полудница. Поэтому попсушникам сексуальные фантазии в голову и лезут. Но в нашем регионе полдник всегда полу мужеского, и никакого Эроса, сплошной Танатос…

– Ты мне мозги не компостируй. Я ж тебя просил объяснить конкретно…

– Я и объясняю. Имя – это знак, это ты уже усвоил. Это не метафора, а магия. Если ты называешь себя именем определенного существа или явления, обладающего силой, часть его силы перейдет на тебя. А поскольку он пользуется этим именем уже давно…

– То как бы стал настоящим Полдником. А поскольку этот Полдник явление негативное, вы его реально боитесь. Слушай, Лукас, это, по-моему, полная хня. Иначе все психи, которые называли себя Наполеонами, и правда приобщались бы к императорской силе.

– А ты их проверял, психов этих, – насколько они психи? Кстати, говорят, и Наполеоны в дурдомах перевелись…

– Ага, весь дурдом теперь у нас.

После паузы он спросил:

– Ты про городок Мысь слышал когда-нибудь?

– Нет.

– И верно, теперь никто про него не слышал. Это маленький был город, на левом берегу Волги. Утонул он. Задолго до того, как плотины стали строить, менять уровень воды и города-деревни затапливать. Помещик хотел там пристань построить, богатый был барин, хозяйственный, хлебные баржи хотел до Астрахани пускать. Но место для пристани было неподходящее, мелко слишком. А обозы с зерном до города гонять – лишний расход. Вот хозяйственный барин и нанял кой-кого, чтоб на карте рельеф берега поправить, чтоб баржи прошли. Тот и подправил. А Мысь под воду ушла со всеми жителями. Только мои предки и уцелели – их как раз накануне в город на дознание увезли, на предмет хранения книг старообрядческих.

– И ты намекаешь, что это Полдник натворил?

– Зачем намекаю, я знаю…

– Ну, предположим. Есть даже некоторое сходство с нынешним делом. Но ведь это когда было! Если еще гонения на раскольников шли – лет двести назад! С чего бы все это сызнова ворошить?

– А если б твой Калязин утопили, а не Мысь или другой какой город, для тебя это тоже была бы древняя история?

Он повернулся и ушел. Обиделся небось. Нервные они тут стали какие-то. И с чего бы кому-то понадобилось затоплять Калязин, тоже мне град Китеж…

Китеж. Вот о чем они говорили. Китеж, а не Кипеж. Он ведь тоже, по идее, должен был располагаться где-то в здешних краях. Или не должен?

Лукас отказался продолжать разговор, но я мог бы спросить об этом у Вдовы. Однако мне почему-то не хотелось этого делать.

В общем, пока я пытался заниматься оперативно-разыскной работой, пропустил явление героя. Или злодея, если верить нашему дружному коллективу.

Полдник был уже в кабинете главного. И судя по лицам наших дам, беседа там шла отнюдь не дружелюбная. Через какое-то время Вдова вылезла из-за своего компа и решительно направилась к главреду, хотя никто ее не звал. Из-за приоткрытой двери донеслось: «Никто из вас не представляет, насколько это опасно», – это глухо вещал шеф, и Полдник язвительно отвечал ему: «И ты не представляешь. Не твой уровень». Потом Вдова захлопнула дверь.

– Но ведь мы вроде как решили отказаться. Договор не подписан, какие дела?

– Полдник давит на шефа, – пояснила Мансурова. – Устная договоренность обязывает и все такое.

– Но что он может сделать? «Натурресурс» сейчас в пролете.

– Ты даже не представляешь, что он может сделать. И без всякой, между прочим, магии.

– О чем вы? Киллеров, что ли, наймет? У нас не тот бизнес, деловые и мараться не станут. Да и не 90-е сейчас проклятые годы.

– Да, – отвечала Мансурова, – сейчас все гораздо серьезнее.

Полдник возник из недр кабинета.

– Подписанный договор должен быть у меня завтра, – сказал он. – И не пытайся внести в него какие-либо изменения. А то знаю я тебя, старый прохвост. Ты многих на этом кинул, но со мной такое не пройдет.

– Не зарывайся, – предупредила Вдова, нарисовавшись на пороге.

– Угрожаешь? Напрасный труд. Раньше надо было думать, до того, как епископ Геннадий тебя сжег. А теперь – что ты можешь? Только пепел в тебе и остался.

Он оглядел нас всех.

– Итак, господа, рабочий материал на столе у вашего главного редактора. Надеюсь, вы немедленно приступите к работе. В ближайшее время жду от вас макет книги, и будьте уверены – я изучу его со всем вниманием.

И с тем он отбыл, сопровождаемый тягостным молчанием. Прервал молчание главный, адресуясь к Кузнецовой:

– А что я могу? Тебе хорошо, ты одна. А у меня семья – дети, внуки, правнуки…

– Он вам угрожал? – спросил я. – Но ведь можно, наверное, как-то… ну, в органы обратиться.

Он махнул рукой.

– Мальчик, что ты смыслишь в шантаже и угрозах? Ты, наверно, о них только из сериалов знаешь. Органы… мы не имеем дел с органами. Да и что мы им предъявим? Нам пинка дадут, и никто их за это не упрекнет.

– А наши хозяева? В смысле, ведь издательством кто-то владеет?

– Им от нас нужна только прибыль, и в этом смысле заказ от «Натурресурса» их вполне устроит.

– Но ведь в магических кругах тоже ведь есть… ну, суд там, арбитраж…

– И Полдник сделает все, чтоб мы до них не добрались. У него есть возможности. Вот что – нехорошо мне сегодня. Сердце частит. Пойду я. Доедешь со мной до дома, – он по-прежнему обращался к Кузнецовой.

– Я не вожу машину, вы же знаете.

– Ничего, просто посидишь рядом.

– Главный хочет, чтоб она проводила его до дома, – пояснила Мансурова, хотя я не спрашивал. – Надеется на ее защиту. И напрасно.

Я вспомнил выпады Полдника насчет того, что Вдова «ничего не сможет».

– В каком смысле понимать, что ее сожгли?

– В том смысле, что в срубе. У нас же не на кострах, а в срубах сжигали, тебе это известно?

Я кивнул. «Житие протопопа Аввакума» входило в университетский курс.

– Только он все напутал. Епископ Геннадий показательный процесс устроил, по испанскому образцу, это тогда в моду входило. Но только в ссылку их всех сослал. А сожгли уж позже, при великом князе Василии… Она была очень сильна когда-то, – тихо продолжала верстальщица. – И сумела восстановиться. Но на это ушли ее последние силы. Теперь она лишь тень себя прежней.

– Пепел…

– Да. Пепел и зола. Она помнит, что такое могущество, но способна только помнить.

– А мы что можем сделать?

– Мы – ничего. Завтра начнем работать.

Кузнецова и на следующий день была на работе с раннего утра. К шефу соваться я не стал, равно как и задавать нетактичные вопросы. Например, каково это – сгореть дотла.

Перед ней на столе лежала распечатка, и Вдова взирала на нее как на разверстую могилу – молча и с отвращением. Я никогда не видел, чтоб она так смотрела на объект работы.

– Это «Образ мира»?

– Да. То, что от него осталось. Теперь я понимаю, зачем «Натурресурсу» это понадобилось и для чего Полдник проделал такую работу.

– То есть не все упирается в борьбу с экологическим лобби?

– Ну, это видимая часть айсберга. Борьба, конечно, идет… за природные эти самые ресурсы. Полезные ископаемые, источники энергии…

– Так она всегда идет. И там, наверху, всегда жрут друг друга.

– Верно. Но «Натурресурс» сейчас, как сказано, не в самом фаворе у властей. Они не могут сожрать, как вы изволили выразиться, конкурентов или добиться перераспределения доступа к природным богатствам. Так они попробовали поступить по-другому. Передвинуть эти богатства на нужные территории, убрать их из владений противника.

– Но разве это можно сделать?

– Все можно, если за дело берется сведущий человек… или не человек. – Во время монолога Вдовы в редакцию вошел Лукас. – Я тебе вчера объяснял, как это делается.

– А я тебе вчера ответил – это было давно! Если тогда стерли с лица земли маленький городок, то этого бы никто не заметил… или списали бы на естественные причины… оползни там, наводнения. А в наше время, да на территории всей страны, такой номер не пройдет.

– Потому-то Полдник и не стал создавать новую магическую книгу, а подправил старую. Если его замысел удастся, то все будут считать, что рудные залежи находились в губернии М., а не Н., изначально. И что река, скажем, Пьяница всегда текла не с севера на юг, а с запада на восток.

– Но если такое возможно, то зачем тогда войны, например? Можно бы без труда лишать врага военных баз, арсеналов… а то и вовсе без всяких завоеваний переделать карты, чтоб территории отошли к кому надо.

– Во всем, что касается военных дел, подобные действия в наше время – да и всегда – очень строго отслеживаются. Хотя вообще-то сейчас военная техника такова, что магам лучше покурить в сторонке. А вот что касается перераспределения природных ресурсов… до Полдника, кажется, никто раньше до такого не додумывался. Соответственно, в контроле прореха.

– Представляете, сколько ему потребовалось труда, – медленно произнесла Кузнецова. – Но и выгода в случае успеха будет огромна. Разумеется, сам Полдник получит от нее лишь крохи. Зато утвердит свое могущество в магическом сообществе.

– А бабки достанутся «Натурресурсу», – подытожил Лукас. – И можешь мне поверить, это будут такие бабки, что замочить ради них всю немалую родню шефа, а заодно и нашу, – сущая мелочь.

Я как-то занервничал.

– А может, ну их… в смысле, нам ведь ничего не остается, кроме как расслабиться и получать удовольствие? Сделаем им эту книжку, нас-то передел природных ресурсов никак не касается? Может, даже еще и выгоду получим, если они срубят такое бабло?

– Ты совсем дурак или притворяешься? – спросил Лукас. – Гуманитарий паршивый…

– А сам-то!

– Спокойно, Лукас, похоже, мальчик действительно не понимает. – Кузнецова подняла на меня глаза. Они были обведены темными кругами, резко выделявшимися на бесцветном лице. – Если план Полдника и «Натурресурса» осуществится, это будет катастрофа. Подобное вмешательство в структуру земной поверхности, изменение рельефа местности вызовет землетрясения и ураганы. Заболачивания одних регионов и засуху в других. Миграции животных, птиц, насекомых… как следствие – разрушение экологического слоя. Затем неурожаи и голод. И это еще самый мягкий вероятный сценарий.

– А не самый? – Мне как-то не понравилось звучание собственного голоса. Но чем еще можно запугать? Вулканов на нашей территории вроде нет… разве что на Камчатке, но это далеко… цунами на Волге или Дону тоже не бывает.

– Ты про сдвиги тектонических пластов когда-нибудь слышал? – спросил Лукас.

Да, не глобально я мыслю. Не глобально.

– Но… это ж конец света!

– Вполне вероятно.

– Слушайте, но раз вам это ясно, неужто Полдник этого не понимает? Или он нарочно? Тогда надо сообщить его начальству…

На меня посмотрели как на ненормального.

– Все он понимает, – сказала Кузнецова, – лучше нас. Думаю, в «Натурресурсе» тоже есть люди, которые принимают во внимание возможные последствия.

– Так чего же они там…

– Когда это людей, причастных к большим деньгам, волновало благополучие планеты и ее жителей? Не было такого ни в одну эпоху ни в одной стране. Кого волнуют землетрясения и засухи, когда на кону такая выгода?

– Конец света – он то ли будет, то ли нет, а бабло будет обязательно, – резюмировал Лукас. – Правда, что с этим баблом после конца света делать, неизвестно, но это уже другой вопрос.

– Ладно, про «Натурресурс» я понял. А Полднику в этом какой интерес? Тоже ради денег старается?

– Только отчасти, – сказала Кузнецова. – Для него главное – это могущество, и у него появилась превосходная возможность это могущество получить.

По-моему, это было глупо. Но Вдове виднее. Если она сейчас не играет в эти игрушки, то не по собственному желанию.

– И что же делать?

– Работать! – это шеф вылез из своего укрывища. – Вы, господа сотрудники, уже второй день ничего не делаете, а только ведете бесполезные разговоры. – Можно подумать, он сам занимался чем-то другим. – Где Мансурова?

– Она сказала, что задержится. У нее, между прочим, тоже родственники, и она хотела убедиться, что с ними все в порядке.

– Как придет, пусть начнет верстать. Договор подписан, и мы обязаны ему следовать. И попрошу кое-кого не геройствовать. Ну, что вы все на меня уставились? Накрутили тут себя… Не будет ничего особенного. Ну, может, что и случится, так ведь засуха, неурожаи и землетрясения каждый год бывают. Сколько раз мы это переживали и теперь переживем. И с чего вы взяли, что будет так худо? Да, мир создан с помощью книги и будет разрушен с помощью книги. И мы все знаем, что это за Книга. И тот свиток, где вместо «тов меод»[1] написано «тов мавет»[2], уже начертан и будет развернут в свое время. А когда настанет оно – человеческому разуму не постичь. И уж конечно, не жалкой книжкой о землеустроении будет мир погублен.

– Если вы так считаете, зачем противились Полднику? – спросил Лукас.

– Не задавай лишних вопросов. Пошли, обсудим оформление книги. Остальным – работать, я сказал!

И мы стали работать. Мансурова верстала текст, Вдова читала, Полдник появлялся несколько раз, проверял, как движется дело. Он был доволен и не скрывал этого. Со мной он не разговаривал. Презирал, стало быть. Впрочем, он всех нас презирал, но корректор в его глазах был совсем уж мелкой сошкой. И это бесило не меньше грядущего конца света.

Может, я бы смирился и стал, как шеф, уверять себя, что, может быть, все обойдется, и не такое переживали (хотя это он переживал, не я), но наш коллектив так просто сдаваться не хотел, я был в этом уверен. И не удивился, когда был назначен мозговой штурм. Собрались в курилке, в 13:00. Ни в коем случае нельзя собираться в полдень, пояснила Мвансурова, это, как и полночь, время господства Полдника, когда границы реального и магического миров смыкаются. А вот когда урочный час минует, силы его временно ослабевают. То есть это касается настоящего демона полдня, ну да кто его знает. Относительно прочего Кузнецова сказала, что Олеся обеспечит заглушку от прослушивания, полешане – мастера создавать магические помехи.

Но все же в курилке – это какая-то дешевая конспирация. Правда, отец говорил, у них в КБ в курилке самые гениальные идеи и рождались.

Явились все, кроме главреда и кладовщика. Некоторые и вправду курили. Исключительно женщины. Причем если Мансурова обходилась сигаретами, то у технологини обнаружились сигары повышенной вонючести. Я думал, Вдова будет шарахаться от огня, но она никак не реагировала.

– Это ничего, что шеф не в курсе? – спросил я.

– Да прекрасно он в курсе, – проворчал Лукас. – Просто светиться не хочет. Он, знающие люди говорят, в разведке начинал. В той, которую любавичский ребе для Кутузова создал. Ладно, давайте думать, что предпринять.

– Убить, – спокойно сказала Вдова. Она не уточнила кого.

– Ты эти штучки брось! – встрепенулась Оноприенко. – Тут тебе не прежние времена.

– В прежние времена, – сухо уточнила редакторша, – я этим не занималась. Потому меня и сумели сжечь.

– Все равно неконструктивно, – сказал Лукас. – Наверняка он принял меры предосторожности. А мы все здесь не бойцы.

– Точно. Это не наш метод, – согласилась Оноприенко. – Надо обратиться к Агроэкохолдингу. Или концерну «Лемут».

– Да, а пока мы с ним свяжемся… – Тут они все разом загалдели, называя конкурентов «Натурресурса».

– Погодите, – сказал я. – По-моему, вы не там ищете. Наша проблема не в Полднике, а в книге.

– Слушай, мальчик, – начала было технологиня, но Лукас поднял руку:

– Дай ему сказать.

– Если мы уничтожим Полдника или даже весь «Натурресурс», книга Флеминга от этого не перестанет существовать, верно? А уничтожить книгу мы тоже не можем.

– К чему ты клонишь?

– Весь смысл существования колдовских книг в том, что тексты, заключенные в них, работают. При прочтении возникает некое магическое поле, преобразующее реальность. А как сделать так, чтобы оно не работало?

– Ты предлагаешь выпустить книгу с заведомыми ошибками? – Кузнецова обращалась ко мне на «ты». Чего никогда не бывало. – Но Полдник тщательно вычитывает текст.

– Он вычитывает редактуру. А не корректуру. Я не так давно здесь работаю, но кое-что уловил. Редактор и корректор читают текст абсолютно по-разному. Редактор читает смысл. Корректор – грамматику и пунктуацию.

– А магический текст должен быть воспроизведен безупречно правильно. Мы всегда гордились тем, что в наших книгах нет опечаток, это наш бренд, потому к нам и обращаются. Наши клиенты автоматически принимают тот факт, что корректор опечатки ликвидирует. Но если насажать их умышленно… – Вдова забрала у технологини коробку с сигарами. Вытащила одну, раскурила. Это было похлеще обращения на «ты». – Тут сложность в том, что данный текст двуязычный. В Калязинском университете еще преподают латынь? Я подумаю. Нет, мы подумаем, что тут можно сделать.

Основная идея, родившаяся в результате мозгового штурма, состояла вот в чем: любой заказчик, вычитывающий текст, в первую очередь обращает внимание на некие смысловые узлы. Имена собственные, а в данном случае географические названия, значимые существительные и глаголы. Служебные слова обычно прочитываются автоматически. Если в них допущены опечатки или пропущены, например, предлоги, то в обычном тексте это роли не играет, но в тексте магическом все слова идут в связке, независимо от того, смысловые они или нет. Что до знаков препинания, то взгляд читающего обычно выискивает, где они пропущены, не допуская конструкций типа «казнить нельзя помиловать». Но вот если знаков препинания проставлено больше необходимого, это, как правило, не замечается. Опять же, сказала Вдова, у современного человека почти атрофировался навык правильного употребления слов, начинающихся с прописных или строчных букв. Кто сейчас вообще помнит, какие слова обязательно писать с заглавной, а какие нет? А это порой бывает очень важно.

Главным образом мы работали над опечатками в латинском тексте, но и над русским пришлось потрудиться. Не скажу, чтоб мне совсем не было страшно и я не задумывался над тем, что может со мной случиться. Невольно вспоминалось, что мой предшественник как-то скоропостижно уволился и мне никто не сказал, что с ним сталось. Но впервые с момента моего прихода сюда мне приходилось заниматься интересной работой. С моим мнением считались. И это гасило страх.

* * *

Заказчик явился принимать макет ровно в свой час. Кто б сомневался.

Я все-таки не поленился проверить тот самый главный источник по данному вопросу, а там было сказано: «Страшись демона, уничтожающего в полдень». Ну, демон он или просто мужик с непомерными понтами, неприятностей от него можно было ждать больших, и сердце у меня порядком колотилось. Но не зря я в университете посещал клуб спортивного бриджа. Денег я там особых не приобрел, но держать безразличную морду научился.

Полдник внимательно перелистывал страницы макета. Он читал текст не в первый и даже, наверное, не в десятый раз. Это очень хорошо, сказали мне, что он столько раз читал, есть такое профессиональное понятие «глаз замылился». Но мне все равно было неспокойно.

Он достал паркеровскую ручку и сделал несколько поправок в тексте. Это тоже было предусмотрено. Мы оставили пару-тройку опечаток, которые легко заметить. Можно было ждать громов и молний, но он молча протянул страницы Кузнецовой. Она кивнула и так же молча передала правку верстальщице.

Поправленные страницы заменили.

– Ну что, – сказал шеф, до того тихо сидевший в углу, – подписываем?

Если б он сфальшивил… но главный много десятилетий морочил клиентов. Тон его был безупречен.

Полдник вывел на титульном листе: «В печать» и расписался.

– Мы завершили сделку? – осведомился главред. – Если так, то я сегодня же отправлю книгу в типографию.

– Это мне и нужно. Сроки поджимают. И напомню, что после того, как я подписал макет, вы не можете вносить туда никаких изменений.

– Согласен.

– Согласны, – откликнулась Кузнецова за весь коллектив.

Полдник обвел нас торжествующим взглядом и вышел.

– Мы завершили сделку, кетиб мерири[3], – прошипел шеф, – и ничего нельзя изменить. Таков закон.

* * *

Это, собственно, все. Книга Флеминга в новой редакции вышла в свет в установленный договором срок, но свет остался прежним. Ну, может, и не совсем. Засухи, землетрясения и ураганы в последнее время как-то участились, однако, скорее всего, имеют происхождение естественное.

«Натурресурс» был ликвидирован с какой-то мутной мотивировкой, активы его перешли к конкурентам, руководство холдинга обвинили в куче всякого всего – неуплате налогов, сокрытии доходов, хищениях, искушениях и покушениях. Президент компании, правда, успел сбежать в Англию (все всегда бегут в Англию, как мудро заметил классик). Остальные под следствием. Из чего можно сделать вывод, что план по выводу холдинга из кризиса путем использования магии не сработал.

Более всего, однако, данный тезис подтверждает другой эпизод. Возможно, вы слышали, что самоходная установка времен Второй мировой, стоявшая на холме Славы, неожиданно сорвалась с креплений, скатилась по склону и сбила БМВ, направлявшийся по бульвару к выезду из города. Погиб один человек. Следствие не могло объяснить причин этого происшествия, а многие вообще сочли сообщение о нем уткой. Цивильную фамилию погибшего я не запомнил, но в некоторых кругах он был известен под прозвищем Полдник.

Кого попросила Вдова об услуге – полесских программеров или цыганских хакеров, – не знаю. А может, это и вовсе не она, а беглый президент нанял кого-то в Англии, чтоб заставить ответить за невыполненные обещания. Или наоборот – конкуренты расстарались подчистить территорию.

Мне, в общем, все равно. Я больше не работаю в этом издательстве. Какой смысл подсиживать Вдову и главреда, когда можно найти более широкое поле деятельности? Меня пригласили в издательство при концерне «Лемут». Пока корректором. Но обещали, что скоро повысят.

Дмитрий Лопухов

Вселенский аргонавт

К Гавришкевичу я шел с тяжелым сердцем. Разругались мы три года назад из-за ерунды – Гавр был человеком сложным, умел легко простить предательство, подлость и издевки, но из-за мелочей обижался насмерть. Ссора зачалась в сентябре двадцатого – я укатил с женой к родителям и забыл, что Гавр просил ему что-то занести. Зашел к нему через два дня – глазок на двери моргнул желтым, мне не открыли.

Я нырнул во влажное тепло подъезда – кисло тянуло мусоропроводом. Стены лифта густо покрывали надписи маркером, кнопки были оплавлены и кое-где выломаны, дырку на месте седьмого этажа залепили жвачкой.

Когда утром зазвонил телефон и на экране всплыло имя, я не поверил глазам. «Привет! Зайди сегодня. Дело есть» – так просто, после трех лет вражды. И вот я уже плыл в подергивающемся приступами падучей лифте. Вот стоял перед коричневой дверью и давил на звонок.

Глазок не моргнул – ого! – отворили сразу.

– Проходи, – нетерпеливо сказал Гавришкевич.

* * *

Мы дружили со студенческих времен. Дружили, впрочем, условно: Гавр держался от компании чуть в стороне, числился скорее попутчиком. Для полного членства в нашей шайке он был слишком не от мира сего. Сейчас бы ему поставили расстройство аутистического спектра, но тогда просто полагали легонько тюкнутым.

При этом Гавр здорово играл в футбол, бил всех в шахматы и умел управиться с байдаркой. Он был лишен фантазии, зато писал в студгазету основательные отчеты об удушливых собраниях. Играючи шел на красный диплом и помогал нам на экзаменах.

Четырежды мы дрались из-за Гавра – один раз с футбольной командой. Как-то мы взяли его в поход и испугались, что он утонул; писали в милиции заявление, а оказалось, что Гавр ушел ночью из палатки, перебрался как-то через реку – на остров нас вез речной трамвай – и за сутки доковылял до дома.

Однажды он сочинил прибившейся к шайке девчонке стихи: «В сером спутнике схемы на монокристаллах кремния, симметрия твоего лица симпатична, на поверхности Мохоровичича продольные волны ускоряются, митральный клапан моего сердца закрывается с твоим квази-синхронично».

Наша шайка окончила с дипломами бакалавров и распалась. Гавришкевич пошел в аспирантуру.

* * *

Я стоял на пороге, щурясь от света. Передо мной выстроились три пары начищенных оксфордов – Гавр презирал обувь без каблука. Даже в футбол в студенческие годы играл в туфлях. Из-за этого когда-то и произошло побоище.

В походы Гавр тоже ходил в оксфордах.

– Ну, – поторопил он.

Я расшнуровывал кеды и исподлобья посматривал на Гавра. Был он такой же, как и обычно, длинный, с непропорционально вытянутым лицом. Весь остроугольный: костлявые плечи, локти, резкие скулы, кадык пирамидой на шее, челка нелепым клинышком. Ни грамма не набрал, подлец; а я за каждый истекший с последней встречи год наел по размеру к брюкам.

– Чего стряслось-то, Гавр?

– Ну так… Увидишь, – как-то очень обтекаемо ответил он. Потом еще раз выступил против своей остроугольной натуры и добавил: – Странные дела. Вот.

Мы прошли по оклеенному пожелтевшими обоями коридору, Гавр толкнул облупившуюся дверь, и я увидел, что вся его комнатка завалена журналами. Пахло деревом и пылью – журналы были старыми.

Гавр поднял с пола один из выпусков и протянул мне. На черной обложке, изображавшей звездное небо, красными буквами значилось «Вселенский аргонавт». Я пожал плечами.

– Никогда не слышал, да? – спросил Гавр. – Вот и я. В СССР много было журналов. Их обожали, огромные тиражи, все читали. Сотни наименований, вот так. А про «Вселенский аргонавт» ни слова.

– И что?

– А то. Смотри, у меня шестьсот номеров. Один в месяц. Считать умеешь? Пятьдесят лет выходил, а о нем ни слуху.

Я повертел журнал в руках. Полистал – хрупкая пожелтевшая бумага, обычная печать. Внутри черно-белые иллюстрации, статьи и рассказы.

– Откуда у тебя это?

– Наследство… – Уточнять я не решился, знал, что его родители погибли в пожаре и Гавр попал в дом малютки, а потом в приют.

А Гавр уже, волнуясь, бегал по комнате:

– Похоже на обычный советский научпоп, не отличишь от «Знания – силы» и от «Кванта». Но есть закавыка, я это по рассказам понял. Их нет в библиографиях! Вообще! Ни в Википедии, ни на Фантлабе, нигде. Смотри, – Гавр схватил с полки журнал, – в этом рассказ Ефремова «Палеонтологическая аномалия». А теперь проверь, поищи в интернете. Нет у него такого!

Я проверил – такого у Ивана Ефремова действительно не было. Гавр взял еще один журнал:

– А вот Мартынов, рассказ «Кулак атланта». Проверяй.

Я проверил – не было и такого.

– А что статьи?

– Статьи обычные. – Гавр поморщился. – Черные дыры, выдающиеся успехи Страны Советов, путь от белка до ДНК, решение десятой проблемы Гильберта, юмор. Стихи встречаются.

– «Симметрия твоего лица симпатична», – улыбнулся я. Гавр нахмурился, и я поспешил сменить тему: – И что думаешь?

– Погоди, это еще не все. Раз в пять лет они публиковали прогнозы на будущее. Во многих журналах такое было, ну, знаешь, коммунизм победит, на Марсе станут яблони цвести и мирный атом в каждом доме. Такая духоподъемность. Но в этом…

Гавр взял со стола один из номеров, открыл и протянул мне. Я пробежался по заметке глазами, и у меня заныло меж лопаток.

Анонимный автор прогноза писал, что в течение ближайших лет миллионы людей по всей планете начнут собирать приборы. Мужчины и женщины будут жить обычной жизнью, ходить на службу и играть с детьми, а вечерами против своей воли мастерить. Каждый свою малую часть. Когда закончат, когда всё это соединят, окажется, что они построили колоссальные корабли. В них погрузятся люди Земли и полетят в чужую галактику, чтобы стать добровольно пищей для непостижимых звездных тварей. Для этой трапезы, суммировал автор, и был когда-то создан человек.

Я посмотрел другие прогнозы – все они казались ненормальными и живописали картину похожего на наш мира, но вставшего с ног на уродливую голову.

– Такие прогнозы у них каждые пять лет, – сказал Гавр.

Части слов в прогнозах были заключены в пунктирные прямоугольники. Я сперва подумал, что выделили ключевые тезисы, но куски казались случайными. Будто ребенок провел морфемный разбор, но не знал, что такое окончания, и определил в них все подряд.

Заверещал телефон – меня вытолкнуло из морока. Я отдышался, ответил – жена просила мчать домой.

– Прости, Гавр. Дела. – Я виновато пожал плечами. – Журналы твои, конечно, адские. Дашь пару?

Нелепое лицо Гавра вытянулось еще сильнее, он побледнел:

– Ты что! Они только у меня должны, я же исследую, я…

– Ладно, ладно. Можно хотя бы сфотографирую? Я аккуратно.

* * *

Не спалось. Я рассматривал в телефоне фото «Вселенского аргонавта», но страницы почему-то поплыли. Получились только обложки: футуристические корабли и города не наступившего будущего, абстракции, динозавры, ракеты. Я разглядел название типографии («Звезда») и адрес редакции (г. Молога, улица и дом смазались). Тираж – триста тысяч. Цена в копейках. Семьдесят второй год.

Молога. Такого города я не знал. Попробовал слово на вкус. Неприятное, порченая жижа и пыльная ветошь. Похоже на «Молох».

Потом я все-таки заснул, и до самого утра мне снились тревожные угловато-красные сны.

* * *

Гавришкевич позвонил через четыре дня. Не тратя время на приветствие, он неврастенично затараторил:

– Слово создает форму. А журнал – самое важное скопление слов. Раньше так. До революции журналы – альфа и омега. Писатель Аверченко не мог по улице пройти – люди в истерике, как к рок-звезде. Французская новая волна, это про кино, она тоже вокруг журнала. Люди формировали политические взгляды через них. «Оттепель» – тоже журналы: «Новый мир», Твардовский. Люди придумывали в журналах будущее – фантастику.

– Ты как-то до хрена о журналах знаешь, – уважительно сказал я.

– В начале было Слово, понимаешь? Появилась вселенная, форма – спираль. Так? И пирамиды строили по велению слова – тоже форма. Слово создает форму, журнал содержит слово. То есть журнал создает форму. Только понять бы какую.

Я потерял нить рассуждений Гавра. Меня окликнула жена – починить фен, я, закрыв трубку ладонью, ехидно напомнил, что из-за технического кретинизма не умею даже проверить аккумулятор в машине, куда уж забороть такой прибор.

– …В последнем выпуске рассказ Ильи Варшавского «Слово и геометрия». В библиографии нет. И это подсказка, понимаешь!

– Гавр… – Я устал и решил спросить напрямик: – Ответь мне на вопрос. Почему все это рассказываешь именно мне? Чего ты позвонил-то тогда? То есть я рад, но ты ж со мной в ссоре…

– Только у тебя связь с журнальными делами.

Вот те на! Я служил в типографии, но менеджером по рекламе. Что ж, это лишний раз показывало, как мало смыслил в «журнальных делах» Гавришкевич еще совсем недавно.

– Гавр… – начал я.

– …Я разобрал про выделенные слова! Благодаря Варшавскому. И еще Спинозе, у которого про мистику и дух геометрии… Надо, чтобы ты кое-куда съездил на днях. – Он чуть помолчал, а потом добавил: – Я сам не могу туда. А это очень важно.

Я вздохнул и согласился.

* * *

Я вылез из машины и пошел к поросшим кустарником развалинам. На оранжевой каске возившегося рядом строительного мужичка поблескивало солнце.

– …Не из атомов все состоит, – задыхался из трубки Гавр, – а из слов. Атом стал чем-то только тогда, когда его назвали словом. Значит, слово может изменить все – судьбу, например, мира. И из слов можно построить…

– Привет, – крикнул я строителю, заглушая квантово-лингвистического Гавришкевича. – Чего у вас тут?

– Гуляй, а?

Я протянул купюру.

– Дом был. Сгорел черт знает когда. Деньги наконец-то выделили… Не, ну их и раньше назначали, но там крали все. Сносим, стройка будет.

– Слышал? – спросил я в трубку. Гавр молчал.

– А что-нибудь… необычное есть?

– Необычное! Ты с телевидения, что ли? Че тут необычного. Бетономешалка; до пожара тут была. Не забрали почему-то, а ведь исправная. Ну, мы и используем.

Я с трудом понял, что сказал мне осипшим голосом Гавр, и уточнил у мужика:

– А что за мешалка?

– Модель? Там на корпусе маркировка. БСЭ-И2-Т20-531. Хрен его…

– Сфоткать? – спросил я у Гавра, но он бросил трубку.

Я перезвонил. Гавр не ответил.

* * *

Две недели спустя я решил сходить к Гавришкевичу. Он не брал трубку, не появлялся онлайн. Жена говорила, что все с ним нормально, очередной заскок, но я все равно хотел проверить – надумал, что у Гавра инсульт или головой тюкнулся, лежит теперь, бедняга…

Я шагал по хрустящим желтым листьям, подставлял лицо октябрьскому солнцу и все пытался понять, чего я вообще вожусь с Гавром. Универ в прошлом, дорожки наши разошлись… От стыда за то, что мы с ним поступали по-свински, держали за шута и постоянно разыгрывали? А может, я цеплялся за него, как за последний артефакт ушедшей молодости?..

Подъезд Гавра выглядел иначе – чище и светлее, пахло свежестью. Все кнопки в лифте были на местах, на стенах ни следа от маркера. Я долго жал на звонок – глазок не моргал, мне не открывали. Взялся за ручку, повернул – дверь со скрипом распахнулась.

Три пары начищенных оксфордов стояли у порога. Гавр ушел босиком?..

Журналов в комнате не было. Вокруг огромного стола валялись бумажные обрезки, похожие на выщипанные перья птиц, а на столе… На столе громоздился лист ватмана, и на нем в виде извивающейся угловатой змейки тянулось длинное предложение из множества кусочков слов. Как будто маньяк или похититель вырезал и склеил из газетных заголовков тайное послание.

Я узнал эти кусочки – здесь поработал не маньяк, а решивший с помощью Варшавского, Спинозы, бог знает кого еще загадку Гавришкевич. Таинственные прямоугольники со словами из жутких прогнозов, получается, следовало вырезать и собрать в правильном порядке.

В послании писали о предназначении, судьбе и доме. А еще там был адрес сгоревшей заброшки, по которому я ездил две недели назад.

В углу стола валялась обложкой вверх раскрытая черная книга. В животе у меня все сжалось в колючий угловатый ком, но я тут же сообразил, что это безобидный том Большой советской энциклопедии. На корешке белело «20».

Я аккуратно поднял книгу, перевернул – она лежала открытой на странице 531. На рисунке громоздились встроенные друг в друга геометрические объекты – вписанная в куб сфера с тетраэдром внутри. Подпись под картинкой гласила: «Модель Солнечной системы Кеплера».

Я сглотнул ставшую вдруг вязкой слюну. Бетономешалка БСЭ-И2-Т20-531…

БСЭ.

И2 – издание второе. Том 20, номер страницы. Из кусочков прогнозов на пятилетки ужаса Гавр собрал инструкцию и получил адрес. По адресу его ждала вторая часть подсказки…

По подоконнику робко зашуршал дождь, я посмотрел в окно – улица казалась чистой и игрушечно аккуратной. Я сел на корточки, заглянул под стол и понял, что стряслось с журналами. Они были там, соединенные системой бумажных креплений в жуткое подобие оригами. Я подумал, что это огромный ком, но, присмотревшись, сообразил, что это объемная копия рисунка из энциклопедии. В голове не укладывалось, как Гавр собрал такое из журналов.

Я с трудом вытащил это на свет. В центре конструкции была ведущая, казалось, в никуда дыра шириной в человеческое тело. И воздух в ней звенел от электрического напряжения. Мои пальцы застыли в паре сантиметров и… в голове на секунду все стало по-другому. Упорядоченно, правильно, по-чужому.

Отдернул руку и ощутил, как взмокла от ледяного пота спина и свело пломбирно зубы.

Я выбежал из квартиры, спустился, пронесся мимо машины и нервно пошел, расшвыривая ногами мокрые желтые листья.

Волосы мазнуло порывом ветра, и я вспомнил, как правильно-неправильно стало у меня в голове из-за лаза в жутком оригами. Подумалось, что все эти загадки могли бы быть инструкцией для спящего агента, который сам пока еще не знал, что он агент. А потом, оценив абсурдность этих мыслей – Гавришкевич и агент! – я с облегчением засмеялся и зашагал обратно к машине.

* * *

Прошло три месяца, Гавришкевич не объявился. Его и не искали, по крайней мере, ко мне никто не обращался. Я убеждал себя, что все это в его стиле. Он точно так слинял в студенческие годы с турпохода – не выдержал подколок, таинственно форсировал реку, оставил нас в неведении. Вот опять…

А жизнь налаживалась. Не только на работе и в личных мелочах, но в целом. В городе, потом в стране и мире стало правильнее и нормальнее, а меня повысили до корпоративных клиентов. Мы с женой читали новости и ликовали. Ее мать называла это «спокойствием курятника», но чего она, старуха, понимала.

…Мне грезилась чуть мультяшная картина: Гавр уходит через тоннель из журналов с фантастикой в светлый и правильный мир. Прямо метафора того, как люди раньше представляли путь в счастливое будущее. Как-то мне даже в голову пришло, что, может, Гавришкевич вообще мифологический герой – утащил в родной мир нашу судьбу, а нам – как ящерица хвост – отбросил судьбу мира своего. Если так, то что ж, порядок и спокойствие мне по душе, пусть живут в нашем хаосе.

Ходил я теперь только в туфлях – кеды казались бунтарскими и не гармонировали с миром.

По вечерам мы с женой расползались по комнатам. Симметрия лица супруги была мне симпатична, но не оставалось времени – я разбирал ненужные приборы, паял, соединял. Честно сказать, я не понимал, что собираю, но и пусть. Смешно, что я себе навыдумывал какой-то технический кретинизм – я ведь словно был создан для этого всего.

Евгений Лукин

Хвостикулятор

Сегодня мне позвонили из больницы скорой помощи и сказали, что Ефим Григорьевич Голокост доставлен туда с множественными ранениями. Чуяло мое сердце! Рано или поздно, но этим должно было кончиться. Либо в руках самородка взорвалось очередное его изделие, либо соседи не выдержали наконец и заказали гения в складчину.

– Ранения – серьезные? – охрипнув, спросил я.

– Нет, но… много. Кровопотеря, знаете… Пришлось переливание делать.

– А… причины?

В динамике как-то странно поперхнулись, словно борясь со смешком.

– Кошки драли.

– Какие кошки? – заорал я. – У него в дому отродясь кошек не было!

– Утверждает, напали во дворе.

– Кошки?! Стаей?!

– Н-ну… по его словам…

– К нему уже пускают?

Выяснилось, что пускают, и я немедленно вызвал такси.

* * *

На Ефима было страшно смотреть. Забинтованная голова уподобилась скатанному ребятней снежному шару, откуда выглядывали наружу лишь нос, рот и левое око. Великий изобретатель лежал укрытый простыней до подбородка, но, надо полагать, прочие части организма тоже изрядно пострадали.

– Как ты, Фима?

Отяжеленное пластырем веко с усилием вздернулось. На меня страдальчески уставился выпуклый темный глаз.

– Ключи… – сипло вымолвил потерпевший, кивнув при этом в сторону тумбочки.

Я выдвинул ящик и действительно обнаружил там ключи от квартиры.

– Езжай… ко мне… – заговорил он как бы в беспамятстве. – На столе ноутбук, а к нему подсоединено… Ну сам увидишь, что там к нему подсоединено…

– И что?

– Ноутбук… отформатируй…

– В смысле?

– В смысле… жесткий диск… А что подсоединено… уничтожь…

– Как?!

– Раствори… в кислоте… Или на рельс положи… под локомотив… под трамвай… Но так, чтоб видели…

Определенно бредил человек.

– Фима, – сказал я. – Может, тебе принести чего? Фрукты, минералку…

Выпуклый темный глаз полыхнул гневом.

– Время пошло… – прохрипел мой изувеченный друг. Потом запнулся и закончил со страхом: – А может, уже и вышло…

* * *

Казалось, перед подъездом Голокоста происходит съемка телевизионного сериала. Два дворника-таджика замывали последние пятна крови на асфальте, а у крыльца галдела небольшая толпа жильцов и жиличек.

– А я говорила! – надсаживалась одна. – Я говорила! Собак бродячих чипируете! А кошек?..

– Слышь! – возражали ей. – Вот только не надо тут про кошек! Чтобы кошки всем двором на мужика бросились?..

– Но бросились же!..

– Что случилось? – спросил я, подойдя.

Примолкли. Возможно, приняли за сотрудника в штатском.

– Да тут одного нашего… этого… кошки порвали.

– И свидетели есть?

Призамялись. В свидетели никому не хотелось.

– А вы кто? – спросили меня.

– Друг, – честно признался я.

– Чей?

– Ефима Григорьевича. Только что от него… из больницы.

– Слышь! – сказали мне. – Ну ты себе друзей заводишь… Это ж кем надо быть, чтобы котов достать?

– Да ладно вам их отмазывать! – вскинулась все та же дама. – Адвокат нашелся!

– Ну других же не трогают!

– Так видел кто-нибудь или нет? – допытывался я.

Оказалось, никто не видел. Только слышали.

* * *

Что же, интересно, произошло? Голокост обитал на втором этаже, и, пока я одолевал эти два с половиной пролета, подумать успел о многом.

Кошки… Воля ваша, но что-то с ними в последнее время не то. Раньше – как? Каждая гуляла сама по себе – и вот, здравствуйте вам, организованная преступность! Попутно вспомнилась история, приключившаяся недавно с одной моей знакомой. Вываживала она собачонку. Сволочная, между нами, собачонка – кидалась с истерическим лаем на все, что шевелится. И вот идут они с ней по скверу, а впереди с обреченным видом сидит посреди аллеи понурая драная кошка. И не убегает. А остальные (штук двадцать – крепенькие такие, бойцовые) расположились вдоль бордюра. С обеих сторон.

Дура-знакомая возьми да и спусти свою шавку с поводка. Та, естественно, хватает жертву за горб и начинает самозабвенно трепать. Тут-то ее и накрывает кошачья банда. Ее и кинувшуюся на помощь хозяйку. Кроме шуток! Она (в смысле, хозяйка) мне потом руки-ноги показывала: сплошь искусаны, исцарапаны. И песика пришлось к ветеринару везти.

Но эта история, так сказать, бытовая, жизненная. А вот когда в действие вмешивается еще и Ефим Григорьевич Голокост с каким-нибудь своим безумным открытием – тут жди чего угодно. Вплоть до конца света.

Что же он такое придумал, хотелось бы знать. Впрочем, сейчас узнаем.

С этой мыслью я и отомкнул дверь его квартиры.

* * *

Вошел – и остолбенел. Навстречу мне в прихожую вылетел с воплем – кто бы вы думали? Котик! Черно-белый, как памятник Никите Сергеевичу Хрущеву работы Эрнста Неизвестного. Завидев распахнутую настежь дверь, заметался, и я поспешил ее захлопнуть. Выскочит за порог – лови потом по всему подъезду!

– Киска, – укоризненно спросил я. – Так это твоих когтей дело?

Спросил, разумеется, в шутку. Во-первых, котик вроде бы не агрессивный, во-вторых, в четыре лапы человека так не распишешь, в-третьих, нападение случилось во дворе, а не в квартире, и доказательством тому – замываемый дворниками асфальт…

Вообще-то, как я уже упоминал, к домашним животным Голокост равнодушен. Если приютит кого, то разве что для опытов. Стало быть…

Подтверждая мою догадку, котейко крутнулся, предъявив на миг смуглую попку-пуговку. И не только ее. Изнанка вздернутого хвоста была усажена по осевой линии десятком крохотных металлических бусинок. Словно на швейной машинке прострочили. Какие-нибудь датчики. Ну-ну…

– Так, – сказал я. – Дай пройти.

А тот уже крутил восьмерки вокруг моих штиблет, чуть с места не сдвигал. Может, просто жрать хочет? Хотя нет… В прихожей аккурат под политбарометром стояла полная хрустелок миска и пластиковое ведерко с водой.

Спотыкаясь и перешагивая через кота, я проник в комнату. Там посреди стола действительно дремал раскрытый ноутбук с подсоединенным к нему… Как бы это вам передать словами? Больше всего устройство напоминало перевернутое блюдце, на котором установили стеариновую свечу, утончающуюся к вершине. Кроме этих двух предметов, на столе больше не было ничего.

Значит, сначала отформатировать жесткий диск…

Подсел к ноутбуку, тронул пластину. Экран ожил. Обозначилось окошко какого-то чата. Сверху: «Объект был в сети в 07:14». Ниже: «Объект. 07:14. Они всё знают». Внизу – мигающий курсор и строчка: «Напишите сообщение».

Стоило активировать программу, подопытный вспрыг-нул на стол. Завертелся, зажонглировал хвостом, что-то вякнул. Строки на экране дернулись. «Объект в сети, – прочел я. – Объект. 11:15. Что с Фимой?»

Взглянул на часы. 11:15.

Мотнул головой, стряхивая внезапную одурь, и чисто машинально отбил: «Кто спрашивает?»

Нажал ввод – и вы не поверите, но стеариновая свечка на перевернутом блюдце, заставив меня вздрогнуть, вывихнулась, закривлялась, а само устройство издало прерывистое мурчание.

Котик отреагировал незамедлительно:

«Объект. 11:17. Спрашивает Объект. Что с Фимой?»

Та-ак… Я откинулся на спинку стула. Кое-что уже начинало проясняться.

* * *

Мало ему прежних неприятностей – теперь еще и в зоолингвистику влез! Нет, расшифровать кошачий язык пытались многие, но каждый раз повторяли одну и ту же ошибку: исследовали урчание, шипение, мурлыканье и прочую фонетику, не учитывая, что все это бессмысленно, если не брать в расчет жестикуляцию.

Точнее – хвостикуляцию.

Разумеется, мимика мурла также весьма существенна, однако трудноуловима. Можно сказать, неуловима вообще. Поди пойми, с помощью чего кошки ухитряются состроить столь трогательную физию! Мышцы? Какие там, на фиг, мышцы? У собак – да! Собака существо мордастое – и лоб морщит, и брылы развешивает, осклабиться может при случае. Словом, работает на публику в дальних рядах, как театральный актер, чтобы даже с последних кресел каждую ее гримасу разглядели. А вот кошки скорее актеры кино: черт разберет, которым волоском она дернула и дернула ли вообще, но выразительна – сил нет!

Беда, к сожалению, в том, что современные приборы подобные тонкости не фиксируют.

То ли дело хвост!

Помнится, мелькнула в ленте новость, будто некто из Франции пытался вести диалог с кошкой, мяукая и шевеля перед ее носом указательным пальцем. На четвертый день был укушен за крайний сустав и опыты прекратил.

Ну на то он и француз! А вот Ефима Григорьевича Голокоста, как видим, одним укусом не остановишь. Укусов потребовалось много. Аж до переливания крови.

Так что же он все-таки изобрел?

Насколько я понимаю, металлические бусинки передают положение смысловых точек хвоста. Данные поступают в ноутбук, перелагаются в текст. Затем следует обратный процесс: экспериментатор печатает сообщение – и оно переводится на кошачий с помощью устройства…

Назовем его – хвостикулятор.

Ну да… Сначала назовем, а потом растворим в кислоте. В крайнем случае положим под трамвай. Но так, чтобы все видели…

* * *

Я очнулся.

«Что с Фимой? Что с Фимой? Что с Фимой? Что с Фимой?..» – выскакивало на экране.

Сделал над собой усилие – набрал:

«Кошки порвали».

«Насмерть?»

«Нет».

Черно-белого Объекта смело со стола в прихожую. Слышно было, как он там судорожно захрустел сухим кормом. А потом словно залопотал ручеек. Видимо, припал бедолага к ведерку с водой. На нервной почве.

Вот почему он так испугался открытой двери. В квартиру могли ворваться мохнатые соплеменники и расправиться с предателем, что рассекретил их язык, хранимый в тайне веками, а то и тысячелетиями. Не зря же французская киска цапнула ученого за указательный палец, которым тот пытался хвостикулировать!

Но как узнали? Допустим, черно-белый Объект удрал во двор и там расхвастался: дескать, с хозяином беседует. Но это надо вконец соображение утратить! Хотя… Мало ли сейчас отморозков в кошачьей среде! И кстати, виною тому – отчасти мы, люди. Видел кто-нибудь, как бродячая кошка котят школит? Чистый карантин! Чуть что не так – шипит, когтями бьет. И котята боятся, живут по уставу…

Но детишкам-то нашим этого не растолкуешь! Принесут котенка в дом, а взрослые – против. Выставят за дверь, и оказывается беспризорник в подъезде, один, без материнской опеки. Отсюда отсутствие моральных ценностей, незнание запретов. Общается во дворе с такой же, как он, шпаной, мяукает на сленге…

– Объект! – позвал я.

Никакой реакции.

«Объект!» – набрал я на клавиатуре.

Хвостикулятор непристойно извернулся и пискнул что-то по-кошачьи.

Через некоторое время Объект вновь объявился на столе. Был он жалок и весь дрожал.

«Проболтался?» – начал я допрос.

«Нет».

«Как же они узнали?»

«Подсмотрели».

Я вскинул глаза. Под окном Голокоста издавна произрастала акация, распадавшаяся надвое, как рогатка, на уровне второго этажа. Идеальный наблюдательный пункт! В развилке, правда, никого не видать, но это ни о чем не говорит.

Да-да, именно подсмотрели, а не подслушали. Наверняка во время бесед с Ефимом черно-белый Объект ошивался перед ноутбуком, и вся его хвостикуляция прекрасно читалась с дерева.

И все-таки: чего испугался Голокост? Кошки напали? Так на него и люди нападали, а это, поверьте, гораздо серьезнее. И вообще, какой ему теперь смысл уничтожать хвостикулятор? Наоборот! Чем больше народу о нем узнает, тем лучше! Или братья наши меньшие выдвинули условие: уничтожишь – отвяжемся? А ведь вполне вероятно…

Нет, невероятно. Зачем тогда нападать, да еще и сворой, если условие уже выдвинуто? Стало быть, как ни крути, а главная цель кошачьей громады – не размениваясь на переговоры, ликвидировать устройство… и свидетелей. Коих на сегодняшний день насчитывается трое… Два человека и один Объект…

Да что я гадаю? Если врачи пропустили меня в палату к Ефиму, то и телефон ему, видимо, оставили.

Достал сотик, попробовал связаться.

Зазвучали долгие гудки. Ну правильно: пока извлечет из-под простыни поврежденную руку, пока нашарит свою мобилу, пока попадет забинтованным пальцем куда надо…

– Уничтожил? – услышал я шамкающий голос больного.

– Нет еще…

– Уничтожь…

– А смысл, Ефим? Да вызови ты, я не знаю, какого-нибудь корреспондента! Это ж сенсация! Вмиг прижухнут…

– Кто?

– Кошки!

– Не прижухнут… – глухо отозвался он. – Кота… выпустил?

– Нет. А надо было?

Но Ефим уже отключился. Точнее – отключил телефон. Хотя, возможно, просто сел аккумулятор.

* * *

Все равно не понимаю. Если главная цель – сохранить все в секрете, на кой им, скажите, черт понадобился этот теракт? Снова захотелось в сталинские времена, когда по дворам ездили не только собачники, но и кошачники? А, нет! Отловы начались только при Хрущеве, а Сталин вроде бы видел в кошках важный стратегический ресурс – недаром ведь по его личному распоряжению их доставляли особыми эшелонами из Сибири в одолеваемый крысами послеблокадный Ленинград! А Лаврентий Павлович Берия – тот и вовсе, говорят, был от них без ума – держал дóма, холил, лелеял… По примеру кардинала Ришелье.

Некоторое время я ошалело смотрел в зеленые трагические глаза Объекта. Потом резко повернулся к ноутбуку.

«А мне ты зачем разболтал?»

Объект понурился. Потом встряхнулся и с видимой неохотой ответил:

«Все равно порвут».

«Кого? Тебя или меня?»

«Обоих».

Я не выдержал, встал и подошел к серванту, за чьей мутной стеклянной дверцей таились полбутылки принесенного мною в прошлый раз коньяка. Налил во что попало, выпил залпом, задумался.

А ситуация-то, выходит, куда опаснее, чем представлялось ранее…

Может, вызвать МЧС? И что я им скажу? Что на мою жизнь покушаются дворовые кошки? Представляю себе реакцию дежурного…

Минутку-минутку! А с чего бы это они на меня покусились? Ну скрылся человек в подъезде – и что? Может, он вообще из другой квартиры!

Тем не менее я вернулся в прихожую, открыл дверцы кладовки и оглядел груду хранившегося там хлама, из которого Ефим монтировал свои невообразимые устройства. Бейсбольной биты не углядел, зато обнаружил бадик (нет, не подумайте, не индонезийский кинжал – всего-навсего палку для ходьбы). Пожалуй, сгодится…

* * *

С бадиком в руках я почти уже ступил в комнату, но запнулся на пороге. В древесной развилке за окном угнездился дымчатый котяра с желтыми глазами. А на подоконнике с этой стороны крутился Объект. Оба хвостикулировали, причем по очереди. Настолько увлеклись беседой, что даже не заметили, как я подобрался на цыпочках к столу, прислонил бадик и снова подсел к монитору.

О чем толковал дымчатый, сказать трудно, зато реплики Объекта выскакивали на экране без промедления:

«Дразнись-дразнись! Самому скоро бусики на хвост пришьют!»

В ответ дымчатый выгнул спину и, судя по всему, выразился энергично и кратко.

«Подумаешь, Фиму вы подрали! – продолжал Объект. – У него сообщник есть! Вот он и пришьет! Всем двором, как я, с бусиками будете ходить!»

Похоже, дымчатый опешил и что-то переспросил.

«А он уже здесь! – ликовал Объект. – Он в квартире!»

И до меня наконец дошло.

– Ах ты, сукин кот! – взревел я, вскакивая. – Сначала Фиму подставил – теперь меня?!

Собеседники метнулись кто куда: тот, что по ту сторону стекла, оборвался из развилки наземь, а тот, что по эту, – нырнул за шкаф. Я ринулся в прихожую, распахнул входную дверь настежь и, потрясая бадиком, вновь ворвался в комнату.

– Пошел вон!

Выгонять мерзавца на площадку не пришлось – сам вылетел.

Захлопнул за ним дверь, отдышался.

Ну Фима! Ну экспериментатор! Тут еще поди разберись, кто над кем экспериментировал! Известно же, что умение напакостить хозяину возведено кошками в искусство аж со времен Древнего Египта…

Да, теперь все понятно. Задразнили котейку через окно, а он, негодяй, в отместку вон что придумал… И ведь сработало! Поверили, напали…

Интересно, жильцы уже разбрелись или до сих пор обсуждают событие? Вот бы не разбрелись… На толпу еще осмелься напади!

Опершись на подоконник, выглянул, насколько позволяло стекло, наружу. Толпы перед подъездом, увы, не наблюдалось.

Пришлось еще раз наведаться к серванту – за коньяком.

А Голокост-то, пожалуй, прав. Хвостикулятор должен быть разрушен.

Конечно, разумнее всего отсоединить устройство, появиться с ним на крыльце и демонстративно разбить. Пусть видят, что никакие бусинки их хвостам не угрожают. Кстати, чем разбить? Не бадиком же!.. Где тут у Ефима был молоток?

Молоток нашелся в инструментах.

Стиснув его правой рукой, а хвостикулятор – левой, я покинул квартиру. Дверь за собой прикрыл, однако оставил щель – на тот случай, если придется удирать вверх по лестнице!

Почти уже дошел до конца второго пролета, как вспомнил вдруг, что забыл отформатировать жесткий диск. Но не возвращаться же!

Отжал плечом железную дверь подъезда – и обмер.

Двор был пуст, точнее – безлюден. Кошки сидели полукругом. И, стоило ступить на крыльцо, двинулись ко мне.

Да, но как они это сделали! Атакующий кот обычно становится на цырлы, выгибает спину и отставляет хвост подальше, пытаясь таким образом добавить себе роста и устрашить врага. А тут все упали на пузо и стремительно поползли на меня со всех сторон, шипя, как пробитые шины. На хребтах шевелилась шерсть.

Нервы мои не выдержали, я швырнул в нападающих хвостикулятором и, отскочив, с лязгом захлопнул железную дверь. Уняв сердцебиение, поднял глаза и обмер повторно.

На первой промежуточной площадке, преграждая мне путь к Ефимовой квартире, сидели еще котов восемь. Глаза их были безжалостны.

«Бусинки? – прочел я в них. – Будут тебе сейчас бусинки!»

А предводительствовал бандой… Кто бы вы думали? Да-да, именно он. Объект! Иуда! Провокатор хренов!

В растерянности я взглянул на свое оружие. Молоток не бадик – короткий, тяжелый, от людей им, может, и отмашешься, а вот от котов…

Однако податься было некуда.

Я завопил и кинулся напролом.

Сентябрь – декабрь 2022

Волгоград – Бакалда – Волгоград

Максим Тихомиров

Добрые вести из Ютакана

– Мась! – позвал Хобот.

– Чего тебе? – не оборачиваясь, спросил Мась.

Вышло не очень-то вежливо, но момент для упражнений в вежливости был не самый подходящий.

Трубка, которую Мась собирался приспособить под ствол для поджиги, оказалась сделана из какого-то странного металла. Полотно ножовки увязло в нем, стоило пропилу дойти до половины, и теперь его ни в какую не получалось сдвинуть ни назад, ни вперед. Мась пыхтел, краснел, тянул и толкал изо всех сил, да что там – он даже упирался при этом подошвой кеда в станину тисков, в губках которых была зажата злополучная трубка! – но высвободить инструмент никак не получалось.

Тревогу бить было еще не время. Рано или поздно Мась все равно справится, хотя вот если бы ему кто-то в этом хотя бы немного помог, то справился бы он куда раньше. Но этот клоун помогать вообще, похоже, не спешил. Не то делал вид, что не замечает Масевых мучений, не то не хотел лезть со своей помощью из соображений пацанской деликатности – дескать, не он тут хозяин, а жирафу и так виднее, он большой и самостоятельный.

Сам Мась был больше за второй вариант. Ему нравилось думать, что он самостоятельный. Ну и большой. Хобот этого, конечно, ни разу не говорил, но ему этого и не надо. Достаточно в нужный момент промолчать и позволить большому самостоятельному человеку самому разобраться с проблемой. Не лезть с непрошеной помощью, не мешать действием. В чем, в чем, а в этом Хоботу равных не было – в этом Мась неоднократно имел возможность убедиться за время их недолгого знакомства. Хоботу виртуозно удавалась тактика лежачего камня – не в том плане, чтобы лечь в нужном месте, чтоб вода сама под тебя текла, а в том, чтобы лежать и не отсвечивать. Прикидываться шлангом, короче. Или ветошью.

Но был нюанс.

И шланг этот, и ветошь имели нездоровую страсть к сибаритству и где попало прикидываться собой не желали. В данный момент, например, Хобот возлежал на старом, но не сделавшемся от этого менее удобным диване, закинув ноги на спинку и всем своим видом демонстрируя полную гармонию человека с окружающей его средой. Кроме того, шланг был для шланга чересчур разговорчивым. И такой болтливой ветоши Мась раньше тоже в жизни не встречал.

Вот и сейчас:

– Слышь, Мась, а у тебя дед правда старьевщик?

Мась вздохнул. Не, ну вот серьезно? Сколько уже можно на эту тему прикалываться? Потом посмотрел на Хобота и все понял.

Хобот не прикалывался. Хоботу и впрямь было интересно. Потому что Хобот был здесь, в правобережной Слободке, человеком новым, хотя и известным. Просто был он, что называется, не в теме.

– Дедушку в Первую Кавказскую на войне ранили, – не прекращая возни с завязшей ножовкой, ответил Мась. – У него с тех пор с головой не все хорошо.

– Псих, что ли? – хохотнул Хобот, и Масю немедленно захотелось врезать ему по лыбящемуся хлебалу. Вместо этого он осторожно разжал кулаки на рукоятях ножовки, позволив инструменту, чуть вибрируя, зависнуть в пленившем его капкане, и склонился над верстаком, выискивая среди разномастных жестянок, бутылочек и склянок необходимую.

– Нет, не псих. Но чудит немного. Что да, то да.

– Просто люди говорят: ходит, дескать, всякую всячину из лесу домой тянет. Как этот… как его… ну, бомж такой из книжки, нам на лето задавали еще!

– Плюшкин. Николай Васильевич Гоголь. «Мертвые души», – не отрываясь от поисков, ответил Мась.

Масленка наконец нашлась, и он аккуратно уронил из ее тонкого носика пару капель на застрявшее полотно, позволив влажной черноте разбежаться по нему скользким пятном и нырнуть в распил на трубе.

– Во-во! Как Гоголь, точно! – обрадовался Хобот.

Мась не стал его поправлять.

– Дед мусор не собирает. Ты у нас дома был. Сам видел – везде порядок.

– Ну, видел, чо… Но народ говорит, он полный сарай натащил железа ржавого и прочей требухи с Полигона. И теперь не то коллайдер из этого старья мастырит, не то машину Судного дня с лучами смерти. Точно никто не знает, а спросить боятся. Больно дед у тебя суровый.

– И правильно боятся, – усмехнулся, испытывая гордость за деда, Мась. – А с Полигона только ленивый ничего в дом не тащит. За полвека, пока вояки оттуда не ушли, хлама там накопилось изрядно, еще лет сто разгребать. Тут кого ни возьми, у каждого в доме разных странных штукенций оттуда полно.

– Но не про каждого народ такие байки рассказывает, – многозначительно прищурился Хобот.

– Что есть, то есть, – пожал плечами Мась. Легонько толкнул ножовку. Полотно сдвинулось с места и заглубило распил, словно и не застревало вот только что самым что ни на есть решительным образом.

– Ну и кто он тогда – не старьевщик, что ли? – с торжеством победителя в споре вопросил со своего дивана Хобот.

– Нет, конечно. – Мась в три энергичных движения допилил трубу и позволил обрезку со звоном удариться о бетонный пол гаража. Аккуратно высвободил обернутый войлоком фрагмент будущего ствола будущей поджиги из тисков, критически осмотрел срез, остался доволен увиденным. Потом поднял глаза на Хобота. Тот смотрел на него в ожидании, и Мась ответил:

– Дедушка – коллекционер.

Хобот присвистнул. Не то в смысле: ничего себе, не то – ну не свисти ты!.. Мась еще не научился различать всех оттенков хоботовского свиста – а свистел тот часто, по любому поводу и весьма выразительно.

– Не веришь? – вскинул глаза Мась. – Пошли.

– Куда? – спросил Хобот.

– В сарай.

Мась развернулся и решительно зашагал наружу. За спиной заскрипели пружины – Хобот вытащился из дивана и своей обычной развалочкой потащился за Масем прочь из гаража.

Дедушка у Мася и правда был коллекционером.

Самым настоящим – ну, в представлении самого Мася. Конечно, в коллекции у Евсея Моисеевича не найти было ни одного живописного шедевра кисти малых голландцев, или полного рыцарского доспеха флорентийской школы XIV века, или подборки золотых монет из трюмов галеонов Великой Армады – но в глазах пятнадцатилетнего пацана вовсе не эти – вне всякого сомнения, имеющие огромную историческую, культурную и материальную ценность – предметы делают коллекцию коллекцией.

Длинные стеллажи, тянущиеся вдоль стен сарая (который на самом деле не имел ничего общего с тем убогим кособоким приземистым строением, которое обычно представляется при слове «сарай», а был, скорее, похож на эллинг или, говоря языком более понятным, хотя все равно и не русским, – ангар), были заставлены удивительными предметами. Возможно, правильнее было бы назвать их механизмами, однако у части этих диковинных вещиц не наблюдалось никаких характерных для механизмов… кхм… механических частей, соединений, шестеренок, валов и шкивов.

Все это великолепие сверкало, искрилось, потрескивало, сыпало искрами всех возможных цветов, тикало, щелкало, постукивало и скреблось в углах. Казалось, стоило отвести от экспонатов взгляд, как они немедленно принимались меняться местами, молниеносно замирая, стоило снова взглянуть на них прямо. Вместе с тем аккуратные этикетки, прикрепленные к стеллажам напротив каждого экспоната обширнейшей дедушкиной коллекции самим коллекционером и им же, разумеется, собственноручно надписанные, на первый взгляд весьма точно описывали обозначенные в них предметы.

Понять от этого их предназначение, впрочем, легче не становилось.

– Се-пара-тор кар-мы… – читал по слогам очередную этикетку Хобот. – Слышь, Мась, а что такое карма? Сепаратор я у мамки на ферме видел, хотя этот не сильно похож, а карму не видел.

Мась закатывал глаза.

– Кон-вер-тер у-пущенных воз-мож-нос-тей. Это как?

– Проще и понятнее – генератор второго шанса, – пытался припомнить объяснения деда Мась. – Ну, все то, что когда-то пропедалил, можно попробовать переиграть.

– Чтобы опять пропедалить? – насупившись, спрашивал Хобот.

Мась закатывал глаза.

– Ты что, во второй шанс не веришь?

– Я людей знаю, – философски замечал Хобот.

Так они бродили вдоль стеллажей уже битый час.

– Вот это да! – то и дело слышал Мась.

Хобот, похоже, был в полном восторге. Масю удалось наконец произвести на того впечатление. Ну, вот то-то, а то встречали мы таких, бывалых: «плавали, знаем…», и ничем их не прошибить. И даже если и прошибить – виду ведь не покажут, ну вот чисто из форсу, и пусть их будет даже изнутри распирать от впечатлений, морду будут держать тяпкой – скучной и безразличной.

– Слышь, а это вот че такое? А вот это? А вот, зырь!..

– Ты, главное, руками ничего не трогай, – снисходительно осаживал Хобота Мась, когда тот особенно ретиво тянулся к очередной приглянувшейся ему диковине.

– А то что? – прищуривался и бычил по привычке лоб бывалый человек Хобот, гроза Левобережья и чужой среди своих на берегу правом.

– А то ничего, – с показным равнодушием пожимал плечами Мась, и когда Хобот с превосходством – «вот то-то же!» – хмыкал, заканчивал: – Оторвет, да и все.

Хобот прекращал тянуть клешни и убирал грабли подальше от опасных экспонатов, но хватало его ненадолго.

– Мась, а этот вот? А эта штукуевина что делает?.. А если…

– Хобот!

– Что, оторвет? – с робкой надеждой спрашивал Хобот.

– Нет. Просто поломаешь, и дед нас с тобой потом на такие вот штучки обоих пустит.

Хобот украдкой косился на двери и оставлял очередную штукуевину в покое.

В конце концов Хобот пообвыкся в этой лавке чудес, и поминутно одергивать его нужды уже не было. Несмотря на свою классическую внешность слободского гопаря, Хобот был совсем не так прост, как казалось на первый взгляд. С другой стороны – не будь он таким, разве бы Мась с ним сошелся?

С людьми Мась сходился не очень чтобы очень.

Даже на втором году учебы в знаменогорской общеобразовательной школе № 2 он не чувствовал себя в ней полностью своим. Да, разумеется, было куда проще, чем в первый год, когда он был просто чужаком-новеньким, и пусть издеваться над новичками среди местной детворы было не принято, а постоянные подначки и подколки не стали еще обычными деталями внутришкольного этикета, как в больших городах, Мась все время ощущал себя в некой изоляции от остального коллектива. К нему присматривались, не отталкивали, но и не одаривали излишними теплотой и вниманием. Впрочем, он этого от новых одноклассников и не требовал.

Поэтому он просто принялся за учебу с обычным усердием – благо что от стандартной программы преподавание в знаменогорских школах не отклонялось, учителей хватало, и были они увлеченными и серьезно подготовленными. Так что, несмотря на переезд, Мась сохранял все шансы окончить школу с отличием и поступить пару лет спустя в приличное высшее учебное заведение на бесплатной основе.

Отношение к нему в классе незаметно поменялось на более уважительное. И если в прежней школе его продолжили бы игнорить либо буллить, считая зубрилой и выскочкой, которому больше всех надо, здесь, в Знаменогорке, с ним, напротив, стали считаться. Списывать не просили, но Мась сам охотно помогал тем, кто обращался за помощью в математических дисциплинах.

Вот поэтому-то к нему и прикрепили Семена Слонова, переведенного (а если быть точным, исключенного) из знаменогорской общеобразовательной школы № 1, что на Левобережье, сразу по прибытии того в знаменогорскую школу № 2 – в качестве хронически неуспевающего по математике. Для того чтобы это понять, достаточно было залезть в его электронный дневник. Там же, кстати, было серым по электронной бумаге написано о причинах его «перевода». И если оценки подшефного Мась, давно хакнувший простенькую защиту сервера местного ОНО, просмотрел для того, чтобы понимать, с кем – а главное, с чем – ему придется иметь дело, то в личное дело Слонова Семена Игнатьевича, уроженца ПГТ Знаменогорка, 15 лет от роду, залезать не стал, ограничившись просмотром журналов успеваемости.

Знакомиться Мась предпочитал лично.

Еще он знал, что жизнь – штука сложная и зачастую непредсказуемая. И что людям в ней часто приходится принимать непопулярные решения, о которых они потом сожалеют всю оставшуюся жизнь. Такие решения, какие приняли, например, мама и папа самого Мася, в результате чего он не остался ни с одним из них, а собрал вещи и уехал – молча, без скандала – к деду, в Знаменогорку, в которой не бывал с раннего детства.

Тогда, давным-давно, когда он был совсем еще маленьким, еще была жива бабушка, мамина мама, и Мась до сих пор помнил запах булочек, которые она пекла в русской печи и выставляла студиться на широкий подоконник раскрытого окна. Румяные, сахарные, блестящие от яичного желтка, которым бабушка смазывала их кисточкой из пучка куриных перьев, булочки пахли так восхитительно, так манили к себе, что Мась, которому тогда едва исполнилось шесть и который был тогда еще не Мась, а Максимка, не выдерживал и похищал с большущего фарфорового блюда две булочки, самые красивые и румяные, и прятался с ними под столом. Две – потому что больше в его невеликие ручки не помещалось, а под столом – потому что не было никакой мочи бежать и прятаться куда-то дальше.

Он прижимался спиной к резной деревянной ножке и, зажмурившись от удовольствия, принимался рвать зубами теплый, умопомрачительно вкусный булочковый бок, чувствуя, как на зубах похрустывают кристаллики сахара и как пахнущее ванилью тепло распространяется от языка по всему телу, наполняя его такой неимоверной легкостью, что кажется – подпрыгни сейчас посильнее, толкнись как следует затянутыми в колготки ногами – и полетишь в небо, к самым облакам, к солнцу, туда, где все лето напролет носятся в поднебесье с криками стрижи и ласточки, и там, среди колонн солнечного света, среди воздушных змеев и птиц, так и пролетаешь все лето напролет, не опускаясь больше на землю – ну разве что только для того, чтобы босиком побегать по прохладной траве или как следует окунуться в теплую мелкую речку Знаменку и плюхаться в пахнущей солнцем и пескарями воде, наблюдая за слюдянокрылыми стрекозами и головастиками, похожими на ожившие запятые из телепередачи «АБВГДейка», которую они смотрели с мамой по субботам…

Потом край скатерти, которая, словно занавес, укрывала преступника-булкокрада Максимку от осуждающих взглядов общественности, приподнимался, и пухлая, перепачканная мукой рука, очень похожая на бабушкину, ныряла под стол с зажатым в пальцах стаканом, до краев наполненным холодным, только что из старого холодильника «Бирюса», молоком.

– Так вкуснее! – заговорщицки шептал знакомый, но неузнаваемый из-за пиратских интонаций и сдерживаемого смеха голос, и Максимка, схватив стакан и с наслаждением сделав первый, самый вкусный глоток, становился полностью с обладателем этого голоса согласен.

Так и правда было гораздо вкуснее.

Повзрослевший Мась очень скучал по тем далеким дням.

Дом оставался все тем же приземистым многоквартирным бараком на холме над речкой, в котором дед с бабушкой занимали крайнюю слева трехкомнатную квартиру. В палисаде все так же росли, задевая кронами небо, огромные тополя, которые нисколько не изменились за все годы, что Мась прожил на земле. Все так же стояла посреди квартиры, заходя белеными боками в каждую из комнат и отверзаясь на кухню зевом духовки, русская печь – самая настоящая, дровяная, такая архаичная в наше современное время, но такая надежная и своя. И старая мебель, и вязанные крючком салфетки – все в этом доме оставалось неизменным. Только бабушка улыбалась теперь лишь с фотографии на старинном резном трюмо, но улыбка у нее была все та же, как помнил Мась, и глаза, глядя на внука сквозь годы, светились тем же самым теплом, что и прежде.

Дед тоже нисколько не изменился. Высокий, седой, все еще крепкий своим угловатым нескладным телом, он встретил тогда Мася на автостанции, хотя тот приехал без предупреждения, с отчаянной решимостью беглеца, который боится вспугнуть удачу, заранее рассказав кому-то о своих планах. Должно быть, родители позвонили, подумал он тогда с досадой. Испортили сюрприз, хотя какой тут сюрприз… Только сейчас, прибыв в Знаменогорку, Мась понял всю незрелость, всю ребячливость своего поступка, всю его демонстративность, всю показушность принятого, казалось, по здравом размышлении, а на деле – подчиняясь протестному импульсу, решения. Свалиться как снег на голову одинокому пенсионеру, инвалиду, человеку далеко уже не молодому и не блещущему здоровьем, вот так, без предупреждения, практически без денег – ведь разве можно считать достаточным капиталом те жалкие сбережения, что ему удалось – по классике! – сэкономить на завтраках в надежде прикупить кое-какие апгрейды к своим гаджетам?

Масю стало вдруг стыдно – запоздало, а потому вдвойне.

Он выбрался из автобуса боком, словно краб, неловко, обнимая рюкзак, спрыгнул с подножки на асфальт площадки. На деда не смотрел – не мог. Тот взял его за плечи, присел, сложившись всем телом, словно швейцарский многофункциональный нож, сразу сделавшись вчетверо меньше и ростом, и объемом.

– Привет, Максимка, – сказал дед. – Как хорошо, что ты приехал. Я очень скучал.

Потом он притянул Мася к себе, и тот уткнулся в костлявое под тканью старенького твидового пиджака плечо, вдохнул горьковатый запах трубочного табака, и его накрыло наконец в первый раз за всю эту бесконечную проклятую неделю. Мась уронил рюкзак, обнял деда и заплакал. Дед гладил его по спине, вздыхал, шептал в ухо «ничего, Максимушка, ничего», а Мась все не мог остановиться, пока слезы просто не взяли и не закончились.

– Я тебе весь пиджак промочил, – проворчал Мась, промакивая глаза огромным клетчатым платком, который дед извлек из нагрудного кармана.

– Пустяки, – отмахнулся дед. – Высохну, пока доберемся. Чай, не осень еще, солнышко пока греет.

До осени оставалось три дня.

Дед оказался прав – Масевы слезы высохли раньше, чем они успели добраться до трамвайной остановки. Потом они сели в старинный красно-белый вагончик, и трамвай повез их через весь город в Заречную Слободу.

И там, в старой дедовой квартире в старом, дореформенной еще постройки, заводском бараке, Мась наконец почувствовал себя дома.

Родители деду не звонили. Они обзвонили морги, больницы и отделения милиции, но позвонить деду не догадались. Дед позвонил им сам, когда уложил Мася спать в привычной для того угловой комнате, одну из стен которой образовывала глухая беленая стена печи, на кровать с панцирной сеткой и блестящими шариками на спинках, под старое ватное одеяло, которое навалилось на Мася сонной обволакивающей тяжестью и усыпило его в мгновение ока, едва он уронил голову на подушку. Мась не знал, что дед сказал папе и маме, но когда они позвонили ему на следующий день, оба были сама вежливость. Никто не повысил на него голос, никто не стал пытать его о причинах побега, никто не упрекнул его в неблагодарности. Только спрашивали, как он добрался, здоров ли и не голоден ли, а Мась отвечал, что все хорошо, и нисколько родителям в этом не врал.

На следующий день в местную школу переслали его документы, и мама приехала на денек перед первым сентября, чтобы подписать в местном ОНО нужные бумаги. Несчастной она уже не выглядела, а когда махала Масю из окна отъезжающего автобуса, даже улыбалась, хотя украдкой смахнула-таки слезинку, когда думала, что Мась ее не видит.

– Иногда с детьми сложно, – задумчиво сказал вслед автобусу Мась.

– Не выдумывай, – возразил дед. – Сложно со взрослыми. А с детьми все просто.

И они зажили вдвоем.

Пару раз в неделю Мась созванивался с каждым из родителей, они болтали о том о сем на положенные темы, обменивались новостями, фотографиями и прочей сетевой чепухой. На прошлые новогодние каникулы Мась на пару дней навестил папу, который даже в праздники по горло был завален надомной работой, и заглянул в гости к маме, познакомился с маминым другом дядей Сережей, который подарил ему крутую, но совершенно ненужную Масю беспроводную гарнитуру-ларингофон. Потом родители по очереди приезжали повидаться раз в несколько месяцев, зазывали его летом отдыхать в Тай и Доминикану, но Мась вежливо отказался.

Он постепенно вживался в Знаменогорку – старый поселок, при царе Горохе еще выросший вокруг месторождения чистейшего кварцевого песка. На горе все еще краснели руины того самого стекольного завода, который отстроили здесь на благо Отечества и государя-императора ловкохваткие купцы Давыдовы и который пережил все войны и революции вплоть до недавно наступившего времени максимальной экономической эффективности, когда был благополучно закрыт и распродан с молотка как образчик морально устаревшего хозяйствования. Теперь, спустя годы потрясений и стагнации, в поселке вновь установились покой и стабильность. Многое изменилось, и многое – к лучшему.

Но Мась был благодарен Знаменогорке именно за то ощущение детства и покой, которые он нашел здесь, убегая от домашних проблем. За то, что сохранились старые улочки, по которым он бегал совсем еще ребенком, за то, что не снесли, заменив на комфортные коробки, старые дома из потемневших бревен и древнего кирпича. За то, что не осушили до конца и без того обмелевшую речку, протекавшую под окнами дедовой квартиры. За то, что, подчиняясь очередному гениальному решению свыше, не выпилили повсеместно зеленые башни тополей, и они продолжают наполнять небо могучим шорохом своих необъятных крон…

Здесь Мась был дома.

– Мась! Слышь, Мась!..

Хобот.

Мась вынырнул из собственных мыслей. Хобот смотрел на него со странным выражением лица.

– Ты чего? – спросил Мась.

– Да нет, это ты чего? – Хобот прищурился с кривой усмешкой, которая должна была вселять в оппонентов неуверенность и тревогу. Мась к таким хоботовским ухмылочкам давно приобрел иммунитет. Чтобы его напугать, нужны были совсем другие методики. Одного Хобота для этого было уже явно маловато.

– Задумался, – пояснил Мась. – А ты о чем-то спросил?

– Ага. – Хобот прищурился еще сильнее. – А на фига тебе, Мась, поджига?

– То есть?

– Ну, тут у тебя у деда настоящая эт-самая, как ее… Кунсткамера! Диковина на диковине, одна чудесатей другой, и все работают! Ну, вроде. Наверняка здесь штука посерьезнее поджиги найдется.

– Дед не держит дома оружие, – осторожно ответил Мась.

Вот те на. А если Хобот только кажется этаким быдловатым гопаном, а на деле у него какой-то далекоидущий замысел имеется? Мась внутренне напрягся, стараясь, чтобы внешне это никак не проявлялось. Хобот, впрочем, немедленно уловил перемену в его настроении.

– Эй, бро, расслабься, – примиряюще раскрыл ладони.

Вот же ведь звериное чутье!

– Да я и не напрягался, – соврал Мась. – С чего бы мне?

– Вот и я о том же! – обрадовался Хобот. – Я ж не для того с тобой закорешился, чтобы вам с дедом хату выставить. Такими делами я вообще не занимаюсь. Давно пора понять было, слышь?

– А какими занимаешься? – брякнул и тут же пожалел об этом Мась.

Но Хобот не обиделся.

– Да никакими, в общем-то, уже не занимаюсь. За те дела меня из моей старой школы ушли, и мне, в общем-то, хватило. В колонию, чтобы все по понятиям было, мне чо-то стало неохота. Так что считай, что я завязал. А за то, что спросил только сейчас, спасибо.

– Я нелюбопытный, – пожал Мась плечами, чувствуя, как с них сваливается неприятный липкий ком недоверия. Он знал, что Хобот говорит правду. Знал, и все. И Хобот знал, что он знает.

– Я так-то тоже. – Хобот ткнул в сторону Мася обрезком трубки, над которой тот совсем недавно корпел в гараже. – Но насчет этой вот штуки спрошу снова: на фига она тебе? Давно руки не отрывало? Или глаз лишний?

Мась поморщился. Не надо было при Хоботе этим заниматься. Ясно же было, что слободской полубеспризорник на раз поймет, на фига его ровеснику обрезок такой трубы. А может, ты и хотел, чтобы он догадался? Чтобы помог? Или – чтоб остановил?

От таких мыслей сделалось горячо и стыдно. Мась уставился в пол, чувствуя, как приливает к щекам кровь и как начинают багроветь словно насквозь просвеченные летним солнцем уши.

– Мне… надо.

Вышло жалко и неубедительно.

– Всем надо, – усмехнулся Хобот. – А некоторым больше, чем остальным. Но это не ответ. Ты убить кого-то собрался, Мась?

– Нет, – выдавил из себя Мась. Горло не слушалось, во рту отчего-то стало вдруг сухо, как в пустыне.

– Если собрался, мне скажи.

Было непонятно, шутит Хобот или нет. А если не шутит? Мась с тревогой смотрел на Хобота, тот в ответ смотрел непонятно.

– Должен же я как-то за свои успехи в математике рассчитаться, – пояснил Хобот и, видя, как опешил при его словах Мась, не выдержал и заржал, очень довольный собой. – Купился! А-ха-ха, купился!..

Мась насупился и молчал.

– Ладно, проехали.

Хобот сделался серьезен.

– Надеюсь, глупостей не наделаешь. Если не знаешь, как эту штуку делать, спроси, помогу. Так, может, хоть пальцы целы останутся.

– Да я по банкам…

– Стоп! – Хобот взвился, глаза у него стали злыми-презлыми. – Врать мне не смей.

– Я серьез…

– НЕ. СМЕЙ.

Мась почувствовал, как сами собой округляются глаза. Таким Хобота он еще не видел. Перед ним стоял другой человек – жесткий, предельно собранный, готовый действовать быстро и решительно.

– Ладно, – только и сказал он.

– Другой разговор.

Хобот снова стал самим собой – тюфяковатым развязным гопаном, пацанчиком со слободки, с которым, если хочется, всегда можно и за жизнь побазарить, и добазариться, если по делу.

– Рассказывай, – сказал Хобот.

Мась выдохнул и рассказал.

– И что, по-другому никак? – участливо спросил Хобот, когда Мась закончил.

Мась пожал плечами.

– У меня не получается. Все остальное слишком сложно, требует времени планирования.

– Ты прям как фантастики не то обчитался, не то не читал никогда. – Хобот принялся нарезать круги по эллингу, шагая широко и тяжко, от чего дедовы находки и самоделки принялись жалобно побрякивать металлом и позванивать хрусталем. – Там тоже любимое средство воздействия на прошлое – взять и застрелить собственного деда, пока тот молодой.

– Да при чем здесь дед?! – взвился Мась. – Я же ради него!..

– Это понятно, – отмахнулся Хобот. – Просто фигура речи такая. Фантасты народ кровожадный, им только дай кого-нибудь пришить. То бабочку раздавить, то динозавра грохнуть… А потом бац! И вокруг уже мир другой, и ты сам – не ты. Об этом не думал, охотничек?

– Думал, – признался Мась.

– И как? – заинтересовался Хобот.

– По моим расчетам выходит, что все должно получиться.

– И мир не изменится? Президента нового не выберут?

– Нет, президент будет тот же. Гарантирую.

– А все остальное?

– Остальное изменится в пределах ветки моей семьи, с затуханием резонанса на стадии отношений «друзья – знакомые». Незнакомых с ней вообще не коснется. Это локальное воздействие.

– Ладно. – Хобот облокотился на длинную низкую витрину. – Ладно. Но стрелять все равно надо?

– По-другому никак. Пробой будет всего на пару секунд, проткнуть колеса шилом я просто не смогу, не успею, тем более на ходу. Я же объяснил, что знаю только точное время и точную координату. У меня как раз будет время прицелиться и выстрелить.

– В водителя?

– Ты дурак, Хобот?! В колесо!

Хобот задумался.

– В колесо, Мась, еще попасть надо. Тем более ночью. Тем более на ходу. А если попал, то надо еще и пробить, чтоб лопнуло на выстрел, чтоб рвануло в клочья. Тогда да, тогда он с дороги слетит. Главное, чтобы вместо твоей бабушки он никого другого не…

– Там никого больше не было, – сказал Мась. Прозвучало глухо. Столько лет прошло, а горло перехватывает. – Бабушка шла по тротуару, одна, улица была плохо освещена, осень, дождь… Этот Суворкин был выпивши, занесло, не справился… Он через год вышел, а бабушка…

Помолчали.

– Ты же понимаешь, что так его самого могут вынести? – спросил потом Хобот. – Ну, когда ты выстрелишь?

Он сказал «когда», а не «если», словно не сомневался в том, что Мась выстрелит.

Мась кивнул.

– Он одинокий. И прожил потом еще два года. Выпивал, дебоширил. Умер от водки.

– Ты и впрямь все просчитал. – Хобот хлопнул Мася по плечу. – Кроме одного. Как ты сам потом с этим жить будешь?

Мась посмотрел на него внимательно. Смотрел долго.

– Хобот, – сказал он потом. – Я же этого, по всей твоей фантастике этой, не вспомню. Меня тут даже не будет. Я буду сюда на каникулы приезжать. Папа с мамой не разведутся – мама ведь после бабушкиной… смерти такая стала. И с тобой мы не познакомимся.

Тут голос у него дрогнул, и Мась замолчал. На Хобота он не смотрел.

– Не, ну нормально, чо, – сказал тот. – И впрямь – все продумал. Молодец! Работаем.

– Работаем? – не поверил ушам Мась.

– Ну само собой. Мы ж друзья.

Так и сказал – друзья. Не кореша, не корефаны, нет.

Друзья.

– Тогда работаем, – с облегчением выдохнул Мась.

– А с чего ты вообще взял, что у твоего деда здесь, среди всего этого тик-такающего хлама, отыщется вдруг машина времени? – спросил Хобот гораздо позже, когда они исчеркали полстопки бумаги схемами, графиками и планами. – Он у тебя что – профессор Эйнштейн из «Назад в будущее», что ли? Где тогда его «Де-Будуар»?

И заржал, очень собой довольный.

– Браун. Эммет Браун. И машина называлась «Де-Лориан», дубина.

Мась тоже улыбался, сложно было удержаться, глядя, как Хобот сучит ножками в воздухе.

– Сейчас покажу, – сказал он.

Мась дотянулся до верхней полки, аккуратно снял с нее ажурную конструкцию из хрома, никеля, прозрачных пластин и индукционных катушек, исходящих низкочастотным гулом и мелкой вибрацией, и осторожно водрузил ее на лабораторный стол. Надпись на бирке гласила: «Вариатор реальностей».

– Слышь, чел, это че-то другое. Не машина времени, – мудро заметил умеющий читать Хобот.

– На заборе тоже написано, как ты помнишь, – огрызнулся Мась. – А за забором пилорама.

– Шаришь, – ощерился улыбкой Хобот. – Ну ладно, какие твои доказательства?

Мась постучал пальцем по планшету, приделанному к конструкции на гибкой штанге. Планшет включил экран, на котором появилось стандартное приветствие.

– Интерфейс, – сказал Мась.

– И что с ним не так?

– Все с ним так. Просто здесь есть окна для ввода пространственных координат и времени. Время, кстати, местное, алгоритм сам считает.

– Та-ак… И сколько человек этот вариатор может с собой в прошлое утащить? И на сколько лет? А с грузом с каким? – Интерес Хобота тут же сделался из праздного практичным.

– Постой-постой. – Мась помахал перед лицом Хобота ладонью. – Алло, Земля? Вернись к нам. Не гони коней. Это не машина времени. Никого она никуда не увезет. И не унесет.

– Тогда на фига она нужна? – возмутился до глубины души Хобот.

– Это зонд. Телеприемник. Мы ему координату задаем, а он нам показывает время, место и… событие.

Хобот помолчал. Потом спросил сразу, в лоб:

– Ты смотрел?

Мась, помешкав, кивнул.

– А… дед?

Мась пожал плечами.

– Не знаю. Наверное. Или нет.

– И… Как? – спросил Хобот.

– Тяжело, – не стал врать Мась. – Я потом реву каждый раз.

– Так ты сколько раз это смотрел?! – шепотом закричал Хобот. – И зачем?!

– Много, – ответил Мась. – Изучал обстановку. Со всех мест, со всех сторон. Отсечку времени делал, посекундный хронометраж. Все посчитано, Сережа. Должно получиться.

– И ты сам как?

– Готов. Теперь осталось понять, как хронозонд превратить в хронотранспортер.

– Деда спроси, – без обиняков посоветовал Хобот.

Мась покачал головой:

– Не поможет. Более того: либо мне доступ сюда прикроет, либо разберет тут все, и поминай как звали. Тогда что в одном случае, что в другом – всей затее конец. Шанс у нас, Хобот, будет только один. И надо его не прос…

– Не ссы. Не просрем.

Хобот задумался.

– Покажь, как работает, – попросил он потом.

Мась показал. Планшет сигналил огнями интерфейса.

– Давай куда-нибудь заглянем? – попросил Хобот. – Не, не в день, когда… Ну, ты понял. В какой-нибудь Древний Рим, к гладиаторам. Или к мушкетерам, во!

Мась откровенно лыбился, наблюдая за очередной вспышкой хоботовского энтузиазма.

– А ты сам куда-нибудь заглядывал уже? – спросил Хобот. – Ну, кроме того дня?

Мась покачал головой.

– Нужды не было, – пояснил он, чувствуя себя несколько глупо.

Хобот посмотрел на него с неподдельным сочувствием.

– Чува-ак… – протянул он. – Не, ну так нельзя. Надо ведь иногда расслабляться. А ну-ка, давай! Тут голосовой ввод есть? А то я не фанат всего этого тыц-тыц-тыца.

Голосовой ввод был.

– Ща, не подсматривай! – И Хобот, склонившись над устройством, что-то зашептал в микрофон.

– Координаты приняты, – сообщил планшет.

– Во! – обрадованно заорал Хобот. – Айда глядеть!

Мась устроился рядом.

Устройство привычно загудело, запахло перегретой изоляцией, озоном и почему-то окурками. Экран планшета осветился, и Мась увидел джунгли.

Камера планшета словно бы висела в нескольких сотнях метров над сплошным ковром тесно переплетенных крон. Над лесом, пронзая свод листвы, корявыми свечками возносились здесь и там могучие стволы отдельных деревьев-гигантов. «Гингко», – почему-то вспомнилось Масю. Чуть дальше, в полукилометре к востоку, как пояснял компас планшета, лес кончался, переходя в поросшую редкими деревьями и древовидными папоротниками саванну. По саванне расхаживали…

– ОХРЕНЕТЬ!

…динозавры.

Большие и маленькие, одиночные и стадами, растительноядные и хищники, всех возможных форм, цветов и размеров. Мась навскидку вспомнил трицератопсов и диплодоков, а всякой прочей суетливой мелочи в его памяти определения не нашлось. Не глядя, он включил динамики, и эллинг наполнился ревом, хрустом и посвистыванием.

– Настоящие динозавры!!!

Хобот рядом пребывал в благоговейном экстазе.

Саванна, полная доисторической живности, подступала почти вплотную к берегу морского залива. За широкой полосой пляжа спокойные воды сверкали в лучах заходящего солнца. А над морем…

Над морем в паре километров от земли висел, медленно вращаясь вокруг своей оси, астероид.

Больше всего он был похож на ноздреватую картошку километров десяти в диаметре. Там, где астероид едва не касался поверхности моря, вода выгибалась горбом, словно в попытке дотянуться до небесного гостя, невесть каким образом обретшего покой за мгновение до столкновения и глобальной катастрофы.

На поверхности астероида зеленели леса, и колонны перекрученных лиан спускались с него прямо в океан. Вверх и вниз по этим колоннам шныряли какие-то мелкие существа, рассмотреть которых получше не позволяла оптика планшета.

– Сеанс наблюдения завершен, – сказал планшет, и экран мигнул и погас.

– Это вот что сейчас было? – спросил Мась неведомо у кого минут через пять, которые прошли в гробовом молчании.

– Не, ну я это… Я хотел импакт позырить, – без особой уверенности пояснил Хобот.

– Импакт?!

– Ну, когда астероид этот, который динозавров убил, в Мексику вдарил.

– А он, как ты видишь, не вдарил.

– Не-а, – согласился Хобот.

– Но это же прибор для наблюдений.

– Ну, ты же помнишь ту фигню из квантовой теории? – внезапно вспомнил Хобот. – Ну, которая про котов еще и коробки? Там что-то было, что наблюдатель меняет реальность. Как-то так, короче. Выходит, мы изменили. Только и всего.

– Только и всего…. Ты как задание сформулировал, гений? – спросил Мась.

– Так и сформулировал: дескать, Земля, Центральная Америка, Мексика, полуостров Ютакан, ударный кратер Чискулуб, 66 миллионов лет назад, момент импакта плюс-минус тыща лет… Не, ну я думал, фейерверк посмотрим, развеемся… А тут такое.

Мась прокрутил запись команд в планшете, вывел графическую расшифровку, вывел текст.

– Надо же, – сказал он. – Значит, Ютакан.

– А что не так? – спросил Хобот.

– Все не так. Ты буквы перепутал.

– Ну, на мексиканском не каждый может сразу правильно говорить, – принялся оправдываться Хобот.

– Проехали. Если не сработал автокорректор и преобразование координат прошло по оригинальному тексту с таким результатом, то если мы сформулируем задачу с заведомо ошибочным условием… Используем эрратив вместо нарратива…

– Слышь, Мась, ты чего там бормочешь? – обеспокоился Хобот, но Мась, полностью поглощенный своими мыслями, не обратил на него внимания. Подтянув к себе планшет, он запустил интерфейс, включил голосовой ввод и начал четко диктовать:

– Земля, Евразия, Сибирский федеральный… ПГТ Знаменогорка, перекресток… год 202… месяц… Число… Время… Момент, когда Краймова Валентина Иннокентьевна, 195… года рождения, была сбита автомобилем…

Все прошлые разы он диктовал или писал иначе.

Он использовал слово «убита». И зонд каждый раз показывал ему то, что он хотел увидеть. Машины не имеют жалости. И сам Мась очерствел и уже почти перестал горевать.

Он закончил диктовку и запустил протокол поиска.

Экран вспыхнул, показывая ему тысячу раз уже виданную осеннюю ночь на плохо освещенной улице и хрупкую фигурку в плаще и косынке на краю тротуара. Все ближе рычал мотор невидимой пока машины. Скрип тормозов. Хлопок. Удар.

Мась закрыл глаза.

Тишина.

Потом…

Стон?

– Шевелится!!! – заорал над самым ухом Хобот. – Шевелится!!!

Мась, не веря, открыл глаза, но планшет моргнул экраном и погас.

– Сеанс наблюдения завершен.

– Черт! – заорал Мась и полез к голосовому вводу. – Давай, включайся же! Что, что ты видел?!

– Мальчики.

Мась осекся. Замер.

– Мальчики, вы что так шумите? – спросила бабушка, стоя в дверях эллинга.

Она была точно такой, как помнил ее по детским воспоминаниям Мась. От нее пахло сахаром и ванилью, а глаза были полны тепла и любви.

– Я напекла булочек, мальчики. Максимушка, Сережа, заканчивайте здесь и приходите пить чай.

На плече у бабушки сидел живой птеродактиль и, сверкая плошками глаз, вертел во все стороны треугольно-длинноклювой головой.

Дарья Зарубина

Стеклянные горлышки

Сашка был половчее и взобрался по трубе легко. Валерка пыхтел, цеплялся ботинками за скобы и выступы кирпича.

– Давай, уже заставка скоро… – зашипел Сашка, заглядывая в окно. Василь Евгеньич, поселковый фельдшер, прошлепал тапками из кухни в комнату, включил телевизор. Во всем доме телевизор был только у фельдшера на втором этаже и начсмены на первом, но начсмены ничего плохого Сашке не делал, а очень даже наоборот, однажды подарил свои старые перчатки и ножик перочинный. Немного ржавый, но Сашка его песком отчистил. А что начсмены отца иногда штрафовал, так разве со зла.

Валерка влез на крышу, взялся обеими руками за тонкие рожки проволочной антенны.

Фельдшер выкрутил звук на полную, сунул плоскогубцы в дырку от выломанного переключателя, перещелкнул несколько раз каналы, грянуло «Время, вперед!».

– Давай, – махнул Сашка, щербато улыбаясь. Свесился с края крыши, заглядывая в окно.

Валерка покрутил антенну. По экрану пошла рябь, фельдшер выругался и со всей силы саданул кулаком по полированному боку телевизора. Крупный рыжий кот, косматый и плоскомордый, до этого дремавший под боком у фельдшерской овчарки Софки, вскочил и посеменил прочь, прятаться от хозяина на кухне. Редкого кота фельдшеру шурин из Москвы в подарок привез, а может – просто сбагрил рыжего дурака с глаз, а важности нагнал, чтоб фельдшер его не усыпил. Василь Евгеньич животине даже имени не дал, только ругался. Так и звали – Футы.

– Про наших будет сегодня? – спросил Валерка. – Если будет, я крутить не стану. Послушать хочу.

– Не будет. Приехали, оцепили, изучают. Что там еще рассказывать, – отмахнулся Сашка.

– А вдруг нас по телевизору покажут, – пробурчал Валерка, снова пошевелив антенну. – Зря, что ли, лазили.

– Тебя по телевизору-то показывать? На весь Союз? – оскалился Сашка, свешиваясь еще ниже. Он вцепился бледными исцарапанными пальцами левой руки в скат крыши, правой принялся скрести под рубахой бок.

– А сам-то… – обиделся Валерка.

– …произошла в деревне Дресвищи Ивановской области. Советские труженики совхоза имени Калинина обнаружили на картофельном поле необычный летательный аппарат более трех метров в поперечнике. При попытке взлететь аппарат был деактивирован с помощью совхозного комбайна и двух тракторов МТЗ-60 «Беларус». В процессе операции отличился механизатор Николай Котов. Отважный труженик…

Валерка уселся на крышу, держась за антенну. Открытое живое лицо смущенного механизатора Котова пошло рябью. Фельдшер выругался и зло затушил сигарету в пепельнице.

– В Челябинской области продолжается исследование мутации крупного и мелкого рогатого скота в окрестностях Воздвиженского стекольного завода имени Урицкого. В лабораторию Московского института природных аномалий доставлена одна из новообразованных особей, уже получившая в народе прозвище «стеклоп». Трудно поверить, что это величественное животное произошло от обычной совхозной коровы…

– Наших, наших показывают, – обиженно зашипел Валерка. Бросил антенну и пополз к краю крыши, чтобы лучше слышать. На экране пара дядек в синих инженерских халатах пытались удержать на петлях существо, немного похожее на диплодока, как их рисуют в книжках по истории, только этот был совсем невысоким, метра два с половиной в холке. Бока его поблескивали, словно мокрые, а широкая морда и грудь были усеяны бутылочными горлышками. Донца с маркировкой завода вышли на плечах и коленях стеклопа, некоторые были сколоты или разбиты.

– Корова, – усмехнулся Сашка. – Не видели они наших коров. Это Янка, с соболевского двора, она даже для овцы мелкая. И нервная, вон, все колени разбила, пока ее ловили.

– Это в институте ихнем дураки, не знают, как с овцой обращаться, – рассердился Валерка. Овец он любил. Все лето ходил пастухом. – Нашли зверя. По всему двору бедолагу гоняли, пока в свой фургон не упаковали. Ну, покрылась бутылками, что теперь, не овца внутри? Ей ведь страшно, вот и бесится.

– Бутылка КП-500 является наиболее популярным изделием Воздвиженского стекольного завода, – продолжил диктор. – Исследованием причин прорастания боя стеклянной тары в организмах совхозных животных занимается группа ученых под руководством профессора Витязева.

– О, помнишь, он нас с тобой отлупить не дал, – зашептал Валерка над ухом Сашки, – когда институтские на заводе изловили. Да было бы за что лупить…

* * *

В общем-то и не за что было. Заводской забор даром что бетонный, а дырявый, как решето. Взрослый, может, и не протиснется, а подросток, да еще худой, – просочится. Сашка часто бывал на заводе, когда отец еще не так крепко пил. Бывало, носил ему что-нибудь на обед. С утра отец уходил рано, мать еще была на смене, вчерашнее брать не хотел. Мать готовила сразу, как приходила с ночной, а Сашка нес. Когда на заводе началась эта ерунда с мутациями, основные дырки забрали сеткой и даже завалили битым кирпичом, но у Сашки были свои ходы.

На самом деле плохое место было вовсе не на заводе. Никто из рабочих ни разу не пожаловался ни на одно стеклышко за все три недели с того дня, как вышел у гончарки первый стеклоп – якимовская корова Забота, пяти метров в холке, сплошь покрытая бутылочными горлышками и стеклянным боем громадина, а вот с пастухами пару раз приключалось нехорошее. Вышло донышко бутылочное с печатью на руке старого истопника Михалыча. Его институтские ловили по двору, как ту Янку. Михалыч был пьянецкий, орал, что на опыты пойти не согласный и без боя не дастся. В него выстрелили из духовушки снотворным свои же, фельдшер Василь Евгеньич, чтоб не пугал народ. Спящего Михалыча уложили на носилки, упаковали в специальную камеру и погрузили в такую же машину, как истошно верещавшую Янку. Почему не усыпили овцу, Сашка понять не мог. Хотя, может, пробить не смогли, она вся оказалась стеклом покрыта, поэтому и ловили сеткой.

Местные с институтскими откровенничать не спешили. Когда профессор Витязев сделал вывод, что стеклянная тара на телах стеклопов из свалки на территории завода, разубеждать не стали, хотя все до малышни втайне были уверены, что стеклопов плодит химия из кургана, что от химзавода остался.

Самих стеклопов отчаянно влекло на гончарку. Может, просто к воде тянулись. Те, что поменьше, взбирались на развалины старого кирпичного завода, более крупные просто застывали громадными изваяниями на берегу Синары, подставляя усеянные бутылочными горлышками морды прилетавшему с озера бризу. И начинали петь.

Нет, ртов они не открывали. Да и не было у них, почитай, тех ртов. Это ветер пел в них, влетая в бутылочные горлышки, гулко гудя в стеклянных головах и туловищах.

Но о песнях стеклопов институтским никто не рассказывал. Поселок есть поселок, хоть и было когда-то тут аж три завода. Не принято болтать. Понаехали ученые из столицы, так держись подальше, а то заберут, как Михалыча.

Но Сашке уж очень любопытно было, что там за институтские. Машины у них были красивые, уазики, «газоны» свеженькие, прям с завода, и даже «Волга» черная приехала. Уж как Сашке ее хотелось погладить – больше, чем стеклопа. Стеклопов-то – всем поселком ешь, а «волгаря» солидного живьем, да еще и черного, Сашка ни разу не видел. Только по телевизору.

У машины их с Валеркой и сцапали. Какой-то умник в синем халате ухватил Сашку за шиворот, другой – Валерку за рукав. Сашка из куртки вытек и собрался уже бежать, но Валерка сразу сдался. Пришлось остаться. Не бросать же увальня.

Кулаки у институтских были большие, крепкие, подбородки волевые. Эти поучили бы крепко. Сашка-то учебы не боялся. Ему отец уж и руку ломал, и ребро. По себе знал: сколько ни бей, на пацане как на кошке все зарастет. А Валерку отец бил редко, мать разве тряпкой отходит. Жалко стало друга.

Но ученые их даже и пальцем не тронули. Успел профессор.

– Нравится машина? – Дядька проницательно посмотрел в глаза Валерке. Под синим халатом костюм у институтского умника был графитовый, с искрой, как у киноартиста. И галстук.

– Хорошо блестит, – с вызовом ответил Сашка за приятеля. – Нешто вы на ней из самой Москвы в Челябинск прикатили?

– Двое суток в дороге, да. Голова просто раскалывается.

– А умники все на таких разъезжают? Может, зря я на тройки учусь, если за пятерки на такой по нашим буеракам кататься позволяют.

– Так и я на тройки учился. Только к восьмому классу и понял, в чем моя дорога, – усмехнулся дядька. – А теперь профессор. Позвольте представиться, молодые люди, Витязев, Евгений Юрьевич.

– Коновалов, Александр Сидорович, – вскинул подбородок Сашка, протянул профессору руку. Тот пожал ее.

– Валерка, – сказал Валерка, отчаянно вытирая руку о брюки, за другую его все еще держал один из синих халатов. Профессор Витязев едва заметно качнул головой, и Валерку отпустили.

– Очень приятно. Но увы, Александр Сидорович, Валерий, на территории завода вам оставаться нельзя. Изучается опасный участок, ищем мутаген, так что лазать здесь, как вы раньше лазали, уже не получится. Но если вы что-то знаете о стеклопах, буду…

– Ничего мы не знаем, – огрызнулся Сашка, хватая друга за рукав. – Мы пойдем.

– Три два два, два три, три два, – улыбаясь, проговорил им вслед профессор. – Если захотите поговорить, молодые люди, звоните с коммутатора. Скажите, за счет принимающего.

– Это еще зачем? – крикнул уже от самых ворот Сашка.

– Поможете нам со стеклопами, пригласим вас с товарищем в Москву, в мою лабораторию на экскурсию…

Сашка фыркнул и прибавил шагу, показывая профессору, что не на тех напал. Отец его крепко научил: бесплатный сыр вроде московских поездок и блестящих «Волг» бывает только в мышеловке. А посмотреть на столицу можно и по телевизору…

* * *

– Да подвинься ты, сын стекольщика, не видно.

Это была их любимая с Валеркой шутка, потому что сыном стекольщика на самом деле был Сашка. Валеркин отец работал не на заводе, а в совхозе, но застил всегда Валерка.

Он подвинулся, и Сашка свесился с крыши еще сильнее, стараясь рассмотреть на выпуклом сизом экране фельдшерского телевизора загадочные коридоры и таблички за спиной профессора Витязева.

Вдруг тот с улыбкой поманил кого-то к себе в кадр, и на экран втиснулся Михалыч, трезвый и причесанный на пробор, как в детском саду. В сером халате с ручкой в кармане. Заикаясь, стал рассказывать про свое донышко на руке и под конец так разволновался, что задрал рукав и показал круглый шрам, как от укуса большого пса.

– Вот тута оно и было. Но тутошние доктора все вырезали.

– Анатолий Михайлович полностью здоров, – подтвердил профессор. – Но пока останется под наблюдением. Необходимо установить, возможны ли рецидивы и повторные появления стеклянных новообразований.

– А я не нахлебничаю, нет. Я пока на уборке тута. Пользу… эта… хочу приносить стране.

Фельдшер смотрел на полезного Михалыча с кривой улыбкой, развалился на диване, трепал за ухом дремлющую Софку. Рыжий Футы наблюдал за хозяином из-за угла, переступая короткими лапками. Поняв, что гроза миновала, просеменил через комнату, вспрыгнул на подоконник и уставился вверх. На ребят.

– Интересно, а Михалыча они как держат… – зашептал Валерка.

– В обезьяннике, – огрызнулся Сашка, пристально глядя в блестящие зеленые глаза Футы. С собаками работало, те отворачивались и уходили. А дурной котяра стоял на подоконнике, подрагивая от интереса всем телом, и не сводил глаз с мальчишек.

– Кыш, – насупив брови, шикнул на дурака Сашка.

Валерка тоже заметил кота, пополз прочь от края крыши, уцепился за антенну, и по экрану снова побежали волны и полосы. Вот-вот фельдшер догадается, кому сказать спасибо за помехи.

– Кыш, говорю… – Сашка махнул рукой, стараясь напугать котяру, и вдруг потерял равновесие. Вторая рука соскользнула, он съехал по краю крыши и полетел вниз. Валерка только охнуть успел.

* * *

Сашка очнулся не от боли. Больно не было. Тело онемело и лежало бревном, и это завернутое в одеяло бревно мотало в фельдшерской машине. Он бы, верно, бился в старом уазике, как тощая нога в сапоге, если бы не мама. Она крепко прижимала Сашку к груди, глядя перед собой огромными от страха глазами. Глаза у мамы были зеленые, как у фельдшерского кота, в них отражалось бледное Сашкино лицо и тело-бревнышко.

– Анфиса, Сидору успела сказать? – спросил фельдшер, выкручивая руль, но что толку было выбирать дорогу, когда ее нет.

Мама молча покачала головой.

– Ничего. Позвоню из района, как сдадим идиота твоего в больничку.

Мама сверкнула глазами, но ничего не сказала. А потом, едва машина остановилась, выскочила из нее с Сашкой на руках, побежала к двери приемного отделения. Сашку выхватили, развернули, обкололи и понесли.

– Откуда стекло? – спросил кто-то.

– Видать, на осколки упал. Из Воздвиженки мальчонка. У них там стекла как грязи. С крыши свалился. Хорошо, двухэтажка, но, видно, на хлам какой-то попал. Проникающих много, раны грязные.

* * *

В темной вязкой анестезийной тьме Сашка все брел и брел вдоль серого берега Синары. Низкое небо давило на развалины гончарки. Стеклопы тоже чувствовали это, пригибали шеи. И один небольшой – может, коза чья или собака, – опустил голову в воду и давай булькать. Вынет голову, повернет и склонит над спиной – вода течет обратно в озеро по стеклянным бокам и донышкам с маркировкой. Опустит – и пузырит горлышками.

«Как слон, – подумалось Сашке сквозь тошноту, – а если б настоящий слон попался и стал стеклопом, он бы, наверное, был как башенный кран…» И вдруг стена гончарки рухнула, рассыпалась красным кирпичом, и появился слон. Опустил хобот в воду рядом с головой стеклопа – и давай булькать.

«Два дурака, – подумал Сашка. – Точь-в-точь мы с Валеркой».

– Саша… Коновалов… – Кто-то тряс его и хлопал по щекам, тихонько, бережно. – Нельзя спать. Отдохнул, и хватит. Наркоз не отпускает, а ты не спи.

– Они булькают, – сказал Сашка тормошащему голосу.

– Кто? – удивился тот.

– Слоны…

– Маша, тормошите его. Слоны – это прекрасно, но надо мальца поднимать…

Прикосновения стали другими. Маша была решительная, суровая. Трясла как грушу. Приговаривала: «Встаем», «Пионеры не сдаются», «На зарядку становись» и другие глупости, так что слон и стеклоп в Сашкиной голове забулькали, смеясь.

– Ну-ка, что это у тебя? Синяков-то сколько… – задумчиво проговорила невидимая Маша, задирая одеяло.

Сашка был голый, ему было стыдно, но пошевелиться сил не хватало. Пришлось открыть глаза.

– О, вернулся, пионер, – рассмеялась Маша. Она была полная, веснушчатая, в белом халате и смешной шапочке. Опустила одеяло, поддержала Сашкину голову. – Ну, вот и славно. Вот и обошлось. Летун малолетний. А если б не на осколки упал, если б на камень… О матери подумал? Какое там…

* * *

– Скажи-ка мне, Александр, откуда у тебя синяки? – Доктор не был похож на поселкового фельдшера. Не злился, не ругал, смотрел внимательно и сочувственно.

– Так я же с крыши упал. Вы меня сами резали, – отвел глаза Сашка.

– Да, оперировал тебя я. И все повреждения от падения знаю, могу отличить свежую травму от старой. И сколько раз в неделю ты с крыши падаешь? Переломов, трещин у тебя на рентгене самых разных слишком много, чтобы я не обратил на это внимание. Я врач, Саша. Поселковые сор из избы не выносят. Но скажу прямо, тебе одиннадцать, поймешь. Сор не выносят, а однажды тебя могут… вынести.

– Я живучий, – буркнул Сашка.

– Я вижу, – потемнел лицом доктор. – Кто? Отец или мать? Или оба?

– Маму не трогайте. Ей еще похлеще моего достается.

– Сам понимаешь, Александр. Я должен сообщить. – Доктор теперь тоже не смотрел на Сашку. Сидел, глядя на собственные руки, переплетенные пальцы.

– Ну, сообщите. У отца штрафов как грязи. Уволят, и нам совсем житья не станет. Так хоть он по выходным только пьет. Пусть уж работает. Зарплату приносит.

– А уехать вам с матерью некуда от него? – Доктор с надеждой взглянул на Сашку. – Может, позвонить кому можно? Дед с бабкой живы?

Сашка отрицательно покачал головой.

– Вот что, доктор, хорошо у вас и кормят здорово. Но вы меня выписывайте. Маме там без меня совсем тяжело приходится. А я обещаю больше с крыши не падать. Честное пионерское.

– До первого перелома, Саша. Я с фельдшером вашим поговорю. Один сигнал…

* * *

Ага, поговорит он. Василь Евгенич – отцов однокашник и тоже не враг бутылке. Вместе по пятницам накатят – и давай вспоминать, какие молодые были и перспективные. Но поломали их жизнь гадкие бабы. Фельдшерова гадкая баба убежала от него в город, мама осталась.

Она стояла у плиты, обессиленно опустив руки, когда Сашка вошел. Из района он приехал на попутке. Попросил не вызывать фельдшера.

Когда мама вздрогнула, обернулась и бросилась обнимать, Сашка стиснул зубы – больно было. Повязка на ребрах давила, ныл резаный бок.

– Да ну что ты, я живучий, – прошептал он, когда мама, закрыв лицо руками, тихо заплакала.

– Живучий, сын сучий. Явился, не запылился.

Отец стоял в дверях, слегка пошатываясь. Лицо у него было красное, нос с багровыми прожилками, глаза остекленевшие.

– Ты это нарочно, а, Саня? Чтоб меня с работы выперли?

Сашка пока не мог взять в толк, о чем говорит отец, но видел, что тот сильно пьян. Сильнее обычного. Крупные кулаки отца сжимались и разжимались. На пиджаке видны были какие-то пятна и разводы.

– Васька сказал, его в районе расспрашивали, не бью ли я тебя. Просили на завод сообщить. Да только не дождешься, ушлепок, чтоб папку твоего уволили. Папка твой уважаемый человек. А ты… Я про тебя все знаю, гаденыш. Урод малолетний.

Сидор попер на Сашку, мама попыталась заслонить его и отлетела в сторону, ударилась спиной о подоконник, зажала себе рот рукой.

– Родила урода, молчи, дура! – проревел отец. Перевел мутный взгляд красных глаз на сына. С размаху ударил по лицу, так что Сашка покачнулся, из носа побежала кровь. Он привычно вытер нос краем майки. Ткань скользнула по повязке на ребрах, Сашка охнул от боли. Сидор глянул на бинты, и его перекосило от злости.

– Думаешь, не знаю я? На осколки он упал. Мутант. Ур-родец. Когда ты в прошлый раз так вот нос майкой тер, я все разглядел. Это стекло не под окном у Васьки, оно в тебе выросло. Я донце «чебурашки» своими глазами у тебя на ребре видел. Пожалел урода, не сдал. А ты не пожалел. Захотел отца родного… как посуду… А может, и не родной ты мне. Э, Анфиска, признавайся. Нагуляла? Подсунула мне воспитывать выродка стеклянного? Сломала мне жизнь…

Мама умоляюще смотрела на Сашку, из глаз ее лились слезы.

– Мама, что же ты молчишь? – крикнул он, не в силах сдержать обиду.

– А корове слова не давали, – ответил за нее Сидор. – Знала ведь, что порченая. Не могла не знать. Нагуляла урода…

Сидор, покачиваясь, потянулся к маме темной пятерней, и Сашка не выдержал. Сам не понял, откуда взялись силы. Он толкнул отца, так что тот попятился, ударился спиной о дверной косяк и стал медленно оседать, на ходу проваливаясь в пьяное забытье, бормоча «урод», «в детдом», «в лаблаторию на опыты».

Мама опасливо переступила через его бессильно вытянутые ноги, достала из шкафа небольшой фанерный чемоданчик, с которым отец ездил к родственникам, и стала собирать туда свои и Сашкины вещи.

С Валеркой прощались на любимых развалинах гончарки. Тот, как только узнал, что Сашка вернулся, тотчас прибежал в условленное место. Домой к Сашке друг не заходил, вдруг Сидор опять пьяный.

Мама махнула рукой – иди, мол. Я тут постою. Она сбросила туфли, зарылась пальцами бледных ног в песок и замерла так, глядя на темную воду Синары. Тоже прощалась.

Валерка с Сашкой обнялись. «Куда вы теперь?» – «Не знаю. В город». Валерка всплакнул, вытер слезы рукавом и, приложив ладошку к сердцу, пообещал, что вот прям завтра залезет и отломит фельдшеру антенну.

Ветер дул с озера, трепал мамины волосы, Валеркин красный галстук. А потом пришли стеклопы. Без Янки их осталось пять, за последнюю неделю новых не появилось. Пара коров, овца да две дворовые собаки.

– Динка, Динка, – позвал Валерка, но стеклоп не повернул головы. Величественные звери подошли к самой кромке воды, подняли головы, глядя туда же, куда и Анфиса, и она оказалась самой маленькой в их прибрежной стае. Стеклопы запели. Ветер загудел в их стеклянном нутре, и этот странный гул словно впитался в землю, заставив ее петь вместе с ними. Сашка стащил ботинки и ощутил ступнями едва различимую дрожь земли.

И тут мама запрокинула голову, открыла рот, все тело ее скрутило беззвучным криком. Сашка подбежал, обнял крепко, стараясь защитить, утешить, и услышал… как в груди у мамы запел ветер. Он пел о свободе, о больших городах, о добрых советских людях. Эта песня была слишком красивой, чтобы оказаться правдой, но она вибрировала у мамы внутри, неслась легкими токами по ее телу, и Сашка впитывал эти токи, становясь все сильнее.

* * *

На телефонной станции на него смотрели с подозрением и жалостью. Худой, в синяках, напряженный как струна, он барабанил пальцами по лакированному нутру кабинки, пока шло соединение с абонентом. Гудки были глухими, в трубке что-то потрескивало.

– Говорите. Москва на проводе, – прогундела телефонистка.

– Але, але, – торопливо закричал в трубку Сашка. – Профессор? Гений Юрич? Это Саша. Коновалов. С Воздвиженки.

– А-а, Александр Сидорович, жить и здравствовать. Приятно удивлен вашим звонком. Надумали все-таки пообщаться насчет стеклопов?

– Да я не за стеклопов звоню, Гений Юрич. Заберите нас с мамой в Москву. Она очень интересная для вас, очень. Она этот… У нее тоже… А убирается она лучше Михалыча, правда.

* * *

Серое небо свесилось до самой Синары. Валерка, цеп-ляя пальцами и мысками ботинок за выбоины кирпича и скобы, взобрался на стену гончарки, уселся, свесив ноги. Далеко, на другом берегу, наспевала гроза. Ветер крепчал. К озеру привычно потянулись стеклопы. Среди мутантов затесался рыжий дурак Футы. Терся о зеленые прозрачные ноги, от чего шерсть на его боках вставала дыбом. Один из стеклопов, поменьше, лайка Васильевых Динка или Цыган, раньше брехавший на каждого прохожего в школьном дворе и бегавший за велосипедистами, неторопливо зашел в воду, опустил покрытую горлышками голову. Раздалось смешное бульканье.

«Ну чистый слон», – улыбнулся Валерка. Расстегнул форменную школьную курточку и рубашку. Расправил покрытую зелеными кружочками грудь. Бутылочные горлышки почти не выступали над поверхностью кожи, но, выходя, чесались люто. Валерка поскреб ногтем между стек-ляшками, унимая зуд. Поднялся на ноги и, дождавшись, когда ветер окрепнет, раскинул руки в стороны, запрокинул голову и закрыл глаза.

Ветер запел.

Далия Трускиновская

Картель

– В бизнесе что главное? – спросил Петрович. – Не знаешь? Главное – поймать волну. Вот пошла волна! Все еще ушами хлопают, а ты – хоп! Поймал! Оседлал! Что-то продал, взял кредит, раскрутился! И вот у тебя уже классный бизнес, а кто не успел, тот опоздал.

Петрович имел в виду свой прекрасный тир.

В верхах еще только обсуждали идею легализации личного стрелкового оружия, а Петрович уже ходил по зданиям, где теоретически могли бы быть бомбоубежища, уже сравнивал, приценивался, вел переговоры. Он нашел трехэтажную школу на окраине, строенную в шестидесятые, когда полагалось ждать атомной войны. Под ней был бетонный склеп нужной длины – требовалось по меньшей мере двадцать пять метров, были помещения под арсенал. При школе имелся небольшой стадион. Поблизости недавно возвели новое современное здание, и городские власти искали, кому бы отдать старое, ремонту практически не подлежащее.

Петрович здание сперва взял в аренду, потом вообще выкупил. Стадион преобразил в автостоянку. В двух классах, потратив кучу денег, все же сделал ремонт – там инструкторы проводили теоретические занятия, купил четыре ви-ар-шлема – для имитации условий реального боя, купил к ним лучшее матобеспечение. Иногда он заглядывал в класс, где ученики скакали и падали, отбиваясь от незримого виртуального врага. Сам он примерять эти шлемы не стал – ему это было просто неинтересно.

На втором этаже он устроил раздевалку с кабинками. Другие классы, на третьем этаже, он сдал ушлой тетке, которая завела хостел – недорогой, со скромными удобствами, но для странствующих студентов очень удобный: на автостоянке можно было спокойно оставлять велосипеды, в школьном фойе Петрович открыл кафе для клиентуры и хостельного населения, разместив кухню и подсобки в классах первого этажа. Оставшиеся помещения первого этажа сдал приятелю под склад, как и пристроенный сбоку спортзал. С хостелом была договоренность – клиентов Петровича, приехавших пострелять веселой компанией и засидевшихся в кафе, там устраивали на ночлег – чтобы пьяными за руль не садились.

Словом, жизнь наладилась.

И Петрович присмотрел себе новую жену.

Девушка Настя была лет двадцати пяти, кое-чего в жизни повидала, имела стройную фигурку, приятное личико, сразу сказала, что хочет семью и детей. А Петрович в свои под пятьдесят хотел, чтобы рядом была молодая, и не возражал против одного ребенка, желательно – парня. Старая жена, мама двух его дочек, с которой он развелся еще до стреляльного бизнеса, но иногда встречался за рюм-кой хорошего вина и делал небольшие подарки, сказала, естественно, что седина в бороду, а бес в ребро. Но в целом женитьбу одобрила.

Так вот, Петрович как раз перед Настей и распускал хвост, рассказывая про свой тир.

Она была девушка простая, кассирша в торговом центре, не знала, что в старших классах теперь обязательно раз в неделю – стрельба из пистолета, часовая тренировка, и раз в год – тестирование на степень агрессии, чтобы к двадцати одному году большинство могло получить оружие. Она не знала также, что все мужчины от шестнадцати и до бесконечности, имеющие право носить оружие, регулярно проходят тренинги в ви-ар-шлемах. А знала она, что женщинам полагаются только небольшие изящные пистолеты, как раз под дамскую сумочку, травматическое оружие ближнего боя, которое в умелых руках может немало бед наделать. Если женщина хочет носить в кобуре серьезный ствол – ей придется настрелять сорок часов в тире с инструктором, сдать экзамены и доказать, что в любой обстановке она, стреляя в цель, не попадет в соседскую бабушку, выглянувшую из окошка.

Правда, суеты с тиром хватало. Первое время Петрович не расставался с калькулятором. Взять те же бумажные мишени – их же для стрельбы из реальных стволов прорва нужна! Это – объездить городские типографии, сравнить цены на бумагу и услугу, плюс – накладные расходы. В конце концов директор типографии Пономарев стал лучшим другом и сам, по возможности, завозил в тир свежий заказ.

Петрович очень любил заводить и поддерживать деловые знакомства. Ему нравилось, что всюду – свои люди. Вот съездил пару раз на рыбалку с Юдиным, а Юдин помог достать маты к нижним амбразурам по нормальной цене. Петрович приставил к юдинскому сыночку лучшего инструктора, чтобы лентяй и лоботряс Никита справился с экзаменом. И ведь справился!

Правда, на культурную жизнь времени не хватало. Даже пошарить в интернете не успевал. А если вдуматься – как выглядит культурная жизнь современного делового мужчины? Сидя за рулем – послушать новости, на сон грядущий посмотреть пару серий со стрельбой и полуголыми телочками, приедет известный исполнитель – пойти на концерт, хотя исполнитель дерьмовый, зато в зале собирается весь городской бомонд.

Тир Петровича открывался в восемь утра и грохотал до одиннадцати вечера. В одиннадцать по договоренности с ушлой теткой он запирался. На жалованье состояли пять инструкторов, и бездельничать им не приходилось – у каждой из восьми амбразур только что очередь не выстраивалась. Одна соседская школа присылала восемьдесят парней, причем час в неделю оплачивало государство, а дополнительный час – уже родители. Арсенал за бронированной дверью включал в себя сорок два ствола.

Петрович понимал, что посадить Настю внизу, чтобы выдавала и принимала оружие, заведовала боеприпасами, не удастся. Она не пожелает целый день ходить в наушниках. Ну так пусть будет директором кафе, пусть ведает закупкой и доставкой всяких вкусняшек и алкоголя. Настя охотно согласилась.

А потом была прекрасная, в меру шумная свадьба с непременным белым кринолином и трехметровой фатой, было свадебное путешествие на Мальдивы. И началась обычная жизнь. Вскоре Настя отправилась к врачу и вернулась с новостью: будет лялечка!

– Пацан, – поправил Петрович.

И вот тут чутье бизнесмена его подвело. Нужно было забрать жену из кафе – пусть сидит дома! А он, вспомнив, как первая жена до того хорошо носила, что даже в декрет не хотела, решил: пусть Настя еще поработает. Еще успеет дома насидеться.

Ну и дал маху…

Кроме тира-кормильца, у Петровича был еще и прежний бизнес, автоперевозки по области. Им тоже нужно было заниматься, контролировать шоферов, разгребать конфликты, пить водку с гайцами. Так вышло, что он два дня в тире отсутствовал, живмя жил в автосервисе и вот к вечеру появился.

Инструктор Саша, бывший спецназовец, отозвал Петровича в сторонку и сказал:

– Ты, это… Все путем. Я тебя натаскаю. Главное – время. Справимся.

– Чего натаскаешь, куда натаскаешь? – спросил обалдевший от автосервиса и от грохота Петрович.

– Тебя вызывают, ты, значит, выбираешь оружие. Два одинаковых ствола, у нас как раз есть два новых «глока». Вместе будем пристреливать.

– Это еще зачем?

– Петрович, ты что, еще не получал вызова?

– Куда?

– Петрович, тебя Терещенко на дуэль вызывает.

– Он что, спятил?

Саша развел руками.

– С этим надо разобраться… – Петрович полез в карман за смартфоном.

– Петрович, ты чего? Тебе с ним сейчас говорить нельзя.

– Почему?

– Ну, он же тебя вызвал. До дуэли обо всем договариваются секунданты. Подожди, тебе вот-вот принесут вызов.

– Но за что?..

– Когда принесут, тогда и узнаешь.

– Какая чушь!

Секунданты пришли на следующий день. Оба чувствовали себя как-то неловко: солидные люди, владелец строительной конторы Минский, хозяин автосалона Корсаков, и вдруг – на тебе, секунданты.

– Вот, Петрович, называется – картель, – Корсаков протянул большой белый конверт. – Все по правилам. Ты уж извини. Отказаться не мог…

– Что за правила, откуда взялись? – буркнул Петрович, не желая прикасаться к опасному конверту.

– Кодекс. Дуэльный кодекс, – сказал Минский.

– Впервые про такой слышу.

– А уж тебе полагалось бы знать, при твоем-то бизнесе.

– При моем бизнесе на горшок сходить некогда! Объясните человеческим языком, где я этому идиоту в кашу плюнул!

И Петровичу все объяснили.

Настя, делая заказ на оптовой базе Терещенко, сцепилась с его женой. Жена, как видно, знала кое-что о Настином прошлом, женщины разругались в пух и прах, и Настя, которая из-за беременности стала очень раздражительной, дала Лизе Терещенко оплеуху.

А за оскорбление, содеянное женой, отвечает супруг…

– Она мне ничего не сказала! – воскликнул Петрович. – Я бы разрулил!

– Ничего бы ты не разрулил, – со вздохом ответил Минский.

– Почему?

– Потому что кодекс.

Петрович сердито уставился на секундантов. Приличные же люди, у каждого – семья, бизнес, недвижимость, а лепечут непонятно что.

– Ты действительно ничего не знал? – спросил Корсаков. – Твои инструкторы ничего тебе не говорили? Я точно знаю – когда Толик Бейнарович вызвал Анисфельда, Анисфельд тут у тебя неделю тренировался.

– Витя, сюда столько народу приходит! Ну, был Анисфельд, точно… – Петрович задумался. – Так я же его не караулил! Ну, приходил, заплатил за амбразуру, конечно… У меня специальный человек сидит на школах, абонементах и разовых посещениях! Я понятия не имею, кто сюда ходит!

– И все инструкторы молчали?

– Да кто их слушать станет?.. У меня забот по горло, лестницу нужно ремонтировать, кафель купить…

– Петрович, ты здорово влип.

С тем секунданты и ушли.

Петрович прочитал картель. Да, действительно, Терещенко звал господина Спиридонова к барьеру, выбор места и оружия предоставлялся господину Спиридонову, но время должен был назначить Терещенко, когда секунданты подтвердят, что вызов принят.

– Бред! Бред! Ну бред же! – закричал Петрович. Потом пошел к инструкторам. Те подтвердили – дуэльный кодекс есть, можно найти в интернете, и нарушить его – значит самому себя опустить ниже плинтуса. С человеком, отказавшимся выйти к барьеру, никто не захочет иметь дел.

– Не пойду я ни к какому барьеру, потому что это маразм, – сказал Петрович.

Он был уверен, что есть возможность решить дело цивилизованно, без кровопролития.

Когда дома он стал расспрашивать Настю, жена разревелась. И пообещала надавать Лизе Терещенко еще оплеух.

– Дура! Ты хоть понимаешь, как ты меня подставила?! – возмутился Петрович. – Завтра же отправлю тебя с твоей драгоценной матушкой в санаторий, подальше отсюда! И будешь там сидеть, как дуся!

Наутро он позвонил своему юристу Валечке Сенцову. Валечка был пожилой мальчик, с виду – никчемное взъерошенное существо в клетчатых костюмчиках, а на деле – человек очень грамотный и с прекрасной памятью. Они встретились в сенцовской конторе.

– А если я возьму свою дуру и мы вместе поедем просить прощения? Не с пустыми руками, подарок хороший Лизке сделаем, все что пожелает, а? – спросил Петрович.

– Если бы твоя дура сразу рассказала про оплеуху, можно было кинуться к Терещенко с подарками и с конвертом. Может, он ждал. А теперь уже поздно. Вызов сделан, – ответил Валечка.

– Да он же никакой юридической силы не имеет!

– Формально – не имеет. Так, чудаки какие-то балуются, кодекс сочинили, в интернете вывесили. А фактически… Если по понятиям – как еще имеет. Понимаешь, это все равно что долг не вернуть. Убить тебя никто не убьет, но все будут знать – Спиридонов не возвращает долги.

– Ну придумай что-нибудь! Я в долгу не останусь!

– А что тут придумаешь…

– Ну. Ладно. Я иду в полицию.

– Погоди в полицию…

– Нет. Чего тут годить? Сейчас ты мне составишь заявление. Что Терещенко по причинам личного порядка собирается меня убить. Из моего же огнестрельного оружия. Ну, что смотришь? Давай стучи по клаве! Изложи дело так, будто оно выеденного яйца не стоит. И подчеркни, что Терещенко мне угрожает.

Юрист вздохнул и взялся за работу.

Петрович глядел, как он набивает заявление, и сопел. Так получалось, что он – сам дурак, проворонил всенародное помешательство с дуэльным кодексом. А мог бы сообразить – когда личное оружие стало легальным, обязательно найдутся идиоты, которые захотят пристрелить друг дружку красиво, при свидетелях.

И эти идиоты будут ходить к нему в тир и понесут ему свои денежки…

Получив заявление, Петрович сразу в тир не поехал. Не хотелось…

Он понимал, что инструкторы уже все знают и ждут: как он себя поведет.

Подумав, Петрович решил навестить бывшую жену. Она хорошо вышла замуж, стала почтенной домохозяйкой, сейчас наверняка муж у себя на фирме, дочки в колледже. Бывшей жене он мог пожаловаться на жену нынешнюю – кто и поймет, как не она?

– Люба? Ставь кофе, жди гостя, – сказал Петрович в микрофон смартфона. – Да, прямо сейчас на полчасика.

Он не сразу нашел местечко, где припарковаться. А когда шел к Любиному подъезду, встретил дочку Анечку. Он-то ее встретил, а она его – нет, потому что увлеченно трещала с двумя подружками, отвечая на вековечные вопросы: «А он?.. А ты?..» При этом все три красавицы на ходу глядели на экранчики айфонов.

Петрович решил подойти к дочери и хоть поцеловать в щечку, сунуть в карман курточки пятитысячную банкноту. Но в двух шагах от девчонок услышал:

– Так во сколько они стреляются?

– Как все, в шесть утра! – ответила Анечка. В голосе была гордость.

– Анютка! – позвал Петрович.

– Папуля!

Дочка чмокнула в свежевыбритую щеку. Петрович очень за своей физиономией следил и даже имел своего брадобрея, который раз в неделю обрабатывал его по полной программе, с горячими компрессами.

– Ты чего не в колледже?

– Ой, папуля, я все тебе расскажу! Потом, потом расскажу!

Девчонки убежали, а Петрович поднялся к Любе. Бывшая жена встретила так, будто не было никакого развода, в длинном цветастом халате, вся такая округлая, такая уютная, прямо хотелось назвать ее мамочкой. Они расцеловались, как старые приятели. Кофе уже ждал на кухонном столе, Люба налепила бутербродов с красной икрой.

– Что это с Анюткой? Почему она не на занятиях? – спросил Петрович.

– Ей не до занятий.

– Это почему же?

– Завтра из-за нее ребята стреляются! Никита с параллельного потока и Миша из техникума радиосвязи!

Люба сообщила это с таким видом, будто дочка защитила кандидатскую.

– Люба, ты в своем уме?!

– Ты ничего не понимаешь. Если ребята из-за девочки стреляются, это для нее – такой плюс, такой плюс! Это можно ролики во всех сетях выложить – ты что, не понимаешь? Там весь класс сбежится вести съемку!

Бывшая жена всегда была на стороне дочек, что бы они ни отчебучили. Недавно она даже гордилась огромной татуировкой на бедре старшей, Кати. Татуировка была такая, что впору маленьких детей пугать – разноцветный змей с зубастой пастью и еще какие-то загогулины. Если бы другая девица так себя обезобразила, Люба бы возмутилась. Но Катенька! Все, что Катенька и Анечка делают, критике не подлежит.

– Так они же друг дружку поубивают!

– Им еще двадцати одного нет.

– Ну и что?

– По кодексу им положены кевларовые жилеты, длинные, вот посюда.

– Тьфу. Додумались…

– Пей кофе, а то остынет.

– Люба, мне картель прислали…

Оказалось, бывшая жена знает это слово. Не иначе – дочки научили. Сама она ни к чему особого любопытства не проявляла, жизнь дочек была главным источником информации.

Петрович рассказал про Настю и про оплеуху. Люба задумалась.

– Сразу нужно было к Лизке бежать…

– Сам знаю.

– Коленька, а ты уже секундантов пригласил?

– Так Минский же! И Корсаков!

– Это его секунданты. А у тебя должны быть свои.

Петрович уставился на Любу с изумлением: ишь ты, какая грамотная стала!

– Давай я Андрюшу попрошу. Ты знаешь, он к тебе очень хорошо относится.

Андрюша был ее нынешний супруг.

– Ага, хорошо… Будет рад, если меня пристрелят!

– Ну что ты такое говоришь?! А вторым секундантом может быть Филатов.

– Еще лучше! Нет, Люба, не будет никаких дуэлей. Я просто завтра же улечу в Москву. У меня там дела. Вернусь недели через полторы.

– Коленька, не надо. Помнишь, как ты сам говорил? Не рассосется. Коленька, давай посоветуемся с Андрюшей! Он в этом разбирается!

– Он что, уже с кем-то стрелялся?

– Стрелялся… Коленька, я об этом только потом узнала! Мне ссылку на ролик прислали. Молчи, ради всего святого! Дуэли ведь запрещены!

– Запрещены? Так что же я паникую?

– Запрещены – а все стреляются…

– Что-то я не слыхал про убитых.

– Так, Коленька, не до смерти же убивают. Ну, кому в ногу попадут, кому в плечо. Андрюша вон Ростиславцеву руку прострелил – и ничего! И все довольны! Они потом обнялись, вместе в больницу поехали, когда рука зажила, Андрюша выставился – угостил Ростиславцева в «Пирамиде».

– А из-за чего стрелялись?

– Ростиславцеву не понравилось, что Андрюша у него программиста переманил.

– Мир сошел с ума… – пробормотал Петрович и вдруг вскрикнул: – Павлов! Димка Павлов!

Давний приятель сгинул без вести. Его искали и не нашли. Вслух говорили: должно быть, попал под машину, мгновенная смерть, и водитель, чтобы не было проблем, отвез тело на болото и притопил. А на самом деле это ведь могла быть дуэль!

– Все! Хватит! И не отговаривай! Еду в полицию! – твердил он. – У меня уже заявление готово!

– Коля! Только не смей секундантов припутывать! – завопила Люба. – Не смей, слышишь?! У них могут быть неприятности!

– А что у меня может быть неприятность – тебе начхать?!

Люба поймала его уже в прихожей.

– Коля, стой! Ты завещание-то хоть оформил?

– Завещание?

– Ну да! Все перед дуэлью…

Петрович выскочил из квартиры как ошпаренный.

– Завещание ей! Еще одна дура на мою голову!

В полиции ему пришлось ждать, и довольно долго: дежурный, узнав, что Петрович принес заявление насчет дуэли, направил его к тому кабинету, перед которым сидела очередь. Но Петрович впал в холодную ярость и решил, что не уйдет из полиции, пока от него не примут заявление.

В очереди он дико проголодался, но терпел. Хотя обычно Петрович свой желудок баловал, и всякий, глядя на коренастого мужичка с заметным пузиком, с круглой физиономией, первым делом думал: вот этот поесть любит!

Наконец он попал в кабинет.

– Ну, что я вам могу сказать, – мужчина в форменном кителе вздохнул. – Ну, заявление я у вас приму…

– Но разве нет закона, запрещающего дуэли? Мало ли – какие-то сумасшедшие придумали дуэльный кодекс! За это ведь судить нужно! – взвился оголодавший и потому злой Петрович. – Это ведь неприкрытое убийство! Это же преступление!

– Так-то так… А вы знаете, что после появления этого кодекса мелкая преступность пошла на убыль? – спросил мужчина. – На дорогах все ведут себя прилично, никто никого не подрезает, никто за руль пьяным не садится. Заметили?

– И в самом деле…

Петрович только теперь сообразил, что его водители давно не попадали ни в какие передряги.

– Все стали бояться. Сцепишься с кем-то по пьяной лавочке, а он тебе – картель…

– Но ведь закон есть! Вы обязаны пресекать!

– Мы пресекаем.

Но прозвучало это как-то сомнительно.

– Вот если я вам сообщу, когда и где назначена дуэль, вы ведь обязаны приехать?

– Обязаны. Приезжаем.

– И что?

– Понимаете, пока люди не стали на дистанцию, это еще не дуэль. Мало ли – приехали пострелять по воронам.

– А когда человек уже в кровище валяется – это уже не дуэль?!

– Ну, мало ли…

Петрович посмотрел в скучное лицо собеседника. На лице было написано: шел бы ты куда подальше…

Петрович вгляделся. Там еще мелкими буковками было написано: у нас процент правонарушений наконец-то вниз пошел, а тут тебя принесла нелегкая…

Все же заявление было принято. И Петрович обещал: когда будут точно известны место и время, он пришлет эсэмэску.

Идти домой ему не хотелось. И в тир не хотелось. В тире, кстати, могут ждать Минский с Корсаковым. И к Любе совершенно не хотелось – она своего Андрюшу начнет сватать в секунданты. А в самом деле – кто бы согласился стать секундантом?

Петрович зашел в кафе, взял чашку эспрессо и достал смартфон. Номеров там скопилось – мама не горюй. Но это все были деловые номера. Впутывать солидных людей в этот маразм Петрович не желал. Одноклассников не нашлось – да Петрович никогда с ними не дружил. Однокурсников тоже. Было некоторое количество женщин, случившихся между разводом и второй свадьбой. Петрович задумался: может ли женщина быть секундантом? Решил, что вряд ли.

Позвонил Пономарев. Сказал, что дуэль – это классно, что весь город уже в курсе, предложил быть секундантом. Ему-то что, не в него стрелять будут! А типографии – бесплатная реклама.

В туалете Петрович посмотрел на себя в большое зеркало и вдруг осознал, что он – тело. Вот это плотное, теплое, живое тело могло погибнуть. Столько ведь вложено в тело! С душой – дело темное: допустим, она все же есть, а вот тело – обречено…

Вот это лицо, гладкое и даже красивое лицо, эти плечи, эта грудь… в ней будет большая кровавая дырка…

Жизнь будет вытекать через дырку, и еще – боль! Боли Петрович всю жизнь боялся. А тут ведь – смертельная, невыносимая! Он вспомнил, как еще в школе читал про дуэль и смерть Пушкина. Дырка в животе! Несколько суток непрерывной боли! Ну уж нет…

И за что?.. Ладно бы сам накосячил! А то – дура!.. Что там конкретно сказано в кодексе насчет жены?

Прямо в туалете Петрович вылез со смартфона в интернет и отыскал проклятый кодекс. Да, точно, муж – ответчик за жену…

Развод! Немедленный!

Петрович тут же позвонил Валечке.

– Сенцов, мне нужно срочно развестись с моей дурой! Задним числом! Придумай, как это сделать! Я плачу! Сколько захочешь – столько заплачу! Она согласится! Ей деваться некуда! Она кашу заварила – она пусть и расхлебывает!

Потом он позвонил Насте и обрадовал ее:

– Мы срочно разводимся! Не ори! Раньше нужно было думать! По твоей инициативе, поняла? По твоей! Я тебе надоел! Какой ребенок? Да ну тебя… Ничего с твоим ребенком не будет. Отправлю тебя с ним в Вологду – ты же из Вологды? Вот там и сиди!

А потом Петрович задумался.

Он может формально выскользнуть из-под юрисдикции проклятого кодекса. У него будет в руках свидетельство о разводе. Но весь город поймет, что оно оформлено задним числом. И Терещенко поймет. Он отзовет картель – или как это делается?

И все будет по-прежнему. Вот только весь город будет знать, что Петрович расстался с Настей, испугавшись дуэли. Но ведь можно соврать. Даже нужно соврать. Сказать, что сперва развелись, потом оказалось, что Настя ждет ребенка, и потому Петрович не стал выгонять ее из квартиры и из кафе. Вроде получалось логично.

Он позвонил Минскому и растолковал ему эту ситуацию, ненавязчиво напирая на свое благородство.

– В кодексе вроде такие случаи не рассматриваются, – сказал Минский. – И одно дело – отвечать за жену, а другое – за женщину, которая… А ребенка ты признаёшь?

В вопросе заключался спасительный намек.

– Да вот думаю… Очень может быть, что это вовсе не мой ребенок. Настя ведь девочка из провинции, пока мы не встретились – она по-всякому свое бабье счастье искала.

– Так ты же можешь генетическую экспертизу заказать! – радостно воскликнул Минский. – Я тебе это устрою!

– Могу… – горестно ответил Петрович. – Но ты сперва свяжись с Терещенко и объясни ему ситуацию.

– Объясню, конечно. Он поймет. Думаешь, ему очень хочется с тобой стреляться? А не пошли он картель – как бы на него люди посмотрели? Трус, тряпка. Значит, я скажу ему про экспертизу. И сойдемся вот на чем. Если это не твой ребенок – то ты за Настю и за ее закидоны не отвечаешь. А если вдруг твой… Ну, тогда будем думать. Но ты бы лучше ее из дому выставил. Сними ей квартирку, что ли. И чтоб в тире она не показывалась.

– С преогромным удовольствием!

– Значит, дуэль откладывается – пока не узнаем правду.

– Ты ведь это устроишь?

– На то я и секундант.

Петрович вздохнул с огромным облегчением. И снова посмотрел на себя в зеркало.

Это приятное круглое лицо, это тело, малость заплывшее жирком, но все еще довольно ловкое, были в безопасности. В относительной безопасности.

Но на всякий случай следовало договориться с Настей.

Разговор был неприятный.

– Ты уедешь в Вологду, да хоть на Сахалин. Матушку свою возьмешь с собой, я все оплачу. И ты всем подружкам скажешь, что ребенок – не от меня, а… ну, хоть от инструктора Сашки!

– Как же не от тебя?!

– Всем так скажешь. Ясно?

– Так над тобой весь город ржать будет!

– Ну и на здоровье.

– А обо мне ты подумал?

– А ты обо мне подумала, когда с Лизкой сцепилась? Деньги на ребенка я буду присылать, а потом что-нибудь придумаем.

– Так ты хочешь, чтобы весь город считал меня шлюхой?!

– Не все ли тебе равно? Ты сюда больше не вернешься.

– Я – шлюха… – тихо сказала Настя. – Спасибочки. Отблагодарил за сына.

– Перестань. Никто тебя шлюхой не назовет. Ну, женщина молодая, муж в годах, с кем не случается… Да пойми ты! Меня же могут застрелить на этой проклятой дуэли! Совсем! А дуэль, между прочим, из-за тебя! А если я не приму вызов – от меня все мои деловые партнеры отвернутся! Так что мы – в разводе. А потом – потом я что-нибудь придумаю! Мы – в разводе, и ты куда-то сбежала. Допустим, к этому твоему…

– Спасибочки.

И Настя отвесила мужу здоровенную оплеуху.

– Дура! – вскрикнул Петрович. – Ты что, совсем уже ничего не понимаешь?! Размахалась ручонками! А мне – расхлебывать!

Он ушел из спальни, где они ссорились, в свой кабинетик и просидел там довольно долго, врубив компьютерную игрушку с танками, пароходами и самолетами.

– Блин… – бурчал он. – Ага, есть! Какого черта я должен отвечать за эту истеричку?! Та-ак, та-ак… Есть!

Совершенно обалдев от игры, Петрович вышел и, не заглядывая в спальню, лег на диван, укрылся пледом. Игра довела его до такого состояния, что он уснул мгновенно.

Утром оказалось, что Настя ушла. Петрович забеспокоился – она могла сбежать с одной сумкой и без денег. Но оказалось – она прихватила все, что нашла, не постеснявшись обшарить его пиджак.

– И слава богу, – сказал Петрович. Но совесть подсказала, что надо бы добавить еще хоть тысчонку баксов – для начала, потом найдется способ передать ей еще.

Он позвонил теще.

Теще он снял комнату по соседству; в квартире, кроме нее, жила молодая пара. Петрович рассудил – мало ли что случится с тещенькой, будет хоть кому принести продукты или вызвать скорую.

– А Настя ко мне не приходила, – ответила удивленная теща. – Коля, где Настя?! Ее надо немедленно найти! Она же на седьмом месяце!

– Тамара Григорьевна, как вы думаете, куда она могла пойти?

– Я не знаю! Я позвоню всем подружкам!

Настю искали по всему городу три дня. Залезли на сайты всех транспортных компаний и всех больниц. Петровичу уже лезло в голову совсем нехорошее. Теща перебрала всех родственников, к кому бы Настя могла сбежать. Родственники клялись, что с самого дня свадьбы ее не видели.

Петрович позвонил Минскому.

– У нас был скандал. Я так думаю, она сбежала к этому своему, отцу ребенка. Пусть он теперь с Терещенко стреляется, так и передай.

– Передам, конечно.

– И скажи ему, что я был готов стреляться. Понимаешь? Я дуэльный кодекс прочитал, все понял. Если бы она была моей женой – да без вопросов! Но она же ничья жена!

Это «ничья» влетело-таки в копеечку. Сенцов по своим хитрым каналам развод оформил, но конверты с деньгами так и улетали.

– Я знал, что ты справишься с ситуацией, – загадочно ответил Минский.

После чего Петрович несколько дней, встречаясь то с поставщиками, то с корпоративными клиентами, говорил, что, будь Настя его женой, матерью его будущего сына, он бы не то что с Терещенко, а со всей городской Думой за нее стрелялся. Петровича хлопали по плечу и одобряли. В конце концов он понял, что история с дуэлью даже пошла ему на пользу. Вот и дочке Анечке пошла – мальчишки поставили друг другу большие синяки, но ходили гордые, ролики, числом тридцать два, – в первых строчках поисковиков, а дочка стала королевой колледжа и получила три предложения руки и сердца. Люба от восторга почти помешалась и, чтобы встретить будущих сватов достойно, сделала стрижку и покрасила волосы в модный пестрый цвет.

Конечно, и Петрович, и Тамара Григорьевна пытались найти Настю. Но она сгинула бесследно. И главное, Петрович не мог к этому делу привлечь дружественную охранную фирму с ее частными детективами. Сам же раструбил на весь город, что избавился от неверной жены, – так для чего ее теперь искать?

Он сидел в своем кафе над тиром, угощаясь кофе с коньяком, закусывая бутербродиками с черной икрой, когда вошли двое мужчин, один – лет сорока, другой – помоложе.

Старший посмотрел на экран своего смартфона и буркнул:

– Он.

– Здравствуйте, Николай Петрович. Мы секунданты, – сказал младший.

– Вы к кому? – осведомился Петрович, полагая, что им нужен кто-то из клиентов.

– Да к вам. Вот картель.

Озадаченный Петрович вскрыл конверт.

– Господин Антимонов? Погодите… Это же фамилия моей бывшей жены!

– Да, Анатолий Антимонов – брат Анастасии, – сухо произнес старший секундант.

– Нет у нее никакого брата. Был бы – я бы знал.

– Есть. Настин отец ушел из семьи, встретил другую женщину, женился, родился сын Анатолий. Настина мама об этом даже не знала. А Толик знал, что у него есть сестра, и по социальным сетям отыскал ее. Они встречались тайком, чтобы старших не беспокоить. И вот Настя к нему приехала, – объяснил младший. – Так что в полном соответствии с кодексом, за честь сестры…

– Вы дочитайте картель до конца, – посоветовал старший. – Выбор оружия и места – за вами. Анатолий приедет через неделю. Значит – будьте готовы.

Рига

Алекс де Клемешье

Вьё возраст

В дни, подобные этому, самое важное – уловить мгновение последнего затишья, плюхнуться в кресло, расслабиться, закрыть глаза, глубоко вдохнуть и досчитать до скольких-нибудь. До скольких – это уж как получится, потому что уже в следующий момент кто-то – зачастую ты сама – даст отмашку, и все закрутится, завертится, взорвется трелями звонков, зашуршит, загомонит…

Я люблю свою работу.

Я ненавижу свою работу.

В дни, подобные этому, все на грани, на волоске, впопыхах, до зубовного скрежета, до истерик, и кажется, что не успеется, не склеится, не получится, но проходит самый пик, и ты понимаешь, что срастается, срастается… Срастается!

В такие моменты ощущаю себя счастливой, и все вокруг поет, и выветриваются из памяти долгие монотонные дни подготовки, неподъемные в своем обилии и многообразии данные, колонки скучных цифр, шершавые простыни бессонными ночами, забываются нервные срывы и нытье сотрудниц, забывается все дурное. Как будто шоколадку съела. Но сегодня до той шоколадки предстояло еще пережить самый пик.

Не успела я выдохнуть и дать отмашку, как зацепилась взглядом за распахнутые глаза жёнфи́ль Эльвиры, нашего секретаря.

– Ленка состарилась! – полуобморочно шепнула она, трясущейся рукой возвращая телефонную трубку на аппарат.

Оказывается, пока я расслаблялась перед бурей, Эля с кем-то вполголоса общалась по телефону.

– Какая она тебе Ленка? – строго нахмурилась я, и тут до меня начал доходить смысл сказанного. – Господи! Как?! Когда? Она же через полчаса должна проводить… Так, где она сейчас?

– Внизу, на проходной.

– Какого черта? Пусть дует сюда, она нам здесь нужна!

– Не пускают, – развела руками Эльвира. – Говорят, фотография на пропуске не соответствует.

И вот тут до меня дошло окончательно. Буквально на цыпочках подошедшие девочки сгрудились возле моего стола. Все – как на подбор, модели, блин. А в глазищах – растерянность, грозящая перерасти в панику.

Итак, что мы имеем? С минуты на минуту в переговорную явится представитель заказчика – Ленка должна была согласовать с ним окончательный вариант своей вступительной речи. Через полчаса конференц-зал наполнится импозантными покупателями, перед которыми надлежало разыграть хорошо спланированный, отрепетированный спектакль под названием «Купите у нашего заказчика то, что он предлагает, и вы станете самыми счастливыми, успешными, богатыми и желанными на свете!». Проблема в том, что сей момент выпало самое важное звено в предстоящем действе – связующее звено между продавцом и покупателем. Презентация была Ленкиным детищем, она готовила ее самостоятельно, зубрила характеристики, ездила на производство, выписывала показатели, подбирала слайды, сочиняла и редактировала текст… Конечно, Лена передо мной отчитывалась, приносила на подпись договор, показывала какие-то графики, утверждала наши расходы и планируемые комиссионные – но, черт возьми, ведь это была жёнфиль Крылова! Ответственная, усидчивая, аккуратная, хитрая и умная Ленка! Мне даже в голову не приходило вникать в ее проект!

– Надо звонить генеральному, – пискнула Арзу.

– Нет! – подскочила я.

– Но жёнфиль Голицына говорила…

– Говорила! – Перебивая сотрудницу, я поднялась из-за стола. – Жёнфиль Голицына говорила со мной вчера и весьма недвусмысленно дала понять, что ждет от нас сегодня успешной слаженной работы. Только успешной! Это ясно? Жёнфиль Голицына нежится где-то на пляжах Крыма, и я не думаю, что, во-первых, она нам чем-то поможет оттуда, а во-вторых – что ей понравится наш звонок с признанием собственной беспомощности.

Я, раздвинув своих девочек, прошлась по кабинету, лихорадочно соображая, что можно придумать. Ах, Ленка, как некстати! Если даже родная охрана ее не пропускает, значит, дело совсем плохо. Значит, в таком виде ее показывать покупателям нельзя. Девочки, конечно, тоже задействованы в этой презентации, но у каждой своя роль, да и сможет ли кто-нибудь заменить основное действующее лицо?

– Вопрос на засыпку: кто знает текст жёнфиль Елены?

Я обвела пытливым взглядом лица своих сотрудниц. Обе Оленьки жмутся друг к другу, едва не плачут. Наташа флегматично поправляет макияж. Арзу насуплена. Катюха смотрит влюбленными глазами, всячески давая понять, что верит в меня – мудрую, роскошную, неприступную. Гаянэ серьезна, сосредоточена, глядит прямо – жаль, Гаянэ, что ты не знаешь эту роль, на тебя-то я втайне и надеялась…

– Ну, вообще-то у меня неплохая память! – отняв телефонную трубку от уха, нарушила тишину Эльвира. Интересно, когда это кто-то успел позвонить? И почему я никогда не слышу, как эта девочка отвечает на звонки? – Жёнфиль… вернее, теперь уже вьель Елена много раз репетировала здесь, и мне кажется, что я…

Эля запнулась, напугавшись того, что я морщусь. Вьель! Она сказала – вьель. Господи, мерзко-то как!

– Эличка, девочка, не обращай внимания! Итак, тебе кажется, что ты?..

– Ну, я, наверное, могла бы попробовать.

– Э-ля! – раздельно произнесла я. – Ты понимаешь, что мы не можем позволить себе пробовать? Ты понимаешь, что нужно будет пойти туда и все сделать на высшем уровне?

Судорожно сглотнув, она мелко закивала. Елки зеленые, что ж я делаю?! Девочка мне шанс предоставляет, единственный, возможно, а я ее пугаю до полусмерти! Подойдя к ней вплотную, с улыбкой потрепала по плечу – дрожит, дурочка!

– Ты молодец, ты справишься. Ну-ка, за работу, красавицы! Оля, снимай платье! Ну чего ты смотришь? Не может же жёнфиль Эльвира проводить презентацию в своем костюмчике? Наташа, на тебе Элин макияж. Все остальные – по обычной схеме. Побежали, побежали!

Вот она, отмашка. Вот она, суматоха. Закрутилось, завертелось, зашуршало, загомонило! И только теперь я заметила, что Эля, все еще сжимающая телефонную трубку в руке, всячески дает понять, что звонящий спрашивает меня.

– Кто?

– Это снова вьель Елена. Она до сих пор внизу, говорит, ей необходимо пообщаться с вами.

– Это по работе? Какие-то нюансы, о которых мы не знаем? Пусть она скажет тебе, ведь теперь ты играешь ее роль!

– Нет, это вроде личное.

– Ну какое личное? У нас полчаса до начала, а тебе еще с заказчиком знакомиться, готовиться и так далее! Скажи ей, пусть дождется меня, я после презентации спущусь. Арзу, слайды! Гаянэ, музыкальное сопровождение!

– Хотела бы вам напомнить, жёнфиль Татьяна, – официальным тоном заявила Гаянэ, – что этот проект – целиком заслуга Елены.

– И что? Гая, девочка, никто у Лены ее заслуг не отнимает, свои проценты она получит. Если все срастется. А вот чтобы все срослось, нам всем сейчас нужно из трусиков выпрыгивать, а не в напоминалки играть. У тебя фонограмма готова? Марш!

Через пять минут ко мне подвели полностью упакованную спасительницу – губки, сиськи, ножки, пахнет вкусно, только бледная слишком, даже тональный крем не спасает. Коньячку бы ей сейчас, да кто ж знает, как он на нее действует? Показала ей большой палец и отправила в переговорную к заказчику.

Все нормально, все под контролем. Сегодня я хозяйка бала, сегодня все пройдет отлично! Вон как мои лошадки носятся, стуча каблучками! Да покупатели слюной изойдут!

Лена-Лена, как некстати! Как это несправедливо…

Вернулась Эльвира, трясущаяся, невменяемая.

– Что случилось?

– Заказчик говорит, что хочет только жёнфиль Елену!

Приехали.

– Ты ему, конечно, ничего не сказала? – Мотает головой, смешно подскакивает кудрявая челка. – Это правильно. Тогда какие варианты? Возвращаешься туда и делаешь ему минет до тех пор, пока он не захочет только тебя. Ясно?

Помнится, когда наш генеральный, жёнфиль Голицына, давным-давно напутствовала подобной фразой меня, в голове будто переключатель какой-то сработал. Интересно, сработает ли у Эли? Надо бы пойти с ней, подстраховать, а то ведь еще с перепугу поймет буквально… но уже пора встречать гостей, а ведь я хозяйка бала, кто же без меня их встретит? Когда-то в этой роли выступала сама Голицына, но теперь, уверившись в том, что на меня можно положиться, без ущерба и последствий оставить фирму, поручить выполнение всех текущих забот, наш генеральный, не соврать, уже полгода не появляется в офисе, периодически звоня то с курортов Краснодарского края, то из Светлогорска, то из «Мрии». Почему бы и нет? Меня она выдрессировала, процесс идет, денежки капают… Правда, раньше у меня был бесценный помощник и друг – Ленка. А теперь она состарилась…

В голове, честно говоря, не укладывалось. Ленка! Та самая Ленка, с которой мы знакомы с детства, с которой вместе расшибали коленки на качелях, влюблялись в старшеклассников, шептались ночи напролет в студенческих стройотрядах… В город я перебралась на пару месяцев раньше, устроилась к Голицыной, сняла квартирку, потом и ее подтянула. Поначалу Ленкина мама, вьель Софья, была категорически против переезда – две провинциальные девочки в мегаполисе, полном коварных адолесанов, так и жаждущих охмурить, соблазнить, совратить наивных смазливых дурочек, оставшихся без надлежащего родительского контроля. Не знаю каким образом, но Лене удалось уговорить маму хотя бы съездить посмотреть на то, как я тут живу, чем дышу. Погостили они у меня вдвоем, пошатались по городу – вместе, везде и всюду вместе, они даже к Голицыной на Ленкино собеседование за ручку шли! В результате вьель Софья сдалась и уехала – смурная, разбитая расставанием с дочерью. Сколько себя помню, она всегда казалась мне ужасно старой, а тут вроде еще больше постарела. Ленка-Ленка! Вот что значит плохая наследственность! У меня наследственность хорошая: мама состарилась в сорок восемь, папа в сорок шесть, обе бабушки пятидесятилетние юбилеи могли в бикини на подиуме встречать, одна из прабабушек до шестидесяти дотянула…

Очнулась и поняла, что напротив стоит Гаянэ и, кажется, что-то мне говорит.

– М-м-м? – встрепенулась я.

– Я закончила с фонограммой, могу встретить гостей. У нас еще десять минут до начала. Если хотите – спуститесь к Лене. Мне кажется, вы ей сейчас очень нужны.

Ох, непроста ты, девочка Гая! Кажется тебе? Ну уж дудки! Сейчас на первом месте – работа, мы должны ее выполнить четко, слаженно, с полной отдачей, сексуально и жизнерадостно. А какая тут радость, если я, спустившись вниз, окончательно и бесповоротно приму Ленку такой, какой она стала? В каком настроении я войду в конференц-зал, если хотя бы десяток секунд пообщаюсь с – возможно – смурной и разбитой копией вьель Софьи? А если я при этом вспомню, что ночами в стройотрядах мы в палатке пару-тройку раз не только шептались? Стоп! Не думать об этом, не думать!

– Я пойду к ней после презентации. Думаю, если ее проект выстрелит, это поднимет ей настроение, не так ли?

Гаянэ задумчиво пожевала губу, поправила бретельку лифчика и, так ничего и не ответив, ушла.

На душе было гадко. За пять лет работы в нашем коллективе никто еще не старился. Девочки менялись – обычная текучка. Нынешний состав уже больше года стабилен. Умненькие офисные крыски модельной внешности. Некоторые только коготками топочут, хвостиками крутят; некоторые и куснуть могут. Но это все ерунда, подсидеть – не подсидят, я у Голицыной на хорошем счету. Правая рука, можно сказать. Скорее, она от моих конкуренток избавится, чем от меня. А вот Ленку она теперь абсолютно точно уволит. И ни одного аргумента, чтобы помешать этому. Та же Гаянэ вполне справится с Ленкиными объемами, а если сегодня еще и Эльвира себя проявит – так у нас опять будет полный комплект, девочку на телефон нанять вообще труда не составляет. А что у вьель Крыловой опыт – так это наживное. В наших контрактах черным по белому описаны условия и требования. Малейшее изменение внешности – до свидания! А старость – это, увы, не малейшее.

Нанимая на работу, жёнфиль Голицына с каждой беседовала приватно. Она вообще умела к каждой найти индивидуальный подход, но, думается мне, основную мысль до всех доносила одинаково. Пять лет назад, сидя за вот этим столом, она с грустной улыбкой говорила мне:

– Нам придется работать в мире мужчин, на их территории, по их правилам. Значит, нам следует быть столь же компетентными, столь же убедительными, столь же профессиональными. Но даже при соблюдении этих условий мы останемся всего лишь одной из множества фирм, и, предлагая свои услуги, мы рискуем нарваться на логичный вопрос: «А чем вы лучше других?» По сути, мы ничем не лучше и не хуже, мы – такие же. Однако, как показывает практика, при идентичности условий заказчик выберет то, что ему ближе. То, что ему знакомо. То, что ему кажется безопасным. Подчеркиваю – кажется! Короче говоря, заказчик-мужчина выберет мужской коллектив для рекламы и реализации своей продукции и услуг. Если только… если только мы не сыграем на его инстинктах. На самых примитивных, дремучих, животных инстинктах. Нам поручат рекламировать шагающий экскаватор – мы возьмемся. Нам закажут презентацию массажера простаты – мы возьмемся. Мы возьмемся за все, что нам предложат, и выполним это так, что потенциальные покупатели будут долго подбирать слюни и требовать: «Еще! Хотим еще!» Почему? Потому что при прочих равных у нас есть всего одно отличие: мы – женщины. Мы будем обворожительны, надежны, нежны, эротичны, послушны, желанны, восторженны – мы будем такими, какими они хотят нас видеть. У нас уже есть скромная клиентская база, и рано или поздно слух разойдется: дескать, ребята, они и дело свое знают, и выглядят – м-м-м! При прочих равных мужчина выберет то, что сулит ему удовольствие – не суть важно, эстетическое или физическое. Поэтому первоочередная задача моих сотрудниц – днем и ночью выглядеть на все сто!

И мы с Ленкой старались – только лучшая косметика, только брендовая одежда, шоколадки исключительно по большим праздникам, разумный безопасный секс и много, много, много часов в тренажерном зале.

Как жаль, что старости этого не объяснишь… Ленка-Ленка, ну почему же так рано?!

Презентация прошла потрясающе. Эльвира справилась, девочки где надо подстраховали, выложились по полной программе. В конференц-зале было полтора десятка мужчин, вьё и адолесанов, представителей разных компаний, и я голову готова дать на отсечение, что некоторые интересовались не рекламируемым продуктом, а исполнителями. В хорошем смысле слова «интересовались»… да и в не очень хорошем тоже. Кто-то из моих знакомых однажды попенял: дескать, не стыдно тебе плясать перед мужиками, демонстрируя голые ляжки, ради подписания контракта на поставку снегоуборочной техники? К вам же, дескать, ходят как на стриптиз! Нет, мне не стыдно. У меня было то, что во все века хорошо продавалось: сексуальность. Я могла продавать ее снова и снова, ничего не теряя. Даже сейчас, будучи хозяйкой бала и уже не отплясывая сальсу на шпильках, я продолжала цеплять, притягивать взгляды, дарить уверенность и хорошее настроение, то есть – работать. Есть спрос – ждите предложения. Что в этом плохого?

Мне не стыдно, когда на традиционном фуршете после окончания презентации мне в триста тридцать третий раз предложат познакомиться поближе – моя работа выполнена, я взрослая девочка: могу принять предложение, могу отказать. Сегодня отказывать не хотелось. Возможно, адолесан Виктор был слишком хорош собой и настойчив. Возможно, это был повод развести руками, если Ленка все еще ждет внизу. Да, малодушно, да, дико. Но сегодня была трудная победа, невероятная победа, мы справились, мы имели полное право торжествовать и безумствовать, и мне не хотелось омрачать остаток вечера наглядным негативом.

Тем не менее, попросив Виктора подождать снаружи, я пробежалась по фойе в поисках Крыловой.

– Жёнфиль Татьяна! – окликнул меня охранник на «вертушке». – Ваша сотрудница…

– Да? – насторожилась я.

– Она просила передать, что не сможет вас дождаться. Просила, чтобы вы заехали вечером к ней домой.

– Э-э-э-э… спасибо! – Я уже прошла через «вертушку», но не смогла уйти просто так. – Послушайте, если вы знали, что она наша сотрудница, то почему не пропустили?

– Не положено. – Он коротко оглянулся и зашептал: – Я бы пропустил, но у нас четкие инструкции на этот счет, а начальник смены сегодня просто зверствует…

– Ну да, ну да…

– Она ведь была вашей подругой? Соболезную, жёнфиль.

Мысли панически заметались, я не нашлась что ответить, кивнула и выскочила на улицу. Что он имел в виду? Соболезнуют, когда близкий умирает. Но ведь Ленка жива! Да, она внезапно, нежданно-негаданно состарилась, но ведь это не смерть?! И потом – почему это «была подругой»? Была, есть и будет! Это же Ленка, моя любимая Ленка! Просто сейчас у меня нет сил бороться еще и с этой проблемой. На сегодня нервов хватит!

Вечер был чудесный, и, взяв Виктора под руку, я улыбнулась самой нежной улыбкой.

Мы отпустили его авто, мы долго-долго шли по улицам, а потом был дождь, и мы забежали в метро, и хохотали, потому что выяснилось, что его волосы от дождя немыслимо кучерявятся, а мое платье, намокнув, становится почти прозрачным. Поток пассажиров давно схлынул, на платформе стояла одна-единственная вьель, которая до самого прихода поезда пялилась на нас. Сначала я решила, что она не одобряет наших бурных восторгов, потом, распознав ее взгляд как пытливый, я сочла, что она обозналась. Ну, знаете, бывает так – смотришь на человека и никак не можешь вспомнить, где и когда ты его видел. Я бы, наверное, разубедила ее, но тут Виктор начал меня целовать.

Дома было шампанское, много шампанского и шоколад – ведь сегодня большой праздник, так почему бы и нет? Потом мы снова целовались, потом Виктор удалился в ванную, а я метнулась к тревожно мигающему огоньку автоответчика. Сквозь легкий треск помех записанный на пленку голос одышливо произнес: «Танюша, приезжай, мне очень…» В ужасе я ударила по всем кнопкам сразу, не просто выключая запись, а словно открещиваясь от нее, разбивая вдребезги недослушанную фразу. Что бы она там ни говорила, я не могла, не могла, не могла этого слышать!!! Ленка? Господи, неужели это Ленка? Этот низкий скрипучий голос, эта одышка, эти панические интонации вьель Софьи…

Вернувшийся Виктор, этот юный Аполлон с немыслимо кучерявыми волосами, взял мои дрожащие ладони в свои, улыбнулся понимающе, шепнул в самое ушко:

– Не нервничай так, я буду очень осторожен!

И я не стала нервничать.

* * *

Среди ночи раздался звонок. Кляня себя за глупость (надо было просто отключить телефон!), я все ждала, когда сработает автоответчик, а он не включался и не включался. Похоже, я здорово ему наподдала. Взгляд Виктора был изумленно-красноречив: дескать, сделай что-нибудь! Или заткни этот трезвон – или сними трубку! И делать вид, что сей звонок мне по барабану, было слишком поздно. Нехотя встала и поплелась к аппарату, чертыхаясь и надеясь, что он умолкнет. Угу, откуда такое счастье… С сомнением поднесла трубку к уху, затаила дыхание.

– Танечка? Танечка, это ты? Это вьель Софья. Я, наверное, разбудила? Прости, никак не запомню, какая у нас разница во времени.

– Нет, я не спала. Здравствуйте.

Сердце, кажется, пропустило пару тактов, а потом затрепыхалось в бешеном ритме. Возможно, на автоответчике был ее голос, а не Ленкин? Возможно, не все так страшно, как я себе накрутила?

– Здравствуй, девочка моя. Танюш, скажи, а Леночка не у тебя? У нее все в порядке?

– Э-э-э…

– Не могу ей дозвониться. Полчаса назад как будто кольнуло что-то – очень за нее волнуюсь!

– Не беспокойтесь так! Наверное, она просто отключила телефон и легла спать. Сегодня было очень сложное мероприятие, мы все просто с ног валимся. Но все прошло отлично, это был Ленкин проект, а вы ведь знаете, как она умеет…

Я еще несколько минут несла всякую чушь, лихорадочно соображая, как бы прервать этот разговор. Рассказать ей о Ленкином несчастье? Да никогда в жизни! Меня к такому не готовили, я даже в мыслях не репетировала подобное сообщение! Как, как сказать матери, что единственная дочь теперь выглядит ее ровесницей?

– Танюша, очень тебя прошу – пригляди за ней! Я, наверное, на днях приеду – давно собиралась, да и Леночка звала, а тут… сердце не на месте, а она не отвечает.

– Я завтра с ней увижусь, передам. Она вам обязательно позвонит! Тут какие-то гудки в трубке, кто-то вклинился…

И нажать на рычажки. И выдернуть провод из гнезда. Вернуться в теплую постельку к Виктору…

Проснувшись утром, не успев еще открыть глаза и сладко потянуться, я удовлетворенно констатировала: «Выходной!» Имею право, черт возьми! Отличная работа накануне, уже хлынувшие на счета фирмы комиссионные… Жёнфиль Голицына не поощряет внеплановых отгулов, но мы ей ничего не скажем. Позвоню ей из дома в гостиницу на Черноморском побережье, отрапортую, дам задание девочкам – и отдыхать! В конце концов, мне нужно собраться с духом, чтобы встретиться с Леной…

Рядом сопел Виктор. Ох, и помял ты меня сегодня ночью, адолесан! Спина просто разламывается, но, честно говоря, я не против повторить еще раз. Ты как, в состоянии? Провела ладошкой по волосам на его груди и, все еще не открывая глаз, по сбившемуся дыханию поняла, что он уже проснулся. Подался ко мне, потерся бедром о бедро… и вдруг дико заорал. Я вскочила, потянула простыню, шипя от боли в спине и озираясь в поисках причины его крика, а крик все не кончался и не кончался, а в глазах его был такой неподдельный ужас… Наверное, в какой-то миг я все поняла. Почему наверное? Потому что самого мига уже не помню. И это, наверное, к счастью.

* * *

Тик-так, тик-так…

Я и забыла, что часы на стене так громко тикают. Просто в какой-то момент перестала замечать этот звук, а теперь только его и слышала. Как это подло – напоминать мне о времени именно сейчас!

В комнате был полумрак, но сквозь неплотно задвинутые шторы я видела, что на улице еще день. В кресле возле окна, под тусклым шаром бра сидела с книгой в руках смутно знакомая вьель.

Было плохо, было непередаваемо плохо, больно и обидно, однако через пару минут я поняла, что размышляю о боли и обиде отстраненно, будто это плохое произошло не со мной, а с героиней понравившегося, запавшего в душу фильма.

Помимо боли в суставах и внизу живота, я ощущала свое распухшее лицо: видимо, рыдала долго и отчаянно, но вот странность – абсолютно не помнила этого.

Потихоньку выпростала из-под одеяла руку – съежившаяся кожа, пожелтевшие хрупкие ногти, какие-то пятна на запястье… Как же это? Ведь у меня такая хорошая наследственность!

– Почему все так? – беззвучно шепнула в потолок.

– Потому что это жизнь, Таня, – поднимая глаза от книги, откликнулась женщина, чудом расслышавшая мой шепот. – Мы все подчинены ее законам. Все течет, все меняется…

Я с отвращением замотала головой, сглотнула хлынувшие слезы.

– Я думала, что у меня в запасе еще лет десять-пятнадцать!

– И как бы вы распорядились этим временем, Таня? – заинтересовалась вьель, подавшись ко мне.

Я молчала. Не дождавшись ответа, она продолжила:

– Я видела фотографию на вашем пропуске – он лежал в прихожей на видном месте. Судя по снимку, вы стабилизировались как жёнфиль в возрасте восемнадцати-двадцати лет. Верно? А сейчас вам?..

– Тридцать два… то есть тридцать пять.

– Вот видите? Вам было отпущено природой целых пятнадцать лет на молодость – поверьте, это щедро. Некоторым достается гораздо меньше. Более того, я лично знаю людей, которые торопят наступление срока, ждут, когда смогут…

– Ой, только не надо про гадкого утенка и прекрасного лебедя! Вы откуда тут взялись вообще? Кто вы?

– Меня зовут Светланой, я из службы психологической поддержки.

– Кто вас вызвал? – заторможенно удивилась я.

– Бригада скорой. У вас был тяжелый эмоциональный срыв, они вкололи вам успокоительное и пригласили специалиста – так полагается.

– Я долго проспала?

– Всего пару часов. – Она забеспокоилась, заметив мои телодвижения. – Вам сейчас лучше не вставать!

Со стоном сев на постели и спустив ноги на пол, я ответила:

– Мне нужно позвонить на работу, предупредить… и в туалет хочется.

– Мне пойти с вами?

– Бросьте! – невесело усмехнулась я. – Боитесь, что увижу себя в зеркале в ванной и опять начну истерить?

Я рывком поднялась, и меня тут же шатнуло.

– Лекарство еще действует, – пояснила Светлана.

– Ух ты! – изумилась я, оценив разгром в комнате и прихожей. – Это все я?

– Таня, я не могу вам запретить посмотреться в зеркало. Конечно, лучше бы это произошло позднее, когда вы свыкнетесь… Просто послушайте моего совета: разглядывая свое отражение, постарайтесь принять себя такой, постарайтесь полюбить себя теперешнюю.

– Полюбить? – Ухмылка вышла кривой – наверное, так ухмыляется Баба-яга.

– Поверьте, вы очень привлекательная женщина. Да, вы найдете разительные перемены в привычном вам облике, но, уверяю, большинству мужчин ваш нынешний образ будет по нраву даже больше!

На полусогнутых я пошлепала в туалет, в прихожей остановилась и уточнила:

– А почему все так болит? Так должно быть?

– Бригада скорой осмотрела вас – все в порядке, никаких серьезных отклонений. Конечно, вам нужно будет сдать множество анализов, пройти нескольких врачей, чтобы окончательно удостовериться… А боль – это и из-за произошедшей метаморфозы, и из-за усталости.

– Усталости?

– Да, усталости, накопленной за пятнадцать лет молодости. – Она встала, раздвинула шторы. – Это нормально, вы быстро привыкнете.

Нет, природа что-то перепутала. Или зеркало демонстрировало не то отражение. Там, в зеркале, мне было далеко не двадцать и даже не тридцать пять.

– Сороковник, – кисло констатировала я. – Это если сделать скидку на зареванность, заспанность и отсутствие макияжа – сороковник.

Седые пряди, дряблые плечи, бесцветные щеки, вялые губы, отчетливая сетка морщин возле глаз с поредевшими ресницами. Грудь и бедра, похоже, еще сохранили какую-то упругость, но в комплексе с остальным… Хорошо, что успокоительное пока действует.

– Я вспомнила вас. – Умывшись и расчесавшись, я не чувствовала никакого удовлетворения, поэтому говорила резко. – Ведь это вы были вчера на платформе?

– Поверьте, это случайность! То, что вчера вечером мы мельком пересеклись, а сегодня я у вас в квартире, никак не связано…

– Но вы ведь уже вчера что-то заметили? – невежливо перебила я.

Светлана помолчала, обдумывая свой ответ.

– Вы никогда не видели по телевизору передачи о землетрясениях, извержениях вулканов? Годами, а то и столетиями растет напряжение движущихся навстречу тектонических плит, годами бурлящая магма давит снизу на пробку в жерле. Со стороны эти процессы совсем незаметны, зафиксировать критическую точку подчас не в состоянии самые чувствительные сейсмодатчики. А потом в какой-то момент происходит разрядка, взрыв, выброс, разлом!.. Говорят, собаки что-то ощущают, начинают проявлять беспокойство. Но могут ли собаки предотвратить извержение?

– Вы могли бы меня предупредить, – меланхолично пожала я плечами.

– И что бы это поменяло? Вы, насколько я поняла, провели еще один чудесный вечер с кавалером…

– Ну, как минимум вы избавили бы его от потрясения! – Я что-то вспомнила и совсем по-идиотски прыснула.

– Да, – улыбнулась в ответ Светлана, – стресс у мальчика был мощнейший. Но к его чести стоит сказать, что он таки вызвал скорую и даже дождался бригаду. Правда, по ту сторону двери.

– Могу представить! – Я попыталась рассмеяться, но в результате хрипло закхекала. – Простите, мне нужно позвонить.

– Я пока приготовлю чаю. Хотите?

Она вышла из комнаты, а я набрала рабочий номер. Трубку сняла не Эльвира, а Гаянэ. Ничего себе!

– Гая, здравствуй! – прокаркала я. – У меня сегодня отгул.

Девушка хмыкнула и после паузы (видимо, смотрела на часы) произнесла:

– Добрый день, жёнфиль Татьяна. А мы догадались про отгул. Что с вашим голосом? Заболели?

– Ерунда. Видимо, шампанское вчера было слишком охлажденным. – Я так яростно накручивала телефонный провод на указательный палец, что чуть не сдернула аппарат с полочки. – У вас все в порядке?

– Да, текучка. Звонков нет, наводим порядок после вчерашнего. Вы виделись с Еленой?

– Нет, а что? Она звонила?

– Увы, не звонила. И это меня беспокоит. Я вчера ездила к ней домой, но дверь мне не открыли…

– Зачем? – поперхнулась я от удивления.

– Мне кажется, ей нужна наша поддержка. В офисе ей появляться нельзя, да и пропуска нет, поэтому я и решила…

– Ты молодец, Гая. Ладно, если будут какие-то вопросы – звони, я либо дома, либо у Лены.

Наверное, мне должно было стать стыдно. Но мне почему-то сделалось страшно. А ливанувшие слезы – ну, кто их разберет, от стыда они или еще от чего-то. Ленка! То есть Ленка вчера утром пережила такое же, ощущала то же самое, была больной, разбитой, раздавленной морально и физически – и приперлась на работу?! Как? Почему? Мне, все еще находящейся под воздействием препаратов, было так херово, что я и помыслить не могла попасться на глаза кому-то из знакомых, а она? Не вызывая скорой, не пообщавшись со специалистом из службы поддержки, приехала аккурат к презентации – почему? Чувствовала ответственность, не хотела подводить коллектив? Или ей было невыносимо оставаться одной?

– МНЕ ХЕРОВО!!! – завопила я в потолок.

На кухне что-то грохнуло, покатилось, затем появилась Светлана, сунула мне в руки стакан – нет, не с чаем, с холодной водой. Клацая зубами, я выпила все до дна, позволила отвести себя к постели, упала плашмя поверх одеяла.

– Вам нужно поспать, Таня, – мягко проговорила вьель. – Я буду рядом, когда вы проснетесь.

Возможно, я ненадолго отключилась, потому что в следующий момент поняла, что все повторяется: шторы, бра, сидящая с книгой Светлана. Только за окнами уже были сумерки. Я вскинулась.

– Мне нужно ехать!

– Куда? – спокойно повернулась она.

– Моя подруга… с ней тоже вчера случилось… Я должна быть рядом с ней! Я обещала ее матери!

– Успокойтесь, Таня! Вы сейчас не в том состоянии, чтобы помочь подруге. Продиктуйте ее адрес, я позвоню в центр, вызову специалиста – о ней позаботятся.

Да, конечно, так будет лучше всего. Пусть с ней пообщается специалист. Он подберет нужные слова, он ответит на все вопросы… Почему мы не задаемся этими вопросами раньше? Почему мы брезгуем обсуждать старость, пока сами молоды? Почему, зная о предстоящем, оказываемся не готовы?

– Почему? – шепнула я в подушку.

Светлана вновь услышала, но поняла вопрос по-своему.

– Стрессы, экология, изнуряющие нагрузки, плохая наследственность…

Я хотела возразить, что у меня прекрасная наследственность, но поняла, что глупо спорить об очевидном.

– Вы поймите, Таня, для вас ничего не закончилось! Вы можете завести семью, родить детей… Да, конечно, лучше бы это сделать в возрасте жёнфиль…

– Знаете, почему я не родила? – подскочила я с перекошенным лицом. – Потому что все вокруг утверждали, что роды ускоряют процесс, приближают старость! Моя подруга появилась на свет, когда ее мать была еще в возрасте жёнфиль, а в первый Ленкин день рождения Софья была уже вьель!

– Это случайность, – мягко уговаривала меня Светлана. – То есть, конечно же, женский организм подвергается колоссальной нагрузке во время беременности и родов, но вот чтобы спровоцировать… Впрочем, мы сейчас не о том говорим.

– А теперь что? Теперь нагрузка будет меньше, что ли? Я даже представлять не хочу, что могу спровоцировать, если решу забеременеть сейчас! Хорошо мужчинам!

– Вы считаете, что проснуться лысеющим импотентом проще?

Светлана ошарашила меня этим вопросом. Некоторое время я сидела на постели, погрузившись в раздумья, а потом вдруг расхохоталась, да так, что ей пришлось вновь идти на кухню за водой.

В результате от всех этих потрясений и перепадов настроения я вконец обессилела.

– Езжайте! – сонно уговаривала я Светлану. – Ничего со мною не случится!

– Я с удовольствием подежурю возле вас и ночью.

– У вас нет семьи? Вас никто не ждет?

– Мои дети выросли, мой вьё давно смирился с моим графиком.

– Вьё… Светлана, мне раньше как-то в голову не приходило справиться, а вы ведь наверняка знаете – почему вьё и вьель? Почему жёнфиль и адолесан?

– Человек стыдлив по своей натуре. И, сознавая разницу между молодостью и старостью своих, допустим, собеседников, ему трудно в глаза назвать старика стариком. Еще труднее самому назваться стариком. Гораздо проще использовать искаженное французское – вьё.

– Старуха Таня… – примерила я на себя. – Да уж, вьель Татьяна звучит куда симпатичнее!

– Забавно, что и в других языках используются заимствования, подчас совершенно неожиданные. Например, вы знали, что в Гане, Зимбабве и Конго используются русские слова «бабушка» и «дедушка»?

Я представила себе маленьких негриков, носящихся по джунглям и вопящих по-русски: «Бабушка Нгуаби! Дедушка Аманква!»

– Прикольно! – улыбнулась я.

Задумавшись о детях, я вдруг пришла к парадоксальному выводу.

– Светлана, – начала я издалека, – вот вы говорили о годах нарастания напряжения, о непредсказуемых выплесках… А почему же у детей все по-другому? Почему они меняются постепенно?

– Отнюдь. Там тоже есть свои этапы, просто они более быстротечны и менее заметны глазу. В нашей жизни нет ничего постепенного, Таня. Возьмите роды – вот у нас плод, всецело зависящий от материнского организма, а вот уже настоящий человечек делает первый вдох и захлебывается первым криком! А девственность? А зачатие? А…

– Смерть? – подсказала я. – Да, кленовый листок однажды осенью раз и навсегда оторвется от ветки, но перед этим он постепенно распускается, наливается под солнцем, трепещет на ветру, желтеет, увядает… У него точно есть время подготовиться! У него есть время принять и свыкнуться! Почему же его нет у нас?

– Вы бы предпочли постепенно расставаться с юностью? Постепенно переходить из молодости в зрелость, из зрелости в старость?

– Да, разумеется! И раз уж природа не догадалась о таком щадящем режиме, почему бы человеку самому не создать лекарство против внезапной старости?

– А вы уверены, что это будет хорошо? – Светлана вздернула брови. – Сейчас посредством возрастных метаморфоз природа дает нам подсказки: вот вы стабилизировались как жёнфиль или адолесан, значит, уже можно задуматься об образовании, выборе профессии, половой жизни, потомстве; вот вы стабилизировались как вьель или вьё, значит, пришла пора отказаться от всякой ерунды, посвятить себя семье и детям. Если не будет этих вех – не упустит ли человек свое время? С другой стороны, подходить каждое утро к зеркалу и видеть минимальные, едва заметные постороннему глазу изменения внешности – один новый седой волосок, одну новую морщинку – разве это не более жестоко? Увядать постепенно, каждый день, каждую секунду – разве кто-нибудь скажет спасибо за такое лекарство?

Я была в сомнениях. Да, слова Светланы были логичны, но… Разве те жертвы, что мы с Ленкой приносили ради собственной молодости, оправдали себя? Изнуряющие тренировки в спортзале, отказ от пирожных и тортов, лучшие косметические средства – разве все это не должно было оттянуть наступление старости? Надежда на лишние десять лет молодости в обмен на отказ от удовольствий, надежда, которую хоронят в мгновение ока, – разве это справедливо?

Может, действительно выйти на каких-нибудь ученых, предложить им проект, пусть совершат переворот в современной медицине и социальном устройстве общества, пусть…

Зазвонил телефон. Я опять забыла про Ленку! Вот дрянь…

– Жёнфиль Татьяна Тулина? – осведомился усталый мужской голос.

– Вьель Тулина, – поправила я; неужели свыклась?

– Простите. Следователь Гранин. Кем вы приходитесь Елене Крыловой?

– Я ее близкая подруга, – обмирая, просипела я. – Что с ней?

– Подскажите, есть ли у нее родственники в нашем городе? К сожалению, в записной книжке только иногородний номер ее матери, по которому никто не отвечает.

– Нет родственников… Да что случилось?

– Я не могу сказать с полной определенностью… Специалист психологической помощи, прибывший по адресу Крыловой, почувствовал запах газа, доносящийся из квартиры. Вызванные им спасатели обнаружили в квартире труп женщины. По всей видимости, самоубийство. Проблема в том, что соседи не смогли опознать тело: по их словам, по этому адресу до последнего времени жила жёнфиль Крылова, а обнаруженное тело принадлежит вьель…

Трубка поползла из ослабевших пальцев, я привалилась к стене, закрыла глаза. Далекий голос продолжал жужжать в крошечном динамике:

– Медэксперт установил, что незадолго до акта суицида с женщиной произошла метаморфоза. Собственно, по этой причине из центра поддержки и был вызван специалист, благодаря которому обнаружен труп. Тем не менее до сих пор мы не можем однозначно идентифицировать личность умершей. Если близких родственников Крыловой в доступности нет, не могли бы вы подъехать на опознание? Вьель Татьяна, вы меня слышите?

– Да, – ничего не соображая, ответила я. – Обязательно.

– Вьель? Вы здесь?

– Да, – подобрала я телефонную трубку, – куда и когда подъехать?

– Сейчас тело перевезут в морг ЦКБ. Вы можете подъехать сегодня до семи или завтра утром. Только предварительно созвонитесь со мной, чтобы я мог вас сопроводить.

– Хорошо.

– Благодарю. И еще: вьель Татьяна, я пока не выражаю вам свои соболезнования, так как искренне надеюсь, что тело принадлежит не вашей подруге. Но на всякий случай – мужайтесь.

Положив трубку, я осталась стоять возле телефона, без каких-либо эмоций глядя на Светлану. Интересно, если бы не она – я бы тоже сунула голову в духовку? Или если бы не успокоительное, не наши долгие разговоры, бессмысленные рассуждения на тему, что было бы лучше для человека… если бы не все это – может, я успела бы к Ленке до того, как она?..

Телефон зазвонил вновь.

– Гая? Что-то случилось? Если честно, у меня совсем нет сил…

– Звонил следователь Гранин, уточнял, работала ли у нас Елена Крылова, – отдающим металлом голосом отрапортовала Гаянэ.

– Да, я буквально пять минут назад говорила с ним. Это кошмар какой-то! У меня в голове не укладывается…

В ответ она почему-то хмыкнула. Почему, черт возьми?

– Странно, он же мог у меня спросить, работала ли она у нас…

– Видимо, он не сопоставил ее руководителя, жёнфиль Татьяну, и ее подругу…

Пауза была столь многозначительной, что уже через секунду меня захлестнула удушливая жаркая волна. Она знает! Она догадалась! Да что там догадываться? Ей же следователь сказал, что беседовал с вьель Тулиной!

– Сочувствую вам… э-э-э… по поводу кончины подруги. Жёнфиль Татьяна! – громко, раздельно, нарочито, чтобы слышно было всем моим лошадкам. – Я думаю, после такого потрясения вам лучше отдохнуть и завтра. Или знаете что? Возьмите-ка отпуск, присоединитесь к жёнфиль Голицыной в Красной Поляне или где она там сейчас – развеетесь, придете в себя. Да и вообще, думаю, у вас найдется много общего с нашим генеральным. А мы тут справимся, поверьте! Вон и девочки меня поддерживают! Правда, девочки? Трудно, конечно, но что делать, раз такая ситуация? Если необходимо, причитающиеся вам проценты будем ежемесячно переводить на ваш безналичный счет… Обещаю звонить дважды в день. Вы же понимаете – без ваших советов и подсказок мы как без рук…

Кажется, я промямлила «спасибо», прежде чем повесить трубку. А может, промолчала. Вот тебе и офисная крыска модельной внешности! И ведь так повернула разговор, что и не поймешь, выручила она тебя, спасла от позора и безработицы на старости лет или просто спихнула с насиженного местечка… Впрочем, какого дьявола? Голицына меня все равно уволила бы.

А что Гая имела в виду, говоря, что у нас теперь много общего с генеральным? Уж не намекала ли на то, что полугодовое отсутствие жёнфиль Голицыной связано с…

Телефон решил свести меня с ума.

– Танюша? Девочка моя, я не выдержала, прилетела первым же самолетом. Пытаюсь дозвониться до Леночки, но не туда попадаю – трубку снимает какой-то Гранин. Танечка, я возьму такси. Встретишь меня?

Михаил Савеличев

Парабола земного тяготения

Создателям безракетных технологий освоения космоса: пионеру-теоретику космического лифта Ю. Арцутанову и инженеру-изобретателю Общепланетного Транспортного Средства А. Юницкому

ЖУРНАЛИСТ

Человек стоял у иллюминатора и смотрел на Землю. Здесь, на орбитальной станции «Гагарин», иллюминаторы казались громадными по сравнению с тем, что довелось видеть журналисту во время его первого космического путешествия. Казалось, будто коренастая фигура космиста вписана в круг наподобие вулвертоновского человека Леонардо да Винчи. «Человек эпохи Возрождения», – невольно пришло в голову сравнение, и журналист так и сяк примерил его к заголовку будущего интервью или даже цикла статей, заказанных ему пулом электронных изданий. «Человек эпохи космической реконкисты». Или, может быть, даже «Космический реконкистодор»?

– Вы прибыли на Кольце? – вдруг спросил человек у иллюминатора, однако к журналисту так и не повернулся.

– Что? Простите… – Журналист тряхнул головой, торопливо засунул блокнот в карман. – Да, на Кольце, конечно же… Я, видите ли, плохо переношу перегрузки…

– Как и девяносто девять из ста человек, – прервал его космист. – Подойдите.

Журналист нервно пожал плечами, но все же шагнул к иллюминатору, встал рядом и ухватился за боковой леер. Лицо его побледнело.

Космист сжал его локоть и сказал успокаивающе:

– Дышите глубже. Сейчас это пройдет.

Журналист хотел капризно возразить, что на протяжении всей командировки его постоянно мучают приступы страха высоты, от которых не помогают ни таблетки, ни дыхательные упражнения, ни даже, черт побери, аутотренинг, но космист ткнул пальцем в иллюминатор:

– Вот оно.

Журналист присмотрелся. То, что казалось лишь тонкой невесомой серебристой паутинкой, медленно набирало вес и объем. Отсюда, с космической станции, было прекрасно видно, что она охватывает планету выше уровня экватора непрерывным кольцом.

– Великолепно… – пробормотал журналист, из последних сил борясь с приступом тошноты и головокружения. И словно бы поняв это, космист резким движением отодвинул его от иллюминатора и толкнул в грудь так, что обмякшее тело послушно опустилось в кресло. – Великолепно… – повторил журналист, но на этот раз слово относилось не к происходящему в космической бездне, а к его собственному состоянию.

– Что ж, не будем попусту терять время. Как там говорят у вас на Земле? Время – деньги? – Космист еще раз с усмешкой оглядел гостя и опустился в кресло напротив. Взял стакан-непроливайку. – Спрашивайте.

– Расскажите, как вы познакомились. – Журналист вытащил из кармана блокнот, отщелкнул стило.

– Мы родились и выросли на одной улице, знали друг друга с такого раннего детства, что я и не вспомню нашего первого знакомства. Мне кажется, что мы знали друг друга всегда… да, знали. Но вот подружились только в школе. Причем при весьма… хм… забавных обстоятельствах.

– Что вы имеете в виду?

– Мы крепко повздорили… да что там! Мы просто-напросто подрались! И все началось с того момента, когда в нашей школе оказался новый трудовик, который до этого был космистом. По состоянию здоровья его списали на Землю. Константин уже тогда мечтал стать космонавтом. Поэтому появление в провинциальной школе такого человека стало для него подарком судьбы. Представляете? Настоящий космист! В школе! Для меня же он был всего лишь трудовиком, который к тому же нередко прикладывался к бутылке, но администрация школы до поры смотрела на это сквозь пальцы из уважения к его былым заслугам. Ученики тоже любили трудовика, но среди них все же нашелся тот, кто пожаловался на пьянство учителя своему отцу, а уж тот сообщил об этом в отдел народного просвещения.

– И кто же это был?

– Я. Увы, именно я оказался тем предателем, из-за которого космисту чуть не пришлось уйти из школы. Это же и стало причиной нашей драки с Костей. С этой драки все и началось. – Космист помолчал, задумчиво перекатывая в ладонях стакан-непроливайку. И повторил: – Все и началось.

ХУЛИГАН

– А еще батя говорит, что всех этих космистов давно пора с Земли вышвырнуть, – важно сказал Колян, и собравшаяся вокруг группа поддержки одобрительно загудела. Костя продолжал стоять – маленький, расхлюстанный, не делая попыток поднять сумку, которая от пинка раскрылась и несколько учебников вывалились в грязь. – Мы и так много заплатили за все эти космические полеты. Если бы не они, все на Земле жили припеваючи, даже такая безотцовщина, как ты, – с презрением продолжил Коля. – Или ты до сих пор веришь, что твой отец был космистом? Ха-ха!

– Так, Колян! Давай, Колян! Жги!

Но Костя продолжал молчать, чем еще больше выводил Колю из себя. Конечно, можно было не распинаться, а просто навесить люлей этому убогому, тщедушному пареньку, но Коле почему-то обязательно хотелось довести его до такого градуса бешенства, когда он кинется на него, и уж тогда от души заехать кулаком по его противной морде. А заехать ой как хотелось. С тех пор, когда в школу пришел новый трудовик, да не простой, а бывший космист. И этот бывший космист почему-то стал привечать именно Костю, выделять среди остальных.

Слово «космист», как называли себя все эти космонавты, астронавты и даже тэйконавты, находилось под запретом в семье Коли. Ничто не вызывало такого раздражения у Колиного отца, как то, что в новостных программах именовалось «космической реконкистой».

– Реконкиста! Космос! Космисты! – тут же начинал шипеть он. – Разбазаривание средств, вот что это! Кормим всяких дармоедов! Вместо того чтобы работать, как нормальные люди, они, видите ли, в космос летают! А ну, куда намылился? – Батя хватает за рукав пробирающегося к выходу на улицу Колю с мячиком.

– В футбол играть, – отвечает Коля, чем вызывает у отца новый приступ жалоб и проклятий:

– Вот в наше время мы на улицу и не бегали. – И точно, заводится отец. – У каждого был компьютер, мобильный телефон, сидели в Сети, играли в игрушки, чатились, постили… Родители забот не знали! А сейчас?! Что, я тебя спрашиваю? – Он хватает Колю за плечо, встряхивает. – Где все это?! Мы-то думали, что лет через десять все вокруг будут делать роботы, а человечество переселится в киберреальность!

– Пап, а пап, меня ребята ждут, – канючит Коля.

– Все этот ваш космос, – вздыхает отец. – Он убил мобильные телефоны и персональные компьютеры. На дворе двадцать первый век, а мы в двадцатый переселились…

От этих семейных сценок, повторяющихся изо дня в день, в душе еще больше разгорается неприязнь к этому хлюпику, будто он виноват в придирках отца Коли, в каждодневных выговорах, тычках, затрещинах, которые тот отвешивает сыну, а еще в том, что с каждым днем от отца все крепче пахнет алкоголем – какие-то проблемы с бизнесом, в которых тоже виноваты космос и космисты, потому что конкуренты подсуетились закупить новые материалы, производимые на орбитальных заводах, а отец не успел или не захотел иметь дело с Главкосмосом, и теперь банки отказываются выдавать новые ссуды на модернизацию…

– Давай-давай, Колян! Задай ему!

И Колян замахивается, но Костя даже и не думает защищаться, а лишь втягивает несуразно большую голову в плечи, скукоживается, ожидая очередного тычка, чем еще больше распаляет Колю, и он уже без всякой жалости бьет изо всех сил, но внезапно его рука словно бы оказывается в клещах, от резкой боли он вскрикивает, а откуда-то сверху раздается голос:

– Опять драку затеяли, пацаны?!

Трудовик держал Колю, а тот лягался, вырывался, орал:

– Пусти! Пусти, козел!

– Что произошло? – Трудовик оглядел толпу мальчишек. Но те угрюмо молчали. Еще не хватало ябедничать!

– Костя, – трудовик перевел взгляд на утиравшего кровь из носа мальчишку, – почему вы дрались?

Все смотрели на Костю, которого за уши от трудовика-космиста было не оттащить. Да и весь сыр-бор из-за него и начался, когда Колян обозвал учителя алкашом, не слишком преувеличив – от трудовика нередко несло перегаром. И хотя он являлся на уроки вполне трезвым, нетрудно было догадаться – накануне трудовик закладывал за воротник.

– Ничего, – буркнул Костя. – Мы не дрались… я… я просто упал… а он… помог встать.

Мальчишки глубоко вздохнули, стали переглядываться, качая головами и пожимая плечами. От такого хлюпика, каким был Костя, подобного не ожидали. Весь его несураз-ный вид, выражение лица, оттопыренные уши, казалось, назначали его в штатные школьные стукачи, которые докладывают директору и завучу обо всем, что происходило в мальчишечьих туалетах и на задворках школы.

Трудовик отпустил продолжавшего вырываться Колю, и тот чуть не упал от неожиданной свободы, наклонился к Косте, пальцем приподнял его подбородок, посмотрел в глаза:

– Понятно. – Выпрямился и пошел прочь сквозь расступившуюся толпу пацанов.

РОБОТ

То, что с роботом не все в порядке, в школе никто не подозревал. Это был щедрый подарок космистов с орбитальной станции «Циолковский» своим подшефным из калужской школы, где когда-то давным-давно учительствовал Константин Эдуардович. Робота списали с космических работ как выработавшего свой ресурс сначала на гелиевых разработках на Луне, а затем на орбитальных заводах – литейных и сборочных. Он принадлежал к первым образцам космических кибернетических первопроходцев и больше напоминал киношных роботов, каких любили изображать в лентах середины двадцатого века. И дело здесь заключалось не в отсутствии возможностей миниатюризации его деталей и узлов, а в стремлении сделать по-настоящему крепкую конструкцию, которой нипочем экстремальные условия космического пространства. После выработки гарантийного ресурса такие машины утилизировались, но при редком стечении обстоятельств их отправляли на Землю, как шутили космисты: «списывали на шарик». К роботу в школе привыкли и не обращали особого внимания, разве что первоклашки с визгом любили бегать за огромной машиной, когда она вышагивала по коридорам, направляясь выполнять очередное хозяйственное поручение. И так уж сложилось, что местом постоянной дислокации робота являлся класс труда, где он стоял в углу, во время бездействия напоминая громадный рыцарский доспех.

Поэтому когда трудовик проходил мимо него к доске, чтобы нарисовать лазерным стилом схему детали, которую мальчишкам предстояло выточить на станке, а стоящий неподвижно робот вдруг шевельнулся, растопырил манипуляторы и грубо сгреб учителя в охапку, никто из учеников поначалу и не почувствовал неладное. Происходившее напоминало выходку школьных хулиганов-программистов, поменявших программу робота так, что он воспринял учителя как мусор, который необходимо сунуть в мешок и вынести на помойку за школой. Шутка жестокая, идиотская, но безопасная для жизни учителя.

Наблюдая за попытками трудовика вырваться из стальных объятий робота, Коля торжествовал. Те, к кому он обратился за помощью в организации этой проделки, не обманули. Учитель забавно дрыгал ногами, лицо его побагровело, дыхание с хрипом вырывалось из разинутого рта. И прошла не одна минута, прежде чем сидящие в классе ученики все же сообразили – происходит нечто из ряда вон выходящее, на шутку, даже и весьма грубую, не тянущее. Робот усиливал хватку и не собирался останавливаться. Еще несколько минут, и он раздавил бы учителя.

И тут началась паника. Ребята повскакивали с мест, бестолково носились по классу, кто-то рванул к выходу, отчаянно вопя, будто вышедший из-под контроля робот гнался уже за ним, и лишь Коля неподвижно сидел за партой и неотрывно смотрел, как робот душит трудовика. Какие мысли крутились в его голове? Наверное, никаких. Он впал в ступор. В столбняк. И даже если бы обезумевшая машина отшвырнула раздавленное тело и зашагала к нему, сметая все на своем пути – стулья, столы, учебные пособия, брошенные портфели, – то вряд ли он смог бы даже шевельнуться. Лишь единственная фраза звенела в опустевшей голове, сказанная чужим голосом: «Не боись, Колян, он у нас еще попляшет!»

Только один человек в классе не впал в ступор, не ударился в панику, а схватил стоящий в углу стальной штырь, бог весть для чего предназначавшийся (может быть, как раз для таких вот случаев?), и принялся колотить им по спине робота, от чего класс наполнился звуками, напоминавшими колокольный набат.

Робот разжал смертельные объятия, трудовик упал и остался лежать неподвижно. Не обращая внимания на мальчишку, что колотил его железякой, шагнул к сидящему Коле. Подхватил широкой ладонью манипулятора стоявшую на пути парту и швырнул ее так, что она перелетела через весь класс и ударилась в окно, благо небьющиеся стекла удар выдержали и не разлетелись на куски.

– Беги, Коля, беги! – кричал Костя, продолжая попытки отвлечь робота ударами по плечам, башке и коленям, и этот крик еще долго преследовал Колю в ночных кошмарах.

ИЗГОЙ

Что скрывать – меня с позором уволили из отряда космистов, а точнее – с позором изгнали. Причина? Незаконная предпринимательская деятельность.

Для тех, кто далек от космоса, подобная формулировка прозвучит дико, но это именно так – подписывая контракт с Главкосмосом и становясь космистом, вы переходите на полное обеспечение корпорацией всем, что необходимо для работы и отдыха. Если ты владел какой-либо собственностью, капиталом, это должно быть безвозмездно и, что самое главное, безвозвратно внесено в Фонд освоения космического пространства. Кодекс Хайнлайна. Наверное, я говорю банальности для тех, кто летает в космос, но мои воспоминания прежде всего для тех, кто никогда не покидал Землю.

Помнится, кто-то даже называл порядки, которые царят в среде космистов, – «космическим коммунизмом», а если сокращенно – «космунизмом». Звучит забавно, но бьет в точку, ибо иначе никакая космическая реконкиста не стала бы возможна. За те десятки лет, которые прошли со времен Первой конкисты, то есть золотой эпохи космонавтики конца двадцатого века, – было осознано: деньги, выгода, прибыль – абсолютно негодные стимулы для освоения Солнечной системы. Но не затевать же вторую холодную войну, когда космическая гонка подхлестывалась исключительно соображениями военной гегемонии? Хватит! Навоевались!

И я, увы, нарушил Кодекс Хайнлайна. Стартовый капиталец был надежно укрыт на офшорных счетах еще до того, как моя подпись скрепила стандартный текст контракта. Конечно, у меня имелось тысяча и одно оправдание своего обмана – например, несовершеннолетняя сестра, которая не могла вступить в права наследования и которой эти деньги должны были обеспечить будущее. Впрочем, неважно. Какие бы весомые оправдания этому ни находил, факт остается фактом – обман раскрыли, меня с позором вышибли из космистов. Удар оказался для меня настолько сокрушительным, что я катился вниз по социальной лестнице, пока не оказался в должности учителя труда в той самой школе, где учился Константин Ефремов. И да, правда, – все трудовики пьют. Не знаю, с чем это связано, у каждого трудовика свои резоны, наверное, но я пил от тоски. Черт меня побери, мне каждую ночь снился космос!

Но позорное изгнание из космистов отнюдь не делает вас своим на Земле. И тем более диссидентом-героем, который оковам «космунизма» выбрал свободу на дне «гравитационной ямы». Вы и сами знаете – как тогда обычный житель голубого шарика относился к космистам. Как к дармоеду, который выпивал из планеты последние соки во имя непонятного, а следовательно, ненужного космоса.

В чем-то они чертовски были правы. Космическая экспансия нуждалась в подпитке с Земли. Продовольствие, машины, вычислительная техника. Пшеницу на орбите не вырастишь, а на хлорелле даже самые упертые космисты долго не протянут. Орбитальные заводы еще только проектировались, поэтому и космической техникой мы себя не обеспечивали. Конечно, в направлении Земли поток тоже расширялся. Главкосмос хоть и запрещал коммерческую деятельность для своих работников, но сам являлся вполне коммерческим предприятием. Гелий-3 с лунных шахт, редкоземы из Пояса астероидов, пылевые кристаллы с орбитальных лабораторий и прочее сырье, в котором нуждалась планета. Грузопоток в обе стороны нарастал, старты и посадки ракет происходили ежедневно. И хотя их подъемная сила тоже увеличивалась, но всем становилось очевидно – скоро будет достигнут естественный предел. А кроме того, экологический ущерб никто не отменял. В общем, ракетные технологии становились ушком иголки, через которое нужно было ухитриться протащить верблюда космической реконкисты.

Я подробно все так излагаю, потому что это имеет непосредственное отношение к Ефремову. Ведь именно я тот человек, который рассказал ему об этих вещах. Нет, я ни в коем случае не присваиваю себе лавры учителя гения, да и какой из меня учитель? Одно слово – трудовик. Но после того несчастного случая я часто заходил к нему. Я ведь видел, как этот пацан смотрел на меня в школе. Я был для него если не идеалом, все же от идеала должно меньше вонять перегаром, но тем направлением, в котором правильнее всего двигаться. Он хотел стать космистом. А когда стало ясно, что этой его мечте не сбыться, так получилось, что я предложил ему новую цель, и он ухватился за нее, как утопающий за соломинку.

Думаю, о том, что я подарил ему тогда еще полупрофессиональный пакет «Космический конструктор», упоминать не стоит…

КУРСАНТ

Николай постучал, но ему не ответили. Он посмотрел на Веру Петровну, та кивнула – входи, мол. Николай пожал плечами и толкнул дверь. Внутри ничего не изменилось с тех пор, как он здесь был в последний раз. Когда? Три или четыре года? Нет, все же четыре. С небольшим хвостиком. Тогда они разговаривали с Костей по видео, его лицо заслоняло комнату, не разглядеть. Поэтому Николай остановился на пороге, осмотрелся цепким космистским взглядом. И только потом, сверившись с воспоминаниями и подметив пару новых книжных полок, туго забитых фолиантами по космической инженерии, а самое главное – новехонький чертежный пульман, вполне профессиональный, какие он видел в КБ «Объединенной космической корпорации», он перевел взгляд на кровать, на которой лежал человек.

– Здравствуй. – Николай попытался придать голосу оптимизм и задор, как и полагается говорить курсанту последнего курса космического училища имени Гагарина. Костя продолжал лежать неподвижно. Собственно, так и должно было быть. Казалось, ничего не изменилось, но Коля физически ощутил исходящую от друга тяжелую тоску.

– Привет, – шевельнул губами Костя. – Извини… – Он открыл глаза, посмотрел на Николая, и того вдруг пронзило понимание, что настроение друга – целиком и полностью его вина. Наверняка ему очень больно видеть Колю во всей его здоровой, пышущей силой уверенности в завтрашнем дне плоти, плоти, которая послушна любому приказанию духа с ее крепкими мышцами и гибкими сочленениями, а вовсе не той телесной тюрьмой, в которую заключен разум Кости.

Словно прочитав его мысли, Костя качнул головой:

– Нет, нет, это не из-за тебя! Просто… проект, понимаешь, только этой ночью вдруг понял, что дипломный проект никуда не годится… полгода работы коту под хвост! Вот, посмотри. – Костя повернул голову к креплению и сделал странное движение, будто курица, склевывающая зерно. Щелчок, и гибкая лента перехватывает лоб, будто повязка, а посредине комнаты сгущается сложный чертеж в трехмерной проекции.

Присмотревшись, Николай узнает стандартный толкач третьего класса мощности – такие предназначены для доставки грузов на орбиту. Слегка архаичные, но надежные рабочие лошадки. Однако чертеж продолжает усложняться, возникают новые узлы, и вот от первоначальной схемы не остается почти ничего, разве что вся начинка упрятана в тот же по форме и размеру обтекатель.

– Понимаешь? – спрашивает Костя, и Николай качает головой. – Ах, да… Извини, сейчас объясню. – Яркая точка указки упирается в узел чертежа, тот увеличивается в размерах, обрастает поясняющими записями, формулами.

Через час утомительных объяснений Костя резюмирует:

– В результате получаем увеличение грузоподъемности на двадцать процентов при сохранении текущей надежности и с минимальными требованиями к перестройке воспроизводственных процессов.

– Здорово, – неуверенно отвечает Николай. В глазах продолжают мельтешить схемы и формулы. – И это твой дипломный проект?

Чертеж гаснет.

– Архаика, – выносит вердикт Костя. – Никуда не годится. Тупиковая ветвь развития. Вся нынешняя система доставки грузов и людей на орбиту и спуска с орбиты на планету – один большой тупик и архаика.

– Что ты имеешь в виду?

– У нас великолепные широкие асфальтовые дороги, но по ним не мчатся скоростные автомобили, а до сих пор плетутся экипажи, запряженные лошадьми. Нужно заменить лошадей двигателями внутреннего сгорания.

– Ну, разве ты этим не занимаешься? Вот, у тебя в проекте насколько грузоподъемность выросла… два процента с учетом ежедневных стартов – огромное достижение!

– Я хочу вообще избавиться от ракет, – резко прервал его Костя. – Ты знаешь, что девяносто девять и девять десятых процента людей не могут переносить перегрузки? А значит, для них навсегда закрыта возможность полететь в космос.

– Эти девяносто девять и девять десятых процента вообще не интересуются космосом, – неожиданно для себя разозлился Николай. – И даже наоборот, для них освоение космического пространства – ненужная трата денег, которые лучше пустить на хлеб и зрелища. Видел я их…

Он замолчал, вспомнив, как, не вняв советам бывалых коллег, выпендрился прогуляться по Мадриду, куда они приехали с одной из тренировочных баз, в форме курсанта-космиста. Конечно, неприятный инцидент можно списать на горячность испанцев, тяжелое экономическое положение ЕС, магнитные бури и массовое вставание не с той ноги, но потом Николай узнал – подобные стычки случались все чаще и во все большем количестве стран и городов. Поэтому многие космисты предпочитали даже в отпуск не возвращаться на Землю, а поправлять здоровье в орбитальных санаториумах. И Николай продолжил:

– Дай им возможность иным способом попасть на орбиту, на Луну или Марс, они не захотят этим воспользоваться.

Костя помолчал, а потом просто сказал:

– Я бы воспользовался.

КОСМИСТ

…И доложу я тебе, друг мой Костя, нет ничего красивее, чем вид бездонного космоса, звезд и голубого шарика под ногами. Красота, от которой дух захватывает и которая спасает от внезапного головокружения и необходимости воспользоваться антитошниловкой – так у нас именуется порция газа, которой пользуются практически все курсанты, впервые вышедшие в открытое пространство на пуповине. Никакая фотография не передаст того, что открывается отсюда – с орбиты Земли, а ведь есть еще Луна, вот она, рядом, и если присмотреться, то в Море Ясности можно разглядеть крошечные капли Лунограда. И есть еще Марс, Венера, Пояс астероидов… Но самое грандиозное зрелище конечно же – Юпитер! Который довелось лицезреть пока только экипажу Шаталова. Юпитер – предмет моих самых горячих мечтаний. И вслед за Цандером хочется воскликнуть: «О, Марс! О, Юпитер! Я увижу вас!»

И клянусь тебе, я их увижу, ведь на стапелях, где мы сейчас стажируемся, полным ходом идет монтаж «Леонова», которому предстоит совершить вторую одиссею к Юпитеру, и не только совершить, но и закрепиться там, создать форпост космистов в одной из точек Лагранжа, откуда потом и начнется наше героическое освоение спутников планеты-гиганта.

* * *

…Бегло просмотрев архив посланий тебе, друг мой Костя, я вдруг обнаружил, что за два года пребывания в статусе космиста так и не удосужился описать свой первый космический старт со дна гравитационного колодца. Пренеприятнейшее, доложу тебе, ощущение, к которому не сможет подготовить ни одна центрифуга, сколько бы тебя на ней ни крутили. По статистике, именно стартовые перегрузки – тот порог, через который не может перешагнуть подавляющее большинство населения Земли, вознамерься оно, конечно же, в одночасье сняться с насиженных мест и устремиться прочь из земной колыбели в простор планетный. С чем можно сравнить? Со стадом слонов, которые с чувством, толком, расстановкой топчутся по твоей груди? Но при этом тебе следует сохранять способность не только дышать, но и думать, слушать и вообще внятно и разумно отвечать на запросы ЦУПа, хотя на этапе разгона от экипажа требуется минимум вмешательства в работу машин. Но всякое случается. Кому-то это кажется не стадом слонов или иных крупных африканских животных, ныне, к сожалению, окончательно вымерших, а ударами колоссального молота, формующего из металлического бруска нечто полезное в хозяйстве, например тарелку или ложку. Что, если вдуматься, символично – только старт ракеты превращает курсанта в настоящего космиста…

* * *

…Из иллюминатора каюты открывается прекрасный и печальный вид на стапели космических кораблей. Невооруженным глазом заметно, насколько меньше собирается кораблей, даже самых обычных толкачей, этих неприхотливых космических лошадок, совершающих перелеты с одной орбитальной станции на другую либо толкающих гроздья контейнеров к старушке Луне. Но по-настоящему рвет душу всякому космисту «Леонов», одетый в сбрую монтажных платформ, где вот уже лет пять не вспыхивает ни одной горелки, дабы заварить очередной шов и приблизить этого красавца и гордость Главкосмоса к рывку на Юпитер и дальше – Сатурн и Уран. Программа освоения систем планет-гигантов заморожена, и вряд ли кто может сказать – насколько. Некоторые космоскептики на полном серьезе утверждают: навсегда…

Легендарная лаборатория ГИРД располагалась в подвале дома, и первые модели реактивных двигателей собирались чуть ли не на коленках. Первые персональные компьютеры паялись в гаражах энтузиастов, и вряд ли кто догадывался – во что выльется увлечение горсточки длинноволосых и бородатых хиппи. Неудивительно, что наша лаборатория, наследница двух величайших традиций, тоже расположилась в подвале, но не физическом, а вполне себе кибернетическом, на одной из тех «цифровых ферм», которыми крупные и солидные корпорации пользоваться брезгуют, а копеечные цены на аренду мощностей привлекают лишь гиков да фриков киберпространства.

Леваневский первым предложил назваться «ГИРД-2», тем самым пробросив ниточку к нашим великим предшественникам, которые вряд ли подозревали, во что выльется их увлечение реактивным движением, помноженное на идеи Циолковского и русского космизма. Я предлагала более умеренное «Группа Цандер», ибо Цандер – мой кумир. Чисто технически никаких препятствий к исполнению мечты у меня не было – поступай в училище или институт, входящий в систему Главкосмоса, успешно его оканчивай, подписывай контракт – и вот тебя возносит из глубины гравитационного колодца далекий и благородный потомок первых ракет ГИРДа. Если бы не одна закавыка – мое расслабленное тело, от рождения не приспособленное функционировать самостоятельно. Помещенное в одно из хранилищ то ли в Австралии, то ли в Антарктиде (не уточняла), старательно отделенное от духа, души, разума, превращенных в электрические импульсы Сети.

Похоже ли киберпространство на космическое пространство? Кто-то утверждает, мол, тут и сравнивать нечего. Первое гораздо круче второго. «Киберрыцари», «Наездники Волны», «Пророки двенадцатого протокола» и множество других преступных и вполне респектабельных групп, группировок, банд, объединений, обществ, которыми кишели верхние, нижние и совсем уж подпольные сети, при всем многообразии мнений, интересов и способов заработков сходились во мнении: «Космос – отстой!» А потому любой, кто осмеливался намекнуть о своем сомнении в непреложной истине киберпространства, подвергался остракизму.

Мы были изгоями. Не только кибер-, но и космо-. Когда Леваневский на узком междусобойчике в Главкосмосе заявил: ракеты свое отжили, с реактивным двигателем пора закругляться, большинство сочло это эксцентризмом «инфант террибль». Я потом отыскала левую запись этого исторического события и преподнесла шефу в коробочке на юбилей. Он очень смеялся. Но когда он высказал все это на директорате корпорации, его выслушали в глубоком молчании. С вытекающими последствиями. Одно из которых – не самое, кстати, ужасное – низвержение из сонма небожителей.

Но враг моего врага отнюдь не превращается в твоего друга, что и пришлось понять шакалам, готовым вцепиться в реконкисту зубами и рвать до изнеможения даже саму идею, будто бы космос кому-то нужен. Леваневский от космоса не отказывался, от реконкисты – тем более. Я долго думала – с кем его можно сравнить?

С мятежным духом Мефистофелем, подсказали бы в Главкосмосе, намекая на чистоту собственных помыслов, вынудивших низвергнуть это дьявольское порождение в бездны ада. Соглашусь. И как всякому Мефистофелю, Леваневскому требовался доктор Фауст.

И он, конечно же, нашелся. Константин Ефремов. С Леваневским они оказались как болт с гайкой, как программно-аппаратный комплекс, как модем – идеально подошедшими друг к другу. Хотя честь открытия доктора Фауста, признаюсь без лишней скромности, принадлежала мне. Именно я отыскала его на просторах киберпространства. И преподнесла Леваневскому в такой же коробочке, в которой до этого презентовала историческую запись.

Ищите гениев в подвалах и гаражах. Я там и искала. И нашла. Дипломную работу, посвященную созданию космического лифта. Не бог весть что оригинальное, идея была предложена еще Циолковским, а потом развита Арцутановым в прошлом веке, но на фоне других идей, и на два шага боявшихся отойти от все более мощных ракет с двигателями на разных физических принципах – электрических, ядерных, ионных и даже, бог мой, фотонных, это являлось прорывом. О лифтах писали все. Идея бродила в коллективном человеческом и космистском бессознательном, прорываясь то в виде книжек с фантастикой ближнего предела, то в виде популярных статеек, то в виде киношек. Что, казалось, проще? Подвесить в точке Лагранжа неподвижный спутник-противовес, спустить с него нить, закрепить на Земле, натянуть и – вуаля! – лифт готов. А главное – никаких технологических препятствий для ее реализации. Уже набившие всем оскомину углеродистые пленки перекрывали расчетные нагрузки как бык овцу. Дело за малым – достичь консенсуса Земли и Главкосмоса. А вот тут, как любил говорить Леваневский, собака и порылась. Проект начисто убивался узкой пропускной способностью. Он был экологичнее, но затевать только ради чистоты атмосферы подобное мегастроительство не стоило, что признавали и оппоненты, и сторонники.

Однако в проекте Ефремова имелась та фишка, до которой мало кто додумывался, а если и додумывался, то отбрасывал немедленно, сочтя бредом.

МЕЧТАТЕЛЬ

– Ты ему бессознательно потакаешь, – сказал Леваневский, скрестив руки на груди.

– Зато ты обходителен, как и прежде, – язвительный голос наполнил пустую комнату, единственным украшением которой являлась небольшая древняя фотография каких-то молодых людей на фоне странной конструкции, отдаленно напоминающей ракету. – Неэтично напоминать, что кое-кто из нас не имеет материальных носителей…

– Чего уж там – тела, – скривил губы Леваневский. – Критика чистого разума изобретена еще Кантом. Впрочем, к делу. Демонстрируй.

В пространстве комнаты повисла Земля. Голубой шар медленно поворачивался. На орбитах возникали станции, корабли, толкачи, спутники. Казалось, некто щедрой рукой зачерпнул хлебные крошки и обильно усыпал ими пространство. Но вот из района Индийского океана, с острова, лежащего близко к экватору, вдруг стала тянуться вверх тончайшая нить, поначалу одна, но затем она стала отбрасывать отростки, становясь похожей на бледный стебелек чахлого растеньица, что упрямо тянется выше и выше к солнцу. На стебельке появляются утолщения, боковые отростки, часть из которых растет не вверх, а куда-то в сторону, затем пригибаются обратно к поверхности Земли, будто им не хватило сил преодолеть тяготение, укореняются в Африке и по другую сторону от растущего стебля – на Индонезийском архипелаге, и там, где они укоренились, опять тянутся к небу тончайшие стебельки, чтобы вновь дать боковые побеги.

Леваневский смотрел поначалу скептически, как разглядывают детские рисунки профессиональные художники – вроде бы и хвалить не за что, но и серьезно критиковать смешно, ребенок же, только учится, но когда растущие стебли опоясали Землю по экваториальной зоне, вытянулись до орбиты, где остановили безудержный рост вверх, но вновь выбросили друг другу навстречу боковые ветки, сцепляясь и переплетаясь ими, образуя тончайшее кольцо вокруг планеты, он стал серьезным, выудил из кармана трубку, стиснул мундштук зубами и выпустил густой клуб дыма. Теперь он походил на пускающий пар паровоз, готовый начать неукротимое движение.

– Вращение Земли? – спросил он.

– Ветра и устойчивые течения в стратосфере, – был ответ, и атмосфера окрасилась розовыми линиями, обозначающими стратосферные вихри. – Но в целом да, еще и вращение.

– Материал?

– Наноботы на углеродистых структурах.

– Кристаллизация!

– Да, кристаллизация.

Леваневский растер покрытые густой щетиной щеки, поморщился. Потом засмеялся:

– Никаких тебе точек Лагранжа, спутников-противовесов, зато получаем десятки космических лифтов! Пожалуй, я начинаю сомневаться – правильно ли сделал, что отказался от этой идеи…

– Он тоже отказался.

– Храбрый портняжка! Одним махом десятерых побивахом…

– Он повторил ваши расчеты…

– Ну, что ж, прекрасно, на то они и были сделаны, – небрежно, хотя с ноткой самодовольства произнес Леваневский. – Есть формула Циолковского для реактивного движения, есть формула Арцутанова – Леваневского для космических лифтов, гха…

Последний звук походил на то, будто говоривший подавился. На фоне Земли, где все еще продолжался рост ажурных сооружений, повисли формулы, будто написанные мелом на невидимой доске.

– Что это?! – Леваневский даже встал с кресла и подошел поближе, щурясь и кусая губы. – Откуда, черт возьми, взялись эти дикие коэффициенты?! А это что за тензорный довесок?!

– Он самостоятельно сделал все расчеты, – невозмутимо сообщил голос. – Похоже, что он не знал о ваших проработках, Арсен. Поэтому его модель сразу учитывала специфику предлагаемой конструкции, особенности материала, вырожденность лагранжианов… Я могу продемонстрировать сводку различий. Конечно, при соответствующих подстановках и интегральных преобразованиях ваши формулы удается привести к единому виду, так что можно говорить о системе уравнений Леваневского – Ефремова. Ваша фамилия идет первой, поскольку приоритет все же сохраняется за вами, Арсен.

Леваневский резко повернулся на каблуках, шагнул обратно к креслу, но садиться не стал, стоял, глубоко задумавшись. Потом глухо сказал:

– Ты убедительна как никогда. Мне нужен этот паренек… да, черт возьми, он мне нужен!

Короткий смешок:

– Знаменательное признание, Арсен. Это первый раз, когда вы признаетесь, что вам действительно кто-то необходим…

– Есть проблемы?

– Ну, кроме ваших гордыни, неуживчивости, диктаторских замашек, злопамятности, пренебрежения к чужому мнению, плохого чувства юмора…

Леваневский замахал руками:

– Хватит, хватит! Устрой ему аудиенцию со мной.

– Вот с этим небольшая проблема, Арсен. Боюсь, вам самому придется напроситься к нему на аудиенцию.

КАЛЕКА

Мне казалось, что я был готов к встрече. Поймите, личность его меня тогда не слишком занимала. Кого только не было в ГИРД-2! Одна Рыжая чего стоила – сознание без тела. Искусственный интеллект практически. Условный ИскИн, конечно. Тело у нее все же имелось, где-то в одной из биолоханей, но я даже не удосужился географически определить место его пребывания. Ну, Рыжая этого и не одобрила бы. Ей нравилось представлять себя чистым, бестелесным разумом.

У Константина тело имелось. Полностью обездвиженное – следствие какой-то травмы, полученной в детстве. Я не вникал в подробности. Мне позарез были нужны его мозги, а не душа и уж тем более не телесная оболочка. Я должен был уговорить его присоединиться к нашей группе сумасшедших, к изгоям, возомнившим, будто они могут бросить вызов Главкосмосу и изобрести нечто, до сих пор невиданное и неслыханное.

Рыжая утверждала – мы похожи на стародавних хиппи, которые в пору больших вычислительных машин собирали по гаражам персональные вычислители, убежденные, что даже домохозяйкам нужен собственный компьютер. Они покусились на монополию крупных корпораций и выиграли. Что ж, аналогия казалась вдохновляющей.

Он лежал, укрытый до подбородка одеялом, и смотрел на меня. Поначалу мне показалось, что и тела у него нет, только большая, нелепая голова. Наверное, такое зрелище должно вызывать сочувствие или жалость. Только не у меня. Я даже не знаю, как следует вести себя в подобных случаях. Рыжая говорит – я бессердечен. И это хорошо. У изгоев не должно быть ничего, что может хоть как-то отвлечь от главного. Константин полностью соответствовал моему идеалу работника. Но чтобы привлечь его на свою сторону, предстояло сделать очень нехорошую с точки зрения милосердия вещь.

Растоптать его мечту.

И заменить ее другой.

– Я хочу предложить тебе работу, – сказал я без обиняков. Он посмотрел на меня, и это было странно ощущать – глаза являлись самой подвижной частью его парализованного тела. – Я видел твой проект космических лифтов, и он ни к черту не годен.

– Аттестационная комиссия его тоже отвергла, – шевельнул он губами. Голос модулятора скрипуч, противен. Надо сказать Рыжей, чтобы украла где-нибудь нормальную прошивку.

– Не обольщайся, – усмехнулся я. – Комиссия на то и дана – растаптывать на корню любой проект, который хоть как-то угрожает ракетной монополии Главкосмоса. Там председателем все еще Велихов?

– Да, Лаврентий Павлович, – процедил Константин. – Он сказал… сказал – мой проект экономически бездарен… он всего лишь красивая архитектура, но никуда не годная космонавтика.

– А что он, по-твоему, должен был сказать? Ты покусился на основы сегрегации. Космисты наверху и не вмешиваются в дела Земли, занимаются реконкистой, а Земля – внизу и не вмешивается в дела космистов, снабжая их необходимым в обмен на полезные материалы, фармацевтику и все такое прочее. Человечество де-факто разделилось на две неравные части, одна часть покинула колыбель и взялась за освоение Солнечной системы, а вторая – так в колыбели и осталась.

– Это неправильно, – проворчал Константин.

– Это есть, – возразил я. – Правильно или неправильно, но человечество двинулось по этому пути развития. И от твоего желания полететь в космос ни черта в мире не зависит.

Он уставился на меня.

– Откуда вы знаете, что я хочу?

Рыжая выпотрошила для меня все, что он имел в Сети, все личные хранилища, записи, письма, фотографии. Проделала огромную работу, хотя с первого взгляда на живой труп стало понятно – что за страсть в нем пылает, заставляя тянуть свое существование дальше, а не воспользоваться правом на эвтаназию там, где такое право предоставляется любому желающему.

– Я такой же. И нас в ГИРДе-два таких большинство. Тех, для кого космос закрыт навсегда, но кто не смирился. У кого-то синдром гравитации, кто-то не переносит невесомость, кому-то анкета не позволяет воспользоваться услугами Главкосмоса, а кто-то считает, что отказ от собственности – чересчур несправедливое условие для того, чтобы выкарабкаться из гравитационной ямы.

ЭКИПАЖ

Я вспомнил, когда первый раз услышал байку о комете Хэйла – Шумахера. Не сказать, что момент из приятных – предстартовый мандраж, усугубленный видом толпы. Мимо окон автобуса проплывали плакаты, с разными вариациями повторяющими ту нехитрую мысль: мол, главное всегда остается на Земле. Но если древние писатели вкладывали в нее тот смысл, где под главным понимаются людские заботы и чаяния, то здесь же главным оставались деньги и только деньги.

Вот тогда-то Юрка и сказал: будь он в правлении Главкосмоса, он бы дал этим бедолагам, которые наверняка сюда согнаны не по доброй воле, денег, да еще столько, сколько бы они не унесли. Никто в автобусе на его сентенцию не отреагировал, ибо Юрка имел славу болтуна и балагура, но меня будто что-то кольнуло, и я поинтересовался – каким образом? Золотые астероиды? Или кометы, чьи ядра – чистый редкозем? И прочая иная чушь, о которой травили байки на орбите?

Но Юркина байка оказалась байка из баек. Супербайка. Еще тогда у меня мелькнула мысль – он выдумал ее прямо там, в автобусе, дабы отвлечь друзей-космистов от запрудившей улицы города демонстрации. По всему выходило, что где-то по Солнечной системе плавают осколки металлического водорода величиной с Эверест. Откуда метводород, чья рыночная стоимость на порядки выше стоимости любого драгвещества? Вестимо, из Юпитера. Всем известно, что его ядро состоит из чистейшего водорода, а что такое водород, сжатый чудовищным давлением этой планеты-гиганта, чуть-чуть недотянувшей до небольшой звезды? Металлический водород!

К тому моменту автобус миновал периметр, враждебная толпа осталась позади, мы пылили по южноафриканской саванне, поросшей синей травой, а справа и слева высились тонкие башни проходящих предстартовую подготовку ракет. Подъездными путями ползли тяжелые платформы с модулями первых и вторых ступеней, ловкие пальцы шагающих кранов подхватывали их и складывали друг на друга точно так, как ребенок складывает разноцветную пирамидку. Если смотреть на все это шевеление, которое превращало саванну в бесконечную строительную площадку, то можно увидеть все этапы сборки и подготовки, которые увенчивались стартом ракеты в выбеленное раскаленным солнцем небо. Даже и не верилось, что когда-то подобные процедуры являлись не отработанными фазами конвейера, а штучным и весьма трудоемким процессом.

Сейчас же в пике ракеты стартовали каждые десять-пятнадцать минут, словно некто взялся расстреливать небесную мишень оперенными узкими стрелами, но и это вовсе не было рекордом. На заре реконкисты старты шли с интервалом в несколько минут, и можно поражаться надежности двигателей Кузнецова, которые в те дни первой волны штурма околоземного пространства не допустили ни одного сбоя, ни единого отказа.

Но вот автобус притормозил, остановился, пыхтя, раздвинулись створки дверей, впуская внутрь волну жара, запахов раскаленного металла и ароматов горючих смесей, что закачивались в ракеты из покрытых изморозью баков, водруженных на все те же платформы, что курсировали между стартовыми площадками по густой рельсовой сети.

– Отряд! – зычно скомандовал командор Звягинцев, поднимаясь со своего места около водителя. – Даю приказ на последнюю оправку! У вас три минуты, время пошло!

И вот когда мы стояли, смотрели вдаль на ракеты и совершали традиционный обряд последнего отливания, который активисты «главноземельцев» окрестили «актом величайшего презрения к матушке Земле», но не объяснять же им в миллионный раз, что это всего лишь своеобразная дань памяти первому космонавту Земли, который вот так же, как и мы, 12 апреля 1961 года стоял около автобуса и освобождал переполненный мочевой пузырь, так вот, когда мы выполняли этот обряд, Юрка продолжал перетирать про суперкомету Хэйла – Шумахера, которая десяток лет назад вторглась в Солнечную систему неизвестно откуда, на третьей космической скорости снарядом прошила ее и попала аккурат в Юпитер, будто он и был главной мишенью.

Тогда эта история наделала много шума. Ученые за головы хватались от параметров суперкометы, которую, однако, удалось исследовать лишь дистанционно, ибо за недолгий срок ее присутствия в системе не смогли подготовить исследовательский перехватчик. Удар о Юпитер был такой силы, что планету размером с Марс легко могло разнести в клочья, но гигант устоял и даже не подавился.

– Вася божится, что с борта «Леонова» видел ее, – сказал Юрка, оправляясь.

– Комету?

– Да нет же! Гору! Метводород размером с Эверест! Представляешь?!

– Нет, – честно сказал я Юрке. Не до горы мне тогда было, даже из метводорода. Сколько стартовал, а предстартовый мандраж все еще охватывал. Мандраж казался важнее.

«ТИТОВ»

«Титов» по размерам превосходил «Леонова», хотя являлся кораблем того же типа. Больший простор внутри и даже, черт возьми, отдельные каюты для каждого члена экипажа! А не те закутки, что я видел на «Леонове», когда овеянный легендами корабль вернулся из броска к Юпитеру. Космический долгострой, которым называли «Леонова» после того, как он с пяток лет провисел на стапелях «Великого похода», тем не менее показал – шаровидная компоновка и сердцевина в виде термоядерного толкача вполне удачно сочетаются и обеспечивают необходимые для исследовательских кораблей дальность и скорость. И вот новенький, с иголочки, «Титов», а вокруг – все та же система Юпитера, вид сбоку. И странные слухи о цели экспедиции, а главное – «откуда деньги, Зин?».

Нет красивее зрелища, чем планета-гигант, опоясанная слоями облаков, похожая на огромный космический торт с вишенкой Красного пятна. Юпитер встретил нас полярной грозой, словно догадывался – на этот раз наши помыслы отнюдь не так чисты, как у первопроходцев с «Леонова». Маневр торможения в гравитационном поле, сброс теплового щита, и вот мы все в кают-компании выслушиваем вводную. Мы воображали себя героями классического фильма Кубрика, а оказались героями Стивенсона из «Острова сокровищ». Не хватало Сильвера и попугая, орущего в невесомости: «Пиастры! Пиастры!»

Потомственный ленинградский интеллигент Евгений Онегин на пирата не похож, но недрогнувшим командирским голосом он обозначает главную цель полета, в котором сошлись интересы родного Главкосмоса и некой финансовой корпорации, которая согласилась полностью принять на себя расходы за второй бросок к Юпитеру. Что получает Главкосмос, понятно и ежу – испытание в деле новейшего корабля, в перспективе – серии, которой предстоит прорыв дальше за Юпитер, где ждут Сатурн, Нептун, Уран и облако Оорта, а неназванная финансовая корпорация (секрет Полишинеля!) весьма заинтересована в металлическом водороде.

Вулканический Ио, как две капли воды похожий на филиал ада, заполнял корабль багровым отсветом, «Титов» шел по сложнейшей незамкнутой траектории, которая сама являлась шедевром навигационного искусства, спасибо нашему навигатору Лене Насечкиной, а Вася держал меня за грудки, потряхивал и божился, будто знает, для чего и кому понадобился метводород. Манера у него агрессивная, привыкнуть можно, если сходить с ним в пару дальних рейсов и наконец-то догадаться, что так человек реагирует на невесомость. Кого-то тошнит, а кто-то хватает за грудки – ну, чисто пацан, затеявший школьную потасовку.

Метводород, чья стоимость превосходила стоимость алмаза величиной с Эверест, являлся, по мысли Васи, взяткой человечеству. Мол, каждому по куску, чтоб успокоились на голубом шарике, а как только кому в башку опять мысль закрадется – а зачем им вообще этот космос, так чтоб на слиток метводорода посмотрели и поняли – для чего! Что ж, при всем безумии эта догадка была настолько безумна, что лежала очень близко к истине. Ибо я являлся единственным членом экипажа, кто точно знал – для чего, во имя чего и как же много от этого метастабильного физического оксюморона зависит.

ФИНАНСИСТ

– Господин Му, вы должны понять – это не вопрос денег. – Голос представителя Главкосмоса предельно мягок. Он вообще больше напоминал врача, нежели функционера одной из самых влиятельных корпораций на Земле. Но ключевым в данном определении являлось «одной из». Потому что самую влиятельную корпорацию Земли представлял лично господин Му. – Если бы это целиком и полностью зависело от нас, то уверяю вас, мы бы сделали все возможное, чтобы ваша матушка была принята на «Гагарине» и получила всю новейшую терапию…

Господин Му прекрасно владел русским – официальным языком Главкосмоса, поэтому чутко уловил обертоны этого удивительно мягкого слова «матушка». Не «мать», что по-русски звучало несколько грубовато, и не отдающее ненужной фамильярностью в данном контексте «мама».

– Жорес, – господин Му мог себе позволить обратиться к представителю Главкосмоса по имени, – Жорес, это целиком и полностью зависит от вашей воли. Только вы определяете, кого допустить к старту, а кого нет. И поверьте моему опыту – когда говорят, что это не вопрос денег, то всего лишь подразумевают, что это вопрос очень больших денег. Я готов. Поверьте, я готов на все. В конце концов, весь поток космических ресурсов Главкосмоса идет через биржевые площадки «Аладдина». Хотите стать акционерами с блокирующим пакетом акций? Я согласен. Хотите полет к Плутону? Я профинансирую этот проект. Сколько кораблей дальнего броска сейчас заморожено на стапелях «Великого похода»? Три?

– Да, господин Му, три. – Жорес слегка поморщился, будто ему напомнили о чем-то чрезвычайно неприятном. – Но ведь именно вы…

– Моя аргументация заключалась в том, что даже торговых возможностей «Аладдина» не хватит переварить поток редкоземов и гелия-три, это обрушит хрупкое равновесие на рынке.

– На рынке изменилась ситуация? – оживился Жорес.

– Радикально, – сказал господин Му. – У моей матушки рак в терминальной стадии, и помочь ей может только терапия на «Гагарине» в условиях естественной невесомости. Не хочу гордиться, Жорес, но моя семья находится на такой вершине влияния, когда даже насморк у моего тридцать второго правнука является значимым фактором рыночной динамики.

– Господин Чен простудился? – позволил себе пошутить Жорес, одновременно показывая прекрасную осведомленность о составе семьи господина Му. Впрочем, он тут же себя одернул: – Простите, господин Му, за неуместную шутку, но наш разговор заставляет меня… гм… нервничать. Предлагаю еще раз прояснить позиции, господин Му. Я очень сочувствую вашему горю, но в данном вопросе целиком и полностью доверяю мнению наших, – Жорес подчеркнул последнее слово, – специалистов. Их вердикт однозначен. Ваша матушка не выдержит перегрузок. Если бы имелся хоть какой-то способ доставить ее в лечебницу «Гагарина», минуя ракету, мы бы обязательно его вам предложили, но такового пути нет и не будет. Вы же знаете, господин Му, девяносто девять процентов населения Земли не способно перенести перегрузки, которые испытывает организм космонавта.

– У меня иная информация, – без выражения, даже без своей обычной улыбки сказал господин Му.

– Простите?

– У меня имеется информация о разработках альтернативных путей доставки людей и грузов на орбиту Земли.

– Таких путей нет и не будет, – твердо сказал Жорес. – Все эти ненаучные инженерные фантазии о космических лифтах и телепортаторах… всего лишь фантазии, уверяю вас, господин Му. Наши специалисты просчитывали возможность подобных проектов, и поверьте – нет ни технической, ни экономической возможности их реализовать. Ракеты – наиболее экономичный и быстрый путь для людей и грузов…

– Его ведь зовут господин Леваневский, не так ли? – прервал Жореса господин Му. – А его венчурная компания… Гирд-два, кажется? Странное название. Они обращались в мой фонд за поддержкой, но я отказал им по вашему экспертному заключению, Жорес. Теперь я понимаю, это было недальновидно. Как у вас говорят? Нельзя складывать яйца в одну корзину?

– Уверяю вас, господин Му, вы зря потратите деньги, – сказал Жорес.

– Что такое деньги по сравнению с жизнью матери, господин Медведев? – Господин Му впервые на памяти Жореса назвал его по фамилии. И это являлось в устах господина Му отнюдь не формой уважения, а высшей степенью неудовольствия.

ЭКОНОМИСТ

Из статьи О. Григорьева «Мечта как двигатель экономики», журнал «Санкт-Петербургское экономическое обозрение»

История движения за свертывание космической экспансии, получившего название «Главное – на Земле», даже на сегодняшний момент представляется малоизученной. То, что таковой считается, на самом деле всего лишь скверно документированная хронология, а отнюдь не массив научных статей и монографий с проработанным аналитическим аппаратом. Возможно, объяснение подобной скудости заключается в том, что долгое время противники космической реконкисты представлялись в общественном сознании маргинализированными слоями социума, для которых вообще все, что не расходовалось государством на хлеб и зрелища, представлялось излишним и вредным.

Нельзя огульно утверждать, будто подобный взгляд не имел права на жизнь, учитывая те громадные военные бюджеты, которые до последнего времени имели практически все страны. И когда эти бюджеты стали целенаправленно урезаться, то общество полагало, что высвободившиеся ресурсы направят в социально значимые проекты. Однако тяжелейший финансово-экономический кризис, который целый ряд экономистов связывал с окончанием «эпохи роста», то есть прекращением раздувания того пузыря, который стимулировал научно-технический прогресс, особенно в области потребительской электроники, жестко ограничивал те направления, куда допустимо направить высвобождающиеся ресурсы.

Да, космическая реконкиста по большей части являлась вынужденной мерой, горьким лекарством, предохранительным клапаном для перегретой, разбалансированной мировой экономики. Всякие иные способы стерилизации пустых денежных знаков просто-напросто ввергли бы мир в жесточайшую глобальную депрессию, из которой вообще не имелось выхода. Как ни парадоксально, но идеологи движения «Главное – на Земле» абсолютно правы, обвиняя реконкисту в разбазаривании драгоценных ресурсов, но еще более парадоксальным являлось то, что подобное разбазаривание являлось вынужденной терапией погрязшей в кризисе глобальной экономической системы. Так, спасая живую ткань организма от рака, приходится пичкать ее ядом и подвергать облучению.

Еще больший парадокс заключался в том, что принцип отказа от любых рыночных транзакций в космическом пространстве, напоминающий некий вариант «военного коммунизма», характерного для постреволюционной России в начале ХХ века, на первых этапах реконкисты не нес абсолютно никакой идеологической нагрузки и вводился исключительно из прагматических соображений. Требовалось не допустить распространения кризиса в космической отрасли. Достаточно вспомнить опыт японского экономического чуда второй половины все того же ХХ века, где характерная для него система пожизненного найма работников, ключевой составляющей этого чуда, отнюдь не была порождена традицией японского общества, а оказалась привнесена в него американскими оккупационными войсками.

Как бы то ни было, но принцип отказа от рыночных транзакций стал весьма удачным ходом и повлек за собой не только высокий динамизм космической реконкисты, но и формирование особой культурной и даже общественной среды, которые, в конечном счете, и породили новую версию «космизма XXI века». Секрет открытия ларчика космической экспансии оказался прост – его движущей силой всегда являлись идеология и философия, но никогда – экономика. Полет Юрия Гагарина отнюдь не доказал экономическое превосходство социализма над капитализмом. Да и с военным аспектом дело обстояло не менее проблематично. Если со спутниками-разведчиками, спутниками глобального позиционирования и спутниками-ретрансляторами все обстояло вполне благополучно, хотя данные технологии относились к области двойного назначения, то непосредственно с выводом на орбиту вооружений, в том числе пресловутых лазерных мониторов, космические державы столкнулись со столь высоким порогом затрат, на которые они не могли пойти даже в самые «тучные» с экономической точки зрения годы.

Как бы то ни было, но к настоящему времени стало вполне очевидно – единственным и наиболее эффективным двигателем освоения космического пространства была, есть и будет мечта.

ГЕНЕРАЛЬНЫЙ

Как господин Му ни старался, но отсюда, из кабины заходящего на посадку вертолета, он так и не смог разглядеть Нить. Так, в общем-то, и должно было быть – соединяющая земную поверхность и висящий на орбите противовес Нить представляла собой метастабильную метводородную структуру толщиной всего лишь в несколько молекулярных слоев – не нить, скорее пленка, и даже вблизи от нее вряд ли что можно рассмотреть невооруженным глазом. А вот сопутствующие ей сооружения – сколько угодно. Главный купол, внутри которого скрывалась целая фабрика по вытягиванию Нити, запутанная вязь труб, по которым поступали необходимые для синтеза катализаторы, стоящие несколько поодаль кубы термоядерной электростанции и непрозрачный хобот гиперлупа, соединявшего строительную площадку с крупнейшим городом провинции Тапробани.

Господин Му тронул пилота за плечо и показал большим пальцем вниз, тем самым давая понять – он вполне насладился увиденным и теперь пора приземлиться рядом с куполом, где его ждал электрокар. Нигде не видно ни единого человека, только машины двигались сложными потоками между огромными кубами, каждый из которых представлял собой целую фабрику. Леваневский называл все это «бесчеловечным производством», и насколько мог почувствовать господин Му, в названии таилась некая шутка, но в чем ее тонкость – понять и не пытался. Автопилот ловко вел электрокар сквозь нескончаемый и, на взгляд человека, абсолютный хаос, под стать тому, что творился на улицах индийского города среднего размера – на пару-тройку десятков миллионов жителей.

Люди появились гораздо ближе к святая святых площадки – места, откуда вытягивалась Нить. Их было двое – высокий и нескладный Леваневский, похожий на Ганди, особенно после того, как начисто обрил голову, а его белоснежный костюм еще больше делал его похожим на ожившего покойника. Второй не был лично представлен господину Му и тоже на человека походил мало, по крайней мере на здорового человека. Человек в неестественной позе скорчился в самоходной коляске. Его тело обтягивал черный комбинезон, назначение которого, как уже знал господин Му, поддерживать в тонусе стремительно деградирующие мышцы – последствие детской травмы. Генеральный конструктор ГИРД-2. Человек, чей мозг и родил грандиозный проект Нити, что стянула первым стежком Землю и небеса. Нить, которой предстояло уничтожить монополию Главкосмоса на космические перелеты.

Впрочем, ключевое слово здесь – «предстояло».

Соскочив с электрокара и заложив руки за спину, господин Му подошел к ожидавшим, всем видом демонстрируя, что не собирается здороваться за руку. Европейская привычка при встрече соприкасаться ладонями всегда казалась ему неприятной и постыдной. А в данный момент усугублялась новостями, идущими в режиме реального времени с Шанхайской биржи.

– Я не понимаю, как какие-то спекуляции на том, чего вообще нет в материальном смысле, могут помешать проекту, – сказал Леваневский, начав ровно с того места, на котором они прервались сутки назад, когда господину Му стало ясно – тщательно выстроенная инвестиционная схема не выдержала нагрузки.

– Экономика – сложная наука, – вежливо сказал господин Му. – К сожалению, мой… вернее сказать – наш фонд подвергся весьма умелой атаке. И того, кто ее ведет, не заботит, что тем самым он ставит под удар всю мировую финансовую систему. Я вскоре получу отчет аналитиков, но там будут всего лишь детали. Общая картина – прилетел «черный лебедь», и если фонд продолжит работать в том же направлении, катастрофы не избежать.

– Я говорил вам, Арсен, лифт – тупиковый путь. – Господин Му даже и не сразу понял, кому принадлежит синтетический голос. – Теперь вам ясно, что в него не верят даже финансовые спекулянты? Нужен иной путь.

– О чем речь? – осведомился господин Му.

– У нас в рукаве припасен джокер, господин Му, – сказал Леваневский. – И Константин… господин генеральный конструктор предлагает вбросить его в игру. Но… может, прокатимся и поговорим там, в небесах? – руководитель ГИРД-2 повел рукой в сторону Нити.

И через полчаса гондола вознесла их на высоту, откуда открывался вид на полуостров, сверкающие огнями города, а если посмотреть вверх, то в чернеющем небе можно было увидеть звезды. И господин Му вдруг подумал – ничего им не мешает продолжить подъем и спустя несколько часов оказаться в космосе, на орбите, в точке, где подвешена огромная глыба металлического водорода, словно молот нависавшая над Землей, угрожая разнести в клочья хрупкое равновесие глобальной экономики, а заодно и монополию Главкосмоса на космические перелеты. И словно подчиняясь его желанию, гондола не остановилась на той высоте, на которую поднималась во время испытаний, а продолжила упрямо ползти вверх и вверх, одолевая километр за километром.

И пока они скользили по Нити в околоземное пространство, генеральный конструктор говорил своим, а вернее – и не своим вовсе синтетическим голосом, подтверждая сказанное проекцией схем, расчетов, рисунков. Когда он закончил, Леваневский перевел рычаг, давая команду на возвращение, и у господина Му оставалось достаточно времени просчитать последствия для сложнейшей системы мировых рынков того, что предложил генеральный конструктор.

Туго натянутая Нить – угроза для Главкосмоса, а точнее, для его упорного нежелания видеть альтернативы ракетным технологиям. Но Нить при этом ни в коей мере не наносила ущерба невольному, а может, и преднамеренному разделению человечества на две неравные части – космистов и всех остальных, небожителей и тех, кто оставался внизу, на дне гравитационного колодца. Нить оставалась нитью – тончайшей паутинкой, игольным ушком, через которое не протащить верблюда открытого для всех желающих космоса. Пожалуй, Нить нужнее Главкосмосу, ибо позволяла поднимать на орбиту то и тех, что и которых иначе поднять невозможно, но в ком и в чем корпорация испытывала острую нужду. Собственно, именно поэтому до сих пор никакого особого противодействия проект и не испытывал. Главкосмос молчаливо на него согласился. Чем бы ГИРД-2 и господин Му лично ни тешились.

Но то, что предложил генеральный конструктор, являлось совершенно иным и по масштабу, и по силе воздействия на сложившуюся систему стяжек и противовесов.

ДЕЗЕРТИР

На меня косо посматривали с тех пор, когда «Титов» вернулся из вояжа к Юпитеру, а вслед за ним по чрезвычайно медленной, но наиболее экономичной траектории к Земле приблизился осколок метводородного ядра планеты-гиганта, выбитый суперкометой Хэйла – Шумахера. Он почти не отличался от редкоземельных астероидов, что разрабатывались в Поясе. Серое, бугристое небесное тело, и лишь анализаторы, обсевшие его словно крошечные мошки, подтверждали – метводородный состав, метастабильная решетка и целый букет свойств, от которых физики выли в восторге: высокотемпературная сверхпроводимость, графеновая прочность, сверхтекучесть и еще много чего.

Каждые полтора часа я видел астероид из иллюминатора каюты на «Гагарине», словно материальный укор тех ребят, которые все еще считали, будто Кузнецов пошел на сделку с дьяволом, и кто знает – не припасен ли у него в банке офшорный номерной счеток? Ну да я никого не винил и не вызывал на «откровенный разговор» у дальнего стыковочного узла, дабы кулаками в условиях невесомости отстоять собственную правоту и честность. «Жена Цезаря выше подозрений», так говорили в Древнем Риме? Но как бы я ни храбрился, ни хорохорился, а ощущение неуютности за время вынужденного простоя возрастало. Корабли отчаливали, корабли причаливали, стартовали, тормозили, финишировали, и лишь я оставался в стороне от праздника космической реконкисты, находясь (по официальной формулировке) «в резерве Главкосмоса», что являлось изощренной формой наказания тех, чья вина вроде и не доказана, но и сомнений в их виновности нет. Мариновать в резерве полагалось ровно до тех пор, пока резервист не доходил до той кондиции, когда сам, без подсказки со стороны старших товарищей, писал рапорт на увольнение.

Но космос… У меня нет ничего, кроме космоса. Прав старина Циолковский, нельзя вечно лежать в колыбели. Ощутив на вкус полную звезд бездну, увидев другие планеты, сросшись с космическим братством, больше никогда не сможешь нормально жить на Земле. И как бы тебя ни толкали обратно в колыбель, ты всеми силами будешь цепляться за то, чтобы оставаться космистом, хоть тушкой, хоть чучелком.

– Читал? – кивнул на планшет Федя Стокозов, когда я вернулся с пробежки по коридорам орбитальной станции. – Кое-что интересное и для тебя.

Сообщение, упакованное в несколько высушенных официозом строк. Суть которых: проект «Нить» закрывается. Все, карапузики, доигрались. Главкосмос может пить шампанское – монополия на веки вечные, аминь.

– Ребята вовсю празднуют, – мирно продолжил Федя, человек, личная неприязнь которого чаще других доходила до того градуса, когда нам приходилось снижать этот градус у дальнего стыковочного узла. – Пьют томатный сок с солью. Пойдешь?

Черт его знает, согласись я пойти со всеми пить за крах детища ГИРД-2, за крах мечты закадычного дружка Кости, за крах мечты тысяч землян все же вырваться из колыбели в космос, минуя физиологически неодолимый для них порог второй космической скорости, и, возможно, через какое-то время меня бы вывели из резерва в стоп-лист, а оттуда и в лист ожидания, посадив для начала на лунный толкач, а потом, глядишь, доверив контейнеровоз до Пояса. И жизнь пошла бы своим чередом, привычным и желанным… Но это означало предать Костю.

– У меня аллергия на томатный сок, – сказал я Феде, и когда тот, хмыкнув и пробормотав «ну-ну, тебе виднее», ушел, я вывел форму рапорта на увольнение по собственному желанию, заполнил его и, стараясь не раздумывать, отправил в департамент кадров Главкосмоса.

ВРЕДИТЕЛИ

Запись прокручивалась снова и снова, единственное, что было сделано, – отключен звук. Поэтому, если не смотреть на экран, можно представить, будто ничего не произошло. И не происходит. Мировые новости не повторяют ту же запись с комментариями на разные лады, мировые лидеры не делают громких заявлений о том, как еще предстоит разобраться в подоплеке трагедии, но уже понятно – кому она выгодна. Главкосмос не хранит гробового молчания, лихорадочно формулируя официальную позицию и проводя закулисные переговоры с основными акционерами. Будто ничего не происходит. Ничего. А самое главное – никто не взрывал главный корпус Нити, и все, кто там работал, живы и здоровы.

Николай отхлебывал томатный сок, косился на экран, но не предлагал его вырубить. Потому что Костя смотрел и смотрел, словно запоминал каждую мелочь, каждый завиток огненного облака, который взметнулся из купола, дотянулся щупальцами до куба энергостанции, грузовых узлов и транспортной трубы, превращая их в такие же огненные облака.

– Это война. – Голос наполнил комнату, Николай вздрогнул, огляделся – кто говорит? – и лишь потом понял – кто. Или что. Черт разберешь. Хотя имя у этого «того, кого не может быть», имелось – Рыжая. Так, по крайней мере, все к голосу обращались. – Сеть слухами полнится. И свидетельствами, будто кто-то что-то видел. Однако социальный консенсус на необычно высоком уровне – виноват Главкосмос, который монополизировал космическое пространство. С этим придется что-то делать.

– Откупится, – предположил Николай, подошел к холодильнику, плеснул еще сока. Что ни говори, а на Земле завораживала возможность нелимитированного потребления помидорного напитка. За вечер он выдул месячный норматив космиста. – Здоровье присутствующих… – и осекся, традиционный космистский тост прозвучал особенно неуместно.

– Как бы до войны не дошло, – сказал Костя. – С них станется. Резво система идет вразнос.

– Вероятность имеется, – согласилась Рыжая. – Но я бы поставила на взаимную блокаду. И эмбарго. Обоюдный шиш с маслом.

– Невозможно. – Николай хлебнул ледяного сока, заломило зубы. – Мы… то есть космисты, слишком зависим от поставок с Земли жизненно необходимых ресурсов. Вряд ли Главкосмос…

– Эта зависимость преувеличена, – прервала его Рыжая. – Я слежу за структурой поставок Главкосмосу. За последние годы она качественно изменилась. По некоторым позициям возникает подозрение, что их сохраняют лишь для вида. Например, продовольствие. Орбитальные заводы давно покрывают потребности космистов в нутриентах. Боюсь, атака на Нить будет использована Главкосмосом для проверки возможностей существовать автономно от Земли. Кто бы ни стоял за атакой, он вряд ли просчитал все последствия.

– Либо просчитал их слишком хорошо, – сказал Костя. – Рыжая, где Леваневский? На очередном сверхсрочном и сверхсекретном заседании?

И будто в ответ на его вопрос дверь отъехала в сторону, и в номер шагнул руководитель ГИРД-2 собственной персоной, а не голограммой, как случалось в последние дни. Коротко кивнув всем, он прошел к холодильнику, распахнул дверцу, изучил содержимое. Потом так же молча захлопнул и опустился в кресло.

– Они – идиоты, – объявил присутствующим. Никто не ответил, ожидая продолжения. – Объединенная комиссия ООН и Главкосмоса не смогла договориться. Ни одного годного предложения. Вообще! Такое ощущение, будто они не слушали друг друга, а зачитывали припасенный заранее текст.

– Скорее всего, так и было, – скрипуче произнес Костя. – У смертельно больных это называется этапом отторжения своей болезни. Следующий этап – принятие. Вот на нем имеет смысл разговаривать.

– А что скажет новобранец? – Леваневский мрачно уставился на Николая, и тому немедленно захотелось еще томатного сока. Ледяного, до ломоты в зубах. – Он может быть нам хоть в чем-то полезен, а, Константин? Ведь я по вашему протежированию взял его к нам… как вы его ловко назвали? Специалист по космистам?

– Все равно что специалист по пустыням, – сказала Рыжая, в ее голосе послышалась примесь еле сдерживаемого смешка.

– Что вы хотите узнать? – Николай поморщился от обмена мнениями относительно его персоны.

– Неужели космисты так не любят землян, что готовы к разрыву всяческих связей? Разве космистам не снится голубая Земля… трава у дома, в конце концов?

– Снится, – пожал плечами Николай. – На первых порах ностальгия у всех, но потом… Потом как рукой снимает. Космос настолько велик… Наверное, только для первых космонавтов, которые наблюдали Землю лишь с орбиты, она оставалась домом, в который очень хотелось вернуться… Но стоит вам улететь туда, откуда она всего лишь крохотная искорка, как что-то происходит… будто вы вернулись домой, будто космос – и есть ваш настоящий дом и вы об этом только теперь вспомнили. И Земля становится местом, куда и не особо тянет возвращаться, как не тянет возвращаться обратно в детскую кроватку…

Николай резко замолчал и оглядел присутствующих. Даже висящая под потолком камера, через которую Рыжая наблюдала за комнатой, казалось, смотрела на него с пристальным изумлением.

– Вот черт, – выдохнул Леваневский. – Почему никто и ничего об этом не говорит? Психологи… ученые… не бьют в фанфары… литавры… или как это говорится по-русски?

– Никто из космистов не афиширует подобные мысли… Поэтому цивилизованный или вынужденный развод с Землей вполне предсказуем. Стоит Земле пойти на дальнейшее обострение, и космисты вздохнут с облегчением. Им нечего терять, кроме гравитационных цепей.

ПОВСТАНЦЫ

Луноград встретил делегацию так, как встречает парламентеров врага осажденный город – мрачными взглядами, угрюмым молчанием, надрывным воем работающих на пределе систем жизнеобеспечения, жестким рационированием воды, электричества и питания. В восемь часов вечера по лунному времени генераторы переключались на режим сверхэкономии, освещение становилось тусклым, вода из кранов подавалась холодной и текла тонкой струйкой. Почистить зубы и сполоснуть лицо кое-как хватало, а вот принять душ – увы. Нечего и говорить, ионный душ вообще был под запретом из-за чрезмерного расхода энергии – стеклянные стаканы в номерах опечатаны, хотя Николай подозревал в этом скорее психологическое давление, ведь гораздо проще отключить их питание на пульте энергораспределения.

В первый же день прибытия парламентеров на Луну Николаю дали ясно понять, что лицо он здесь нежелательное и от прямого мордобоя его охраняет лишь дипломатический статус члена миссии, да и то лишь в пределах узкого сектора Лунограда, выделенного под их пребывание. Это называлось «отдавить ногу» и заключалось в ловком наступлении персоне нон-грата на пальцы ступни, обутой в легкие лунные тапочки, тяжелым космистским ботинком, издавна именуемым почему-то «говнодавом», вполне возможно, что именно из-за данной экзекуции.

– Ой, извините, – пророкотал басом огромный детина, впечатывая ногу Николая в пластиковую поверхность пола, – не заметил. Я такой рассеянный, – и сделал «говнодавом» втирающее движение, которое должно было размозжить пальцы ног.

Николай стиснул зубы, сжал кулаки, но заставил себя сердечно улыбнуться, умиряя праведный гнев пониманием, что на месте детины вел бы себя ровно так же.

– Это вы меня извините, – ответил он. – Я такой неловкий.

Каков его статус в делегации, Николай не понимал ровно до того момента, когда в каюту бесцеремонно ввалился Леваневский, хромая на обе ноги, добрался до бара и попытался отыскать там хоть что-то спиртосодержащее. Поколебавшись между выбором кефира из хлореллы и рециклированной воды, он взял кефир, упал на кресло-тюльпан и вытянул длинные худые ноги. Даже лунный комбинезон, по всем правилам долженствующий обтягивать тело, висел на Леваневском как на вешалке. И Николай вдруг почему-то вспомнил, что никогда не видел руководителя ГИРД-2 жующим хоть что-то. Леваневский функционировал исключительно на жидкостях, большую часть из которых готовил сам в походном блендере.

– Устрой мне с ними встречу, – заявил Леваневский без обиняков. И отхлебнул кефир. По каюте распространился тяжелый запах ферментированных водорослей.

– С кем? – осведомился Николай, хотя тут же сообразил – с кем и почему он вообще оказался в составе парламентеров.

Объяснять Леваневскому всю абсурдность его расчетов на былые связи Николая среди космистов бесполезно. Пожалуй, даже у руководителя ГИРД-2, а по совместительству – строителя Нити, которая, в общем-то, и стала той ниточкой, на которой повисли все былые взаимоотношения Земли и космистов, имелось больше шансов выйти на нужных людей для проведения сепаратных переговоров, нежели у Николая, бывшего космиста. Космист бывшим не бывает, если только тебя с позором не изгнали из космического братства. Но поскольку вникать в подобные объяснения Леваневский не стал бы, Николай ничего не возразил, а принялся выполнять невыполнимое задание. Поскольку сплошь и рядом задача космистов в том и состояла – пойти туда, не знаю куда, и принести то, не знаю что.

И вот через сутки, морщась от боли в ребрах, осторожно дотрагиваясь пальцами до устрашающего глаз фингала и сдерживая неодолимое желание приложить опухшие костяшки кулаков к холодной поверхности стола, Николай с Леваневским сидели по одну сторону в узком, как нора, служебном отсеке, а напротив сидели те, от кого, как они надеялись, зависело будущее отношений Земли и космистов. Низкий свод заставлял сидеть наклонившись, и со стороны могло показаться, словно переговорщики пытаются что-то шепнуть друг другу на ухо.

СТРОИТЕЛИ

Смычка трансатлантического участка эстакады происходила в районе Азорских островов. Работы отставали от графика из-за внезапного шторма. Огромные свинцовые валы трепали тонкие оконечности нити ОТС, то вознося плавучие опоры, то обрушивая их в провалы между волнами. Тяжелый дождь не позволял рассмотреть красные огни противоположной оконечности, до которой оставалось всего лишь десяток километров – два дня работ при хорошей погоде. Однако метеослужбы не сообщали ничего обнадеживающего – метеоспутники не наблюдали ни единого просвета в скрывающей эту часть Атлантики облачности. «Академик Хрулев», базовое судно строительства трансатлантического сегмента Кольца, тяжело переваливался с борта на борт и с носа на бак, от чего большая часть персонала страдала от морской болезни.

Константин наблюдал в иллюминатор каюты беснующийся океан. Огонек вызова продолжал мигать, но генеральному конструктору не хотелось отрываться от созерцания стихии. Кто бы мог подумать, что путь к мечте пролегает через океан! Странно, но даже мальчишкой, когда зачитывался приключенческими и научно-фантастическими романами, он никогда не мечтал о море, о том, чтобы стать моряком и открывать еще не открытые тропические острова. Его мечтой всегда был и оставался космос. Даже теперь, даже сейчас, вот в этом кресле, которое и не кресло, а жизнеобеспечивающий агрегат, без которого он просто-напросто умрет в течение десятка минут, Константин нисколько не сомневался – он еще увидит Землю с высоты орбиты. Сколько всего для этого пришлось сделать! Сколько людей оказалось вовлечено в реализацию его мечты! Конечно, у всех этих людей имелись собственные мечтания, может, не такие сильные, не столь масштабные, а гораздо более скромные, домашние. Но таково свойство всеобъемлющей мечты – она вбирает как губка мечтания других, напитывается их энергией, чтобы затем высвободить ее, преобразуя реальность.

Еще несколько лет назад кто бы сказал, что такой проект вообще может не только рассматриваться всерьез, но и быть принятым к реализации? Когда казалось, что между Землей и космосом образовалась такая пропасть, по сравнению с которой достижение второй космической скорости и вся пилотируемая космонавтика – лишь мелкие инженерные проблемы. Как потом в частных беседах признавались лидеры космистов, они всерьез опасались начала военных действия, а учитывая, что в космосе как такового оружия не имелось, то прорабатывалась возможность бомбардировки Земли с Луны глыбами горной породы, для разгона которых хотели использовать магнитные пращи. Вся эта история еще раз доказала: там, где появляется разделение людей по возможности что-то достичь, то каким бы ни было оправдание подобного разделения, рано или поздно оно приведет к весьма неприятным последствиям.

Время покинуть колыбель пришло. Пришло не только для отважных космистов, сильных духом и крепких телом людей, для которых космос – гораздо больше, чем место работы, для которых космос – дом. Но за первыми поселенцами, за авангардом, всегда следует основная масса людей. Которых не отличают ни особая храбрость, ни выдающиеся душевные и физические качества. Самые обычные люди, но без них невозможно превратить фронтир в обжитое место. И помочь в этом должна мечта человека, с детства прикованного к креслу, мечта, которая только и заставляла его жить, работать, бороться, искать и не сдаваться, чтобы даже у него появилась эта возможность – собственными глазами увидеть Землю из космоса, самому почувствовать, что же это такое – невесомость. Невесомость, которой так не хватало его телу, ставшему неподъемной тяжестью, клеткой, куда заключены разум и воля.

Огонек продолжал мигать, и Константин сделал легкое движение головой, открывая канал связи:

– Константин Сергеевич, это Первый…

– Начинайте сбойку ОТС, Первый. – Беззвучное шевеление голосовых связок преобразовывалось датчиком в спокойный и уверенный голос. Впрочем, именно таким он и должен быть у главного конструктора.

– Метеоусловия неблагоприятные, Константин Сергеевич, – колебался Первый, хотя понимал, что решение принято и его надо исполнять.

– Конструкция выдержит, Первый, я гарантирую.

СЕЛЕНИТКА

Николай сидел в зале ожидания, где на огромный экран передавались изображения со спутников, следящих за первым подъемом ОТС. Великого Транспортного Кольца, как предпочитал величать проект Леваневский и, конечно же, Константин, главный конструктор. Но во всех официальных документах наименование было иным, более скромным – «Общепланетное Транспортное Средство». Скромное, если не слишком вдумываться в слово «общепланетное», а ведь уже одно оно знаменовало коренной переворот в земных политических процессах. Когда в последний раз человечество, испокон веков разделенное границами, бралось за реализацию чего-то общепланетного? Не считая войн, конечно.

– Скорость подъема… высота подъема… расчетное время до выхода на орбиту… – Голос оператора считывал наиболее важные показатели работы системы. Особенно сбивало с толку, что подъем на орбиту осуществлялся со скоростью набора реактивным самолетом высоты. И ее можно еще замедлить. До скорости пешехода. А если хотите, то и черепахи.

Нервное напряжение, бессонница, отсутствие аппетита – давно позади. Не то чтобы Николай абсолютно не волновался, но организму надоело находиться в постоянном стрессе, и он включил резервную систему восприятия окружающего мира. А может, наконец-то сработали те дыхательные упражнения, которым его учила Рыжая, благо у нее самой никаких дыхательных систем не имелось, однако все, что связано с физическими упражнениями и диетологией, вызывало ее острейший интерес.

– Папа, а как она работает? – Детский голос прокрался в дрему и заставил Николая вздрогнуть. Он открыл глаза, бросил взгляд на монитор, на камеры слежения. Удивительно, ухитрился заснуть на целых два часа! И никто не удосужился разбудить! Впрочем, это всего лишь свидетельство того, что подъем ОТС идет по плану – без сбоев и отклонений.

– Это непросто объяснить, – голос, надо полагать, отца. Он опирался на спинку кресла-коляски, в котором сидела девочка в серебристом комбинезоне, что дополнительно выдавало в ней урожденную селенитку – за время Блокады негласный запрет на рождение и воспитание детей вне Земли, конечно же, почил в бозе. Появилась генерация юных космистов, которые никогда не были на родной планете их родителей и в иных обстоятельствах никогда бы и не смогли там побывать по тем же причинам, почему девяносто девять и девять десятых процентов населения Земли не могли ее покинуть. Даже пониженная гравитация орбитальной станции «Королев» не позволяла селенитке передвигаться собственными ногами без угрозы сломать кости или порвать мышцы.

– А ты попробуй, – капризно приказала девочка. – Я спрашивала маму, она сказала, ты объяснишь лучше!

– Позвольте мне, – неожиданно предложил Николай, рывком вставая с кресла. Девочка и ее отец посмотрели на него этим странным взглядом, который приобретал всякий, кто большую часть жизни провел на Луне. – Вот, – он достал из кармана крошечный демонстратор, подвесил его и активировал. Перед девочкой повис голубой шарик. Земля в мельчайших подробностях, даже с прямой проекцией метеоусловий в любой географической точке. – Здесь, по тридцать восьмой параллели, вокруг всей планеты возведена эстакада. На твердой поверхности она крепится обычными опорами, а в океанах и морях – на понтонах… Ты ведь знаешь, что земные моря отличаются от лунных? – осведомился Николай голосом учителя, но девочка посмотрела на него так, что он догадался о неуместности своего вопроса.

– Я прекрасно знаю, чем лунные моря отличаются от морей и океанов Земли, – отчеканила девочка, наверняка копируя чьи-то непреклонные и весьма уверенные в собственной правоте интонации.

– Гм… ну, так вот, поверх этой эстакады, протяженность которой составляет двадцать три тысячи километров, уложена вакуумная трубка, внутри которой помещен ротор, а вдоль трубки протянут линейный электродвигатель. Самое интересное, что эта конструкция не смонтирована из отдельных частей, а сплетена из нитей метводорода. Сами же нити вытягиваются из астероида на орбите, поскольку для их производства необходимы невесомость и низкие температуры. Метводород обладает уникальными свойствами…

– Я знаю! – прервала его селенитка. И перечислила со старательностью первой ученицы в классе: – Высокотемпературная сверхпроводимость, сверхтекучесть, сверхпрочность и… и…

– Сверхлегкость, – шепотом подсказал ей отец. Девочка с легким недовольством посмотрела на него. Судя по всему, подсказок она не любила.

– Правильно, – кивнул Николай. – Как раз сверхтекучесть и используется для того, чтобы вытягивать из астероида нить, сверхлегкость и сверхпрочность помогают дотянуть нить с орбиты до поверхности Земли без обрыва и плести из нее конструкцию Кольца. А сверхпроводимость при стандартной температуре обеспечивает работу двигателя без энергетических потерь. При включении электродвигателя ротор подвешивается внутри канала, а затем начинает вращаться… и что при этом возникает? – опять не удержался от вопроса Николай.

– Центробежная сила, – быстро ответила селенитка, словно опасаясь, что отец опять начнет ей подсказывать.

– Правильно. При дальнейшем разгоне ротора до первой космической скорости эта сила начнет поднимать Кольцо над поверхностью планеты, и вся конструкция устремится в космос. Остроумная система, предложенная в конце двадцатого века инженером Юницким. Но в то время реализовать ее не было технологических возможностей. Пока мы не получили металлический водород.

– А Кольцо не порвется? – спросила девочка. – Ведь его длина должна увеличиваться…

– На первых этапах вполне хватит растяжения самого Кольца, но ты права, в Кольце будут возникать колебательные деформации, но метводород достаточно пластичен для того, чтобы их погасить.

– А сколько времени будет это Кольцо подниматься? Долго еще ждать?

– Достоинство Кольца в том и заключается – скорость подъема может быть любой. Поэтому люди и грузы, которые оно выводит на орбиту, не испытывают тех перегрузок, какие испытывают космисты при старте ракет. Даже те люди, которые не приспособлены для перегрузок, вполне могут воспользоваться этой транспортной системой и подняться в космос. И таким же образом спуститься, конечно же.

– И я? – неожиданно робко и тихо спросила девочка. Руки ее крепче сжали подлокотники кресла-коляски, тонкие ноги, обтянутые серебристыми штанами, и ступни, неожиданно крошечные, упакованные в белые шерстяные носки крупной вязки, напряглись, будто девочка хотела невероятным усилием все же подняться, одолеть тяготение, приковывающее ее к сиденью. – Мне бы очень хотелось побывать там… на Земле…

– Люси… – предупреждающе начал обеспокоенный отец, но Николай опередил его:

– Конечно, сможешь. – Он ободряюще ей подмигнул и внезапно подумал, что этот «лунный взгляд», над тайной которого бились и ученые, и художники, пытаясь изобразить на картинах селенитов, не что иное, как затаенная тоска по родной планете, которую они видят с безжизненной лунной поверхности, планете, к которой стремятся, но которой не могут достичь. Ностальгия. – Сможешь, – с еще большей твердостью и уверенностью повторил он. – Сейчас на этом Кольце поднимается в космос мой друг, для которого стать космистом было мечтой всей его жизни. Но из-за несчастного случая он не смог полететь в космос, он стал конструктором… очень хорошим конструктором… Он и спроектировал Кольцо и впервые в своей жизни окажется здесь, на орбите. Понимаешь?

– Да, – кивнула девочка. – И я могу спуститься на Землю?

Николай выпрямился и смотрел на нее, не отвечая. Конечно, ОТК предназначено для совершенно утилитарных вещей – подъем и спуск огромных масс грузов и большого количества людей. Рыжая подсчитала – за один цикл можно вывести на орбиту двадцать миллионов человек. А значит, реконкиста космоса получит совершенно новый и небывалый толчок. Но не хлебом единым жив человек и не утилитарностью своих изобретений. ОТК положит предел разделению человечества на два вида – космистов и землян, тех, для кого открыты космические бездны, и тех, кто навсегда прикован к поверхности планеты. А еще оно исполнит мечты. По крайней мере мечты двух человек – того, кто сейчас возносится в Кольце на орбиту, человека, навсегда прикованного к инвалидному креслу, но который своей волей и талантом смог придумать и реализовать с помощью единомышленников столь грандиозный проект, и вот этой маленькой селенитки, которая всем сердцем хочет побывать на такой близкой голубой планете.

Неужели в чем-то они были правы?

Главное все равно остается на Земле?

А может быть, все же прямая – короче?

Сергей Шипилов

Тихое небо

– Вот погань.

Роман сказал это на автомате, без злобы. А говорят, что к плохим новостям привыкнуть невозможно. Асфальт под ногами еще дрожал, по серому полотну дороги бежала свежая паутина трещин. Роман нехотя обернулся, вздохнул. За сорок лет он прекрасно выучил, что сопровождают эти толчки.

В пятидесяти метрах позади него дорогу штормило – асфальт собирался складками, крошился, кусками растворяясь в прущей снизу траве. Из нее тут же поднимались молодые деревца, крепли, превращаясь в густой лес.

Зеленая волна медленно приближалась и расползалась, поедая маленький городок. Роман взглянул на небо – по ту сторону временного разрыва клубились большие черные тучи. Они появлялись прямо из воздуха и, кружась, как в ускоренной съемке, тут же исчезали, падая на землю густыми пятнами дождя. Казалось, воздух и на его стороне разлома посвежел, будто пахнуло сыростью и мокрой травой. Вот только этого быть не могло.

Старик сглотнул. Оглянулся. Нет, у него здесь все по-прежнему – ветер метет по асфальту сухую пыль, а среди бетонных развалин ни одного пучка травы. Даже высохшей. В пластиковой бутылке оставалось воды глотка на четыре. А в лес ему хода нет, слишком резкое изменение скорости течения времени на границе. Решив, что жажда пока терпима, он поставил ноги на педали и покатил на велосипеде по центральной улице.

Вскоре он наткнулся на еще один сюрприз – очередной темпоральный разрыв проходил через центральную площадь, и, судя по обстановке на другой стороне, там все остановилось прямо во время катастрофы. Словно мир за невидимой границей поставили на паузу: люди, навсегда застывшие посреди улицы, зависшая в воздухе стая голубей, собака – словно чучело, стоит возле дороги, пропуская легковушку. Парень с девушкой как два обнявшихся манекена. Девушка держит в вытянутой руке телефон. Временной импульс застал их прямо за попыткой сфотографироваться на фоне городского фонтана. Роман усмехнулся: хотели сделать снимок на память, а сохранились целиком. А ведь они даже еще не в курсе, что случилось, счастливчики. Ничего, скоро все изменится.

Плохо было то, что сам фонтан находился прямо за границей разрыва и теперь напоминал искусно вылепленную изо льда скульптуру. Прозрачные струи тянулись вверх, раскрываясь на концах бутонами стеклянных лилий, с лепестков которых свисали нитки тяжелых капель-бусин.

Старик поднял горсть щебенки с края бордюра и кинул в фонтан. Мусор резко замедлился в полете и окончательно завис в воздухе прямо на самом краю чаши. Градиент где-то пять сантиметров, слишком резко: начни он переходить границу, сразу же заработает инсульт или разрывы внутренних органов. Шла бы граница чуть дальше, можно было бы попробовать выцарапать воду с той стороны. Ну как так-то?

Походив по округе, Роман нашел внутри одного из разграбленных магазинов стальной половник и все же попытался протолкнуть его за разрыв. Высунув от усердия язык, он предельно медленно, насколько позволяли слабые мышцы, погружал половник внутрь стазиса, чтобы как-то сравнять временные скорости. И поначалу все шло неплохо.

Пять сантиметров градиентной полосы половник преодолел за двадцать минут. Плечи затекли от напряжения, пот заливал глаза. Еще чуть-чуть, главное – не делать резких движений. Он представил, как на той стороне в атмосферу с чудовищной скоростью влетает поварешка, срывая со своих мест атомы воздуха.

Затекшая кисть предательски дрогнула, толкнув половник вперед и вбок. Ручка отвалилась с хлопком, разбрызгивая в стороны капли раскаленного металла, которые медленно двигались в воздухе. Сам ковш так и остался висеть в пространстве.

– Гребаная погань!

Роман отбросил бесполезную железку. Слишком много усилий, проще все же поискать воду здесь. Подойдя к велосипеду, он снял с багажника полторашку, допил, аккуратно смял и закинул в мешок, поджав резиновыми стяжками. Открыл верхний клапан. Проверил и подтянул крепления деревянного ящика, достал из кармашка карту и две ручки. Синей пастой он отмечал зоны замедленного времени, а красной – те, где время обгоняло его собственное. Все это было относительно. Старик не мог определить, какая скорость времени теперь истинно верная и в каком времени находится он сам. На Земле были обширные области с плавным градиентом в десятки километров. Можно было съездить в соседнее село на пару дней, а вернуться обратно через сто местных лет.

Карта была его личной, вся в помарках и надписях. Хотя смысла в ней особо не было – границы разрывов постоянно смещались, и чем ближе подходил он к генератору, тем сильнее и резче искажалось время. Вот теперь красная граница добралась до города, преследуя его по пятам.

Супермаркеты были пусты, люди покинули город в поисках более стабильного места, прихватив даже сухой корм для животных. Воду удалось слить со стояка одной из многоэтажек, а прогнав несколько раз через фильтр, даже наполнить три бутылки. Повезло, зря только мучился с дурацким половником. Наскоро перекусив консервами, он принялся искать безопасный проход дальше.

В голове до сих пор сохранились обрывки разговоров бывших коллег. Искажающее время поле не было сплошным, сам генератор состоял из секторальных антенн и имел диаграмму направленности излучения в виде гигантской ромашки. Роман был уверен, что вояки оставили хотя бы одну полосу безопасности между лепестками. Ну как безопасности – узкий коридор относительно устойчивого времени с какой-то вероятностью выжить.

Роман колесил на велосипеде до вечера. Граница застывшего времени изгибалась волной с запада, охватывая почти весь город. Именно с той стороны должен был находиться секретный военный комплекс с установкой «Тихое небо». Роман плюнул и решил обойти город по грунтовке через поля, поискать другой маршрут, но уткнулся в сплошные заросли. Границы двух разрывов медленно стягивались друг к другу, загнав его в западню. Оставалось надеяться на отлив, тогда временная волна отступит назад, такое тоже случалось часто.

В сумерках он добрался до городского парка. Высоко в небе, затмевая звезды, горели яркие голубые огни. Спутники? Роман насчитал более пяти десятков. Выходит, темпоральное поле простирается так высоко. Сколько он помнил, откуда бы ни смотрел – это странное созвездие всегда оставалось неизменным. Привалив велосипед к спинке скамейки, он постелил пенку и улегся. Достал пачку сигарет. Осталось шесть штук, и он растягивал их, позволяя себе покурить лишь раз в сутки. К небесным огням добавился и огонек в руке.

Должна же быть дорога? Или за сорок лет временные поля слились совсем, переместились так, что исчезли даже узкие коридоры? Как долго он готов ждать, чтобы они открылись снова?

Какой-то мелкий зверь лениво пробежал мимо лавки. Роман увидел его лишь краем глаза, да в сумерках сразу и не понять. Он поднялся, присмотрелся. Зверь, остановившийся неподалеку, оказался котом. Крупным, рыжим, будто только что сбежал из дома, где питался хорошо и помногу.

– Кис-кис, эй! Рыжик! – позвал Роман, медленно и осторожно подходя ближе.

Кот сидел боком, чесал ухо и всем своим видом показывал, что человек ему неинтересен. Но стоило тому подойти ближе – рванул вперед, метров на двадцать, а затем нырнул прямо за границу временного разрыва. Старик замер и на секунду закрыл глаза, боясь увидеть, как котика разорвет на части. Но тот спокойно сел и как ни в чем не бывало облизывал переднюю лапу, издалека поглядывая на человека.

Роман удивленно присвистнул. Нет, коты не могут свободно переходить через временные разломы. Но зато они хорошо чувствуют коридоры между ними. Такой проход самостоятельно Роман бы не заметил никогда. Едва различимая разница в цвете неба слева и справа – с одной стороны солнце зашло совсем, с другой еще светилось красной полосой на горизонте. А посередине – как и здесь, уже видны звезды. Но меж деревьев небо и не разглядеть. Да и сам проход не шире двух метров.

Кот встал и, прижав уши, выжидательно посмотрел на Романа. А потом развернулся и направился в глубь коридора. Старик кинулся к лавке, у которой остался велосипед с укрепленными на нем пожитками. И, покатив его рядом, последовал за котом. Рыжик бежал впереди уверенно, явно бывал тут не раз. Потому Роман тоже шел быстро, боясь потерять своего проводника.

«Может, наконец-то повезло? – думал он, перекатывая велик через коряги. – Может, это именно тот путь? Тогда осталось всего ничего. А если бы не кот?»

За последние дни он впервые задумался и отвлекся. А потому слишком поздно понял, что чем дальше идет, тем ниже и теснее становится коридор.

* * *

Заведующий отделом отложил листы, потер переносицу. Потом перевел глаза на инженера.

– Какого лешего, Тимофей?

Тимофей смутился. Видимо, он совсем не такой реакции ожидал.

– Ну… это, я же вам объяснял, диссертация. Вот результат.

– Я спрашиваю, какого лешего, Тимофей, ты в рабочее время занимаешься херней вместо того, чтобы работать над проектом? Ты думаешь, выиграли тендер, получили бабки и можно теперь забить на заказ? Рассказики он синтезирует, ты, вообще, в своем уме?

– Роман Сергеевич! Я этим по вечерам занимаюсь. Ну да, использую производственные мощности и наработки проекта, но нам же технику субсидируют и электричество тоже. Я же вам говорил, диссертация по синтезу сюжетного текста. Рассказ полностью искусственный. С нуля. Что, плохо получился?

Босс еще раз пробежался глазами по тексту.

– То есть это твоя нейросеть написала? Сама?

– Да.

– И за сколько?

Тимофей мысленно считал, глядя в потолок, потом выдал:

– За три месяца. Это двадцать восьмая итерация.

– Ха, три месяца. Да я тебе сам за три месяца десять таких напишу.

– Все упирается в ресурсы. Если подключить еще два сервера… и она обучается. Уверен, время синтеза можно существенно сократить.

– Ты знаешь, сколько стоит санкционное оборудование? Знаешь. Так что работай с тем, что дали. У института лишних денег нет.

– Но технология очень перспективная, – пробурчал инженер, растеряв всю уверенность, – вы даже не представляете, сколько Гугл предлагает за ее разработку…

Роман Сергеевич пропустил фразу мимо ушей.

«Сейчас заплачет, – думал он, – что за детский сад “Козюлька”. А вроде технический склад ума у парня».

Заведующий опять пробежался по первой странице текста.

– Задумка в целом неплохая. Перебои со временем. Интригует. Интересно, где твоя программа отрыла эту идею. Ведь не могла же придумать на пустом месте. А кот просто супер. Рыжий, упитанный, прям как у меня. И что, правда можно научить нейросеть писать осмысленный текст?

Тима приободрился. Ну вот, уже лучше.

– Там на самом деле ничего сложного, Роман Сергеич, есть определенные правила построения сюжета, они не меняются со времен Гомера. Переложить их на язык формул – дело техники. Загрузил с торрентов триста гигабайт книг да еще с разных литературных сайтов информации надергал. Новостную ленту подключил, медийные порталы для реализма. Обновление базы данных раз в сутки.

– Угу, а чего рассказ такой грустный? Я сам фантастику люблю, но перечитываю классику. Современную прозу читать невозможно, одни страдания, постапокалипсис. К твоей задумке можно прикрутить комедийный модуль какой-нибудь?

Тимофей кивнул:

– Да я пробовал. Но тут такое дело, любое творчество – это отражение текущих событий, которые творец пропускает через фильтр своего восприятия. Какие события, такие и рассказы. Вы же видите, что в мире творится. Откуда позитив брать?

Теперь уже кивнул заведующий отделом. После смерти дочери, а потом жены все как-то пошло наперекосяк. Новости он даже не включал – информация об очередных терактах, эпидемиях, кризисах, блокировках залетала к нему в уши прямо по воздуху изо всех щелей. Спасали только покатушки. Встать в субботу пораньше, сумку на багажник, музыку в уши и крутить педали за город, по грунтовке либо в горы, либо на озера. Никому еще не рассказывал, но в пустующей комнате своей трешки, переделанной под мастерскую, он собирал уже третий кастом специально под даунхилл. Основные запчасти успел заказать до того, как перекрыли торговые границы, электромотор на кареточный узел и обвязку покупал уже у китайцев.

Смотрел ролики, как экстремалы несутся вниз по крутым трассам. Боялся, но все же собирал. Друзья, узнав, обязательно покрутят пальцем у виска: мол, Рома, куда ты собрался в свой полтинник, колени не железные, с твоей поясничной грыжей только лежать на диване и изучать сериалы. Заведующий еще раз посмотрел на Тимофея: не рыбак, не охотник, ну, хоть увлечение работой есть.

– Слушай, а что там со светом происходит? Если скорость течения времени разная, то как этот старик видит предметы по ту сторону разрывов без искажений? Даже цвет не меняется, а вроде как должен.

Тимофей задумался.

– Да нет, не должен, энергия фотона не зависит от времени, и длина волны не увеличивается, по крайней мере на масштабах Земли. А вообще да, хорошее замечание. Я добавлю в базу данных научные статьи и учебники.

– Ну вот и славно. Подытожим: денег на новое железо не дадут, а увижу, что ты рассказики клепаешь в рабочее время, – лишу премии.

До обеда заведующий успел поругаться на двух совещаниях, подписать пачку бумаг и провести экскурсию для представителей госкомиссии. Рассказывал серьезным дядям, как из вороха найденных в сети данных алгоритм по определенным сигнатурам вычленяет важное. Грубо говоря, собирает реальные факты из множества слухов и оговорок. Например, планы совершить противоправное деяние определенного человека или группы лиц и даже их примерное местоположение. Или незаконное хранение оружия. Или подготовку теракта. В перспективе такие предсказания позволяли бы их предотвращать. Посетовал, что мощностей на разработку не хватает. Ему пообещали подумать над расширением бюджета. Как обычно.

Запустив специально написанную эмуляцию успешной работы для дорогих гостей, Роман Сергеевич подошел к знакомому в темно-зеленой штабной униформе, который задумчиво скучал в уголке.

– Ну как там, на западном фронте? Без перемен?

Военный скривился.

– Да лучше бы без них. Сидели спокойно столько лет, а сейчас на уши всех подняли, старые проекты запускают. Я заколебался по командировкам мотаться. Не к добру это.

– Скорей бы это все уже закончилось. Слушай, я тут краем уха прочитал – а ваши могут со временем экспериментировать?

Заведующий хотел спросить что-то еще, но замер под взглядом знакомого. Слишком внимательным и напряженным стал этот взгляд. И говорил он, что лучше бы сдать назад.

– Это ты откуда взял такое?

– Да рассказ один прочитал месяц назад.

– Где?

– На сайте одном, уже не помню, просто интересная технология.

– Тебе бы лучше об этом забыть и заниматься делами. Мало ли что дураки пишут.

– Да я так сразу и подумал, – улыбнулся заведующий.

Военный наконец расслабился. А в голове Романа Сергеевича мелькнули слова инженера о том, что его поделка берет данные из открытых источников. Может, совпадение, а может… он действительно предпочел об этом забыть, благо дел хватало и так.

После обеда заведующий растянулся в кресле подремать. Взгляд упал на распечатку Тимофея. Листы лежали на краешке стола, развернутые на том же месте, где он остановился.

Прочитав еще несколько страниц, заведующий поднял спинку кресла и придвинулся к столу. Сон как рукой сняло. Он перелистал на пару страниц назад, прочитал второй раз. Потом третий.

– Вот погань, – процедил он.

* * *

Велосипед Роман тянул до последнего. Прижимался к нему так плотно, как мог. Кожу на предплечьях начало саднить. Он немного потерял равновесие, коснувшись градиента левой кистью, и тут же всю руку обожгло болью, мизинец и безымянный покраснели от лопнувших капилляров. Старик перехватил руль у самого выноса. Слишком много он видел за свою жизнь, как люди оставляли в незаметном временном разрыве часть своей плоти, на секунду потеряв бдительность на знакомой тропинке.

Городок остался далеко позади. Парк плавно перешел в подлесок. Катить велик стало невозможно – либо завалишься вместе с ним, либо сдохнешь, толкая колеса по кочкам. Впереди в темноте мелькал рыжий проводник. Кот не особо торопился, иногда останавливаясь причесаться и оглянуться на попутчика, но расстояние между ними все увеличивалось.

Для начала Роман отцепил сумку от багажника, самое ценное, что у него осталось. А после отпустил руль. Велосипед наклонился чуть вбок, да так и остался стоять.

Глотнув воды, Роман включил налобный фонарик и развернул карту. Судя по тому, что кот вел его по прямой, это и правда был аварийный проход к секретному объекту. Тот самый, единственный. Роман ходил кругами по области, потратив полгода, пока не сообразил, что к началу прохода должна вести трасса для подъезда техники, а сам путь обязан быть свободен от заборов и иных препятствий. И точно, за то время, пока он шел, ему не встретилось ни одно стоящее на пути дерево или здание, которое невозможно было обойти. На карте он примерно отметил пункт назначения, оставалось каких-то десять километров.

Сумка пригнула его к земле довольно быстро. По груди разлилась тяжесть. Тело вмиг вспотело. Роман сел прямо на сумку, тяжело дыша. Хотел было покурить, да передумал. Не хватало еще, чтобы сердце отказало у самой цели. Шевелиться надо было с начала катастрофы, а не мотать сопли на кулак. И ведь в курсе был про эксперименты военных. Роман тогда работал ведущим инженером на одном оборонном предприятии, занимающемся ядерными микрогенераторами энергии, и кое-что знал о других профильных направлениях. По слухам, работа над искажением пространства-времени велась еще с девяностых годов прошлого века. Чего пытались добиться, неясно. Но что-то явно пошло не так.

После катастрофы мир распался на части, на миллион временных аномалий. В тот же момент пропала связь, исчезли СМИ, рухнула экономика. Но Роману плевать было и на мир, и даже на себя. Для него время остановилось в тот момент, когда он, после нескольких дней поисков, нашел жену и дочь.

Маленькая девочка в голубом платье бежала по траве. Она оглянулась на мать с хитрой улыбкой, видимо, ожидая, что та будет догонять. Александра улыбалась в ответ и протягивала руки к дочери, будто и правда собиралась поймать. Обе застыли, словно в стеклянном шаре. Красивая летняя картинка – солнце, в воздухе пух одуванчиков, волосы и юбки развевает ветер. Вот только шар оказался с трещиной. Прямо через центр поляны прошла полоса временного разлома, похожая на молнию. По одну ее сторону остался зеленый газон, а по другую – сухая серая пыль. Молния разрезала пополам куст – половина его продолжала цвести белыми цветами, вторая лежала на земле, черная и засохшая. А дальше… дальше разлом проходил сквозь его дочь. Отсекая от плеча руку, часть туловища и ноги.

В первый момент Роман ничего не понял, а когда понял – кинулся к разлому. Боль обожгла руки, едва он коснулся градиента, и здравый смысл все-таки уступил место отчаянию. Так он им не поможет, погибнет сам и даже не успеет войти в их временной поток. Он не хотел думать, но знал, что даже если получится отключить поле – Софию уже не спасти. А сейчас ее лицо оставалось счастливым, она пока ничего не чувствовала, не понимала. Все еще была там, на прогулке с мамой.

Роман приходил туда каждый день. Он не знал, как там на самом деле идет время. На его стороне сменялись сезоны – лил дождь, шел снег. А его жена и дочь оставались в бесконечном лете, как две бабочки в янтаре.

«Что ж, так даже лучше, – думал он. – Для них катастрофа не произойдет никогда. Они в безопасности. А мне пора забыть и постараться выжить здесь».

Но куда и на сколько бы он ни уходил, он всегда возвращался. Просто увидеть, просто узнать, что у них по-прежнему все хорошо.

Много лет ничего не менялось. Почти сорок – по расчетам Романа. Хотя время стало понятием очень относительным, и считать годы было трудно. Но теперь он стал совсем стариком, а Саша осталась такой же молодой, как раньше, Соня не выросла…

На что он надеялся, сам не мог объяснить. Боялся сделать хуже? Или ждал, что этот нескончаемый кошмар прекратится сам? Как-нибудь, как угодно.

Но так не бывает. И вот, вернувшись как-то раз после особенно долгого отсутствия, Роман увидел то, от чего его бросило в дрожь.

Все вроде бы было как раньше. Золотое солнце, трава, одуванчики. По-прежнему счастливая Соня. Такая же красивая Александра. Но… Ее волосы лежали не так. Рука поднялась чуть выше, совсем немного, почти неуловимо, но достаточно, чтобы он это заметил. И даже наклон травы был не тот. Роман столько раз не отрываясь глядел на эту картину, что не мог не запомнить.

Там все-таки есть время.

И оно идет. Очень медленно, очень. Сколько его еще потребуется до того, как его дочь наконец почувствует разрывающую ее тело боль и умрет на глазах матери? Ему придется смотреть на это еще сто лет. До самой смерти, зная, что защитить он их так и не смог.

Первым делом он посчитал. Получалось, что у него в запасе еще почти тридцать лет. Достаточно много, но чего он ждал раньше? И что он может теперь? Сейчас, когда он уже старик и кое-как передвигается только благодаря велику?

Вспомнив о них сейчас, Роман разозлился. Сердце заболело? Идиот… Раньше надо было думать… На злости он прошел еще километр. Рассвело. Судя по механическим часам на руке, ночь пролетела часа за три.

Граница разрыва стала опускаться ниже. Ему пришлось встать на колени. Толкать сумку перед собой было невыносимо, она вязла в земле. Тогда Роман примотал ее за лямки к ноге и поволок за собой. Накатила паника – вдруг проход уменьшится настолько, что пролезть дальше он не сможет? Кот-то проскользнет.

Роман перевернулся на спину. Созвездие спутников здесь оставалось видимым, даже несмотря на то, что уже рассвело. От открытого неба приступ клаустрофобии только усилился.

«А, к черту все!» Руки дрожали, с третьей попытки он попал сигаретой в рот, подкурил. Солнце уже не ползло, оно прыгало от горизонта до горизонта, скрываясь на пару секунд, уступая место синим огням. От калейдоскопа тошнило. Старик закрыл глаза рукой.

Ногу, к которой он привязал груз, свело судорогой. Роман попытался ее потянуть, но боль не унималась. С досады он пнул по деревянному корпусу. Внутри что-то щелкнуло.

Старик выругался. Не хватало еще того, чтобы что-то сломалось или сдетонировало раньше времени. Он вновь затянулся сигаретой. Надо успокоиться.

На содержимое этого ящика он потратил пять лет. Наконец-то ему по-настоящему пригодились знания инженера-микроэлектронщика. Внутри была бомба, эквивалентная трем килотоннам тротила. Настолько маленькая, насколько можно довезти на велосипеде. Для легкости он заменил на пластик все детали, которые можно было заменить. И все равно она весила около двадцати килограммов.

Докурив, Роман перевернулся и пополз дальше. Ящик, привязанный к ноге, тяжело тащился следом, застревая в мягкой земле.

Нет, если он еще может сделать хоть что-то – он сделает.

Он доберется до «Тихого неба». Взорвет генератор темпорального поля или что бы там ни было.

Его дочь не должна почувствовать столько боли. Его жена не должна увидеть, как умирает дочь.

Пусть лучше весь мир разлетится к чертям.

* * *

Роман Сергеевич набрал внутренний номер на настольном телефоне.

– Пойдем покурим. Я знаю, что ты не куришь, выходи давай.

Заведующий сидел на скамейке под навесом, поднеся сигарету к губам. На кончике окурка висел нарост пепла сантиметра в два, вот-вот отвалится. Но Роман так ни разу и не затянулся. Он смотрел сквозь дым в сторону проходной и дальше, сквозь бетонный блочный забор, в пустоту.

– Роман Сергеевич, что случилось?

Начальник даже не взглянул на инженера.

– Почему главного героя рассказа зовут так же, как меня?

– Ну, я же вам не договорил про перспективную технологию, синтез текста настраивается индивидуально…

– Да-да, Тимофей, я сам догадался. Особенно после вот этого… – Заведующий поднял со скамьи стопку листов и зачитал вслух: – «Половина тела Софы давно истлела, а ее мозг до сих пор этого не осознал. Электрический импульс завяз в градиенте, не достигнув мозга. На той стороне разрыва София была по-прежнему счастлива, она еще не чувствовала боли. Как только отключится генератор, она будет умирать в страшных мучениях на глазах у ничего не понимающей матери. Сашка стояла, протянув руки к дочери. Для них конца света пока не случилось. Счастливые».

Тимофей побледнел.

– Ты что, скормил нейросети мои данные? Без моего разрешения?

– Э… ну… информация была в открытом доступе. Роман Сергеевич, я не знал, что так выйдет, в первых итерациях не было такого…

Заведующий наконец сделал затяжку.

– Какой же ты дебил. То, что Сонечка сгорела от рака за полгода, а жена после ее смерти наглоталась таблеток, ладно, я сам тебе как-то рассказывал, некрологи там всякие в Сети, соболезнования, но ты же мог хотя бы имена поменять! Застыли они, блин, на сорок лет во времени! Временные, мать твою, парадоксы! А то, что они у меня перед глазами стоят постоянно, что я забыть их не могу! Ни хрена себе у тебя аналогии. Я был о тебе лучшего мнения, старичок.

Инженер глядел глазами побитой собаки, был бы у него хвост, он бы его поджал.

– Роман Сергеич, я исправлю все, я правда не думал, что алгоритм будет так прямо действовать. Нейросеть генерирует текст под конкретного человека на основе данных о нем. В этом весь смысл. Вызвать эмоциональный отклик. Я ваш профиль удалю, подправлю методику выборки. Извините меня…

Заведующий немного успокоился, достал новую сигарету, сделал глубокую затяжку. Пять минут пролетело в тишине. Зав курил, Тимофей стоял истуканом. Наконец Роман Сергеевич взглянул на инженера.

– Зачем это нужно? Какой практический смысл генерировать рассказики, когда люди сами прекрасно это делают?

Инженер приободрился. Перестал ругать – добрый знак.

– А вы помните, пятнадцать лет назад группа энтузиастов запустила нейросеть, создающую картинки по текстовому описанию? Сначала все смеялись над ляпами, но сеть обучалась, качество росло, росли и разрешение, детальность.

– И через три года тысячи художников остались без работы. Никакой конкуренции машине, которая генерирует десятки иллюстраций за секунды, они составить не могли. Ну так там картинки привязаны к бизнесу, к деньгам. Художественная литература – это совсем другое.

Тимофей кивнул:

– Да, другое. Но не совсем. Шесть лет назад еще одну нейросеть обучили на основе текстового описания или голосовых команд строить динамическое изображение. Короткие сумбурные видео выросли в полноценные видеоклипы. Теперь разработчики – миллиардеры. У них самый популярный канал на крупнейшем видеохостинге, где они очень качественно визуализируют рассказы известных писателей. А за определенную плату любой начинающий писатель может превратить свой рассказ в короткометражку. Музыку и звук пишет еще одна нейросеть. Через месяц выходит полнометражный фильм по известному бестселлеру, полностью построенный искусственным интеллектом.

Роман Сергеевич вертел в руках недочитанные страницы.

– Теперь ты хочешь еще и писателей по миру пустить?

– Кому невмоготу, тот и так писать будет. Я к тому, что надо полностью автоматизировать процесс генерации контента. И не просто автоматизировать, а создавать его индивидуально для каждого! Это вам не однотипные голливудские сиквелы, приквелы и перезапуски.

Глаза инженера нехорошо сверкнули, он принялся размахивать руками, стараясь полнее выразить свою идею.

– Только представьте, Роман Сергеич. Вы приходите домой, заходите на сайт, выбираете жанр и смотрите уникальный, эксклюзивный фильм. А хотите сериал? Пожалуйста! Никакой больше вкусовщины, никакой войны хейтеров. И самое главное – с развитием нейросети качество контента будет только расти.

– Контент. Везде этот контент, – заведующий сплюнул. – «Контент» по-английски означает «содержимое». Не осталось уже ни читателей, ни слушателей, ни зрителей, кругом одни потребители содержимого. Критическое мышление у большинства атрофировано, а ты предлагаешь добить тех немногих, кто остался. Кто еще самостоятельно способен создать что-то новое.

– Дело не во мне. Прогресс не остановить. Завтра все равно кто-то придет к этому, и его купит мегакорпорация. Ведь на самом деле все дело в деньгах. Подправить алгоритмы, и будет открыта широкая дорога для целевой рекламы, уникальной для каждого человека.

– И для пропаганды нужных идей.

– Это происходит уже сейчас. Будет чуть быстрее.

– Знаешь что! – Роман Сергеевич встал, щелчком отправил бычок в урну. – Чтобы я посторонних разработок у нас в институте больше не видел. Удали все.

– Вы разозлились на то, что бездушная нейросеть задела вас за живое? Я погорячился, признаю, забудем про рекламу, согласен, но ведь хорошие истории пробуждают в людях тягу к новому, любопытство, фантазию, скажете – нет? Будет то же самое, только больше и лучше. Если в рассказе убрать эпизод с семьей, разве он плохо получился, интересно же, чем все закончится?

– Рассказ твой… – Смятые листы полетели в урну вслед за бычком. – Рассказ твой – говно. Мне вообще неинтересно. И нейросеть твоя – говно. Придумай действительно что-то полезное. Если не согласен, принесешь заявление по собственному, и расстанемся спокойно.

Инженер хмыкнул:

– Да я прямо сейчас уйду. Думаете, я свои наработки только вам показывал? У меня уже предложение о работе из Китая на руках. Просто хотел в России работать, страну развивать. Дурак. До свидания.

Не подавая руки, Тимофей направился к проходной.

К вечеру заморосил дождь. Часть сотрудников коротала остаток рабочего времени под крышей курилки, дожидаясь служебного автобуса. Толпа оживилась, когда из здания вышел главный инженер под ручку с улыбающейся секретаршей. Но вот подошел транспорт, и двор быстро опустел. Через две минуты на крыльцо вышел заведующий отделом разработки нейросетевых технологий обработки информации. Подняв воротник пальто и втянув шею, он добежал до беседки. Порывшись в мусорке, вытащил смятые, во влажных пятнах, листы. Расправил и присел на лавочку.

* * *

– Зона радиовидимости. Вхождение через пять минут.

– Ретранслятор «Урал» в работе, ретранслятор «Камчатка» в работе, ретранслятор «Уссури» в работе.

Полковник стоял в контрольной комнате генераторной, положив руки на пульт управления, хотя от него теперь ничего уже не зависело. Все данные передавались в генштаб автоматически, а команду «на старт» он получил еще до ответного запуска стальных ангелов возмездия. Теперь ему оставалось только наблюдать, как карта страны на главном экране покрывалась белыми точками летящих из космоса ракет. Счетчик в углу перевалил за триста объектов. Полковник с удовольствием отметил про себя, что в сторону врага улетело больше.

– Вхождение через минуту. Полная готовность. Запуск генератора, – голос оператора слегка дрогнул.

Мигнуло освещение. Больше внутри комнаты ничего не изменилось. Зато на мониторе наблюдения за небом солнце растянулось в яркую полосу, которая завихляла из стороны в сторону, словно согнутое в «восьмерку» колесо. На улице потемнело, а звезды уступили место ярким голубым огонькам. Они быстро приближались.

– Визуальный контакт.

«Спасибо, я и сам это вижу», – промолчал полковник в ответ.

Оператор повернулся:

– Потеря связи с ретрансляторами. Потеря связи с генштабом.

Второй оператор, отвечающий за внутреннюю связь, подтвердил:

– Цифровой контрольный сигнал также не пришел.

Вариант полной потери связи предусмотрели, в этом случае генштаб должен был послать нарочного по определенному маршруту, зажатому между едва пересекающимися лепестками поля.

В контрольную вошел секретарь.

– Василий Василич, нарушение периметра, патруль перехватил человека у ворот комплекса.

Полковник взглянул на часы, со времени старта прошла едва минута.

– Быстро он.

Секретарь мотнул головой.

– Это гражданский. Дед какой-то, пытался активировать взрывное устройство. Саперы уже занимаются. Что с нарушителем делать?

– Старика в соседний кабинет, я поговорю с ним. Ты собери всех, кто остался на поверхности, и пусть спускаются в бункер. И ты, Ярик, – майор обратился к оператору, минуя формальности, – через десять минут тоже спускайся с командой. Я сам проконтролирую работу.

Ярослав за пультом кивнул и посмотрел как-то сочувственно.

Во временной комнате для допросов полковник внимательно разглядывал непрошеного гостя. Судя по осанке и поведению, это точно был не силовик и не военный. Мужчина походил на типичного бомжа: засаленная грязная парка, флиска непонятного цвета, борода до груди, лицо в морщинах, безумный взгляд. Лет семьдесят на вид. Как он вообще оказался здесь? До ближайшего города тридцать километров, а после запуска генератора оставался лишь один безопасный проход. Времени на разговоры не было, и полковник начал с главного:

– Зачем вы хотели взорвать комплекс?

– Вы себе не представляете, что натворили своими экспериментами! – По взгляду гостя было понятно, что назад он возвращаться не собирался. Какой-то фанатик.

– Вы разрушили весь мир, людей почти не осталось. Своими играми со временем вы разделили человечество стенами намного крепче физических. Я не думал, что тут есть живые, столько времени прошло… я просто хотел прекратить все это. Вам нужно отключить это «Тихое небо» или что у вас там.

– Откуда вы знаете, над чем мы работали?

– Я с оборонки, делал микрореакторы для военной техники. Друзей из других структур хватало.

Полковник задумчиво провел рукой по лысой голове.

– Микрореакторы? А, конструкторское бюро «Вымпел». Теперь понятно, откуда у вас ядерная бомба. А там, – он кивнул за спину, – там, откуда вы пришли, ракеты остановились?

– Так это не спутники? – В глазах гостя мелькнуло прозрение. – Да… Они до сих пор в небе.

Конечно, почему он не думал об этом раньше? Ведь все к тому и шло. Всегда шло. Война, мировой кризис, эпидемия, еще один кризис, на этот раз водяной, еще одна глобальная война, очередной передел мира. У кого первым дрогнула рука над красной кнопкой, было совершенно неважно. Все знали, если оружие массового поражения создано, рано или поздно его пустят в дело. Только не хотели верить в это.

Полковник подтвердил его догадку:

– Америка нанесла ядерный удар, мы ответили. Но что у США, что у нас оборонные технологии отстают. Перехватили только ракеты, запущенные с кораблей. Те, которые летят из космоса, развивают слишком большую скорость, чтобы их можно было сбить. Еще в девяностых началась разработка совершенно нового типа защиты. Замедлить ход времени, полностью закрыть небо над страной, чтобы боеголовки завязли в нем. К сожалению, технологию не успели отладить до конца. А сейчас у нас с вами осталось четыре минуты до того, как ракеты выйдут из зоны захвата и еще около двух до того, как они достигнут земли.

– Так мало? Вы же заморозили их, ну так продержите еще.

Полковник включил настенный экран и выбрал нужный вид. Четверть картинки закрывал огромный серый купол излучающей антенны на фоне неба, покрытого росчерками ярких шлейфов. Василий Васильевич усмехнулся:

– К сожалению, товарищ, так это не работает. Генератор находится в той же временной области, которую изменяет. Это для вас прошли десятилетия, а для нас ракеты продолжают лететь к земле, как будто ничего не изменилось. Я вам сейчас все это показываю только потому, что уже нет никакого смысла в секретности. Мы – последний рубеж ПВО. Теперь надежда только на то, что за те годы, которые мы выиграли для страны, командование разработает новые виды вооружения и уничтожит ракеты. Вы говорите, прошло лет сорок, значит, пока мы говорим, прошли столетия. Уверен, Москва сумеет воспользоваться этой форой.

Старик завороженно смотрел, как инверсионные следы ракет все быстрее спускаются к земле. Он тихо пробормотал:

– Москвы больше нет, все заросло лесом, люди одичали. Наладить связи между областями, чтобы запустить хоть какое-то производство, стало нереально, где-то прошло три года, а где-то триста лет. Общество вернулось к сельскому хозяйству.

– А США? Китай?

– Ничего не известно.

– Похоже, вы зря сюда пришли. – Полковник взглянул на экранный таймер и встал. – Впрочем, даже сейчас у вас есть выбор. Спуститься в бункер и встретить апокалипсис с нами либо вернуться в медленную временную область. Все, что я могу сделать, это оставить генератор в работе до момента, когда его разрушит взрывной волной. Если поторопитесь – даже успеете умереть от старости, с семьей попрощаться.

Роман все смотрел в экран, потом мотнул головой. Ядерный взрыв докатится до Саши и Сони через двадцать-тридцать лет. Этого хватит с запасом. А ему больше спешить некуда.

– Меня там никто не ждет. Можно я постою снаружи, ни разу не видел ядерных грибов вживую.

– Дело ваше. Выход найдете сами. Прощайте.

Старик встал, пожал протянутую руку и шагнул за дверь.

* * *

Заведующий отделом разработки нейросетевых технологий перевернул последнюю страницу. Чистый лист выделялся светлым прямоугольником на фоне резко наступивших сумерек.

– Это что, все? Весь рассказ? Вот этим он и закончился? – Роман Сергеевич еще раз просмотрел рукопись. – Действительно, говно какое-то. Как же – его там никто не ждет… А попытаться все-таки найти путь к жене, а дочку обнять напоследок?

Вытащив из кармана пачку сигарет, он зябко запахнулся, втянул голову глубже под воротник. Жадно втянул дым, пытаясь согреться его теплом.

– Жить прошлым – это совсем не жизнь. Он мог бы закончить ее получше… никуда это не годится.

Окурок, брызнув в стороны искрами, нырнул в урну.

Не снимая пальто, Роман Сергеевич запустил рабочий компьютер. Нацедил чашку кофе, открыл текстовый редактор и, задрав рукава, принялся творить, бормоча про себя что-то про убогие алгоритмы.

* * *

Распахнув дверь комплекса, Роман сделал шаг наружу, да так и застыл на пороге. Монитор не передавал всей красоты Конца Света. И всей неизбежности. Ярко-голубые росчерки выросли до гигантских сосулек-сталактитов. На острие каждой висела стальная капля. Последняя оттепель неба перед началом суровой зимы. Еще немного, и Смерть выйдет на прогулку собрать невиданный урожай.

Вдруг среди серых бетонных блоков мелькнуло рыжее пятно. Кот, тот самый, рыжий, ухоженный, запрыгнул на один из них и принялся умываться, не обращая никакого внимания на творящийся вокруг хаос.

– Эй, Рыжик! Ты что тут делаешь? Совсем с ума сошел! А ну давай быстро обратно! – Роман топнул ногой.

Котик глянул на него одним глазом, не прекращая водных процедур.

– Вот погань. А ну иди сюда, кис-кис-кис.

Подбежав к блокам, старик схватил Рыжика в охапку и помчался в сторону ворот, туда, где в десяти метрах мерцали в воздухе комья земли, обозначая проход между временными разрывами. В груди кололо, ноги не слушались.

Но Роман уже знал, что успеет, ему хватит и минуты местного времени.

* * *

Заведующий ткнул по значку дискетки и довольно откинулся в кресле. Так-то!

Но чем дольше он смотрел на текст, тем больше эйфория уступала место привычной апатии. Что у него изменилось после смерти жены? Новые отношения? Новые друзья? Новые враги? Он покачал головой. Нейросеть не права. Это не Саша с Соней – это он застрял в том хрустальном шаре, во времени, которое незаметно пожирает его самого. И в конце концов оставит только прах. Может, пора что-то делать с этим?

Роман Сергеевич отправил страницу в коммуникатор Тимофею. Тот прочитал сообщение.

Шли минуты. Наконец пришел ответ: «Круто».

Он набрал номер инженера.

– Слушай, Тим, я что-то погорячился сегодня. Ты тоже? Хорошо, вместе погорячились. Сам видишь, диссертацию твою надо дорабатывать. Давай приходи завтра, как обычно. Прогул тебе не засчитаю. И еще, у тебя все логи пишутся? Посмотрим, где твоя нейросеть взяла кое-какую информацию. Похоже, программа предсказаний все же работает. До завтра, спокойной ночи.

Роман Сергеевич выключил телефон и матюкнулся. Девять вечера, а у него дома кот не кормлен. Проклятые нейросети.

Сергей Лукьяненко

Комендант Голливуда

1

Ярослав опустил поверх рубашек скатанные в рулон галстуки, подумал, проложил пижамой и положил сверху новенький ОЗК.

Теперь чемодан был полон. Но закрываться отказывался.

Несколько минут Ярослав давил на него коленом, пыхтел и ругался. Крышка упорно не защелкивалась. В этот момент в дверь и постучали.

Радуясь возможности передохнуть, Ярослав поспешил в прихожую и открыл. Взгляд его уперся в парадный мундир с новенькими, поблескивающими медалями «За освобождение Варшавы» и «За освобождение Берлина». Ярослав медленно задрал голову. Рост у него был не богатырский, сто семьдесят шесть сантиметров, и при встрече с рослыми людьми он до сих пор комплексовал.

Впрочем, перед этим парнем смутился бы любой.

Метра под два ростом, русоволосый, широкоплечий, с веснушчатым улыбчивым лицом, он выглядел как образцовый солдат с плаката.

– Старший сержант Павел Нырок в ваше распоряжение прибыл, товарищ… – тут парень на мгновение запнулся, – товарищ режиссер.

– Павел? – Ярослав кивнул. – Давайте без церемоний. Я человек штатский…

– У вас временное звание капитана, – напомнил Павел.

Ярослав досадливо махнул рукой.

– Да это… так… для солидности. Зовите меня просто Ярославом. Ярослав Кочетов. Без церемоний!

– Я с радостью, – ответил Павел и как-то ловко прошел мимо Ярослава в квартиру. Посмотрел на чемодан. Присел, надавил на крышку ладошкой, защелкнул. Встал, уже с чемоданом в руках, в другую руку взял здоровенный кофр и рюкзак. – Весь скарб? Или еще что-то берем? Машина у подъезда.

– Весь… – пробормотал Ярослав. – Я готов.

Павел целеустремленно двинулся на выход, по пути поинтересовавшись:

– А вы не еврей, товарищ Кочетов?

– Я? Не… не довелось, – смутился Ярослав. – Это важно?

– Да спросить все хочу, – смущенно произнес Павел. – Зачем Израиль-то в замес ввязался?

Ярослав помотал головой. Вышел на лестничную площадку вслед за Павлом, стал закрывать дверь. Спросил:

– А если бы я был еврей, то откуда бы это знал? Про Израиль-то?

– Ну… – Павел ухитрился почесать нос, не выпуская из рук чемодана. – Евреи умные, должны про Израиль все знать…

– Откуда ж ты такой, старший сержант Нырок, – пробормотал Павел.

– Деревня Верхние Защипки, товарищ режиссер. Это в низовьях Енисея. Наш род там со времен государя-императора живет. Семья большая, одних братьев четверо…

– Здорово. – Ярослав пошел вслед за Павлом. Лифт не работал уже второй день. – Все живы?

– Благодарю, все, – ответил Павел. – А как ваши?

– Я из Саратова, – мрачно ответил Ярослав.

– Вот же несчастье-то какое, – вздохнул Павел. Будто порыв ветра пронесся по подъезду. – А зачем по Саратову-то ракетами били, ему и так несладко было? Завод у вас какой?

– Заводы у нас тоже есть. Но говорят, что с Самарой перепутали.

– Это бывает, – вздохнул Павел. – Так вы не знаете насчет Израиля, получается… Я-то думал, все режиссеры…

– Слушайте, Павел, в Голливуде нас будет встречать Семен Сергеевич Сахаровский, продюсер, одессит. Наш человек на месте. Вы его спросите. – Ярослав мстительно улыбнулся. Сахаровский был скользкий тип, вечно затевал кинопроекты на постсоветском пространстве и всех кидал, чем и жил.

– Вот спасибо, так и сделаю! – обрадовался Павел.

* * *

Летели долго. Шли на запад, с дозаправкой на Кубе, огибали Прибалтику, чтобы не сильно фонило, потом быстро на максимальной высоте проскочили над Британией. Пилот позвал в кабину, уверял, что можно будет разглядеть верхушку Биг-Бена, но потом признал, что та уже скрылась в холодных, зловеще мерцающих водах Нового Ла-Манша. Из пассажиров Ярослав с Павлом были вдвоем, все остальное пространство старенького транспортника было забито гуманитаркой – мука, сахар, тушенка, серые колючие одеяла. Павел, не спрашивая, соорудил себе из одеял гнездо и уснул в нем. Его могучий храп заглушал даже рев двигателей.

Ярослав нервничал, ходил по салону, потом к нему заглянул штурман, подмигнул, налил стакан дрянного коньяка – и вскоре Ярослав уже спал рядом с сержантом, чей храп совершенно перестал мешать.

В Гаване было тепло и влажно. Обязательное ношение противогазов уже отменили, хотя некоторые кубинцы упрямо ходили в респираторах и повязках. Ярослав и Павел умылись на летном поле, веселый темнокожий техник угостил их ромом, на ломаном русском рассказал об истории советско-кубинской дружбы и дал с собой целую бутылку и пару спелых манго.

Дальше летелось веселее.

За ромом наведался штурман – объяснив, что после контузии ему это помогает контролировать приступы агрессии. Потом заглянул второй пилот и посоветовал штурману больше не наливать, если «товарищ режиссер» хочет увидеть Голливуд. Но зато выпил сам.

В Лос-Анджелес прилетели ранним утром.

Несколько вертолетов кружило в воздухе. Заходил на посадку боинг. Вообще, Лос-Анджелес удивительным образом совершенно не пострадал.

Транспортник приземлился, долго выруливал по полю аэродрома. Ярослав с жадным любопытством смотрел в иллюминатор – в Голливуде он ни разу не был. Вначале был слишком молодым и неизвестным, потом пандемия, потом война…

Когда самолет опустил пандус, на поле уже ждали несколько грузовых автомобилей. Мрачные люди, большей частью негры, в военной форме, но без знаков различий, принялись выгружать мешки, ящики и коробки. На Ярослава они смотрели с безразличием, на едва проснувшегося и потягивающегося Павла – неприязненно и с опаской.

– На Кубе снова, что ли? – спросил сержант.

– Нет, прилетели, сержант.

– О, так это америкосы! – расцвел Нырок. – Привет, хау ду ю ду?

Он добродушно рассмеялся и похлопал по плечу чернокожего здоровяка. Сказал:

– Ты не парься, братан. Мы обид не держим!

Негр что-то прошипел себе под нос и вздернул на плечи два мешка. Нырок ухмыльнулся и каким-то удивительным образом потащил вниз сразу четыре.

Ярослав вздохнул и решил не участвовать в этом соревновании. Спустился вниз по ребристому железному пандусу. Было жарко, даже жарче, чем в Гаване, а ведь солнце только начало всходить.

– Ярослав! Ярослав Романович! – Внизу его уже ждал Сахаровский. Толстенький, невысокий, лысый, в цветастой панамке, ярких голубых шортах и оранжевой рубашке-поло он выглядел чудовищно.

– Педераст, что ли? – шепотом произнес над ухом Ярослава сержант.

– Нет, мимикрирует, – так же тихо ответил Ярослав. – Бабник еще тот…

Сахаровский тем временем засеменил навстречу. Облапил Ярослава и трижды расцеловал в щеки.

– По-нашему, по-русски! – радостно уточнил он. Глянул на Павла и робко протянул тому руку. – А вы, простите…

– Ассистент, – мрачно сказал сержант. – Старший.

Сахаровский закивал и снова перенес внимание на Кочетова.

– Рад вам сообщить, что решение принято и единогласно утверждено всеми заинтересованными лицами! – сообщил он. – Только что были подписаны все бумаги. Отныне вы – военный комендант Голливуда. Ну, в части кинопроизводства.

– Так быстро… – растерялся Кочетов.

– А что вы хотите? Бизнес! Война войной, но она закончилась, надо строить новый мир! И Голливуд готов внести свой вклад!

Сахаровский подмигнул и добавил:

– Жадины они тут все! Но вы не беспокойтесь, Славик. Я с вами, и все будет хорошо! Сегодня отдохнете с дороги, я договорился, а завтра приступите к службе!

– А это еще кто? – пророкотал сверху Нырок.

Ярослав повернул голову и увидел стоящего за спиной Сахаровского человека – тощего, страшненького, узколицего, с чахлыми волосенками. Человеку было под пятьдесят. Он неловко улыбался и стоял на полусогнутых ногах, горбясь, будто старался стать меньше ростом.

– Это… – Сахаровский смутился. – Вы уж простите, прибился на днях… жалко стало… подкармливаю, спит у меня в саду…

– Лицо знакомое… – прошептал Ярослав. – Кажется… нет, не может быть…

– Маколей Калкин, – кивнул Сахаровский. – Он с ума сошел, как война началась. Считает себя маленьким потерявшимся мальчиком. С ума сошел, в роль вошел… эх, война-война, что ж ты, подлая, наделала… Для конспирации можете звать его Каколей Малкин, он на это имя спокойней откликается.

Ярослав оторопело смотрел на Маколея.

Тот доверчиво улыбнулся.

– Ешкин кот, – вздохнул Нырок. – Вот беда-то. У нас в деревне так однажды бабка Дуня с ума тронулась. Решила, что снова юная девица, и ко всем приставала… Гражданин Сахаровский…

– Товарищ! Товарищ Сахаровский, я настаиваю! – Семен Сергеевич прижал ручки к груди.

– Вы не еврей?

– Ах, если бы! – Сахаровский помотал головой. – А с какой целью интересуетесь?

– Хочу обсудить политическую ситуацию на Ближнем Востоке.

– Как-нибудь потом, непременно, – кивнул Сахаровский и осторожно похлопал Нырка по бицепсу. – Да что ж мы стоим? У меня супруга с утра на ногах, жарит, варит, печет! Ждем дорогих гостей, по-нашему, по-русски, за столом! Мне разрешили машину подогнать, только не к трапу, ну да тут недалеко, метров сто, вон за тем боингом…

И они двинулись по летному полю.

* * *

Машина у Сахаровского была огромная, ярко-голубая, лимузин с откидывающейся крышей. Павел с грудой багажа и случайно прихваченным мешком гуманитарной муки занял заднее сиденье. Калкин, к удивлению Ярослава, забрался в багажник и прикрыл его за собой.

– Делайте вид, что не замечаете! – шепотом велел Сахаровский. – Иначе начнет плакать, это невыносимо!

Ярослав представил себе плачущего Маколея, и его замутило. Он быстро сел на переднее сиденье, несмотря на укоризненный взгляд Семена Сергеича, и машина тронулась.

– Постарайтесь в дальнейшем садиться на заднее сиденье! Так вы сразу обозначаете свое главенствующее положение!

– Почему так?

– Впереди принято сидеть охраннику! – отчаянно жестикулируя и почти не держа руль, объяснял Сахаровский. – Тогда он принимает на себя основной удар!

Позади железно клацнуло. Павел опустил на борт автомобиля невесть откуда взявшийся пулемет, выставил толстый ребристый ствол по ходу движения. Спросил:

– Часто шалят?

– Господи, уберите свою пушку! – взмолился Сахаровский. – Днем точно не шалят, мамой клянусь!

– И правда, Павел, – укоризненно сказал Ярослав. – Мы же не на войне, в конце концов! У нас СГО, специальная гуманитарная операция!

– Оно-то так, – с сомнением сказал Нырок. Но пулемет спрятал. Непонятно куда.

Ехали недолго – машин на многочисленных магистралях, исчеркавших весь город, было мало. Всю дорогу Ярослав поглядывал на багажник, который временами приоткрывался – то ли Калкину хотелось подышать, то ли выпрыгнуть. Потом он заметил, что из багажника каждый раз вылетают разноцветные шоколадные драже, и успокоился – впавший в детство актер просто помечал дорогу.

– Весело тут у вас! – добродушно выкрикнул Павел.

– Чего? – не расслышал Сахаровский.

– Весело! – гаркнул сержант. – Очень рад, что меня к товарищу режиссеру прикомандировали! Очень уж я кино люблю: хорошее, человеческое.

– Да? – развеселился продюсер. – И что больше нравится? «Человек-паук»? «Железный человек»? «Человек из стали»?

– Не, они быстрые очень, все мельтешит, взрывается, я такое не люблю, – смущенно отозвался Павел. – Я что-нибудь попроще! «Двадцать один грамм» Алехандро Иньяриту, «Джерри» Ван Сента, «Шизополис» Содерберга… Извините…

Машина вильнула, Сахаровский с опаской оглянулся на Павла, и остаток пути ехали молча.

Проживал известный голливудский продюсер одесского происхождения в небольшом двухэтажном домике, стоявшем стеной к стене с такими же домишками, в линию выстроившимися вдоль потрескавшейся асфальтовой дороги. По другую сторону были холмы и торчащая среди них небольшая церковь неправославной внешности.

– Замечательный район! – бодро выбираясь из машины, сообщил Сахаровский. – Живу здесь временно, наблюдая за буднями простых лосанджелесцев и лосанджелесок…

На последнем слове он слегка запнулся, но все-таки договорил его до конца.

Павел нахмурился. Спросил с обидой:

– А мы ж в Голливуд летели!

– Так Голливуд – часть Лос-Анджелеса! – белозубо улыбнулся Сахаровский. Зубы у него были хорошие, все искусственные.

– Не Сан-Франциско?

Сахаровский покачал головой.

– Вот вечно русские путают! Как Самару и Саратов! Совершенно разные города! Сан-Франциско – это столица геев! А Лос-Анджелес – столица кино!

Нырок с облегчением выдохнул. Кочетов поглядел на него с сочувствием и не стал говорить, что эти множества легко пересекаются.

– В дом, пройдемте в дом! – потирая руки, воскликнул Сахаровский.

– Может, Калкина извлечем? – предложил Ярослав.

– Нет-нет! Испугается! Да вы не волнуйтесь, он сам проберется, у него и матрасик есть в темном углу, и миска с водой. Он очень шустрый…

Оглядываясь все же на машину, Ярослав и Павел прошли за хозяином по выгоревшей лужайке перед домом. Из травы выглядывали порыжевшие от ржавчины распылители поливальной установки и облупленная гипсовая голова садового гнома.

– Раритет, – небрежно бросил Сахаровский. – С шестидесятых годов прошлого века стоит. Принадлежал Стивену Спи… – он покосился на Павла, – Дэвиду Линчу!

Павел остановился как вкопанный, протянул было руку, чтобы погладить скульптуру, – и торопливо отвел за спину.

* * *

В доме оказалось неожиданно холодно и шумно. Гудели кондиционеры, гремела на втором этаже музыка, грохотала на кухне посуда. Дверь вела сразу в здоровенную гостиную с лестницей на второй этаж, что поразило Павла.

– Сеней нет, – сказал он задумчиво. – Зимой весь дом выстудят!

И покачал головой.

– Сема, это ты? – донесся женский голос. – А гости с тобой?

– Со мной, Настенька! – Сахаровский кинулся на звук. – Тебе помочь, золотко?

– Иди, иди, Фаине Абдулаевне помоги! Уж гостей-то встречу! – Из кухни в просторную гостиную вышла женщина.

Нет, не просто женщина. Это была настоящая русская женщина – из тех, что и коня, и горящую избу. Причем неважно, что останавливать, а куда входить. Настенька была крупная, в сарафане и платке. Ей было лет пятьдесят, из-под платка выбивалась пышная белокурая коса, в одной руке она сжимала кухонное полотенце, в другой здоровенный стальной ковш.

Павел как-то неуловимо вытянулся по стойке «смирно». Впрочем, Сахаровский сделал то же самое, прежде чем метнуться на кухню. Когда он пробегал мимо жены, та не глядя отвесила ему ниже спины полотенцем. Продюсер игриво захихикал и исчез на кухне, где не переставала греметь посуда.

Настенька внимательно осмотрела гостей, потом отвесила поясной поклон.

– С прибытием в Голливуд, гости дорогие! Намаялись, поди? Иссохлись? Мой-то балабол даже пивка с собой захватить не догадался!

– Иссохлись, – подтвердил Ярослав. Выпитый в дороге ром превратил рот в пещеру Али-Бабы после ограбления, пустую и засыпанную сухим песком.

– Ну-ка, испейте! – Настя, тяжело шагая, приблизилась и поднесла им ковш. Павел ловко перехватил его и пробормотал:

– Первым обязан, служба…

И сделал несколько больших глотков.

– Морсик клюквенный, – ласково сказала Настя. – У них тут клюква – с райское яблочко размером. Я уж из нее и наливочку, и морсик, и пирожочки…

– А вы хорошая хозяйка, – похвалил Павел. – Чем помочь-то?

Настя замахала руками.

– Стой, стой… Гость помогать не должен, гость в доме – радость. У нас прислуга есть, Фаина Абдулаевна. Хороший мужик, работящий.

– Мужик? – нахмурился Павел.

– Только по документам, – отмахнулась Настя. – Это ведь Лос-Анджелес! Тут если у тебя пол не женский и не мужской, тебе просто так полторы тыщи грина в год платят! Вот Фаина Абдулаевна и объявила себя мужчиной-гей-трансвеститом. То есть носит она женскую одежду, любит мужиков, но по документам мужчина. К тому же духовно травмированный полиаморной расплывчатостью своего гендера – это тоже такой отдельный гендер есть. Получает каждый год девять тысяч – как гей, трансвестит и полиаморно расплывчатый.

– Стоп, это всего четыре с половиной тысячи, – заметил Ярослав.

– Да, остальное как самоопределившийся негр-альбинос, родившийся в азиатской семье. Да вы не переживайте, это ведь Лос-Анджелес! Знаете, почему у нас город в войне совсем не пострадал?

– Почему? – напрягся Ярослав.

– Да потому, что Господь на него с небес глянул и сказал: «Куда ж я вас всех, извращенцев, дену? Живите пока!»

И Настя весело, заливисто захохотала. После секундной паузы к ней присоединился Павел. Ярослав подумал секунду, размышляя, стоит ли ему в новой должности сразу начинать глумиться над местными обычаями, но все-таки позволил себе улыбнуться.

За спиной тем временем что-то зашуршало. Он повернулся как раз вовремя, чтобы обнаружить Маколея Калкина, протискивающегося в прикрытую куском линолеума собачью дверцу. Оказавшись в доме, Калкин на корточках засеменил по коридору к лестнице.

– И ничего интересного у дверей нет, нечего смотреть! – громко сказала Настя, делая гостям страшные глаза. – А возле лестницы я забыла упаковку печенья, совсем стара стала, уже и не вспомню о ней! Пойдемте, пойдемте на кухню!

– Он что, русский знает? – шепотом спросил у хозяйки Ярослав.

– Калкин? Да откуда… Но интонацию хорошо понимает и слово «печенье» запомнил. Это ведь Лос-Анджелес!

2

Просыпался Ярослав тяжело, с раздумьями. То, что было вчера вечером, и то, чего не было, мешалось в голове в какой-то удивительный фильм. Как настоящий режиссер Кочетов привык мыслить картинками и не всегда отличал увиденное от придуманного.

Кэмерон. Был ли Джеймс Кэмерон? В синем гриме и с хвостом, рассказывающий сюжет фильма «Явление-4. Возвращение на Землю»? Нет, наверное, не был, потому что в памяти осталась палка шашлыка, которой Джеймс демонстрировал сюжетную линию, временами откусывая кусок мяса. А Кэмерон – веган.

Но почему же это ощущение, что был Кэмерон?

А! Была Кэмерон! Кэмерон Диаз! В синем платье. И шашлык она ела, точно. Давилась, но ела. Чего только актриса не сделает ради роли.

Еще был молодой актер, как его… Финн Вулфхард. И еще кто-то из молодых. И какие-то старички и старушки. Все пили за русско-американскую дружбу. Почти все обнаружили у себя русские, белорусские и еврейские корни. Сержант Нырок все-таки нашел с кем поговорить о ближневосточном конфликте… потом пекли блины из гуманитарной муки… потом Настасья Сахаровская отвела Ярослава спать… Потом его тормошили, кричали про двадцатый карантин… какой, к черту, двадцатый карантин? Твенти Карантин… Ах, нет, кричали, что приехал Квентин Тарантино! Но встать сил не было…

Кочетов, не открывая глаз, вздохнул. Он был привычен к киношным тусовкам, но все-таки пришлось тяжело.

Хорошо, что не было мультипликаторов.

Мультипликаторы – они самые страшные в плане алкоголя. Они как мультяшные персонажи, наливаются доверху и только веселее становятся…

Кочетов вздохнул и рывком сел на кровати, хоть и понимал, что так нельзя. Открыл глаза.

Комнатка была небольшая и темная, как и подобает комнате подростка – его уложили в детской. Стены были покрыты плакатами с полуголыми красотками. Из-под потолка свисали какие-то космические корабли и самолеты – мерч с фильмов-боевиков. В углу стояла синяя ростовая кукла.

А, так вот откуда взялась сцена с приходом Кэмерона…

Помимо куклы хвостатого предателя рода человеческого, в комнате находился впавший в кинодетство Маколей Калкин – свернувшись клубочком, он спал в самом темном углу. Рядом стоял Сеня, десятилетний сын Семена и Настасьи, и с любопытством смотрел на Кочетова.

– Ты храпишь, – сказал он с легким американским акцентом.

– Ты чего… как тебя… о, Сеня… Ты что, тут спал? – спросил Кочетов, протирая глаза.

– Нет, за стенкой. Ты храпишь.

– Стенки у вас картонные, малец! – жизнерадостно произнес Павел, входя. В руках у него был стакан с непонятной бурой жидкостью. – Выпейте, Ярослав Романович. Полегчает!

Кочетов в два глотка осушил стакан. Закашлялся. Спросил:

– Что… это… такое…

– Текила, томатный сок, соль, перец халапеньо, перепелиное яйцо, устрица! – сообщил Павел. – Настенька рецепт выдавать не хотела, но я уговорил.

– Устрица? – ужаснулся Кочетов.

– Живая!

Кочетов прислушался к ощущениям. Но, как ни странно, стало легче.

– Папа тоже вначале ругается, а потом ничего, – сообщил Сеня. – Ты мне подарки привез? Папа говорит, что русские всегда привозят подарки!

Ярослав замялся. У него был запас водки на подарки, но не ребенку же… И тут он вспомнил, как веселый штурман совал ему в карманы шоколадки, закусывать ром…

– В пиджаке посмотри, в карманах, – сказал он.

Сеня деловито и умело обшарил карманы, достал пригоршню маленьких шоколадок в зеленой обертке с красной звездой и надписью: «Особые. Авиаторские».

– Пойдет, – решил Сеня. Скрылся, заглатывая по пути шоколадку.

Павел задумчиво посмотрел ему вслед, почесал затылок.

– Это… может, не стоило пацану… авиаторские, они такие… бодрят! Для долгих перелетов, в боевой обстановке…

– Жизнь – бой, – вздохнул Ярослав. И побрел в ванную комнату.

Гостей в доме уже не было, только валялись на полу блестки, стояли где попало пустые бокалы со следами помады и лежали на столах надкушенные куски пиццы. Фаина Абдулаевна, смуглая и тощая, цокая языком, собирала мусор в пакеты. Кочетову она подмигнула, да так, что он напрягся и снова стал вспоминать вчерашний вечер. Настасья тем временем суетилась у плиты, выпекая один за другим блины.

– С добрым утречком! – радостно сказал Павел и чмокнул хозяйку в щеку. – Ярослав Романович, мы же с Настасьей, оказывается, земляки! Она из Омска, а я из Нижних Защипок. Это меньше двух тыщ километров!

Ярослав промычал что-то, взял горячий блин. С подозрением посмотрел на флакон с кленовым сиропом. Потом заметил, что на столе в разных местах рассыпан дорожками сахар, сгреб его ладонью и посыпал блин.

– Не рано ли? – спросила Настасья, не оборачиваясь.

– День предстоит сложный, надо подзаправиться, – смутился Ярослав. – Как я понимаю, мы сегодня в гостиницу переселяемся.

– Да как же в гостиницу? – возмутилась Настасья. – Сема уже поехал ваш дом проверять, да и вещички ваши захватил. Аренда на девяносто девять лет, за семь долларов. Хороший особняк. Хозяин бросил, в Канаду релоцировался. Мы рядом поселимся, заместителю коменданта надо рядом с начальством жить.

Ярослав как сквозь туман вспомнил, что ночью действительно назначил Семена Сергеича своим заместителем. И велел урегулировать с утра квартирный вопрос.

– А… ну да, – согласился он. Откусил блин. Почему-то, несмотря на сахар, тот был несладкий. Может, это диетический сахар? – Хорошо. Дружить домами будем.

Взгляд его остановился на недоеденном шашлыке.

Блин. Может, все-таки Кэмерон заглядывал?

Кочетов очень сильно уважал Кэмерона.

По лестнице с грохотом пробежал на четвереньках Калкин. На спине у него сидел очень жизнерадостный и возбужденный Сеня, размахивая руками и распевая по-английски:

Ben, the two of us need look no more

We both found what we were looking for

With a friend to call my own

I’’ll never be alone!

Маколей Калкин, как ни странно, тоже выглядел совершенно счастливым. Может быть, потому что и у него рот был испачкан авиационным шоколадом?

Распахнув дверь, оба – и наездник, и его конь – вылетели из дома.

Настя нахмурилась и покачала головой:

– Что это с ним? Таблетку, что ли, утром не принял? Сенечка гиперактивный, да они тут все такие, это от жаркого солнца и экологичных продуктов, школьный доктор таблетки ему выписал…

Павел и Ярослав смущенно переглянулись.

– А на шоколад аллергии нет? – спросил Ярослав невпопад.

– Нет…

– Это хорошо.

Настя стала хмуриться еще сильнее, но тут дверь распахнулась, и вошел радостный Сахаровский.

– Уже проснулись? Это хорошо, хорошо!

Кочетов с любопытством обнаружил, что от Сахаровского исходит чудное радужное сияние. Он даже хихикнул от восторга.

– Едемте, едемте! Совет директоров киностудий ждет только вас! – продолжил Сахаровский. От избытка чувств воспарил к потолку, чему, по какой-то причине, никто не удивился. Ярослав тоже решил не привлекать внимания к случившемуся – бывают же у людей свои слабости. – Костюмчик наденьте, пиджачок, галстучек – и в путь!

– Ага… – широко улыбнулся Кочетов, наблюдая, как буквы вылетают у него изо рта, влетают в левое ухо Сахаровского и вылетают из правого. Буква «Г» немножко застряла, но «А» ее подпихнула.

– Да вы, товарищ директор, размякли совсем, – озабоченно сказал Павел. – Сейчас, минутку, приведу его в порядок…

Кочетов и сам не заметил, как оказался снова наверху. Павел старательно, как ребенку, умыл ему лицо холодной водой, приговаривая:

– Холодна водица, помоги напиться. Утоли вначале мои печали, потом дай мне бодрость духа, ясность глаза, острость уха… Наш, сибирский наговор, товарищ Кочетов. Всегда с похмелья помогает… Да ну на фиг, здесь не работает… С гуся вода, с утки веселье, с товарища Кочетова похмелье… Да что ж вас так развезло-то? С одной устрицы?

– Я уже, – сказал Кочетов, чтобы утешить Нырка.

Сержант, озабоченно цокая языком, помог ему облачиться в костюм, ловко повязал галстук, пригладил волосы, поправил лацканы. Потом, просияв, обнаружил в кармане шоколадку, ускользнувшую от Сени.

– Пожуйте, товарищ Кочетов! Бодрит, клянусь! Нам такие перед переправой через Днепр выдавали, строго по одной в руки, только мне две выделили…

Ярослав послушно сжевал шоколад.

В голове и впрямь как-то прояснилось, все стало четким и понятным, как в приказе Министерства культуры Российской Федерации.

– Я в форме, товарищ Нырок, – сдержанно поблагодарил он, вытирая испачканный в шоколаде рот. – Поехали!

На самом деле странные ощущения до конца не прошли. Павел Нырок почему-то виделся ему в костюме мушкетера, стены дома местами стали прозрачными, а под кроватью шевелилось мохнатое зубастое существо. Но это все совершенно перестало смущать режиссера.

* * *

По пути к развлекательному центру «Эль Капитан», где должна была состояться встреча с руководством кинокомпаний Голливуда, Ярослав насмотрелся немало странного.

Над холмами неторопливо витали летающие тарелки, испускающие вниз разноцветные лучи. На буквах, составляющих слово HOLLYWOOD, прыгали, сражаясь друг с другом, ковбои и инопланетные пришельцы. Из канализационных люков взлетали в небо красные воздушные шарики. На перекрестке, где они остановились на светофоре, гарцевал конный казачий разъезд. Ярослав задумался, правда ли это все или спецэффекты, снимается ли тут кино или это обычная голливудская жизнь. Но тут Нырок вскочил на заднем сиденье и завопил:

– Привет, казаки! От Первой Сибирской – Второму Калининградскому!

– Нырок, ты, что ли? – завопил один из казаков, срывая папаху и размахивая ею в воздухе. – Живой, чертяка! Тебя на усиление?

– Нет, я при коменданте! – гордо сообщил Нырок, и казаки отсалютовали шашками.

«Все правда, все жизнь, – удовлетворенно подумал Ярослав, наблюдая за убегающей вдоль улицы Годзиллой. – Зря мы смеялись над Голливудом, тут все по-настоящему!»

Кажется, он немного задумался, потому что в следующий миг обнаружил себя стоящим у огромного круглого стола в роскошном старинном зале. За столом сидели два десятка мужчин и женщин. Как ни странно, но практически все были белые, с аристократическими, носящими следы долгого вырождения лицами. Из пары ртов торчали сигары. На столе стояло несколько бутылок водки, причем перед Ярославом – наполовину пустая. И видимо, опустошил ее он – потому что только в руках Ярослава была полная рюмка.

Все смотрели на него и чего-то ждали.

– За русско-американскую дружбу! – сказал Ярослав и выпил.

Американцы зааплодировали. Но явно продолжали чего-то ждать. Ярослав поймал взгляд Сахаровского – тот был потен, красен и близок к обмороку. Обнаружив, что Кочетов смотрит на него, Сахаровский откашлялся и робко произнес:

– Разумеется, по старой русской традиции, этот тост произносится три раза только в неформальной обстановке, а на такой вот встрече – не менее пяти… Но господа директора киностудий все-таки надеются узнать, что делать с кинофильмами.

Ярослав понял, что ситуация критическая. К счастью, стоящий за его спиной Нырок бодро сообщил:

– Перечислим-ка их еще раз для порядка, а то я малость запутался. «Тварь из сибирских недр», «Зловещая русская тайна», «Ее звали Лера Федорович», «Как я стал мамой».

– И еще мультсериал Диснея «Дети против злобных и коварных» и сериал «Нетфликс» – «Страна страха и холода», – пробормотал Сахаровский. – Как господа директора убедительно показали на графиках…

Тут Ярослав заметил, что под ногами у него валяются порванные листы бумаги с какими-то линиями и цифрами.

– …процесс кинопроизводства находится в критическом состоянии. Спасти ситуацию могут только перечисленные блокбастеры – пять кинофильмов, мультсериал и сериал. Но в нынешней политической ситуации выпуск их может быть неправильно воспринят…

– Вот уж точно, – согласился Нырок. – Кстати, у нас в Сибири вовсе нет обычая спать голыми в снегу на Первое мая. У нас и снега-то первого мая толком не бывает… так… снежочек… им же не укрыться…

– И фильмы уже отсняты, – продолжил Сахаровский. – И замены им нет. Не выпустим в течение месяца – уступим мировой рынок индусам и китайцам.

Директора дружно закивали.

– Дедлайн, – сказал по-русски сухонький старичок со злобными подслеповатыми глазками. И провел себя рукой по горлу.

– Вот же штопаный насос, – пробормотал Ярослав и невольно налил себе рюмку. – Значит, выпустим!

– Выпустим? – поразился за спиной Нырок.

– Подправим, переснимем, внесем новые смыслы – и выпустим! – твердо сказал Ярослав.

– Все семь позиций? Уже отснятые? За месяц? – Сахаровский из красного стал белым быстрее, чем первый секретарь компартии в братской республике после развала СССР.

– Да раз плюнуть, – сообщил Ярослав. – Я для чего вам сюда прислан? Чтобы помочь братскому американскому народу, пережившему трагический военный катаклизм!

– Между прочим, они этот катаклизм сами себе устроили, – мрачно сказал Нырок. – Они же все по нам пульнули!

– Это недоказуемо! – на прекрасном русском языке заявила пышная дама в дальнем конце стола. – Наша официальная позиция – мы стреляли по внезапно появившемуся над Сибирью инопланетному флоту вторжения!

Нырок возмущенно запыхтел, но Ярослав поднял руку и твердо сказал:

– Мы в этих делах минувших разбираться не будем. Сами пальнули и сами пострадали. Кто ж виноват, что все ваши ракеты оказались старым говном и посыпались на вашу же территорию?

Судя по взглядам директоров, виноватыми они считали лично Ярослава и Павла. Но вслух этого не произнесли.

– Голливуд я спасу! – закончил Кочетов. – Раз уж у нас специальная гуманитарная миссия… Сегодня же копии всех ваших фильмов доставьте ко мне по месту жительства! Завтра объясню, как будем переснимать.

Директора осторожно зааплодировали.

Сахаровский еще раз вытер пот со лба.

Кочетов торжествующе улыбнулся и пошел прочь из кабинета, направляемый твердой рукой Нырка. Следом, что-то лопоча по-английски, пробирался Сахаровский. При ходьбе он почему-то позвякивал и сильно располнел. На всякий случай Кочетов обернулся и убедился, что водки на столе больше нет.

* * *

Только в машине, когда отъехали, Сахаровский позволил себе заговорить откровенно.

Точнее – закричать.

Он объяснял, что даты премьер уже расписаны, фильмы сняты, часть актеров погибла или исчезла не пойми где. Что переснять за месяц все это никак невозможно. И что Голливуд обречен. От его причитаний болела голова. К тому же с улиц куда-то исчезли все вампиры, пришельцы и монстры, так что ехать было скучно, Голливуд выглядел убогой американской провинцией с вкраплениями богатых особняков.

Только казачьи патрули остались.

– Семен, ну не страдай ты так, – попросил Ярослав. – Башка болит… Справимся.

– Но как?

– Слушай, помнишь мой детский фильм «Веселые подруженции»? Про старшеклассниц.

– Видел, – мрачно отозвался Семен. – Да, веселенький, только сумбурный какой-то.

– Конечно… Это ж изначально была мрачная история запретной любви учительницы и двух учениц. Заканчивалось групповым самоубийством и поджогом здания школы и детской поликлиники. А тут законы поменялись… в общем – стала музыкальная комедия из жизни старшеклассниц с подвигом на пожаре.

– А, – сказал Сахаровский и задумался. – Так та сцена, когда ученицы делают учительнице искусственное дыхание и непрямой массаж сердца…

– Чудеса монтажа, – вздохнул Ярослав. – Справимся. Слушай, пиво у вас тут есть?

– Да в особняке все есть, – задумчиво произнес Сахаровский.

– Хорошо. А фильм «Полководец» помнишь?

– Про умного и талантливого генерала, которого обожают солдаты и ценит начальство?

– Ага, – сказал Ярослав гордо. – Про солдата и дедовщину.

– Понятно… А вот ты еще снимал такое кино… «Свадьба впопыхах»…

– Неужто видел?

– Я все твои фильмы посмотрел, – сообщил Сахаровский. – Сразу, как тебя назначили. Так что это было?

– «Разведемся по-быстренькому».

– Понятно теперь, почему тебя назначили комендантом, – сказал Сахаровский. – Слушай, а вот «Шелк и ситец» – что это изначально? Такая сумятица, такая неразбериха…

– Ничем это не было, – обиделся Кочетов. – Как задумали, так и сняли и выпустили. Ивановский текстильный комбинат спонсировал.

Дальше ехали молча, только у самого особняка – роскошного, с бассейном, пальмами и колоннами – Ярослав неожиданно для себя сказал:

– Чаю хочу. С сахаром…

3

Голливудское жилище и впрямь было большое. Ярослав побродил в бесчисленных залах, увешанных картинами и уставленных скульптурами. Преобладали голые мужики, что наводило на всякого рода подозрения.

– Семен Сергеич, бельишко бы постельное поменять повсюду, – попросил он. – А хорошо бы и кровати…

– Да вы не волнуйтесь, товарищ комендант! – развеселился Сахаровский. – Нормальный мужик здесь жил, оскароносный режиссер, мы с ним порой с актрисами… – Он закашлялся и бодро закончил: – Пробы снимали. Может, в бильярд поиграем? Или в бассейн нырнем?

– Бассейн замечательный! – сообщил Павел, входя. Был он в ситцевых семейных трусах с изображением глазастых бананов, мокрый и довольный. – Одобряю! Уже проверил! Товарищ комендант, а в России режиссеры тоже так живут?

– Чуть-чуть попроще, – сказал Кочетов. – Мы скромнее.

– Давно спросить хотел, – не унимался Павел. – Почему, когда вражеские фильмы смотришь, голливудские, то тебе и смешно, и грустно, и похохочешь вволю, и слезу смахнешь… и задумаешься о жизни. А наши смотришь – хочется пойти и утопиться. Или напиться. Или все сразу.

– Это потому, Павел, что западный кинематограф безыдейный и направлен на извлечение максимальной прибыли. То есть потакает чувствам зрителей, – осторожно объяснил Кочетов.

– А можно нашему тоже ненадолго поизвлекать и попотакать?

– Нет. Смысл нашего кинематографа не в получении прибыли.

– В чем тогда? – поразился Павел. С него даже вода течь перестала, а начала испаряться прямо на коже.

Сахаровский с сочувствием глянул на Кочетова и подошел к Нырку.

– Я вам все объясню, молодой человек! Слушайте дядю Семена, и ситуация станет вам более-менее понятна! Смысл российского кинематографа – в получении денег на съемку и одобрении людей, от которых эти деньги зависят.

– Не зрителей?

– Нет-нет! Не зрителей, ни в коем случае! Кинематограф, который зависит от зрителей, даже в Голливуде нынче вызывает опасения. Кино, как сказал товарищ Владимир Ильич Ленин, это коллективный пропагандист и агитатор. А пропаганду всегда оплачивает третья сторона…

– Товарищ Ленин про газеты это говорил, – поправил Нырок. – Не про кино. И про то, что важнейшим искусством является кино и цирк, – тоже не надо.

– Не говорил? – удивился Сахаровский. – Ну ладно. Суть не меняется – нынешнее кино от зрителя не зависит. Зритель пойдет на кино скандальное, известное и вышедшее в подходящее время. Перед Рождеством – на семейную комедию. В период сдачи налоговых деклараций – на фильм ужасов. Весной – на мелодраму. В Голливуде к пониманию ненужности зрителя только-только стали подходить. А в России поняли это раньше!

– Грустно как-то, – сказал Нырок и встряхнулся, будто выбравшийся из бассейна пес. – Ну да ладно, это ваше дело, продюсерское… Пойду полотенце найду, что ли.

И он удалился в глубины виллы.

– Сема, – сказал Ярослав, – а давай снимем кино? Настоящее? Старомодное? Чтоб зритель сам на него шел, и в Америке, и в России, и в Китае, и даже в Европе, где получится.

– Нам чужое выправить надо.

– Выправим. А потом снимем! Голливудских звезд позовем! Даже Маколея-Каколея твоего снимем в эпизоде! Из Москвы выпишем наших. У меня сюжет есть, десять лет берегу…

Сахаровский посмотрел на него с опаской.

– Ты что, Слава? Серьезно?

– Серьезно.

– Обдумаем, – пообещал Сахаровский осторожно.

В ожидании киношедевров, нуждающихся в переосмыслении, коллеги искупались в бассейне. Завернулись в халаты, которые разыскал и принес Павел.

И уселись в гостиной, чьи огромные французские окна выходили на бассейн, включив Си-эн-эн.

Шел прогноз погоды. Показывали карту радиоактивных осадков. Ведущая повторяла раз за разом слово «фоллаут», будившее в Ярославе приятные детские воспоминания о часах и сутках, проведенных за играми. Да и сериальчик, помнится, был неплох… жаль, что на втором сезоне закончили…

– Голливуд как заколдован, – сказал Семен Сергеич. – Так и в самом деле подумаешь о божьей каре.

– Какая же кара? – удивился Ярослав.

– Ну, видать, нас к чему-то особенному готовят, – вздохнул Сахаровский. – Эх, развеяться надо…

Он пустился в странствия по гостиной, открывая ящики в поисках чего-то. Вернулся с кубинскими сигарами и пивом, но судя по лицу – явно не найдя того, что искал.

– У меня тоже есть задумка одна, – сказал он и осторожно покосился на Ярослава. – Сценарий… про простого паренька из Одессы, мечтавшего работать в кино…

– Из Саратова, – машинально поправил Ярослав.

– И вот он попал в дивный мир кино, но вскоре понял, что все тут устроено не так… и уехал в Голливуд…

– Подался в Москву…

– Но тут тоже все было не так…

– Это точно…

– И снимать приходилось всякое дерьмо, а ведь в душе-то была мечта! Снять что-то такое, великое, чтобы все, все люди на Земле…

Сахаровский зарыдал.

– Снимем, Сема! – пообещал ему Ярослав. И почувствовал, что на глаза наворачиваются слезы.

– Нет! Не снимем! Ушло наше время! – утирая лицо полой халата, пожаловался Сахаровский. – Кинематограф погиб! Нет настоящей драмы, нет настоящих чувств!

Они чокнулись бутылками, пролив на пол вспенившееся пиво, и молча уставились в телевизор.

Надо отдать должное американским журналистам – даже в условиях постъядерного апокалипсиса они умели делать новости!

Вот и сейчас на экране, с большого расстояния, видимо с вертолета, показывали бредущего по дороге седенького старичка. Старичок бессмысленно улыбался, временами протягивая руку в пустоту и здороваясь с невидимками. Порой падал, но, мелко трясясь, вставал и снова шел вперед.

– Погоди, – сказал Ярослав. – Он что, из зоны радиоактивного поражения вышел?

– Выходит, вышел, – ответил Семен Сергеич, хмурясь. – Удивительная воля к жизни!

– Да невозможно! – поразился Кочетов.

– Сам глазам не верю, – кивнул Сахаровский. И сделал звук погромче.

Да, похоже, в недоумении были все.

Из тучи пепла и гари, окутывающей руины Чикаго, действительно ковылял старенький человек. И двинулся на запад по историческому шоссе номер 66. Выглядел он совершенно нормально. Ну ладно, допустим, не нормально, но обычно – только очень сильно фонил. Мало того! За человеком двигалась длинная колонна оборванных и местами обгорелых людей, не отрывающих от него внимательного взгляда. Когда старичок останавливался – останавливались и они. Когда старичок падал – все падали. Когда здоровался с пустотой – толпа тоже начинала здороваться с невидимками.

– Напоминает «Форрест Гамп», – сказал Ярослав то, что было очевидно.

– Ничего не понимаю, – сказал Сахаровский и подозрительно посмотрел на бутылку с пивом. – Аномалия какая-то.

Новости сменились репортажем из Техасской Народной Республики. Там назревал скандал – техасцы отменили фестиваль гендерного многообразия. На улицах Остина даже произошло несколько потасовок. Выигрывал, как правило, древний мужской гендер, закаленный тысячелетиями военных конфликтов и высоким уровнем тестостерона.

Но в полной мере погрузиться в мир новостей послевоенной Америки коллегам не удалось. Пришел Нырок, держа в руках стопку блю-рей дисков.

– Вот, прислали, – удивленно сказал он. – Древность-то какая. Еще бы видеокассеты привезли…

– Будем работать, – решил Ярослав. – Паша, если можно…

– Сделаем, – кивнул Нырок.

Через двадцать минут на полу стояла автомобильная сумка-холодильник с пивом, а Павел, усевшись за столик, вскрывал один за другим пакеты с чипсами и орешками.

– Рыбки бы вяленой, лещика… – вздыхал он. – Да откуда тут…

Ярослав прижал палец к губам, попросив его быть потише, и включил первый диск.

Это оказался высокобюджетный фантастический боевик «Тварь из сибирских недр». В первых же кадрах российские военные, обильно матерясь на ломаном русском языке, пробурили в Сибири (бесконечные снега и заваленные снегом горы) шахту, на дне шахты нашли инопланетный космический корабль и послали вскрывать корабль группу заключенных из ГУЛАГа. Поскольку с избитых заключенных капала кровь, в глубине корабля пробудилось мелкое злобное существо, напоминающее гибрид коалы с волкодавом и кактусом, и немедленно стало пожирать: вначале заключенных, потом военных, а под конец даже работников КГБ. Уцелели только злой генерал Шолохов, улетевший на вертолете, американский шпион Джеймс, бывший среди узников, и девушка-ученый Галина Петрович. Шпион и девушка кинулись преследовать инопланетную тварь, которая побежала за вертолетом в сторону Кремля.

– Вот скажите, товарищи киношники, – хрумкая чипсами, спросил Нырок. – Почему в голливудских фильмах всегда такие нелепые имена и названия? Я одно кино видел, там был русский корабль под названием «Головка пальца ноги». У мужчин всегда фамилии писателей. А у женщин – мужские отчества.

– И что тебя удивляет? – спросил Сахаровский.

– Так русских же в Америке много! Могли бы вас, к примеру, позвать. И вы бы генерала назвали… ну хоть бы Соколов или Сидоров. Корабль – «50 лет Нефтеюганску». А девушке дали бы отчество «Петровна»! Неужто тыщу баксов жалко?

– Я бы и за пятьсот поправил, – вздохнул Сахаровский. – Ты, Паша, исходишь из того, что в фильме врага надо изображать правдиво. У американцев принцип совсем другой! Врага надо изображать как можно более нелепо. Поэтому в России всегда зима и снег. Часто ночь. Из зданий есть Кремль и бараки. Всюду КГБ и ГУЛАГ. Имена исковерканы, неприятные персонажи носят фамилии, значимые для русских людей, чтобы если кто взялся читать русского писателя – сразу вспомнил злобного генерала. А отчества вообще для них головная боль, это какой-то дикий обычай, очень консервативный. Поэтому их надо коверкать и делать смешными.

– А «Головка пальца ноги»? – не унимался Павел.

– Это креативно кто-то подошел, – ухмыльнулся Семен. – Ну или заплатили человеку мало, или просто шутник.

Ярослав тем временем выключил звук и проматывал фильм на ускоренной.

Да, все было плохо. Если вначале он хотел предложить перенести действие в Канаду, то теперь понимал, что это невозможно. Тварь носилась по России половину фильма, все время мелькали Кремль, русская военная форма, кириллица на вывесках (магазин «Хороший мясо», колхоз «Военный колхоз номер 6582», улица Товарища вождя Сталина). Потом злобный монстр переплыл океан и принялся безобразничать в Нью-Йорке. Ему всячески помогали злой Шолохов и Галя Петрович, которая лишь притворялась хорошей.

– Что будем делать, друзья? – спросил Кочетов. – У нас тут действие наполовину происходит в России. И русские плохие, потому что монстра выпустили и натравили на США. И вообще с русскими не договориться, они коварны и злобны. Этого не исправить.

– А я говорил, – закивал Семен. – Очень все запущено. Вырубай, тут уже ничего не поделать!

– Погодите, давайте досмотрим! – взмолился Павел. – Интересно же! Я за Кактуса переживаю!

– Чего? – насторожился Ярослав. – Паша, дорогой, ты что сказал? За кого переживаешь?

– Ну… за этого, песика инопланетного. Он же щенок еще совсем.

Павел смущенно забросил в рот пригоршню чипсов и признался:

– Я английский-то не очень… у нас в школе итальянский преподавали.

– Господи, – прошептал Ярослав и решил не выяснять, как так получилось в селе Верхние Защипки.

– Что там они говорят – непонятно, – продолжал Нырок. – Но по сюжету – какие-то бандиты набросились на инопланетного песика, тот едва отбился и ушел. Но наш генерал и девушка ему помогают добраться до мыса Канаверал, чтобы улететь в космос.

– Какой же это песик?

– У нас однажды хаски, дура она большая, в лес убежала. И вернулась на сносях. Я, конечно, за ее личную жизнь не отвечаю и свечку не держал. Но щенки примерно такие были, только еще с иглами на хвосте. У сеструхи один живет, охранник прекрасный, а уж какой сообразительный! Вот только свинец по весне любит жрать, а еще вырыл себе берлогу под крыльцом и всю зиму дрыхнет…

Ярослав и Семен переглянулись.

– А что? – сказал Семен.

– Вроде как в «Инопланетянине», – поддакнул Ярослав. – Злые преследуют мирного инопланетянина, а добрые помогают.

– Переозвучиваем, значит…

– Да там половину разговоров вообще можно убрать.

– И верно! Зачем там разговоры, при таких спецэффектах!

Быстренько составив рекомендацию по редактуре фильма, Ярослав запустил «Зловещую русскую тайну» – про мумию Владимира Ильича в Мавзолее, которая на самом деле Дракула, который – Иван Грозный, который на самом деле Чингисхан, который на самом деле Аттила, который, если уж по-честному, Каин. Мумия зловеще влияла на всю Россию и телепатически управляла русскими, принуждая их творить зло против свободного мира.

– Глубоко копнули, – признал Ярослав.

– Да мы же, выходит, герои, – неожиданно сказал Нырок. – Мы собой, как щитом, всю историю цивилизации прикрываем мир от зла! Нейтрализуем злые эманации!

Он вздохнул и добавил:

– У нас в селе дед Геннадий живет. Старый, но вредный, жуть! Хотели его в город, к детям евойным, отослать. Но жалко людей-то! Решили – это наш крест. Всем селом терпим, страдаем, но принимаем удар на себя. Ради человечества.

– Именно! – просиял Ярослав.

Выпили еще пива и для разрядки посмотрели мюзикл «Как я стал мамой». Тут впал в уныние Кочетов – история мужика, который забеременел, хоть и не касалась никоим образом России, но нарушала все возможные скрепы.

– Роды вырезаем, – предложил Нырок, войдя в раж. – И переозвучить.

– Так он весь фильм с нарастающим пузом ходит!

– Василий, лесоруб у нас. Мастер. Топором любое дерево за две минуты валит. Но пузо точно такое! Его мужики подначивают: «Когда рожать будешь, Вася? Кого ждешь?»

– Семен, записывай! – скомандовал Ярослав. – Фильм о толстяке, над которым все подшучивают, а он в финале худеет и усыновляет младенца!

Работа кипела.

Диснеевские дети против злобных и коварных русских сопротивлялись недолго. В мультике большая часть девочек называли себя мальчиками и наоборот, но это решили просто: Ярослав лично расписал роли – «Том теперь Джейн, Мэри отныне Стивен…». А злых русских, подумав, решили превратить в злых чехов, поскольку от Чехии никаких протестов уже быть не могло. Как, к сожалению, и пива.

– Прокатит? – спросил Сахаровский на всякий случай Нырка. – Правдоподобно?

– Всяко бывало, – признал Павел. Но почему-то смущенно ухмыльнулся и пояснять не стал.

К вечеру пиво в особняке кончилось, по всем фильмам были составлены четкие и ясные рекомендации, а спасатели Голливуда переместились в бассейн. Жаркое солнце клонилось к горизонту.

– Это все хорошо, но это скорая помощь, – вздохнул Сахаровский, сидя под массажной струей и почесывая волосатый живот. – Американцам-то зайдет, уверен. Для них это свежо – только два гендера, ни одного русского злодея. Но хорошо бы нам, Слава, на самом деле кино снять. Показать местным, как надо!

– А деньги? – мрачно спросил Кочетов. – Как думаешь, дадут нам денег?

– Не-а. Они жадины и за цент удавятся. Если бы поверили, что снимем хорошее кино, – дали бы. А так – хоть ты комендант, хоть ты директор, хоть сам режиссер Эйзенштейн со Станиславским, Немировичем и Данченко в помрежах, с Дягилевым в качестве продюсера – не дадут.

Кочетов вздрогнул, представив себе двух друзей-помрежей – Немировича и Данченко, но смолчал. И твердо сказал:

– Мы сценарий хороший напишем.

– Сценарий? – Сахаровский захихикал. – Фильм, который снимается в Голливуде, должен быть снят по сценарию члена голливудской гильдии сценаристов!

– А мы вступим!

– Чтобы вступить в гильдию, надо, чтобы по твоему сценарию был снят фильм в Голливуде.

– Но как же так? – удивился простодушный Нырок. – Это какой-то замкнутый круг, Уроборос!

Сахаровский только развел руками.

– Если история хорошая, душевная, неожиданная, то разве для нее нужен бюджет? – воскликнул Нырок. – Вот как «Ночь живых мертвецов», к примеру!

– Да где ж такую историю найдешь? – воскликнул Кочетов горько. – Такие сюжеты на улице не валяются!

И все замолчали, тоскливо глядя на особняк. На огромном телеэкране опять показывали дряхлого старичка, идущего по древнему шоссе. Временами старичок спотыкался и падал, идущая за ним толпа немедленно валилась на асфальт и начинала дергаться, пока упрямый старикан не вставал и не продолжал свой путь.

* * *

…конец 1-й серии

Кирилл Бенедиктов

Зомбилэнд

1

Ни за что не ввязался бы в эту историю, если бы не Слон.

И даже не сам Слон, а его старший брат, Люк. На самом деле его зовут Платон, но когда он был маленький, то заболел парасвинкой и несколько месяцев не мог нормально спать. После парасвинки бессонница – обычное дело. Вот друзья и прозвали его Люк, в честь знаменитого режиссера древности, у которого тоже были какие-то проблемы со сном. Потому что Люк, то есть Платон, ну то есть брат Слона, с детства мечтал быть режиссером и снимать кино.

Так мечтал, что, еще не окончив школу, сдал экзамены в университет Южной Калифорнии и поступил на курс к самому Саддхе Буштари по отдельной квоте для русских. Если вы не в курсе, этому Саддхе было восемь лет, когда он снял свой первый фильм, а в десять уже получил «Оскара». Правда, Саддха почти не говорил по-английски, а Люк вообще не знал язык непали, но в USC такими мелочами не заморачиваются. Люк просто установил у себя новую версию смарт-транслейтора для онлайн-обучения, и они с Саддхой болтали, как мы со Слоном.

А Слон, который даром что ходил тогда в памперсах, был уже прошаренным парнем – эти их разговоры слушал и вникал. И к тому моменту, когда Люк окончил USC и защитил диплом, Слон знал про искусство и бизнес кино почти все. Хотя сам перешел еще только на восьмую ступень – как и все мы.

Вот именно в тот вечер, когда наша банда собралась отметить окончание седьмой ступени, Слон и предложил:

– Народ, у нас впереди целое лето свободы. Давайте не профакаем его, как обычно, а ради разнообразия сделаем что-нибудь великое. Например, снимем крутое кино!

Все слегка отморозились. Никто из нас даже не задумывался о таком варианте. Никто – кроме Слона, у которого перед глазами постоянно маячил живой режиссер. Как выяснилось, Слон подключился к каналу старшего брата, когда тот делал дипломную презентацию на питчинге. И сумма, за которую Люк продал свой дипломный проект, поразила Слона в самое сердце.

– Семь с половиной мегалибр, народ! Семь с половиной, в-на?

(По причинам, которые станут понятны по ходу моего рассказа, я стараюсь излагать наши реплики в стилизованном под старину стиле, который мы использовали для сценария. Но некоторые привычные словечки заменить нечем – и особенно это касается связки «в-на», без которой представить себе устную речь моего поколения сложно. В далеком прошлом вместо «в-на» наши предки говорили что-то вроде «понял – нет?» или «сечешь?», но «в-на», конечно, гораздо более плотно упакованная семантическая единица.)

Пока все пытались представить себе кучу либр, которую Люк срубил на десятиминутном студенческом трейлере, в нашей конфе царила тишина. Потом Слон честно добавил, что в дипломе Люка снимались такие звезды, как Хавьер Бардем 3.0 и Эмилия Кларк 4/B, поэтому рейтинг трейлера изначально был очень высокий.

– А что значит 4/B, Слон? – спросила Скиса.

(На самом деле она, конечно, Киса, поскольку еще в начальной школе упросила родителей сделать ей фейсморфинг по типу «кошачий глаз» и стала похожа на очаровательного пушистого котенка. Но когда мы учились на шестой ступени, Киса подцепила хроническую депрессию, обострявшуюся каждый раз, когда она сталкивалась с более симпатичными, по ее мнению, фурри-девочками. От этого она часто ходила непозитивная, а иногда даже по-настоящему плакала – так и стала Скисой.)

Слон объяснил, что метка «B» маркирует клоны звезд, не имеющие права сниматься нигде, кроме Болливуда. По словам Люка, у них там, в Индии, натуральный цифровой концлагерь, и Эмили за то, что она снялась в его трейлере, грозило наказание в виде ста ударов бамбуковой палкой по пяткам и пятилетнего отлучения от съемок – но все как-то обошлось.

– Слон, – медленно, в своей обычной напевной манере сказал КумТыква, самый разумный и основательный из нашей банды, – ты же понимаешь, что даже если мы где-то найдем либры на съемку, то никто из актеров сниматься у нас не захочет? Да мы не то что Кларк 4/B – мы даже Пересильд-128/У не сможем уговорить.

– А что такое «У»? – ожидаемо заинтересовалась Скиса.

– Неважно, – отмахнулся КумТыква. – Например, Урюпинск. Или Ухта. Короче, с актерами у нас изначально беда. Кто играть-то будет?

Слон ждал этого вопроса. Он важно поднял палец и сфокусировал на нем свою камеру.

– Мы, Тыква. Мы и будем играть – в этом вся и фишка. Мы будем играть сами себя, в-на?

И он изложил нам свой план во всех подробностях.

2

Слон задумал снять не просто фильм, а сериал. Сериал о подростках, такой, как знаменитые саги древности – «Друзья», или «Элен и ребята», или «Сотня». Никто из нас этих антикварных сериалов, конечно, не видел, но Слон сказал, что специально просмотрел их все, потратив на это полтора месяца времени и пять упаковок спидов, которые тайком получал по рецепту своей кузины. Она у него большая шишка в Роскосмосе, и спиды ей выписывают, чтобы координировать работу с Хьюстоном, где только начинают раскачиваться, когда у нас все уже ложатся спать. У Слона вообще куча родственников, это довольно удобно, если нужно незаметно воспользоваться кредитной линией или аптечкой. Весь апрель и половину мая он жрал спиды горстями и смотрел по пять-шесть серий за ночь.

– В общем, мы будем играть самих себя. Можно даже не придумывать ники – я так и буду Слон, КумТыква – Тыквой, Лысый – Лысым, Туань – Туанем, Поня – Поней, а Скиса – Кисой. Заодно и прославимся.

– Я не хочу быть Лысым, – угрюмо сказал Лысый. – Это дурацкая кличка, мне она никогда не нравилась. Тем более я уже десять лет как не лысый.

– Хорошо, – согласился Слон. – Выбирай любой ник, на свое усмотрение.

– Тогда я буду Тайсон, – оживился Лысый. – У меня удар правой почти 800, как у него.

Тайсон – великий боксер древности, как вы наверняка знаете, – и кумир Лысого.

Он вывел на экран ролик, который каждый из нас видел по крайней мере сто пятьдесят тысяч раз, – Лысый прыгает перед тренажером, потом примеряется и наносит свой коронный удар правой. Груша отлетает со звонким щелчком, а на экране высвечиваются цифры «755 кг».

Скиса захихикала.

– Ты чего смеешься? – набычился Лысый.

– Я сейчас нашла видос с этим Тайсоном, – объяснила Скиса. – Он тоже лысый, как яйцо, только не белое.

(Несмотря на свою склонность к депрессиям, Скиса девушка очень умная и знает, что за слово на букву «ч» могут быть неприятности.)

– Я не лысый, – обиделся Лысый и потряс перед камерой своей пышной шевелюрой. – У меня волосы выпали после гриппузии, а потом снова выросли. Ты так ржешь, Скиса, как будто сама гриппузией не болела никогда.

– Не болела, – гордо сказала Скиса. – У меня иммунитет ко всем г-вирусным инфекциям.

– Давайте не ссориться из-за ерунды, – строго сказал Слон. – Решено, Лысый будет Тайсоном. Тем более что он у нас главный тафгай. Кто-нибудь еще хочет поменять ник?

– Я хочу, – надула губки Поня. – Пусть я лучше буду Кэнди.

– Кэнди-бренди, – тут же передразнил ее Лысый, но Слон согласно кивнул.

– Хорошо. Кэнди так Кэнди. Теперь давайте распределим роли…

– Я – тафгай, – поспешил застолбить лестное предложение Тайсон (он же бывший Лысый). – Все девушки в меня влюбляются, все хотят со мной спешл рилейшнс, а я такой – «бай-бай, крошка, с тобой было неплохо, но меня ждут дела».

– Эй, ты не много о себе возомнил? – возмутилась Поня, то есть Кэнди. – Кто это в тебя влюбляется? Может, Скиса и согласится, а я с тобой даже в прайвит ченнел не пойду, потому что ты грубый и неромантичный, в-на?

Скиса тоже не выразила сильного желания влюбляться в Тайсона, и он оскорбленно завесил свое окошко аватаркой – огромным накачанным бойцом ММА с татуировками по всему телу. Насколько мне известно, в реале у Лысого единственная татуировка, сделанная еще в роддоме под правой лопаткой, – что-то типа «Карапуз, мом & дэд любят тебя!». Об этом моей матери в приступе откровенности рассказывала его мать. Не пожелал бы я никому таких родителей-шутников, как у Лысого.

– По-моему, – сказал рассудительный КумТыква, – начинать нужно не с распределения ролей, а со сценария. Ты думал о сценарии, Слон?

Слон честно признался, что думал, но ни к какому решению так и не пришел. Потому что для сценария нужен сценарист, а у него, Слона, всегда были проблемы с диалогами.

– Кто у нас мастер художественного слова? – медленно проговорил КумТыква и обвел глазами все экраны конфы. – Думаю, это Туань. У него по литературе и вербалистике всегда одни десятки были. Что скажешь, Туань?

Туань, как вы уже, наверное, поняли, это я. По паспорту я Артем, но так меня никто не называет, кроме учителей. Кличка пристала ко мне сравнительно недавно, года два назад, когда я неожиданно выиграл турнир нашей школы по го. До этого в банде меня звали Ушастик, не буду объяснять почему.

– Написать-то я могу, – сказал я. – Но неплохо было бы определиться, что мы будем снимать.

3

После долгих споров решено было снимать хоррор-муви. Футуристический технотриллер требовал огромного бюджета, романтической эмо-саге об отношениях воспротивились Кэнди и Скиса (в основном потому, что Лысый в качестве главного мужского персонажа их не сильно вдохновлял), а комедию наотрез отказался сочинять я. Нет ничего сложнее, чем придумывать шутки, говорил нам преподаватель стендапа, желчный старикан, помнивший, по его словам, еще Павла Волю и Тимура «Каштана» Батрутдинова. Даже если вам кажется, что вы придумали что-то смешное, это наверняка не так – но узнаете вы это, только когда ваша шутка умрет в гробовой тишине аудитории.

– Тогда остается ужастик, – вздохнул Слон. – Люк говорит, в прошлом большинство дебютов с копеечным бюджетом были сняты как раз в жанре хоррор.

Он начал задвигать телегу про какую-то ведьму из Блэр, но все уже загорелись новой идеей и стали наперебой предлагать свои варианты развития сюжета. Лысый, то есть Тайсон, настаивал на вторжении похитителей тел из параллельного измерения – его привлекала перспектива в каждой серии драться с кем-нибудь, в кого вселялись бы эти похитители, и, конечно, каждый раз побеждать. Экономный КумТыква предложил, чтобы вместо похитителей, которых сложно будет визуализировать при наших ограниченных средствах, действовала бы тайная организация, запустившая свои щупальца в школьные базы данных, в архивы полиции и даже в мэрию. Таким образом, ни в чем не виноватые подростки (то есть мы) внезапно оказались бы в глазах общества убийцами, аферистами и вообще самыми разыскиваемыми преступниками в стране.

– И в чем тут хоррор? – мрачно спросил Тайсон, недовольный тем, что его предложение не вызвало бурного восторга. – Ну, поменяют они нам файлы, так любая вертикальная проверка все восстановит. Или суб-кэш они тоже будут дистортить, в-на?

Я ни разу не имел дела с суб-кэш-хранилищами (да и никто, кроме веб-архивистов, думаю, не имел), но слышал, что это квантовые библиотеки бесконечной вместимости, в которые можно добавить неограниченный объем данных, но вот уничтожить или изменить записанную туда информацию невозможно. КумТыква, видно, тоже об этом знал, потому что погрустнел и не стал развивать свою идею дальше.

– А может, это будет исторический ужастик? – робко спросила Скиса.

Слон посмотрел на нее таким взглядом, будто видел в первый раз. То есть посмотрел он, конечно, в камеру, но я не сомневаюсь, что взгляд его был направлен на Скису.

– Поясни-ка, Кисуля, – сказал он неожиданно нежно. Когда Слон говорит таким тоном, это может значить две вещи: либо он сейчас распсихуется и начнет орать, либо он очень удивлен и заинтересован. Оказалось, второе.

– Все очень просто, – заторопилась Скиса, пока никто не вздумал ее перебить. – Это будет сериал про наших предков. Ну, когда они были такими, как мы сейчас. Четырнадцатилетними. Помните, нам на истории рассказывали про Великую Пандемию?

Великая Пандемия поразила мир в двадцатом году нашего столетия – и свирепствовала почти два года, изменив многие привычки и обычаи человечества. Потом она как-то очень быстро, буквально за несколько февральских дней, сошла на нет (отголосками тех давних событий стали особые квоты для русских студентов, вроде той, которой воспользовался брат Слона) – но дело было уже сделано. Социальная дистанция, глобальный медицинский контроль, рейтинг вакцинированных – все, без чего невозможно представить себе нашу цивилизацию, – берет свое начало в Великой Пандемии. Конечно, последовавшие за ней эпидемии 2030-х годов только укрепили заложенные тогда основы нового миропорядка.

– Было такое, – важно кивнул КумТыква. – То есть ты хочешь сказать…

– Что нам не понадобится никаких спецэффектов! – торжествующе перебила его Скиса. – Ну, почти никаких. Мы… то есть наши герои… будут просто заражаться этим… как его…

– Коронавирусом, – подсказал Слон. Он почему-то выглядел очень довольным.

– Да! И превращаться в зомби! А зомби вообще элементарно делаются. Мы с Поней еще в детском саду такие снэпчатики лепили, скажи, Поня?

– Кэнди, – поправила Поня ледяным голосом.

– Да ну, какая разница сейчас-то? В общем, вот мое предложение. Сначала нас будет шестеро, потом заболеет кто-то один, потом заразит второго. Эти двое станут зомби, а остальные будут от них спасаться. Где-нибудь в заброшенном доме. И с каждой серией зомби будет все больше и больше. В конце концов останется только один… или одна. И тогда…

– Тогда прилетят эмчеэсовцы и его спасут, – закончил за нее Лысый-Тайсон. – Или ее. А всех зомбей спалят из огнеметов.

– Ну, – сказал Слон, не обратив внимания на его сарказм, – в этом что-то есть. По крайней мере, с этим уже можно работать.

Мне показалось, что эту фразу он целиком позаимствовал из лексикона своего старшего брата.

– Туань, – Слон окружил мое окошко в конфе зелеными огоньками – тем самым он подчеркивал, что обращается ко мне со всем уважением, – ну как, возьмешься написать?

– Попробую, – сказал я.

4

Нельзя сказать, что я никогда не выезжал из Города. Выезжал, конечно. Когда был совсем маленький, родители возили меня на море. Правда, я ничего из этой поездки не запомнил, но когда я стану совершеннолетним, то получу право использовать регрессивную терапию, чтобы восстановить информацию, сохранившуюся у меня в подкорке. Если захочу, конечно, – в чем я совершенно не уверен. В одном пакете с воспоминаниями о восхитительном море и мороженом на палубе прогулочного катера могут оказаться травмирующие впечатления от воспитательного шлепка по попе или от так и не купленной, несмотря на все мои вопли, игрушки на набережной. Вот уж без чего я совершенно спокойно обойдусь.

Второй раз я выезжал из Города, когда мне было восемь. Отец получил семейное приглашение на корпоративный уик-энд на Селигере, и мы вчетвером отправились туда на специальном шаттле. Эту поездку я помню хорошо. Шаттл прибыл за нами рано утром, и я нарочно сел в крайнее кресло, чтобы видеть сквозь прозрачную стену капсулы залитый лучами восходящего солнца фантастический пейзаж – хрустальные башни Строгино, розово-золотые ступенчатые пирамиды Химок, блестящие эбонитовые небоскребы Долгопрудного… Потом запестрели ряды таунхаусов, разрезанные на сектора забитыми разноцветными точками машин скоростными автотрассами, серебристо-черные поля солнечных батарей, леса ветряков, зеркала водных резервуаров – все это тянулось и тянулось далеко внизу под сверкающей каплей нашего шаттла, и казалось, не кончится никогда. Но кончилось – в какой-то момент искусственная среда сменилась природной, и под нами тянулся уже не Город и не его пригороды, а ровная темно-зеленая шуба лесов. Кое-где над лесами поблескивали такие же капли, как наша, выше, в разрывах облаков, проплывали гигантские медленные дирижабли, а один раз я заметил вдали огромный пестрый воздушный шар – и позавидовал людям в его корзине, ведь их обдувал не воздух из кондиционера, а настоящий ветер, который, как мне казалось, был наполнен запахами цветов и хвои. От самого Селигера у меня, как ни странно, впечатлений осталось меньше – все два дня, что проходило мероприятие, погода стояла скверная, и из отеля нас не выпускали. Четко помню только стеклянную террасу над неспокойным озером, колотящийся о прозрачную стену ветер и жуткие раскаты грома над дальним темным лесом. А обратно в Город мы возвращались поздно вечером, и я хоть и сидел опять у самого окна, видел только разноцветные огни – в небе и на земле.

Два раза за четырнадцать лет – не слишком-то богатый опыт. Поэтому съемки на натуре стали для меня настоящим шоком.

Впрочем, и для остальных членов нашей банды – тоже.

Первые несколько серий мы спокойно отсняли, не выходя из собственных квартир. Технологии, доступные любому школьнику, позволяли снимать каждого героя в отдельности, а потом монтировать планы, микшируя фон и создавая необходимые интерьеры. Сшивать эти сцены было сложно, но интересно – получалось что-то вроде очень хитрой анимации, в которой вместо рисованных персонажей действуют живые люди.

Настоящие проблемы возникли, когда мы дошли до финальных эпизодов – по сценарию, который я сам же и придумал, герои убегают из Города, охваченного превращающей всех в зомби пандемией коронавируса, чтобы переждать катастрофу в затерянной в глухих лесах усадьбе. Они не знают, что один человек из их компании получил царапину в схватке с живыми мертвецами, и коварный вирус уже проник в его кровь.

Снять такую усадьбу в городских условиях оказалось сложнее, чем я предполагал. Даже тщательно собранные из разных элементов интерьеры, а главное – экстерьеры, – выглядели неправдоподобно. Но сложнее всего было выстроить в этих откровенно искусственных декорациях массовые сцены – такие как штурм усадьбы толпой голодных зомби.

После двух недель мучений Слон был вынужден признать, что отснять финальные сцены сериала в Городе просто не получится. К счастью, сказал он нам во время очередного рабочего совещания, у него есть родственник, вообще говоря, родной дед, который уже лет двадцать проживает в жуткой глуши, под городом Муромом, где у него выстроена как раз подходящая для наших целей усадьба.

– Ничего не поделаешь, народ, – резюмировал Слон не терпящим возражений голосом. – Придется съездить. Будем считать это экспедицией для съемок на натуре.

Слон позаботился о необходимых формальностях – загодя подал заявку в Разрешительный отдел миграционного департамента мэрии, а потом, как настоящий зануда, по десять раз напоминал нам, что нужно зарегистрироваться на сайте «Путешественник. ru» и получить личный ID. Конечно, каждый из нас и так имел свой ID, но оказалось, что для путешествий за пределы Города нужно оформлять еще один, особенный. Правда, много времени это не отняло. Я зарегистрировался в понедельник вечером, а во вторник утром меня разбудил мелодичный сигнал личного терминала. С экрана мне широко улыбался румяный мужчина в старомодных стеклянных очках – наш ЦифроМэр.

– Поздравляю, гражданин Артем, – торжественно произнес ЦифроМэр, – вы получили ID Путешественника для свободного перемещения за пределами Большой Столичной Агломерации. Срок действия ID – один месяц, но он может быть продлен неограниченное число раз. Просто не забывайте заполнять форму на продление за три рабочих дня до конца месяца. Удачи и хорошего настроения, гражданин Артем!

ЦифроМэр исчез, и на экране появился бирюзовый прямоугольник с серебристой впечатанной в него голограммой. Я дал принтеру команду его напечатать – просто на всякий случай – и поплелся в ванную чистить зубы. Не вполне люблю чистить зубы.

В тот же день получили ID Путешественника Слон и КумТыква. В среду – девчонки, а в четверг – Тайсон, который, как обычно, затянул с регистрацией. Вечером четверга меня внезапно начала бить нервная дрожь. Этого я никак не ожидал – перед поездкой на Селигер я испытывал, скорее, радостное возбуждение, впрочем, тогда я был на шесть лет младше. Я даже испугался, не подхватил ли какой-нибудь новый вирус. Рассказывали, что иногда новые штаммы переносились просто через вентиляцию, хотя учитель биологии не раз объяснял, что это только глупые слухи. В панике я наглотался иммуномодуляторов и только потом сообразил, что надо было выпить нанодоктора. Нанодоктор у нас хранится в заблокированном от детей отделе аптечки, но все в нашей банде уже давно скачали патч, позволяющий обойти этот блок (патч, написанный какими-то африканскими программерами, называется «Айболит-666»).

В общем, я проглотил нанодоктора, он пошебуршил у меня внутри и через полтора часа попросился наружу. Согласно инструкции, я подержал его в дезинфицирующем растворе, а потом вставил в ридер. Полная расшифровка всех процессов, происходящих у меня в организме, заняла тридцать страниц мелким шрифтом, но саммари было коротким и ясным: за исключением локального всплеска иммунитета, вызванного передозировкой стимуляторов, я был совершенно здоров.

Значит, меня колбасило чисто от нервов, в-на?

К этому моменту я уже несколько раз ловил себя на том, что не только разговариваю, но и думаю на языке своих предков. Глубокое погружение в культуру и психологию эпохи Великой Пандемии не прошло бесследно. Ни один из моих сверстников – за исключением, разумеется, нашей банды – не понял бы, что означает «колбасит чисто от нервов». При чем тут колбаса – старинное и неполезное кулинарное изделие, что-то вроде кулебяки или ендовы? Почему «чисто» – ведь речь не идет о блокчейне и невидимых для налоговой инспекции проводках либры? Помню, на второй ступени преподаватель литературы и вербалистики прочел нам, малышам, стихотворение древнего поэта Пушкина – «бразды пушистые взрывая, летит кибитка удалая» – и попросил рассказать, как мы себе это представляем. Конечно, все решили, что речь идет о военном аппарате типа шаттла, пилот которого выжигает лазером гнезда инопланетян-фурри, и очень удивились, когда учитель показал нам, как выглядела эта кибитка и что она на самом деле взрывала.

Как бы там ни было, а успокоиться я не мог. Мелькавшие в воображении картины бескрайних пространств за пределами Города вызывали у меня почти непреодолимое желание запереться в своей комнате, зарыться в груду одеял и не вылезать оттуда по крайней мере до начала учебного года. Как славно было бы сейчас войти в общешкольный чат, погрузиться в успокоительную рутину образовательного процесса, провести восемь часов в онлайн-классе, потом два-три часа на тренажере VR (хотя я не так спортивен, как Тайсон, но люблю стрелять и охотиться на монстров), потом валяться на кровати, делая домашние задания, ужинать с предками или их голо (это даже прикольнее), до поздней ночи болтать в конфе с нашей бандой…

И тут я понял, что меня пугает больше всего.

Не бескрайние пространства. Не пустота и безлюдье заГорода.

Больше всего я боялся увидеть своих товарищей по банде. Не на экране терминала, не в режиме конфы или прайвит ченнел – я частенько общался так со Слоном, иногда с КумТыквой и гораздо реже со Скисой и Поней. Нет – полностью в риал-лайф, как своих собственных предков за столом на кухне во время ужина.

Я постарался успокоить дыхание и проанализировал свои эмоции.

Да, все так. Именно мысль о том, что завтра мы все окажемся рядом, близко друг к другу, и приводила меня в ужас.

Мы, конечно, будем соблюдать социальную дистанцию. И конечно, никто из нас даже не подумает дотронуться до другого. Но ведь дело не только в прикосновениях!

Когда ты годами общаешься со своими друзьями, одноклассниками, учителями посредством камеры и микрофона, ты становишься виртуозом визуализации и акустики. Ты выстраиваешь свет так, чтобы он подчеркивал только лучшие черты твоей внешности. Ты кропотливо подбираешь фильтры. Ты тратишь часы на поиск и настройку программ, которые замажут прыщи у тебя на лбу, зашлифуют поры у тебя на носу, сделают твой подбородок более мужественным, а ресницы – густыми и пушистыми. Ты калибруешь эквалайзер, чтобы голос твой звучал громко и четко, а все эканья и меканья стирались бдительной цензурной прогой. Ты превращаешься из человека по имени Артем в аватар с ником Туань – и этот аватар становится для твоих друзей более реальным, чем ты сам.

Потому что и они, твои друзья, тоже не столько настоящие люди, сколько аватары.

Конечно, мы можем встречаться в реале, никаких запретов на встречи не существует. В нашем кластере есть и общие залы для занятий спортом, и молодежные клубы – но они по большей части пустуют. И теперь я начал понимать почему.

Завтра мои друзья увидят меня таким, какой я есть на самом деле. И я увижу их – без фильтров и без адаптирующих программ.

Вот тогда-то я по-настоящему пожалел, что ввязался в эту историю. Но было уже поздно.

5

Мы встретились на платформе маглева «Люберцы» в девять часов утра.

Со стороны это, наверное, выглядело смешно. Собственно, это и выглядело смешно – КумТыква запустил дрон, и он, невидимый в висящей над Городом дымке, снимал все наши перемещения. Потом я несколько раз прокручивал этот эпизод у себя на планшете. Шесть маленьких темных фигурок с разных сторон двигались к одной точке посередине платформы, останавливались в нерешительности, замедляли шаг, кто-то порывался повернуть назад и уйти, явно борясь с внутренними голосами. И все-таки все шестеро, кто раньше, кто позже, пришли к назначенному месту встречи.

– Привет, – сказал я, подходя. – Я Туань.

– Привет, Туань, – ответил большой толстый парень в футболке с анимированным принтом, изображавшим мультяшного слона Дамбо. – Я Слон.

Это действительно был Слон, мой лучший друг. Не могу сказать, что он сильно изменился по сравнению с тем Слоном, которого я все эти годы видел на экране своего терминала. Может быть, реальный Слон выглядел чуть более жирным. Более рыхлым. Дамбо у него на футболке смешно махал огромными ушами. Рядом со Слоном стоял огромный, почти как он сам, рюкзак. И еще от него чем-то пахло. Чем-то слегка кисловатым. Я подумал, что он, наверное, должен сильно потеть.

Слон помахал в воздухе пухлой пятерней. Я ответил таким же жестом.

– Мы пока вдвоем, – сказал Слон, смущаясь. – Остальные, наверное, еще в дороге.

– Ну да. – Я зачем-то вытащил из кармана терминал. – Сейчас только девять. У нас еще полно времени.

Я чувствовал себя ужасно неловко. Нужно было о чем-то говорить, но я не знал о чем. Странно – мы со Слоном дружили десять лет, с самого детского сада, и постоянно разговаривали. Моя мать даже смеялась – если не отключить вам канал, говорила она, вы до утра протрещите. И так оно и было.

А вот теперь, когда мы оказались в двух метрах друг от друга, говорить сразу стало не о чем.

Нас спасла Скиса. Она появилась из дальнего выхода наземных линий и приблизилась невесомой, словно скользящей над землей походкой. На мгновение я подумал, что это не сама Скиса, а ее голо. Но нет, это была она – свежая, сияющая, очень красивая в узких синих джинсах и обтягивающем грудь белом топике с надписью «Don’t hate me cause I’m beautiful». Это была строчка из старинной песни, которую любила слушать героиня моего сценария, Крис. Чтобы напечатать эту надпись, ей наверняка пришлось повозиться с настройкой своего 3D-принтера. Я ощутил горячее чувство благодарности.

– Привет, Киса, – сказал я, делая шаг ей навстречу. Она тут же остановилась, и на лице ее отразилось замешательство.

– Туань?..

Мое сердце пропустило удар.

– Я бы тебя не узнала на улице, – улыбнулась Скиса. – Ты явно перебарщиваешь с фильтрами.

Не знаю, что она хотела этим сказать, но в глазах ее не было осуждения или неприязни, там блестели лукавые искорки. И мне сразу стало легко и свободно.

Четвертым подошел КумТыква, оказавшийся маленьким, серьезным человечком с острым носом и вдумчивыми оливковыми глазами. В руке КумТыква держал плоский, как листок бумаги, планшет, с которого и управлял дроном.

– Давайте заключать пари, – сказал он, не здороваясь. – Кто придет последним – Лысый или Поня? То есть я имел в виду – Тайсон или Кэнди?

– Тайсон, – буркнул Слон.

– Кэнди, – сказал я.

– Они придут одновременно, – предположила Скиса.

– Ставки сделаны, – резюмировал КумТыква. – Проигравший платит за проезд банды.

– Нечестно! – одновременно сказали мы со Слоном.

– Поздно, – безжалостно отрезал КумТыква. – А вот и они.

Тайсон и Кэнди действительно появились одновременно. Больше того – они шли к нам, ДЕРЖАСЬ ЗА РУКИ!

– О-хре-неть, – отчетливо произнес Слон.

– Скиса выиграла, – ухмыльнулся КумТыква. – Вы двое покупаете нам билеты.

Я внимательно посмотрел на Скису. Она загадочно улыбалась.

– Ты знала, – тихо сказал я ей. – Знала ведь, правда?

– No comments, – покачала она головой. – Заявлений для прессы не будет.

Тайсон и Кэнди подходили все ближе. Тайсон и вправду выглядел громилой – рост под метр девяносто, широкоплечий, с буйной копной вьющихся, как у африканца, волос. На его фоне Кэнди смотрелась совершеннейшей дюймовочкой – казалось, Тайсон может посадить ее себе на ладонь, поднять и поднести к лицу, чтобы рассмотреть получше. Но когда они приблизились, я увидел, что это не Тайсон держит ее за руку, а она его – тонкие пальчики Кэнди по-хозяйски лежали на его мощном запястье. Похоже, что инициатором этого вопиющего нарушения социальной дистанции была именно она.

– Хорошие новости, – сказал Тайсон гулким голосом. – Мы с Кэнди теперь пара.

– Хорошие новости, – в тон ему откликнулся КумТыква. – Слон и Туань за всех платят.

6

Теоретически маглев развивает скорость до 500 км/ч, но на отрезке до Мурома больше 350 не разгоняется. В Муроме мы были в десять, а еще через полчаса роботакси высадило нас у ворот усадьбы дедушки Слона.

Я мог бы соврать вам, рассказывая о захватывающих дух пейзажах, проносившихся за окнами вагона, но, во-первых, на такой скорости видами особенно не полюбуешься, а во-вторых, всю дорогу я смотрел на Скису.

То есть, конечно, не в открытую. Я делал вид, что работаю над сценарием, – положил перед собою планшет и задумчиво стучал по нему пальцами. На самом деле я настроил камеру планшета так, что она ловила в объектив Скисино лицо и обтянутую топиком грудь – это было нетрудно, потому что Скиса сидела прямо напротив. Я смотрел на нее и думал: как странно, что до сегодняшнего дня я даже не догадывался, какая она на самом деле красивая. И еще – интересно, что чувствует Тайсон, когда его ладонь обхватывают пальчики Кэнди?

Я продолжал размышлять об этом и в такси, хотя там мы были отделены друг от друга тонкими прозрачными переборками. Это было, пожалуй, хорошо, потому что от волнения я начал потеть и испугался, что от меня будет пахнуть, как от Слона. Мне очень не хотелось бы, чтобы Скиса учуяла этот запах. От нее самой исходил какой-то очень тонкий и нежный аромат, который я, пожалуй, не смогу описать – знаю только, что хотел бы чувствовать его все время.

Итак, мы выбрались из роботакси, и оно, мигнув на прощание габаритами, умчалось обратно в Муром. Мы стояли на заросшей настоящей живой травой дороге, упиравшейся в деревянные ворота. За воротами высился сложенный из золотистых бревен терем с крытой красной черепицей крышей. На крыше виднелось какое-то нелепое сооружение из веток, в котором я, не без помощи планшета, опознал птичье гнездо! Самой птицы я не заметил, но само наличие гнезда заставило меня встревожиться – птицы переносят огромное количество разнообразных инфекций, в том числе и тех, против которых у нас нет иммунитета. Одна из легендарных пандемий древности так и называлась – птичий грипп!

Слон потоптался, осматриваясь. Потом подошел к воротам и надолго задумался, изучая их в поисках домофона.

– Слон, – подал голос Тайсон, – ты это, постучи, что ли, в-на?

КумТыква снова запустил свой дрон – он был совсем крошечный, размером не больше воробья. Дрон резво взлетел над кронами деревьев и завис над двором бревенчатого терема. КумТыква внимательно изучал картинку у себя на планшете.

– Слон, – сказал он медленно, – не надо стучать. Нам сейчас откроют.

В воротах открылась незаметная прежде калитка. Из нее вышел высокий худой старик в рубашке с коротким рукавом. Руки у него были длинные и бугрились мускулами – даже Тайсон позавидовал бы. Лицо у старика было странное – какого-то коричневого цвета. Может быть, старческая пигментация?

– Ну, слава богу, – сказал старик, приближаясь к Слону, – приехал, внучек!

С этими словами он нарушил социальную дистанцию, подошел вплотную к ошеломленному Слону и крепко обнял его своими мускулистыми ручищами. Слон дернулся, пытаясь вырваться, лицо его побелело от ужаса, но старик вцепился в него как клещ – если, конечно, вы в состоянии вообразить себе почти двухметрового накачанного клеща.

– Дедушка, – пискнул полузадушенный Слон, – пусти, нельзя же так, нельзя!

– Почему нельзя? – удивился старик, но объятия разжал. – Что случилось-то?

– Ну… – Слон замялся. – Не принято у нас. Дистанция. Личное пространство, дед.

Старик посмотрел на него с ласковой укоризной – так смотрят на нашкодившего несмышленыша.

– И друзей привез! – радостно произнес он, приближаясь к КумТыкве и протягивая ему свою руку. – Ну, будем знакомы! Я – Петр Петрович, дед этого бодипозитивного юноши.

КумТыква как зачарованный смотрел на приближающуюся к нему ладонь. Потом сглотнул и очень осторожно, как сапер, деактивирующий готовую взорваться бомбу, пожал.

– Пьетро Цуккино, – сказал он вежливо. – Одноклассник.

Я запоздало вспомнил, что КумТыква наполовину итальянец и прозвище его пошло от фамилии.

– Тезка, значит, – добродушно прогудел дед Слона, хлопая его по плечу. – Рад, рад. Прего, так сказать, рагацци!

С этими словами он приблизился к Тайсону и Кэнди. Но поскольку эта парочка уже и так попрала все нормы общественной морали, знакомство с ними прошло без особых проблем. Тайсон энергично потряс руку Петра Петровича, а Кэнди сделала неожиданно изящный книксен – все-таки изучение обычаев прошлого не прошло для нее даром.

А после этой сладкой парочки страшный дед подошел к нам со Скисой.

Скиса заметно побледнела, и я решил, что спасу ее во что бы то ни стало.

– Артем, – сказал я, шагнув вперед и загородив Скису собой. – Очень приятно познакомиться, Петр Петрович.

Пожимать руку незнакомому человеку было… жутко? неприятно? отвратительно? Пожалуй, нет. Рука Петра Петровича оказалась крепкой, сухой, доброй – если так можно сказать о руке. Но ощущение все равно было очень странное. Как будто прыгаешь с борта самолета в пустоту – я смотрел такие видосы – и камнем летишь к земле, а парашют все не раскрывается.

– А что же барышня стесняется? – Дед Слона отпустил мою руку и легко отодвинул меня с дороги. – Что глазки потупила? Ох ты, господи, сейчас заплачет!

Я уже упоминал, что Скиса склонна к депрессиям. Но никогда не видел, чтобы переход от радостно-возбужденного состояния к крайней печали осуществлялся так быстро.

– Простите, – проговорила она едва слышно. – Простите меня. Я… просто… мне очень жаль…

– Жаль? – Петр Петрович выглядел растерянным. – Отчего же, милая?

– Все это, – Скиса обвела рукой окружавший усадьбу лес, – такое… такое красивое… такое живое…

Старик отступил на шаг, внимательно вгляделся в готовые пролиться слезами влажные глаза Скисы.

– Бедняжка, – сказал он глуховато. – Бедные, бедные вы дети.

Скиса все-таки заплакала.

– Ее Кристина зовут, – зачем-то пояснил я.

– Подружка твоя? – деловито спросил Петр Петрович. Ответить я не успел – он сгреб меня и плачущую Скису за плечи и потащил к воротам. – Ну, все, хватит на пороге стоять! За стол, за стол. С дорожки-то устали, проголодались… Ничего… ничего…

7

Фильм мы в итоге сняли.

Снимали два дня. Три профессиональных дрона, которые Слон привез в своем рюкзаке, висели над усадьбой по очереди, опускаясь только для подзарядки. Петр Петрович неожиданно заинтересовался съемками, прочел сценарий, исчеркал его антикварным красным стилусом, разбранил нас за полнейшее невежество, потом похвалил за лихо закрученный сюжет и дал несколько ценных, но, увы, малореализуемых на практике советов. Впрочем, при съемках заключительной сцены – когда армия зомби штурмом берет второй этаж дома и два оставшихся в живых героя отступают на чердак – его подсказки нам очень пригодились.

– Главная ваша ошибка, ребятки, – сказал он, наливая нам крепкого душистого чая с чабрецом, – в том, что вы ни бельмеса не смыслите в том, о чем снимаете свой фильм. Пандемия коронавируса была, это правда. И многие от нее так и не оправились… до сих пор. Но никаких зомби после нее не было, это вас кто-то обманул. И я даже догадываюсь кто.

Я взял у него из рук большую тяжелую кружку со смешным щенком. Вторую кружку он поставил перед Скисой.

– Но уж если вы в зомби играете, – усмехнулся старик, – то имейте в виду: зомби идут на звук. На движение. Поэтому если ваши герои просто замрут там, на чердаке, то зомби их не почуют.

– Спасибо, – сказал я вежливо, – завтра на съемках мы обязательно это учтем.

Чай был великолепный, и мне совсем не хотелось думать о том, что вкус ему придают выросшие в дикой природе травы, на которых могут остаться продукты жизнедеятельности существ, являющихся переносчиками опасных вирусов и бактерий. Конечно, Петр Петрович заваривал его кипятком, но не все инфекционные агенты уничтожаются даже при температуре в сто градусов Цельсия. Поэтому, выпив чая, я незаметно для старика проглотил капсулу детокс-плюс – это не такая уж безвредная штука, и часто употреблять ее не стоит, но сейчас выбирать не приходилось. Вторую капсулу я тайком передал под столом Скисе и получил в ответ благодарный взгляд.

– Вы, дети, растете в полностью искусственной среде, – продолжал Петр Петрович, не заметив моих манипуляций. – По сути, вы ее пленники. При неограниченных возможностях, которые раньше доступны были разве что богам, сами себя запираете в крошечной индивидуальной тюрьме. Неужели самим-то не обидно?

Что можно было ему ответить? Ясно было, что он при всей своей доброте – человек из прошлого, безнадежно застрявший в устаревших понятиях об обществе и пределах личностной свободы. Таким, как он, трудно выжить в условиях современного мегаполиса – потому-то они и селятся вдали от городов с их глубоко эшелонированной инфраструктурой, с современной системой медобслуживания, которая гарантирует каждому человеку долгую и здоровую жизнь – при условии соблюдения базовых правил гигиены, разумеется.

– Спокойной ночи, – сказал я.

8

– Когда мы вернемся в Город…

Мы с Крис стояли на чердаке у открытого люка. Внизу толпились зомби. Среди них были наши бывшие товарищи – Тайсон, КумТыква, Кэнди. Был старый хозяин дома, которого загрызли, когда он перезаряжал свой дробовик. Были соседи, пришедшие ему на помощь и тоже ставшие жертвами коварного вируса. Теперь все они превратились в ничего не соображающих, но голодных и злобных ходячих мертвецов.

Закрыть люк, не привлекая их внимания, мы не могли. Пока мы стояли, не шевелясь, у нас был шанс дождаться вертолетов МЧС.

– Когда мы вернемся в Город… – шепнула Крис.

– Ты станешь моей девушкой? – спросил я.

– Дурак, – почти беззвучно сказала она, – я уже твоя девушка.

– И мы будем встречаться?..

– Иногда.

– Что значит – иногда?

– Иногда – это иногда.

– Завтра? Послезавтра?

– Нет. Через две недели. Две недели карантина, ты забыл?

Действительно, забыл. Экспедиция, которая задумывалась как легкая прогулка за Город, обернулась по-настоящему опасным предприятием. Контакт с потенциальным вирусоносителем… употребление не прошедших санитарную обработку продуктов… проживание в условиях повышенной биологической опасности… По сравнению с этими реальными ужасами наш хоррор-муви выглядел наивной детской игрой.

Зомби внизу угрожающе рычали. Они чувствовали, что добыча где-то рядом, но не догадывались поднять головы. Да и лестницы у них, к счастью, не было – мы успели ее поднять до того, как они хлынули на второй этаж.

– Ты придумал классный сценарий, Артем, – шепнула Скиса. – Мне очень нравится моя роль.

– Спасибо, Крис. – Я осторожно дотронулся до ее пальцев, и она не убрала руку. – Я писал ее, думая о тебе.

– Я знаю.

Ее губы были влажными и солоноватыми. Я успел подумать – «вот так рушится мир» – и утонул в накрывшей меня с головой горячей волне.

– Крис!

– Тише, Артем… Они услышат…

Поздно. Они услышали.

Рычание внизу стало громким, требовательным, голодным. Зомби учуяли свежую кровь.

Лестницы у них не было, но они громоздились друг на друга, взбирались на плечи, на головы – тупые, ничего не соображающие твари. Страшные пальцы с обгрызенными до мяса ногтями вцепились в край люка – я с силой опустил на них свой тяжелый армейский ботинок. Мертвец издал душераздирающий визг и свалился на шевелящуюся внизу кучу таких же ходячих трупов. Кажется, это был КумТыква.

– Беги, – сказал я, подталкивая Крис к слуховому окошку, через которое можно было выбраться на черепичную крышу. – Беги, я задержу их, сколько смогу.

– Прости! – Она обняла меня за голову, прижала к себе, поцеловала. – Прости, любимый, я не могу тебя бросить…

– Прощай, – сказал я твердо. Повернулся к свету так, чтобы жужжавший под самыми стропилами маленький дрон заснял мой профиль с самого выгодного ракурса. – Ты должна жить, Крис. Ради нас всех…

Размазывая по лицу слезы и косметику, она исчезла в окне. Зомби, рыча, лезли из люка, хватали меня за ноги, кусали. Я отбивался ногами и руками, молотил рукояткой пистолета – патронов после вчерашнего штурма у меня уже не осталось.

Когда они все-таки повалили меня на пол и принялись терзать под внимательным объективом зависшего под потолком дрона, я услышал далекий гул разрезающих воздух винтов и понял, что не напрасно задерживал их – теперь Крис будет спасена.

Над верхушками сосен шли вертолеты.

Примечания

1

хорошо весьма (ивр.).

2

хороша смерть (ивр.).

3

демон полдня (ивр.).

Content

Испытательный срок. Лучшая фантастика – 2025

Святослав Логинов Муромцы

Елена Щетинина Сырость, валежник, песок и – пряности

Владимир Слабинский Любовь побеждает все

Наталья Резанова Испытательный срок

Дмитрий Лопухов Вселенский аргонавт

Евгений Лукин Хвостикулятор

Максим Тихомиров Добрые вести из Ютакана

Дарья Зарубина Стеклянные горлышки

Далия Трускиновская Картель

Алекс де Клемешье Вьё возраст

Михаил Савеличев Парабола земного тяготения

Сергей Шипилов Тихое небо

Сергей Лукьяненко Комендант Голливуда

Кирилл Бенедиктов Зомбилэнд

Примечания